Звездный огонь.

Глава 1.

Говорят, первый взгляд — самый верный. С первого взгляда определяешь, выкинул тебя лифт в рай внеземной или в филиальчик совсем другого места. Этот метод я использую уже года два, и проколов не случалось.

Но тут у меня промашка вышла. Не успели раздвинуться двери кабины переноса, как в лицо мне ударило немыслимо яркое, бешеное, белое солнце. Так что первое впечатление о Габриэле мне пришлось составлять, не пользуясь зрением.

Так… легкость в теле — тяготение порядка ноль восьми или чуть больше. Воздух кондиционированный, пахнет металлом и пластмассой, а еще — озоном и пылью. И какой-то он странный. Во всяком случае, дышать им не хочется совершенно. После первой пары вдохов я поймал себя на том, что каждый следующий дается мне со все большим трудом. Стал дышать помедленней, стиснув зубы и через нос — помогло. Что там говорит по этому поводу медицина? Избыток кислорода и недостаток углекислоты. Классика. Или на приемной станции разлажен атмосферный генератор, или снаружи нас ждет такая же бестолковая газовая смесь.

— Бзннн!

Труба зовет. Я выпихнулся из кабины и попытался, прикрыв глаза ладонью, оглядеться.

Обычный приемный купол. Стандартный, как начальная страница новостного сайта. Тут кабина, там проход, здесь стоит здоровый лоб и проверяет документы. Ну, бог тебе в помощь, как говорят на моей исторической родине.

Отличие от всех прочих куполов на всех прочих планетах — во всяком случае, посещенных мною — только одно. Ни в одном мире приемную лифт-станцию не делали прозрачной. В десяти шагах от меня, за полуметром модифицированного кварца, до самого горизонта раскинулась под лучами белого светила устрашающая пустыня.

Устрашающая — в том смысле, что очень пустая. На Земле таких просторов немного. Наверное, в Сахаре или Гоби можно встретить подобный пейзаж, но даже там, если всмотреться, заметны следы жизни: там птица пролетит, тут жучок проползет… Здесь — ничего. Бурые камни, рыжий песок и белый снег… нет, не снег. Не может снег так больно колоть глаза искорками. Соляная пудра, вот что это такое!

— Документы.

Так, пока я озирал печальные равнины, жлоб в голубом мундире добрался до меня. Что ж, властям надо подчиняться. Я приложил большой палец к детектору и с глубоким удовлетворением увидел, как визор голубца высвечивает мои биоданные.

— Добро пожаловать на Габриэль, доктор. — В голосе жлоба прозвучало некоторое уважение. — Вводную лекцию вы будете слушать вместе со всеми или вас проинструктируют в Академии?

— Я бы предпочел послушать с колонистами, — вежливо ответил я. — Благодарю за предложение.

Голубец кивнул и отошел.

Разумеется, чип наврал его детектору. Нет, имя, фамилия, антигенный набор и прочее, без чего нельзя прожить человеку, — все принадлежало мне — Станиславу Михайлову, двадцати семи лет, A(II)Rh+J0 и тэ дэ. А вот профессию, научное звание — прекурсотехнолог, доктор физических наук — и цель прибытия на Габриэль — консультации в Пенроузовской Академии — я ввел совершенно самостоятельно.

Потому что прознай кто в колонии, что сюда направляется — нет, того хлеще, прибыл уже! — представитель Отдела внешних расследований Колониальной службы, как меня перехватит толпа официальных лиц, и никаких расследований я уже, конечно, не проведу. Ноги бы унести. А то перекормят на официальных приемах, и скончаюсь я от заворота кишок в страшных муках в пятнадцати парсеках от родной Земли. Поэтому приходится действовать инкогнито. Правду сказать, мне так удобнее. Возможно, будь я профессиональным голубцом, как этот парень, мне не было бы так неловко пугать людей мундиром. Но я всего лишь внештатный агент, едва прошедший конкурс из-за малой степени аугментации. Просто разъездной шпик всемогущей Службы.

Голубец постучал детектором о поручень, призывая к вниманию.

— Слушайте меня, — проговорил он скучным голосом. Видно было, что эта ежечасная лекция надоела ему безмерно. — Вы находитесь на планете Габриэль. Это не самое уютное место в Доминионе. Поэтому будьте внимательны. Сейчас к куполу подойдет транспорт, и вас отвезут в город. За время пути вы прослушаете лекцию о правилах поведения. Все оденьте маски. — Он махнул рукой в сторону прислоненного к стене купола контейнера. — И не забывайте дышать.

Подождав, пока толпа у ящика не рассосется, я выудил из его глубин — контейнер оказался почти пуст — одну маску. Больше всего она напоминала хирургическую — тонкая мембрана, закрывающая нос и рот. Большинство колонистов тут же налепило маски, моментально став неузнаваемо-одинаковыми, точно дешевые клоны. Я свою внимательно оглядел, за что и был вознагражден надписью мелким шрифтом по внутреннему краю: «Респиратор. Срок годности 6 часов».

Странно, но в маске дышать стало легче. Поразмыслив, я понял, в чем дело. Мембрана задерживала углекислоту, а та раздражала дыхательный центр. Не переборщить бы — при здешнем парциальном давлении кислорода можно в два счета захмелеть, стоит только запыхаться немножко.

Обещанный транспорт оказался обыкновенным пассажирским ховером. Очень похожие ходят в Таиланде по рекам вверх-вниз, вроде старинных пароходиков. Я как-то получил массу удовольствия, прокатившись на подобном транспорте: два синяка, шоковый удар и благодарность от начальства за поимку прескверного типа, спекулировавшего сертификатами генсканирования.

И никакого шлюза. Двери купола просто распахнулись, и несколько шагов до лесенки, ведущей в кабину ховера, нам пришлось сделать по земле планеты.

Признаться, никакого впечатления на меня это не произвело. Щебенка как щебенка.

В ховере было тесновато. Я занял одно из самых удобных мест у окна только потому, что одним из первых покинул купол. Большинство колонистов боится ступать на поверхность «новой родины», будто на них поголовно нападает сомнение — а не совершили ли они колоссальную глупость? Водителя не было; проходя мимо закрытой кабины, я не разобрал, управлялся ли ховер встроенным сьюдом или дистанционно. Вместо задней стенки кабины стоял плоский экран. Стоило последнему из нас занять свое место, как ховер тронулся. Экран вспыхнул. На нем отобразился Габриэль, видимый с орбиты, — алмазный блеск полярных шапок, занимающих чуть ли не полпланеты, и золотая полоса между ними, прерываемая кое-где тусклыми зелеными и серыми пятнами. Планета походила на экзотическую драгоценность, извлеченную кем-то с чердака и не до конца оттертую от грязи.

Вводную лекцию я слушать не стал. Все, что можно было узнать о Габриэле, было загружено в мой секретарь до отбытия с Земли, и большую часть сведений я даже успел проштудировать.

Если верить недолгой истории заселения планеты, следовало ожидать, что Габриэль станет очередным памятником человеческой наивности. Однако этого не случилось.

Лифтоносец к хи Геркулеса направили одним из первых — в ту эпоху радостных ожиданий, что наступила вслед за первой успешной доставкой телепортационной кабины в альфанскую систему. Звезда эта, далекая и, в сущности, мало подходящая для поисков обитаемых планет, попала в список только потому, что у нее засекли газовый гигант супериовианского типа. Тогдашним планетологам это показалось подозрительным — раз есть одна планета, будут и другие.

Когда стало ясно, что белые звезды мало подходят на роль нового Солнца, что террестроидные миры тяготеют как раз к оранжевым и желтым карликам, да и вообще — новые миры можно поискать и поближе к дому, лифтоносец преодолел добрую треть расстояния до жаркого светила и возвращать его было бы неразумно. Рейс продолжался, но великих надежд на него уже не возлагали.

К тому времени, когда пятнадцать парсек остались за кормой, прошло почти сто лет. Открыты были уже Новатерра, и Мундо-дель-Парадизо, и Тянь-шэ, и Ирида. Разумеется, свои недостатки были и у них. Если бы прошедшая через лифт-канал команда обнаружила в новообследуемой системе планету, террестроидную до шести девяток, расстояние никого б не остановило. Но четвертая планета хи Геркулеса — единственная, пригодная для жизни — оказалась холодной пустыней, едва способной поддержать остатки местной биосферы. Остальные были еще хуже: два уголька поближе к звездной печке, кошмарный мирок массивного, окутанного палящей атмосферой Самаэля, а за провалом Боде, откуда тяготение вымело даже астероиды, — аммиачная туша Михаэля, и череда одинаковых, будто клонированных, газовых гигантов. Планетам дали имена — поскольку большая часть благозвучных мифологий оказалась к тому времени исчерпана, взяв их из Мильтона, — основали колонию третьего уровня, то есть на минимальном самообеспечении, и надолго забыли о Габриэле.

Судьба самого дальнего форпоста Доминиона изменилась нежданно, и произошло это спустя три десятилетия после основания колонии.

Сейчас уже мало кто помнит, в чем заключался Кейптаунский инцидент. Я — помнил, но только потому, что история техногенных катастроф интересовала меня профессионально. В те годы Пенроузовская Академия — научно-исследовательский институт, занятый проблемами Физики, как прикладной, так и сугубо теоретической, — располагалась в еще не начавших выпадать понемногу из Ядра Соединенных Штатах, а экспериментальный ее отдел — в Южной Африке, под Кейптауном.

Разумеется, детали того опыта и по сей день засекречены, но кое-что я все же сумел вызнать. Лаборатория, конечно, была оружейная. Ядерные бомбы, к сожалению, оставляют по себе неприятный осадок — радиоактивный, я имею в виду. Аннигиляция Пенроуза чище, но проходить может только в рабочем пространстве ТФ-деструктора; сделать ее дальнодействующим оружием невозможно. Ушлые ребята из Кейптауна нашли, как им казалось, удачный суррогат. Два пенроузовских солитона, складываясь в одной области пространства, стягивают вещество в этой области в сингулярность, образуя метастабильную черную дыру крайне малой массы. Поскольку время квантового испарения такой дыры пренебрежимо мало, то за долю мгновения вся она переходит в гамма-излучение. Эффект был равносилен взрыву антиматерии, и реализовываться мог на любом расстоянии от источника. Технически проблема сводилась к наводке двух ТФ-«бичей» на точку распада.

К сожалению, применить на практике этот метод оказалось трудно, поскольку псевдоаннигиляция крайне чувствительна к плотности вещества в зоне распада. В день инцидента планировалось провести небольшой взрыв с распадом нескольких граммов воздуха. Полигон размещался в пригороде Кейптауна, заняв десяток квадратных километров бывшего вельда. К сожалению, от случайностей никто не застрахован — в момент проведения опыта на полигон залетел стервятник. Кто может прикинуть в уме сравнительную плотность воздуха и мышечной ткани, поймет, почему взрывная волна снесла половину города, а жесткое излучение оставило выживших без потомства.

В те времена Колониальная служба, в ведении которой находилась Академия, еще не набрала такую силу, так что волна негодования, поднявшаяся отнюдь не в одной Южной Африке, не прошла бесследно. Повсюду звучало нечто вроде «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне…». И сановные голубцы постановили вывести опасную контору с Земли, разместив на какой-нибудь отдаленной планете. Выбрали, само собой, не самую населенную колонию и самую отдаленную, разумно решив, что пятнадцати парсек не преодолеют последствия никаких экспериментов, проведенных человеческими руками. Так на Габриэле появилась Пенроузовская Академия.

Южноафриканскому Союзу в качестве компенсации выделили подарок совершенно царский — эксклюзивное право на колонизацию. Правда, шуточка вышла в голубцовском стиле, потому что выделенная ЮАС планета оказалась той самой, что отдали для опытов Академии, уже налифтнувшей пару миллионов кейптаунцев. Само собой, южноафриканцы эмигрировать не стали. Вместо этого Манделабург наладил бойкую торговлю лицензиями на выезд. В результате на Габриэль отправлялись по большей части добровольные уезжанты, люди тертые, деловитые и хоть к какому-то занятию приспособленные. Институтских иммигранты недолюбливали, а те их — презирали.

И еще одно учреждение разместилось тут — Институт прекурсологии. Почему именно здесь — я не выяснил, но подозревал, что именно по той причине, что именно на Габриэле, да и во всей системе Адоны, никаких следов Предтеч найдено не было. Совсем. То ли в те эпохи, когда расцветали межзвездные империи инопланетян, хи Геркулеса располагалась намного выше галактической плоскости, то ли по какой-то иной причине, но ни одна дочеловеческая цивилизация не соизволила потоптаться по ее планетам. Выселить сюда институт, занятый изучением этих самых Предтеч, было крайне разумно: чтобы ученые мужи не повыдергали друг другу патлы, обсуждая, какой артефакт важнее — приснопамятный Памятник Кларку или вездесущие колоссы. Так на Габриэле появилась еще одна башня из слоновой кости, обитатели которой свысока посматривали на деловитую муравейную суету простых колонюг.

Такое вот общество и сложилось на пустынной планете и даже процветало каким-то образом в рамках экспортных квот. Настоящий пустынный Эдем, в котором завелся змей. Жалко, что меня зовут не Патрик, а то у меня был бы отличный шанс заделаться святым.

Так что вместо того, чтобы слушать, как скучный голос ведущего повествует об особенностях местного бытия, я принялся глядеть по сторонам.

Не знаю, что я надеялся увидеть. Поселения на Габриэле жались к источникам воды, к спускающимся в сухие ложа древних морей ледникам. На континентальных плоскогорьях даже лишайники не росли — марсианская пустыня иззавидуется. И хотя мы находились, по всей видимости, на бывшем шельфе, вблизи города, а значит — недалеко от моря, унылый пейзаж не нарушала ни травинка, ни кактус. Небо было неопределенного цвета; при попытке поднять взгляд кибер-контроллер закрывал мне зрачки, тревожа неслышным для окружающих алярменным воем. Наверное, оно было голубое, потому что над самым горизонтом плыла, искрясь, синеватая мгла — это ветер нес соляную пыль. Хотя по работе мне приходилось бывать на самых разных планетах — пожалуй, я обошел четверть Доминиона, — столь удручающего зрелища мне не попадалось даже на каторжном Аверне. Там низкое небо подметали древовидные лишайники, плескалась в лужах какая-то мелочь… Здесь — пусто. Мертвая пустыня умирающей планеты.

Планетографическая история Габриэля была печальна и небогата событиями. Планета сделалась, по сути дела, заложницей собственного орбитального положения.

Когда б не споры Аррениуса, все шло бы прекрасно. Четвертый мирок бешеной звезды класса F располагался от нее слишком далеко, чтобы с заметной скоростью терять водород (как это происходило на Самаэле, изрядно схожем с нашей Венерой), и платил за это низкой, по сравнению с Землей, средней температурой, но парниковый эффект не давал Габриэлю вымерзнуть. Так было до тех пор, пока на планете не появилась жизнь.

Органические осадочные породы — очень эффективный способ связывать лишний углерод. Содержание углекислоты в атмосфере планеты неуклонно снижалось, хотя происходило это медленно даже по меркам геологическим. Будь Габриэль немного потяжелее или поплотнее, запас энергии в его ядре позволил бы перемалывать осадки чуть более эффективно, противодействуя карбонат-силикатному циклу. А так планета все глубже погружалась в ледниковый период, хотя на экваторе жизнь процветала. Так было до тех пор, пока температура в сердце расползшихся до шестидесятой параллели полярных шапок не понизилась до температуры вымерзания двуокиси углерода.

Дальнейшее, как и любой процесс с положительной обратной связью, произошло очень быстро. По мере вымерзания углекислоты парниковый эффект слабел, и температура понижалась — а углекислота вымерзала еще быстрее. Влага из атмосферы оседала на полюсах, но окраины ледовых щитов не таяли. Уровень морей понижался, покуда то, что осталось в опустевших котловинах, не стало напоминать скорее рапу, полную соляной шуги.

Планета пыталась сопротивляться. Давление полярных шапок прогибало, корежило кору, заставляя извергаться вулканы, но выброшенная в атмосферу углекислота очень быстро оказывалась связана на полюсах. За считаные сотни тысячелетий Габриэль приобрел нынешний вид, и никакие спазмы атрофичного орогенеза уже не могли поколебать сложившегося равновесия.

Поразительно, но биосфера планеты пережила катастрофу, Конечно, пустыни бывших материков не могли обеспечить пропитанием даже бактерию, но по берегам съежившихся океанов, на окраинах ледяных полей и вокруг вулканических оазисов процветали биоценозы, приспособившиеся к холоду, недостатку влаги и вездесущей соляной пыли. Растения вырабатывали поразительное количество различных биологических антифризов для долгих и очень холодных ночей. Животные научились сохранять воду и выводить избыток минералов чуть ли не в порошке. Некоторые формы вообще не имели аналогов в биосферах прочих известных миров Доминиона.

Теоретически этот мир можно было вернуть к жизни. Это потребовало бы колоссальных затрат, но даже я, дилетант, мог с ходу назвать три-четыре способа растопить полярные шапки, что высвободило бы в атмосферу миллионы тонн углекислого газа. Запасы угля и нефти можно просто сжечь, но, пока действует этот адский холодильник, все осядет на полюсах сухим льдом.

Другое дело, что это никому не нужно. В конце концов, можно и Марс терраформировать, и медведя за комп усадить. За те же деньги проще построить десяток лифтоносцев, и те найдут парочку райских мирков, куда можно сразу же начинать массовую эмиграцию.

А все попытки заняться обустройством таких вот не очень приютливых планет силами колонистов Служба незаметно давит. И правильно. Нечего подрывать основы. Потому что я лично на этих самых основах паразитирую.

Ховер вдруг притормозил, оторвав меня от раздумий. Я поднял взгляд. С горизонтом творилось что-то несуразное. Казалось, будто какой-то великан разломил вафельно-плоскую равнину напополам и мы стремительно приближались к краю, где она обрывалась в бездну. А потом ховер круто, по-лихачески развернулся, и я вместе со всем салоном ахнул.

Никакие обзоры и лекции не подготовили меня к взгляду на Узкое море. Одно дело — знать, что столица домена лежит на берегу одного из последних водоемов, на дне океанского разлома. И совсем другое — смотреть, как склон обрывистыми ступенями уходит вниз, словно поржавелая лестница. По моим прикидкам, до дна там было километра полтора. Каждый уступ на ярком солнце переливался бессчетными оттенками рыжего, желтого, алого, бежевого и бурого. Синяя лента дороги петляла, перекидываясь со ступеньки на ступеньку, будто пояс от халата, брошенный небрежной красавицей на лесенке по дороге в спальню. Большой Каньон мог смело закрываться на ремонт. От зависти. Потому что внизу не тонкая серебряная нить реки Колорадо продергивала себя между скал — нет, мутное серебро стелилось раскаленной лужей до самого окоема. Это море только звалось Узким; даже с высоты полутора километров невозможно было углядеть вдали второй такой же стены, не позволявшей драгоценным испарениям рассеиваться над пустыней, чтобы потом медленным инеем осесть в промороженных умеренных широтах. Конечно, долина Маринера и глубже — около шести километров, — и шире, но между Габриэлем и Марсом есть существенная разница: на Марсе никто не живет, и наблюдать эту красоту некому, кроме горстки прекурсологов, куда больше озабоченных состоянием пресловутых сфинксов.

Между стеной и берегом тянулась с севера на юг, сколько хватало глаз, зеленоватая полоса растительности. Я подал команду имплантату, и дно колоссальной впадины прыгнуло мне навстречу. Да, все верно. Расчерченные по линейке поля", верней сказать — пленочные теплицы, сетка дорог, и всюду — трубы, трубы. Приглядевшись, я сумел вычленить утолщения в баррикаде, отделявшей окультуренные земли от искрящейся солью прибрежной полосы. Опреснительные станции? Но отвалов соли незаметно, а ведь мертвую морскую воду нельзя переработать иначе… Вот оно что! От каждой станции отходят едва заметные нити канатной дороги. Вагонетки сбрасывают соль обратно в море. Город — с высоты он казался совсем маленьким — лежал прямо под нами, обнимая неглубокую бухту, одну из многих на сильно изрезанном, украшенном соляными фестонами берегу. Алмазную ленту местами покрывали лиловые и сизые пятна — колонии бактерий?

Ховер запетлял по дороге вниз, и я поспешно перенастроил глаза на обычное фокусное расстояние. И так мне удалось удержаться от рвотных спазмов, лишь подав несколько подавляющих импульсов на блуждающий нерв. Кому-то за моей спиной повезло меньше — а может, у бедолаги просто не был установлен контрольный чип. Как обычно бывает, мерзкие звуки убедили сомневающихся, что вывернуться наизнанку сейчас самое время, и человек пять разом попытались взять пример с морской звезды. Лектор с экрана еще бубнил что-то, но его уже никто не слушал.

К концу маршрута я пришел к выводу, что ховер управляется автопилотом, причем самым примитивным. Если заставить не то что живого оператора, а хотя бы псевдоразумную программу день за днем исполнять те акробатические трюки, что выделывал наш транспорт, пытаясь не вылететь за ограждение, то и сьюд рано или поздно ошибется.

Но в конце концов спуск остался позади. Мелькнул столбик с надписью «Бэйтаун».

Ховер остановился на площади, стиснутой с трех сторон административными корпусами в стиле «барачного монументализма». Что-то похожее мне доводилось видеть на каждой планете Доминиона. Впрочем, в колониях не до архитектурных изысков. Если на Земле переизбыток рабочих рук, то на иных мирах людей постоянно не хватает. Даже при том, что лифт-кабины ежеминутно шныряют туда-сюда между орбитальными пересадочными станциями. Впрочем, Габриэль такую уйму колонистов и не переварит. Сюда рейсы совершаются пореже, остается место для грузов, для ученых и курьеров от обоих институтов… и для туристов, хотя только очень богатый человек может позволить себе билет на лифт в два конца.

Мой клиент богатым человеком не был — точней сказать, не настолько богатым, чтобы совершить поездку на свои деньги. Но ему это и не требовалось. Любимому племяннику его превосходительства позволялось многое, за что простых смертных отправили бы на Миктлан ковырять лед. В частности, у него имелся постоянный пропуск работника Службы — такой же, как у меня, только Бертрану Бартоломью Сайксу не приходилось отчитываться за каждый джоуль, растраченный на ТФ-переброску его мускулистого тела, и бесполезно занятое место в лифт-кабине. У меня не было сомнений — мертвое тело Сайкса-младшего, если его удастся обнаружить, отправят обратно за счет все той же Службы, к которой тот при жизни имел сугубо… родственное, я бы сказал, отношение.

Правда, для этого тело надо найти. А заодно — уточнить причину смерти. Потому что у моего начальника, Джонатана Джозии Сайкса (наверное, у них это семейное — давать детям идиотские имена), возникли серьезные подозрения, будто племянник его погиб вовсе не случайно.

Сам я придерживался мнения совершенно противоположного. Экстремальный туризм — для любителей поиграть со смертью, и бывает, что костлявая сгребет банк. Как утверждалось в предмиссионном инструктаже, за последние три года Сайкс-младший посетил четыре планеты из наименее освоенных, не считая тура «по самым опасным местам Земли». Включая окраины Калькутты, откуда он вышел живым, что лишний раз показало мне: парень — тертый калач. Такой может погибнуть только случайно, потому что заведомый риск им давно просчитан и сведен почти к нулю.

Но так или иначе, а именно расследованием этого банального дела мне и предстояло заняться на Габриэле. Что ж, по Сеньке и шапка — серьезными происшествиями занимаются штатники, угрюмые педерасты, до костей мозгов нашпигованные наращениями. Мне остается слегка постыдная рутина.

Дождавшись, пока новые колонисты покинут ховер и, слегка пошатываясь, двинутся гурьбой в сторону роскошного барака с вывеской «Иммиграционный контроль», я выпрыгнул из машины. «Можете снять респираторы», — проскрипел мне в спину синтезированный голос, прежде чем двери захлопнулись и ховер, взревев пропеллерами, двинулся обратно.

Я для пробы отогнул краешек маски и попробовал на вкус местный воздух. Здесь, в котловине, концентрация углекислоты была повыше — во всяком случае, дышать хотелось регулярно — однако от избытка кислорода кружилась голова. Сухой воздух обжигал носоглотку. Пахло пылью и солью. На слабом ветерке шелестела листва неведомых мне деревьев в сквере по другую сторону площади и неслышно склонялась почти белая трава. Седая пыль собиралась во всех щелях, повисала в воздухе, стоило сделать шаг. Отменного уродства подвижную скульптуру — местного, надо полагать, производства, потому что тащить этакую тяжесть лифтом никто бы не позволил, — поела ржа; угловатые конечности шевелились вяло, по временам замирая, хотя, быть может, так и задумывал художник-висельник.

Я шагнул было вслед уходящим переселенцам и остановился в раздумье. Как представитель Службы, я имел полное право не регистрировать свое прибытие в местной администрации… но наспех сляпанная легенда этим разрушалась окончательно.

Как часто бывает, решение за меня принял Великий Мэрфи.

— Заблудились? — безразлично окликнули меня.

Я обернулся. Рослый негр в голубом мундире колониальщика, но с нашивками местных «сил порядка», многозначительно похлопывал по бедру тонфой — мол, не задерживай, колонюга. Маска среагировала за меня.

— Э, офицер… — Я выставил вперед большой палец левой руки, где у меня стоит чип-паспорт, и беспомощно повел плечами. — Не подскажете, куда мне обратиться?.. Я, видите ли, в научной командировке…

Голубец дотошно отсканировал мои данные и снисходительно буркнул, что меня уже дожидаются в имм-контроле, чтобы выдать временный опознаватель. А потом — извольте на паром, потому что если Институт прекурсологии стоит прямо за городом, то Пенроузовская Академия, извините, на другом берегу Узкого моря… вдруг жахнет?

Под его бдительным оком мне не оставалось ничего иного, как отправиться за опознавателем. Проходя в здание, я окончательно решил, что судьба распорядилась верно. Так или иначе, мне пришлось бы действовать через местные власти… но от директората Академии мне проще будет добиться сотрудничества, нежели от городской (читай — колониальной) администрации. Хотя и те, и другие номинально обязаны «оказывать содействие», но мне за несколько лет работы уже столько навставляли палок… в колеса… в разных инстанциях, включая местное отделение Службы на очень независимом острове Маврикий, состоявшее ровным счетом из одного квелого от тропической жары сержанта, что я старался пореже пользоваться своими полномочиями — все равно люди не поймут. Машины — дело другое, но доступ к терминалам местных сетей контролируют те же опоенные властью клерки, которые гнутся — со скрипом — только под угрозой расстрела. А лицензии на убийство сотрудников Службы у меня, увы, нет. Можно было бы воспользоваться весьма обширными полномочиями в киберпространстве, однако раньше времени раскрывать масштаб этих полномочий было бы неразумно… кроме того, я всегда чувствую себя неловко, фрондируя паролями.

Под сводами из фальшивого мрамора мне пришлось отстоять изрядную очередь, прежде чем немолодая женщина с отсутствующим взглядом активировала генератор временных опознавательных кодов, чтобы записать мне в чип уникальную цепочку символов, отличавших теперь меня от любого другого поселенца или гостя планеты. Процедура эта заняла неожиданно много времени, так что операторша смерила меня недовольным взглядом — решила, должно быть, что виной тому нестандартный или устарелый вшитик. На самом деле лишние секунды потребовались моему секретарю, чтобы при помощи дозволяющего пароля Службы скопировать во внутреннюю память оверрайды местной административной сети. Это бывает очень полезно — сэкономить те пару мгновений, что требуются компьютерной системе для проверки высокоуровневого пароля. И недовольная гримаса за них — очень низкая цена. Операторша мотнула головой — проходи, мол — и с коровьим вздохом налепила на шею звездочку транк-мушки.

Я бы и сам не отказался от дозы, но по некоторым причинам — не мог. Уже хотя бы потому, что Служба не одобряет. Запретить употребление пситропов вовсе — значит, остаться без сотрудников (не знаю, правда, сохранилось ли в черепных коробках боелюдей хоть по три нейрона, чтобы препарат подействовал), но накачиваться наркотиками в рабочее время — верный способ получить черную метку в файл досье. Называется «потеря самоконтроля».

До пристани я добирался пешком, мимо однообразных фабричных и складских корпусов, снежно белеющих матовыми боками под ослепительным солнцем — всего-то оказалось четыре или пять кварталов. Планетография сыграла с Бэйтауном дурную шутку: город размазало по узкой полоске берега. На какой-нибудь другой планете дома теснились бы к воде, становились на цыпочки-сваи, вылезали длинными пирсами и купались в волнах… но мне, выходя к причалу, пришлось миновать ворота в бетонной стене, увенчанной пленчатыми экранами, и только институтский допуск заставил источенные солью створки отвориться.

Между стеной и кромкой воды громоздились соляные торосы. Я поймал себя на том, что ежусь, будто от холода, хотя Адонай — нет, все же солнце — светил ярко, термоядерным маяком нависая над кромкой обрыва. Тень скал еще не накрыла город, долгий габриэльский день едва клонился к закату, но, хотя камни пропитались теплом, вид нетающих льдистых глыб действовал на подсознание. Самые старые наросты желтели йодом, и пахло здесь, совсем как на любом земном берегу — гниющими водорослями. Кое-где среди соляной крошки, под кристаллическим настом, там, куда дотягивались струйки маслянистой воды, пестрели комья бактериальных колоний всех оттенков синего и лилового: от блеклой небесной голубизны до колера черных тюльпанов.

Мимо прокатил грузовик: местной сборки, судя по виду. Кроме того, на бортах не было рекламы. Я благоразумно отступил на обочину, и соль захрустела под ногами.

Следующая машина рядом со мной притормозила.

— Эй, новик, тя подбросить?

Водитель говорил по-английски с сильным акцентом.

— Спасибо, — отозвался я, забираясь в кабину, и добавил, мысленно прикинув, — пане.

Колонист просиял.

— Э, да мы никак земляки? — Он нажал на газ, и машина двинулась снова.

— Не совсем, — уклончиво ответил я тоже по-польски. Не доверяя памяти, я запустил секретаря на проверку: акцент убрать не выйдет, но, возможно, удастся скрыть от парня мое происхождение. — Я из-под Вильна.

— Ну, тож ничего. — Водитель заткнул обратно под шапочку выбившуюся русую прядь. — Я, вон, из Плоцка, так на меня тесть до сих пор сверху вниз поглядывает — что с этих мазовецких взять… А куда собрался-то, земляк?

— На тот берег, — объяснил я вполне охотно. Дорога тянулась вдоль берега, но впереди уже виднелся пирс, необыкновенно далеко уходящий в море. Похоже было, что я свалял большого дурака, не загрузив со справочного терминала в приемнике хотя бы карту города, поскольку не собирался в нем задерживаться. — Командировка.

— То я вижу, с Земли только что, — солидно кивнул водитель. Приглядевшись, я понял, что он моложе, чем выглядит: не под сорок ему, а едва тридцать стукнуло. Обманывали манеры да моршины, проеденные вездесущей солью, нескончаемым ветром и неизбежным ультрафиолетом. — Вот как раз со мной и доедете. Допуск есть?

Я кивнул.

— Ну тогда повезло. Припасный катер отправляется, как все загрузим. За мной еще три машины, в самый раз вам договориться с кэпом.

— А что такой причал длинный? — поинтересовался я, поддерживая беседу.

— Мелко, — пожал плечами мазовшанин, — не море, а лужа… Только где старый разлом не закрылся, там глубина, а так катера по дну килем скребут.

Вот вам разница между человеком и программой, даже самой эвристической. У секретаря я бы этого точно не вызнал; хотя карта глубин Узкого моря в нем, несомненно, хранится, вместе с уймой никому не нужной планетографической информации.

За время недолгого пути я успел выведать всю немудрящую историю Януша Ковача. Родился в новом Плоцке, вырос в новом Плоцке (как только вымахал такой оглоблей-то рядом с химической пустошью старого да гены не повредил…). В колонисты попал стараниями сноба-тестя, отдавшего все сбережения, чтобы купить единственной дочке с оболтусом-мужем билет на лифт. Иного способа вырваться за пределы Земли у Ковачей не было: народоэкспортную квоту Служба выдавала Объединенной Европе целиком, а там уже делили, как водится в большой семье — не поровну, а по-братски, так что странам поменьше и победней доставалось немного. Если бы не Южная Африка и еще несколько стран, торговавших лицензиями на выезд, мой собеседник и сейчас прозябал бы на родине. Впрочем, Польша еще дешево отделывалась всякий раз, как случалась очередная катастрофа: что творится в Ирландии, не знает толком даже комиссар оккупационных властей, безвылазно сидящий в Дублине. Мне встречались упоминания о консервном заводе имени Джонатана Свифта, и я даже думать не хочу, что это может значить.

Назвать грузовой корабль «катером» у меня бы не повернулся язык. Это была баржа-плоскодонка, чью красоту можно было сравнить разве что с мореходными качествами: и то и другое отсутствовало напрочь. Впрочем, если здешний океан и вправду не более чем соленая лужа… Я сверился у секретаря: глубины от ста до четырехсот метров, кроме действительно нескольких донных разломов, наполовину занесенных осадками. Ветрам разгуляться в узкой, меридионально вытянутой долине негде, вода густеет от соляных кристаллов… разве что айсберги могут помешать, но в этих широтах они редкость, как говорил капитан «Титаника»…

— Ну, слезайте, пан Станислав, — велел водитель, останавливая машину под рампой. Манипуляторы тут же принялись бодренько перебрасывать контейнеры из кузова в разверстый трюм. — Доброго вам пути. Будете в Польше — передайте от меня привет родным краям!

Я спрыгнул с лесенки. Загремело под ногами железо, и откуда-то просыпались мне на рукав крошки ржавчины, марая и без того не слишком свежий костюм, в котором я миновал таможню в аэропорту Кеннеди, такую же в аэропорту памяти Исламской революции, пропускной пункт гелипорта Саны, Кенийскую лифт-станцию и пересадочную «Лагранж-2».

Чем ближе я подходил, тем ясней становилось, какие технические трудности приходится преодолевать колонистам. Соль стачивала краску, рапа прогрызала стальные листы обшивки. Я был бы удивлен, если бы баржи служили больше пары лет. Значит, их постоянно меняют… потому что денег на титан у местной администрации нет хронически, вечная беда любой провинции — безденежье. Однако странно. С энергией проблем нет, судя по размаху опреснительных работ. Тогда в чем загвоздка: в специалистах? Или подходящих руд нет? Так или иначе, сталь в здешних краях остается основным конструкционным материалом. А коррозия — проблемой. Я представил себе так же проеденный соленой пылью винт ховера… отлетающие под нагрузкой лопасти… на петляющей по склону дороге… Бррр!

Единственный человек на борту, он же капитан баржи — невысокий сутулый китаец, — едва глянул на экран, куда я услужливо вывел свои документы.

— Садитесь на место второго пилота, — бросил он. — Последняя машина грузится.

Я обвел взглядом рубку. Судя по всему, команда планировалась гораздо многочисленнее — я насчитал четыре пульта, с отдельными изолированными розетками вместо портов удаленного доступа. Сейчас половина приборов вообще не работала.

— Эта развалина… — пробурчал китаец, ни к кому не обращаясь. — Ее ремонтируют по частям, потому что снять катер с рейса нельзя — начинают жаловаться люди из Башни…

Он вытащил из-под кресла старенький видеошлем, подключил его к розетке на пульте.

— Мгм… — донеслось из-под забрала. — Держитесь.

Баржа дрогнула, потом с размаху впечаталась бортом в пристань и, отлетев, рванулась вперед.

Теперь я понял, почему это неуклюжее судно удостоилось столь гордого имени. Кто-то пристроил на нее силовую установку под стать орбитальному челноку, если бы кто-то в наше время еще строил шаттлы. Или лифтовозу. Многотонная туша неслась вперед, срезая мелкие волночки. За ней, точно за асфальтовым катком, оставался выглаженный след с двойной каймой из синей пены.

Китаец принялся что-то напевать — про небесно-золотых фениксов и глупых иностранцев, если я правильно его понял. Далеко не во всех колониях можно обойтись стандарт-английским, так что мне за время работы пришлось освоить едва ли не все основные языки Доминиона, не исключая и мандаринского наречия. Другое дело, что не всеми я владею одинаково свободно.

За неимением лучшего занятия я снова вызвал планетографический отчет и попытался проследить наш путь по карте. Выходило, что плыть нам недолго — на этом участке Узкое море имело в ширину не больше ста километров. Судя по той скорости, которую ухитрилась развить едва не над водой мчавшаяся баржа, мы преодолеем их не более чем за час.

И снова Габриэль поразил меня. Я видел карту, обратил внимание на отметки высот, заинтересовался геологической историей этих мест… но реальность оказалась внушительней.

Когда-то океан был шире. Во-первых, в нем было заметно больше воды — по оценкам планетологов, изначальный уровень моря был выше нынешнего километра этак на два с половиной. А во-вторых, разлом, ставший Узким морем, на протяжении последнего полумиллиарда лет неуклонно сужался. Некогда здесь находился величайший океан планеты. Но литосферные плиты надвигались друг на друга — поначалу быстро, потом все медленнее, но никогда не застывали совсем. Неумолимое давление тысяч миллиардов тонн камня ломало скальные основания, материк полз, точно бульдозер, поднимая все перед собой на базальтовые зубья. Камни громоздились выше и выше, скалы на холмы, холмы на горы, горы на хребты…

Все это я знал. А представить не мог. Вы когда-нибудь бывали в Чили? Или в Эквадоре? Там, где Анды прижимают людей к морю? Представьте себе этот железом окованный берег. А теперь уберите воду. Два с половиной километра морской воды, скрывающей то же самое. От вершин до берега — восемь километров с мелочью. Если вам так понятнее, возьмите Эверест и уберите от него Гималаи вместе с Индией, чтобы не мешали.

Мне только что казался внушительным склон, по которому мы спускались к Бэйтауну. По мере того, как поднимался из-за горизонта горный массив, я все ясней понимал, что есть истинное величие. Скалы на скалах, уступы на уступах, и за этими стенами поднимались следующие, голый камень — черный, сизый, ржавый и почти алый. Вдоль берега и вдалеке, на вершинах ближайшей гряды, за которой поднимались следующие, все выше и выше, виднелись оранжево-желтые полосы: местная растительность — первая, которую я увидал на планете. Должно быть, те остатки влаги, что буйное светило могло выжать из морской воды, конденсировались там, питая горные луга. А вот чего я не видел даже на самых высоких вершинах — это снега.

Хребет, возникший на краю материковой плиты, носил, если верить карте, название Непреклонного. Это показалось мне красивым, а главное — подходящим.

А еще я понял, почему капитан называл институт Башней. Серебряная струна, не больше иголки по сравнению с горными вершинами позади нее, тянулась в полыхающее небо. Типичное самодовольство службистов. Мне гораздо больше понравился городок, выросший вокруг пристани, в изножье небоскреба-компаунда: невысокие домики, бережно обнесенные оградками деревья на капельном поливе, единственный не то бар, не то клуб с гордым именем «Таброва Сечь» и соответствующим декором — чьи-то хрустально блестящие зубы под потолком, кадры из самой первой, непревзойденной «Дюны» в трогательных рамочках по стенам, коктейль «Кровавый барон», от которого у меня еще долго горела носоглотка и тревожно верещал в среднем ухе секретарь, пытаясь подстегнуть метаболизм алкоголя в печени. Аборигены поглядывали на меня презрительно и подобострастно.

На полдороге к основанию Башни мне пришло в голову, что от лифт-станции до Академии я добираюсь уже дольше, чем с Земли — до созвездия Геркулеса, и эта немудрящая истина поддерживала меня остаток пути. Подъемник брал только контейнеры с продуктами; мне оставалось вымерять шагами вырезанные в камне ступеньки. Впрочем, этот этап прошел без приключений, только пришлось посидеть немного не дыша, покуда концентрация углекислоты в крови не восстановится после излишне глубокого дыхания. С площадки, откуда открывался отличный вид на город, я заметил чуть в стороне от башни, почти на том же уровне, нечто вроде барачного городка, но мне и в голову не пришло поинтересоваться — что там находится.

Как часто бывает, при ближайшем рассмотрении небоскреб терял всякое очарование. Наскоро отесанные плазменным резаком, покрытые стеклянистой, оплывшей коркой плиты и скрепленными казались наспех. Чудилось, будто сейчас этот карточный домик осядет лавиной вниз по утесам. Впрочем, блистательные дримтауны, если к ним подойти вплотную, выглядят не лучше. Огни за бронестеклом горят в вышине, а у корней — сигнальные барьеры, и угольные сетки, и автопушки, нервозно поводящие стволами. Здесь хотя бы нет оружия. Барьер я прошел, когда ступил на территорию лифт-станции.

Перед самыми дверями я обернулся. Лестница петляла между утесами, вперемешку шоколадными и палевыми; камень слоился, осыпал под ноги пластинчатые крошки, точно корицу — те хрустели под башмаками. Горело синим пламенем небо, и жался к подножию злых холодных гор поселок внизу. Я пожал плечами и предъявил пароль интелтронике замка.

Двери распахнулись передо мной беспрекословно. Шагнув через порог, я вернулся в царство высоких технологий — из колониального захолустья в кусочек благополучного Ядра, занесенный сюда космическим ветром. Предупредительная интелтроника создавала вокруг меня индивидуальный островок комфорта согласно запечатленным в секретаре инструкциям — температура воздуха, влажность, освещенность, ароматизация… Хорошо, что я непривычен к подобным удобствам: юность провел в несколько менее цивилизованных местах, да и сейчас все больше на заданиях. Правда, солью почему-то все равно отдавало. Я украдкой повел носом: так и есть, от рубашки несет.

Казалось, будто здание пустует, но я знал, что это не так. Весь персонал Академии — колониальные служащие, а значит, обязательная аугментация относится и к ним. У каждого стоит самое меньшее интербрейн, и незачем вставать со стула, чтобы обменяться идеями с коллегой… да собственно, из своей комнаты тоже выходить не надо. Работа кипела в киберпространстве — вирте, ирреальности, неощутимом субстрате информационного обмена.

«К директору», — мысленно приказал я, и секретарь послушно рассчитал оптимальный маршрут: в данном случае десять шагов до подъемника (интересно, как выпало из языка, сменив значение, старинное слово "лифт»), потом на сорок седьмой этаж и сразу в приемную. На блекло-зеленые стены коридора наложилось подробное досье: Клаус Этьенс, сорок семь лет (совпадение, наверное?), место рождения: Брюссель… остальное я свернул до поры, оставив мерцать синеватой полоской по краю век.

Секретарша попыталась меня остановить. Точней, подумала об этом — на большее у нее не хватило времени. Еще из подъемника я предусмотрительно вошел в лос, переподчинив все местные подпрограммы с помощью кодов Службы. А откровенно параноидальные настройки безопасности в своем секретаре я никогда не меняю. Неосознанного желания секретарши вскочить навстречу непрошеному гостю оказалось достаточно, чтобы бдительная программа перехватила управление ее собственными имплантатами — многочисленными, если верить отчету. Полный телохранительский набор, включая усиленные мышцы, застывшие теперь каменными штырями.

Двери распахнулись сами собой и со зловещим стуком захлопнулись, едва я ступил через порог. Директор Этьенс приподнялся было из дорогого биопластического кресла, и я швырнул ему в аугмент мозга свои проксы.

Службист осел. В зрачках его клубилось синее марево — видимо, бельгиец ставил себе имплантаты в весьма нежном возрасте, потому что новые модели не проецируют изображение на сетчатку, а создают прямо в зрительных центрах коры. Я давно хочу себе такую, да все денег не хватает.

В расшаркиваниях не было нужды — мое имя и должность в буквальном смысле горели у Этьенса перед глазами.

— Добрый день, директор, — поприветствовал я его. — А теперь будьте любезны объяснить, каким образом в вашей зоне ответственности произошло убийство?

Глава 2.

В следующие секунды я уверился, что Этьенс не причастен к гибели Б. Б. Сайкса никаким боком. Верней, это высчитал секретарь — по косвенным признакам, вроде частоты дыхания, пульса и сужению капилляров — сообщив коротко, что субъект потрясен и испуган. Я в это время разглядывал директора Пенроузовской Академии, пытаясь составить о нем отдельное, с досье не связанное суждение.

Клаус Этьенс был смугловат и слегка раскос, как большинство нынешних европейцев; в черных волосах проглядывала ранняя седина. Другой на его месте воспользовался бы меланогеном, но среди руководителей Службы распространилась мода на внешние признаки старости. Подразумевалось, что высокопоставленные лица не станут продлевать жизнь в обход закона…

— Герр Михайлов… — выдавил директор. — Очень приятно.

— Вряд ли, — оборвал его я.

Таков курс Службы: никаких реверансов. Неважно, что в обычных условиях Этьенс погнушался бы ноги о меня вытереть — с высоты его положения меня заметить трудно. Сейчас в мой секретарь-имплантат загружены прокси-коды, позволяющие парализовать работу не только Башни, но и… я заглянул в открытый, будто сознание зомби, нейраугмент бельгийца — и дыхание ее директора.

— Господин Сайкс-старший, — так же резко продолжил я, плюхнувшись в кресло, — крайне недоволен. У нас есть основания полагать, что смерть вашего подопечного не была случайностью — чистой воды вранье, — а отчет, который ваша служба безопасности предоставила комитету, невозможно счесть удовлетворительным.

— Этот вопрос следовало бы переадресовать службе безопасности, — вяло попытался парировать Этьенс.

— Которая подчиняется вам, — пресек я его попытку «перевести стрелки». — Вы в ответе за ее проколы, как и за ее успехи. Что вы можете мне сообщить сверх того, о чем сказано в отчете?

Я поспорил с собой, как он ответит. Выиграл, разумеется.

— Д-да, собственно, ничего… — промямлил Этьенс. — Разрешите, я…

— Вы меня звали?

Голос наполнил кабинет директора, точно вода — могучим потоком, смывая мелкие предметы. Я, не оборачиваясь, вывел на край поля зрения картинки с нескольких камер слежения, так что мог разглядеть стоящего на пороге человека во всех подробностях.

Обычно индусы не отличаются высоким ростом. Этот составлял пресловутое исключение из правил: белоснежным тюрбаном он едва не задевал притолоку. Одеяние его составлял наглухо застегнутый долгополый кафтан цвета запекшейся крови, из-под которого выглядывали свободного покроя штаны. В первый момент вид ножен на поясе незнакомца поразил даже больше, чем его роскошные черные усы, прочерченные серебром, и расчесанная надвое борода — большая редкость в эпоху тотальной эпиляции. Потом я сообразил, кто может ходить с оружием по территории Академии. Даже с холодным.

— Судя по тому, что в последние семьдесят три секунды вы не посылали никаких сообщений — не позволял прокси-контроль со стороны моего секретаря, — вы вызвали начальника охраны еще до моего визита, я не ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — тем же могучим баритоном ответил индиец. — Меня упредил паралич секретарского компа — каждые четыре секунды тот должен подавать сигнал «все спокойно».

До меня долетел слабый запашок пряностей, исходивший не то от кафтана, не то от самого незнакомца. В сложном букете ясно выделялись только коричные нотки.

Этьенс откашлялся.

— Позвольте представить — начальник СБ Академии, рават Адит Дев Каччва.

Поняв, что я не собираюсь оборачиваться, индус обошел стол, чтобы встать рядом с директором. Я использовал это время, чтобы бегло прошерстить базу данных — для начала встроенную. Оказалось, что «рават» — это не часть имени, а титул, ничего конкретного, впрочем, не подразумевающий, «Дев» — не фамилия, а второе имя, и «Каччва» — тоже не фамилия, которых у индусов, строго говоря, нет, а кула Солнечной линии. Очень интересно. Что такое «кула», алгоритм ты безмозглый?! Раджпутский клан.

Следовало догадаться самому. Индия сильнее других азиатских держав пострадала от бессчетных кризисов позапрошлого века, да так и не смогла толком оправиться. И в то же время драться за народоэкспортные квоты ее правительство не спешило — даже из ошеломительно нишей, грязной, раздираемой рознями страны население все равно не торопилось драпать. По понятиям фанатичных индуистов покинуть священную землю Арьяварты — значит навлечь на себя проклятие. После полутораста лет гражданской войны, перемежавшейся конфликтами с каждым из соседей миролюбивой Бхараты поочередно, других индуистов (а также мусульман, джайнов, сикхов и прочих) почти не осталось. В конце концов директорату Службы это надоело, и были приняты жесткие меры. Население Индии несколько уменьшилось, а квоты пропорционально упали.

Раджпуты занимали в нынешней Индии особое место. Они с давних времен составляли костяк армии и полиции, и после вмешательства колониальщиков вдруг оказались по большей части безработными либо покойниками. Но старинная гордость не позволяла им пахать или торговать. Оставалось служить в МнМтС (выбор немногих — структура современной армии плохо соотносится с традициями раджпутских кланов), подвизаться охранниками на слюдяных рудниках, где заключенные руками расковыривают камень в поисках последних чешуек, или идти на поклон к голубым мундирам. Из раджпутов набирались сипаиские полки, отменно послушные новым хозяевам и весьма полезные в рамках своих ограничений — индусы отказывались внедрять в себя дополнительные органы, столь любезные руководству Службы. Поэтому рават Адит носил на запястье всего лишь старенький инфор — надо полагать, фамильный, потому что белую крышку пестрили слепяще-оранжевые символы деванагари. В его-то мозгу не прячутся интелтроны…

Мой взгляд уперся в переносицу начбеза, скользнул выше… и рассудок без предупреждения рухнул в фугу.

Страшней всего бессловесность. Я мог бы нарисовать, начертить каждый изгиб, каждый извив золотых цанг, проследить блуждания каждого фотона между полированых граней каждого кристаллика, с точностью до ангстрем определить спектральные пики пропускания и отражения… но рассудок отказывался назвать предмет или хотя бы дать ему описание, соскальзывая вместо того в болото детализации, будто, добравшись до атомов, ядер, кварков, запечатлев в онемевшей памяти положение и свойства мельчайшей да составляющих предмет частиц, я дотянусь наконец, до истинного, магического имени — и даже эта надежда не могла облечь себя словами и лишь мычала безъязыко где-то в подкорке.

Вряд ли я выпал из потока бытия надолго — секретарь, натренированный отслеживать волны моей энцефалограммы, отреагировал сразу же. Короткий импульс в замкнувшиеся нейронные цепочки — и предмет получил имя. Иерархическое дерево мелочей схлопнулосъ к своему корню.

Брошь. Меня парализовал вид золотой броши с рубинами, не то скреплявшей, не то для красоты приколотой к тюрбану Адита Дева.

— …Инспектор? — закончил фразу Этьенс, вопросительно глядя на меня.

— Прошу прошения, — заученно соврал я, — задумался.

Одновременно я вызвал из памяти запись последних четырех секунд: «…Возможно, мы перейдем к сути претензий…» Ага.

Директор покосился на меня с пониманием. Наверное, решил, что я отвлекся на консультацию с кибер-помощником. В наше время ограничивающим фактором является скорость мысли. И объем внимания, который у меня, как у большинства людей, расширить не получается. Во взгляде равата Адита понимание мешалось с презрением. Похоже было, что я ему не слишком нравлюсь.

— Претензии я уже высказал, — ответил я на слова Этьенса. — Моя задача теперь — досконально расследовать все обстоятельства гибели Сайкса.

— Это уже было сделано моими подчиненными, — протрубил раджпут.

— Еще раз, — отрезал я.

«И горе вам? если наши выводы разойдутся». Этого я говорить не стал — и так понятно.

— С чего вы хотите начать? — спросил Адит.

Заметно было, что он уже примирился с моим присутствием и готов применить способ борьбы с заезжими ревизорами номер два: дать этому придурку все, о чем тот ни попросит, чтобы только не начал копать глубже.

— Изложите мне свою версию случившегося, — решительно отозвался я.

Адит выдвинул козырек из-под тюрбана, откинул крышечку инфора и пробежался пальцами по сенсорам. Свет в кабинете послушно померк, а я запоздало сообразил, что не заблокировал внутреннюю сеть полностью, отшлюзовав от нее лишь директора Этьенса. Если бы Адит хотел, он мог активировать оборонительные системы… под каковым эвфемизмом уже лет триста как скрываются управляемые независимыми процессорами пулеметные гнезда. Спасибо, секретарь, — два под потолком, за фальшивыми решетками вентиляции, сам вижу.

Это означало также, что начбез мог передать картинку напрямую нашим нейраугментам, но, видимо, решил не рисковать и задействовал стенной экран.

— Бертран Бартоломью Сайкс, — проговорил Адит вполголоса — этого хватило, чтобы у меня зазвенело в ушах, — прибыл в зону ответственности Академии двенадцать дней назад.

Я машинально приказал секретарю сверять все его слова с отчетом, хотя не надеялся найти расхождения на столь ранней стадии.

— Он обратился к директору Этьенсу с просьбой разрешить ему одиночное восхождение на пик Сикорского, расположенный, — экран заняла подробная карта, — на территории полигона.

Я пригляделся, накладывая на изображение призрак той карты, что хранилась у меня на хардрайве — тик. опять же, на всякий случай. Все верно. Будь я туристом-экстремалом — именно на пик Сикорского я бы и полез.

Узкое море имело преимущество перед другими водоемами планеты — его южная оконечность подмывала край полярной шапки. Поэтому уровень его опустился с начала эпохи опустошения всего лишь на двадцать пять сотен метров. Второму крупному водоему — так называемому Большому бассейну — повезло не так сильно. От него остались только мелкие, сверхсоленые озера, испещренные конусами вышедших на поверхность «черных курильщиков». Острова становились плоскогорьями или горами. Пик Сикорского начинал свою жизнь одиночным островом гавайского типа — щитовым вулканом, чей кратер возвышался над уровнем моря на пару километров. Потом море ушло, и отсчет высоты стало разумнее вести от подножия пологого конуса. Гора оказалась высотой с Эверест.

А потом, по какому-то капризу геологии, вулкан в очередном спазме активности начал извергать вязкую, тягучую лаву. Она не растекалась по безжизненным склонам, а громоздилась, наращивая пик. Раз за разом, век за веком… и гора набрала еще немного, И еще…

То, что получилось, напоминало китайскую пагоду. На широком основании покоилась башня бывшего острова, ту венчала пологая шапка, на ней — острый конус. Вулкан давно потух — очевидно, давления в стынущих недрах Габриэля не хватало, чтобы выплеснуть лаву так высоко, — эрозия постепенно стачивала его, но от подножия до вершины в нем и сейчас было ровно 11 063 метра.

Вулкан Олимп на Марсе значительно выше, но в чем интерес подниматься на гору, чьи склоны не круче улиц северного Санлосана? Пик Сикорского выглядел куда внушительнее.

Хорошо, что у меня нет склонности к суицидальным авантюрам. Хотя достаточно того, что таковую имел покойный Сайкс, раз придется лезть за ним.

— Разрешение было выдано два дня спустя…

— Почему так долго? — полюбопытствовал я, забыв напустить суровый вид.

— Я пытался его отговорить, — признался Этьенс тихонько. — Вы же понимаете…

О да! Директору вовсе не улыбалось отвечать за гибель подопечного.

— Но не получилось, — закончил я за него. — И что дальше?

— Взяв коптер, он отправился в Большой бассейн…

— Единственное, на что удалось его уговорить под тем предлогом, что это общепринятая мера, — перебил индуса директор, — так это взять с собой датчик-биосканер.

— И мы отслеживали передвижения господина Сайкса до самого последнего момента, — закончил Адит. — Как видите, — по карте пролегла тонкая извилистая линия, — он продвигался к так называемой Северной борозде, где наиболее удобно было бы подняться на плато. Сигнал с датчика перестал поступать в 20:37 по локальному времени, незадолго до заката.

Он замолк.

— И?.. — подбодрил я его.

— И всё, — кратко ответил Этьенс.

— Какие действия были предприняты вами далее? — уточнил я с раздражением.

— Никаких, — прогремел Адит.

Я потер виски, пытаясь собрать мысли воедино.

— Когда вы забрали тело? — выцедил я очередной наводящий вопрос.

— Тело не было найдено, — ответил Этьенс.

— Господин Михайлов, — Адит оказался более снисходителен к моей тупости, — в отчете вам не попадалось выражение «дранг-буря»?

Я поспешно запустил поиск. Да, контекст совпадал — поиски тела не производились по причине налетевшей дранг-бури.

— И что оно означает? Просветите, будьте любезны.

Мог бы затребовать определение из базы данных, но мне было интересно, как Адит выкрутится. Буря не буря, а потерять труп…

— Местный феномен Габриэля, — пояснил вместо начбеза Этьенс. — Кажется, нечто похожее наблюдается на Ашкелоне и первой планете системы Миктлана. Здешние бури чудовищной силы черпают энергию не из конденсации водяных паров, а из разницы суточных температур и эффекта Кориолиса. Обычно штормовой фронт зарождается медленно и требует нескольких оборотов, чтобы войти в полную силу, но, когда это случится, низкие широты Габриэля на протяжении недель чуть чаше, чем раз в сутки, охаживает хлыстом дедушка всех самумов. Плюс к этому — сухие грозы. Несколько раз мы наблюдали тектитный град: молнии сплавляют песок на лету.

— Очень интересно, — проговорил я неторопливо. — Буря налетела… после гибели Сайкса?

Адит кивнул.

— Приблизительно через полтора часа.

— То есть в тот момент, когда наш альпинист уже должен был выйти на вершинное плато?

— Нет. — Начбез вздохнул. — Это лишь предположения… но сьюд его подтверждает… что господин Сайкс собирался устроить привал в расселине близ верхнего устья борозды. Именно потому, что не хуже нас знал о приближении бури. После того, как штормовой фронт миновал пик Сикорского, я отправил на поиски четырех человек на двух коптерах… позвольте… — Он прервался, чтобы отправить мне с инфора досье на всех четверых. Я не слишком удивился, обнаружив, что все они принадлежат к куле Каччва. Потомки Рамы, чтоб их… — Они не нашли тела… и мы сделали вывод, что его стерло песком или унесло ветром.

Я попытался представить себе ураган, поднимающий тело, будто пылинку, поворачивая то одним боком, то другим, под абразивные струи песка, покуда даже кости не превратятся в прах.

И все же что-то беспокоило меня в этой картине.

— Какими средствами пользовались ваши люди?

— Анализ разноугольных аэросъемок, — ответил Адит. — И химиодетекторы.

Всё, как и должно быть.

— Мы немедленно сняли с маршрута остальных участников восхождения… — продолжил Этьенс.

— Стоп! — Я вскинул руку. В висках у меня начинало ломить. — Вы же говорили, что Сайкс намерился покорить пик в одиночку!

— Это так, — подтвердил Адит. — Но за то время, что господин Сайкс пробыл в Бэйтауне, он успел завязать знакомства с местным обществом самоубийц… простите, экстрим-клубом, и двое членов клуба изъявили желание посоревноваться с гостем из метрополии. Обычно институт не разрешает проводить спортивные мероприятия на территории полигона, — они с Этьенсом обменялись понимающими улыбками. — Но тут случай был особый. Вот их заявленные маршруты, — по карте зазмеились две синие полосы, — вот реальные. — Их продолжили зеленые. — Как видите, расхождения невелики. Мы следили за ними с помощью таких же датчиков.

— Мне нужны будут данные на этих… горе-альпинистов, — потребовал я. — Они, как я понимаю, пережили бурю?

— О да. — Адит позволил себе ухмыльнуться. — Крайне возмущались, когда их снимали со склона.

— Понятно… И к каким выводам вы пришли?

— Что гибель господина Сайкса стала результатом несчастного случая неустановленной природы, — начбез дословно процитировал собственный отчет. Он точно надо мной издевается!

— Или убийства. — Это не был вопрос.

Адит покачал головой.

— Исключительно маловероятно. Для начала убийце пришлось бы преодолеть воздушное пространство над полигоном.

— Оно полностью контролируется радарными станциями? — Ответа я не знал и ожидал с интересом.

— Нет. — Этьенс развел руками. — Недостаток финансирования не позволяет. Но радары стоят на границах запретной территории.

— Кроме того, — добавил Адит почти конфиденциально — это значило «немногим громче обычного человека», — мы закрыли эту зону для полетов вовсе не для того, чтобы уберечься от лазутчиков. Бывает действительно опасно.

— Вы проводили подобные опыты в день восхождения или незадолго до него? — Я обернулся к индусу.

— Нет. — Возможно, мне только показалось, но Адит слабо улыбнулся.

Я мог с ходу представить себе три или четыре способа преодолеть защитный пояс незаметно для радаров.

— Вы сказали «для начала», — подбодрил я его. — Что еще?

— Еще я не могу представить, чтобы кому-то могло понадобиться убивать Сайкса столь хитроумным способом, — заметил Этьенс. — Он пробыл в Бэйтауне или в окрестностях Башни три дня. За это время он мог пасть жертвой десятка несчастных случаев — столь же правдоподобно.

— Например?

— Например, мог позабыть про дыхание, — хмуро предположил Адит. — Или отравиться солью. Или умереть от обезвоживания. Или утонуть… нет, снимаю — он ведь хорошо плавал?

— Как рыба, — подтвердил я вслед за досье.

— А в нашем море трудно не удержаться на поверхности, — закончил индус. — Даже и против своей воли. Два случая, впрочем, было, но то по глупости. Продолжим…

— Все, что вы перечислили, — заметил я, — имеет нечто общее. Мы имели бы на руках труп. А сейчас — не имеем, причем вас этот факт даже не обеспокоил.

— После дранг-бури тела не остается… — заметил было Адит и осекся. — А что столь важного в его трупе?

— Понятия не имею, — признался я. — Но эта деталь меня тревожит.

Воцарилось молчание.

— Так, — нарушил я тишину. — Мне потребуются логи всех радарных станций. Мне нужны досье на соперников Сайкса в восхождении. Это для начала. И… господин директор, я бы просил выделить мне комнату. Полагаю, Академия располагает комнатами дли гостей?

— Разумеется. — Этьенс только обрадовался возможности выставить незваного столичного гостя из своего кабинета. — Рават, проводите, пожалуйста…

— Нет нужды, — прервал я его. — Только выделите мне временный допуск. Я, разумеется, могу обойтись без него, но пользоваться сверхсекретными кодами, чтобы слить воду в клозете, — это уже стрельба по воробьям из пушек, не находите?

Ага. Из гразерных притом.

Директор с кислой миной передал моему секретарю еще один опознаватель — для перемещений по территории Академии. Не Башни, как я заметил. Допуск открывал дорогу на полигон. Надеется, что я сверну себе шею на склонах пика Сикорского?

Вряд ли дождется, решил я про себя. Потому что события разворачивались явно не так, как следовало из отчета местной СБ. Я пока не мог объяснить, на чём основывалась эта уверенность, но ближайшие часы я потрачу не на просмотр безмерно увлекательных логов — интересно, сохранились ли на планете птицы, или в отсутствие нарушителей радар вообще ничего не улавливает? — а на то, чтобы обосновать её… домыслами. Если ничего другого нет.

На объемной карте Башни перед моим вторым зрением полыхала яркая зеленая точка — квартира. Думаю, в жилфонде Пенроузовского института достаточно свободных мест и я никого не стесню. Ноги несли меня сами, желтая искорка на плане методично пожирала изумрудный волосок оптимального маршрута, а во взбаламученном моим шествием киберпространстве кипела работа. Если не зарываться, можно включить в работу изрядную долю простаивающей интелтроники здания, да так, что рават Адит даже серьгу не подергает, недоумевая, отчего стали подтормаживать неприхотливые бытпрограммы. А массивы данных здешней библиотеки по необходимости содержали все мне потребное. Две минуты спустя аннотированный список уже проплывал у меня перёд глазами, накладываясь на бирюзовый костяк Башни, наискось пробитый огрызком моего маршрута.

Планета Ашкелон (вторая в системе Малки), континент Перушт, объект Большой эскарп. Средняя высота — 5340 метров. Средняя скорость ветра в разломе — 23 м/с. Среднегодовая температура — +42° по Цельсию. В попытках восхождения погибло 72 альпиниста-экстремала. (Нескончаемый палящий ураган сметает с отвесной стены фигурки в пестрых облегающих комбинезонах.) Удача улыбнулась шестерым, причем в одном случае — весьма условная, потому что счастливчик до сих пор отбывает под ярмом срок за убийство: чтобы выбраться, он обрезал трос своего напарника, что бесстрастно подтвердили судейские камеры.

Планета Энки (вторая в системе Шамаш), континент Хурр, объект Колодец Тиамат. Глубина — около 4 км (меняется в зависимости от уровня лавы в кратере). (Жуткая вдавлина на лице планеты, будто пальцем промяли горный кряж — до основы, до живого, лавоточащего камня.) Разрешения на спуск экстремалам до сих пор не выдавались, однако заявок подано за три сотни.

Планета Нифльхейм (четвертая в системе иоты Персея, иначе Хель), Северный континент, объект Большая гряда, пик Недоступности. Максимальная высота (зубец Альфа) — 15 872 метра от уровня моря. Температура вблизи вершины — около — 110° С. Попыток восхождения — 15, удачных не было. (Белая мгла. Густой воздух неторопливо несет клубы ледяного праха, и негреющие солнечные лучи причудливо преломляются, будто кракен-альбинос игриво поводит щупальцами. Некуда поставить ногу, некуда бросить взгляд — всюду белизна, и белое пламя на белом, и хрупкие пласты осевшей морозной пыли.) Флаг Доминиона установлен на зубце Дельта путем суборбитального десантирования (бойцами местного гарнизона, на спор).

Дальше я просматривать не стал. Пик Сикорского, как выяснилось, был далеко не самым интересным для профессионального рискуна объектом в Доминионе. Есть и другие — поближе к дому, понедоступнее и поэкзотичнее. Значит, выбрать именно Габриэль у Б.Б.Сайкса имелась также иная причина. Что такого любопытного есть на планете? Кроме Пенроузовской Академии, конечно — но все данные по разработкам Башни любопытный прознатчик из метрополии мог получить, не покидая директорского кабинета, допуск-то имеется.

Хм… На миг мне пришло в голову, что какие-то результаты попросту отсутствуют в локальной сети, но такую нелепицу я отбросил тут же. Не спорю, возможно создать физически выделенную группу мейнфреймов, отсечь от массивов данных… да только стоить это будет очень дорого. Расходы на ТФ-исследования в бюджете Службы не ограничены, но контроль за отгрузками через лифт все же ведется, и Этьенсу пришлось бы долго объяснять круто наращенным ревизорам, зачем ему нестандартное киборудование. И правда — зачем? Гораздо проще воспользоваться информационными барьерами — паролями, фильтрами, — которые вскрывает даже мой, не самого высокого уровня, допуск.

Еще на Габриэле имелся второй институт — прекурсологии. Но никаких артефактов Предтеч. В особенности мобильных, запредельно дорогих на «черном рынке» инопланетных редкостей. Собственно колония, занятая обслуживанием институтов и неторопливой ассимиляцией новоприбывших. И все! Население планеты не дотягивало и до пяти миллионов.

Я чувствовал, что мысли мои начинают ходить по кругу. От постоянного напряжения болели мышцы. Тело повиновалось с трудом; ноги пытались отстать, а голову клонило вперед, будто бы именно мозг рвался к месту долгожданного отдохновения. Двери комнаты приветливо распахнулись передо мной. Я швырнул сумку в угол, рухнул на кровать и только приказал секретарю заблокировать все устройства слежения — микрофоны, камеры, датчики, — прежде чем позволить аптечке впрыснуть наконец в стынущую от ожидания кровь столь желанную порцию препарата.

Фуга.

Мелкая рябь на силастовой пленке, покрывающей потолок. Отражения. Комната превращается в чертеж световых лучей. Медленные аккорды звучат в ушах, рассыпаясь отдельными колебаниями воздуха. Я долго экспериментировал с различными мелодиями, прежде чем выбрать несколько, но предпочитал не знать заранее, какую именно выберет из списка секретарь. Музыка подсказывала содержание бреда даже громче, нежели голоса певцов. Вот и сейчас давно умерший солист пел о нирване, а гитара стонала от боли, погружаясь в черные воды медленно, неотвратимо текущей мимо реки, и вместе с нею тонул я, и ледяные струи, омывая каждый синапс, уносили с собой память…

Когда фаза закончилась, я несколько минут еще лежал, не шевеля ни единой мыслью, приводя в порядок разбежавшиеся воспоминания. Как всегда, процедура нарушила их распорядок, и если не проиндексировать их сразу, то через пару дней я могу оказаться убежден, будто беседовал с Этьенсом до прибытия на планету. Или до ухода с Земли.

Никогда не обращайтесь к гипнургам без лицензии. Мои родители могут это подтвердить. У меня нет причин быть им благодарным даже за то, что меня вообще поволокли на кресло — вряд ли подростковое свинство суть веская причина для коррекции поведения, — но если бы я остался тихим и послушным было бы лучше. Тогда бы я был вполне доволен жизнью. На первые фуги я тоже никому не жаловался, решил, что бесполезно, — но, когда потерял сознание на уроке, меня поволокли в клинику. Компенсировать повреждения не удалось ни тогда — по госстраховке, — ни позднее, когда я стал зарабатывать достаточно, чтобы врачи сами звонили мне с вопросом: «Не могу ли я вам чем-то помочь?».

Проклятый коновал лишил меня сна. Кора мозга не отзывалась не только на утомление, но и на искусственно наведенный ритм сна, удерживая мое сознание в полубреду, на краю яви. А так как без сна мозг долго работать не может, то неудивительно, что я едва не отбросил коньки, покуда под ругань врачей в клинике не получил запредельную дозу нейрипротекторов пополам с ГАМК. Тогда я пережил такой ужас, что меня пришлось лечить по новой — уже от психотравмы. Проклятая смесь позволяла нервным клеткам утрамбовать в долговременную память все, пережитое за последнее время, но те не переставали при этом работать. Назвать это состояние «кошмаром наяву» язык отказывался: не во всяком бреду доведется испытать, что твой мозг превратился в надтреснутую чашу с песком, который медленно-медленно сыплется в щелки.

Позднее удалось составить менее вредный коктейль — из пяти компонентов, — и, когда начинались спонтанные фуги, когда сознание помимо воли начинало меркнуть, уплывая в искаженную реальность, мне достаточно было найти укромное место и переждать наплыв галлюцинаций, заменявших сны. Состояние это мало отличалось от наркозависимости, и я едва не лишился места при Службе, когда кому-то пришло в голову внимательно проанализировать медкарту… хотя чем, с другой стороны, лучше сахарный диабет?

Кроме того, болезнь давала мне ряд профессиональных преимуществ. На меня не действуют никакие снотворные — наркоз в том числе. И умиротворяющие дротики-стрелки, и сонный газ. Пару раз меня это очень выручало. И мне не приходится треть суток проводить в безмысленном оцепенении, как всему человечеству. Хочется думать, что именно способность просиживать ночи напролет в обучающем вирте, а потом с помощью пары инъекций надежно усваивать полученные знания помогла мне вырваться из рижского гетто в местный анклав Ядра, а там — устроиться на Службу.

Ладно, порефлексировали — и будет. Вернемся к нашим альпинистам.

Личные дела соперников уже покоились в моем секретаре-компьютере. Но было их не два, как сказал Адит Дев. Их было три. Я даже усомнился в крепости взбаламученной медикаментами памяти, вызвал запись беседы — нет, все верно. О третьем фигуранте раджпут не упомянул. Даже маршрут его восхождения не был указан на карте плато. Что за притча? Если нестыковки находятся с первого взгляда — это уже не расследование, а цирк. Тем не менее я постарался зафиксировать хотя бы имена всех троих в биологической памяти. Мне показалось интересным, что каждый представлял свою грань габриэльского общества и свою зону юрисдикции — колонию и оба института.

В колониях… простите: согласно указаниям свыше, Земля не является единым государством и уже потому не может иметь колоний. Правильно и политкорректно говорить «домены». Но в быту этим архаичным словечком пользуются исключительно вскормленные на сетевках и патриотических сенз-фильмах производства «Луна-Голдвин-Майер» образчики молодого поколения — и то потому, что связывают со словом «Доминион». Даже само наименование могущественной Службы раскрывает секрет Полишинеля. Так что — в колониях кибернизация обычно захватывает лишь административные центры, и местные глосы из киберпространства поначалу выглядят как офиура-змеехвостка: туловище с ноготок и длинные тонкие щупальца. Постепенно на концах щупалец нарастают такие же узлы-монетки, пускают ростки, и система начинает напоминать корни травы. Габриэль и здесь выбивался из общего ряда. Глобальной опсистемы здешняя сеть не поддерживала; ирреальность распадалась на три достаточно компактные области, соединенные едва видными гейтами. Чем-то картина мне напомнила негатив земной Сети: там в сплошной огневой ткани, в три-четыре слоя намотанной на глобус, зияли прорехи малонаселенных или выпавших из цивилизации регионов, здесь — три факела горели посреди пустыни. Похоже было, что визуализаторы моего секретаря не до конца сочетались с условностями институтского лоса: изображение расплывалось, будто от слез, и все время хотелось сморгнуть, хотя глаза я держал закрытыми.

Так. Интересно, о ком же забыл упомянуть Адит Дев? Я бы поставил на пенроузовца. Уже потому, что на это место удобно было бы поставить бравого парня с роскошными раджпутскими усами. Вряд ли Сайкс-младший разберет, кто взялся с ним биться об заклад.

Однако, к моему удивлению, институтский экстремал оказался женщиной. Доктор Дебора Фукс, сорок три стандартных года, три ученых степени и груда шоколадных медалек. Степень аугментации — семнадцать процентов. Негусто. Опыт восхождений — Швейцарские Альпы и Непреклонный хребет — уже на Габриэле. Опять-таки небольшой. В Башне работает двенадцать лет, на Земле за это время не бывала ни разу. Возникло искушение полюбопытствовать — чем конкретно занимается доктор Фукс, — но я подавил его. Отношение Службы к новейшим ТФ-разработкам изрядно смахивает на паранойю.

Кандидат в покойники номер два: Тадеуш Новицкий, тридцати лет, инженер коммунального хозяйства Бэйтауна. Эмигрировал с метрополии четыре года назад. Степень наращения в досье не указывалась, из чего я заключил, что она близка к нулю. Чип-вшитик, фарфоровые зубы да, может быть, искусственный хрусталик — все, чем может похвастаться подавляющее большинство землян. Никакая экономика, даже в странах Ядра, не выдержит тотальной аугментации населения, особенно когда весь излишек уходит на строительство лифтоносцев, сбрасывающих людскую пену в колонии. Мне показалось значительным отсутствие у поляка альпинистского опыта до переезда. Впрочем, на Земле он занимался подводным экстримом в Балтийском море. Я содрогнулся, представив, что кому-то придет в голову по доброй воле нырять в бурлящий ядовитый ил. Серьезный парень.

И третий самоубийца-неудачник, из Института прекурсологии: доктор Лайман Toy, тридцати пяти лет. При взгляде на его видеоснимок я в первый миг не поверил глазам. Менее спортивной фигуры мне не доводилось видывать. Не то чтобы он был несоразмерно жирен, или, наоборот, тощ до прозрачности, или изувечен загадочными артефактами Предтеч (в действительности профессиональной болезнью прекурсологов является вывих шеи — слишком высоко они задирают нос). Но не размятый нагрузкой жирок, манера двигаться порывисто и неточно, рохлистая мягкость выдавали в нем кабинетного ученого… для тех, кто не мог заглянуть в досье. Степень аугментации доктора Toy достигала пятидесяти семи процентов — уровень полевых агентов Службы. Больше искусственных органов только в телах боелюдей. Экстремальным туризмом до сих пор не занимался.

Способность удивляться у меня к этому моменту уже отнялась. Зачем тогда прекурсологу упрочненные связки и дублирующие мышечные тяжи? Мудры корчить? Или перешел из активного состава… нет, в досье об этом ни слова.

Я вызвал карту часовых поясов планеты. Все поселения, редкими бусинами разбросанные вдоль меридиана, жили по. местному времени Бэйтауна, но пик Сикорского располагался добрыми сорока градусами западнее. Если на долготе Башни солнце уже касалось горизонта, то к тому времени, когда я доберусь до места преступления, оно едва начнет клониться к закату. А фронт дранг-бури следует за линией терминатора, постепенно отставая — это значит, что в моем распоряжении будет добрых десять часов на поиски. Не то чтобы я собирался в одиночку выполнить работу целого раджпутского клана — думаю, на самом деле Адит Дев поставил всех своих родственников просеивать песок в том ущелье — но после стольких нестыковок в его рассказе я не удивился бы, обнаружив неуловимый труп лежащим на белой простыне под проблесковым маячком.

— Рават Адит? — бросил я вслух, устанавливая через лос канал звуковой связи с начбезом.

— Слушаю. — Голос раджпута прозвучал неожиданно тихо.

— Мне потребуется коптер. Я хочу лично осмотреть место преступления.

— М… Полагаю, вам подойдет машина, которую мои подчиненные брали на поиски. Химдетектор в багажном отделении, — отозвался Адит, проявив не свойственную сипаям прозорливость. — Я сброшу вам карту опасных зон на сегодняшний вечер.

— А что, — осведомился я, — планируются эксперименты?

— Разумеется. — Мне показалось, что индус пожал плечами. — Основная тема институтских разработок — создание аннигиляционного двигателя. До сих пор стабильной работы опытных моделей добиться… не удалось.

Об этом я знал. Название, строго говоря, не было точным: А-привод питался не антиматерией. Теоретически, преобразуя вещество в энергию, можно было создать двигатели гораздо более эффективные, чем обычные стеллараторы, с трудом позволявшие разогнать лифтоносец до половины «с». Практически все попытки воплотить благородную мечту кончались очередным кратером посреди бескрайних пустынь.

— Благодарю за предупреждение. — Я склонил голову, забыв, что рават не видит меня. По краю век выстроились чередой иконки принятых файлов. — Вы сможете обеспечить меня постоянным аплинком?

Я опасался, что индус ответит «нет». Мой секретарь, при всем богатстве функций, все же не был оснащён спутниковой антенной.

— Да, ваш коптер оборудован передатчиком, — проговорил Адит. — Что-то еще?

— Нет, спасибо. — Я прервал связь.

Гараж для воздушного транспорта располагался не в самой Башне, а в невысоких пристройках, ступенями покрывавших крутой склон. Пользуясь указаниями секретаря, я без труда нашел новенький «Черномор» местной лицензионной сборки и, наспех прогнав диагностическую программу, поднял машину в воздух.

Автопилот направил коптер прямо в печь склонившегося к самому горизонту солнца. Даже цепляясь лучами за искристый каток Узкого моря, пламенный Адонай не терял бешеного блеска, и видеофильтр предупредительно заслонял его темным пятном, расплывавшимся по обзорному экрану. Я проверил путевую программу и, когда машина начала набирать крейсерскую высоту, позволил себе отрешиться от предстоящих часов полета. Вместо этого я снова вышел в локальную опсистему института, с которой связан бортовой компьютер, и начал обзванивать свидетелей.

Глава 3.

Джинн Деборы Фукс сообщил, что хозяйка занята; пришлось успокоить его паролем. Я закрыл глаза, изображение над роговицей приобрело отчетливость и яркость.

Мой звонок застал почтенного доктора в тренировочном зале. Камеры стояли неудачно, видеотекторы не могли создать убедительной имитации присутствия, так что мне приходилось взирать на обнаженное тело Деборы Фукс сверху. Первое впечатление подтверждало тот образ, что сложился у меня под влиянием краткого досье. Эта баба завтракала живыми крокодилами. Мышцы резко выделялись под смуглой кожей, сухой, тонкой и плотной, как пергамент; в сплетении тугих жил угадывался неожиданно массивный костяк — широкие плечи, тощий зад. Я прищелкнул пальцами, разбрасывая по изображению иконки-лупы: двойные шрамы от лапароскопии внизу живота, смутное пятно вживленной аптечки выше левого запястья, едва заметная биотатуировка за ухом — сдвоенные зеркальца Венеры. Чего и следовало ожидать. Полная перестройка гормонального фона. Такая может влезть на пик Сикорского без страховки. Я попытался прикинуть — сумею ли без помощи имплантов поднять штангу, которую доктор выжимала с натужным шипением; выхолило, что нет. Единственным предметом одежды на ней была цепочка с медальоном; даже максимального увеличения не хватало, чтобы разобрать черты девичьего лица под блескучим пластиком.

— Меня нет! — рявкнула немка, когда стопоры подхватили штангу в верхней точке и груз мягко заскользил на гидравликах обратно.

— Боюсь, доктор, что мне придется настоять. — Я сбросил ей свои верительные грамоты.

Лицо Деборы на миг оцепенело, как бывает, когда человек приглядывается вторым зрением.

— Хорошо, герр Михайлов, — процедила она. — Что вас интересует?

Штанга легла ей на грудь; я потянулся через ирреальность к контрольным схемам тренировочного снаряда, задействовал фиксатор.

— Меня интересует ваше неудавшееся восхождение, — пояснил я.

— Все, что можно, я уже сообщила равату Адиту, — бросила немка. — Теперь, может быть, оставите меня в покое?

Она раздраженно шлепнула ладонью по неподатливому стержню.

— Нет, — отрубил я. — Меня интересуют две веши, Во-первых — маршрут, по которому двигались вы.

— Он должен быть в отчете СБ.

— Допустим, его там не было, — улыбнулся я.

Дебора Фукс напряглась.

— Адельфрау, если вы ответите на мои вопросы достаточно полно, я, может быть, позволю вам поднять эту штангу, — подбодрил я ее. — Или вы думаете, что сможете разломать снаряд?

Надо отдать старой кобыле должное — прежде чем ответить, она надавила на штангу всей мощью усиленных мышц. Ничего не вышло — в трензалах всех ветвей Службы снаряды рассчитаны на то, что у кого-то ненароком сработает боевая аугментация. А у полевых агентов мускулы питает не биохимический реактор, а электричество от топливных элементов.

— Хорошо, герр Михайлов, — проговорила немка, убедившись, что сопротивление бесполезно. — Я отвечу на ваши вопросы.

— Благодарю. Но теперь их будет три. Повторяю первый — каким маршрутом вы поднимались на пик Сикорского?

Сам я ничего не понял в потоке ориентиров, но секретарь анализировал данные быстрее — на карте горы на глазах прорисовывалась прерывистая черта.

— Очень хорошо, — похвалил я, когда Дебора закончила. — Теперь второй вопрос: когда вы познакомились с господином Сайксом и как ему удалось вас уговорить…

— Он меня не уговаривал, — перебила меня немка. — Меня пригласил Тадеуш.

— Новицкий?

— Да. Он неплохой человек… для мужчины, и мы пару раз залезали вместе на обрыв Ласточек.

— Куда? — невольно изумился я.

Доктор Фукс отвела взгляд.

— Это неофициальное название. Почти отвесный склон в сорока километрах южнее Башни, между километром и тремя от воды. Здешние экстремалы источили его костылями до такой степени, что стена похожа на сито. Когда Тадеуш увидел его впервые, то сказал: «Самое большое в Галактике гнездовье ласточек». Вот и прилипло.

Мне не приходило в голову, что Бэйтаун может похвастаться большим числом любителей рисковать собой, но не показывать же этого при свидетеле!

— Значит, господин Сайкс вышел на местный клуб зкстремалов, а уже Тадеуш связался с вами? — уточнил я.

— Именно так.

— Тогда третий и последний вопрос, — медленно проговорил я и обратил внимание, как напряглась немка. — Почему вы отнеслись ко мне с такой неприязнью?

— Шпиков нигде не любят, — отозвалась доктор Фукс. — Вряд ли вы можете серьезно навредить мне… но. когда вы представились, я сразу поняла, о чем зайдет речь. Мне бы не хотелось, чтобы что-то случилось с Тадеушем, а за него вы возьметесь непременно. Если уже не взялись.

— Решил начать с вас, — признался я. — А что — СБ подняла большой шум из-за гибели Сайкса?

— Это уже четвертый вопрос, — педантично заметила немка. — Не слишком. Конан…

— Кто?! — выпалил я, не сдержавшись.

— Би-Би Сайкс, — объяснила она. — Старая шутка. Би-би, барбариан, Конан… ассоциативный ряд.

Я хмыкнул.

— Конан был осторожен, но… этого мало. Нужна удача. Его запас вышел.

— Благодарю вас, адельфрау Фукс. Вы мне очень помогли, — пропел я и отключил видеосвязь. Выждал три секунды и только тогда отключил фиксатор штанги.

Не верю в удачу. Вот в несчастье — верю. Но, проведя на Габриэле всего пять часов, я почти убедился, что гибель Конана Сайкса не была случайной — версия, которую сам решительно отвергал на Земле. Отвергал на основании отчета институтской СБ.

Отчет врал. Недоговаривал, но так, чтобы намеренно создать ложное впечатление. Зачем? Что связывает равата Адита Дева… или его начальника с… племянником главы ОВР? Невозможно представить себе убийство, с большей вероятностью привлекающее внимание Сайкса-старшего.

За герметичными стенками кабины трепетал ветер — белый шум турбулентных потоков звучал слишком низко, чтобы восприниматься ухом, но тревожил разум, требуя добавить в кровь транквилизатора. Я вздохнул и приготовился пробираться узкими воротцами киберпространства, чтобы поговорить с доктором Лайманом Toy. Ассенизатор Новицкий стремительно сползал в последние строки списка подозреваемых.

«Внимание, — пробубнил секретарь. — Маршрут пролегает в виду зоны, закрытой для полетов. Установлен контакт с наземными радарными станциями».

Отпаузив вызов, я припал к экрану. Зона лежала за холмами справа, но коптер летел так высоко, что их сглаженные вершины не заграждали обзора. Ничего особенного я не увидел — полигон занимал такую площадь, что немногочисленные бункера терялись в пустынных просторах. Я ожидал почему-то, что вся поверхность Габриэля походит на рыжий стол. Ничуть не бывало; машина уже миновала зону пересохшего шельфа, а материк — за неимением лучшего слова — сохранил следы былого рельефа. Вились темноватые русла мертвых рек, изжелта-серые холмы, будто палые листья, покрывали землю до самого горизонта, кроме здоровенной проплешины, оставшейся чуть позади. Там расплескался камень, обнажив сверкающее зеленоватым обсидианом дно. В отсутствие привычных ориентиров трудно было осознать масштаб, но секретарь подсказал, что в оставленную бушующей флазмой яму уместилась бы институтская Башня. Я запросил у него дату и место проведения следующего опыта; оказалось — в ста двадцати километрах севернее, через шесть часов.

— Хорошо, — произнес я неизвестно зачем вслух. — Теперь соедини меня с Лайманом Toy.

Связь налаживалась долго — так, что я успел заметить паузу. Потом под закрытыми веками вспыхнул свет, и передо мной соткалось пухлощекое лицо доктора Toy.

Прекурсолога я поймал на рабочем месте. Доктор Toy распластался на полетном ложе мертвой лягушкой; пальцы его чуть приметно шевелились, сплетаясь в командные мудры, и в такт их трепету менялись изображения на полутора десятках экранов, занимавших две стены напротив ученого. Я кивнул про себя — с такими объемами информации действительно лучше работать на внешних видеосистемах. Роговичные проекторы или индукционные шлемы просто не дают нужного качества картинки. Разве что глазное яблоко полностью менять и подключаться к нейроптическому интерфейсу…

Некоторые изображения я узнавал — это были самые известные следы Предтеч. В том смысле, что самые большие. Полная масса Королевского улья составляла миллионы тонн, колоссы и Маска Сфинкса ненамного ему уступали. На остальных экранах в пулеметном темпе сменялись диаграммы, внятные только для своего создателя.

— Слушаю, — проговорил Лайман Toy в пространство, не прекращая работы.

Я обратил внимание, что ученый ассимилировался в Ядре куда меньше, чем можно было судить по его имени. В речи его явственно слышался акцент, но я не мог с ходу определить, откуда родом прекурсолог Вряд ли материковый китаец. Сянган?

— Доктор Toy, мне нужно поговорить с вами. — Я передал ему свои проксы, тут же высветившиеся на одном из экранов.

Пару мгновений Toy раздумывал.

— Ладно, — бросил он с таким видом, словно делал мне одолжение. Экраны погасли. — О чем?

— О гибели господина Сайкса, — ответил я.

Toy поднял брови,

— Вряд ли вы станете обвинять в этом меня, — заметил он, — учитывая, что нас в тот момент разделяло несколько десятков километров.

— Именно этот факт я и намерен подтвердить в первую очередь, — отозвался я. — Или опровергнуть… Пожалуйста, сбросьте мне карту вашего маршрута.

Toy пожал плечами. На фоне его колен вспыхнула почтовая иконка; я развернул карту и хмыкнул про себя. Маршрут… совпадал с одним из тех, что демонстрировал в кабинете Этьенса начбез. Выходило, что за рамки отчета выпал Тадеуш Новицкий. И это было более чем странно.

— Благодарю, — промолвил я. — И еще один вопрос. Как вы познакомились с Би-Би Сайксом и почему решили принять участие в восхождении?

Прекурсолог отвел взгляд.

— Собственно… я не был знаком с господином Сайксом лично. О восхождении я узнал от миз Фукс и договаривался тоже с нею.

— Вы никогда прежде не занимались альпинизмом, — напомнил я. — Но полезли на самую внушительную гору планеты. Зачем?

— Сейчас вы спросите, почему у меня такая степень аугментации, — хмыкнул Toy совершенно по-европейски. — Видите ли… вы знаете, чем я занимаюсь?

Я покачал головой.

— Поисками артефактов в системе Адоная, — ответил китаец.

— На Габриэле нет следов Предтеч, — напомнил я вежливо.

Toy радостно закивал. В раскосых глазах его я с ужасом заметил отсвет фанатизма.

— Именно! А почему? — Он развел руками. — Это противоречит всякой логике. Девяносто процентов планетарных систем у звезд спектральным классом выше К5 несут следы посещения внеземными цивилизациями в последние двести миллионов лет. Так почему их нет здесь?

Я пожал плечами.

— Не повезло.

— Везение тут ни при чем, — фыркнул китаец. — Я могу статистически доказать, что следы Предтеч в этой системе можно искать только на Самаэле. Это было ясно мне еще пятнадцать лет назад, когда я впервые увидал карту системы. А в последние годы мне улилось добиться впечатляющих результатов. Я прошел пятнадцать аугментируюших операций, чтобы выдержать этот рейс. И до сих пор я не могу добиться разрешения администрации переоборудовать и использовать баржу! Всего восемьдесят тысяч человеко-часов, и мы сможем добавить свою лепту в копилку знаний о нечеловеческих цивилизациях… но я, похоже, единственный на планете, кого это интересует!

Он снова развел руками. Меня его тирада не впечатлила. Статистически можно доказать что угодно, были бы критерии. И администрацию колонии можно понять: за три месяца, работая в две смены, две бригады ремонтников приведут в порядок брошенную за ненадобностью с запуском орбитального лифта грузовую баржу… а что еще они могли бы сделать за это время?

— И? — подбодрил я замолчавшего прекурсолога.

— Я надеялся, познакомившись с господином Сайксом, воспользоваться влиянием его семьи, — без особого смущения признался Toy. — Увы…

По-моему, он больше горевал по сорвавшемуся полету на Самаэль, нежели по усопшему Конану.

— Эта идея вам самому пришла в голову? — полюбопытствовал я и, когда Toy кивнул, спросил: — А откуда вы знакомы с адельфрау Фукс?

— Профессионально, — с достоинством отозвался китаец. — Вы не знаете? Она крупнейший специалист по лунному артефакту… Памятник Кларка. В области его ТФ-свойств, конечно.

Мне не приходило в голову, что области интересов Башни и института прекурсологии могут пересекаться. Секретарь, возможно, сумел бы найти корреляцию… но алгоритм не может отличить случайное совпадение от значимого.

Эту мысль вытеснила другая. Toy полез на пик Сикорского по знакомству с Деборой Фукс. Та — по приглашению Новицкого. Без скромного инженера-ассенизатора ни та, ни другой вообще не познакомились бы с Конаном Сайксом.

— Благодарю вас, доктор, вы очень мне помогли, — рассеянно промолвил я.

— Э, агент… — промямлил китаец. Я не заслуживал подобного обращения, но все мы падки на лесть — не оборвал связь вовремя. — Возможно, вашего влияния будет достаточно, чтобы…

— Нет! — Если Сайкс-старший прознает, что его фактотум вместо того, чтобы вести следствие, запугивает местных чиновников по просьбе сумасшедшего ученого, он мне ноги оторвет. Голыми руками. — Всего доброго, доктор Toy.

Не выходя из оболочки связи, я попытался вызвать Тадеуша Новицкого, но потерпел неудачу. Домашний терминал сообщил мне, что хозяина вызвали «на объект», и предложил побеседовать с женой Тадеуша. Я отказался и очень скоро пожалел: «объектом» оказалась одна из полевых опреснительных станций, и, забираясь в ее пышущее жаром нутро, Новицкий оставил за порогом куртку вместе с инфором. По всему выходило, что пообщаться с инженером я смогу не раньше чем через час-другой — как раз, когда коптер зайдет на посадку.

Я сверился с полетной картой. Еще больше двух часов мне предстояло мучиться сомнениями. Теперь все свидетельства разом указывали на Новицкого — но именно эта определенность казалась мне подозрительной. Детали мозаики складывались так ладно, будто несчастного инженера нарочно собирались подставить. Скрыть настоящего убийцу за ворохом заботливо сфабрикованных улик. На миг мне пришло в голову, что целью мог быть именно инженер, но я отбросил эту мысль: да кто такой этот Новицкий, чтобы ради него убивать племянника четвертого (или все же пятого) лица всемогущей Колониальной службы?

А кто такой Новицкий?

Я мысленно пнул себя за недогадливость. Сосредоточился на службистах, посчитав жалкого колонюгу недостойным внимания. А между тем в лишенных самоуправления доменах жители все равно выстраивают свою неформальную иерархию вне указанных Службой рамок. И об этом в ориентационных клипах и даже выборках отдела внешних расследований не говорится, потому что официально нет на планете власти, как не от Службы, и губернатор — пророк ея. Может, здесь народ поголовно увлекается экстремальным спортом. Тогда вожак местных самоубийц — важная на свой лад фигура… и подставить его могли быть причины.

Ненавижу местечковую политику. Возможно, потому, что вырос я в одном из лимитрофных государств между европейской частью Ядра и Российской Империей — очень независимом в том смысле, что от него ничего не зависит. По территории государства мчались цепочки контейнеров с российским ширпотребом и сырьем с внешних территорий, навстречу им шла тоненькая струйка европейского хайтеха и вовсе неощутимые потоки информации и денег, однако все это происходило как бы через голову и местных жителей, и самоуправления, которое те поддерживали по привычке. За порядком следила Служба. Властям оставалось лениво драться за крошки со стола великанов и билеты на райские миры вроде Мундо-дель-Парадизо или Ириды — зрелище столь же мерзкое, сколь и поучительное.

«Внимание, — прогудел за ухом бесплотный голос курсового компа, — потеря связи с ретранслятором. Переход на спутниковый сигнал. Ожидаемая задержка в передаче — около трех десятых секунды».

Оставалось только клясть себя за недогадливость. Конечно, на планете не было плотной сети летящих над самой ионосферой спутников — только обычная корона из пяти-шести стационарных над экватором, высоко-высоко, между орбитами первой и второй луны, чтобы период обращения совпадал с долгими локальными сутками. Когда радиосигнал, будто челнок, снует между поверхностью и высокой орбитой, о прямом обмене данными не может идти речи. Канал передачи виделся мне абсурдно тонкой нитью. То есть видеосвязь исключалась на ближайшие часы — покуда я не вернусь с пика Сикорского. А я предпочитаю видеть собеседника.

Впрочем, оно и к лучшему. Фуга не заменяет мозгу отдыха. Можно было запросить у колониальной администрации полное досье на Новицкого — уплотненный вариант от Адита Дева показался мне недостаточным, — но я решил отложить это до возвращения. Заглянул в экран: материковые высоты кончались, местность опять уступами сходила вниз, в серо-бурые каменистые россыпи, сцементированные окаменелым илом. Это значило, что коптер еще не достиг низких широт, где регулярные бури стачивали все на своем пути, вплоть до горных хребтов. Пораженный внезапной мыслью, я хмыкнул — а как получилось, что пик Сикорского еще не превратился в холмик? Пришлось заглянуть в планетографическую справку. Похоже было, что дранг-бури в масштабах планетарной истории — явление недавнее и захваченная ими полоса постепенно расширялась. Потоки наждачной пыли разъедали камень. Мне представилась мастерская какого-нибудь китайского камнереза, с бесконечным трудом прорезающего шелковой ниткой кусок нефрита: туда-сюда, туда-сюда… В пределах десяти градусов от экватора бури уже проточили изрядную борозду, до самого морского дна, а рожденный эрозией песок все сыпался в соседние низины. Еще сотня-другая миллионов лет, и барханы покроют планету до края полярных шапок.

Мне пришло в голову, что энергии для подобного преобразования требуется колоссальное количество. И дает ее здешняя горячая звезда. Любая планета в конечном итоге есть солнечная машина, но в случае Габриэля ее устройство дало фатальный сбой. Силы, способные в других условиях поддерживать жизнь, методично перемалывали камень.

Вздохнув, я откинулся в кресле и, наказав секретарю привести меня в сознание на подлете к цели или при первом же вызове, подбавил в кровь наркотиков. Если даже по возвращении мне придется сдавать память на анализ, никакая комиссия меня не упрекнет.

Розовый туман, заволакивавший сознание, рассеялся, когда солнце, вслед которому мчался коптер, изрядно поднялось над неровным горизонтом. Ландшафт внизу был пустынен и дик; изломанные черные утесы, с высоты похожие на мозаику из щебня, полузасыпал ржавый песок, мешаясь с пепельно-серой солью. Кое-где отблескивали лужи пересыщенного рассола, обросшие валунами. Кратеров не было — в этой части полигона опыты не начнутся еще лет триста. В стороне маячили уже обточенные эрозией две плосковерхие гайоты. А впереди из-за края мира, из горнила белопламенных небес, вставала черной тенью неимоверная гора.

По мере того, как я приближался к пику Сикорского, тот странным образом казался все меньше — наверное, из-за масштабов. Сознание воспринимало как гору только ту часть пика, что находилась выше коптера, основание же сливалось для меня с неимоверной пустошью сухого океанского ложа. Мы огибали потухший вулкан с юга, заходя на закатный, более крутой склон.

С помощью секретаря я наложил на видимое изображение карту-схему, отметив на ней маршруты обоих институтчиков — синяя и зеленая змеи петляли где-то в стороне, — и самого Сайкса: алая нить прямо передо мной. А заодно — место предполагаемой посадки, приближавшееся до дрожи быстро.

Приземление мне не запомнилось: болтало страшно, всё моё внимание занимали попытки утихомирить вестибулярный аппарат, никак не отзывавшийся на подавляющие импульсы. Экран не показывал ничего, кроме бешено скачущих в белом мареве камней, небо и склоны мешались противоестественной мозаикой. Потом пляска утихла, и оказалось, что коптер стоит на почти ровной площадке между каменистой осыпью и довольно крутым склоном. Скалу рассекали трещины; края их выглядели изрядно сточенными, но в темной глубине взгляд резали острые грани.

Стоило распахнуться люку, как горло у меня перехватило. Я зашарил по ящичкам и отсекам в поисках респиратора; маска нашлась в пакете с устрашающей надписью «Открывать только в случае аварии». По мне, набор для выживания был на борту совершенно излишним. Когда коптер терпит аварию в стратосфере, не поможет никакой парашют. Если взрыв крыла-фюзеляжа не разнесет кабину в пыль, то остатки машины уйдут в камень на два метра. Проверено опытом.

Я неуклюже спрыгнул с развернувшейся под ноги лесенки на землю. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием, будто, как в дурном сенз-фильме, от толчка скала может расползтись по трещинам, словно подтаявший лед, и я вместе с коптером покачусь с крутого склона в поле тяготения, уступающего земному всего на семнадцать процентов. Глупость, конечно. Будь уступ ненадежен, автопилот не выбрал бы его для посадки. Кроме того, скала уже выдержала напор огненного столба, от которого до сих пор потрескивали разогретые камни.

Если верить карте, до предполагаемого места гибели Сайкса-младшего оставалось всего шестьсот тридцать два метра. По прямой. Ближе посадить коптер просто не удалось. Я глянул вниз с обрыва, туда, где подмаргивал мне алый огонек — начало маршрута, — и содрогнулся. Конан Сайкс добирался до места гибели трое суток. Почти без сна, на стимуляторах, пытаясь обогнать конкурентов. Мне, возникни такое желание, хватило бы пары минут на взлет и посадку.

А еще я понял одну вещь и содрогнулся снова. Сейчас меня с цивилизацией связывал только коптер. Без ретранслятора в нем я не смогу даже позвать на помощь. Ближайший наблюдательный бункер — в тысяче километров… или двух неделях пешего пути. Без надежды найти пищу и воду, зато с изряднь!ми шансами натолкнуться на формы местной жизни, для которых я представляю собой — нет, не закуску, а флягу с лимонадом. Если кто-то не хочет, чтобы я продолжал расследование — я не вернусь с пика Сикорского.

Вот так становятся параноиками.

Я поплотнее запахнул полы куртки — симпатическая застежка опять барахлила — и, прихватив с собой горсть водяных трубочек из распакованного НЗ, побрел через пустошь в сторону ущелья. Умом я понимал, что следовало прихватить с собой химдетектор — в конце концов, я прилетел сюда ради того, чтобы проверить подручных Адита Дева, — но волочить неподъемный ящик по незнакомой местности не хотелось совершенно.

В мелкие трещинки набился рыжеватый песок. Кое-где его кучки сливались, образуя причудливые лужицы. Я обратил внимание, что здесь совсем нет ветра. Обжигающий сухостью воздух едва шевелился, не в силах сдвинуть и пылинки. В отсутствие влажности воздушные массы движутся лениво и почти предсказуемо. И славно — потому что за мной стелился низко над землей неоседающий след ржавого праха. Статическое электричество напитывало воздух, угрожая закоротить нагревательные волокна в ткани костюма, и я, поморщившись, отключил комфорт-программу.

Вершины пика отсюда было не разглядеть, даже край плато, окружавшего центральный конус, скрывали утесы. Чем дальше я отходил от коптера, тем сильней преследовало меня ощущение, будто я свалял дурака, отправившись в пешую прогулку по горам. А когда ущелье открылось передо мной, я окончательно удостоверился в этом. Спуститься по склону без альпинистского снаряжения и страховки представлялось мне невозможным. Интересно, а как справились ребята равата Адита? Пройдясь вдоль края обрыва, я нашел четыре, несомненно, искусственных отверстия в камне, полузабитых пылью. Должно быть, здесь вбивали костыли, чтобы спустить на канатах увесистый короб детектора.

Почему Адит Дев не предупредил меня? Словно не хотел, чтобы я всерьез проверял работу его подчиненных… но неужели он не понимает, что препятствия только раздразнят любого толкового агента? В мутной воде обязательно водится рыба, нужно только суметь ее выловить…

Или попробовать? Я присел на край уступа, свесил ноги, вцепился для пробы в удобный выступ. Нет, ну его. Если Сайкс-младший считал восхождение рискованным, то не буду с ним соревноваться. И вот тут мое внимание привлекла одна деталь.

Я склонил голову, отдавая приказ глазным аугментам. Под напряжением дифракционные пленки меняли свойства, образуя микронно-тонкие линзы, гнулся полный текучего желе искусственный хрусталик. Дно ущелья прыгнуло мне навстречу. Мало. Я «выкрутил» увеличение до предела. Мало. Запустил программу эвристического разрешения. Трещинки в камнях маячили будто на расстоянии протянутой руки. Чистые.

То ли западные склоны пика меньше подвергались натиску дранг-бурь, то ли так сложились в этом месте камни, но ветер не заносил в ущелье пыли. А значит, песок не стер бы тела в прах вместе с костями. Что-то осталось бы.

Сайкс умер не там, где говорил отчет. И не там, где отключился его биодатчик.

Ситуация становилась все более нелепой. Неужели Адит Дев не отдавал себе отчета, как легко разоблачить его недоговорки и вранье? А если отдавал — зачем вообще пошел на подлог? Что он скрывает? Даже если Сайкс погиб случайно, нестыковок в отчете уже хватало, чтобы начбез Пенроузовской Академии вернулся на Землю ближайшим лифтом. В обезволивающем браслете.

Сама идея скрыть, замаскировать случившееся так нагло отдавала неосознанным высокомерием службиста, не привыкшего объясняться в своих действиях… но рават Адит не производил впечатления человека, опоенного властью. Преданный служака, скованный безумным кодексом чести — раджпути, — едва ли не более жестоким на свой лад, чем самурайское гири. Он мог действовать по приказу Этьенса. В это я поверил бы — но по-прежнему не находил мотива.

Причины не было.

Вздохнув, я поднялся с разогретого уступа. Воздух на высоте плато был холодным и разреженным — атмосфера планеты буквально стекла в океанские ложа — но, пока светило солнце, темный камень накапливал тепло. В кармане перекатывались трубочки; я машинально вытащил одну, скусил сладковатый кончик и втянул в рот отдающее кровью содержимое. Пора было возвращаться. А я так ничего и не узнал толкового. Вопросы все множились, и в их круговерти терялся один, главный: как мой начальник узнал, что дело нечисто? Почему не поверил елейно-лживому отчету?

Работники Колониальной службы — голубцы, как презрительно называют их в доменах — гибнут нечасто. Не так просто лишить жизни человека, состоящего из синтетики хотя бы на четверть. Но бывает, что гибнут. Не просто служаки — администраторы, ревизоры, но к активный состав. Это считается нормальной платой за поддержание спокойствия. И не вызывает бурного шевеления на нижних этажах горы Шайен, где в подземных бункерах, клаустрофобическом наследстве системы противоракетной обороны США, обитает Директорат. Драконы, чутко дремлющие в скальном логове…

Я готов был допустить, что Сайкс-старший испытывает к племяннику родственные чувства — взамен детей, которых ему по статусу не полагалось иметь. Но это по-прежнему ничего не объясняло.

Всю обратную дорогу я так и этак обкатывал в мозгу разные варианты, вплоть до попахивающих изменой. Снижение лояльности — так это называется в полном недоговорок служебном жаргоне и может иметь печальные последствия. Для меня едва ли не более мрачные, чем для штатных колониалыциков. Тем, если мыслепреступление выявится при анализе памяти, грозит всего лишь трибунал. А меня — уволят.

Из памяти интелтронного помощника-секретаря вычистят все коды доступа, все программы голько-для-служебного-пользования. Мое имя войдет в черный список, так что ни одно правительство Земли не примет меня на службу и никакой голубец не пропустит к лифту, даже если я распродам себя по частям и все, деньги завещаю ему. Сделать карьеру в частном бизнесе невозможно уже лет триста. Не знаю, удастся ли мне сохранить накопленные деньги — я только недавно расплатился за последние наращения — но их все равно не хватит надолго. Придется перейти со сложного химкоктейля на выжигающую синапсы смесь нейюрина с ГАМК… и медленно терять рассудок. Конечно, всегда остается преступность, но это из воров получаются хорошие полицейские, а наоборот — вряд ли.

Мы огибали штормовой фронт с юга. Глядя, как мимо проплывает тускло-бурая в лучах заката, поминутно озаряемая изнутри зелеными, как антикварные пивные бутылки, молниями туча — край несущейся вслед за солнцем дранг-бури, — я уже пытался найти светлые стороны в ожидающей меня судьбе вегетирующего безработного. И вот тогда секретарь зашелся трезвоном в моей сосцевидной кости.

— Вызов принят. — закрыв глаза, машинально отозвался я, прежде чем сообразить, что сигнал идет со спутника — мы еще не вошли в зону ретрансляции.

Передо мной возникло лицо равата Адита Дева. Раджпут был мрачен. За спиной его маячили кривые голые ветки и сумрачное небо.

— Господин Михайлов, — начал он без предисловий, — я должен сообщить вам, что мой отчет оказался прискорбно неточен. Полчаса назад колониальная полиция обнаружила тело Бертрана Бартоломью Сайкса.

У меня отвисла челюсть.

— Не может быть! — сорвалось с языка прежде, чем до меня дошло, что ничего глупее сказать было невозможно.

Индус пожал плечами с заметной задержкой.

— Я могу передать вам все наличные материалы уже сейчас…

— Будьте любезны, — перебил его я. — А поговорим, когда я вернусь в зону устойчивого приема.

— Но… — Адит осекся, когда мои слова достигли его слуха. — Конечно. Мы постараемся выяснить все возможное.

Я молча кивнул и прервал связь.

Солнце, во время пути к горе Сикорского цеплявшееся за небосвод с отчаянием утопающего, теперь лишилось сил и на глазах соскальзывало за низкий окоем. Белые от света небеса меркли, наливаясь сапфировым блеском; даже когда от нестерпимо яркого светила остался лишь узкий серпик, прожигавший горизонт, сверкание его не пригасало, а косые лучи все так же легко прорезали хрустально-ясный воздух. Лишь на востоке, напротив заходящего Адоная, колыхалось в лазурной бездне ложное солнце, препоясанное радужными кругами. Мглистая пелена заволокла север; в недрах ее просверкивали зарницы, почти незаметные в слепящем блеске заката.

Я раскрыл файл и принялся за чтение. Времени хватало — крюк в высокие широты затягивал полет ещё на добрых полчаса.

Доктор Фукс не сказала мне — не знала или не сочла нужным упомянуть, — что внизу под обрывом Ласточек, на институтском берегу Узкого моря, располагался поселок металлургов с красивым названием Ласточкино Гнездо: там выходили над водой отложения полиметаллических руд, вынесенных из глубины разлома. Планета не испытывала дефицита полезных ископаемых, но для работы комбината требовался доступный хладагент — а что может быть эффективнее воды, даже если ее приходится предварительно обессоливать? Экономика взяла верх над политикой, разделявшей Габриэль на две зоны — открытую и закрытую для колонистов. Именно сюда будущие самоубийцы и приезжали мериться крутизной.

Тело обнаружил альпинист-экстремал, поднимавшийся на обрыв. Долгие сутки планеты не позволяли жить в согласии с местным циркадным ритмом, поэтому ничего удивительного не было в том, что кому-то пришло в голову забираться на многометровый уступ перед закатом, наоборот — это время считалось самым неудобным для восхождения, а значит — наиболее престижным. Но спускаться покорителю гор пришлось уже в сумерках. Взять с собой инфор ему в голову не пришло. А это еще на добрый час оттянуло ту минуту, когда власти узнали, что на вершине лежит труп.

Я потянулся к интерфейсу управления автопилотом, задал новый маршрут, проверив, хватит ли топлива на крюк в сорок километров. С равата Адита станется снабдить меня горючим без запаса: шаг вправо, шаг влево — и аварийная посадка.

Начбез не упомянул об этом прямо, но у меня сложилось впечатление, что колониальная полиция примчалась на место первой и, только когда стало ясно, чей труп нашли, с большой неохотой обратилась к институтским. Теперь те и другие больше спорили о том, в чьем ведении должно находиться дело, чем о том, как вообще тело человека, полагавшегося мертвым уже неделю, обнаружилось в тысяче километров от места гибели, в месте настолько неприступном, что добраться туда можно или на коптере, или при помощи альпинистского оборудования.

«Внимание, — проскрипел секретарь. — Маршрут проходит в виду зоны, закрытой для полетов. Внимание. Проходит плановый эксперимент».

Солнце скрылось за горизонтом, и небо тут же потемнело. Погасли красочные гало впереди. Землю залили чернила теней. И почти сразу же вдалеке полыхнуло белое пламя. Оно обжигало глаза, но не освещало ничего вокруг себя — только бился в темноте жаркий факел, секунду, две, три, а потом экран потемнел, защищая мое зрение от вспышки, и медленно распустился во мраке алый фонтан. Я ожидал, что взрыв будет похож на ядерный, но похоже, что мощности его не хватило, чтобы вырастить посреди пустыни исполинский мухомор. Струи испарившегося камня били ввысь на сотни метров, тут же превращаясь в клубы черной пыли. Потом все погасло. Еще несколько минут на краю мира тлел стынущий кратер, потом и он скрылся из виду.

— Вам не повезло, — заметил рават Адит, появляясь перед моими глазами. — Сдали фокусирующие обмотки. Когда образуется флазма, зрелище бывает несравненно более красочным.

— Только не скажите, что опыты проводятся исключительно ради фейерверков, — хмуро пошутил я. — Надо полагать, коптер уже доступен для прямого сигнала?

Индус солидно кивнул.

— Тогда покажите мне место, — попросил я.

Адит помедлил, склонив голову — наверное, манипулировал с настройками инфора. Потом картинка сменилась. Камера стояла чуть в стороне от прикрытого белым пластиковым саваном тела. Двое экспертов, один в голубом мундире, второй — в таком же кафтане, как мой собеседник, возились с мерниками. Еще трое полицейских стояли чуть поодаль и, по-моему, просто напускали на себя важный вид. Фонарь свисал с ветвей местного дерева, проросшего корнями в песчаник, и свет лился сквозь узкие желтоватые листья, как через тюремную решетку.

Раджпут вошел в кадр сбоку.

— Что-нибудь можете добавить? — поинтересовался я.

— Пока нет. — Он покачал головой и поправил выбившийся из усов невидимый волосок. — Коронер прибудет с минуты на минуту. Тогда, может быть, станет ясно, отчего Сайкс умер.

— Видимых травм?..

— Никаких. Но тело в таком состоянии… — Индус поджал губы. — Могли не заметить.

Я вопросительно поднял брови.

— Похоже, что оно лежало где-то на солнце всю неделю, — объяснил Адит. — Можно сказать, мумия.

Нуда — низкая влажность, соль, ультрафиолет…

— Попробуйте посадить коптер вон там. — Аугмент передал бы мне файл-картинку с пометками. Адит просто развернул камеру и ткнул пальцем в темноту. — Там ровная площадка… думаю, машина поместится.

— А как вы сами поднялись? — спросил я с интересом, внося поправку в автопилот.

Индус пожал плечами.

— В нашем гелипарке есть вертолеты, — ответил он. — Колеоптер — для дальних поездок.

— Тело перенесли сюда так же? — спросил я, не особенно ожидая ответа.

Адит остро глянул на меня.

— Возможно, — промолвил он. — Во всяком случае, оно лежит здесь недавно. На площадке обычно отдыхают альпинисты, прежде чем отправиться в обратный путь.

Я хотел спросить, а как еще можно поднять труп, даже иссохший, на высоту трех километров, когда мне пришел в голову ответ. И он мне совсем не понравился. Кто-то из альпинистов мог затащить его с собой. Особенно если действовал не один. Правда, возникал риск быть пойманным, если бы кто-то из членов клуба самоубийц выбрал для восхождения то же время и тот же отрезок обрыва. Но если знать заранее, что на маршруте — никого…

— Во всяком случае, — проговорил я, затягивая беседу, — теперь мы уверены, что это было убийство.

Раджпут кивнул.

— А вот и коронер, — заметил он, отворачиваясь от камеры. — Если что-то прояснится до вашего прибытия, я вас вызову.

Он оборвал связь, и я спешно поднял потемневшие пеки.

На обзорном экране клубился свет. Мне отчего-то думалось, что ночи на Габриэле непроглядно темны — отражающая способность обоих лун, что крупной внешней, что небольшого захваченного астероида на низкой орбите, была так мала, что, даже вместе взятые, они давали лишь небольшую долю лунного света, — а звезды усыпают небо россыпью стразов. Ничуть не бывало. Яростное светило и в ночи давало о себе знать. Ионосфера под обстрелом частиц солнечного ветра полыхала неоновой лампой. В вышине полоскались розовые, зеленые, белые простыни, озаряя пустыню трепетным сиянием. Звезд не было и следа.

Впереди уже завиднелся первый провал — скат с континентальной равнины на шельфовую, пологий в сравнении с угрожающими обрывами прибрежья, но все равно мрачный, пересеченный предательски изменчивыми тенями расколотых эрозией утесов. С высоты видно было, как шаг за шагом отступало море, оставляя на склоне штрихи береговых линий. Отход его то задерживался, то превращался в постыдное бегство — по его темпам можно было изучать историю климата на планете. Потом океан ушел в расселину Узкого моря, и под корпусом-крылом коптера протянулась его серая равнина. Я поискал взглядом следы людского жилья, но тщетно. Даже на Земле трудно заметить с высоты слабые огни поселков и деревень Периферии, а здесь, на безлюдном холодном Габриэле, где немногочисленное население рассеяно по редким городкам, поближе к умеренным широтам, где близок край полярной шапки, — Бэйтаун еще из самых северных… что говорить!

Чтобы скоротать время, я вызвал пакет последних новостей. Обмен информацией между доменом и Метрополией происходил с той же частотой, с какой перемешалась туда-обратно кабина лифта. Это значило, что новости поступали сюда с получасовым опозданием, зато в таких объемах, что мой секретарь тревожно заверещал от перегрузки линка. Ничего особенно любопытного на родной планете не происходило — эпидемии, стихийные бедствия, мелкие бунты. Блок колониальных новостей я вырезал, сделав исключение только для Габриэля, но как раз о нем не прозвучало ни слова. Первый закон бюрократии — скрывай.

А как насчет местных новостей? Скука, должно быть, смертная. На моей малой родине существует узкая прослойка шакалов клавиатуры, способных раздуть скандал из любого чиха, но в доменах таких не кормят. И действительно — сухой, будто склоны пика Сикорского, отчет о достижениях нархоза. Введен в строй, исправлены неполадки, повышены нормы… Судя по траурным рамкам, какими отчеркивал секретарь каждое сообщение, подобной ерундой местных жителей пичкали ежепакетно, и интерес к ней скатился к нулевой отметке. Красным были выделены только два блока. Их я просмотрел внимательно. Инициативными группами жителей поданы две петиции: с требованиями предоставить домену самоуправление и уменьшить финансирование профшкол соответственно. Видимо, с этими идеями к губернатору приставали не в первый раз — похожие сообщения фиксировались библиотечным сервером не реже раза в квартал.

Я пробежался пальцами по стенке кабины, намечая одну за другой командные мудры — секретарь домыслит их, стоит лишь подумать о нужном жесте. Клип расширился на все поле зрения, я нырнул в него поглубже — на тот уровень, который обычному читателю неинтересен, к подписям под петицией, числом двадцать одна тысяча восемьсот двенадцать.

Имя Тадеуша Новицкого стояло в списке первым. Для надежности я заглянул в другое прошение — там поляк не засветился, больше того — кросс-сравнение с членскими списками клуба любителей экстремального спорта не дало совпадений, при том что первый при этом засиял рождественской елкой. Для надежности я приказал секретарю выделить и всех, чьи имена в базе данных связаны с рискунами. На список стало больно смотреть.

Я был прав — команда альпинистов-самоубийц действительно оказалась политической силой местного масштаба. А пан Новицкий — ее вожаком. Или носовой фигурой на корабле… идущем курсом на рифы. Потому что колониальщики ревниво относятся к своим привилегиям. Самоуправление — это удел миров, отданных на откуп странам Ядра, как альфанская система, или таких, которые не представляют интереса для Службы, вроде земной Луны. Я задал секретарю параметры сложного контекстного поиска и принялся ждать.

Глава 4.

Рават Адит Дев вызвал меня, когда коптер заложил очередной вираж в опасной близости от скал Непреклонного хребта.

— Коронер закончил, — сообщил он, едва прорисовавшись у меня на веках. Одновременно с ним показалась, меняя цвета, иконка принятого файла — отчёт уже попал в цепкие лапы секретаря и теперь проходил подробный анализ на всех смысловых уровнях: от двоичного кода, на предмет вживленных алгоритмов, и до семантического.

— Его квалификация? — решил уточнить я. Уровень преступности в колониях достойно подражания низок, потому что если с Земли уголовников выселяют на каторжные миры, то из доменов — обычно в мир иной, еще лифт ради них гонять! Поэтому опытных судмедэкспертов найти здесь непросто.

Начбез пожал плечами.

— Вообще-то он патолог в бэйтаунском городском морге. Полиция господина Торсона обычно не нуждается в коронере.

«Торсон, Джеймс Райт, — подсказал секретарь, — майор Колониальной службы в должности администратора домена Габриэль». А слова Адита Дева можно было понимать двояко: то ли преступность в колонии под чутким руководством Торсона опустилась до невиданных низот, то ли, что вероятнее, его громилы не слишком пекутся о соблюдении форм и приличий.

Еще это означало, что выводы коронера всегда можно будет оспорить. Если они мне не понравятся.

— Тело, — продолжал раджпут, — безоговорочно мертво, как и предполагалось. Смерть наступила сто пятьдесят часов назад с точностью до десяти процентов, и все это время тело находилось в условиях местного континентального плоскогорья.

Я уцепился за эту фразу.

— То есть ниже того уровня, где оборвалась передача с биодатчика?

Индус покачал головой.

— Теперь мы вовсе не уверены, что биодатчик находился в теле Сайкса до последнего момента.

— Как так? — не понял я.

— Он был извлечен хирургическим путем незадолго до момента смерти, — ответил Адит. — Точнее сказать нельзя… но не раньше чем за четыре часа.

— От чего наступила смерть? — спросил я, помедлив.

Адит философски пожал плечами.

— Без видимых причин.

Должно быть, физиономия моя даже на тесном экране инфора выглядела достаточно жалко, чтобы индус счел нужным повторить:

— Мы не выяснили, от чего. Травм нет, химических или биоагентов нет и следа… хотя последнее ничего не означает.

Действительно. Те же яды НДЛ разлагаются в теле за двести минут и тоже не оставляют следов в тканях.

— Возможно, — медленно проговорил я, — что тело мумифицировали именно для того, чтобы уничтожить следы яда.

— Или его введения, — поддержал Адит. — Мелкие повреждения кожи сейчас отыскать почти нереально.

Я не стал упоминать, что излюбленные наемными убийцами препараты вообще просачиваются сквозь эпидермис, словно из психотропных мушек.

— Продолжайте исследования, — распорядился я.

Индус глянул на меня как-то странно.

— Коронер уже улетел, — сообщил он.

— Почему? — поинтересовался я, сдержав ругательство.

— Господин Аретку, — сдержанно промолвил индус, — счел, что мы получили достаточно данных.

Я выщелкнул справку — «Аретку, Ион — начальник отделения колониальной полиции Бэйтауна, зам. нач. планетарного отделения КП…» — и, едва бросив раджпуту: «Подождите секунду», переключился на интербрейн самого Аретку. Изображения не было — ни одна камера на площадке не ловила в кадр бэйтаунского шерифа.

— Впредь, сударь, — произнес я, намеренно увеличив громкость, так что голос мой, должно быть, эхом отдавался в черепе жертвы, — извольте советоваться со мной. Дело Б.Б.Сайкса веду я… и не пробуйте потрясать заплывшими жирком полномочиями, если не хотите потом иметь дело с Джонатаном Сайксом.

Данные биометрии, выдернутые моим секретарем из шерифских имплантатов, выдавали цепенящий ужас. Я прервал связь и снова глянул в глаза равату Адиту Деву.

— Надо полагать, с господином Аретку вы и раньше сталкивались? — уточнил я.

— О да. — Раджпут почти улыбнулся. — А вы решили вселить в него… как это… страх божий?

— Догадались?

— Он побледнел в первый раз на моей памяти, — объяснил индус.

— Скажите, рават Адит, — спросил я как бы невзначай, — почему вы «забыли» включить в свой отчет путь восхождения Тадеуша Новицкого?

Раджпут замялся.

— Это вопрос… внутренней политики домена, — проговорил он наконец.

— Спасибо, — саркастически промолвил я, — очень внятно. Но у меня возникло немало вопросов к вашему альпинисту-ассенизатору.

— Я бы попросил вас, — с достоинством отозвался Адит, — отложить этот разговор на несколько минут. Пользуясь инфором, я не…

— Понятно, — перебил я его. — Отложим.

Совершенно вылетело из головы, что моему собеседнику недостаточно проговаривать реплики про себя — его интелтронный спутник мог считывать только сокращения мышц шеи. А это значило, что любой мог подслушать нашу беседу, не проникая в запретные слои киберпространства, просто присмотревшись к беззвучно шевелящему губами раджпуту и подгрузив в свой инфор соответствующую программу, которая вовсе не числится запретной — ее гражданские версии используются глухонемыми. И если начбез Академии собрался выложить мне, почему его начальство прикрывает Тадеуша Новицкого, да еще так неуклюже, что это здорово смахивает на подставу… Меньше всего я хотел давать такие сведения в руки Аретку или его боссу.

Коптер ушел в пологую спираль, заходя на посадку. Внизу промелькнул обрыв Ласточек, под ним — холодные яркие огни комбината.

От посадочной площадки до уступа, где лежал труп, было метров двадцать, и, если бы не светоусилители в глазах, я непременно сверзился бы по дороге с обрыва. Даже в предательском полумраке я мог, опустившись на колени, разглядеть следы от «кошек» и вбитых костылей. Похоже было, что весь клуб рискунов прошел этой площадкой.

Адит Дев помахал мне рукой, едва завидев. Реакция полицейских была заметно более прохладной. Я включил опознавание, установив постоянную связь с базой данных администрации, хотя произвести впечатление на этих людей мне вряд ли удастся. Штатный сотрудник Службы должен нести в своем теле не менее пятой доли искусственных тканей и органов, и первым наращением обычно оказывается интелтронный помощник. Чертовски полезная штука. Особенно когда приходится выяснять причину смерти.

Кстати! А почему начбез не упомянул об этой части экспертизы?

Не говоря ни слова, я быстрым шагом подошел ко вновь прикрытому пленкой трупу и отбросил пластиковый саван. Конан Сайкс воззрился на меня слепыми, сморщенными бурыми зенками, ощерив в неживой ухмылке фарфорово-белые зубы.

Вскрытие не красит человека. Особенно если он умер неделю назад. Климат Габриэля превратил тело альпиниста в некое подобие вяленой каракатицы, притормозив разложение. Это помогло мне не вывернуться наизнанку, когда я опустился на колени возле тела, но из развороченной брюшной полости исходил такой смрад, что хотелось задержать дыхание. Даже с помощью медицинской энциклопедии я не разобрался бы в напластовании бурых лохмотьев, оставшихся после коронерского скальпеля, если бы не имел соответствующего опыта. В свое время я не поленился закончить три курса медицинского колледжа — слишком мало, чтобы лечить людей, но вполне достаточно, чтобы знать, как и отчего они умирают.

Сейчас я мог с уверенностью сказать, что экспертиза была проведена очень и очень грязно. Непрофессионально. Колониальная служба не поощряла излишнего мастерства в младшем составе, следуя принципу Питера, но подобная безалаберность не лезла ни в какие ворота. Не то чтобы коронер забыл взять какие-то пробы или просветить тот или иной орган… но повторить анализы после него было уже почти невозможно — так грубо сделаны надрезы, так, почти намеренно, были нарушены анатомические и тканевые структуры, а ведь обезвоживание само по себе искажало гистологическую картину почти до неузнаваемости!

Больше всего мне хотелось сейчас провести полный анализ памяти коронера, чтобы выяснить, сам он додумался до таких фокусов или помог кто. К сожалению, мои полномочия имели границы, и медикаментозный допрос сотрудников Службы, несомненно, выходил за них. А хранить свой смертный приговор во вживленных блоках памяти, которые я мог и имел право перетряхнуть, не станет даже полный идиот.

Однако и такой, накриво проведенный, анализ дал массу интересных данных.

Нехитрая программа видеосинтеза представила мне Конана Сайкса условно живым. Бурая кожа побледнела, налившись здоровым медным блеском, ее негнущиеся складки натянулись изнутри мягким жирком, который не сгоняется никакими анаболиками. Передатчик, сообщавший лосу Башни о местонахождении подопечного, находился в браслете на правом запястье, но сенсоры жизнедеятельности внедрялись в пятое межреберье, левее и ниже соска. Незадолго до смерти Сайкса кто-то вырезал их, небрежно располосовав кожу чем-то бритвенно-острым. А раны — тут же залил клеем, потому что крови на коже почти не было. Кстати… пальцы мои затрепетали сложными мудрами… одежда покойника исчезла: труп нашли уже нагим. Почему? Убийца боялся, что ткань не позволит влаге испариться из тела? Или просто захватал рубашку пальцами и побоялся тщательного анализа на маркеры? Хотя куда там — тщательного…

И что было неправдоподобнее всего — сигнал с биодатчика не оборвался ни на миг. Хотя должен был пресечься, как только титановая таблетка покинула тело Сайкса.

Замерев, повиснув на каркасе из напрягшихся синтетических мышц, я лихорадочно перебирал варианты. Ещё раз вызвал из памяти карту пика Сикорского, маршрут Сайкса. Отсчитал четыре условных часа назад от того места, где сигнал оборвался, где проводились все поиски. Кружок неопределенности захватил кусок склона заметно ниже ущелья, где осыпи покрывали его вечно предательским ковром, готовые сорваться лавиной в любой миг, стоит ноге неосторожного потревожить покой скал. Если где и мог погибнуть опытный альпинист, так здесь — или уже на высотах венечного конуса, близ ошпаренной ультрафиолетом вершины, где солнечные лучи выжигают сетчатку и ледяной недвижный воздух высасывает тепло камней. Очень опасное место. Меня в очередной раз взяла жуть при мысли о том, что парни равата Адита будут искать биохимические метки Сайкса в этом первозданном хаосе, рискуя обрушить на себя обвал… а потом я понял, что и это — обман. Нет, Сайкс умер и не здесь. Обман, скрытый обманом, прикрытым иллюзией…

Я проследил маршрут взглядом. После склона путь Сайкса вел прямо в ущелье, однако то открывалось широким устьем, достаточно ровным и надежным, чтобы даже такой профан в альпинизме, как я, мог одолеть его прогулочным шагом. Вот это место, пожалуй, подошло бы… если только обмен не произошел ещё раньше.

— Рават Адит, — собственный голос показался мне чужим, — биодатчик господина Сайкса подключался по стандартной схеме?

— Совершенно верно, — пророкотал индус. В реале его голос неприятно бил по ушам.

Бросок в информационное море, и демон поиска, словно зимородок, выдергивает из темных вод сверкающую чешуей рыбку-схему. Сигнал ретранслировался через синхронный спутник и только оттуда попадал в локальную опсистему Башни. Разумеется, не напрямую — число направленных антенн на сателлите ограничено, и их контролирует продвинутый псевдоинтеллект-сьюд. Доступ к его системам ограничен паролями местной администрации.

Это значило, что любой подчиненный губернатора Торсона мог при желании записать сигнал с биодатчика, затем подменить прямую передачу записью… и круг подозреваемых резко расширялся. При полном отсутствии мотива. Бред какой-то.

— Господин Михайлов…

Один из полицейских, видно, самый умный, сообразил наконец, что происходит нечто неладное. Я оборвал его взмахом руки.

Следующий шаг требовал несколько больших расходов процессорной мощности, чем я мог себе позволить, но задействовать мейнфреймы института через узкие гейты местной связи было невозможно. Я построил синхронистический график — маршрут Сайкса, вероятная нагрузка на сердце (лишенное усилений — один из немногих органов, которые не стоит заменять на имплант) и реальные данные с сенсоров. И одновременно — скользящий график сравнения: поиск совпадающих участков в кардиограммах.

— Господин Михайлов…

— Обождите, в конце концов, господин Асахита! — рявкнул я, вглядываясь в мельтешение пестрых линий, лианами заплетавших площадку. Должно быть, в глазах у меня полыхало синее пламя, потому что помощник бэйтаунского шерифа отступил на шаг.

Да, интуиция меня не обманула. Наверное, поэтому еще в мире осталось место для сыщиков. Последние три часа до отключения сигнал с биодатчика Сайкса повторял сам себя, будто его носитель заново преодолевал не убийственную осыпь и ровный склон за нею, а зигзагом поднимался по узким трещинам ниже. Три часа. За это время можно не одного человека убить. А потом вывезти тело туда, где оно мариновалось неделю. И никаких спутников-шпионов, которые так помогают на Земле. Есть, правда, бортовые компьютеры на коптерах и вертолетах, работающие по совместительству «черными ящиками», но, имея тот же пароль, которым подчинили сателлит связи, можно уничтожить все следы. И даже расход горючего скрыть. Никаких улик.

Кстати о «черных ящиках».

— Рават Адит, — проговорил я, вставая. — Что показало исследование мозговых имплантатов покойного?

— Мы не смогли провести исследование, — грянул индус.

Мне захотелось уменьшить ему громкость, как сломанному радиоприемнику.

— Почему? — Я обернулся к Аретку. Возможно, прежде тот никогда не бледнел, но сейчас краска не возвращалась к его щекам ни на миг.

— Разрешительные коды, герр Михайлов…

— А диагностика? — напирал я.

Аретку впал в кататонию, и выпавшую из разжатых челюстей инициативу подхватил Асахита.

— Уровень подготовки нашего эксперта не вполне достаточен, господин инспектор, — шелковым голосом отозвался он. — Учитывая важность этого дела, мы не сочли возможным рисковать…

— А что, на планете есть специалисты по точечной диагностике аугментов мозга? — с иронией промолвил я.

Ответ был прекрасно известен нам обоим. Один-два нейрохирурга здесь, конечно, найдутся, но вряд ли их опыт работы больше, чем у бэйтаунского патанатома. А уж тонкий анализ блуждающих глюков в молекулярных процессорных пленках под силу лишь специалистам класса Релера из МТЦ или Мори из Киотского клинического. Понятно, что эксперт мог в лучшем случае запустить внутренние диагностические алгоритмы — но уж это входило в его прямые обязанности.

— Не будьте так суровы с господами из полиции, — снисходительно пророкотал Адит Дев. — При попытке коннекта секретарь покойного Сайкса выдал код «Ипсилон»,

М-да. Это мне только казалось, что я разучился удивляться за последние сутки. «Ипсилон» — не «Омега», код самоуничтожения, но близко к тому. Таким образом опознавали себя лосы повышенной секретности, и последовательность «Ипсилон» говорила: при попытке несанкционированного доступа система необратимо стирала всю информацию внутри себя.

— Какая прелесть… — пробормотал я неслышно, с уважением глядя на обросший паклей костяной мяч. Нет… ассоциация обманывала. Из черепной коробки Конана Сайкса сделать кубок по обычаю его тезки было бы затруднительно: единожды застыв, углекомпозит вообще не поддавался механической обработке,

— Рават Адит, — позвал я. — Запустите независимую фиксацию, пожалуйста. Господам из полиции, — я смерил обоих уничтожающим взглядом, — посчитавшим, что мы получили достаточно сведений, я не могу доверить это занятие.

Наладить связь с вживленным компьютером было непросто. Биохимические генераторы, снабжавшие энергией процессор, прекратили работу в тот миг, когда сердце Сайкса перестало гнать по сосудам кровь, а батарея резерва почти истощилась за неделю. У меня мелькнуло в голове, что и это могло быть целью преступника, но я отогнал нелепую мысль. Если придется, эксперты в Центре Шайен, куда я отправлю тело, долотом расковыряют броневой череп, но доберутся физически до тридрайва. А информация, записанная на кластерных магнитах, не стирается.

Однако последние джоули терялись не напрасно. Получив сигнал извне, система попыталась выйти из мертвенного сна. Большая часть энергии терялась впустую, в попытках активировать аугмент-нейронные синапсы, но увечный без органической своей части, наполовину вышедший из строя процессор — работал.

«Код Ипсилон», — зазвучало у меня в ушах. И никаких пояснений — кому надо, тот поймет.

Блок представлялся мне чем-то вроде мембраны, перегородившей узкую трубу. Для пробы я швырнул в нее один из допусков нижнего уровня. Плотная ткань поглотила цепочку символов без следа, словно вода в колодце. Пожав плечами, я задал надкоманду «перебора паролей».

Интелтроны работают быстрее человеческого мозга. Пулеметная очередь ударила в резиноватую пленку, не причинив ей ни малейшего вреда. Программа самоуничтожения не запустилась, синие огни не заплясали по другую сторону мембраны, стирая данные терабайт за терабайтом — процессор распознал пароли как действующие, — но и доступа к скрытым в подсобном мозгу Сайкса данным я не получил. И это было очень странно. В моем сознательном распоряжении находились коды, способные подчинить воле своего носителя администрацию целой планеты (и помоги мне всевышний, если я не докажу потом, что в этом была необходимость…), но система требовала паролей более высокого уровня. Одного из трех вообще существующих «более высоких» уровней. Дальше — только биокодировка, запись на нейронах мозговой коры. Она не дешифруется в принципе, ее можно только уничтожить вместе с носителем… но объем информации, которую можно передать таким образом, сильно ограничен.

Что такого нес в башке Конан Сайкс? И почему этот живой сейф повышенной секретности взялся по горам лазать? Его бы в закрытой лаборатории держать, с защитой от удаленного доступа.

Я вызвал вторым слоем восприятия тот куцый протокол вскрытия, что сбросил мне рават Адит. Меня интересовало даже не то, что смог найти патанатом, а то, чего не было и, по моей версии, быть не могло.

— Мне не удалось запустить диагностику, — проговорил я, открывая глаза. Надо мной склонились три встревоженных лица — я выпал из реальности на пару минут: дольше, чем рассчитывал. — Или считать данные. Но, кажется, я могу вам сказать, от чего умер Би-Би Сайкс.

Адит Дев вопросительно поднял брови.

— Код «Омега».

Слова канули за край обрыва Ласточек и свинцовым грузилом ушли в пропасть.

Это было немыслимо… но ничто не противоречило такому варианту. Заложенная в подсознание репрограмма заставила Сайкса умереть, когда тот почувствовал угрозу хранящимся в его аугменте данным. Обычно при этом останавливается сердце. И никаких следов.

— Вас, господа, — я кивнул в сторону полицейских, — не задерживаю. Если потребуется помощь, вам сообщат.

Аретку вскинулся было, но японец-заместитель потянул его за рукав, настойчиво шевеля губами — втолковывал что-то на закрытом канале.

— Теперь с вами, рават Адит, — я повернулся к раджпуту. — Все-таки скиньте мне маршрут Тадеуша Новицкого.

Секретарь поймал извилистую золотую линию исчерченной картой. Да, все как я и ожидал — пути бэйтаунского инженера и Конана Сайкса проходили на каком-то участке почти рядом. И было это немного ниже того места, где биодатчик начал передавать числа прошлогоднего календаря.

— Как в колонии обстоит дело с суточным циклом? — поинтересовался я, фиксируя данные в долговременной памяти.

Адит Дев объяснил. Циркадные ритмы, против общепринятого мнения, довольно пластичны, но жить по сорокатрехчасовым суткам Габриэля человек все-таки не может. Поэтому колония работала и дремала в две смены по двадцать один час тридцать шесть минут ровно — понятно, что механические часы здесь не имели даже декоративной ценности — и субъективные дни габриэльцев были не длиннее, а короче земных. Новицкий, как я выяснил из адресной книги городского лоса, относился ко второй смене, то есть бодрствовал вечером и перед рассветом. С его точки зрения, сейчас было время ложиться спать. Я решил было бросить все и рвануть допрашивать его немедля, но тут же раздумал — пока я долечу до городского гелипорта, найду в обманчиво светлой (колышущееся марево в небесах, как я успел заметить, ничего толком не озаряло) ночи нужный дом, подозреваемого придется вытаскивать из постели, что не прибавит ему желания со мной болтать. Обожду. Семь часов, отведенных здешним распорядком на сон, — не срок, раз уж мы точно знаем, что преступление совершено, у нас есть труп… а бежать преступнику некуда. Классический вариант «запертой комнаты», из которой — ещё один нырок в ирреальность, долгое копание в спутанных нитях линков — никто не выходил за последние семь земных дней. Возможных убийц — всего пять миллионов… нет, вру! Гораздо меньше.

Убийца — или тот, кто науськал его, если виновник не один, — должен был знать Сайкса. Должен был иметь с ним некую связь — хоть самую отдаленную. Одним словом, иметь мотив. И он должен был располагать кодами доступа к спутнику связи. Или знать того, кто ими располагает. Иметь возможность. Я готов был допустить, что у Новицкого имелся мотив. Но в возможности отказывал ему сразу и априорно. Вот как свидетель он мог быть мне крайне полезен…

— По крайней мере, — похоже, что равату Адиту приходили в голову те же мысли, — у нас есть тело, об отсутствии коего вы плакались.

— Тело есть, — согласился я, глядя на оскалившуюся мумию, — а вопросы остались.

— Следовало бы отправить его… — начал раджпут.

Я кивнул.

— Да, на экспертизу в центр. У вас ведь есть кому этим заняться? Будьте добры.

Пальцы равата Адита забегали по крышке инфора.

— Джайдев и его братья подгонят вертолет, — проговорил он тем отсутствующим тоном, каким повторяют что-то вслед невидимому собеседнику. — Думаю, нам лучше подождать здесь…

— Хорошо, — согласился я. — Коптер отправлю добираться своим ходом.

На то, чтобы отдать команду автопилоту, ушла пара секунд. Скала дрогнула, когда реактивная струя ударила в камень. С пронзительным ревом колеоптер оторвался от земли, тошнотворно качнулся, выравниваясь, и огненной стрелой ушел в сторону невидимой Башни.

Мы оба присели на краю обрыва. Ощущение было странное: словно скала под нами летела, не то вниз, не то вперед. По команде равата Адита погасли фонари, и площадка погрузилась во тьму. Небо полыхало; полотнища света ниспадали к западному горизонту, но с другой стороны Непреклонный хребет угольной громадой нависал над нами, и казалось, что именно оттуда заглядывает к нам, отчаявшись разорвать полог авроры, космическая чернота.

— Герр Михайлов, — промолвил раджпут совершеннейшим шепотом. — Я могу быть с вами откровенен?

От него несло, как и в прошлый раз, корицей и еще какими-то пряностями. Я сообразил наконец, откуда мне знаком это запах: среди индийцев считается почему-то, будто коричные леденцы освежают дыхание.

— Вполне, — отозвался я как мог убедительно и веско.

— В этой истории что-то нечисто, — выговорил индус с такой натугой, что я вдруг с изумлением понял — признание далось ему нелегко.

— Вы знаете, в чем заключается мой Долг? — продолжил Адит, сделав ударение на слове «долг».

Я покачал головой, забыв, что собеседник, лишенный аугментов, не видит меня.

— Поддерживать порядок и безопасность в Академии, — сам себе ответил индус. — Будь моя воля, я бы отправил господина Сайкса на Землю первым же обратным лифтом.

— Потому что его присутствие отвлекало вас? — закинул я пробный шар.

— Нет. — Широкие плечи под черным в полумраке кафтаном поникли. — Потому что его присутствие… — Он замолк и резко обернулся ко мне всем телом. Краем сознания я отметил, что движения его, несмотря на возраст, по-тигриному гибки. — Я боялся чего-то в этом роде.

— Считаете, что он погиб из-за политики?

За последние двести лет на Земле не было серьезных войн — непрекращающиеся стычки в «серых зонах» не в счет, однако атомными бомбами никто не швырялся со времен второй индо-пакистанской. Но переливы и завихрения в потоке самой текучей субстанции — власти — не утихли, а перешли в верхние эшелоны Колониальной службы, чтобы эхо междоусобной борьбы, постепенно ослабевая, расходилось по закоулкам переплетающихся правительств, спецслужб, концернов и банд. Пока что моя уверенность в том, что гибель Сайкса-младшего не была подстроена, основывалась исключительно на том факте, что Конану приходился дядей глава Отдела внешних расследований, той ветви Службы, которая по преимуществу и сохраняла — силой и хитростью — ее верховенство над менее удачливыми осколками Объединенных Наций, а через них — над формально независимыми государствами Земли и доменами.

Но мне уже доводилось убеждаться, как хрупки бывают родственные узы. Среди неумножителей — тоже. И то, что именно Сайкс-старший направил меня на Габриэль, ничего не меняет. Кроме того, он не единственный директор.

Рават Адит медленно помотал головой.

— Не знаю. Просто не знаю.

— Что связывает вас с Новицким? — внезапно поинтересовался я.

— Ничего, — ответил индус. — Меня — ничего. Но… — Он покрутил ус. — Тадеуш Новицкий — популярная фигура среди колонистов. Он на ножах с администрацией. Если с ним что-то случится, особенно по вине Службы, это может привести… — он явно замялся в поисках достаточно нейтрального слова, — к непредсказуемым последствиям.

Я хорошо мог их себе представить, невзирая на бескровную расплывчатость эвфемизма, похожего скорей на медузу, чем на демонстрации… прогибающиеся под ударами камней стекла… дым, кровь, попурри из отсеченных цензурой кадров… и мерная поступь карателей в ярко-голубой полуброне.

— Да, — пробормотал я, — о порядке и безопасности можно будет забыть надолго…

И все-таки что-то не сходилось в еще не оформившейся перед моим внутренним взором картине.

— Кстати, — заметил Адит Дев. — вы были неправы. Сайкса убил не код «Омега».

— Почему? — Я поднял голову, прислушиваясь к голосу ветра. Поток холодного воздуха бил снизу, и, вдумавшись, я сообразил, почему — море остывало медленнее, чем горы, и накопленное за долгий день тепло порождало бриз. И не только: стальные опоры треножника покрыла едва заметная даже аугментированным глазом матовая пленка росы. Должно быть, поутру ветер поднимается снова…

— Его применяют, когда носитель имеет физическую возможность выдать сведения, — напомнил раджпут. — Но… если Сайкс хранил информацию в наращенной памяти, ему не могли доверить ключа к ней.

Я решил, что горный воздух плохо влияет на мои умственные способности — слишком разреженный. Еще спасибо, что здешние полицейские не сообразили, какое нарушение стандартной процедуры я приписал своему боссу.

— Вы правы, — пришлось согласиться мне. — Хотя это ничуть не приближает нас к разгадке.

— Покуда ни одна из улик не смогла этого сделать, — мрачно заметил Адит. — Ходим кругами…

Вдалеке застрекотал вертолет. Я попытался найти в небе его тень или бортовые огни, но безуспешно. И тут мне пришло в голову еще одно. Если жители Габриэля так склонны к экстремальному спорту, то сколько здесь планеристов? Представились стаи пестрокрылых летунов, парящие среди воздушных потоков над серебряным Узким морем… Однако лицензию планериста в администрации получило всего полтора десятка человек. В сравнении с тысячами альпинистов — кошкины слезы.

— Пока я не поговорю с Новицким, мы ничего больше не узнаем, — вымолвил я, поднимаясь на ноги. Раджпут зашарил вокруг в поисках опоры, и я протянул ему руку.

Всю обратную дорогу мы молчали. Я воспользовался паузой, чтобы еще раз промыть память — чем больший объем информации поступал в мозг, тем чаще приходилось накачиваться химикалиями, чтобы избежать внезапной фуги.

Институт гудел, словно колокол при землетрясении. Каналы данных были забиты до отказа, провода раздувались от потоков информации; даже комфорт-программы не срабатывали, выметенные из загруженной до предела памяти.

— Заработала модель А-привода, — слегка снисходительно объяснил мне рават Адит причину виртуального столпотворения.

Я жадно припал к выжимке из протоколов эксперимента. Действительно, опытный образец аннигиляционного двигателя прожег выхлопом насквозь известняковый холм на полигоне в трехстах километрах от Башни, отработав без перерыва тринадцать с четвертью секунд, и отключился только из-за перегрева фокусирующих катушек: поскольку ни одна модель прежде не выдерживала больше мгновения, излишними сложностями вроде системы охлаждения их не обременяли. Судя по всему, предыдущие опыты кончались неудачей из-за неправильно выбранной модели поведения флазмы в активной зоне: поскольку состояние вещества, в котором плотность лучевой энергии превышает плотность энергии массы покоя, трудно назвать ординарным, упрекнуть ученых в ошибке язык не поворачивался, но, на мой взгляд, сойти с накатанной колеи можно было и пораньше.

С адельфрау Фукс мне связаться не удалось: ее секретарь вежливо сообщил, что доктор принимает участие в «мозговом штурме». Зато охватившая Башню исследовательская лихорадка позволила мне поесть в одиночестве: кафетерий на втором этаже пустовал, невзирая на разгар рабочего дня первой смены. Лишь изредка забегали смурные личности в форменных куртках обслуги, чтобы, нагромоздив на поднос пирамиду закусочных брикетов и прихватив с кухни пачку кофе, вновь умчаться.

Портить брикетами желудок, и без того измученный нерегулярным питанием, я не стал, а заказал овощное рагу с белковыми хлопьями. Мясоедение отходит в историю даже в метрополии, где страны Ядра цепляются за куриные фабрики, пережившие эпидемию «гринписовской чумы», с подачи экологических террористов прицельно поражавшей генженированные породы бройлеров, а Периферия спасается от голода вскормленными грибковой мукой тощими зебу. В большинстве же колоний скотоводство банальным образом не окупает себя. За исключением двух планет из сорока освоенных, земная растительность не может существовать в открытом грунте: либо она биохимически несовместима с або-флорой, либо не выдерживает конкуренции с ней. Для посевов приходится с немалым трудом готовить почву… и место, предназначенное под пастбище, с куда большей эффективностью займет поле картошки или соевых бобов. Исключение составляют рыба, которую можно разводить в прудах, и те же жертвы «Гринписа» — куры, благо и те и другие питаются в конечном итоге пищевыми отходами. Рыба в меню кафетерия значилась, но я имел несчастье поинтересоваться состоянием марикультуры на планете прежде, чем делать заказ. То, что терраформисты выпустили в не до конца засоленные, холодные воды под самым краем полярной шапки, в жизни больше всего походило на помесь крысы с головастиком, и, хотя голограмма в меню выглядела вполне аппетитно, я предпочел не рисковать.

Покончив с десертом, я обнаружил, что заняться мне нечем. С четверть часа я бродил по коридорам нижних ярусов Башни. В глазах встречных полыхал синий огонь, заслоняя зрачки. В рекреациях толклись кучки ученых, погруженных в особенную реальность надстроенного мозговыми имплантатами восприятия. Взгляды устремлялись в пустоту незримых диаграмм, руки указывали на ошибки в невидимых формулах, контуры несуществующих моделей заставляли расступаться.

Именно тогда мне пришло в голову, что не имеет, в сущности, значения, раскрою я дело о гибели Конана Сайкса или нет. Потому как стоит трупу оказаться в руках экспертов из-под горы Шайен, стоит моему боссу убедиться, что мы имеем дело с убийством, — и я буду отозван прежде, чем успею вымолвить «пароль введен». А на мое место придет угрюмый педераст из штатного состава, не отягощенный сомнениями и неподобающей ориентацией, и перетряхнет колонию снизу доверху, точно мусорное ведро, и, если потребуется — каждого из пяти миллионов человек подвергнет медикаментозному допросу. Так есть ли толк суетиться?

На какую-то шальную минуту мне захотелось задержать отправку тела в метрополию, но, протянув щуп в базу данных СБ, я выяснил, что вертолет уже в пути к лифт-станции. Развернуть его возможно, однако возникнут неприятные вопросы. А если не задерживать… Еще час — и труп будет на Земле. Еще три — курьерский рейс из Кито в Скалистые горы. Вскрытие, вероятно, начнут немедля. Таким образом, у меня остается пять-шесть часов до смены. Опустить руки… или еще побарахтаться?

В конце концов я решил, что полномочия даны, чтобы ими злоупотреблять. Ничего страшного не случится, если я подниму одного ассенизатора из постели, особенно если учесть, что к тому времени, как я прилечу в Бэйтаун, до условного рассвета останется не больше часа. Брать коптер для недолгого перелета было глупо, и я ограничился вертолетом.

Взлетная площадка располагалась близ центра столицы. Еще выбравшись впервые из ховера, я обратил внимание, что город будто бы пытается смяться комком, как ни растягивает его природа вдоль узкой полосы между берегом и обрывом. Штаб-квартира местного отделения Службы, администрация колонии, имм-контроль — все публичные здания теснились вокруг трех скверов, расположенных на манер клеверного листа. Черешком служил отрезок бульвара, который производил бы куда большее впечатление, будь он хоть самую малость длинней двухсот метров. Подозреваю, что единственной целью, которой он служил, было производить впечатление на вновь прибывших колонюг. Правда, вялая листва каштанов скрывала не особняки богачей, которых на планете и не могло быть — директорат трепетно относится к планированию и контролю во всех видах, экономика не исключение, — а многоквартирные бараки. Точно такие же тянулись рядами, едва не заглядывая друг другу в окна, в сторону северной окраины.

По другую сторону короткого бульвара располагался более престижный район, обиталище специалистов. Даже помешанные на экономии и эффективности планировщики Службы понимали, что равнять квалифицированных работников с простыми колонюгами — смерти подобно прежде всего для самой колонии. Поэтому эта часть города выглядела вполне пристойно. Я вызвал из городского банка данных план с указанием адреса и двинулся вслед только мне видимому указателю, принявшему модный в Восточной Европе образ постепенно разматывающегося клубка золотой пряжи.

Улицы Бэйтауна были освещены, как днем, резковатым блеском люминесцентных фонарей — этот город не спит. Я оглядывался по сторонам, отмечая при себя мелкие отличия… хотя, пожалуй, не столь мелкие.

Похожи друг на друга штампованные городки на землеподобных планетах, и чем явственней подобие, тем трудней бывает определить, куда занесла тебя служба. Только там, где условия в чем-то кардинально отличаются от привычных, бывает возможно с первого взгляда понять: вот Мундо-дель-Парадизо с ее мертвыми веснами и, соответственно, герметичными бункерами-бараконами, вот Аверн с его чудовищным климатом и супериглу, вот Тянь-хоу со взвешенной в насыщенном аммиаком воздухе ядовитой бериллиевой пылью и станциями-куполами, вот Фрейр с его ненасытной биосферой и ограждениями-периметрами…

Сухой и холодный Габриэль накладывал на человеческие обиталища свой отпечаток. Городские архитекторы стремились, должно быть, придать улицам сходство с заштатными округами Санлосана: такие же белые одно-двухэтажные домики за заборчиками по колено высотой, посреди лужаек. Но я заметил металлический отблеск в оконных стеклах — теплозащитная пленка. Если приглядеться, то землю на участках покрывала мелкая сетка системы капиллярного полива. но, невзирая на это, трава все равно росла вяло, готовая в любой миг пожухнуть. Вероятно, сказывалась низкая концентрация углекислоты в воздухе, потому что сосны по обе стороны улицы тоже роняли короткую бурую хвою. Кое-где я заметил лужайки не грязно-желтого, а ослепительного лимонного колера и даже подошел, чтобы присмотреться. Это была габриэдьская трава, или скорей лишайник. Землю густо-густо покрывали многоярусные поганки с ажурными шляпками высотой не больше пальца. Я нагнулся украдкой, чтобы сорвать одну, и не сумел — плотный ковер сросшихся корнями грибков был словно отлит из силиконовой резины.

Дом Тадеуша Новицкого ничем не отличался от соседних: чуть пожелтевший от времени коттеджик, видимо, из первых. Нырок в ирреальность: действительно, дому почти шестьдесят лет, сменил трех хозяев. Я вдруг осознал, что колония на Габриэле — старая; дети первых поселенцев успели вырасти и умереть здесь. В некоторых мирах смена поколений выражалась жестокими конфликтами. Там, где вначале требовалось взрывать скалы и выжигать поля, надо было строить заводы и прокладывать интелтронные сети. Вновь прибывшие были образованней старожилов, они оттесняли их на обочину складывающегося общества, и давление прорывалось — насилием или глухим отторжением, разделяющим колонистов на касты.

Однако этой участи Габриэль должен был, по моим расчетам, избежать. Для выживания здесь изначально требовалось толковое, компетентное население: даже сельское хозяйство требовало агрономов с высшим образованием взамен подвернувшихся под руку вербовщикам неграмотных крестьян из стран Периферии. Хотя самые невежественные оставались дома — без знания хотя бы основного языка будущей родины в колонии не пускали.

Только одно отделяло жилище инженера-коммунальщика от стоящих рядом домиков: желтая лужайка. Капиллярной сетки не было; но лишайная поросль туго заткала сухую, неплодородную землю.

Задумавшись, я едва не треснулся о дверь лбом и секунду недоумевал, почему она не растворяется передо мной. Потом сообразил — я не на территории Академии. Город принадлежит домену, и здесь нет бытовой интелтроники. И силового привода на двери — тоже, потому что дверь отштампована из белого пластика на нефтехимическом заводе. Дома я не рискнул бы затвориться такой в отхожем месте, но здесь колония, нищета, красть нечего — у всех все одинаковое, ибо разнообразие неэкономично. Правда, замок на двери стоит. И заперт он — я подергал ручку — изнутри.

А еще на двери не было домофона. Или звонка. Или гонга с колотушкой. В общем, такого предмета роскоши, который позволил бы незваному гостю как-то заявить о себе.

Положение складывалось предурацкое. Если ничего не предпринять, я простою под дверями Новицкого, покуда меня не вызовут на базу. С другой стороны, применять грубую силу не хотелось. Очень трудно вызвать на откровенность парня, которому ты только что вышиб дверь. Или хотя бы окно… потому что при ближайшем рассмотрении выяснилось, что окна в доме не открываются в принципе.

Затем я вспомнил, что интербрейн — не единственный способ связаться с человеком,

Новицкий не подходил к инфору долго. Однако упрямство принесло плоды: спустя каких-то десять минут навязчивое мурлыканье над ухом внезапно сменил заспанный, хриплый голос:

— Слушаю?

— Пан Новицкий? — проартикулировал я, отклеиваясь от стены. — Будьте добры, отоприте дверь.

— Какого черта?!

— Станислав Михайлов, отдел внешних расследований, — представился я. Инфор габриэльского образца оказался настолько примитивной штукой, что не принимал даже проксов-полномочий. Просто мобильный телефон с парой дополнительных функций.

Новицкий задумчиво посвистел.

— Только голубец мог сказать такую глупость, — пробормотал он наконец. — Ладно, подождите.

Долго ждать не пришлось: еще через пару минут дверь отворилась. На меня пахнуло влажностью, душной и теплой, но вовсе не затхлой. Это было так неожиданно, что я отвлекся и следующие несколько секунд вынужден был отслеживать одновременно два потока данных: тот, что поступал от моих органов чувств, и тот, что сохранил для меня всепомнящий секретарь.

Тадеуш Новицкий оказался мужчиной, как говорила моя прабабушка, видным. Это значило, что, поднатужившись, он мог бы поравняться силой с моими мускульными аугментами. Или послужить моделью для полисензовых героев: покорителей планет, губителей чудовищ и прочих джедаев.

— Ну и что вы хотите мне предложить, господин голубец? — полюбопытствовал Новицкий.

Глава 5.

— Вообще-то ничего, — ответил я, как мог вежливо. — Я не торгую мушками вразнос. Я расследую дело об убийстве.

Почему-то мой ответ Новицкому понравился.

— И ради этого вы подняли меня с постели за час до рассвета? — спросил он уже менее враждебно.

Я покосился на небо. Пляска радужных струй приугасла, но аврора все еще царила в небесах. За полночь она угаснет ненадолго, и небо покроют звезды, которых здесь, в Южном полушарии планеты, видно множество: хи Геркулеса расположена в более высоких галактических широтах, чем Солнце. Зато в Северном полушарии ночное небо непроглядно; лишь далекие галактики мерцают в нем да редкие, тусклые светила сферического гало. Так или иначе, а «рассвет» имелся в виду условный — начало второй рабочей смены.

— Именно. — Заложив руку за спину, чтобы не демонстрировать пляску мудр, я покопался в библиотеке секретаря и нашел то, что нужно: пакет подсознательно действующих поз. Выбрал из менюшки одну: ничем не прикрытая угроза.

Новицкий отступил на шаг.

— Пройдемте в дом, — велел я. — Холодно. А разговор нам предстоит долгий.

Возражать инженер не стал. Он молча посторонился, чтобы затворить дверь за моей спиной. Упруго чмокнули герметики.

Я помолчал секунду, глубоко вдыхая. Пока влажность не омыла мои слизистые, я и не подозревал, как иссушил носоглотку наждачный воздух пустыни. В доме поддерживался более подходящий микроклимат. Пахло пластмассой, немного — дешевым освежителем и почему-то корицей. Этот запах преследует меня, мелькнуло в голове.

— Где у вас можно присесть? — осведомился я чуть смущенно.

— Проходите. — Новицкий ткнул пальцем вправо.

Я заметил, что хозяину дома приходится пригибаться в проемах, и сообразил, почему его общество действует на меня подавляюще. Он был выше меня почти на голову. А я привык, что снизу вверх приходится смотреть на собеседника, только когда служба заносит меня в центр Шайен или другое заведение подобного рода — в края с детства не голодавших акселератов. На заданиях — в странах Периферии, или в доменах, — уже мои сто восемьдесят вызывают почтительное уважение. Шуточки подсознания: когда вернусь, подумал я, надо будет все же обратиться к гипнургу и снять ненужную ассоциацию.

Да и плечи у Новицкого были пошире моих. Хотя по весу он меня вряд ли перетянет. Со степенью аугментации растет и плотность тела; я, например, не могу «лежать на воде» — если не барахтаться, сразу ухожу на дно.

На кухне — очевидно, единственном свободном помещении в тесном домике — запах корицы, испускаемый здоровой миской плюшек, был почти невыносим. Световая панель на потолке мрачно подмаргивала нездоровыми пятнами, отчего казалось, что здесь не только сумрачно, но и грязно. Я присел на экономично-тонконогую табуретку, подождал, пока хозяин дома не устроится напротив.

— Зачерствели, — пожаловался Новицкий, швыряя на стол передо мной плюшку. — С вечера стоят, а уже зубы сломать можно… — Вслед за плюшкой материализовались два стакана и бутыль соевого молока. — Угощайтесь.

Я прикинул вероятность того, что в выпечку подмешан крысиный яд, но она выходила совершенно ничтожной. Тем более что вторую плюшку инженер перекусил напополам самолично.

Разжевав ломкую и твердую, как алмаз, булочку, я воспользовался паузой, чтобы подгрузить из наращенной памяти несколько аналитических программ. Новицкий не заметил заминки… как не заметит и того, что мельчайшие его движения, колебания голоса расчленит, сравнивая с фурье-шаблонами, сложный алгоритм детектора лжи. Будь у него нейраугмент, инженеру не составило бы труда защититься — большинство наращенных не выгружает из оперативной памяти мимических блоков, пригодных не только для игры в покер. Да и большинство работников Службы так или иначе ставит себе защиту от любых мер психовоздействия или анализа. Поэтому я не мог воспользоваться теми же программами во время пребывания в Башне. Но, лишенный мозговых имплантатов, Новицкий был беззащитен перед моим рентгеновским взором. И это несколько уравнивало шансы — потому что здесь, на территории домена, я не мог движением бровей или щелчком пальцев задействовать подчиняющие алгоритмы. Здесь нечего было подчинять. Мы оба находились целиком в реальном мире; небольшой кусочек ирреальности, которым я еще мог повелевать, находился во мне самом, подобно запасу воздуха в баллонах. Я мог протянуть к «поверхности» — в разреженное киберпространство местного глоса — хрупкий линк, но через соломинку не надышишься.

И те же программы позволяли мне оценить собеседника, еще не начав разговора. Властность, будто неутоленная жажда, опустошала его. Из такого теста лепят мелких политиканов — как в метрополии, так и на колониальных мирах. Голубцы давят таких не раньше, чем те начнут представлять собою угрозу сложившемуся порядку. Некоторые понимают это и соглашаются играть по правилам. Другие… являют собою живой — верней сказать, мертвый — пример для первых. И я подозревал, что Новицкий относится ко второй категории. Слишком напряжены были его плечи, неожиданно белые в сравнении с задубелыми под солёным солнцем локтями и шеей. Слишком он тщился скрыть, как внимательно приглядывается к незваному гостю, пытаясь прочесть меня с той же легкостью, с какой я открывал для себя его побуждения и желания.

— Проклятое солнце… — проворчал Новицкий, по-своему истолковав мой взгляд. Он машинально провел пальцем по резкой границе загара. — Опять я без сменщика остался: рак кожи, неделю в больнице…

— Скажите, пан Новицкий, — спросил я, с трудом проглотив мерзкое соевое молочко, — о чем вы говорили с Конаном Сайксом во время восхождения?

Инженер поперхнулся.

— Он шел на одиночное восхождение. Я — тоже.

Новицкий лгал. Программа разоблачала его с той же легкостью, с какой мать ловит на вранье разбившего вазочку карапуза.

— И тем не менее вы встретились, — продолжил я. — На высоте примерно четыре семьсот от подножия вы двигались одним маршрутом на протяжении примерно трехсот метров, или сорока минут. Затем разошлись снова. Вскоре после этого Сайкс был убит. Так о чём вы говорили?

— Мы… — Новицкий отвел взгляд, растерянно ероша светлые волосы. — Погодите, вы сказали — убит?

— Именно так, — подтвердил я.

— Гафла! — воскликнул инженер. — Кому могло понадобиться…

Он умолк. Я запустил программу семантического анализа, чтобы подыскать эквивалент странному жаргонному словечку.

— Хорошо, — выдавил Новицкий, глядя на меня почти умоляюще. — Я расскажу вам… но будьте со мной откровенны и вы.

— Попробую, — кивнул я. Данное колонисту обещание меня нимало не связывало, но пряник, против распространенного мнения, лучше кнута.

— Мы не встретились с Конаном, — прошептал инженер. — Я…

— Постойте! — перебил я его. Поверх миски с плюшками замигала алая иконка: слово не найдено. Я запустил программу еще раз, задав более широкие параметры поиска, и закрыл интерфейсное окно, заслонявшее массивную фигуру поляка. — Что такое «гафла»?

— Это… — Инженер отчего-то смутился. — У нас так говорят — «ерунда», «глупость»… несдержанное слово — тоже гафла.

Анализатор отыскал сходно звучащее слово в арабском: глупость, беспечность или безразличие. Но как могло оно попасть в локальный жаргон на Габриэле, где колонистов-мусульман не наберется и сотни из пяти миллионов? Еще до того, как поиск коннотаций выдал результат, меня охватило странное чувство — будто пол слегка колышется под ногами.

Система протаскивала клип сквозь узенький канал ирреальности томительно-долго, почти полсекунды. Смуглое широкоскулое лицо Тадеуша Новицкого смазалось, заслоненное другим — горбоносым и жестоким. В глазах билось синее пламя, словно от проекторов на роговице. «…Слишком буен, чтобы стать хорошим вождем. В сердце его — смятение-гафла…».

— О черт… — выдохнул я вслух, не заботясь, что меня может услышать колонист.

Мне только казалось, что дела на планете идут скверно — дальше некуда.

После того, как движение отчужденцев превратилось в своеобразную религию, чьи адепты в массовом порядке переселялись поначалу в Новую Зеландию, а затем, после известных событий — на Луну, многие предположили, что в равной степени срастись с реальностью могут и другие воображаемые миры. Ничуть не бывало. Стереотип — не архетип, он входит в общественную память, но не прорастает из нее, лежа бесплодным семенем. Обычно появление медиа-символов в быту означает одно: здесь поработал социальный инженер, бережно, намек за намеком переносящий с устоявшегося лекала нужные ему привычки и отношения. Если колонисты Габриэля воспринимают свой мир новой аватарой Дюны-Арракиса… это кому-то нужно.

И это пугало меня до судорог.

Служба не пользуется шаблонами, да и вообще косо поглядывает на социальную инженерию. Такие эксперименты имеют тенденцию выходить из-под контроля, что в глазах директората является смертным грехом. Значит, на планете действует — успешно — агент одной из структур, которые не гнушаются никакими методами. Их не так много… но достаточно, чтобы принадлежность агента не была очевидна. Распознавать социомехаников по почерку я не умел. И всё ещё не понимал, зачем это нужно.

Что входит в шаблон Арракиса? Пустыня… но одного ландшафта мало, это условие необходимое, однако недостаточное. Зелье-меланж… но планета не имела никакой уникальной ценности. Фремены… но рискуны-альпинисты, на мой взгляд, не тянули на эту роль, а прятать избыток населения в пустыне не так просто. Тем более что на стационарной орбите Габриэля висят какие-никакие спутники. Правда, история с биодатчиком Сайкса намекала, что для упорного противника это не преграда. И фигура сверхчеловека — квисац хадерах, искаженное «кицур га-дерех»…

«В современном иврите старинный каббалистический термин „сокращение пути“ обозначает лифт-связь и все виды телепортации», — нравоучительным тоном процитировала программа семантического анализа, которую я забыл погасить.

Пенроузовская Академия!

Я наскоро запаковал предварительные выводы в архив и отправил копию ближайшим лифтом на Землю. Это значило, что босс получит файл минут через двадцать — прежде отчета о вскрытии своего племянничка; еще через полчаса можно ожидать ответ. И только тогда открыл плотно зажмуренные глаза.

Новицкий, взирал, на меня терпеливо и спокойно. Обычно люди, едва знакомые с работой мозговых наращений, пугаются, когда при них входишь в транс. Значит, инженер сталкивался с аугментами и прежде. Я отметил для себя эту деталь. Виртуальный блокнот, отведенный мною под расследование, вспухал на глазах.

— Так что вы говорили о господине Сайксе? — напомнил я.

— А?.. — Новицкий встряхнулся. — Мы с ним не встретились.

Я с подозрением глянул на него. Мимический анализ утверждал, что инженер говорит правду. А данные с биодатчиков — что врет сквозь зубы.

— Продолжайте, пожалуйста, — выдавил я.

— Конан… сам предложил поговорить во время восхождения, — пробормотал Новицкий неловко. Иконки эмоций рядом с его лицом менялись ежесекундно, наслаиваясь и переходя друг в друга: смятение, неловкость, гнев, страх. — Это была его идея.

Мало сказать, что я удивился. Можно было представить, чтобы вожак стайки сепаратистов подкатывал зачем-то к племяннику директора ОВР. Но вот наоборот — это у меня в голове не укладывалось. Получалось, что Сайкс-младший сам заварил кашу, в которой утонул.

— Мы договорились встретиться на склоне, заранее выбрав условленное место, — продолжал инженер. — Но, когда я добрался туда, Конана не было. Прождал почти полчаса… и двинулся дальше.

— Кто прикрывал вас? — быстро спросил я.

— Что? — переспросил Новицкий.

— Кто должен был переписать сигнал с вашего биодатчика? — Я потянулся за второй плюшкой и отдернул руку, вспомнив, что размачивать ее придется в тошнотворном соевом эрзаце. — Вы не могли не понимать, что задержка отразится на маршрутной карте. Кто?

Инженер, видимо, заколебался, но все же ответил:

— Адит Дев. Не то чтобы переписать… Сайкс попросил его не обращать внимания на расхождение.

А исполнительный раджпут уж расстарался… Напрягая хилый аплинк, я запустил сравнение двух маршрутов. Почему мне раньше не пришло в голову, что сигнал с датчика Новицкого мог быть перехвачен?

— И вы не знаете, о чем собирался с вами беседовать Сайкс? — настойчиво спросил я. — Хотя бы в общих чертах? И почему — в такой тайне?

Инженер покачал головой.

— Он намекал на смену легального статуса колонии… домена, — тут же поправился он.

— Вы не могли не знать, что Бертран Бартоломью Сайкс не занимает никаких постов в Службе, — напомнил я. — И все же пошли навстречу… и на встречу. Не боялись?

— Провокации? — Поляк хмуро глянул на меня. — Кысмет. Чему бывать… Кроме того, дядя Конана — важная шишка среди голубцов…

— Знаю, — усмехнулся я. Имея абсолютную память и повышенный объем вычислительных мощностей, легко заметить, как привержены люди к повторению очевидного. — Он мой начальник.

Тихо звякнул сигнал за ухом.

— Так я и думал, — промолвил я, вглядываясь в карту. — Это становится уже нелепым.

Новицкий молча поднял брови.

— С той минуты, как я прибыл на Габриэль, кто-то пытается вывести меня на ваш след, — объяснил я. — Верней сказать, отвести, но так неловко, что эти попытки только привлекают внимание. Сигнал с вашего биодатчика исправлен. Переписан небольшой участок… но так, что восстановить, чем вы на самом деле занимались в те полчаса, когда, по вашим словам, ждали Сайкса, теперь решительно невозможно. Только медикаментозным допросом.

— У вас нет полномочий… — пробормотал инженер, бледнея.

Еще спасибо, что он не стал упоминать о правах человека.

— Есть, — сухо отозвался я. — Правда, пока я не намерен делать вам пункцию. Поймите, смешной вы человек — я пытаюсь спасти вашу шкуру! Меня послали на Габриэль выяснить — нет ли чего подозрительного в обстоятельствах смерти Сайкса-младшего. Я не пробыл на планете и дня, а набрал уже столько улик, что достанет поводов весь домен перетряхнуть. С минуты на минуту меня отзовут, а вместо меня прибудет какой-нибудь лейтенант, у которого погоны еще не остыли, и он не будет с вами плюшки жевать, уж поверьте! Он при малейшем подозрении разложит вас под инфузором, и встанете вы очень не скоро, чтобы потом заново учить буквы.

Не знаю, насколько Новицкий мне поверил, потому что не смог считать его реакцию — инженер обернулся на звук распахнувшейся двери.

— Кася, иди в спальню! — рявкнул поляк, стискивая край стола.

Страх, высветилась ярко-розовая иконка, распустив паутинные нити указателей к напрягшимся мышцам. Страх. Страх.

— Гафла, Тадеуш, — послышался из глубины дома заспанный женский голос. — Кого еще из твоих приятелей черт принес в несвятый час?

Страх, вопило непокорное тело Новицкого, как ни пытался тот расслабиться.

— Я говорю, иди спать! Это по делу.

— Гафла! — Хозяйка дома выступила из темноты коридора на порог и замерла, щурясь от света и настороженно приглядываясь. — Кто вы?

— Станислав Михайлов, — представился я в очередной раз.

— Агент отдела внешних расследований, — кисло добавил Новицкий. — Довольна? Это моя жена, пан Михайлов, — добавил он, — Катерина.

Я пристально глянул на нее, фиксируя лицо в наращенной памяти и одновременно прогоняя через многочисленные фильтры.

— Вы русская?

Новицкий с женой кивнули одновременно и очень похоже. Так, бывает, сродняются пары, женатые не то чтобы обязательно счастливо, но, я бы сказал, прочно.

— А что такого? — враждебно осведомилась Катерина. — Вас это удивляет?

— Нимало. — Я пожал плечами. — Сам я, как можете догадаться, не из России.

Не только по имени догадаться, хотя в России проще встретить какого-нибудь Павсикакия, чем Станислава. Но на должность штатного разгребателя навозных куч неблагонадежных, с точки зрения Службы, империалистов не берут.

Холодные серые глаза чуть оттаяли.

Я ожидал, что жена колонюги-специалиста окажется домашним, забитым существом, и, кажется, опять ошибся. Супруга Новицкого едва ли уступала мужу и ростом, и шириной плеч — просто-таки выступившая из поговорки русская баба, которая и слона на скаку остановит, и хобот ему оторвет. Правда, о собольих бровях и белых руках можно было забыть: от природы светлые, брови и ресницы напрочь выгорели под буйным солнцем, а загар въелся в открытые воздуху части тела.

— Вы тоже член клуба альпинистов? — полюбопытствовал я по наитию.

Кася Новицкая кивнула, перекатывая в руке лаковые китайские шарики. Их мерное пощелкивание убаюкивало — стук… стук-стук… стук…

— Кстати, — я обернулся к ее мужу, — а почему альпинисты? На Земле вы, кажется, увлекались подводным спортом?

— Да. — Новицкий улыбнулся. — Но в Узком море не поныряешь, хоть и обвесившись грузилами. Нечем даже смыть соль с акваланга. Хотя вода уже не нормируется…

— Это я понимаю. Но почему именно скалолазание? Почему не планерный спорт, например?

— Просто в голову не пришло. — Улыбка стала шире, засветившись алыми огоньками: ложь, ложь… — Кроме того… вы пробовали когда-нибудь подниматься в горы?

Я покачал головой.

— Попробуйте, — предложил поляк искренне. — Я сам не думал, что так втянусь.

— Не думаю, что пан агент согласится, — неприязненно заметила Катерина. — Это же подрывает авторитет Службы.

В чем-то она была права: колониальщик не имеет права на мелкие человеческие слабости. Именно поэтому на стальной каркас Службы наросло такое количество дурного мяса: это позволяет штатным голубцам сохранять дистанцию… и малую численность. Стандартная пропорция: один голубец на миллион колонистов. Отделение Службы в альфанской системе пропорционально больше: полторы тысячи, но это включая два взвода боелюдей и штаб. В остальных мирах не наберется и того. За габриэльским филиалом числилось шестеро службистов, один — потенциально лишний — поддерживал связь колониальной администрации с директорами институтов, а заодно ведал снабжением последних.

— Я вообще-то наемный работник, — ответил я неторопливо, пытаясь считать ее реакцию, — нештатный. И мог бы согласиться… если мне не придется срочно покидать вашу гостеприимную планету.

— Конана убили, Кась, — мрачно проронил Новицкий.

И вот тут меня настигло очередное потрясение. Алгоритм мимического анализа не реагировал на Катерину Новицкую. Я мог на глазок прикинуть, какие эмоции испытывает женщина, но программа молчала, не откликаясь ни единой иконкой. И мне было известно лишь два способа добиться такого эффекта: глубокая гипнургия… или программа, подгруженная в нейраугмент.

Запах корицы дурманил голову. Я с содроганием осознал, что и он укладывается в шаблон Дюны. Особенно когда к нему примешиваются химические нотки теплой пластмассы.

Потом мне на голову упал архив.

Ощущение было такое, словно пакет модулированных импульсов, сорвавшийся с антенны, имел массу покоя Эйфелевой башни. Глаза мне застило полотнище белого огня, развешенное где-то изнутри черепа, от виска к виску на манер транспаранта. Интелтронные блоки секретаря отключались под давлением распакующего алгоритма один за другим, с отчетливо слышимым хрустом.

— Стэн, ты идиот!!! — Голос Джонатана Джозии Сайкса звучал мелодично даже в минуты наивысшей ярости. Как сейчас. Нечеловеческие обертоны зависали на полпути между тенором и альтом, заставляя стада муравьев-убийц с топотом проноситься по спине.

— Тебе был дан приказ! — продолжал босс тоном ниже. Видеоряд, упакованный отдельно, запаздывал — губы Сайкса-старшего еще шевелились, рассылая волны мелких морщинок по безбородым щекам, а голос смолкал на миг, чтобы обрушиться на меня новой колокольно-звонкой волной. — А ты останавливаешься на полпути, чтобы спросить у меня совета?! У тебя есть полномочия. Я хочу, чтобы убийца Берти был найден. И ты его найдешь! Или можешь не возвращаться из той пустыни, куда забрался. Можешь считать это своим официальным заданием!

Результат патэкспертизы тебе пришлют, как только отчёт будет готов, — добавил босс, постепенно успокаиваясь. — На все про все тебе два дня. Меня уже давно не устраивают твои результаты, так что если хочешь оправдаться — не заставляй посылать на твое место кого-то еще. Потому что… — Он внезапно наклонился вперед, так что холеное, гладкое, будто задница сенз-модели, лицо заполнило мое поле зрения без остатка, пожрав и слепящую пелену, и ошметки реальности за ней. — Я выжгу эту проклятую планету термоядом, лишь бы убийца не ушел от возмездия. Ты ведь не хочешь находиться там в этот момент, а, Стэн?

Никто, кроме Сайкса-старшего, не называл меня Стэном. Это была его личная причуда.

Запись кончилась. Белая пелена померкла, но я по-прежнему ничего не видел. В ушах тихонько звенело бьющееся стекло — это саморазрушался, выполнив свою функцию, архив. Медленно оживали парализованные блоки аугмента.

Потом до меня дошло, что слепота — это не остаточный эффект. Просто на глазах у меня лежит мокрое полотенце. Я с наслаждением слизнул пересохшим языком капли воды с губ.

— Все… в порядке, — пробормотал я и сам удивился, насколько жалко звучит мой голос.

— Мгм. — Просто удивительно, сколько издевки можно вложить в одно междометие. — Лежите, пан агент. Вас так скрутило, что смотреть было жалко.

— М-ммм… — Я попытался встать. Чья-то сильная рука толкнула меня обратно и бережно подхватила затылок.

— Лежите, я сказала! — отрубила Катерина Новицкая.

— Времени нет. — Воспользовавшись паузой, я добавил в кровь стимуляторов из аптечки, чтобы разогнать скопившийся в голове туман. Хотя сон как таковой мне не нужен, организм требует отдыха регулярно. Когда есть возможность, я отлеживаюсь — смотрю фильмы, медитирую или просто колыхаюсь в наркотическом трансе. Однако в ближайшие двое суток у меня не будет на это времени. Повезет, если не рухну в фугу на глазах у колонюг. Это был бы повод для дисциплинарного взыскания сам по себе — подрыв авторитета, понятное дело…

— Это пришло… письмо с родины, — мрачно пошутил я, отшвыривая полотенце. — Мне дали два стандартных дня, чтобы раскрыть это дело. Потом на Габриэль прибудут инквизиторы Службы — и шутки кончатся.

Оттолкнув руку Новицкой, я уселся в позу лотоса на грязноватом полу кухни и застонал в голос.

— Они не могут… — пробормотала Катерина неуверенно.

— Бодритесь? — ядовито полюбопытствовал я. — Ну. давайте-давайте. Когда сюда заявятся два-три мога боелюдей, попробуете им объяснить, что может сделать господин Сайкс в память о любимом племяннике, а чего — не может.

Тадеуш стиснул кулаки. Я запаниковал было, не увидав ожидаемых значков вокруг его фигуры, но тут же сообразил, что приоритетный архив вымел все загруженные в аугмент программы. Пришлось торопливо вызывать их наново.

— И вы успеете? — неестественно спокойным тоном спросила Кася Новицкая.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. По-хорошему мне давно следовало вас арестовать. Для надежности — обоих.

— И что вас останавливает?

— То, что именно вас мне кто-то упорно подсовывает в качестве преступников. Или жертв.

— И кто же? — жадно поинтересовалась она.

— Если б я мог ответить на этот вопрос, — вздохнул я, — и вопроса бы не стояло. Самое дикое в ситуации — что я не вижу мотива. Что такого мог сообщить вам. — я обернулся к Тадеушу, — Конан Сайкс, что из-за этого должен был умереть? Вся планета, должно быть, готова была лизать ему задницу ради замолвленного дяде словечка — а он решил встретиться с вами. В обстановке строгой секретности. Такой…

Я осекся.

— Все веселее и веселее? — почти сочувственно спросила Катерина.

— Мгм, — кивнул я. — Кто, кроме вас двоих и Адита Дева, знал, что вы собираетесь встретиться? Я не верю, что убийца просто следил за Сайксом, выжидая момент.

Тадеуш озадаченно почесал в затылке. Я пришел к выводу, что инженер не отличается выдающимся умом — супруга его казалась сообразительней.

— Пожалуй…

— Да все твои приятели знали, — с легким презрением отозвалась Катерина. — Ну как же — большая мужская тайна…

— Поздравляю, — я поклонился, не вставая. — Вы только что расширили основной круг подозреваемых до скольких — десятка человек?

— Скорее двух десятков, — машинально поправил еще не пришедший в себя Тадеуш. — Но я готов поручиться… а, холера…

— Послушайте, — я наконец поднялся на ноги — на холодном пластике недолго было радикулит заработать, — есть в этом доме инфор? Имея выход на терминал, мне было бы куда удобнее работать.

Кася Новицкая, видимо, заколебалась, но по лицу ее мужа читались, словно с экрана, не только эмоции, но и мысли.

— Значит, есть, — заключил я. — Ведите.

Что-то тяжелое, гладкое, ледяное протиснулось сквозь виртуальную пуповину и рухнуло мне в мозг, расправляя щупальца. Я незаметным щелчком вывел на роговицу маркер. Возможно, Джей-Джей Сайкс просто решил отмерить мне довольно веревки, чтобы я сам повесился, но из метрополии ко мне прибыли расширенные полномочия. В рамках расследования я обладал большей властью, чем даже колониальная администрация. Я, правда, больше рассчитывал на протокол вскрытия — проведенного по всем правилам, в стерильной лаборатории, а не в полевых условиях малоизученной планеты.

И, уже переступая через порог кухни, замер.

Обмен информационными пакетами между доменом и Землей совершается в том же ритме, в каком курсируют между лифт-терминалами кабины. Для какой-нибудь Геи или Тянь-шэ — раз в минуту. Для Габриэля, технически не способного принять большой поток переселенцев, — раз в полчаса. Но заведенное время еще не прошло. И тем более я не мог принять два пакета данных с небольшим интервалом: или одновременно… или с получасовым опозданием.

Сознание еще пережевывало эту мысль, а пальцы мои, словно ополоумевшие пауки, уже выплетали узор командных мудр. Нащупать диапазон связи с домашним терминалом лоса — локальной опсистемы — было делом микросекунд. Ожил гаерный проектор, многоцветные пятна пробежали по видеообъему, сплетаясь настроечным узором и тут же рассыпавшись в изображение. Символы поиска устроили настоящую гонку по дереву гиперссылок.

— Согласно распоряжению директората Колониальной службы, — произнес невыразительный певучий голос синтезированного комментатора, — с полуночи 29 сентября по стандартному гринвичскому времени частота лифт-связи с Габриэлем увеличивается втрое: с тридцати до десяти минут. Всем службам домена уже отдан приказ приготовиться к наплыву поселенцев. Администрация сообщает в связи с этим, что нормы потребления отдельных продуктов могут быть временно уменьшены до того момента, как вновь введенные в строй фермы устранят дефицит…

— Курва мать!… — выругался Тадеуш Новицкий прежде, чем его супруга сделала что-то… отражение в металлизованной дверце шкафа — вызов записи, оптическое усиление… сброс команды — наступила мужу на ногу.

— Да что они там в Шайене — ума лишились? — риторически вопросил инженер. — Какое вообще решение директората? Поселенцев же официально направляет правительство ОЮА… Куда Манделабург смотрит?

Вместо ответа я сплел пальцы в очередной мудре.

— В связи с тем, что срок договора между правительством Объединенной Южной Африки и Колониальной службой ООН близится к завершению, контроль над заселением планеты Габриэль досрочно передан Службе на том условии, что ОЮА получит двадцать процентов выездной квоты на неограниченный период… — пропел комментатор.

— Продали! — прошипела Катерина. — Ты всё понял, Тась? Эти самодовольные придурки продали право первородства за миску похлебки.

«Чечевичной», — подсказал семантический анализатор. Что бы я без тебя делал, эрудированный ты мой!

В сущности, Новицкая была права. Ребята из бывшей Претории здраво рассудили, что контроль над пятой долей людского потока на два-три столетия выгоднее, чем над ста процентами, но на ближайшие восемь с половиной лет. Тем более что поток этот только что вырос втрое — не станет же экономная Служба гонять лифты порожняком! Сайкс-старший упомянул как-то при мне, что в директорате уже с год блуждает призраком идейка набивать в стандартную кабину не десять человек, а одиннадцать и только из боязни несчастных случаев ее не стали внедрять. Лифт — не подъемник в небоскребе; если кого-то зажмет в дверях, то половинка так и останется внутри, когда кабина рухнет в жерло ТФ-транслятора.

И мне пришло в голову, что это может быть как-то связано с последними событиями. Я-то знаю, кто начнет сейчас прибывать в Бэйтаун, взрывая благополучный мирок колонистов-платников — нищие, полуграмотные, не умеющие и не желающие работать отбросы цивилизации, бич любого домена. А ведь это, напомнил я себе, ещё лучшие из худших, потому что настоящее отребье невыгодно вывозить даже на Миктлан, потому что там они будут занимать место толковых преступников. Понятное дело, местным жителям придется затянуть пояса — это же одних школ сколько придется обустраивать! Не с Земли же возить ресурсы, пропихивая, как в дни основания колонии, каждый кирпич в игольное ушко лифта.

Недовольство будет расти. Кто-то попытается погасить его. Кто-то — перенаправить. Например, одарив с барского плеча самоуправлением… и заставив туземных козлов отпущения жонглировать ресурсами, покуда прокуратор умывает руки. А кто-то захочет воспользоваться народным гневом.

Правда, чтобы планировать с расчетом на это, нужно было знать, какое решение примет директорат.

Все снова и снова упиралось в младшего Сайкса.

"Шаблон Дюны», — мелькнуло у меня в голове. Использовать прибытие враждебных сил на планету и разыграть карту фрименов… Нет. Об этом лучше пока не думать. Тем и опасны социоинженерные сценарии, что их тень видится в каждой мелочи. Даже зная, какой сценарий разыгрывает противник, почти невозможно предугадать его действия на этой основе. Шаблон нужен, чтобы придать нужный облик прошлому — именно поэтому он закладывается с дальним прицелом. Так или иначе, победитель поднимет бережно сложенное в уголке черно-зеленое знамя… потому что дом Атрея должен одержать верх, и кто победил — тот Атрид.

Хотя шаблон не будет эффективен, не имея связи с реальностью. Интриги, кипящие за фасадом безмятежного для несведущих единства, которое проявляет директорат, дадут сто очков вперед играм в песочнице при дворе любой галактической империи. Для колонистов, лишенных права на возвращение в метрополию, любое решение Колониальной службы — кысмет, рок, против которого можно бунтовать, но одолеть его — невозможно. Воля богов, исполняемая неисповедимыми путями.

Я отбросил лишние мысли. В конце концов, у меня еще два дня в запасе. Безумные идеи оставим под конец. Если я не найду убийцу — мне останется разве что удариться в религию и уповать на бессмертие души, потому что в бренности тела я смогу убедиться на личном опыте.

— Диктуйте, — скомандовал я, сбрасывая из объема новостной клип.

— Что? — переспросил Новицкий.

Шарики в руках его жены пощелкивали почти угрожающе.

— Диктуйте, — повторил я. — Фамилии своих приятелей, имена. Я попробую найти, кто из них проболтался.

— Как? — спросила Катерина.

— Немногие в администрации имели доступ к интелтронике стационарных спутников, — объяснил я. — Подмена сигнала произошла именно на этом уровне. Если мне удастся отыскать связь между кем-то из ваших друзей и губернаторской резиденцией…

— Я этой сволочи ноги выдерну! — театрально рявкнул Новицкий.

— Это я вам что-нибудь сломаю, — пообещал я со всей искренностью. — Мне нужен убийца, и я его найду. Диктуйте.

На самом деле я искал не это. Чтобы обнаружить внедренного в ряды рискунов губернаторского агента, мне достаточно было отворить лос админ-центра и пошарить там. Иерархия паролей нарочно строится с таким расчетом, чтобы ни один работник местного отделения Службы, кроме самого управителя колонии, не имел полного доступа ко всем зонам локальной опсистемы. Если данные об агентуре пропадут из лоса напрочь — это свидетельство заговора… или вмешательства губернатора. Но причин подозревать господина Торсона в чем-либо, кроме безответственности, У меня покуда не было.

Каждое имя, слетевшее с губ Новицкого, воплощалось очередной панелью в многомерной сетке таблицы. Я даже не пытался читать выжимки из досье, которые мой секретарь послушно продергивал сквозь игольное ушко аплинка — данные просто кодировались цветом, и я сортировал их массивы то так, то этак, пытаясь уловить закономерность, отклонение от неизбежной, как энтропия, гауссианы случайного разброса.

Окружение четы альпинистов составляли люди, как и следовало ожидать, молодые. Но в остальном рискуны составляли на удивление разнородную группу, и я уже отчаялся отыскать связующее начало, когда при очередном повороте многогранник таблицы вдруг залил изнутри бледноватый румянец — при анализе по какому-то параметру явственно проявилось отклонение. Интересно, подумал я, по какому?

Среди спортсменов-экстремалов почти две трети составляли выходцы из России.

Взмахом руки я скрыл прочие слои таблицы. Аномалия казалась выдающейся… но я привык не доверять первому взгляду. Рядом я вывел ту же раскладку, но не в абсолютных числах, а в относительных — соотнося с национальным составом колонии. И розовое сияние угасло, оставив бледный отсвет.

Пришлось убрать таблицу вовсе, а вместо того присмотреться к примитивной двукруговой диаграмме — сколько процентов населения какая страна небесплатно подарила домену Габриэль. Картина выходила настолько неправдоподобная, что впору было убирать интелтронику из черепа и сдавать в гарантийный ремонт. Больше половины жителей колонии оказались моими сородичами. Если взять не национальность, а подданство, картина выходила менее скособоченной, но оттого еще более странной. Мне трудно было поверить, чтобы представители русской диаспоры в самых разных странах вдруг, не сговариваясь, решили переселиться на холодный и сухой Габриэль. И все — введен третий параметр, и диаграмма развернулась перед моим наращенным взором в полупрозрачную кишку по временной оси — все за последние сорок лет. Первые десятилетия после Кейптаунского инцидента раскладка по стране отбытия для иммигрантов мало отличалась — я потянулся к данным из архива, повесил рядом с пестрой кишкой для сравнения пару разделенных на сектора кружков — да вовсе не отличалась от таковой для схожих бесприютных миров: Нифльхейма, например, или Лайонесса.

В то, что это произошло случайно, я опять-таки не верил.

Иногда так бывает, что две загадки, столкнувшись, аннигилируют. Российская госбезопасность часто пользуется социальными шаблонами — в конце концов, все государственное устройство этой зловещей страны стабилизировано подобным образом, и плата за стабильность оказалась такова, что едва не половина населения от нее попросту разбежалась, не имея желания прозябать в обществе репрессивной культуры и непредсказуемого прошлого и образовав грандиозную русскую диаспору, пронизавшую как страны Ядра, так и в особенности Пограничье, отделяющее центры технической цивилизации от нищей и отсталой Периферии. Россия и сама являлась частью этого щита, а ее блудные сыны таинственным образом сохраняли связь с родиной, будто по указке незримого дирижера прикрывая собой фундамент миропорядка, не приносившего им ни славы, ни прибытка. А вот теперь выходит, что потомки эмигрантов как-то вдруг начали переселяться из метрополии, но не по национальным колониям, а сюда, на Габриэль, да еще так массово, словно…

Словно Россия, не удовольствовавшись полутора своими колониями — Зарей и северным континентом Софии, — решила потихоньку прибрать к рукам ещё одну. Пускай и не слишком привлекательную… зато потенциально очень богатую. Особенно после сегодняшнего дня, когда А-привод из недоступной экзотики превратился в дело ближайшего будущего. В конце концов, эффективные ракетные двигатели можно использовать не только на лифтоносцах. Отсутствие полноценной спутниковой оболочки катастрофически тормозит развитие колоний, а для ее создания нужно вывести на орбиту не один десяток ретрансляторов и наблюдательных зондов.

А уж если рискнуть конфликтом с могущественной Службой… предположим, вывезти руководство страны под чужими именами в самый развитый домен… и, раздобыв вожделенный секрет, начать строительство скоростных лифтовозов. Заложить основы галактического размаха империи. Плевать, что Служба попытается задавить бунтовщиков или, если не получится, отрезать от метрополии. На кой сдались нам эти угнетенные массы, не способные ложку до рта донести без команды сверху? Правда, для такой стройки нужны специалисты. Инженеры, ученые, квалифицированны»: рабочие. И промышленность, занятая не только штамповкой тракторов и огнеметов. И общество, ориентированное не только на ассимиляцию все новых и новых толп иммигрантов.

На Габриэле все это есть. Или было — до того момента, как директорат, то ли в ответ на воспринятую угрозу, то ли по иным соображениям, открыл планету для массового доступа. К тому времени, когда А-привод из полигонного образца превратится в промышленную модель, планета, вполне возможно, перестанет представлять интерес.

А это значит…

Меня отвлекло что-то, замеченное краем сознания. Не шум, не движение — выдернутый из полотна шорохов звук. Погасив диаграмму, я открыл глаза и обвёл комнату взглядом, будто в первый раз увидев и голограммы в пошлых рамочках по стенам, и скудную обстановку, и занавеси из пластиковых бус вместо дверей, приколотую к косяку черно-зеленую ленту.

Катерина Новицкая перестала постукивать шариками — теперь она катала их по одному каждой рукой. Занятие это, судя по всему, увлекло ее целиком — она распласталась в кресле, нелепо откинув голову и закрыв глаза. Пальцы ее неритмично подергивались, будто выплетая мудры.

— Ну?.. — нетерпеливо поинтересовался Тадеуш.

Я покачал головой.

— Пока ничего. — С трудом вспомнилось, о чем он спрашивает.

Что-то еще беспокоило меня, будто тревожный зуд — о чем-то пытался напомнить секретарь. Ну да, я напрочь занял диапазон связи, в то время как кто-то вот уже добрых три минуты пытается прозвониться хозяевам дома.

— Вам звонят, — пробормотал я, освобождая канал.

Показавшееся в объеме молодое лицо было незнакомо мне, однако секретарь отреагировал сразу, выдав краткую справку: Алексей Баюшкин, двадцать пять земстандартных лет, рискун с трехлетним стажем, по специальности — программер автоматизированных сборочных линий.

— Тадеуш! — вскрикнул он, пустив петуха. — Где тебя носит?

— Это я виноват, — признался я, выплескивая свои проксы в объем собеседнику. — Станислав Михайлов, ОВР. У вас к господину Новицкому срочное дело?

— Э… — Баюшкин смешался. — В общем… тут толпа собралась, хотят морду бить… Тась, ты новости смотрел?

Новицкий кивнул. Супруга его застыла, не открывая глаз.

— В общем… у нас тоже… смотрели… — Юноша отвел взгляд. — Я тебя не…

— Так, — перебил я его. — Говорите толком. Что случилось?

Баюшкин начал что-то мямлить. Я оборвал его взмахом руки.

— Говорите толком — где? А, неважно.

Словно рыбу ловишь голыми руками — бросок, еще бросок, и в ладонях трепыхается скользкое, ледяное тело файла: адрес рискуна, адрес терминала, с которого он звонит — совпадают, значит, дома; выход в лос, доступ к ближайшим камерам слежения — должны же они стоять хоть на перекрестках! — алгоритм перебора тасует кадры, словно крупье — масти…

Толпа собралась уже изрядная; камера не передавала звук, но, судя по тому, как бурлила, вихрилась по краям людская масса, над перекрестком должен был стоять зловещий гул, предшествующий обычно самосуду. Разобрать, правда, кого именно метелят в сердцевине комка тел, не помогла даже программа анализа.

— Идемте, — скомандовал я, поднимаясь.

— Что? — Новицкий тупо глянул на меня.

— Идемте! — рявкнул я и тоже, как Баюшкин, сорвался. — Вы, кажется, обладаете влиянием на здешнюю толпу — вот и поработаете миротворцем.

Я вздернул его на ноги одним рывком. Альпинист застонал от боли — с непривычки я не рассчитал силу наращенных мышц. В метрополии не принято дотрагиваться до собеседника — моветон.

— Иди же, Тась! — сердито подбодрила рискуна супруга. — Ты ещё не понял?

— Нет, подождите…

Что за донкихотство на меня напало — всякую свару разруливать самолично! Я смахнул встревоженное лицо юноши из объема, замешкался на миг. Вдруг почудилось, что Катерина Новицкая следит за мною из-под полуопущеных век. Поддавшись импульсу, я погасил видеопроектор, и панель вызова засветилась на моей роговице.

— Что за беспорядки на вашей территории, господин Аретку? — полюбопытствовал я, едва секретарь показал, что вызов принят.

Изображение соткалось через секунду. Бэйтаунский шериф не спал, как мне думалось: камера ловила его под неудачным углом, но можно было разобрать, что дело происходит под ночным небом. Кто-то в стороне торопливо, но без ругани собирал пластиковые навесы.

— Какие беспорядки? — несколько сварливо отозвался шеф городской полиции, пытаясь одновременно командовать кем-то в голос. — В городе что-то? А перебьются. Вы знаете, как нам удружило начальство?

Я кивнул.

— Нашли время! — Аретку не то отмахнулся, не то всплеснул руками. — У меня катастрофически не хватает людей. Поселенцы начали прибывать, разместить их негде, кормить — негде, запугать — и то некем, потому что у меня всего дюжина ребят под рукой, и те отвыкли от настоящей работы. С таким стадом я не сталкивался уже лет тридцать — как меня назначили сюда. Дикие какие-то…

Я почувствовал, что незаметно скатываюсь в фугу. Еще немного — и мой рассудок, не выдержав наплыва информации, возьмется пересчитывать линии на ладони. Выходит, что решение директората стало неожиданностью и для администрации домена? И к чему такая спешка: два часа назад принято решение, а поток иммяков уже хлынул через лифт-станцию?

И еще одна мысль промелькнула на задворках сознания: получалось, что местная полиция уступала по численности институтской СБ. А это подразумевало, что защищать обитателей Башни от колонюг сложнее, нежели поддерживать порядок в столице и ее окрестностях. Уровень подавленной агрессии должен был зашкаливать за все рамки…

— Попробую разобраться, что там случилось, и урегулировать положение, — предложил я.

Шериф скорчил мудру, проштамповав кадры нашей беседы стандартной меткой «Одобряю и поддерживаю», и прервал связь. Приятно знать, что в тебе нуждаются.

— А вы, госпожа Новицкая, останьтесь, — скомандовал я, когда открыл глаза.

Успевшая вскочить на ноги Катерина нахмурилась. Я заметил, что оба шарика снова пощелкивают в её левой руке — правой альпинистка сжимала станнер.

— Почему?

— Останьтесь, — повторил я настойчиво и подтолкнул Тадеуша к двери. — А вы — пошевеливайтесь.

— Гафла, — фыркнула мне в спину рискунья.

Я обернулся на прощанье, подгружая обратно программу мимического анализа. Все по-прежнему — лицо ее не читалось. Совсем. Я не мог ей доверять ни на йоту. А вот Новицкому — мог, потому что злость, бессилие и стремление вырваться из моей иллюзорной власти читались по его физиономии, словно с транспаранта. Если он надумает взбунтоваться, я об этом узнаю.

Идти далеко не пришлось: толпа собралась на полпути между домом Новицкого и «клеверным листом» трех скверов. Я врезался в нее, словно ледокол, расшвыривая людей, как кегли, оставляя за собой ругань и страх. Новицкий плелся позади упрямой баржой. Я лишний раз убедился, что активной роли в местной политике этот жлоб играть не мог. Он — ширма неведомого кукловода, которого я взялся разоблачать, ещё не зная, поможет мне это найти убийцу Конана Сайкса или нет.

— Именем Колониальной службы, — гаркнул я во весь голос, раздвигая двоих плечистых колонюг. Эх, мне бы, кроме искусственных мышц, еще мегафон вживленный, этак ватт на триста!

Толпа содрогнулась конвульсивно, чтобы извергнуть на пластфальт передо мной избитого человечка. Тот приподнялся было на карачки, но колени разъехались, и несчастный растянулся в позе потрошеной лягушки. Бляха вырванного с кожей проигрывателя валялась под ногами, из-за уха стекала кровь, и поблескивали контакты вбитого в сосцевидный отросток динамика, но привыкшее к нейритму тело колониста подергивалось так же гальванически в такт закольцованной мелодии очередного хита. По смуглой коже проступали поверх синяков бисеринки пота — начиналась ломка.

По всем правилам мне следовало бы, не разбирая причин, объявить собрание неразрешенным и разогнать ко всем чертям. Но толпа была настроена так враждебно, что я испугался.

— В чем дело? — спросил я почти обыденным тоном, подгружая в секретаря столько резидентных программ, сколько позволяла мощность. Фигуры людей окружил многокрасочный ореол, и стоявшие рядом невольно отшагнули, завидев в моих глазах синий отсвет проекции. Алых силуэтов было пугающе много. Люди, готовые к насилию. Большая редкость на Земле, где отчаяние превозмогает гнев.

— Этот сопляк, — огрызнулся рослый габриэлец в комбинезоне полевого рабочего, — пытался ограбить дом!

— Что?! — Господи, какой бред!

— Он лез ко мне в окно! — вступила полноватая женщина с плоским злым лицом. — Точно, хотел что-нибудь стащить!

— Этот из новых! — послышалось из задних рядов. — Все они — просто шваль! Директорат хочет завалить нас отребьем!

Алых меток становилось все больше, словно толпу охватила неощутимая простому взгляду чума.

— Тихо, я сказал! — прикрикнул я, и на какой-то миг толпа унялась, словно залитые маслом волны — что за нелепый образ для планеты, где нет ни океанов, ни волн!

— Видели, говорите? — переспросил я, подключая комплект сублиминальных сигналов: альфа-поза, подавление воли. — А вы, господин… — Если в доме Новицкого связь с ирреальностью была слабой, то здесь — почти неощутимой. Даже простое опознание заняло столько времени, что колонисты успели заметить паузу. На роговице высветилось «Владимир Яблонев, 35, ремонт грузовиков, рискун», и вокруг зашептались колонисты: «Ибад, ибад…» — …Господин Яблонев, тоже видели?

— Я своих соседей знаю! — вспылил здоровяк, — Что мне, Таня врать будет? Скоро на улицу выйти забоишься!

— Точно! — поддержали сзади, и снова я не разобрал — кто.

Движения толпы обретали странную целенаправленность. Люди то наступали, готовые затоптать бедолагу-латиноса, то вновь откатывались в неотвратимом ритме бьющих о берег валов, и чувствовалось — только мое присутствие сдерживает их ненадолго. Ярость поднималась во мне…

Она же и остановила.

— Стоять! — крикнул я, пожалуй, излишне громко, подключая все доступные мне средства психоконтроля. Выгадать бы пару секунд, чтобы запустилась программа диагностики…

Интуиция не обманула меня. Что-то путало мысли, возбуждая, приводя в кровожадное исступление — химикат или волновой пакет из скрытого хоть в кармане излучателя, простенький тест не установил, но этого и не требовалось. Я не сумею убедить толпу — сам едва не поддался на искус, и только вовремя запущенный резидентный транквилизатор позволял остаться в своём уме. Остается только напугать… и молиться, чтобы страх пересилил, потому что я оцениваю свои шансы против нескольких десятков разъяренных колонюг куда как более реально, чем они сами. У меня ведь нет при себе оружия, кроме собственного аугментированного тела. Отправляясь в домен, я рассчитывал в случае нужды воспользоваться арсеналом местного отделения Службы, а паче того — что и нужды не возникнет. С какой стати? Я шел проверять, действительно ли маньяк-самоубийца поскользнулся на краю обрыва… а не разгонять демонстрации.

И ни одного полицейского поблизости. Как нарочно. То ли я становлюсь параноиком…

— Еще заразы всякой нанесут! — взвизгнул истерически женский голос.

Мгм. Как же. Но толпа не рассуждает. Ей плевать, что каждый колонист проходит экспресс-тесты на добрую сотню заболеваний и получает прививки от двух десятков самых распространенных. Конечно, бывает, что проскользнет особенно мерзкая зараза — вроде арбор-вируса или воронежской лихорадки — но уж очень редко.

— А все хорьки голубые виноваты!

Чем бы грохнуть, чтобы привлечь внимание? Толпа распалялась на глазах. Одного этого выкрика хватало, чтобы израсходовать не только крикуна, но и еще с полдюжины слушавших — так, для острастки. Но я все же не был штатным работником Службы и не мог заставить себя поступить настолько решительно.

— Кто это сказал? — рявкнул я — безрезультатно, только двое или трое стоявших рядом обратили ко мне пустые рыбьи взоры. Тадеуш Новицкий стоял, приоткрыв рот и чуть пошатываясь, кивал в такт бессловесному гулу.

Я ухватил Яблонева за руку и, взявшись за локоть и запястье, в одно движение завязал ему предплечье узлом так, словно костей там не было вовсе. Своей цели я добился — толпа отреагировала на вопль. Десятки медленно трезвеющих взглядов уперлись в меня.

— Кто. Это. Сказал? — повторил я с угрозой, перекрывая истошное сипение Яблонева, надорвавшего связки первым же криком.

— Хватит! — Это начал приходить в себя Новицкий. — Довольно…

— Долой Службу! — В голосе клакера слышались металлические нотки затрудняющих опознание волновых пакетов.

— Долой!

Что за безумие, хотелось заорать мне. Здесь же будет вторая Селена-прим… но там хотя бы ясно было, кто заварил кашу. Горняцкая колония на внешнем спутнике Антеи, отщипывавшая по кусочку от захваченного второй обитаемой планетой альфы Центавра и ее безжизненным партнером железо-никелевого астероида, показалась властям системы удачным полигоном для обкатки сценариев отделения, однако жестокости, с которой мятеж был подавлен, не ожидал никто — даже, по-моему, директорат, потому что люди, имеющие власть скомандовать «фас», обычно не сталкиваются с последствиями своих решений. Тот случай стал исключением… однако во всех прочих мятеж не охватывал ни одного домена целиком. Бунтовать могли дальние поселки или, наоборот, переполненные города, и все же какая-то часть планеты обычно оставалась верна Службе — не на совесть, а за страх, конечно, но кого это волнует?

«Господин Аретку, — для быстроты я открыл только звуковой канал связи с шерифом. — Вооруженное подкрепление. Срочно».

«У меня нет людей! — взорвался голубец. — Только дежурный…».

«Так пусть оторвет задницу от кресла!».

Я перенес фокус внимания на тактическую диаграмму поверх поля зрения. Колонисты отступали, оставив меня, Новицкого и избитого латиноса на свободном пятачке, но алгоритм не обманывался — так откатывается волна, прежде чем разбиться о скалы.

— До-лой! До-лой! До-лой хорь-ков!

Я покосился на инженера — тот мучительно пошатывался, раздираемый противоречивыми стремлениями. Он не хуже меня понимал, чем закончится для его соотечественников бунт, и все же не мог открыто противопоставить себя воле толпы, страшась ее гнева.

Внезапно сплетение алых линий распуталось, будто узел. Кровавое сияние полыхнуло слева, и страшный удар обрушился на мой череп, мгновенно погрузив в беспамятство.

Глава 6.

Первое, что я сделал, придя в себя, — скосил взгляд на мигающее в углу глаза табло часов. Выходило, что я не так долго провалялся без сознания, от силы четверть часа, но поверить в это было трудно.

Улица погрузилась во тьму. Фонари не горели, и даже зарево авроры померкло испуганно. Сквозь ночную мглу с трудом пробивались звезды — не бледная пыль Млечного Пути, а только самые яркие, но в здешнем небе их было на удивление много, они складывались в контуры непривычных созвездий, и без доступа к банку астрономических данных я не мог распознать даже галактических маяков — далеких блистательных светил, не меняюших яркости от сдвига на жалких полсотни светолет. Между звезд проплывала медленно, но вполне заметно для глаза небольшая, будто погрызенная с краев и очень тусклая луна.

Первым моим побуждением было заглянуть в лос, чтобы выяснить масштаб повреждений электросети, но я вовремя сообразил, что раз энергии нет, то и ретранслятор, скорей всего, обесточен. Связь не работала. Издалека доносился неясный шум, но выделить в нем звуки не могла даже программа распознавания, Я пережил миг абсолютного, недоступного воображению одиночества — в незнакомом городе, на чужой планете, под враждебным небом, готовым обрушить дождь ядовито-зеленых отблесков полярного сияния.

Только потом до меня дошло, что пора запускать самодиагностику.

Против всеобщего предрассудка аугмент мозга не придает своему носителю ни сверхъестественных способностей — тому свидетельством здоровенная шишка у меня за ухом, — ни кибернетического бесстрастия, за которое чаще всего принимают естественную отрешенность человека, больше внимания обращающего на данные с интелтронного процессора, нежели на то, что впрямую улавливают органы чувств. Проще говоря, голова после удара болела зверски. Впрочем, аугмент милостиво сообщил, что кость цела, мозг — если поврежден, то несильно (спасибо за оптимизм), а пост-эффекты снимет инъекция нейюрина. Правда, все остальное тело тоже болело — очевидно, меня упавшего толпа не сочла достойным растоптания, но попинала изрядно. Кажется, треснуло ребро; во всяком случае, кто-то невидимый с садистским упорством всаживал мне финку в печень при каждом вдохе. Придется терпеть. Попутно я проверил запасы медикаментов в аптечке: негусто, если придется долго и насильственно выбираться из этой катавасии, а так — сойдет.

Потом я услышал стон.

Тадеушу Новицкому повезло не так сильно. Возможно, бывшего главаря рискуны боялись меньше; или просто решили сорвать злость на прежнем товарище. Но лежать в такой позе невозможно, если не сломано хотя бы три-четыре кости. Наращенное зрение позволяло мне видеть почти в полной темноте, но ценой красок, блекнувших в лазурном мареве. Поэтому я не мог определить, какого цвета лицо инженера, но судя по отечности и сочащимся черной кровью ссадинам — один сплошной синяк.

И тем более я не мог различить лица склонившейся над раненым женской фигуры.

— Не трогайте! — воскликнул я прежде, чем осечься. У меня не было никакой уверенности, что незнакомка собирается помочь упавшему, и тем более — что ее самаритянство распространится на меня.

— Кто здесь? — Девушка обернулась, пытаясь различить что-нибудь в звездном свете.

Пришлось представиться в очередной раз за этот безумный день. Встроенные часы подсказывали, что с момента прибытия не прошло и суток… а как все изменилось!

— А, хорек… — процедила незнакомка с привычной враждебностью.

Я вздохнул.

— Тем не менее — трогать пана Новицкого отсоветую. У него переломаны… м-м… левая ключица, левая голень и, кажется, предплечье.

— Ой! — Девушка — по голосу я дал бы ей лет двадцать — отпрянула. — Так это Тась… Вы можете ему помочь?

— Попробую. — Я пожал плечами, забыв, что ей меня не видно в темноте. — Фонарика у вас, конечно… ну да — откуда?

Девушка покачала головой. Длинные волосы скрывали лицо.

— Ладно, — решился я. — До его дома недалеко. Справимся подручными средствами.

Только теперь до меня дошло, что температура падает. Накопленное за день солнечное тепло стремительно улетучивалось сквозь лишенную парниковых газов атмосферу. Умная ткань куртки пока что грела мне спину, но заряд батарей подходил к концу, а пальцы уже мерзли. Поэтому нащупать шов аптечки повыше левого запястья я сумел лишь с третьей попытки.

Похожая на длинный бледный рубец застежка разошлась, пропотев каплями лимфы, под ней автоматически расщелкнулась продолговатая коробочка, полная меченых цветовыми, сейчас неразборчивыми кодами ампул. Руководствуясь указаниями секретаря, я выдернул один цилиндрик, полный губчатого носителя, и ловко захлопнул аптечку, чтобы внутрь не попала зараженная инопланетной органикой пыль. У меня с детства нашли склонность к аллергическим реакциям, а ничто так не будоражит иммунную систему, как сложные, непривычные для земной биохимии молекулы. Жизнь на Габриэле была основана на белке, но этим ее сходство с терра-стандартной и ограничивалось.

— Ножичка тоже не найдется? — поинтересовался я безнадежно.

— Нет… — испуганно прошептала девушка.

— Обойдемся. Кстати, как вас зовут?

— Линда, — отозвалась она. — Линда Томина.

Это имя мне до сих пор не попадалось, а дотянуться до банка данных колонии я не мог. Хотя первую прикидку можно сделать — русская, из диаспоры, потому что в Империи больше в ходу имена из самых ветхих святцев… хотя стоп, одна база у меня есть. Вызвав из бездонной памяти секретаря список бэйтаунских рискунов, который забыл выгрузить, проверив петицию Новицкого, я убедился, что имя в нем присутствует, и больше того: к нему приложен опознаватель, содержащий в том числе антигенный набор (пока без надобности) и возраст — двадцать восемь лет. Надо же, как я ошибся…

Я пододвинулся поближе и чуть не взвыл от боли. Аптечка сработала оперативно — повис на ресницах огонек символа, и обезболивающее потекло в кровь.

Когда я сорвал застывшую корку с самой обширной ссадины, Новицкий, хотя и был без сознания, застонал едва слышно. Девушка напряглась, не зная, то ли бросаться на меня, то ли прочь, но, чтобы препарат подействовал, его следовало вводить в кровь. Грубый метод, и всегда есть опасность передозировки, но, если мы попытаемся отволочь поляка домой в теперешнем состоянии, бедняга запросто может умереть от болевого шока. Я осторожно сковырнул с рабочего конца ампулы трехслойную мембрану вместе с интелтроном, регулирующим ее проницаемость для каждого в отдельности из хранящихся в ней препаратов, и легонько прижал обнажившуюся губку к ране.

— Что вы?.. — начала незнакомка.

— Обождите, — перебил я, — пока лекарство подействует.

Верно говорится, что героизм — это вовремя проявленная глупость. Будь у меня при себе лист мушек, не понадобилось бы портить совсем недешевую ампулу… но мушками-то я не пользуюсь как раз потому, что давно вживил аптечку! Это ведь не аугмент даже — так, полтора процента…

Спустя две минуты глаза Новицкого внезапно распахнулись.

— Не двигайтесь, пан Тадеуш, — предупредил я, прежде чем инженер попытается, запаниковав, вскочить. — у вас сломаны рука и нога.

— А… Ы-ы!! — Очевидно, боль пробивалась даже сквозь эндорфиновую блокаду. Новицкий пошипел секунду, прежде чем речь вернулась к нему. — Глаза?

— Просто отключили энергию, — объяснил я. — Правой рукой можете шевелить?

— Мгм, — односложно отозвался Новицкий. — Что?..

— Вот, придерживайте ампулу на месте. — Я вложил цилиндрик в негнущиеся пальцы. — Сейчас…

Я с трудом поднялся на ноги, примерился, вглядевшись в плоскую синюю ночь. Чуть в стороне лежало еще одно тело, но даже в ИК-диапазоне видно его было плохо. Ледяной воздух быстро отнимал тепло у мертвых. Толпа буквально растоптала несчастного латиноса, не оставив в теле ни единой целой кости. Однако выдранный проигрыватель чья-то нога отбросила случайно к обочине. Я подобрал приборчик, стараясь не измазаться в крови, и сунул в карман.

— Держитесь, — скомандовал я, нагибаясь к лежащему инженеру, и задействовал силовые импланты на полную мощность.

Если бы не верная аптечка, тут же впрыснувшая дозу анальгетика прямо в ликвор, я бы потерял сознание от боли. Полностью аугментированный боечеловек — это сбалансированная машина, в которой безумная сила искусственных мышц опирается на синтетические связки и композитные кости и управляется отдельными процессорами по экранированным шинам. Мои наживленки крепились поверх естественных мускулов, пришитые к наспех упрочненным жилам, и только репрограммные блоки спасали меня от переломов. Думаю, если бы не секретарь, помогавший распределить нагрузку между суставами, я бы точно вывихнул себе что-нибудь, отрывая Тадеуша Новицкого от земли. Но когда псевдомышца пытается выдрать оба своих конца из костей вместе с танталовыми скрепками, поневоле взвоешь.

Поляку, впрочем, пришлось не легче. С губ его сорвался мучительный стон, рука, сжимавшая патрон с обезболивающим коктейлем, дрогнула.

— Не отпускайте! — предупредил я. — До вашего дома почти полкилометра.

— А я? — робко спросила Линда Томина.

— Идите за мной, — ответил я, подумав. — Мятежным город ночью — не место для женщины.

— Мы не мятежники! — возмутилась девушка. — Мы…

— Вы идиоты, — прохрипел я. — Давайте беречь дыхание. И придержите ему ногу. Левую! Если она станет болтаться на ходу, никакой анальгетик не поможет.

Не скажу, чтобы эти полкилометра стали самыми долгими в моей жизни, но никакого удовольствия прогулка по ночному Бэйтауну нам не принесла. Электричество так и не включилось, связи тоже не было. Только в стороне админ-комплекса что-то просверкивало порой, и раздавались редкие хлопки. Однажды грохнула в отдалении пулеметная очередь и тут же стихла.

На полпути к дому Новицкого мы увидели труп. Очевидно, местные полицейские, согласно уставу для неспокойных колоний, хранили полуброню и оружие дома на случай беспорядков — считалось, что в таком оснащении они практически неуязвимы даже в одиночку. Судя по тому, что я увидал, ошибочно считалось. Нечто пробило кирасу, словно хрупкий пластик, так, что осколки разлетелись, и превратило сердце полицейского в кашу.

— Ч-черт… — выдохнул я.

Такой эффект могла бы произвести пуля крупного калибра на излете… но мне совершенно точно было известно, что летальное оружие не могло попасть в руки колонистов. С тех пор, как даже Соединенные Штаты, напуганные размахом бытового насилия, отказались от священного символа Второй поправки, право убивать стало ревниво охраняемой привилегией власти и преступности. На планетах с развитой биосферой это вызывало порой проблемы — когда колонисты требовали выдать им хотя бы ружья для охраны от хищников, — но и вполовину не так много, как могли бы вызвать те же ружья в руках тех же колонистов. Уделом простых жителей как метрополии, так и доменов было несмертельное оружие вроде блиссеров или парализаторов.

Если только те не возьмутся делать оружие сами., ,

— Что? — переспросила Томина.

— Осторожней, впереди лежит труп, — предупредил я, обходя тело.

В глубине раны что-то металлически блеснуло. Если бы не Новицкий, которого приходилось нести на вытянутых руках, я бы непременно нагнулся, чтобы разглядеть снаряд внимательней. Определенно, кустарная работа — а значит, мятеж готовился давно, так давно, что бунтовщики сумели, обойдя программы учета, наворовать материалы, воспользоваться станками — опять-таки не оставив явственного следа в логах…

— Господи… — всхлипнула девушка и снова замолкла.

До цели оставалось шагов десять-пятнадцать, когда над городом разнесся странный звук: будто за горизонтом звенела на басовых нотах протянутая от земли к небу струна.

— Что… такое? — Новицкий приподнял голову, будто пытаясь разглядеть что-то в кромешной тьме.

— Не знаю, — пробормотал я. Действительно, ни с чем подобным мне не приходилось прежде сталкиваться, и неизвестность, как всегда, пугала. — Как думаете, пустит нас ваша супруга, или мне придется выбить дверь?

— Пустит, — пообещал инженер.

Оказалось — соврал. Не потому, что мы не сумели попасть в дом. Дверь была распахнута настежь, и тишина внутри стояла такая, что ясно становилось — мы одни. Усиленный слух улавливал биение только трех сердец.

— Странно, — пробормотал я, жмурясь. Обесточенные потолочные панели флюоресцировали остаточным светом, как раз настолько, чтобы слепить глаза в режиме ночного зрения. — Куда могла отправиться пани Новицкая?

— Кася? — Инженер неловко дернул здоровым плечом. — Наверное, к остальным.

Я уложил его на ковре в гостиной. Линда Томина присела на пороге, слепо вглядываясь в темноту. Украдкой я вгляделся в ее лицо, едва видимое в синем мерцании: тонкие черты, настолько правильные, что приводят на память скорее мятые-плавленые пластургами физиономии стареющих жительниц дримтаунов.

— Где вы храните мушки?

— В шкафу, — пробормотал поляк. Кажется, запас препарата в ампуле иссякал. Губчатый носитель отдавал запас псевдорфинов с невиданной щедростью, концентрация их в оттекающей от раны капиллярной крови была многократ смертельной, но, покуда несущая препарат кровь добиралась до мозга, ферменты в ней успевали уничтожить большую часть лекарства. Доза, рассчитанная на много часов, была растрачена за каких-то двадцать минут.

Ящик был почти пуст — валялись на дне старые комиксы по мотивам Сенкевича, но среди них завалялось несколько листов мушек. Я пробежался кончиками пальцев по выпуклым пластиковым ляпкам в поисках нужной, нащупал встопорщенные по краям крошечными иголочками прямоугольники и налепил на шею Новицкому сразу штуки три. Подумал секунду и украдкой шлепнул еще одну себе на запястье. Аптечку надо беречь.

Дальше предстояло самое трудное. С помощью Томиной я кое-как зафиксировал переломы, вместо шин воспользовавшись ножками от табуретки, а вместо бинтов — порванными на ленты рубашками. Новицкий за время этой процедуры терял сознание трижды, невзирая на мушки, но, когда раздробленные кости перестали взрываться болью при каждом движении, немного пришел в себя.

— Куда вы пойдете дальше? — спросил он, отдышавшись. — Тьфу… дайте попить, бога ради!

— Думаю, воды нет, — вспомнил я. — Насосы…

— В холодильнике молоко, — подсказал инженер. — Вы же единственный ориентируетесь в этой тьме египетской…

Одна мысль о соевом напитке вызывала тошноту, но, шаря на ощупь по темным полкам, я обнаружил, что зверски хочу есть. Искусственные мышцы получали энергию от биогенератора, а тот — из моей крови, В конце концов я приволок в комнату миску с ископаемыми плюшками, кувшин молока и кружек на всех.

Линда Томина все так же устало сидела на краю дивана, едва пошевелившись, когда я вложил ей в руку чашку.

— Ешьте, — посоветовал я невнятно, с хрустом разгрызая булочки одну за одной и едва успевая заливать колкую крошку во рту гнусным суррогатом. — Еще неизвестно, когда нам удастся разжиться провизией. А насчет вашего вопроса, пан Тадеуш… пойду искать связи. Даже если обесточен весь город, админ-центр должен иметь отдельное питание.

— Я с вами, — внезапно произнесла девушка.

— Лучше останьтесь, — посоветовал я. — У повстанцев есть какое-то оружие, пробивающее полуброню. Вряд ли они продержатся долго… но если я не выполню своего задания через сорок восемь… нет, уже сорок шесть с половиной часов, планета превратится в кровавый ад. Я не могу терять времени.

— Могу сказать, что это за оружие, — прохрипел Новицкий. — Альпинистский пистолет.

— Пневматический, — уточнила Томина. — Чтобы забивать костыли.

Я переводил взгляд с одного на другую и обратно.

— Боже мой!.. — выдавил я. — Рискуны-альпинисты… разумеется, снаряжение двойного назначения…

— Если хотите, — предложил Новицкий, — можете взять мой. Он в спальне, в шкафу, там, где рюкзаки. Только не забудьте зарядить баллон и прихватить клинья.

— Почему вы мне помогаете? — полюбопытствовал я, вставая. — Могли соврать, что все пистолеты хранятся на базе. Или вовсе промолчать.

— У меня возникло подозрение, — после недолгой паузы сознался инженер, — что нас, грубо говоря, употребили.

— Верное подозрение, — заметил я, заглядывая в спальню. Там было темнее, чем во всем остальном доме, и меркнущего свечения панелей как раз хватало, чтобы ориентироваться в синем мареве. — Я, правда, не понимаю, кто и зачем. Вы, случайно, не знаете, на кого работала ваша жена?

— Что? — Новицкий, видно, вскинулся, потому что за этим выкриком последовал удар и всхлип.

— Ну вы хотя бы догадывались, что у нее стоит аугмент мозга? — раздраженно бросил я. Не люблю копаться в чужом белье, особенно если оно не очень чистое.

— У нее не было никаких наращений!

— Значит, не догадывались, — заключил я, подхватывая пистолет. Зловещая тяжесть рукояти не внушала доверия. Не люблю оружия. Особенно такого — ненадежного и опасного.

— У нее не было!.. — настаивал поляк. — У нее не было ибада!

— Да? — Я снова заглянул в гостиную. — Тогда куда она ушла? Как узнала, что происходит в городе? Или вы думаете, будто она отправилась бродить по темным улицам… кстати, в шкафу лежал один пистолет или два?

— Два, — буркнул сбитый с толку инженер.

— Сейчас — один. Значит — небезоружной. Но, так или иначе, она больше вашего знала о том, что должно произойти.

Из глубин подсознания вынырнула еще одна мысль. Шарики! Проклятые лакированые шарики в руках Катерины Новицкой. И пальцы, перекатывающие их по сложным траекториям. Готовый набор нестандартных мудр. И полузакрытые в трансе глаза.

— У вашей жены был установлен интербрейн, — проговорил я уверенно. — Не могу сказать, какую роль она играла в этой шараде, но подозреваю, что одну из главных.

— Если бы я мог встать… — прошипел инженер.

— То — что? — осведомился я, вогнав баллончик во вздутую рукоять пистолета. — Вызвали бы меня на дуэль? Боюсь, ваше оружие не слишком для нее подходит.

Конечно, инструмент, способный вогнать в камень стальной клин, можно использовать против человека в боевой броне. Если вы подойдете к нему достаточно близко, потому что радиус действия у альпинистского пистолета мизерный.

Я поставил миску с остатками плюшек поближе к раненому и туда же опустил кувшин.

— Захотите есть — булки и молоко рядом с вами, — бросил я. — Вызову врача, как только сумею. Старайтесь не шевелиться.

Подумав, я набросил на инженера горку покрывал и ковер со стены. Вместе с электричеством отрубилось и отопление, так что в доме было зверски холодно, а мне вовсе не хотелось, чтобы Новицкий подхватил воспаление легких.

— Госпожа Томина, — обернулся я к девушке, — если вы не передумали, то идемте.

— Я… — Девушка замялась. — Нет, все же пойду. Приведу Тасю врача… вы не отвлекайтесь.

— Мне нетрудно, — усмехнулся я.

— Лучше найдите, кто заварил эту кашу, — мрачно попросил Новицкий.

— Нет, — отрезал я. — Мой долг — найти убийцу Сайкса. Это сейчас главное. Иначе послезавтра не будет иметь никакого значения, кому понадобилось поднимать бунт.

На улице ничего не изменилось. Все так же подмигивали с мглистого небосвода звезды; особенно ярко полыхали Арктур — думаю, если бы не отсветы умирающей авроры, его оранжевый маяк отбрасывал бы чуть заметные тени — и белопламенная Гемма. Только ближняя луна скатилась с небес на восток, в воды Узкою моря.

— Зачем вы пошли? — поинтересовался я у осторожно ступающей рядом девушки, когда тишина стала совсем нестерпимой. Чтобы не отстать, Линда Томина придерживала меня за руку, и ее прикосновение странным образом успокаивало без лекарств. — В доме у Новицкого вам было бы безопаснее.

— Наверное… — Девушка вздохнула. — Потому же, почему пошла в рискуньи. Вы представляете, как скучно жить в колонии?

— В домене, — педантично поправил я. — Могу представить.

Жители метрополии, если им очень повезет и позволят способности, могут сделать карьеру в одном из подразделений Колониальной службы. Или переселиться на другую планету. Колонист привязан к своему месту, как индус — к касте.

— Вряд ли. — Она выразительно повела плечами. — Думаю, на других мирах по-иному. Там есть простор… место. Мы зажаты в долине Узкого моря, от Бэйтауна до полярной шапки. Некуда даже поселенцев приткнуть. О чем думают эти, в Шайене, — не представляю.

— В вашем описании Габриэль лишен достоинств вовсе, — заметил я. — Но ведь кому-то же он понадобился?

Нас прервал глухой хлопок.

Усиленные аугментом рефлексы бросили меня на пластфальт прежде, чем сознание определило природу звука, а программа ориентации — его источник. Стальной стержень пролетел совсем рядом и, ударившись о дорожное покрытие, брызнул фонтаном искр.

— Что за… — выдохнула девушка, которую я бессознательно утянул за собой, прежде чем ладонь моя наглухо зажала ей рот.

— Молчите, — шепнул я ей на ухо, выпрастывая из-под живота пистолет. — Лежите на месте. В нас стреляют!

Судя по звуку, нападавший скрывался за невысокой живой изгородью, окаймлявшей ближайший участок. Я отполз на пару шагов в сторону и замер. Одно то, что выстрел едва не достиг цели, подсказывало — мне противостоит такой же аугмент, возможно, даже более совершенный. Первая же ошибка может иметь непоправимые последствия.

Но совершил ее не я. Смутная ультрамариновая тень показалась из-за слившихся в сплошную массу ветвей, выставила громоздкий пистолет на вытянутых руках. Я попытался перейти в тепловой диапазон — и не смог, тень рассеялась напрочь. Похоже, понял я, мой противник излишне самоуверен. На ИК-детекторы делают ставку полицейские: термозащитных накидок у преступников обычно не бывает, а в определенном диапазоне тепловидение эффективнее ночного зрения. Возможно, стрелок вовсе не рассчитывал столкнуться именно со мной…

Еще один стержень просвистел над самой моей макушкой. Я откатился в сторону, выстрелил раз, другой — полетели смутно различимые в звездном свете листья. Тень исчезла, послышался топот ног и быстро стих вдали — слишком быстро. Рефлекторно подгрузившаяся в оперативку такт-программа подсказала, что скорость велика. Для неусиленного человека — близка к предельной… но я уже знал, что столкнулся с наращенным агентом.

Времени гадать, чей путь я пересек, не было. Возможно, то была Катерина Новицкая. Или нет. Или даже один из штатников Службы, пробирающийся, как и я, через враждебный город к админ-центру.

— Линда, — окликнул я.

Нет ответа.

Обернувшись, я увидел, что девушки нет. Теплое пятно на пласфальте там, где она лежала, еще просматривалось, цепочка следов меркла, уходя вдаль.

Первым моим побуждением было броситься вслед за ней, но я подавил его. Нет времени спасать истеричных девушек. Время утекало из стиснутых пальцев, как соленый песок габриэльских пустынь. Перехватив поудобнее тяжелый пистолет, я двинулся дальше по залитой звездным светом улице.

До админ-центра оставалось не более двухсот метров, когда секретарь подсказал, что аплинк восстановлен. Не колеблясь ни секунды, я перепрыгнул через изгородь и, сжавшись в комок, пытаясь целиком уместиться под едва греющей курткой, с головой ушел в ирреальность.

Первым, с кем я связался, был Ион Аретку. Камера висела в углу тесной комнаты, большую часть которой занимал экран-планшет. Вид на лысину шерифа открывался просто великолепный.

— Да?! — неубедительно рявкнул Аретку. — А, это опять вы? Где вас черти носят? Немедленно в админ-иентр!

— Обойдетесь, — отрубил я.

Лысина приобрела приятный розовый оттенок.

— Это приказ губернатора, — процедил шериф. — Весь персонал действующего состава и вспомогательных служб…

— Я — не штатный сотрудник, это во-первых, — напомнил я. — А во-вторых…

Мои полномочия брызнули Аретку в лицо слепящим дождем.

— А теперь, — продолжил я, убедившись, что шериф осознал и впечатлился, — отвечайте. Каково положение в городе?

— Можно подумать, вы не заметили, — все же огрызнулся румын. — В городе бунт. Собственно, мятеж распространился на все поселки, которые мы не успели отрезать от локальной опсистемы. Физически. Сигнал распространялся в виде псевдоразумного алгоритма, обходя все защиты — да их, собственно, и не было…

— Почему до сих по не подавлен? — спросил я холодно.

— Потому что у меня нет людей! — взвыл Аретку в голос и страшно закашлялся. — Половина полицейских не явилась по вызову…

— Думаю, большинство из них мертвы, — перебил я. — Знаете, что делает с вашей полуброней альпинистский пистолет?

— Видел, — кивнул Аретку. — Как раз хотел сказать, что толку от моих ребят немного. А штатный состав — это шесть человек. Я снял, кого мог, с охраны лагеря для новиков… заменил на полицейских… но это не решает проблемы. Люди продолжают прибывать.

Вряд ли этот потоп остановит что-либо, кроме обрыва лифт-связи. Служба никогда не считала мелкие беспорядки поводом остановить переброску населения.

— Мятежники пытались взять штурмом админ-центр, — продолжал Аретку, — но сейчас отошли. В мой аугмент начали поступать данные с камер наблюдения — единственных действующих в городе. Сейчас они отрезаны как от своих товарищей в других поселениях, так и от ферм. Думаю, к восходу Адоная попритихнут.

— Вряд ли, — посулил я. — Имейте в виду — среди них действует сильно аугментированный агент… и возможно, не один. Так что берегите лос.

— Попробуем. — Аретку пожал плечами. — Вы можете нам помочь?

— Нет, — ответил я. — У меня задание.

Если мятежники заняли район трех площадей, соваться в окрестности админ-центра глупо. Даже если меня не узнают в лицо, стоит кому-нибудь углядеть синий отсвет проекции в моих глазах и крикнуть «Ибад!»… Можно вызвать вертолет, но громоздкая, хрупкая машина вряд ли сможет сесть посреди улицы. Надо искать другой выход.

Тонкие щупы пинг-комманд распространялись по куцему огрызку оставшегося доступным киберпространства очень быстро. На последних мощностях я протянул аплинк в виртуальный анклав Башни, оттуда — в зону транспортного контроля. Не прошло и пары секунд, как бортовой компьютер колеоптера перешел под мое управление. Словно фасетчатыми буркалами насекомого, сквозь десятки камер взлетного поля я видел, как взмывает ввысь обманчиво-неуклюжий бочкообразный аппарат. Теперь оставалось только ждать.

Со стороны админ-центра донеслись крики, потом мерно захлопали альпинистские пистолеты. Пронзительное шипение — должно быть, Аретку воспользовался разгонным газом, — снова крики, и все тот же загадочный басовитый гул… Я чуть приподнял голову над оградой. Вдалеке завиднелись огоньки, они приближались, растягиваясь лучами света из альпинистских фонарей. Трое или четверо рискунов свернули в проулок, не добежав до моего убежища пары кварталов, один промчался мимо, не заметив. Я слышал его тяжелое дыхание. Вновь тишина; обожженные светом глаза мучительно привыкали к темноте. Вдруг на уступчатой стене обрыва замигали такие же, пригашенные расстоянием, огоньки. Я попытался распознать код, но это был, судя по всему, боевой язык, а не примитивный шифр вроде морзянки. Лишенные связи, мятежники тут же наладили сообщение в обход интелтроники. Интересно, они рассчитывали на то, что бунт случится ночью, или днем тоже приспособили бы что-нибудь?

Спустя шесть минут автопилот посадил машину посреди улицы, в десяти шагах от меня, выплавив огнем турбин здоровенную дыру в пласфальте. Запоздало докатился гром: колеоптер выпал из-за звукового барьера уже над городом, нарушив попутно все законы о безопасности воздушного движения. Я ринулся к коптеру очертя голову, словно обезьяна, на всех четырёх взлетел по лесенке, каждую секунду ожидая получить в спину тяжелый костыль, и, только когда люк затворился за мною, облегченно вздохнул.

Повинуясь команде, коптер вновь поднялся в воздух. Я приказал сделать круг над городом, покуда мысли мои не придут в порядок.

До сих пор никому не удавалось силой поменять власть в колонии. Но все когда-нибудь случается впервые. И все-таки — что такого хранит габриэльская пустыня, что стоит подобного напряга?

Ситуация втягивала в себя очень странные личности — того же Новицкого, его жену-агента неизвестно какой конторы, молчаливую Линду Томину… а до того — помешанного на Предтечах Лаймана Тоу, и помешанного на своем долге равата Адита, и помешанного не пойми на чем младшего Сайкса…

Стоп. Если Сайкс действительно готов был предложить Новицкому колониальное самоуправление — кому это было не выгодно?

Тем, кто хочет завладеть планетой. Тем, кто внедрил сюда шаблон Дюны, не считаясь с последствиями. Вероятнее всего — правительству России, готовому развязать против Службы меметическую войну. Но если империалисты действительно поддерживали рискунов-мятежников, они обнаружили, что их орудие вышло из повиновения. Достигнув поставленной цели, рискуны подрывали смысл собственного бытия.

Чтобы не допустить этого, можно было убрать Сайкса. Но события вышли из-под контроля, планета продолжала терять ценность — только другим способом. Последовал бунт. А дальше?

Нет, социальные инженеры — таковыми я, за неимением альтернатив, считал русских империалистов — воспользовались шаблоном, изначально нацеленным на восстание. Потому что… Да потому, что получить эксклюзивное право на планету они могут лишь в одном случае: когда Служба, очевидно, не сможет поддерживать в домене порядок, а они — сумеют. Контролируемый хаос, взрыв, оснащенный стоп-краном, — вот что должен был создать шаблон.

Все складывалось. Отыскав агента, выпотрошив его психику, точно карпа, я найду и способ остановить безумие, превратившее безобидных спортсменов-экстремалов в боевой отряд фрименов, решил я. Нечего играть словами. В этом сценарии расписаны роли — вот только я лишен роскоши подождать, покуда сценарист не примерит на себя амплуа главгероя.

Потому что даже если шаблон разрешится катарсисом, вплавляющим его в коллективное бессознательное, в аниму колонистов, дальнейшее его развитие предсказать невозможно. Реставрация монархии в середине XXI века ввергла Россию в историческое безвременье. Что случится с Габриэлем, если потуги социнженеров разбудят более древний, глубинный стереотип — например, шаблон джихада? Какой мем остановит помешанное на мести сообщество фанатиков, вооруженных новейшими разработками ТФ-физики?

Однако вражеской цели я по-прежнему не видел.

Воспользовавшись бортовым передатчиком, я через спутник связался с Клаусом Этьенсом.

— Мне нужен список тем, над которыми работает ваша контора, — потребовал я без предисловий.

Бельгиец недовольно сморщился.

— Ваш доступ…

— Вполне достаточен. — Я передал ему свежеполученные от старшего Сайкса проксы. — И меня не интересуют детали — только тематика. И степень… м-м… продвижения.

От некоторых пунктов в пробегающем перед моим вторым взглядом списке у меня волосы вставали дыбом. Помимо всего прочего, институт занимался и созданием ТФ-оружия. Затею столетней давности с ТФ-бичами отложили в долгий ящик, но, кроме них, существовали еще и аннигиляционные бомбы — миниатюрные генераторы полного М-Е преобразования, способные превратить несколько грамм рабочего вещества в излучение, испаряющее затем и бомбу, и все вокруг нее, — и лифт-деструкторы, посылающие разрушительную волну по каналу перестроенного пространства, связывающего две телепортационные кабины, и еще несколько видов вооружений, основанных на эффекте Уилсона-Пенроуза во всех его проявлениях. Все они, кроме бомб, впрочем, находились на стадии теоретических разработок.

О проекте А-привода я уже знал. Второй Большой Проблемой — вот так, с прописных букв — был гиперпереход, или трансфокация, или истинная телепортация, или как еще принято называть мгновенное перемещение в пространстве без помощи приемника. Но к ее решению за последние полтора столетия человечество не продвинулось ни на шаг. Собственно, поначалу считалось, будто она вовсе не имеет решения и сверхсветовые перелеты — лишь выдумка безответственных фантастов. Лифт-транспортировка по какой-то непонятной для меня, как и для любого малознакомого с этой областью знаний, причине не нарушала принципа причинности до тех пор, покуда ТФ-генераторы оставались связаны струной перестроенного пространства, наподобие так и не созданных по сей день «червоточин» — именно потому, что начальная длина канала стремилась к нулю и доставлять кабину к месту назначения приходилось малой — в половину световой — скоростью. А вот телепортация нарушала указанный принцип категорически. Поэтому о возможности гиперперехода первыми всерьез заговорили не физики, а прекурсологи. Потом появилось решение Гордеева — столь же изящное и настолько же непрактичное, как машина Керра-Типлера в рамках общей теории относительности. ТФ-генератор может перебросить материальное тело на любое расстояние за срок, близкий к нулю для часов, связанных с телепортированным телом. Но для внешнего наблюдателя при этом проходит столько времени, сколько нужно световому лучу, чтобы добраться от старта до финиша. Эйнштейн может спать спокойно.

На этом прогресс остановился.

Еще в Башне занимались исследованием пенроузовских свойств артефактов Предтеч — именно в них уходило корнями решение Гордеева — и вяловато пытались создать аннигиляционный реактор, капризный и неудобный, взамен доказавших свою безопасность термоядерных установок. Технологический отдел столь же лениво доводил до безупречности конструкцию ТФ-генератора.

Короче говоря, список пощекотал мое любопытство — но и только; никакой полезной информации мне из него выжать не удалось.

У меня мелькнула было мысль обратиться с такой же просьбой к директору Института прекурсологии, но я ее отмел. Не верю в могучие артефакты Предтеч. Прежде всего потому, что до сих пор ни один из них не принес практической пользы вовсе — если не считать денег, полученных счастливыми владельцами от их продажи. Надежды обнаружить следы кларктехнологий — развитых настолько, что становятся неотличимы от магии, — рассеивались с каждой новой находкой. Судя по всему, то неизвестное, что убирало с галактической арены очередной ряд игроков, начинало действовать вскоре после того, как цивилизация достигала некой стадии технического развития и человечество уже стояло на этом пороге. Ничего непостижимого мы не нашли, как ни искали, и только разочарование поддерживало последних сталкеров, выкраивавших из до предела растянутого бюджета Службы жалкие крохи на поиск затерявшихся артефактов в мрачных, закрытых для колонизации системах. Даже самые грандиозные конструкции, оставленные нам в наследство, человечество могло бы скопировать один к одному… если бы только нам взбрела в голову такая фантазия.

Поэтому метания прекурсологов казались мне не то чтобы бессмысленными… но мелкими в сравнении с технологическим прорывом, какой только что совершили ученые из Башни. Что изменится от того, что Лайман Тоу обнаружит под сернокислыми облаками Самаэля очередные руины?

Я вернулся к первой рабочей гипотезе — что целью манипуляторов является сама планета Габриэль. Самодостаточная, в сущности, колония с преобладанием русского населения… вот только очень уж маленькая. Даже самые развитые технологии — я бы сказал, в особенности они — требуют колоссальной промышленной базы для своего поддержания. Габриэль мог снабдить себя продовольствием, потому что здесь производилась пленка для парников, и насосы, снабжавшие парник водой, и опреснители, дающие пресную воду, и, подозреваю, термоядерные реакторы, питавшие энергией опреснители… и эта цепочка задействовала производительные силы планеты целиком. Для верности я заглянул в планетарный банк данных, но тщетно — колония вправду не смогла бы перейти на производство лифтоносцев. Еще одна версия вычеркнута.

Нет, так я никуда не приду! Каждая логическая цепочка заводила меня в порочный круг невежества. И пополнять копилку знаний о планете у меня не было времени — потому что прочувствовать, чем живет домен, за два дня невозможно. А через сорок шесть часов директор Сайкс потребует у меня голову убийцы.

Я вернулся к первоначальной схеме. Итак, российские агенты на Габриэле обнаружили, что директорат перенял планету у ее временных хозяев — южноафриканцев, и…

На этой мысли я споткнулся. До сих пор мне казалось, что директорат лишь реагировал на угрозу со стороны неведомых «агентов». Но откуда они могли узнать о ней? Ведь одновременно я предполагал, что это агенты влияния подняли мятеж в ответ на независимо принятое Службой решение.

Возможно ли, что директорат каким-то образом узнал о неотъемлемой ценности планеты и принял свои меры, чтобы сохранить контроль над ней? Притом так, чтобы никто на самом Габриэле не подозревал об этом?

Как обменивался информацией со своими хозяевами агент — я догадывался. Пакеты файлов, проходящие через транспондер кабины, подвергаются тщательной цензуре, но контрабанда находит дорогу. И в ящиках с продукцией домена могут найтись не только фляги с драгоценным соком местных деревьев — «слезами ангелов», излюбленным напитком богемы Ядра, — но и, скажем, выносные тридрайвы.

А вот кто мог вынести контрабандой не пойми какую мысль…

— Банк данных администрации, — скомандовал я, от волнения проговаривая адреса вслух. — Список всех временно прибывавших в домен за период… за последние полгода. Имя, должность, ученая степень, цель прибытия…

Таблица расцвела передо мной. По большей части планету посещали временно командированные в один из институтов — личности, не способные привлечь внимание по своей бесцветности; порой — курьеры Службы или проверяющие из центра. Я поиграл несколько минут с фильтрами, прежде чем не наткнулся на запись, прочно приковавшую мое внимание.

Второй заместитель директора ресурсного отдела Колониальной службы, господин Урхо Тоолайнен, посетил домен пять месяцев назад. Большую часть проведенного на Габриэле времени у него отняли встречи с сотрудниками Института прекурсологии — думаю, помешанные на экономии ресурсники опять собрались урезать финансирование непрактичных исследовательских работ. Но не это удивило меня. Среди тех, с кем, если верить бесстрастному хронометражу, высокий гость беседовал особенно долго, значился доктор Лайман Тоу. И вот это уже было совсем странно.

Глянув на маршрутную карту, я сообразил, что коптер уже заходит на посадку у основания Башни. Надо же, как неудачно… Хотя будем считать, что я реквизировал машину для расследования. Все равно стоит залить полные баки… и подкрепиться самому, а главное — добежать до комнаты прежде, чем фуга скрутит меня.

Но на один разговор времени у меня хватит.

Лайман Тоу откликнулся почти сразу: экраны в его рабочем кабинете не горели, на столике у полетного ложа стояла тарелка лапши с овощами. Я почти ощутил острый, пряный запах имбиря и кинзы.

— Чем могу помочь, агент? — осведомился ученый почти благодушно.

— Можете-можете. — Я устроился поудобнее, будто нас с собеседником разделяла не пара сот километров, а шаг-другой. — Расскажите, чем вы так заинтересовали господина Тоолайнена.

— Э… — Тоу слегка растерялся. — Я, собственно, и от него пытался добиться разрешения исследовать артефакты на Самаэле, так сказать, in situ — а в том, что они существуют, у меня нет ни малейшего сомнения…

— Что вы ему сказали?! — едва не крикнул я.

Рыхловатый китаец оскорбленно подтянулся.

— Я всего лишь обратил его внимание на упущение в отчете планетографической группы по системе Адоная. Понимаете, обзор Самаэля проводился дистанционно, при помощи зондов, и планетографы, в сущности, знали, что хотят увидеть. Очевидное заметить труднее всего. Вам известно, — продолжал ученый в блаженной уверенности, будто я осведомлен в тонкостях планетологии не хуже его самого, — что планеты венерианского типа теряют атомарный водород из-за эффекта убегания. Фотолиз воды в верхних слоях рождает свободные протоны, а те уносит солнечный ветер. Но эффект убегания проявляется не всегда. Ультрафиолетовое излучение звезды должно быть достаточно мощным, а поле тяготения планеты — относительно слабым, ведь «горячие гиганты»…

— Знаю, доктор, спасибо. — Я с трудом подавил искушение добавить: «С основами планетологии знаком».

— Так вот, — продолжал Тоу, нимало не смутившись, — по моим подсчетам получалось, что Самаэль не мог претерпеть афро-трансформации. Да, хи Геркулеса — горячее Солнца, поток ультрафиолета от нее сильнее, а солнечная постоянная на расстоянии орбиты Самаэля — больше, но… на поверхности планеты тяготение составляет полтора «же», ее масса — две с половиной земных. Все компенсируется. Нынешняя атмосфера третьей планеты Адоная — это и есть артефакт, самый большой из найденных.

Я подхватил челюсть. Действительно, если ученый сумеет подтвердить свою гипотезу фактами, слава в узких кругах предтечепоклонников ему гарантирована. Вот только…

— А почему тогда вокруг Самаэля нет спутниковой оболочки? — поинтересовался я скептически. — Если это была колония…

— До сих пор мы нашли только одну более-менее сохранившуюся оболочку, реликт последней волны, в системе 82 Эридана, — парировал Тоу, — и то потому, что условия ее существования можно назвать тепличными — лишенная атмосферы и спутников планета, судя по всему — передовая база. Здесь, с другой стороны, мы имеем массивную луну, вносящую орбитальные возмущения, и протяженную мезосферу — тормозящую среду… я удивлюсь, если хоть один спутник, даже на очень высокой орбите, просуществует в таких условиях больше десяти-пятнадцати тысяч лет, в то время, как речь идет о миллионах.

— Хорошо, — уступил я, — но куда, по-вашему, делся водород?

— Чтобы объяснить этот эффект, я предположил, что Предтечи, основавшие базу в системе Адоная, имели возможность регулировать излучение звезды, — заключил китаец. — Эту гипотезу я и высказал господину Тоолайнену… и мне показалось, что он отнесся к моим словам весьма благосклонно. Но после его отъезда я так и не получил из центра Шайен никаких распоряжений и вынужден был опуститься до… извините, мелкого интриганства…

— Могу вас заверить, — деревянными губами вышептал я, — что к вашим словам отнеслись действительно со всей серьезностью.

Оборвав связь, я уткнулся лицом в ладони, не обращая внимания на панораму иконок, испестрившую веки изнутри. Еще как серьезно! Если уж директорат взялся искать в системе Адоная машину, способную разжигать — а значит, и гасить — звезды…

Я по-прежнему не верил в богмашину Предтеч. На мой взгляд, Лайман Тоу банально увлекся — есть множество способов закачать избыток тепла в атмосферу, и поддувать для этого ядерную топку светила вовсе не нужно. Эффект убегания действует с положительной обратной связью — как и вымерзание миров вроде Габриэля; единожды вступив в силу, он за очень короткое по астрономическим меркам время превращает планету в углекислотный парник.

Но мне верить не обязательно. Достаточно, чтобы поверил кто-то на Земле.

И колония превратится в поле боя.

Превратилась.

Как можно найти убийцу среди солдат, чьи руки — сплошь в крови?

Интерлюдия.

От дамбы несло гниющей листвой.

Я поднял взгляд — земляная насыпь, напрочь скрывшая древнюю бетонную стену, громоздилась надо мной, отсекая половину блеклого, тускло светящегося неба, склонившегося над нею низко-низко. Где-то над головой плескалась вода. С каждым ударом волны о размокающий берег накатывал запах: преющие на корню побеги стрелолиста, человеческие испражнения, тухлая рыба, какие-то химикалии — лагуна уже давно превратилась в исполинский лабораторный стол для занятий по органической химии, но проклятая водяная трава продолжала расти, словно не замечая этого, а толстожорики продолжали тупо проедать себе дорогу в болоте. Естественных врагов у выведенных генженерией рыб не осталось — отравились давно. Даже бесноватые городские вороны не трогали выброшенные на берег тушки.

Небо — и то пошло пятнами, словно от аллергии на испарения, стоящие над разлившейся теплой рекой. По его волдырям и синякам я мог бы составить карту города, даже если бы та не была впечатана в мои нейроны годами.

Здесь я вырос.

Надо мною простиралось обширное темное пятно на экране облаков — полуразрушенное гетто нелюдей, на окраине которого стоял мой дом. В сторону моря облака разгорались, отражая свет городских кварталов. Ещё несколько ярких пятен разбросано тут и там, в мнимом беспорядке, и, если присмотреться, можно было заметить соединяющие их расплывчатые линии понтонных трасс. Это жилые поселки, хорошо освещенные ночью, — в особенности ясно видны прожектора на ограждениях. Как ни стараются их обитатели сделать вид, что их островки — анклавы Ядра в солоноватом болоте, сожравшем большую часть страны, — забор из колючей проволоки не позволяет воспринимать всерьез их претензии. В цивилизованной Европе проблему нелюдей решают гораздо более тонкими способами: например, предоставляя им частичное гражданство, чтобы выбить под эту марку увеличение народоэкспортных квот.

Особенно нелепо смотрятся потуги горожан в сравнении с настоящим анклавом. Башни Кристофорсберга пробивают облачный полог насквозь и полыхают так ярко, что свет верхних этажей пронизывает тучи как солнце. Они видны даже отсюда, за добрых тридцать километров. Дримтаун — высокотехническая зона — обустроен правительством Единой Европы. У местных лилипутов не хватит денег даже на то, чтобы накрыть колпаком фундамент старой русской крепости, лежащей в основании небоскребов. Строители Кристофорсберга сделали больше: превращенная в музей крепость закатана в шарик из бронестекла. Башни уходят корнями глубже, во многосотметровые слои осадочных пород, едва не цепляясь за гранитный щит древней Балтийской платформы.

В другой стороне на облаках виднеется размытое пятно-баранка. Мне не надо оборачиваться, чтобы его видеть: оно, словно глаз, буравит мне спину невидящим взглядом. Там, на окультуренной свалке, расположено имперское посольство: не дипломатическая миссия, а целый средневековый город со своей крепостной стеной и кафедральным собором взамен снесенного полтора столетия назад городского — там теперь стоит уродливый истукан, символизируя, кажется, «нерушимое единство мировой цивилизации» или еще какую-нибудь благоглупость в том же духе. На мой взгляд, куда лучше единство мировой цивилизации символизирует — и поддерживает — голубой мундир работника Колониальной службы, который я сегодня надеть никак не могу. Вместо этого на мне термокурточка и повышенной маркости штаны, более уместные в фешенебельном гей-клубе.

Город растянут между двумя полюсами — дримтауном и посольством — так сильно, что начинает рваться. Сквозь прорехи глядит изнанка, прелая вата, где копошатся насекомые. Власти называют эти места «проблемными кварталами». Я предпочитаю честные определения — трущобы и гетто.

В одном из этих кварталов мне назначена встреча — здесь, у дамбы.

Странно, что мой карманный стукач — пока не включена фиксация и начальство не может ненароком уловить невысказанные мысли, я позволил себе воспользоваться запретным словом взамен официального «информатор» — выбрал такое неподходящее место. Конечно, здесь не надо опасаться камер слежения. Соседние дома, подступившие к берегу почти вплотную, хотя и пережили с полдюжины реконструкций, все же не подключены к единой сети; даже мой секретарь — кибернетический помощник под черепной крышкой — с трудом находит несущую частоту, чтобы связаться с ближайшим ретранслятором. Из любопытства я велел интелтронике указать мне, где расположен сетевой хаб, и поверх поля зрения вспыхнула на перекрестье тонких зеленых линий белая точка — там, где, как я знал, торчали из воды опоры рухнувшей телевышки. Когда-то она могла поспорить высотою с башнями дримтауна, но тогда не было небоскребов и лагуны тоже не было, а был остров, на котором какие-то шуты выстроили жилой комплекс — теперь опустевший, обвалившийся краями, заросший гнилым мхом…

Я вывел индикатор часов на вживленные под роговицу экраны, слегка прищурившись, чтобы не выдать себя синеватым блеском в глазах. Действуя под прикрытием, приходилось соблюдать особую осторожность. Привычка пользоваться нейраугментами по любому поводу (и без) сыграла дурную шутку не с одним колониальщиком. Если в более-менее благополучных странах Ядра вживленные интелтроны заменяли переносной инфор любому менеджеру среднего звена, то на Периферии аугментированных, случалось, убивали по малейшему подозрению, невзирая на страшные предметные уроки, которые давала Служба всякий раз, как жертвой становился ее работник. А укрыться от ее взора удавалось немногим.

Вот и сейчас: куда же запропастился этот клятый… ладно, пусть будет «информатор», хотя любой империалист меня бы к стенке поставил за глумление над русским языком?

Прикинув пропускную способность хилого аплинка, связавшего мой секретарь с городской сетью, я подал запрос в отдел «Эшелон». Обычно отклика приходилось ждать минуты три — я не настолько важная шишка, чтобы сеть исполняла мои команды без промедления, — но в тот вечер судьба мне благоволила, и картинка проявилась под веками спустя едва ли пять секунд. Сотни спутников, снующих над нашими головами, держат под наблюдением каждый квадратный метр земной поверхности, и облака для них — не помеха. Синтезированное по данным с радаров и тепловых камер изображение выглядело странновато по сравнению с обычной фотографией, но вполне узнаваемо. Улочки вокруг меня были пусты — только в отдалении просверкивали медленно плывущие в душной, наполненной комариным звоном мгле инфракрасные следы прохожих. Одна пара продвигалась с особой целеустремленностью, следуя только ей ведомому маршруту сквозь россыпь старинных домов, похожих на столь же древние кубики, брошенные ленивой рукой. Я запросил местный узел — точно, патрульные. Теперь понятно, почему туземцы попрятались куда-то.

Я нашарил в кармане карточку с данными. На протяжении веков казалось, что носители информации вот-вот отступят под натиском всепроникающей сети, но всякий раз им находилось новое применение. Любой трансфер данных через локальный хаб можно отследить, в любой инфор заглянуть… но карточку для этого надо прежде сунуть в приемник. На «сером» и «черном» рынке Периферии, упрямо державшейся под натиском киберэкономики — чудовища, сплетенного из иллюзий, чтобы питать орбитальные заводы и стеки термоядерных реакторов золотой кровью денег, — роль платежного средства играла в основном информация. Не всякая, конечно. Такая, что жгла карманы своим хозяевам, заставляя отдавать опасные данные в обмен на ценности материального мира: все, что можно купить за ливры или рубли, если не опасаешься демонов-бухгалтеров, бдительно контролирующих каждую сделку, проведенную через сетевые терминалы планеты. Аль Капоне, как известно, умер в тюрьме, потому что не заплатил вовремя налоги.

Карточка, которую я держал в кармане, была очень дорогой: в нормальных деньгах — ливрах или тенге — я бы оценил ее тысяч в двести. В обычных условиях никто не позволил бы разбрасываться деньгами так бесшабашно, но мне данные на карте не стоили ни сента. Колониальной службе — тоже. Тем более что я не собирался ею расплачиваться. Для окончательных расчетов у меня «пурга» в рукаве.

Под ногами расплывалась грязная лужа. Неестественно стойкая, будто пластиковая, футбол-трава под насыпью росла плохо, дернина рвалась огромными клочьями. По воде ползли комья дешевых чумаков: обрывки аляповатых, пестрых узоров смешивались, наслаивались. Устрашающе скалились чьи-то снежно-белые челюсти из-под камышовой кочки. Вились над головой комары, огромные и злые, словно беженцы из запрещенных формально лабораторий по производству биологического оружия. Некоторые пытались приблизиться ко мне, но репеллент отгонял кровопийц, и те с разочарованным гулом уходили на бреющем.

Стряхнув ленивое оцепенение, словно разлитое в густом воздухе, я двинулся прочь, в сторону церкви, откуда, как я знал, должен был явиться мой стукач. Собственно, там он и жил — среди прикормленных нелюдей, в обмен на долю подаяния защищавших храм от науськанных империалистами неофитов. Где-то среди покосившихся, полуразваленных домов прятался и мастер, которого я должен вычислить. И отрасходовать в назидание ему подобным.

Этому району всегда не везло. Хоть на век загляни в прошлое, хоть на три — на форштадте всегда размещалось гетто: еврейское ли, цыганское, русское. И сейчас в тени дамбы, не позволяющей тепловатой лагуне окончательно захлестнуть город, собрались те, кому нет доступа в поселки за колючей проволокой.

Добро пожаловать в джунгли большого города, мелькнуло у меня в голове, когда в кефирном небе закачались перистые, облезлые ветви эвкалиптов.

— Дядь!

В смутном мерцании облачного полога я различил нескладный силуэт на фоне потрескавшейся древней стены.

— Дядь, дай отработаю читку…

Я прищелкнул пальцами, вызывая ночное зрение. Тьма рассеялась, открыв узоры мушек на голых костлявых плечах. Мешки под глазами. Растрескавшиеся губы. Сколько же ей лет — двенадцать, тринадцать? Будь она городской, я сказал бы — тридцать. В дримтауне — пожалуй, семьдесят. Дальше никакие пластурги не скроют подступающей старости. И пустой взгляд, невзирая на лошадиную, если верить количеству мушек, дозу пситропа. Должно быть, вирусная апатия, этот бич трущоб, высасывающий интерес и волю к жизни.

— Не дам, — отрезал я, машинально потирая бугорок на плече, след многочисленных прививок. — Просадишь на мультики.

Шлюшка не стала спорить. Осела по стене, по паучьи терпеливо ожидая следующего прохожего, невидящими глазами всматриваясь в узоры наркотических грез. Ей уже не помочь. УНФОР из-под крыла Службы обеспечивает каждого жителя Земли продовольственным минимумом — но это в теории, а на деле жетоны используются в качестве вспомогательной валюты: потому что любой, у кого есть хоть полшанса заработать на человеческую пищу, именно так и поступит. Зато промпакеты можно перегонять, скажем, на спирт, И потом гордо прокатиться на стареньком автомобиле вокруг квартала, под надсадный кашель движка и гиканье мальчишек.

Под ногами захрустел гравий: я приближался к жилым кварталам. Футбол-трава, по которой, если верить рекламе генженеров, могли невозбранно носиться стада бешеных бизонов, в трущобах странным образом не приживалась. Во всяком случае, там, где ей место — на проезжей части, потому что все остальное проклятая флора закрыла плотным пушистым ковром.

Если стукач не пришел, это может означать… хотел бы заявить, что «только одно», но какое там! С ходу могу назвать три причины, и какая мне нравится меньше — даже не скажу. Его могли израсходовать свои. Узнать, что Алекс регулярно общается с городским, — мало, в конце концов, мирок «серого рынка» не может существовать, замкнувшись в себе, но если кто-то сообразил, что я не просто пижон из богатых кварталов, — безопасность важнее денег. Информатора могли прикончить конкуренты: жестокое соперничество между мелкими кланами групарей упрощает жизнь как полиции, так и преступным Домам, но мне сейчас особенно не с руки было пожинать его плоды.

А еще от Алекса могли избавиться мои конкуренты. И вот от этой мысли у меня мурашки бежали по коже, невзирая на теплую ночь и термокуртку. Моя жертва — не столь высокого полета птица, чтобы заинтересовать отдел внутренних расследований: утечка из банков данных Службы если и присутствует, то минимальная. Значит — какая-то государственная контора. И я прозакладываю все вколоченное в меня «железо» (сколько же лет этой идиоме? только в темном Средневековье «протезы», как называли тогдашние примитивные импланты, делались из стали), что знаю, какая страна решила навести порядок на границах. Конечно, это может быть и Объединенная Европа… но не верится. А с церковниками, чьими руками Империя обычно делала грязную работу, мне связываться совсем не хотелось. Об этом не принято знать, но бывали случаи, когда российским спецслужбам сходило с рук убийство голубца. Редко, правда. Вот только мне будет не легче, если я окажусь очередной диковиной. Тем более — какой из меня голубец, на самом-то деле?

Руины по обочинам сменились домами — пусть древними, перекошенными, ощерившимися в мутное небо черными клыками обвалившихся крыш, но все же людскими обиталищами. Окна затянуты волнистой, полупрозрачной пленкой, на каждом подоконнике — кассеты с песком, где на гидропонике прозябают кабачки. Кое-где даже светились вместо полосок биолюмного желе настоящие панели, питавшиеся, верно, краденым электричеством. Разлагались под ногами в клейкую плесень брошенные обертки. Настоящий город, только очень бедный. И, как любой настоящий город — не имею в виду бюргерские местечки Миттельевропы, как триста лет назад замирающие с наступлением темноты, — трущобы не ведали сна. Слышались голоса, откуда-то звучал, подергивая нервы, призывный альфа-дэнс, шипел под паяльником термопласт. Полосы блеклого мерцания, падавшие на траву, колыхались, пытаясь соревноваться с отсветами мутного, низкого неба.

Поднимался ветер, разгоняя ватную духоту. Облачная каша над головой бурлила, словно господь бог взялся мешать ее половником. Кое-где покров рвался; проглядывало темное, злое лицо ночи, но в рассеянном мерцании городских огней оспинки звезд, испещрявшие его, терялись напрочь. В рваной дыре среди туч показалась угловатая, многосложная, как мушиный глаз, бисерина, быстро плывущая среди белесых клочьев, — орбитальные верфи. Если присмотреться, можно было отделить крошечный и яркий центральный блок от тусклых, широко раскинувшихся в невесомости балочных доков. Там ползут вдоль направляющих рабочие в неуклюжих вакуум-скорлупах, собирая каркас нового звездолета. Хорошая работа. Две недели смена, потом восемь — отдых и переподготовка на Земле. Я бы и сам лучше устроился орбитальщиком, да политика Службы не позволяет: слишком чистый у меня геном, чтобы вытаскивать его под космические лучи.

Под ногами хлюпнуло. Я опустил взгляд, недоуменно глядя на неведомо как разлившуюся по дороге лужу, изрисованную арабесками бактериального дизайна, и едва не выругался. Конечно, для встречи со стукачом я был одет как надо. Но не для его старательных поисков. Мимолетная команда секретарю отключила впаяные в ткань брюк генераторы статического поля. Налипшие пылинки отвалились, как по команде, осыпавшись серым облачком: режим повышенной маркости, когда ткань сама притягивает ясно видимую на светлом фоне грязь, оставим дримтаунским пижонам. Выстехнический фад, способ показать: я живу там, где каждая пылинка — ЧП. Такого не носят в трущобах. Куртка тоже поменяла цвет: из стильно-сизой она обернулась пестрой, будто арлекин, по моде европейских гетто. Поверх черных и белых ромбиков ползли, разбивая узор, электрически-синие спирали. Не настоящая «умная» ткань — такая куртка стоила бы дороже меня самого, — но неплохая русская подделка на восемнадцать программ, из которых без омерзения можно запустить восемь. Модная к этим восьми не относилась. Я бы сменил прошивку, но проклятая интелтроника на это не рассчитана. Вот так; теперь я чуть поменьше выделяюсь на общем фоне. Если бы ещё хоть одной живой душе пришло в голову выйти на улицу в этот несвятой час…

Церковь стояла у канавы. Когда-то здесь проходила улица; но после нескольких спазмов катастрофического градоустройства как-то само собой обнаружилось, что улицы нет, и никто, в общем, не жалуется — а кому жаловаться, если обитателей гетто юридически не существует, кроме как в электронных ведомостях УНФОРа? Ее даже не засыпали песком. Солоноватая вода медлительно сочилась сквозь густо сплетенные корни камышей, едва не достигая паперти.

Ступив на истертые бетонные ступени, я запнулся на миг. Если меня засекут здесь, гетто загудит, словно улей, но, с другой стороны, — я был почти убежден, что найду в храме следы своей жертвы. Можно промедлить, осмотреть все внимательно, обойти ближайшие дома… и все же торопливость, дочь шайтана, победила. Я подозрительно глянул на полураспахнутые двери и, не обернувшись, переступил через порог, на ходу вытряхивая из рукава «пургу». Европейское оружие надежней русского, но если кому-то придет в голову поближе приглядеться к той груде трупов, что я за собой оставлю, — пускай лучше ищут виновников в анклаве. В мое время смельчаков, пытавшихся искать правды в посольстве, просто топили в лагуне — чтобы не привлекать внимания святых отцов.

В церкви было темно. Горела только электрическая лампадка перед иконой святого Николая, покровителя воров и пьяниц. Рядом с ликом святителя кто-то прилепил детский порнофлик: Кот в сапогах сосредоточенно и торопливо обрабатывал кого-то очень маленького — не то Дюймовочку, не то мышку. Я покачал головой. В мое время храмовники с паперти вели себя не так нагло: фликов на образа не лепили, и… я принюхался — горючего в церкви не употребляли. Ума не приложу, как с ними справляется нынешний предстоятель.

Древние кирпичные стены крошились, шли трещинами; бетонные заплатки оплывали сизыми каменными волдырями, но и они казались более уместны рядом с иконостасом, чем распорки из силикат-углеродного композита, в быту именуемого «каменноуглем». Черные, абсурдно тонкие балки сплетались под куполом кошачьей колыбелью. Не храм божий, а какое-то чучело потрошеной церкви. Я поежился: слишком близко к истине сравнение.

Тайник располагался там, где и прежде, — за иконостасом, там, куда, правду говоря, даже и мирянам ходу нет, а уж нехристям вроде меня — и подавно. Впрочем, такие мелочи давно уже никого, кроме империалистов, не волнуют. Обрызгав руки жидкими перчатками, я осторожно приподнял крышку. Внутри лежала горсть марок памяти: толстеньких, самошифрующихся. Изумрудные глазки — значит, стандартные, малой емкости, на 60 гигабайт.

Взять с них, что ли, пробы пыли? Нет, глупость — едва ли мастер захватал отработанные пластинки голыми пальцами.

Я сгреб марки свободной рукой, сунул в карман. Мне не требовалось даже подносить их к читнику. Пусть опознанием клиентов нашего мастера займется отдел: там достаточно клерков, но не так много оперативников. Тем более таких, как я, — которым не платят сверхурочных. Достаточно и того, что на подобных марках обычно записывают поддельные сертификаты.

На лестнице послышался шум — сам я едва ли обратил бы внимание, поглощенный изучением тайника, но бдительный секретарь вычленил из какофонии ночных шумов осторожную поступь дешевых кроссовок. Очень хорошо. На это я и рассчитывал. Сейчас сюда явится толпа храмовников со священником во главе в надежде, что непрошеный гость не выйдет из церковных подвалов. А они тут глубокие — знаю, сам лазил когда-то с парнями из группы поддержки.

Не дожидаясь, покуда распахнутся двери, я выхватил из кармана световую шашку. Дернул за чеку, швырнул на пол подальше от себя. В актиническом свете горящей шашки заплясали на образах синие бесовские тени.

— Заходите, святой отец, — бросил я громко.

Дуло «пурги» нацелилось в грудь зашедшему — туда, где колыхался на вздутом брюхе анодированный крест. На миг мне показалось, что передо мной батюшка Варфоломей, но добродушного знакомца моего детства уже не было в живых. А этот парень всего лишь похож на старика… да и не больно-то. Борода и ряса отчасти стирают индивидуальность — лица голубцов тоже обычно не запоминаются, в отличие от светло-синего мундира.

Одно могу сказать точно: этот батюшка не из всепрощенцев будет. Теперь меня не удивляла покорность, с которой изготовившиеся наброситься и мутузить храмовники попятились, когда священник взмахнул рукой. Это у него не от чревоугодия такое брюхо на тоненьких, зуб даю, ножках. И опухлые, бледные щеки под клочковатой темной порослью. Признаки скверного питания: дефицит незаменимых аминокислот и прочие прелести. Аскет, чтоб ему провалиться. Пустынник. У меня уже начали складываться версии. Такой беспременно раздразнит посольских — одним своим существованием. А почувствовав давление из Москвы — попытается ему противостоять чем бог пошлет. Остальное — лишь вопрос времени. Меня-то флик похабный покоробил! Погодите, батюшка, вы еще мальчиками в притворе поторгуете ради благого дела… если переживете нашу встречу.

— Пошто явился, чадо, в храм божий аки тать в нощи? — осведомился священник хорошо поставленным баритоном.

Вместо ответа я бросил ему под ноги марку — та с сухим паучьим стуком запрыгала по старинному кафелю. Потом еще одну.

— Где этот человек?

Мой вопрос застал попа врасплох — я читал это по его лицу так же ясно, как мог прочесть не видимое никому, кроме меня, меню секретарских программ на вживленном экране. А он меня не прочтет никогда, потому что церковь-в-изгнании (читай: не примятые тяжелым седалищем Российской империи православные приходы) запрещает своим духовным отцам аугментацию, и серьезных наращений у этого святоши быть не может.

— Недолжно, — проговорил он раздумчиво, — допрашивать лицо духовное ночным татям…

— Повторяетесь, — равнодушно бросил я. — Где этот человек?

Священник наставил на меня распятие: здоровенное, выполненное с нездоровым натурализмом, более присущим католичеству. На шипах тернового венца поблескивала густая жидкость — НДЛ?

— Изыди, — решительно, с угрозой пророкотал он,

— Бог троицу любит, — заметил я. — В последний раз — где автор этих сертификатов?

Грохнул выстрел. Я даже не шевельнулся, когда на меня посыпались щепки от разбитой иконы.

— Его здесь нет, — сухо отмолвил священник. — Теперь — изыди, нехристь.

Я поколебался, мучимый неистовым желанием пристрелить дурака на месте. Быть может, на его место поставят кого-нибудь посмышленей. Кто не станет сбивать банду из своей буйной паствы и убоится если не суда небесного, так хотя бы подрасходной статьи Кодекса внешних расследований Колониальной службы. Только память об отце Варфоломее удержала меня.

В распахнутых дверях маячили смутно видимые в темноте хари. Я выжал все, что возможно, из программ обработки изображения, каждое лицо отправляя на сравнение в фототеку отдела. Досье не было — против всеобщего мнения, на «черные сервера» Службы удается попасть не каждому жителю Ядра, что уж говорить о неличностях из трущоб. Но я искал не их.

— Алекс в расходе, — заключил я, дождавшись от секретаря подтверждения, что лицо моего информатора не мелькает за порогом.

Священник не ответил — словами, потому что лицо его было весьма красноречиво.

— По-хорошему прошу, чадо! — Он ткнул в мою сторону нервно-паралитическим крестом.

Мне пришло в голову, что я свалял большого дурака, устроив эту битву титанов под крышей. На улице я мог бы полагаться на данные со спутниковых камер. А купола церкви экранировали даже радар.

— Хватит, — жестко промолвил я. Переключил программу куртки: ткань приобрела матово-черный цвет, вздыбившись на плечах острыми шипами. Всегда любил спецэффекты. — Жажда мученичества — гордыня, батюшка. Служба не любит гордых. Отдайте мне этого человека.

— Не могу, — с натугой выцедил священник.

Видно было, что упоминание Колониальной службы потрясло его. Ждал, что по душу его подопечных явятся империалисты? С какой стати? Успел насолить им до такой степени? Тогда, пожалуй, мне стоит уносить ноги, если не хочу оказаться под перекрестным огнем.

— Сами убили или помог кто? — поинтересовался я небрежно.

Если мастер мертв, дело рассыпается. А я вместо похвалы получу очередную взбучку от начальства. Что за невезение! Неужели эти провинциалы не могли подождать пару часов, покуда я сам пришлепну доморощенного вундеркинда, взявшегося подделывать сертификаты генетического сканирования?

Никогда не мог понять, каким образом могут в одном человеке уживаться несомненный интеллект и беспросветная глупость. Хакер-одиночка, способный взломать защиту на файлах медицинского отдела, мог бы сообразить, чем кончаются подобные фокусы — а происходит это всегда одинаково, потому что не было еще случая, чтобы рано или поздно за обнаглевшими мастерами не пришли. Хорошо, если придут групари, давно подмявшие под себя этот бизнес, промышляющие в анклавах Ядра с негласного соизволения голубцов, — те могут еще принять дурака под крыло. Но если подозрительно чистенькие сертификаты, словно плесень, начинают прорастать в гетто, чьи жители не способны заплатить даже за сканирование, не говоря уже о легальной подделке, — это привлекает внимание Колониальной службы, от которого вменяемые люди бегут, словно от кровяной чумы.

— Это сделали наши братья, — пробормотал поп через силу, будто преодолевая блокировку.

Я не стал спрашивать — зачем. Все равно не ответит.

Неугомонный перуанец Педро Уайлякауа, с которым мы выясняли, чьими стараниями колумбийские крестьяне срывают поставки кокаина на мировой рынок, уверял меня, что в языке кечуа существует целый набор суффиксов, отражающих смысл произведенного действия — совершено оно ради выгоды говорящего, или чьей-то еще, или так, нечаянно вышло. Удобный, должно быть, язык.

— Тело, — скомандовал я.

Зашипела горящая шашка, предупреждая, что вот-вот погаснет. Пришлось потратить вторую.

Священник постоял неподвижно пару мгновений, глядя, как занимается белым пламенем стерженек термита, потом, не оборачиваясь, махнул рукой тем, кто теперь уже боязливо теснился на паперти.

— Слышали? — пророкотал он.

На краю поля зрения примостились циферки, отсчитывая безвозвратно утекающие минуты. Я стоял неподвижно, сжимая «пургу» в немеющих пальцах, позволив вживленным в тело интелтронам подавить естественные сокращения мышц. На людей непривычных рептильное спокойствие наращенных агентов действует угнетающе. На меня, правду сказать, тоже. И очень затекают ноги, потому что из проклятой программы выпали ссылки на резервные насосики в бедренных артериях. Надо обновить софтвер, как только время будет.

Толпа в дверях расступилась, пропуская двоих с каталкой. Под непрозрачной пленкой угадывались очертания покореженного тела.

— Сюда.

Я махнул рукой. Храмовники опасливо подтолкнули каталку в нашу сторону и отступили, так и не перейдя порога.

Скользкая пленка зашуршала под пальцами, не желая поддаваться. Я с силой сдернул черный саван и ошарашенно уставился на Алекса.

Видно было, что умер он не сразу. Кажется, моего информатора, прежде чем задушить, немного помучили — неловко и наспех, без особого энтузиазма, однако и того хватило, чтобы оставить чудовищно искаженным синюшное, пухлощекое лицо. Дешевая косметика поплыла от слез, губы прикушены до крови. С жуткими харями надышавшихся парадинской пыльцы, конечно, не сравнить, но зрелище тем не менее преотвратное. А главное — совершенно неожиданное.

— Это не тот человек, — медленно проговорил я, бессмысленно надеясь, что вот сейчас смысл дурацкой шутки откроется мне и под обезображенной смертными муками физиономией несчастного стукача проступит лицо человека, которого я должен был убить.

Но чуда не произошло. Храмовники, так и не переступившие порога, застыли, будто в ожидании… или на самом деле…

Слишком поздно я уловил, на что пыталась обратить мое внимание бьющаяся в истерике интуиция. Слишком спокойно вели себя прихлебатели с паперти,

Я оттолкнул носилки, и тело шлепнулось на пол с глухим стуком, отдавшимся в тишине. Шагнул к священнику, едва не касаясь грудью влажных шипов на Христовом челе.

— Надуть меня вздумали, батюшка? — поинтересовался я, вкладывая в голос все доступные мне обертоны из служебной библиотеки. По понятным причинам чувственные интонации профессионального жиголо туда не подгружались.

Поп молчал.

Я отшвырнул его от себя, в нерешительности перебирая варианты. Слишком много переменных, слишком мало данных… проклятье, а я рассчитывал, что будет, как в Аютии, когда удалось за один день добраться до ничейной земли между Пасаком и Наммуном и унести оттуда ноги.

Под веками выстраивались условные значки: тревожные признаки, услужливо переведенные секретарем на понятный мне язык лографов — уровень шумов за стенами церкви, неуловимые натуральскому уху обертоны, сокращения мимических мышц на лицах храмовников… Кажется, я серьезно переоценил ужас, внушаемый именем Службы. Или кто-то посерьезней пуганул жителей гетто. Так или иначе, а я позволил им потянуть время. Для чего?

Мысль еще не подошла к логическому своему завершению, а с улицы уже доносились невнятные голоса, накатывая тревожной волной. Толпа у дверей зашевелилась, пытаясь расступиться. Дернулся поп, пытаясь разглядеть, что происходит за его спиной.

Я понял, что если сейчас ничего не предпринять — толпа выйдет из-под контроля. И еще хорошо, если успею смотаться, прежде чем сюда заявятся охранники из Кристофорсберга выяснять, кто устроил бунт среди нелюдей. Ничего они мне, конечно, не сделают, но шуму будет — Сеть задрожит.

Церковь потряс низкий, до костей пробирающий гул, от которого затрепетали звонко стекла в рамах и покатилась по полу термитная шашка, нарубая синий сумрак непроглядными лопастями теней. Адреналин хлынул в кровь волной напалма, облепляя жаром каждую клетку. В дверях возникла давка — потрясенные инфразвуковым ударом храмовники пытались стоптать друг друга, не зная, куда бежать от накатившей паники.

«Пурга» харкнула огнем. Кассетный заряд выплевывал пульки так быстро, что звонкие хлопки сливались в единый хлесткий грохот — словно кому-то вздумалось пилить стальную балку тупым топором. Очередь рассекла колонну не хуже боевого лазера.

— Всем стоять! — рявкнул я, надсаживаясь. — Стоять, я сказал!

Куда там! В грохоте перерубаемого выстрелами кирпича я сам себя не слышал. Храмовники бросились врассыпную. Священник застыл на миг, потом медленно завалился лицом вниз на каталку, поверх глумливо оскалившегося трупа. По губам стекала металлически блестящая в свете шашки струйка слюны. Предупреждающе заверещал в среднем ухе секретарь — стирающее разум излучение гаузера коснулось танталовой сетки-экрана под моим скальпом, вызывая такие помехи, что перед глазами поплыли синие искры.

Проклятье, это же империалисты! Их стиль общения со схизматиками, не признающими духовной власти Третьего Рима, — гаузером по мозгам, и будьте как дети. Не рожденные еще эмбрионы. А я даже оружия толком не прихватил. Ой, как плохо…

Пистолет глухо лязгнул, разваливаясь в руках. Одноразовая пукалка, что взять — даже если бы её возможно было перезарядить, ствол не выдержит следующей очереди. Я выхватил вторую «пургу». Вот расстреляю магазин, и останется мне только переть на противников с голыми руками. Секретарь торопливо перебирал боевые программы, готовясь, как только отпадет нужда, выгрузить из памяти автоприцел.

За стенами храма творилось светопреставление. Вспышки кровавого света пробивались сквозь витражные окна, отблесками адского огня играли на окладах икон. Рваный треск очередей мешался с совиным уханьем бластеров. Комок плазмы пробил стекло, разорвавшись огнеметной струей. Пламя окатило бактефрески; роспись потекла жирными, темными струями, обнажая клочья старой краски. Занялись вставленные в антикварный шандал вместо свечей бруски какой-то горючей смеси.

Живая тень расплескалась в дверях кляксой. Сознание мое едва успело отметить ее появление, а тело уже действовало: метнувшись в сторону, пересекло проем очередью из «пурги», не дожидаясь, покуда сработает прицел. Кровь расплескалась по полу, идеальным зеркально-черным веером накрыв тело священника. Отлетел в сторону бластер — ВП-17, подсказал секретарь, хотя нужды в этом не было: я бы и сам признал «винни-пыха», этого верною спутника неприятных личностей.

Бросок в сторону, с пути полыхающего силуэта, едва напоминающего человеческое тело. Пальцы мои сомкнулись на рукояти бластера, и плазменные шары ударили по уцелевшим окнам. Витражи просыпались рубиновым дождем; что-то темное рухнуло на пол, разбрызгивая капли жидкого пламени. Я перекатился снова, суматошно поливая огнем любую щель, откуда мог выпрыгнуть имперский инквизитор в бронесаккосе. Падали вокруг горящие щепки, и капала роспись. Пронзительно зашипела гаснущая шашка, озарив на мгновение нутро полыхающей церкви дьявольским дуговым блеском, и страшная тень легла на оклады древних, осыпающихся икон.

Взвыли, перекрывая гулкие шлепки плазменных комьев, турбины коптера. Мелькнуло за выбитым окном тусклое, большое. Порыв ветра взметнул языки пламени, лениво пожиравшего невкусную, как унфоровские рационы, тяжелую пищу: пластик, биосубстрат, человеческую плоть. Занялись, не выдержав, образа, лик святого Николая затянула черная сажа. И все стихло. Только гудел огонь; шуршала, оседая, зола; поскрипывали, грозя осесть, тлеющие балки. Сдавленно бухнула, лопаясь, канистра с топливом в углу, и живенькими струйками потек по полу горящий спирт.

Пошатываясь, я вышел на паперть. В спину бил жар, и потрескивало еле слышно пламя. Из выбитых окон сочился неровный свет, и там, куда с трудом доставали его слабые лучи, — сколько хватало взгляда, толпились люди.

Жители гетто взяли церковь в молчаливую осаду. Они стояли неплотно, стараясь не приближаться к эпицентру конфликта, чтобы не подвернуться под шальной заряд. И все же некая сила гнала их из нищих домов, из-под крыш, из-за москитных сеток к горящей церкви. Я оглядывал их в недоумении, пытаясь понять, что движет ими, — и вспомнил.

Вспомнил детство, проведенное здесь же, среди рассыпающихся домов, в тени пробивших небо титанических башен. Жизнь текла совсем рядом — за оградой, за колючей проволокой, за невидимыми стенами лазерной сигнализации, — но мы могли наблюдать за ней лишь извне, присосавшись к криво налепленным на стену пленкам-экранам. А ведь наша округа была ещё из лучших — она даже значилась на городских планах! Я ходил в школу, я пользовался легальным доступом, я существовал, в конце концов, для экспертных систем городского ядра. И, несмотря на это, мне пришлось рваться из шкуры не дважды и не трижды, чтобы заполучить нынешний свой пост — немногим больше, чем должность разъездного вышибалы при самой большой банде гангстеров, какую знала когда-либо история человечества.

С какой же мучительной тоской должны смотреть обитатели настоящих трущоб на упавший им на колени раскаленный осколок настоящей жизни! Явь манила их, притягивала, готовая сжечь летящую на огонь мошкару, и в то же время — отталкивала, потому что в ней не было места невежественным, опустившимся, больным, генетически отягощенным, страдающим от заразного безволия, всем, кому Колониальная служба закрывала дорогу во внешние миры, кому оставалось домучивать свой век в гетто, производя на свет себе подобных в неразрывном круговороте.

И сейчас они стояли перед невидимым экраном и смотрели, смотрели, упиваясь…

Я оглянулся: тела валялись повсюду. Кто-то еще шевелился судорожно и нелепо, когда по выжженной гаузером коре головного мозга пробегали шальные импульсы, но большинство уже не дышало. Горячая плазма прошлась по стенам храма, выбелив их, словно старые кости. Раскаленная пыль сыпалась сверху, мешаясь с пеплом. Но никто не кидался из толпы, чтобы вытащить опаленные, сочащиеся сукровицей комки плоти из-под огненного дождя, не пытался отыскать живых на голову в грудах обезмыслевшего мяса. Невидимый экран отделял зрителей от жертв.

Всех, кроме одного. Мальчишка лет восьми стоял за той чертой, что избрала для себя толпа. Рядом переминалась с ноги на ногу помятая, пухлощекая баба в узких очках-троицах — сейчас совершенно прозрачных. На шее висит тяжелый кошель, пристроившись поверх удаленного по трущобной моде бюста. Паренек не то дергал ее за рукав, волоча за собой, не то придерживался, будто опасаясь, что кошмарная реальность бойни затянет его и пленка экрана сомкнётся за спиной, отрезая дорогу назад.

Совсем как я когда-то.

Повинуясь внезапному импульсу, я вытащил из кармана марку, ткнул пальцем в зеленый глазок. Сетка данных развернулась перед глазами, застилая отсветы пламени синеватым туманом. Никакой подгонки под личный геном: помечено три-четыре десятка рецессивных генов, наскоро выбранных по «короткому списку» самых распространенных дефектов наследственности, а остальное — шаблон, роспись чьих-то хромосом, выданная подпольно работающим секвенсором. Все это, плюс адресок несуществующей лабы, заверено гамма-паролем средней руки. Самая обычная фальшивка, какие тысячами отлавливают на блокпостах перед лифтами. Колонистов проверяют трижды: на сборном пункте, в аэропортах Эквадора и Кении и последний раз — прямо на лифт-станции, перед тем, как построить в длинную очередь к заветным дверям. И все равно находятся люди, которые покупают липовые сертификаты… и другие люди, которые уравнивают предложение со спросом.

По правилам следовало бы проверить сертификат, ещё стоя у тайника, но мелкие нарушения сходят мне с рук, как и всем прочим. А вот то, что я собрался сделать, — не сойдет, если только кто-то узнает об этом.

Полная фиксация выключена — об этом я позаботился, еще ожидая Алекса. На всякий случай я прервал контакт и с местным хабом. Шаг вперед, команда секретарю — неужели у мальчишки нет даже опознавателя? А, нашелся. Я грубо вырвал личные данные из внедренного в тело чипа, скопировал в фишку и поверх старого пароля ввел один из своих — «альфа-десять», с пометкой «удостоверено в ходе планового контроля». Все.

— Держи. — Я склонился к мальчишке совсем низко, так, чтобы не услышала его родительница, тупо уставившая на меня замутненные глазки. Запустил одну из подпрограмм устрашения. Испуганное лицо мальчика потонуло в лазурном мареве, когда на роговицах у меня вспыхнул синим огнем символ и герб Колониальной службы — земной шар, опутанный сложной конструкцией, призванной изображать рабочий элемент ТФ-генератора.

Фишка легла в покорно подставленную ладонь.

— Сертификат подлинный, — шепнул я резко. — Бери и беги. Беги отсюда. Беги и не возвращайся.

Мальчик шарахнулся, потом метнулся вдоль невидимой черты, потом нырнул сквозь толпу, в темный проулок, и скрылся из виду. Я поспешно запустил аплинк. Будем надеяться, что никто не заметил моего отсутствия в сети.

И надеяться, что мальчик последует моему совету. Пусть хоть кому-нибудь будет польза от мясорубки, которую я учинил здесь.

Пламя угасало, но раскалившиеся каменноугольные балки источали жар. Вонь горелого мяса становилась нестерпимой. Толпа не расходилась, ожидая развития событий, а я не мог решиться — то ли попытаться самому отыскать следы в кровавом хаосе, то ли вызвать местную полицию, с которой надо будет объясняться долго и нудно, потому что не родился еще пент, который по доброй воле станет сотрудничать с голубцом… Или просто опустить руки, потому что не найду я никакого мастера, если он и уцелел в бойне, а только зря проболтаюсь по родному городу — это в лучшем случае. Если не столкнусь с имперской инквизицией во второй раз, когда удача окажется не на моей стороне.

Перед глазами у меня вспыхнула молния. Темные кварталы трущоб перекрыло плотное окно видеоконтакта, оставив лишь по краям поля зрения микронный зазор. Да что же тебе надо, крокодил ты старый?!

— В региональный штаб, быстро, — резко бросил мой начальник, убедившись, что связь установлена.

— Я еще не закончил… — попытался я отбрехаться от неизбежной, как мне думалось, выволочки.

— Я снимаю тебя с расследования, — перебил шеф. — Мы договорились с охранной службой Кристофорсберга — они разберутся с твоим мастером, и с русскими заодно.

Хорошо быть большой шишкой. Чиновник пониже рингом, может, и вспомнил бы, что я тоже русский. А парни, которые только что положили несколько десятков человек ради каких-то своих целей, для меня — империалисты. Агенты Российской империи. На эту мысль наложилась другая: кто держит крышу над здешним дримтауном? Должно быть, вермахт: серьезная контора, со вполне приемлемыми ценами и самоноыейшим оборудованием, которое у них же проходит полевые испытания, чтобы потом пойти в серию уже под маркой Колониальной службы. Не то что отморозки из Иностранного легиона. Те, правда, тоже кое-что испытывают. Но все больше на себе.

— Ты нужен мне в другом месте, — закончил шеф.

С неба ударил луч прожектора, отчертив окно видеосвязи на моей роговице слепящим ореолом. Я дернулся машинально.

— В дримтаун тебя доставят охранники. — Губы старика еще шевелились, но это был уже видеосинтез: я не столь важная шишка, чтобы шеф тратил на меня больше минуты-другой своего драгоценного времени. Значит, остальное мне доразъяснит секретарь, прикрывшись начальственной личиной. Словно бы мне не так обидно станет. Интересно, а шеф знает, что я знаю?.. — Дальше своим ходом. Пакет получишь в штабе.

Я перевожу рубленые фразы высокомерного сьюда на свой язык. Это значит — доверить безопасность данных нельзя даже шифрующим алгоритмам Службы. То есть дело, порученное мне, затрагивает интересы других департаментов родимой конторы, потому что никому, кроме высших колониальных чинов, полуразумные программы попросту не подчинятся.

Окошко стянулось вчетверо.

— Пароли допуска — до альфа-четыре включительно.

Проще говоря, пойди и застрелись. На время расследования мне вверяют полномочия полевого контролера. Чтобы заработать такие, нужно быть майором, а то и лейт-полковником актива. Раньше мне не доверяли паролей старше альфа-шесть; сейчас у меня всего лишь «девятка», и то после каждого задания светит унизительное сканирование памяти — не злоупотребил ли? Значит, наломать дров я при всем желании не смогу. Скорей всего, одна из неудачных колоний, малонаселенная и неприглядная. Уездный город N, куда вот-вот нагрянет ревизор…

Турболет завис прямо над папертью. Воздушные струи били в землю, расплескивая кровавые брызги, высыхавшие на лету. Хрупкая лесенка выдвинулась мне под ноги. Я заскочил на ступеньку и взбежал в распахнутый люк. пока машина не успела набрать высоту. Кибероболочка машины уже наводила контакты с секретарем, пытаясь обеспечить мне подобающий уровень комфорта. Бронированные стены растворились, уступая место проекциям из-за борта. Белые огни Кристофорсберга сияли в небесах, над прожекторными лучами, над пулеметными гнездами. Машина завалилась на бок, огибая шпиль собора святого Петра. Блеснул неживым золотом петух на спице, и умирающий город остался позади.

— Место назначения — домен Габриэль, — закончил секретарь, и окошко погасло.

Глава 7.

Мне казалось, что эта ночь никогда не кончится. Звезды едва ползли по разгорающемуся мертвенным, неровным сиянием небосклону, и обзорные камеры коптера меланхолично отмечали ход светил, сверяя его с атомными часами.

Я связался с раватом Адитом.

— Мне нужно оружие, — приказал я, едва пышноусая физиономия раджпута проявилась у меня перед глазами. — Легкое стрелковое.

— Что-нибудь еще? — спокойно откликнулся индус.

— Еды… полевые рационы сойдут. Запас медикаментов, — я сбросил ему список на инфор, — для аптечки. Несколько литров питьевой воды. И заправьте баки коптера дополна.

— Десять минут, — предупредил Адит. — Это все?

— Пока да. Хотя… Вы не получали протокола вскрытия Сайкса?

— Из Бэйтауна? Нет, ничего нового.

— С Земли.

Раджпут покачал головой.

— Думал, первым его получите вы.

— Пока ничего…

Мне это показалось странным. Хотя, возможно, патологи еще не закончили…

Я прервал связь, не попрощавшись, потому что не сумел справиться с иллюзией — картинка будто распадалась на отдельные пиксели у меня в глазах, и даже когда синтезированное изображение погасло, стенки кабины сыпались мутными квадратиками. Отключив секретаря от ирреальности и замкнув управление автопилотом на себя, я тупо уставился на мерцающий алый сигнал тревоги и с трудом заставил себя вдавить иконку взглядом.

Фуга.

Кресло уходило из-под седалища, как в невесомости; коптер вместе со мною рушился в бездну, рассыпаясь кругленькими точками, и каждая точка становилась звездой в небесах, так что планеты пускались в непредсказуемый танец, сходя с орбит, меняя цвета, то есть спектральные характеристики, и альбедо из-за изменений климата, потому что преобразование искусственное, переформирование, формирование…

Транс прервался до того, как цепочка ассоциаций подошла к концу, и я ощутил легкое раздражение. Но что-то задержалось в памяти — стойкое ощущение ускользнувшей разгадки.

Я вызвал Аретку.

— В городе все по-прежнему? — осведомился я, когда в усталых глазках бэйтаунского шерифа засветилось узнавание.

Аретку кивнул.

— Почти. Бунтовщики пытались захватить админ-центр… безуспешно. Меня больше тревожит, что мы не попытались в реале удержать подстанцию. В принципе электроснабжение можно восстановить, обойдя блокировку, а инженеров среди них хватает.

Я задумчиво пожевал губу.

— Вы не пытались вызвать подкрепление из метрополии?

— Ожидается через два-три цикла, — ответил Аретку. — Мне обещали карательный взвод, но я больше обрадовался бы надсмотрщикам. В зоне временного содержания уже почти две тысячи человек, а к рассвету будет двенадцать! Мне некого послать даже отвезти туда свежие маски. О рационах и воде речи нет…

— Скажите, сообщение между доменом и территорией Пенроузовской Академии полностью прервано? — перебил я.

— Откуда мне знать? — Аретку пожал плечами. — Связи же нет. Рават Адит предупредил, что не сможет прислать подмоги — у него проблемы с металлургами в Ласточкином Гнезде. Серьезные. Но я не думаю, что кто-то сумеет вести баржу или вертолет без маршрутной карты.

Если этот кто-то — не аугмент, мелькнуло у меня в голове. Хотя это не слишком важно. Я больше опасался, как бы толпа рискунов не взяла штурмом Башню. Представилось, как осатаневшие альпинисты, будто муравьи, ползут по снежно-белым стенам под мерный стук вбиваемых костылей…

— Сможете чем-то помочь — вызывайте, — прервал мои размышления шериф. — А пока…

Он прервал связь. И почти сразу же зашипел, отворяясь, люк.

— Ваши припасы, — кратко промолвил могучий раджпут в таком же, как у Адита Дева, багряном кафтане, без натуги зашвыривая в кабину увязанный липлентой тюк. С трудом верилось, что парень обошелся без помощи мышечных имплантов, но я-то знал, что индийские сипаи не пользуются наращениями.

— Спасибо, — отозвался я в широкую, как обрыв Ласточек, спину.

Ножа при мне не было; пришлось, морщась, рвать прочную ленту пальцами — задействовать ради такой мелочи аугментацию казалось мне унизительным. От щедрот начбеза мне достался старомодный, зато вполне надежный пистолет-автомат европейского производства «хеклер-кох» RL18 и достаточно патронов, чтобы уложить полбатальона, а в компанию к нему — комплект блиссерных наручей. Прежде чем надеть их, я заправил аптечку лекарствами из отдельного пакетика. Ну, и чудо из чудес — полная коробка саморазогревающихся пайков. Два я сожрал тут же, отрываясь, только чтобы глотнуть воды из пластиковых фляг. Что-то подсказывало мне, что в лишенном электричества Бэйтауне влага скоро станет почти такой же драгоценностью, какой представляет ее взбесившийся шаблон.

Потом я снова поднял коптер в воздух. Дедуктивный метод годился для Шерлока Холмса. Но когда имеешь дело с противником, чей интеллект усилен вживленным компьютером — и не менее прозорливым начальством, — одних умозаключений мало. Нужны ощутимые улики.

— Внимание, — вывел меня из очередного раунда бесплодных умствований механический голос автопилота. — Обнаружен неизвестный наземный ориентир. Провести опознание?

Я подключился к обзорным камерам. Тьма внизу стояла кромешная. Воды Узкого моря не отражали разгорающегося в небесах розово-зеленого пожара. Если бы не иконка, я не сразу нашел бы в смоляном океане крошечную светлую точку.

— Да, — шепнул я секретарю.

Точка метнулась мне в лицо, разрастаясь. Предельное разрешение камер было невысоким, но эвристические программы Службы — лучшие во всей ирреальности.

— Объект представляет собой грузовую баржу, — сообщил автопилот. — Внимание: в расписании доставки продуктов службам снабжения Пенроузовской Академии ночные рейсы не предусмотрены. Рекомендуется сообщить контрольному отделу администрации о нарушении расписания. Исполнить?

— Нет! — выпалил я.

Наивность даже самых совершенных псевдоинтеллектов порой умиляет, а пилот коптера не сдал бы и тьюринг-тест первого уровня. Огни прожекторов слегка колыхались на воде — видно, баржа шла на ручном управлении, ее болтало. Но алая линия предполагаемого курса была прямой, точно лазерный луч.

— Если вы решились помочь, — заметил Аретку, когда я вновь замаячил у него перед глазами, — то немного опоздали. Каратели прибывают следующим лифтом.

— Боюсь, — откликнулся я, — что это мне потребуется ваша помощь. Или не ваша — кто знает, сможет ли колония обойтись без одной баржи?

— Простите? — Кажется, мне удалось его озадачить.

— Ваши бунтовщики, — объяснил я, — угнали баржу и пытаются добраться до противоположного берега. Держат курс точно на Башню. Поэтому я и спрашиваю, что будет разумнее — потопить их вместе с корытом или переписать расходные ордера на равата Адита и его подручных?

Аретку замер в той характерной неловкой позе, что сопутствует обычно виртуальной беседе. Я мог бы подслушать, с кем он консультируется, но не стал.

— Э… кхм… — Шериф прокашлялся. — Мы бы попросили вас сохранить баржу, если будет возможно. Наша экономика…

— Понятно.

Теперь уже я оборвал контакт прежде, чем собеседник попрощается. Маленькая недостойная месть.

— Пилот, — позвал я вслух. — Сменить курс. Пройти над баржой в направлении ее движения на минимальной скорости. Высота пятьдесят.

Как я заявил Аретку, выхлоп движущей кольцевое крыло реактивной турбины способен насквозь прожечь палубу, и даже пьяные от успеха рискуны могут это понять, когда коптер пронесется над ними так низко, что от грохота полопаются барабанные перепонки. А могут и не понять.

Машина ухнула вниз, к спокойным водам соленого моря, рассеченным кильватерным следом. Смоляно-черная стена надвигалась с ужасающей быстротой, чтобы вдруг завалиться вбок, и зарево плазменного выхлопа заплясало на зеркальной глади. Алгоритм слежения удерживал баржу в поле моего второго зрении. Казавшийся совсем крошечным корабль приближался стремительно, из-под кормы хлестала белесая пена, но разница в скорости была слишком велика. Потом внизу мелькнула палуба, и коптер вновь начал набирать высоту.

Преодолевая перегрузку, я вызвал в замедленном воспроизведении запись пролета. Муравейные фигурки метались по залитой светом фонарей верхней палубе. Но баржа не сбавила хода, как я надеялся. Попытки связаться с интелтронным контролером ничего не дали. Все верно — на месте угонщиков я бы первым делом физически отсоединил компьютерные системы высокого уровня, оставив в рабочем состоянии только внутренние процессоры оборудования, не имеющие прямого контакта с ирреальностью. В голове у меня промелькнуло несколько способов обойти блокировку: воспользоваться теми датчиками, отключать которые попросту опасно, да хоть обзорными камерами… правда, для этого надо иметь на борту коптера сверхмощный прожектор с малым временем релаксации и достаточно долго удерживать пьяно вихляющую баржу в световом пятне. Нет, к черту, пускай с этой бандой разбирается рават Адит, ему за это деньги платят.

— Спасибо за предупреждение, — пророкотал индус, когда я обрисовал ему ситуацию. — Было бы неприятно, если эти делинки сорвут очередной эксперимент. Мы собирались доставить на полигон новый образец А-привода, но доктору Экбергу придется обождать — не могу отвлекать людей в такой ситуации. Волнения на пристани нам удалось подавить, но…

— Не за что. — Я распрощался поспешней, чем было бы вежливо. Некоторые люди существуют, судя по всему, в не доступных мне ракурсах мемнальности. Кажется, начбеза больше волновала судьба эксперимента, нежели то, останется ли колония под властью Службы… Впрочем, куда она денется?

Коптер разворачивался, вновь направляясь на запад. Я проверил точку прибытия, потом заглянул в график движения лифт-кабин: карательный взвод уже должен был грузиться на ховер. Мелькнуло в голове, что режим отключения энергии не помешает бунтовщикам связываться друг с другом, если кому-то придет в голову задействовать бортовые инфоры грузовиков и прочего транспорта. Конечно, связь идет по открытым каналам, но если ограничиться боевым языком…

Потом эту мысль отодвинула другая: почему бунтовщики решились штурмовать Башню именно сейчас? Логичней было бы взять под контроль Бэйтаун, лифт-станцию, а институтских выморить голодом. Конечно, парни Адита могут совершать регулярные налеты на фермы и траулеры — но много ли увезешь на коптере? А вертолет — чертовски уязвимая штука, особенно для арсенала Аретку. Допросить бы кого из альпинистов. Отдать приказ — хоть одного взять живым? Нет. Это значило бы подвергнуть безоласников лишнему риску, а они и без того лишены преимущества аугментации.

Впереди уже завиднелись редкие огоньки — вокруг админ-центра и вдоль дороги, зигзагами уходящей наискось вверх по каменным ступеням колоссальной преграды. Еще десять минут, решил я, и можно будет заняться загадками тутошнего мятежа вплотную. Единственное, что беспокоило меня, — застрявший где-то на Земле протокол вскрытия Конана Сайкса.

— Господин Аретку, — проговорил я, открыв канал связи с администрацией, — скоро я буду в городе и попробую навести порядок грубой силой. Иначе, боюсь, мое расследование далеко не продвинется. — Лицо румына, полузаслонившее почти невидимые на фоне бледного неба скалы, отразило искреннюю злорадную обиду. — Хотел спросить вот о чем…

Потом мелькнула вспышка, и в глазах у меня потемнело. Частично — потому что физиономия Аретку, жутко искаженная, еще колебалась с полсекунды, прежде чем растаять, сменившись стандартным лографом ошибки — «для распаковки изображения недостаточно данных, или пакет необратимо искажен», все в шести переплетенных штрихах. Коптер рухнул в воздушную яму, когда интелтроника турбины дала сбой и прервалась подача топлива. Электромагнитный удар?

Я потратил несколько драгоценных мгновений, перебирая диагностические алгоритмы, прежде чем отдать приказ перезапустить обзорные камеры.

Там, где только что мерцали сигнальные огоньки по обочинам горной дороги, бился, трепетал, переливался всеми цветами радуги, озаряя город противоестественным рассветом, комок звездного огня, превращая камень в мелкий прах, выжигая в скалах стеклянно блестящую жидким кварцем язву. Это длилось меньше, чем способен воспринять человеческий разум. Потом излучение прорвало стены квантовой тюрьмы. Стена света выжгла электронные глаза коптера второй раз, но теперь система знала, чего ожидать, и зрение почти сразу вернулось ко мне.

Над Бэйтауном расцветала пламенная орхидея.

Это было так неожиданно и жутко, что с первого взгляда я не заметил даже, что стебель на глазах меняющего краски цветка вырастает из обрывистой стены немного северней города. Нет, какое там — белоогненный стержень, выстреливший в небо, служил зловещему цветку чем-то вроде пестика, в то время как облака раскаленного пепла опускались вянущими на ледяном предрассветном ветру лепестками. А под их завесой уже катились вниз, обгоняя друг друга, сталкиваясь и раскалываясь, обломки смятых чудовищным взрывом утесов, будто нарочно медля в несильном тяготении планеты, чтобы насладиться ужасом обреченных, прежде чем обрушиться на жилые кварталы планетной столицы.

Потом я понял, что ждет меня.

— Вверх! — взывая к голосовому оверрайду, крикнул я, хотя автопилот уловил бы и невысказанную мысль. — Вверх!

Коптер ринулся в небо, точно вышвырнутый из ада за добродетели праведник, но недостаточно быстро, чтобы обогнать взрывную волну. Мягкие подушки стиснули меня за долю секунды до того, как страшный удар потряс машину. Спрессованый до стальной твердости воздух одним пинком вышиб колеоптер с назначенной траектории, презрительно стряхнув в убийственное пике. Земля и небо, почти неотличимые в ночной мгле, завертелись у меня перед глазами, и только гаснущий огненный цветок притягивал, приковывал исполненный ужаса взгляд, и даже тошнота не могла отвлечь меня, потому что бдительный секретарь тут же подавлял бунт внутреннего уха, оставляя меня наедине с гипнотическим зрелищем взрыва.

Предоставив машине выравниваться самостоятельно — если автопилот не справится, помочь ему я все равно не сумею, я прокрутил немногие разборчивые эпизоды записи. Потом попытался связаться с админ-центром.

Лицо Иона Аретку было изжелта-белым, без единой кровинки.

— Ховера с карателями больше нет, — выдавил он без предисловий. — Кто-то ядранул дорогу… Как?!! — взвыл шериф, видимо сдерживаясь, чтобы не треснуть о стену кулаком. Или лбом. — Как можно протащить через лифт тактический заряд?!

— Все еще хуже, — проговорил я с тихой яростью, — Это не бомба. То есть… не ядерная бомба. Кто-то запустил над городом дефектный прототип А-привода.

— Вы уверены?

С еле слышным щелчком в нашу беседу вклинился молчаливый старлей Асахита, тот самый «шестой лишний» голубец — связной между губернатором Торсоном и директорами институтов. Понятно, что его мои слова тревожили особенно.

Кстати! А чем, собственно, занят губернатор во время кризиса? Сензует римейки «Звездных войн»? Я пообещал себе как можно скорее подключить Джеймса Торсона к нашей беседе.

Вместо ответа я переслал японцу, а заодно и его коллеге-шерифу, самые отчетливые кадры. Мощные взрывы схожи на первый взгляд, но детонация ядерного заряда не порождает флазмы — комка перегретого излучением вещества, настолько горячего, что сама мизерная поверхность не позволяет ему достаточно быстро терять энергию, и только когда градиент плотности падает ниже критического, рассеяние становится мгновенным.

— Потери среди колонистов? — потребовал я ответа, едва взгляды моих собеседников вновь стали осмысленными.

— Минимальны, — отозвался Аретку. Я сообразил, что темнота обманула меня — рвануло не над самым Бэйтауном, а в стороне, и обвал пришелся на фермы-теплицы. — Потеряли два окраинных квартала, но первой смены, так что жертв немного — будь компаунд полон спящих… Но мы остались без трех агрофабрик, и повреждена часть циркуляционной системы.

— Включайте электричество, — распорядился я. — Уже ясно, что запугать бунтовщиков не вышло, а если мы начнем во время спасательных работ полагаться только на аугментов — жертв окажется больше. Надежды, что ховер мог уцелеть, нет?

Аретку покачал головой.

— Эта штука сработала, точно ядерный фугас — знаете, такие пакистанские мины, которыми усыпан весь кашмирский чернобыль? Если машина прошла больше чем в сотне метров от эпицентра, я сильно удивлюсь.

Я тоже, но надежда умирает последней.

— Тем более включайте. Боюсь, что придется тянуть время до прибытия подкреплений, а значит, вести переговоры.

Прокашлялся Асахита.

— Боюсь, агент, это еще не все дурные вести, — с восточной вежливостью заметил он. — Дорога уничтожена полностью.

— Ну и что? — ляпнул я и тут же схватился за голову. — Нет, молчите. Это была единственная дорога от лифт-станции в долину?

Оба колониальшика кивнули разом, будто болванчики.

— Что в лагере? — отрывисто спросил я.

Шериф пожал плечами.

— Территория не пострадала — мы оставили эту деревенщину близ купола, чтобы не разбредались, — но колонисты продолжают прибывать, а у нас нет способа доставить туда ни воду, ни продовольствие. И тем более — эвакуировать людей быстрей, чем те поступают из метрополии. Часов через шесть начнутся волнения, через станд-сутки потребуется медицинская помощь обезвоженным.

— Режим тотальной экономии, — прошептал я. сдавив в кулаке передающий канал, чтобы предательские слова не достигли чужих ушей. — О-бо-жа-ю. Как в колонии с воздушным транспортом? — осведомился я уже в полный голос.

— Плохо, — вздохнул Асахита. — Это больше к лейтенанту Нейману, но могу сказать, что это в основном вертолеты… и они скорей всего в руках мятежников. Иначе вопрос о транспорте не стоял бы так остро.

Даже если винтокрылы удастся отбить, я бы не рискнул ими пользоваться — слишком хрупкие машинки. То есть перебросить подкрепления от затерянною в пустыне хрустального купола в город можно только на институтских коптерах. Если мятежники не приготовили еще две-три адские машины…

А где они вообще стянули взрывоопасный прототип?

Пальцы мои едва не вывихнулись, выпрядая четыре мудры одновременно. Поле зрения раскололось, впуская наискось сверху снятого равата Адита — тот властно отдавал распоряжения на искажаемом раскатистым раджпутским говором бенгали. Отдельный квадрант занял директор Этьенс, вздернутый мною с постели — на щеке бельгийца болтался, прилепленный, сквозькожный инфузор, видимо, с легким наркотиком.

— Мастерские, — выдохнул я. — Мятежники попытаются захватить мастерские Башни.

Черт, черт, черт, как мог я не догадаться раньше?! Колония не имела свободных производственных мощностей, но в подземных этажах Пенроузовской Академии располагался целый промышленный комплекс, специально предназначенный, чтобы «с нуля» собирать уникальные, сложнейшие установки. И работали там вовсе не высоколобые насельники Башни, а те же колонисты. Невзирая на все проверки лояльности и обязательную подгонку мировоззрения, кто-то из них смог вынести — по деталям, надо полагать, — копию опытного аннигиляционного двигателя. Так, что никто не заподозрил…

— Я уже знаю, спасибо, — промолвил Адит, опуская взгляд к инфору, под крышкой которого маячило моё испуганное лицо. — У нас здесь… ситуация.

В переводе с бюрократического жаргона это могло означать все, что угодно, — от неприятности до катастрофы.

— Атаку с пристани мы отбили, — продолжал раджпут, — но часть работников мастерской забаррикадировалась в цехе, вооружившись… — он помолчал, — самодельными разрядниками.

Очень правильно. Против легковооруженных охранников — самое то, но и аугментам-голубцам мало не покажется.

— Вот что, — я лихорадочно пытался собрать мысли, — так… Приказ высшего приоритета, — потянувшись к холодным и гладким семенам архивов, я разбудил командную последовательность, подтверждавшую мое право отдавать распоряжения, — провести полную ревизию прихода и расхода материалов и трудочасов в мастерской Пенроузовской Академии. Я хочу знать, сколько этих адских машин было собрано и каких еще сюрпризов мы можем ожидать. Во-вторых, — я сбился на миг, формулируя свои требования, — мне нужен т-физик. Не обязательно крупный специалист, но я хочу, чтобы он смог реверсконструировать взорвавшийся опытный образец. Лучше перебросьте его в Бэйтаун, возможно, я лично с ним побеседую.

— Все наши люди заняты работой над А-приводом… — попытался возразить Этьенс. — Критически важно…

— Директор, — перебил я его, — вы, кажется, неверно оцениваете ситуацию. Если институт окажется в руках мятежников, работы по ТФ-эффектам окажутся отброшены назад на годы, потому что мощности ваших мастерских окажутся перенаправлены на создание оружия. Возможно, вам удастся отбить атаки на Башню, но теоретическими разработками ваши люди могли и на Земле заниматься.

По лицу Этьенса скользнула тень: очевидно, директору такая перспектива не казалась отвратной.

— В таком случае, — отозвался он, — могу предложить вам в помощь доктора Фукс. Вы, кажется, уже знакомы?

— И в-третьих, — продолжил я, не удостоив ответом этот мелочный выпад, — все ваши коптеры переходят в распоряжение колониальной администрации. Временно. Сколько их у вас?

— Четыре, — ответил за Этьенса начбез.

Я открыл рот, чтобы уличить институтских во лжи, и осекся, прежде чем ляпнуть очередную глупость. Конечно, большую часть воздушного флота составляли грузовые вертолеты для перевозки оборудования. Коптеры — это для нетерпеливых профессоров, желающих взглянуть на очередной кратер.

— И то хлеб, — буркнул Аретку на своей стороне канала связи, забыв, что я-то его слышу прекрасно.

— Хорошо, тогда ожидаем прибытия. Держите нас в курсе. — Я прервал контакт и только тут сообразил, что в катастрофической сумятице, собственно говоря, играю ту роль, что по справедливости принадлежала Джеймсу Торсону. Которого я еще пять минут назад собирался отыскать и взять за грудки.

Когда в бэйтаунском лосе не обнаружилось и следа губернаторского присутствия, я даже не удивился. Официальный адрес при обращении выдавал стандартное «адресат недоступен», служебный — поупираншись, соврал, что губернатор временно вышел из зоны контакта, словно тот мог позволить себе выйти из зоны действия ретрансляторов, соединяющих реальность с ирреальностью.

— А вот теперь, господа, — обратился я к тревожно взирающим на меня Аретку и Асахите, — самое время объяснить, что случилось с администратором Торсоном.

— Он, — попытался объяснить Аретку, — не может…

— Это я уже понял, но — почему?

Одна из наименее скверных сторон Службы — от голубцов ожидается, что они исполнят свой долг. Если Торсон оставил своих подчиненных расхлебывать кашу, а сам, допустим, ловит в полярных морях ледяную рыбу, то на Земле его ждет трибунал. Хотя, в принципе, я могу немного расширить свои полномочия и организовать тройку, которая израсходует нерадивого администратора на месте, вот только потом придется отвечать за испорченные имплантаты — в случае плановых казней искусственные органы обычно извлекают, чтобы использовать повторно, причем летальным является сам процесс извлечения.

— Он… дисфункционален, — признался Асахита.

Еще один образчик служебного жаргона. Сам по себе он ничего не объяснял в состоянии Торсона, но мне, по крайней мере, стало ясно, куда обращаться. Нужные байты хранились в медицинском досье, куда я без подсказки японца заглянул бы в последнюю очередь. Даже беглого взгляда мне хватило, чтобы понять: в ближайшие недели Джеймс Торсон не придет в сознание.

— Отлично, — пробормотал я про себя, выключив звук, — просто замечательно. У меня на руках мятеж, губернатор — в реанимации, начальник полиции двадцать лет не видел крови, единственное боеспособное подразделение на стороне Службы занято обороной Башни по другую сторону океана, а времени мне осталось — до локального полудня…

— До посадки шестьдесят секунд, — механически-бесстрастно откликнулся автопилот.

Я дернулся в опутавших тело ремнях безопасности. Отведенного машиной времени мне хватило только на то, чтобы скорректировать точку приземления. Вместо площади перед админ-центром коптер прожег лужайку перед домом Тадеуша Новицкого.

Отчасти мною двигало чувство вины. Я не вызвал изувеченному рискуну врача — да тот и не приехал бы. Трудно представить себе, о чем думал бедолага, лежа без движения в медленно вымерзающем доме, в полной изоляции. Но куда сильней, чем успокоить совесть, я надеялся добыть весьма важную дичь.

Фонари горели вновь, и в их безжалостном, с презрительной точностью имитирующем солнечный свет блеске улица представала безнадежно изувеченной. Тяжелые костыли кое-где поцарапали пласфальт или застревали в стволах деревьев, но этих следов было немного — у меня сложилось впечатление, что основной бой разгорелся на подступах к. админ-центру. Однако чувство заброшенности, обреченности висело над столичными кварталами. Где-то выломана оконная рама, где-то с дикой жестокостью перепахана земная трава на газоне, где-то выведен на стене невнятный лограф. Слабый ветерок нес по мостовой черно-зеленое конфетти. Дыхание вырывалось изо рта белыми клубами, тут же рассеивающимися в сухом воздухе.

Я поднял взгляд — взрыв вырвал из скальной стены над городом кусок, будто доисторический хищник, и под содранным камнем обнажилось кровавое мясо. Стеклянная сукровица густела, исходя жаром, в инфракрасном диапазоне кратер полыхал, и даже в видимом — светился багрянцем, мешая тусклые лучи с золотым сиянием фонарей и неясным мертвенным отсветом полярного сияния. Со стороны заваленных блоков доносилось равномерное подвывание сирен. Нет. сейчас врачам не до Новицкого.

Подумав, я прихватил с собой флягу с водой — так, на случай, если Аретку, а скорей куратор по экономике лейтенант Нейман, не запустили еще систему водоснабжения, парализованную блэкаутом. Пластиковый баллон на каждом шагу шлепал меня по ягодице, мешая сосредоточиться.

Дверь была открыта. Я попытался вызвать из внешпамяти запись — притворил ли я её, выходя, но этот эпизод уже затерся последующими, более, с точки зрения семантического алгоритма, важными. В абстракции я должен был согласиться с программой — емкость тридрайва не бесконечна, — но почему-то под нож непременно идет то, что, по закону Мерфи, кровь из носу понадобится спустя пять минут после размагничивания.

— Тадеуш? — окликнул я, пытаясь заглянуть в прихожую хоть в каком-нибудь диапазоне. Такая темень, словно кто-то поставил дымовую завесу.

Нет ответа. И пугающе тихо внутри. Я напряг аугментированный слух, но никакие алгоритмы распознавания не улавливали ничего подозрительного. Не то чтобы ожидал засады… но даже как-то обидно. Такое впечатление, словно меня не принимают всерьез. Или Новицкого.

Взяв «хеклер-кох» на изготовку, я шагнул через порог. Повсюду изморозь — в почти неподвижном воздухе она сублимируется медленно. На полу в изморози следы. Будь на моем месте Натти Бампо, он, наверное, выдал бы по первому запросу степень аугментации и служебную принадлежность каждого из прошедших, но я — не Соколиный Глаз и мог сказать только, что здесь шлялось не меньше трех человек, так что следы наслаивались друг на друга, словно отпечатки пальцев на захватанном стакане.

Еще два шага вперед. Сознание машинально перешло в стелс-режим, прихватив за собою тело. Но сидевший перед полным мерцающих символов видеообъемом услышал — или меня выдала едва заметная тень, скользнувшая по стене. Дальнейшее случилось очень быстро.

Огненный шар прожег пластиковую переборку, опалив мое лицо жарким выдохом. Секретарь разом запустил такт-программу, но толку от нее было немного — лишь зеленые контуры боевых схем попусту загромождали поле зрения, потому что одновременно с этим на интерфейс между аугментными зернами в моем черепе и хрупкой тканью киберпространства обрушилась атака совершенно особого рода. Страшней всего было, что я не мог вмешаться в скоротечную схватку между вредоносным алгоритмом, пытающимся найти дорогу в беззащитные объемы оперативной памяти, и страж-кордонами Службы, даже не потому, что столкновение протекало с непостижимой для органического разума скоростью, а потому, что ни черта не понимаю в программировании на высоких уровнях. Как большинство агентов, я пользуюсь готовыми защитными программами, словно мастер — инструментом, но вы же не станете требовать от монтировщика, чтобы тот лично собирал клепальные пистолеты? Мне оставалось только надеяться на прочность логической брони и молить капризную фортуну, чтобы та не поддалась.

Зашита выдержала, но на несколько секунд нарушилась связь между наращенным и природным компонентами моего мозга. В глазах потемнело, имплантаты мертвым грузом повисли на костях. Если бы мой противник нацелился уничтожить меня, я был бы уже мертв — только кибрефлексы позволили мне увернуться от первого выстрела. Но комок плазмы ударил в ядро домового инфора, превратив тот в мерзко воняющий паленым чесноком ком. Черная тень скользнула мимо, не зафиксировавшись — я едва не взвыл от разочарования — в искусственной памяти, и сгинула.

Система перезапускалась постепенно, блок за блоком, так что весь процесс занял секунды полторы. Я выпрямился, озираясь, спрятал пистолет в кобуру. Деловитый секретарь уже занялся анализом атакующего кода — индикатор продвижения заполнялся синеватой жидкостью, точно в школьной задачке. О домовой интелтронике в доменах и не слыхивали; пришлось потянуться к выключателю на стене, чтобы зажечь принудительно погашенный свет.

Тадеуша Новицкого в комнате не было. Гора покрывал валялась на полу поверх разбросанных листов мушек. Нагнувшись, я рассеянно сковырнул соломенно-желтый квадратик легкого стимулятора, наклеил на шею. После недавней промывки памяти фуга мне не грозит еще несколько часов, даже очень напряженных.

Пахло гарью; едкий дым перебивал даже жуткий смрад сгоревшей интелтроники. Кажется, один вопрос можно снять — о том, какие еще дьявольские приспособления вышли из мастерских Башни. Мне совершенно точно было известно, что бластеры на вооружении сил охраны порядка не состояли. Это относилось ко всем доменам и поселениям, кроме существующих на замкнутом цикле, вроде Луны или, Тянь-Хоу: там, в стальных коридорах, пулевое оружие теряло главное свое преимущество — точность, грозило поразить рикошетом самого стрелка. Сгустки плазмы — оружие карателей и преступников-запредельщиков, потерявших надежду на снисхождение. Самая малодоступная деталь бластера — фокусирующие кольца из сверхпроводящей керамики, но в ТФ-генераторах похожих деталей легион.

Если бы не загруженные в память программы, я не обратил бы внимания на шум за дверями. Фурье-алгоритм выделил из белого шума — шорох угасающего пламени, треск гнущейся под тепловым градиентом пластмассы — голоса:

— Тут кто-то был!

— Он еще здесь, дурак.

— Осторожно, Кит. Кто-нибудь из голубцов мог взять Тася.

— Или тот наросток, Михайлов. Нюхач головной.

— Спокойно, парни. — Это был голос Катерины Новицкой. — Окружить дом. После того, как эти хорьки ядранули дорогу…

Застыв в клубах ядовитого дыма, лишь повышенным напряжением на металлических нервах подавляя кашель, я потянулся к ирреальности. Хотя домовой инфор сгорел, стены едва ли могли экранировать сигнал. Внешние камеры коптера — задействованы; двигатель — в предстартовом режиме. Активный поиск даунлинков в зоне приема.

«Двигатель запущен».

Приказ заглушить турбины канул в Лету. От грохота заложило уши, по всем аудиоканалам полыхали сигналы перегрузки. Хлестнул отдающий озоном и кислотой ветер, выдувая смердящие черные клочья. Снова и снова я пытался достучаться до автопилота, но чья-то незримая рука отрезала простенькую нервную систему коптера от ирреальности так же легко, как за минуту до этого вогнала в ступор моего секретаря.

«Черт, — мелькнуло в голове, — у меня угнали машину. Позор какой!».

— Ложись, ложись! — доносилось с улицы.

— Сбивай пламя!

Замерев, я вчитался в индикаторы, густо усеявшие поле зрения. Так… алгоритм, едва не пробивший защиту, не опознан, но едва не парализовавшие меня последовательности — разобраны по косточкам, и противокоды уже добавлены в банк вакцин. Боюсь, правда, что на следующий раз неизвестный противник воспользуется иной отравой. И, скорей всего, преуспеет, потому что битстринги несут явный след последовательной коррекции. Человеческий разум не может править исполняемый код «с листа», по мере его развертывания; для этого нужна скорость реакции, в прямом смысле превышающая понимание… или глубочайшее сращение со средой ирреальности. А черная тень метнулась мимо со скоростью боечеловека, одновременно подбирая отмычки к моим заводской штамповки виртуальным латам.

Стоп… отмотать назад… неизвестный противник.

Проклятье, я ведь был уверен, что мой главный враг — Катерина Новицкая. А теперь выходит, что спектакль разыгран не на две, а на три заглавные роли?

Стиснув зубы, я выдавил в кровь дозу препарата С300 — расширяющего сознание. Слава богу, меня-то после этой дряни в сон не клонит, хотя пару раз пробивала фуга прямо посреди особо сложных многозадачностей. Боюсь, правда, что и этого будет мало.

Знакомые такты заводной мелодии всплыли в мозгу сами собой, разворачиваясь в многомерное меню. Все репрограммы у меня повешены на общий код: так сложней запустить их нечаянно. Накатывает и тут же отходит чувство, будто реальность расползается под тяжестью взгляда.

— Госпожа Новицкая? — окликнул я в полный голос, одновременно всматриваясь в схему квартала. Да, единственный активный линк в окрестностях принадлежит, судя по всему, ей — во всяком случае, в реальности ему не соответствует никакого здания.

— Кто там?!

— Заткнись, Кит. Нашел, что спрашивать. Давай, ты слева…

— Стоять, олухи! Гафла заела?!

Достучаться до гейта не удается, аугмент, как и следовало ожидать, не принимает моих паролей. Во всяком случае, я знаю, что имею дело с агентом, и могу даже примерно оценить степень наращения — по ширине канала связи. Мой приблизительно уровень. Как ей удавалось скрыть сверхспособности — ума не приложу, разве что с помощью репрографии.

— Не стрелять!

Я пользуюсь тактической программой, скармливая ей поток данных не только со слухового нерва, но и с ретранслятора, с камер наблюдения на ближайших перекрестках: мелькающие в отдалении фигурки помогали алгоритму размещать за стеной проволочные зеленые манекены. Ближайший рискун стоял в трех шагах от меня; подняв пистолет, укладываю пульку ему под ноги.

— Бросить оружие!

Один из контуров чуть привыпрямляется, и выпавший из рук пневматик прорисовывается алым, еще не долетев до земли.

— Идиот! Что он…

Еще три пульки отшвыривают брошеное оружие в сторону, и тут же кибрефлекс заставляет меня перенести вес на левую ногу, пропуская стальной стержень в 5, 8 миллиметра от кожи.

Предоставив такт-алгоритму вести диалог с позиции силы, я вызываю Аретку.

— Вызывайте подкрепление, — бросаю я без предисловий.

— Мы уже получили взвод карателей, — мрачно замечает шериф. — Что с ними сталось?

— Вызывайте! — От волнения начинаю артикулировать, забыв, что может подслушать Новицкая. — Я только что столкнулся с наращенным агентом. Сильно наращенным.

— Мы могли бы…

Такт-программа перестает справляться. Я переношу часть внимания на происходящее в реале, включаясь в смертельный танец между лениво пробивающими воздух костылями. Намечаю взглядом последовательные мишени, снова переключаюсь на Аретку — так быстро, что тот даже не успевает заметить неладное.

— Нет, старший лейтенант Аретку, — говорю я, пытаясь облизнуть пересохшие губы. В этой сушилке любая нагрузка вызывает жажду. И не успеть сдернуть флягу с пояса! — Нужен программер высшей категории. И, желательно, спец по меметическим конфликтам. Как только я выясню, под каким именем скрывался агент, немедленно сообщу. Доктор Фукс уже у вас?

Румын коротко кивнул.

— По ее словам, взорвалась старая модель привода. Трех-четырехлетней давности. Серия, — сброшен протокольный файл, — экспериментов, хорошо документированная. Если ваш агент имел доступ к материалам института, он мог точно рассчитать мощность.

— Передайте адельфрау мою благодарность. А вы свяжитесь с центром Шайен. Полагаю, в течение ближайших часов ситуация на планете разрешится.

— Вы не можете быть уве…

— Могу, — отрезал я. — И не вздумайте юлить, Аретку. У вас под носом годами, — вызов справки: Новицкие прибыли на планету вместе, четыре года тому назад, — действовали не один, а минимум двое «кротов». В вашем досье такие достижения двадцатилетней карьеры будут смотреться бледно. Погодите… — Я торопливо наговорил голосовой отчет для Сайкса-старшего, сформулировав вкратце свои догадки и клятвенно обещав поймать убийцу до рассвета. Слегка преувеличил, конечно, — сам же приказал заполнить баки коптера, теперь гоняйся за ним по бескрайним пустыням… — Отправьте этот файл вместе с вашим запросом.

Скрипнув зубами, шериф скрылся за лографом «до свидания, всего доброго».

Все внимание — в реальность. С300 начинает вымываться из крови, репрограмма завершена. Задействую цепочку мишеней.

Проволочные человечки за стеной начинают один за другим валиться под ненатурально громкие стоны. Ранения в мякоть ноги очень болезненны и кровоточат изрядно, даже если не задеты артерии, но при нынешней медицине — ничего страшного. Я бы воспользовался блиссером, но сквозь армированный пластик излучение не пройдет.

— Госпожа Новицкая, — повторяю я, — мне надоел этот балаган. Давайте попытаемся найти вашего мужа вместе.

Глава 8.

Несколько секунд замешательства я использовал с толком. У меня уже был кандидат на место «черной тени», правда, не очень вероятный, но все лучше, чем простой перебор жителей Бэйтауна одного за другим. Я отправил запрос в банки данных — не только местные, но и на Землю, в архив отдела релокации. Меня интересовала не столько биография субъекта, сколько расхождения в версиях досье. Поколебавшись, я отправил такие же запросы еще на несколько фигурантов последних событий. Особенно интересно мне было, что новенького я узнаю о женщине, с которой собрался торговаться. Правда, это случится только через тринадцать минут — три до ближайшего лифта, и ещё десять — до следующего, с которым придет ответ. И, скорей всего, два-три мога очень злых боелюдей.

— Выходите, господин Михайлов. С поднятыми руками.

Если остальные рискуны залегли при первых же выстрелах, что не помешало мне пометить самых толстозадых весьма унизительными ранениями, то Катерина Новицкая осталась на ногах — в лучшей стрелковой стойке, пистолет-пневматик на вытянутых руках почти не дрожит. Я видел ее так же отчетливо, как мой силуэт, без сомнения, прорисовывался на ее непроглядно-синих от проекций роговицах.

— Ничего подобного.

Я шагнул на порог, держа «хеклер-кох» у бедра. Чем-то наше противостояние напоминало старинные вестерны. Правда, здесь соревнование шло не на скорость реакции, а на совершенство тактических анализаторов.

— Мне надоела суета, — продолжал я, сканируя взглядом лужайку. Рискуны валялись в странных позах, пытаясь зажать раны. Там, где стоял коптер, резиноватый ковер або-мха прогорел до песчаной основы. Мне пришло в голову, что каждое зеленое дерево, выращенное на искусственной почве, — в своем роде памятник человеческому терпению и нетерпимости одновременно, потому что стойкая и однообразная растительность Габриэля куда лучше подходила своей сухой, холодной планете.

— Меня мало волнует, с какими целями вас послала российская СГБ. — Я чеканил каждое слово, всю процессорную мощность секретаря бросив на обработку поступающих данных. — Мне неинтересно, что такого нашли на этой планете империалисты. Я должен найти убийцу Конана Сайкса, и я, кажется, нашел его.

Я старательно изгонял всякий след эмоций из голоса, потому что любое чувство агентесса посчитала бы сейчас направленным на себя — как доказательство вины. Вся надежда была только на ее вживленный софт и на то, что сигнал по оптической шине летит быстрей стального костыля.

В глазах Новицкой билось ничем не прикрытое синее пламя. Кто-то из рискунов поднял голову и, встретившись с ней взглядом, шарахнулся, шепча «Ибад, ибад…».

— И это не я, — промолвила она утвердительно.

Слава всем святым, получилось.

— Нет. Это тот же, кто похитил Тадеуша Новицкого.

— Тась не с вами? — Только по тому, как побелели ее скулы, я понял, что супруг не был ей безразличен. Странно, как правило, смешанные пары распадаются быстро. Наращенные и ненаращенные существуют в разных мирах, и вместе им не сойтись.

Я покачал головой.

— Нет. Когда я зашел в дом, там не было никого, кроме человека за инфором. Да откройте, наконец, доступ!

Мгновение агентесса боролась с собой.

— Частичный, — сдалась она. Я продавил сквозь отворившийся канал запись последних нескольких минут, удалив, впрочем, все ссылки на пароли и прочие секретные данные. Доверяй, но… — И говорить будем вслух. Я хочу, чтобы ребята тоже слышали.

— Хорошо.

— Тогда где Тась? Кто разнес мне полдома?

— Тот же человек, что взорвал аннигиляционную бомбу на дороге, — ответил я спокойно.

— Как вы догадались? — спросила Новицкая после едва уловимой паузы, видимо, консультировалась с аугментом, потому что пальцы на рукояти пневматика плясали с неуловимой быстротой, словно перекатывая что-то.

— Оружие, — ответил я. — Наш противник имеет доступ к мастерским Башни. А вы — нет, иначе вся эта суета с вооружением рискунов альпинистскими пистолетами ни к чему. Наштамповать бластеров, — я мотнул головой в сторону стекавшего грязными слюнями окна, — проще.

Агентесса коротко выругалась по-русски.

— Что вам нужно от меня?

— Прекратите мятеж, — потребовал я.

— Не могу.

— Врете. — Я блефовал, но моя уверенность основывалась на расчете. Взрыв с выключателем… — В отсутствие Тадеуша вы, полагаю, обладаете достаточной властью над рискунами. Шаблон еще не принялся плотно. Как бы там ни было, вы не сможете исполнить своей миссии. Подкрепление прибудет очень скоро. Бунт колонистов в малонаселенном домене — одно, а вот вмешательство империалистов — для Директората это уже повод взять дело в свои руки. Признайте, что вы проиграли, и мы еще сможем хотя бы сохранить статус-кво. Или здесь будет вторая Селена-прим.

Новицкая покачала головой.

— Я действительно не могу. Вы правы — шаблон внедрился неглубоко. Я только в последние часы поняла, до какой степени. Кто-то манипулировал… — она глубоко вдохнула, словно готовясь нырнуть в прорубь, — мной. В той же степени, что я — своими соотечественниками.

Странно, почему собственная правота не приносит мне никакой радости?

— На подходе к дому вы не замечали ничего странного? — поинтересовался я, движимый импульсом.

Новицкая ткнула пальцем себе за спину.

— Роллер. Через улицу, у столба, стоит роллер — на таких ездят аварийщики.

Я догадывался — должно быть, единственный вид транспорта в домене, который с натяжкой можно назвать «частным». Угнан? Нет; транспондер без проблем отозвался на первый же пароль Службы. Я скачал маршрутную карту за последние лок-сутки, проверил регистрацию: роллер числится за инженером-сетевиком Линдой Томиной.

— На нем приехал наш противник.

Ирреальность зашевелилась — видимо, Новицкая подала запрос следом за мной.

— Линда? — недоверчиво переспросила она.

— Не обязательно, — признал я. — Если агент… черт, надо как-то его иначе называть, а то запутаемся — слишком много агентов для такой маленькой планеты! — Если агент имел доступ к спутниковому кольцу, то городские пароли для него — просто семечки.

— Ибар , — проговорила Новицкая с особенным значением. — Зовите этого человека Ибар. — Я швырнул странное слово в поисковую машину, но империалистка остановила меня, дав ссылку на арабский словарь: «объяснение, толкование». — Потому что, когда мы его поймаем, ему многое придется объяснить.

— Идемте. — Я махнул рукой в сторону админ-центра. — Соберете своих удальцов, объясните, что концепция изменилась, а я напомню о страхе божьем подручным господина Торсона.

— Странно, что вы вспомнили о страхе божьем, — заметила Новицкая. — Вы же, наверное, безбожник, как все предатели родины.

— Не более странно, — парировал я, — чем православная замужем за католиком.

— Тадеуш тоже православный! — возмутилась агентесса. — Хотя и поляк.

Ну да. С тех пор, как святой престол в Ватикане окончательно узурпировала нигерийская мафия, для московских миссионеров в Восточной Европе наступил прямо-таки рай земной.

— Кать, — робко вмешался в наш не вполне, признаюсь, вразумительный диалог один из рискунов, — о чем это он?

Я скинул ей на инфор простенькую иконку: ваша очередь, мадам.

— О том, Никитушко, — с преувеличенным терпением отозвалась Новицкая, — что еще до рассвета сюда нагрянет орда голубцов и наведет порядок, как они его понимают.

— Ну, Кит, — с бессильной злостью прошипел другой, не вставая с газона, — какого черта ты спрашивал?!

— В принципе, — задумчиво промолвил я, поглядывая в мутное небо, — я мог бы воспользоваться своими полномочиями. Объявить амнистию, выполнить кое-какие требования протестантов, поставить домен в очередь на самоуправление… — Наживка, заброшенная не для русской агентессы, а для внимательно прислушивающихся рискунов. — Но все это при одном условии.

— Каком? — сухо поинтересовалась Новицкая.

Вот тут я сорвался.

— Мне! — заорал я. — Нужен! Убийца! Сайкса! — Перевел дух и добавил: — Сегодня!!!

Потому что полномочия мои действуют, только пока идет расследование. И только в той мере, в какой оно окажется успешным.

— Хорошо. — Катерина Новицкая с трудом наклонила голову. Я понимал ее: провалить задание — позорно, а именно это она сделала, позволив Ибару действовать в колонии. — Идемте. Я помогу вам.

— А по дороге расскажите, — попросил я, — чего добивалось правительство Империи, направив вас сюда.

Мы двинулись в сторону площади-трилистника быстрым шагом — рискуны с трудом поспевали за нами. Я торопился не только потому, что над Узким морем уже заиграл серебряным блеском вонзенный в небо клинок — то, что на Земле назвали бы «волчьим хвостом», предвестником рассвета. Мне было жутко холодно, несмотря на свежезаряженные батареи в куртке. Температура упала до минус восьми, и, судя по тулупчикам и ушанкам на искусственном меху, какими щеголяли альпинисты, это был еще не предел. Один секретарь знает, чего мне стоило не ежиться, когда от стужи ломило пальцы.

— России нужно пространство, — заученно оттарабанила Новицкая, без труда держась со мной рядом.

— Полторы планеты, — напомнил я. — Заря меньше Земли всего на пятнадцать процентов. Софийская Новороссия размером с Африканский континент. О каком пространстве вы говорите, если Габриэль не может принять даже ту жалкую струйку колонистов, что сюда попадает?

Агентесса покачала головой.

— Пространство… духовное, — пояснила она сквозь зубы. — Не бескрайние просторы. Империя не в силах существовать без диаспоры, потому что люди, способные жить в стабилизированном обществе, не представляют для нее ценности. А те, кто нужен России по-настоящему — лидеры, творцы, мало-мальски неординарные личности, — нарушают стабильность, и та извергает их во тьму внешнюю. Где хаос и скрежет зубовный.

— Габриэль должен был стать вашим островом Крым, — прошептал я. — Гениально.

— Что? — Новицкая нахмурилась. — Я давно не подгружала курс географии, но, по-моему, Крым — это до сих пор формально полуостров, хотя перешеек затоплен еще…

— Неважно. — Разумеется, литературу в России тоже учат немного другую. Даже старинную. — Ссылать диссидентов — невыгодно, держать при себе — опасно. Поэтому — Габриэль. Плюс контроль над разработками Башни… Да, это могло бы получиться. Конан Сайкс уже собрался намекнуть от имени Директората, что домен может стать самоуправляемым, чтобы под вашим чутким руководством превратиться в манок для тех, кто нужен и страшен России одновременно. Свободномыслящих. Но Ибар спутал вам все карты, верно?

— Да. — Новицкая стиснула зубы так, что мне почудилось, будто слышен хруст эмали. — Такое впечатление, будто ему… ей нужен хаос.

— Так и есть, — кивнул я. — Понять бы только зачем. Кому это выгодно.

— Скажите, — поинтересовалась агентесса, помолчав секунду. — Зачем вы это делаете?

— Что? — Я обернулся к ней.

— Ну… Вы могли бы просто застрелить меня, — предположила она. — Подавить мятеж силой. Просеять горожан на химдопросе. Вместо этого вы фактически встаете на нашу сторону… и обещали найти Тася, — добавила она почти застенчиво.

Положительно эта женщина влюблена в собственного мужа! Просто фантастика….

— Ну, если мы отыщем агента Ибар, то и ваш супруг окажется где-то рядом, иначе зачем бы его похищать, — ответил я. — Так что не благодарите. Что до остального… знаете, я ведь тоже русский, хотя вам трудно в это поверить.

— Несмотря на то, что вы не служите Российской империи?

— Да я ненавижу ее всеми фибрами души, — признался я. — Не Россию, а империю.

— А какая разница? — наивно поинтересовалась Новицкая.

— Огромная, — отрезал я.

— Не понимаю, — призналась она, помолчав еще немного.

— Вот-вот. — Я вздохнул. А что тут еще скажешь?

Админ-центр размещался в двухэтажном здании стандартной колониальной архитектуры — то есть собранном из пластобетонных блоков и разукрашенном снаружи виньетками из сахарно-белой силиконовой пены. Учитывая пресловутое «достоинство Колониальной службы», изнутри все это великолепие выстилала кевларовая дерюга, прошитая для экранировки серебряным волокном. На крыше поганками проросли многочисленные антенны.

На площади гудела толпа. Маленькая даже по бэйтаунским меркам — человек сто. Не очень агрессивная, судя по тому, что из окон-амбразур никто не стрелял, хотя демонстранты благоразумно обходили пряничный домик стороной. Но меня неприятно поразило, что кому-то приходит в голову митинговать, когда с северной окраины доносился вой сирен и рокот разгребающих завалы бульдозеров.

А потом я увидел, кто возглавляет толпу, и мне стало совсем грустно.

— Стойте! — шепнул я, придержав за локоть готовую рвануться вперед Новицкую. — Подождите…

— Тась!

— Это не он, — настойчиво проговорил я. — Всмотритесь.

Надо отдать имперской агентессе должное — она послушалась совета.

— Репрограмма, — процедила она с неизбывной ненавистью. — Как быстро эта тварь…

— Хуже, — поправил я. — Дело еще хуже.

Пальцы мои нашарили в кармане куртки холодную металлическую блямбу проигрывателя — наследство забитого озверевшими рискунами воришки.

— Господин Аретку, — позвал я через аплинк, — откройте окно.

— Зачем? — недоуменно переспросил шериф.

— Выполняйте.

Дисциплина в Службе стоит на высоте. Окна в админ-центре не открывались, поэтому, едва я подтвердил команду, шериф просто выбил раму одним ударом. Вообще-то по этому поводу стоило устроить разбирательство с показательной поркой — а если вот так же в бронестекло ударит ракета снаружи, выдержит ли?

Примерившись, я зашвырнул блямбу точно в зияющий проем. Подумаешь, метров тридцать…

— А теперь проанализируйте, пожалуйста, то, что я вам переправил, — попросил я. — И срочно. Кажется, мы имеем дело с полномасштабной меметической атакой.

На сосцевидном отростке Тадеуша Новицкого красовалась точно такая же блямба, окруженная — я всмотрелся, напрягая алгоритмы распознавания, — потёками недавно запекшейся крови. Инженер не произвел на меня впечатления поклонника современной музыки, и — это я помнил безо всякого аугмента — во время нашей первой встречи проигрывателя на нём не было.

Толпа скандировала что-то невнятное, колыхаясь туда-сюда перед главным входом — портиком с неимоверно уродливыми колоннами в стиле псевдонеомодерна.

— Что им нужно? — недоуменно пробормотала Катерина Новицкая.

— Они не подпускают к зданию нас, — ответил я, пораженный догадкой. — Верней, меня, потому что Ибар не знает еще, что мы работаем вместе.

Или знает? Я задвинул подальше в глубины сознания мысль о подсаженном в мою нервную систему трояне. Или не мою — Новицкая общалась с Ибаром четыре года, за это время многое могло случиться…

Но агент не мог не понимать, что надолго эта банда меня не задержит. Самое большее — минут на десять. Значит, для него по какой-то причине важны эти минуты.

А значит, я не имею права ему их отдать.

— За спину, — скомандовал я оторопевшим рискунам и быстрым шагом двинулся на толпу, еще не успевшую своим рептильным мозгом воспринять наше явление.

Вскинул руки. Излучатели выскользнули из кобур с оглушительным слитным щелчком.

Демонстранты падали, точно кегли. Детские улыбки на злых бородатых лицах выглядели дико. Когда я закончил поливать площадь из блиссеров, на ногах остались всего три человека — Тадеуш Новицкий и ещё двое с такими же блямбами за ухом. Один успел поднять пистолет, прежде чем агентша набросилась на него. Я отвернулся; кого-то из рискунов стошнило.

Супруга Катерина Новицкая увечить не стала — только скрутила, оглушив ударом по голове. Вместе мы легко затащили обмякшего инженера в вестибюль, под недоуменные, испуганные взгляды полицейских. Агентесса окинула голубые мундиры презрительным взглядом, но комментировать не стала.

— Обездвижить, — распорядился я подбежавшим медикам. — Провести гипнургический осмотр и, как я понимаю, коррекцию. Господин Аретку, — это уже через аплинк, но в полный голос, чтобы слышали окружающие, — уже есть результат?

— Конкретного не будет еще минут двадцать, — отозвался шериф с ближайшей стены — в здании действовала комфортроника, создавая эффект присутствия собеседника: казалось, что вестибюль граничит с рабочим залом на втором этаже, этакая виртуальная телепортация. — Но это, без сомнения, никакой не игрушник, хотя модемные контуры в нем имеются.

Выглядел Ион Аретку прескверно. Под глазами набрякли мешки, зрачки под слоем синеватой мглы мерцали лихорадочным блеском, какой дают стимуляторы, а мозаике из разноцветных мушек под челюстью могли бы позавидовать своды Айя-Софии. Пальцы не останавливались ни на мгновение, выплетая цепочки команд, и по ирреальности расходились круги, словно по воде. За спиной шерифа я заметил пару полетных лож — оба были заняты, радужные ленты оптических шин вились серпантином, прежде чем уткнуться в черный гриб переносного хаба.

— Контроллер, — утвердительно проговорил я. — Парню сделали глубокую репрографию и вели с помощью этой штуки… Стоп. Вы провели опознание по следам ДНК?

Аретку покачал головой.

— Погодите.

Слизнув крошку засохшей крови влажной ленточкой из пакета, он сунул полоску ткани в лабораторный анализатор.

— Когда этот парень прибыл в домен? — уточнил я запрос, не дожидаясь, пока автомат предупредительно звякнет.

— Две недели назад, — ответил Аретку через несколько утомительных мгновений, сбрасывая мне краткое досье.

Я заглянул в файл, выделяя взглядом только самое существенное. Действительно, колонист был кубинцем — неудивительно, что его приняли за беженца от распространяющейся по Центральной Америке волны смертоносной арбор-инфекции; по лицу ведь не скажешь, что у парня высшее агротехническое образование… Но хотя бы одно мое опасение оказалось необоснованным: у Ибара было время обработать жертву — это случилось не за короткие часы после моего появления на Габриэле.

Звонок брякнул второй раз. Я машинально поднял взгляд на анализатор, прежде чем сообразил, что звук раздается в моей голове. С Земли прислали — наконец-то — протокол вскрытия Конана Сайкса.

— Смотрите, что принесла кошка… — пробормотал я, сбрасывая копии Аретку и, по недолгом размышлении, Новицкой.

— Простите, агент, — осмелился спросить Асахита, менее замотанный, чем бэйтаунский шериф, и оттого яснее воспринимавший окружающее, — а что здесь делает колонист Новицкая?

— Госпожа Новицкая, — любезно объяснил я, — является тайным агентом российской имперской госбезопасности в вашем домене. Я предложил ей амнистию в обмен на сотрудничество, и она была так добра, что согласилась.

Японец впал в ступор, зато мне пришлось потратить две минуты сорок секунд драгоценного времени, чтобы убедить в правомочности такого шага даже не Аретку — тот ограничился формальным протестом, — а Дебору Фукс, возмущавшуюся долго и шумно. За это время мы успели добраться до рабочего зала физически, поэтому спор завершила сама Новицкая, пообещав доктору, что сломает той руку. Или ногу.

В конце концов я смог открыть отчет. Окончательную причину смерти патологам установить не удалось. Это было странно само по себе. Но еще интереснее было другое: Сайкс-младший был убит не семь, то есть уже восемь дней назад, а значительно позже, потому что обезвоживание трупа происходило куда быстрее, чем это возможно даже в абсолютно сухом воздухе. Полный ненужных мелочей отчет сохранил даже восклицание кого-то из патологов: «Парня словно сунули в осушитель…» — хотя это было поэтическое преувеличение — в жидкой окиси фосфора тело растворилось бы, как гвоздь в лимонаде. Кроме того, на коже трупа обнаружились странные следы — не то ожоги, не то продавлинки, сделанные толстой проволокой. В остальном покойник был совершенно здоров. И почему отдал душу богу — непонятно. Убийца очень постарался, чтобы не оставить следов, — даже обмыл мертвеца дезраствором, прежде чем делать из него мумию, чтобы не оставить следов своей ДНК. Что-то, понятно, найдется, но в дни перед гибелью Конан Сайкс встречался с таким множеством людей, что отыскать среди них убийцу — гиблое дело.

— Эти зазнайки, там, в центре Шайен, — заметил Аретку вполголоса, — работают спустя рукава. Я бы мог им сказать, что это за следы, а все данные есть в архиве, только заглянуть.

— Объясните мне, — попросил я. — Так будет быстрее.

— Черные паутины, — отозвался кто-то из гражданских спецов («Денис Корнеев», подсказал секретарь, «техническая служба колониальной администрации домена, 27 лет, родом из Португалии…»). — Абофлора шельфовых пустынь. — Парень обернулся ко мне, азартно жестикулируя. Его аугмент едва заслуживал вживления — обычно такие приборчики носят в кармане, — да вдобавок хозяин не вполне свыкся с ним, предпочитая общаться в реале. — Нечто вроде перекатиполя — клубок толстых жестких ниток. Они черные, чтобы лучше усваивать солнечный свет — максимум отражения приходится не на видимую область спектра, — и покрыты мембраной, односторонне проницаемой для воды.

— Клубок средних размеров, — добавил Аретку устало, — может поглотить литр воды — из фляги — в течение минуты. Её прикосновение вызывает сильный ожог. Думаю, покойника вынесли туда, где водятся паутины…

— А почему вы раньше об этом не сказали? — поинтересовался я.

Аретку пожал плечами.

— Мне это не показалось важным. Все считали, что Сайкс был убит сразу после исчезновения. По мумии ведь не скажешь. Кроме того, на высотах паутины не живут — там даже для них слишком сухо. А в разломе — слишком влажно, они лишь изредка залетают на плато вокруг лифт-станции.

Он не добавил, что тогда никто из нас не предполагал, что у убийцы есть доступ к воздушному транспорту.

Интересно, с какого момента я начал думать — »нас»? Когда встал на одну сторону с жителями Габриэля, чье мирное бытие нарушила чья-то злая воля? И когда позабыл думать об уставах и приказах Службы, которыми в первую очередь полагалось бы сейчас руководствоваться — и плевать, сколько прольется крови?

— Да! Господин Аретку… — Я вспомнил вдруг, что воздушное пространство свободно. Оставшись без руководства, рискуны вряд ли сообразят открыть огонь по вертолетам, а значит, можно начать доставку воды и медикаментов в лагерь у лифт-станции, а ещё лучше — наладить переброску колонистов, прибывающих в том же невозможном темпе, тринадцать тысяч душ в сутки.

Когда я сообщил об этом шерифу, тот только хмыкнул устало.

— Сейчас у лейтенанта Неймана перегорят нейроны. Это по его части…

Он машинально обернулся, передавая мои слова с головой нырнувшему в вирт службисту. Я позволил себе расслабиться. Мне казалось, что дело можно сдавать в архив. Осталась сущая ерунда — дождаться, покуда бравые парни в голубых мундирах наведут порядок, и разыскать коварно бежавшего агента Ибар, скрывающегося под личиной скромной девочки Линды Томиной. Вытребовать «нюхач», пройтись вокруг сгоревшего дома, и по следам, точно с овчаркой…

Вдоль нижнего века выстроились иконки — принят вызов из лоса Пенроузовской Академии, отправитель…

— Добрый день, рават, — церемонно приветствовал я Адита Дева. — Как продвигается ревизия?

Совершенно вылетело из головы, что я поручил начбезу проверить расход трудочасов в мастерских.

— Закончена. — Раджпут склонил голову. — Директор Этьенс приказал задействовать все наличные силы, и я предпочел истолковать его приказ буквально.

— И?

— Вам не понравится то, что я скажу, — предупредил Адит с непривычным участием.

Я вздохнул. Ну почему ничто не бывает просто?

— Мне не нравится даже то, что я вижу за окном, — признался я. — Валяйте, рават.

— Четыре. — Раджпут развел руками, как бы пытаясь отвести от себя вину. — Четыре прототипа. Модели разных лет. Один — совсем свежий.

Мне захотелось спросить, не шутка ли это, но индус был серьезен, точно на похоронах.

— Каждый весом в… — осторожно поинтересовался я.

Рават Адит повел плечами. При его росте неуверенное движение выглядело очень решительно.

— От пятисот шестидесяти килограммов. Видимо, их выносили по частям.

Мне с трудом верилось, чтобы кто-то мог даже и по частям вынести ТФ-генератор. Пять сверхпроводящих сердечников в константановой оплетке, каждый не меньше восьмидесяти кило…

И каждый прототип — это готовая бомба.

Я подключил к беседе всех присутствующих аугментов, выставив их наблюдателями и сбросив им запись пропущенной части разговора.

— И плюс к этому еще несколько десятков килограммов оборудования, — добавил Адит, будто пытаясь меня обнадежить. — Мы не до конца прояснили какого.

— Оружие, — предположил я. — В меня стреляли из бластера. Не думаю, чтобы на планете нашелся хотя бы один, ввезенный легально.

— Да, — раджпут подкрутил ус, но как-то без шика, — но не только. Некоторые детали напоминают стандартное оснащение планетографов, а другие… я пытаюсь проконсультироваться с т-физиками, но они сильно заняты, а те, кого я смог оторвать, пока не пришли к общему мнению, но, несомненно, это части пенроузовского эффектора… нестандартного.

Меня передернуло. Хорошо, если агент знает, что творит. Тогда дело может ограничиться несколькими миллионами жертв. А если не знает? Сам по себе ТФ-генератор пожирает колоссальные мощности — по людским меркам, но энергия, которую можно получить на выходе, поступает из других источников, и выплескивается она в самых различных формах. Нестандартный эффектор может стянуть Габриэль в черную дыру или превратить в излучение. Выбирайте: вас расстрелять или повесить?

— Что-нибудь еще? — Казалось, что сухие губы сейчас рассыплются соленой крошкой.

Я не ожидал ответа, но начбез кивнул.

— Детали, кажется, геодезического купола: титановые листы с креплениями по краям. Очень странно. Конфигурация купола не восстанавливается, и сами листы очень легкие — в низких широтах такой купол снесло бы дранг-бурей в минуту.

— Значит, это не купол, — решил я. — Вообще не вижу смысла строить временное убежище на планете, где должно быть очень много старых, сухих пещер. Это емкость. Резервуар.

— Бак для воды? — предположил Адит задумчиво.

— Зачем ей… ему, — поправился я неуклюже, — столько воды?

Раджпут сделал вид, будто не заметил оговорки.

— Не знаю. Но и это не все. Часть внепланового расхода составили взаимозачеты.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

— В частности, ремонт транспортного корабля «Золотой Феникс»… — продолжал начбез.

— Стоп! — Я вскинул руку. — То есть какие-то работы производились в колонии, — не время обходить чувствительные мозоли, — в обмен на израсходованные мастерской трудочасы?

— Именно, — подтвердил раджпут. — И весьма значительные.

— И все это делалось по командным паролям Службы?

— Причем разных уровней — от дельта-шесть, это доступ примерно госпожи Фукс, и выше вплоть до бета-один, это…

— Директорский, я знаю. — Еще веселее. — Спасибо, — проговорил я с трудом, — сбросьте мне отчет, пожалуйста… и если что-то понадобится, я вас вызову.

Ион Аретку отдал приказ провести хотя бы беглую ревизию производственного комплекса колонии, не дожидаясь моей команды, но я не ожидал скорых результатов. Рават Адит потратил больше получаса, чтобы перетряхнуть лог-файлы компактного лоса Башни, а ведь там мастерские будут поменьше, чем фабрики и заводы домена, любой из которых мог, получив фальшивый приказ, наклепать тех же бластеров, к примеру. И дюжина безопасников — не те два-три человека, которых врио администратора может уделить для этой работы.

Ничего, нам бы ночь продержаться, а там прибудет подкрепление из метрополии. И еще…

— Господин Асахита, — бросил я, разворачиваясь к экрану, — поскольку вы занимались координацией усилий между тремя ветвями Службы в этом домене — ловите. — Я сбросил ему пакет кодов. — Подключите к делу СБ Института прекурсологии. И все их резервы, особенно вычислительные мощности. Моим распоряжением. — Зажмурившись, я пропечатал запись в лог-файле своим могучим паролем. Трибунал, однозначно. Злоупотребление полномочиями, нарушение поля ответственности… — Думаю, вам пригодится.

Облегчение буквально разлилось в воздухе.

— Спасибо, Станислав-сан, — пробормотал японец, прежде чем застыть в позе отключенного робота. Взгляд его заволокла синяя пелена.

Меня больше волновало сейчас другое — чтобы суета голубцов не мешала думать. Сообщение Адита показывало ситуацию в совсем ином свете, нежели виделось мне пять минут назад.

Куда Ибар мог деть прототипы? Что еще есть такого на планете, что следует взрывать непременно А-бомбой?

— Заложить её в центре Бэйтауна? — предположил Корнеев, преданно глядя на меня. Кажется, мой статус внештатного агента вызывал в нем несообразное почтение.

Мы с Катериной Новицкой одновременно сбросили ему иконки отрицания.

— Шаблон еще в силе, — объяснил я. — ОМП не применяется против мирного населения — это граничное условие, хотя толковаться оно может весьма гибко.

Например, взорвать Барьерную стену, «торопясь на встречу со своим сюзереном»… Ибар тоже взорвал стену. Куда он торопится?

И не он один. Все в паутине заговоров и планов, в которую я влип со всего размаху, взявшись расследовать простенькое дело об убийстве, свидетельствовало о дикой спешке, в которой она плелась, — и колоссальных ресурсах, брошенных в это дело. Теперь у меня на руках были вроде бы все карты, кроме двух: главного козыря — агента Ибар и джокера — той неуловимой ценности, из-за которой заварилась каша.

— Господин Михайлов? Вас вызывает господин Габриэль Мвифане, — сообщил Асахита, не разжимая губ.

— Кто-кто? — переспросил я, подавляя дурацкий смешок.

«Директор Института прекурсологии», — шепнул секретарь. Читая перед отправлением досье, я не обратил внимания, что Мвифане — тезка самой планеты. Забавно… «Вежливый отказ формы четыре», — подсказал я недогадливой машине незаметной мудрой. Пускай мой специально для таких случаев записанный видеодвойник пораспинается о том, как ему некогда, перебивая собеседника, стоит тому хоть звук издать.

— Вызывает крайне настойчиво. Требует полного видеоконтакта.

— Соединить. — Я направил лографы «занят» Аретку и Новицкой, одновременно подключив их к разговору в режиме пассивных наблюдателей.

— Агент Михайлов. — Голос у директора Института прекурсологии оказался плаксивый и тонкий, больше подходящий нашкодившему школьнику, нежели солидному темнокожему мужчине с племенной татуировкой на лице и таким же узором на галстуке: господи всевышний, кто в наше время носит галстуки? — Я должен заявить формальный протест.

— Валяйте, — отмахнулся я. — А что случилось?

Мне уже было все равно. Или почти. Кажется, Аретку испытывал то же чувство острой диссоциации, потому что взирал на обиженного Мвифане с веселым презрением солдата к штабной воши.

— Я могу понять, что нынешняя ситуация в домене требует привлечения всех наличных сил, — начал Мвифане на повышенных тонах, — хотя, должен заметить, в зоне ответственности моего института никаких беспорядков не случалось…

Потому что твоя зона ответственности имеет три кэмэ в поперечнике, бабуин черножопый, хотелось отмстить мне. И ещё потому, что прекурсологи вообще не контактируют с колонистами. Но я сдержался.

— Я могу понять, — продолжал негр, — что последние события заставляют вас тормозить исследования моих коллег из Пенроузовского…

Ну, гнида! Какие тебе т-физики коллеги, шаман недобитый?!

— …Но когда по вашему приказу прерывают работу мои подчиненные, явно не способные оказать никакого содействия активному составу Службы…

Злость вытекла из меня, как вода из лопнувшей фляги.

— Стоп, — проговорил я таким тоном, что Мвифане осекся. — Еще раз. Какому приказу?

— Вашему, — повторил негр тупо. — Вызвать док-гора Тоу в распо…

— Файл, — приказал я отрывисто. — Копию файла — сбросить мне. Все логи маршрутизации — тоже. Я хочу знать, какая…

Мвифане зашевелил губами. Похоже, настоящей работой он себя не утруждал: лишь через три-четыре секунды на мой аугмент начали поступать данные. Алгоритм сравнения заплел мне веки сияющей паутиной.

— Господин Аретку, вы видите? — прошептал я, обводя алой указкой взгляда точку, где пакеты сообщений меняли адресацию.

— Да. — Шериф кивнул, забыв даже переслать мне свой жест символом на случай, если я не замечу в реале. — И зовите меня просто Ион.

— Директор Мвифане, — выговорил я, — мне бы в голову не пришло вызывать доктора Тоу. Как видите, — думаю, у него с четверть часа уйдет, чтобы разобраться в лог-файле, — приказ был подделан. Это прямое преступление против Колониальной службы. Будьте любезны предоставить шерифу Аретку полный доступ к записям вашей интелтроники.

Если только те не переписаны набело вездесущим Ибаром. Проклятие, скомпрометированы даже коды Директората. Ирреальность, еще недавно казавшаяся мне такой надежной, расползалась от первого же пинга.

Спокойно, Стас, без паники. Проверим… Да, интуиция снова не обманула меня — Ибар пользовался не всем ассортиментом паролей Службы, а только теми, что ниже определенного уровня доступа и, кроме того, имеют фиксированный носитель в границах домена. Альфа-кодов среди них не было. Иными словами, можно допустить, что агент получил их, просто взломав защищенные регионы одного из институтских лосов. Ассортимент — вполне в рамках доступного для Этьенса или Мвифане.

Какой приказ получил прекурсолог? «Прибыть в распоряжение особого агента Колониальной службы», имени или опознавательного кода благоразумно не указано — в самом деле, кто усомнится, если сообщение помечено действующим паролем? — «прибыть… в диспетчерскую космопорта». Ничего не понимаю.

Иконка полыхнула алым, и в тот же миг я снова оказался погребен под захлестнувшей мой аугмент лавиной информации. Джонатан Джозия Сайкс не утруждал себя экономией на полосах пропускания.

— Стэн! — Ледяной певучий голос полоснул по нервам, словно молекулярный клинок. — Ты отстранен от дела.

Странно, обычно за этим следует противное ощущение ваты в ушах, когда одолженные с барского плеча программы стираются одна за другой из блоков памяти…

— Следующим рейсом, — продолжал мой босс, — в домен Габриэль начнут прибывать боелюди. Чтобы разгрести дерьмо, которое ты за собой оставляешь. — Брошенное походя обвинение было настолько обидным и необоснованным, что у меня чуть слезы на глаза не навернулись. И ведь не ответить, не оправдаться… — Мне пришлось направить к вам взвод аугвардии. Это до твоих куцых мозгов доходит? Взвод! Двадцать могов!.

Я попытался себе представить эту силищу. Выходило не очень. Всплыло только в памяти, что две малые оперативные группы — два мога боелюдей — подавили стихийный бунт в Нововладимирске, на границе Воронежского чернобыля. После этого город решили заново не заселять.

— Твои полномочия снимет полковник Мейер, — продолжал Сайкс. — Он прибывает последним. Так что если ты успеешь за оставшиеся полтора часа поймать убийцу, он, может быть, не станет тебя расходовать. — Он выдержал отменно зловещую паузу. — А может, и станет.

Спасибо, шеф, как вы меня ободрили. Ну, правильно — перебросить за раз можно два мога, десять рейсов — сто минут, а там уже и полковник грядет.

— Это все, — подытожил директор. — И не думай, — он с неожиданной яростью хлопнул по невидимому столу ладонью, — что я тебя уволю после этого! Тебе еще отрабатывать жалованье.

Архив закончил распаковку, и изображение погасло. Только тогда я сообразил, что не успел отключить Аретку и Новицкую, так что те видели и слышали все. А через них — полагаю, все здание и весь персонал на выезде: те, кто руководит разборкой завалов и успокаивает новоколонистов в лагере. К тому моменту, как из дверей лифта выйдут первые боелюди, об их прибытии будет знать вся планета.

И я понятия не имею, что случится потом. Или страх парализует последние остатки воли к сопротивлению даже у наиболее жестоко выменянных, или полгорода впадет в берк, бросаясь на закованных в композитную броню солдат с трубами, кольями, с голыми руками. Само название «аугвардии», элитных частей Службы, внушало страх.

— Сардаукары, — пробормотала Новицкая. — Они хотят запугать нас…

Да, если шаблон продолжает действовать, то второй вариант правдоподобнее.

И все-таки — не сходится. Не нужно здесь столько боелюдей. Два десятка хорошо наращенных сержантиков из академии — максимум. Не может Сайкс этого не понимать!

А если все же отправляет взвод — то какого противодействия ожидает?

— Ладно. — Я встряхнулся. — Все слышали? Если у кого-то есть идеи, то самое время выступить. Если нет, то через десять минут прибудут первые моги, так что я бы предложил направить к лифт-станции вертолет. А лучше — все наличные коптеры, если они свободны. Не стоит заставлять гостей ждать.

Боелюди чудовищно раздражительны и обидчивы до паранойи — побочный эффект искусственно поддерживаемой агрессивности.

Аретку встряхнулся, виновато глядя на меня.

— Да, — пробормотал он. Чувствовалось, как ему хочется, чтобы вот, наконец, прибыл кто-то, на кого можно свалить всю ответственность, и как ему от этого стыдно. — Да… пожалуй, так мы и сделаем.

— Вы не сделаете ничего подобного, — прозвучал в моем черепе чужой, жуткий голос.

Глава 9.

Я рефлекторно вскинул голову и краем глаза заметил, как дернулись Новицкая и Аретку. И не только они — судя по тому, как остекленели глаза почти у всех службистов, передача велась на общем канале. Нет, на выделенном, но все мы слышали один и тот же отдающий металлом, как вода из ржавой канистры, голос. Я попытался погасить сигнал — не тут-то было!

— Не дергайтесь, — посоветовал он чуть презрительно.

Мысли неслись вскачь. Кто? Без предупреждения, без сигнала вызова, словно, шутя отодвинув бронированные коды, противник заглянул в святая святых моего аугмента, чтобы глумливо брякнуть: «Ку-ку!» Проклятье, да что ко мне сегодня все лезут в мозги, словно приглашенные?!

— Госпожа Томина? — выпалил я наугад.

Реальность отсекло мглистой пеленой. На белом фоне, словно на старинном киноэкране, прорисовались знакомые мне по видеоснимкам в досье черты, но какие-то условно-мультяшные. Ну да: не прямая передача, а синтез.

— Тоомен, — поправила она. — Линда Тоомен, к вашим услугам.

Оказывается, она финка. Очень подходит.

Мне казалось, что я помню ее лицо. И что снимок из досье похож на оригинал. Да ничего подобного. Лицо, представшее передо мною, могло послужить моделью для масок греческого театра: тех, что не лица изображают, а понятия. Абстракция омерзения и злобы. Фурия.

— Что вам нужно?

— Хочу вас предупредить. — Губы агента Ибар презрительно дрогнули. — Не дергайтесь. У меня осталось два прототипа.

Два?!А что сталось с третьим? Мелькнула в голове жуткая мысль: ощетинившаяся терморадиаторами конструкция медленно вкатывается в распахнутые двери лифта и исчезает в узле свернутого пространства, перетекая сквозь полсотни светолет на станцию «Лагранж-2»… Нет, это уже паранойя. По ту сторону некому будет принять адское устройство.

— Первый закопан рядом с лифт-станцией. В случае неповиновения с вашей стороны я без колебаний пущу его в ход. Последствия обрисовать или догадаетесь сами?

Еще как догадаемся! Мы будем отрезаны от метрополии. Лет на сто. Может, чуть меньше, если на Земле осталось достаточно т-физиков, чтобы воспроизвести последние работы спецов из Пенроузовского.

— Второй, — продолжала Тоомен, — находится у меня на борту.

Вранье, хотелось крикнуть мне. Коптер не унесет…

Но сквозь стены админ-центра, сквозь фоновую музыку и звуки ледяного мелодичного голоса пробивался непрерывный, раскатистый гром.

Мы разом, не сговариваясь, кинулись к окну.

Баржа проплывала над городом медленно. Верней, так казалось оттого, что неуклюжий, точно утюг, аппарат набирал высоту перед выходом на посадочную глиссаду. Хотя утюг по сравнению с орбитальными челноками последнего поколения — просто чемпион планерного спорта. Куцые крылышки вовсе не способны поддерживать пузатый фюзеляж; если двигатели откажут, баржа рухнет вниз камнем…

Стоп. Я судорожно попытался вызвать запись первой беседы с доктором Тоу; не вышло — все функции управления были перехвачены Ибаром, но и в естественной памяти у меня отчетливо запечатлелось, что безумный прекурсолог пытался выжать из подручных губернатора Торсона чуть ли не три человеко-месяца на ремонт этого чуда космической техники, законсервированного до лучших времен в дальнем углу наспех расчищенной посреди шельфового плато взлетной полосы… и не выжал.

Вот куда ушли Адитовы «взаимозачеты». Каким-то образом Тоомен удалось привести в порядок орбитальный грузовик, заправить и даже поднять в воздух. Для того она и угнала мой коптер, чтобы поскорей добраться до космодрома. Вот только зачем?

Мысли пошли бешеным хороводом. Тоомен поставила на уши колонию. Угнала баржу. Похитила — в этом я был уверен — Лаймана Тоу. Который мечтал починить баржу, чтобы отправиться на Самаэль. Искать там артефакты Предтеч.

— Скажите, госпожа Тоомен, — поинтересовался я, как мог, спокойно. — Вы правда верите, что найдете на Самаэле кларктехнологии?

Фурия лязгнула губами; наверное, это обозначало улыбку.

— Безусловно, — отозвалась она.

Баржа превратилась в пламенную точку на прозрачно-синем предутреннем небосводе. Коротко блеснули на развороте крылья, и машина легла на обратный курс.

— Я посажу челнок на плато у края обрыва, — объявила Тоомен. — Это позволит мне держать связь с городскими ретрансляторами лоса. Стоит хотя бы одному боечеловеку покинуть лифт-станцию, и я запущу движок. Это понятно?

«Откуда она знает?» — мелькнуло у меня в голове.

Троян. Другого ответа я не видел. У кого-то из подключенных к ирреальности подгружена в память крошечная программка, позволяющая видеть чужими глазами. Кто-то из нас — невольный шпион Ибара. Это не я и не Новицкая — иначе происходившее с нами теряло всякий смысл. Кто-то из ребят Аретку?

— Будьте разумны, — попытался отговорить я её. — Вы представляете, сколько боелюдей должно к нам прибыть в ближайший час?

— Не час, а полтора, — поправила меня Тоомен. — Ровно сто один человек. Это примерно два квадратных метра на каждого, если выставить из купола всех посторонних. Поместятся.

Я беспомощно развел руками.

— Теперь слушайте и записывайте. Мои условия таковы: если хоть один вертолет или коптер хотя бы направится в сторону лифт-станции, я взорву бомбу. Если любой аугмент приблизится к барже после посадки, я взорву бомбу. Если мне покажется, что вы задумали меня провести, я взорву бомбу. Не задумываясь. Это понятно?

Губы Аретку неслышно шевелились.

— Вы правда хотите, чтобы я продемонстрировала, на что пойду, старший лейтенант? — без особого любопытства спросила Тоомен. — Как вам кажется, если я пройдусь выхлопом по развалинам, которые сейчас с таким убогим рвением разбирают ваши подданные, — там будет кого спасать?

Я подал импульс на блокиратор блуждающего нерва. Не хватает еще забрызгать зал блевотиной. Космические челноки давно уже не на химическом топливе летают. Реактивная струя стелларатора сплавит глыбы песчаника в бутылочно-зеленый монолит.

Звуковая волна накрыла город второй раз.

— Надеюсь, вы не станете делать глупостей, — заметила Тоомен. — Мне бы не хотелось разрушать свои будущие владения. Я рассчитываю в ближайшем будущем занять пост бэйтаунского администратора, а это будет слегка затруднительно, если город будет лежать в руинах. — Она поджала губы и добавила как бы между прочим: — Хотя тогда я придумаю что-нибудь другое.

На мой взгляд, это был уже перебор. У нас и так поджилки тряслись.

Бэйтаунский администратор, надо же… Хозяева ошалевшей финки пообещали ей колонию. В полную власть. Руководителю единственного на планете города подчиняются и внешние поселения. Технически это лишь половина планеты… большая, как принято говорить, половина.

— Всего доброго, — оборвала монолог агентесса, глядя куда-то в сторону от камеры. — Не шевелитесь.

Легко сказать!

— Тихо! — Мощное контральто Новицкой перекрыло полуслышимый гам. — Без паники!

Если уже голубцам приходится напоминать о достоинстве, мир и правда перевернулся. Голоса смешивались, я запустил программу распознавания, и уже та вычленила из шума тихие, сдавленные всхлипы.

Развернувшись, я в два шага подскочил к доктору Деборе Фукс и, прежде чем та успела отреагировать, сорвал с её шеи цепочку. В рассеянном свете люмипанелей пластик не давал бликов, и в толще его ясно виднелось лицо, очень похожее на ту жуткую маску, что секунды назад маячила у нас перед глазами, только живое и почти мягкое.

— Вы! — сорвалось у меня с языка. — Она подсадила троян вам!

— Нет… — прошептала ученая, стискивая кулаки. — Линда не… не могла… она… я знала…

— Боюсь, — произнес я чуть суше, чем следовало, — вы совсем её не знали.

— Её могли выме… — начала было адельфрау Фукс и осеклась. Репрография может поменять жизненные ценности человека, но если Томина-Тоомен представилась почтенному т-физику, как я предполагал, юной и наивной колонисточкой-рискуньей, то вживленной интелтроники, позволяющей вести беседы через вирт и тем более — самовольно подключаться к чужому аугменту, у нее быть не могло.

— Лучше подумаем, для чего ей нужны остальные два прототипа, — произнес я в обоих диапазонах: голосом и через сеть.

— Один, — поправил Асахита. — Госпожа Тоомен выдала, что движок номер три находится в грузовом отсеке баржи. Очевидно, чтобы послужить бомбой…

— Не доверяйте очевидному, — парировал я. — Лучше попробуйте представить, как вы его оттуда вытащите, чтобы сбросить в полете.

Японец озадаченно смолк. Я обвел взглядом зал.

— Вернемся к первому неиспользованному движку, — проговорил я, испытывая странное возбуждение. — Или к последнему — это как посмотреть. Ибар имел…а доступ к чертежам последних прототипов. Доктор Фукс, сложно ли переделать модели последних месяцев так, чтобы они заработали стабильно?

— Не очень, — пробормотала немка. Губы ее подрагивали. — Я не следила за деталями, но, кажется, проблема была не в т-физике — процесс давно изучен, — а в сдерживании полученной плазмы. Фактически, если образец выполнен тщательно, достаточно было заменить профили магнитных ловушек.

— Она, — я не стал уточнять, о ком идет речь, но все и так поняли, — убеждена, что найдет на Самаэле богмашины Предтеч. Установки, позволяющие изменять климат планет или даже светимость звезд. — Я сделал паузу. — Сколько она будет добираться до цели, если пойдет по баллистической траектории, на скорости чуть выше второй космической?

Габриэль — планета маленькая, скорость убегания у нее невелика. Перелет в том режиме, который предложил я, занял бы пару месяцев. Для орбитальной баржи — немыслимо большой срок.

— С постоянным ускорением до цели можно добраться за несколько дней, — продолжил я, не услыхав ожидаемого стука челюстей об пол — значит, никто еще не понял. — Если установить на баржу А-привод,

Общее мнение выразила Катерина Новицкая:

— А не безопаснее сунуть себе петарду в зад и так лететь?

Я пожал плечами.

— Значит, у нашей противницы нет выхода. Вообще-то я не верю в могущественные артефакты и намекал совсем на другое. При желании Ибар может использовать выхлоп как прицельное оружие. Даже если у нее не останется больше бомб. На термоядерном приводе у нее не хватило бы топлива на подобную акробатику. Это во-первых. А во-вторых… Асахита-сан только что повторил очевидное. Последняя бомба находится на борту баржи. Это не устройство самоуничтожения — им может послужить маршевый двигатель, стоит сбить фокусировку. — Мне доводилось видеть — нет, не взорвавшийся челнок, а то, что осталось от переоборудованного под рудовоз танкера-гиганта, когда там лопнуло фокусирующее кольцо на токамаке. Чистая случайность, что камера со спутника поймала лежащий на дне остов корабля в тот миг, когда воды ещё не сомкнулись после взрыва. Глубина в том месте была — метров тридцать.

— Где она намерена ее применить? — спросил я, обводя зал взглядом, и, когда молчание затянулось, сознался: — Я тоже не представляю.

— У кого есть идеи? — поинтересовалась Новицкая.

Аретку отвел взгляд.

— У меня, — неожиданно подал голос Корнеев.

— М? — Я обернулся к нему, всем видом выражая интерес, какого на самом деле не испытывал. Свои идеи я держал при себе — все они, если отбросить шелуху, представляли собой исключительно надежные способы самоубийства. Этому парню легче — не он полезет к тигру в пасть…

— Надо ее уничтожить!

— Кажется, повторять очевидное здесь считается хорошим тоном, — заметила Новицкая. — Как?!

— Два-три аугментированных бойца могли бы…

— Во-первых, аугментированные бойцы здесь — это я и госпожа Новицкая, — уточнил я. — Потому что сотрудники администрации, невзирая на все наращения, извините — не бойцы… — Аретку надул было щеки, потом видимо обмяк. Асахита не стал и пыжиться — потомок самураев понимал, что схватка требует особого состояния ума, которое никакими боевыми программами и репрограммной подготовкой не обеспечить. Остальные усиленно делали вид, что их тут вообще нет. — А парни равата Адита — бойцы, но безнадежные натуралы. Разве что служба безопасности Мвифане…

Асахита покачал головой.

— Тоже сипаи.

— Понятно. — Я нахмурился. — А во-вторых, как вы предлагаете приблизиться к барже, если к ней запрещено приближаться как воздушным судам, так и любому, у кого стоит имплант в черепе?

— Второе как раз не проблема, — отмахнулся Корнеев. — Не забывайте — наращения мозга очень трудно засечь, если они не излучают.

Черт! А ведь парень прав. Если отсечь вживленные узлы от лоса, запретить аплинк-контурам откликаться на призывный сигнал ретранслятора, то отследить мое местоположение через вирт будет невозможно. Правда, на кадрах со спутника все видно, но разрешение у них аховое, тем более вдали от экватора, где они висят невысоко над горизонтом. Может, и получится…

— А первое… — Он стыдливо замолк. — Ведь так близко эта баржа, хоть рукой достань!

Я обернулся к окну. Белое крыло выступало над краем верхней ступеньки обрывистого склона над городом, будто дразня недоступностью. С помощью зрительного аугмента я мог различить даже трещины в абляционной пене. Если бы первый взрыв не уничтожил дороги…

И тут меня осенило.

— Хоть рукой… — повторил я. — Помогите, госпожа Новицкая: сколько тут — километров пять по прямой?

Жалко, меня лазерным дальномером не оборудовали…

— Приблизительно, — согласилась империалистка, прищурившись. — Из них полтора вверх.

— По прямой и пойдем, — заключил я. — При первой нашей встрече вы, кажется, приглашали меня на восхождение? Я согласен.

Новицкая решительно кивнула.

— Приглашения не снимаю. Иначе не успеть.

— Господин Аретку, — по выделенной линии обратился я к шерифу, — оставайтесь здесь. Делайте вид, что все в порядке. Свяжитесь с головным могом, как только прибудет лифт, и хоть мытьем, хоть катаньем, но уговорите аугвардию не вылезать из-под купола. Броня им не поможет, а я вдобавок не уверен, что кто-нибудь уцелеет в лагере для новоколонистов. Далеко от станции вы его разбили?

— Слишком близко, — мрачно отозвался румын. — Полтора километра.

— Тогда никаких шансов. — Секретарь проанализировал данные, которые сбросил мне Адит. Бомба, взорванная на дороге, была самой слабой из трех.

— Когда восхождение начнется, связь мы по необходимости потеряем. Если придется — действуйте по обстоятельствам. И… — Я сбился, не зная, как высказать то, что думаю, не показавшись напыщенным, и процитировал девиз с герба Службы: — «Долг превыше».

— Юбер аллес. — Я с облегчением заметил, что Аретку улыбнулся. — Удачи вам, герр Михайлов.

— Станислав, — поправил я.

Шериф судорожно кивнул и прервал связь. Лицо его обмякло с уходом в глубокие слои ирреальности, под сомкнутыми веками билась живая синь.

Сборы отняли немного времени. Альпинистский пистолет висел у Новицкой на поясе; тот, что я забрал у неё дома, остался в коптере, так что пришлось позаимствовать один у ее супруга, до сих пор не очнувшегося после удара. Штатный гипнург уверял меня, что снять репрограмму будет просто, раз уж мы смогли добыть запись контрольных сигналов.

Труднее оказалось добыть за четверть часа четыреста метров каната и страховочную упряжь. В конце концов проблему решили грубой силой: ограбив, то есть реквизировав, необходимое оснащение у четверых рискунов, имевших несчастье проживать ближе остальных к админ-центру. В результате мы оказались гордыми хозяевами полного комплекта всякой ерунды, без которой ни один уважающий себя альпинист не полезет даже на забор. У меня возникло подозрение, что даже самые безобидные на первый взгляд предметы из этого набора могут спасти мне жизнь, когда я буду болтаться на веревке не толще моего мизинца между землей и небом. Поэтому, следуя примеру Катерины Новицкой, все, что возможно, я нацепил на себя или развесил по карабинчикам на поясе, а остальное — запихал в рюкзак. Лишних пять-десять килограммов для наращеных мышц — не нагрузка.

Дебора Фукс испарилась куда-то, чтобы вернуться вскоре с таким же рюкзаком на спине — я не стал спрашивать, откуда она взяла его.

— Я иду с вами, — заявила она без тени сомнения.

— Зачем? — поинтересовалась Новицкая. — У вас, конечно, есть пара аугментов, но…

Это было некрасиво и нечестно — в моем теле искусственных органов немногим больше, — но Фукс зашла слишком далеко, чтобы обижаться.

— Я хочу остановить это, — объяснила она. — Эту… тварь, которая сожрала Линду. Мне кажется, будто я сумею разбудить в ней человека.

Я хотел было отказать ей, объяснить, что маской была та Линда Томина, которую Дебора знала и любила, — конструкция из гипнургически внедренных черт личности, приспособленная, чтобы открыть дорогу в постель т-физика с неклассическими склонностями. Но потом подумал: какого черта? Ибару достаточно было один раз застать доктора Фукс во сне, чтобы взломать защиту ее мозговых наращений и получить доступ к паролям нижнего уровня, чтобы потом без посредников проникать в лос Пенроузовской Академии. Если они встречались долго и регулярно, возможно, их отношения затронули базовую личность агента, как бы нелепо это ни звучало.

А кроме того, меня преследовало странное ощущение, будто раскручивалась взведенная моим прибытием пружина, все, кто встречался мне в колонии, потом, как обнаруживалось, играли свою роль в безумном спектакле, поставленном неизвестным мне режиссером на пустынной сцене. Хотя, судя по той сумятице, которой ознаменована премьера, эту пьесу писал не иначе как комитет. Если адельфрау Фукс готова выйти на сцену — кто я такой, чтобы ее отговаривать?

— У вас стоит троян, — напомнила Новицкая.

Дебора Фукс смерила империалистку холодным взглядом.

— Я его убрала.

— Хорошо, адельфрау, — кивнул я. — Но имейте в виду: если придется, я убью ее. Не вздумайте подворачиваться под руку.

Новицкая странно покосилась на меня, но возражать не стала.

Перед тем как отпустить нас, Аретку услал куда-то одного из подручных — имени его я так и не успел запросить в базе данных, — и тот вскоре вернулся с парой штуковин, которые я с первого взгляда принял за лазерные пистолеты. Секретарь, еще не потерявший связи с ирреальностью, поправил — лазерные коммуникаторы.

— Остались со времен основания колонии, — пояснил шериф. — Очень удобно для связи на средних дистанциях, и луч почти невозможно перехватить.

Это я знал. Угол рассеивания в рабочем режиме невелик, и практически обнаружить ласкер можно только в те доли секунды, когда два коммуникатора захватывают местоположение друг друга, и максимально широкий луч мечется перепуганной бабочкой.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Во время восхождения, думаю, нам будет не до разговоров, но если найдем подходящий уступ или когда доберемся до плато, сразу же попытаемся связаться с вами.

— Я оставлю человека на крыше, — пообещал Аретку. — С богом.

Новицкая украдкой перекрестилась. Я, как агностик, потупился.

Как заявила агентесса, вероятно, желая меня ободрить, взбираться на обрыв Ласточек было бы труднее. Тот являл собой почти ровную стену километровой высоты, и передохнуть во время восхождения можно было, только приколотив страховочные ремни к скале и повиснув на них. Я бы в таком положении вряд ли сумел бы расслабиться — разве что аптечка вкатит мне лошадиную дозу транквилизатора.

Стена, отделявшая шельфовое плато от долины Узкого моря, была выше пресловутого обрыва раза в полтора, но, как и стены Большого каньона на Земле, не была совершенно отвесной. Хватало и осыпей, и уступов. На мой взгляд, это только усложняло задачу. На обрыве Ласточек направление было одно — вверх. Пробираться в предрассветной мгле между предательски ненадежными осколками песчаника — занятие, которое я бы с радостью уступил любому мазохисту, если бы мог найти подходящего для такой работы за оставшийся мне срок.

А времени у нас было ровно семьдесят восемь минут — так подсказывали внутренние часы. После этого мои полномочия, как в известной сказке, превратятся в тыкву. А сам я, надо полагать, — в крысу.

— Начали, — проговорил я. Слова уже не расплывались в морозном воздухе редкими облачками — они таяли, едва слетев с губ. Стылые пальцы поднявшегося перед рассветом ветерка лезли в каждую щель, никакие нагреватели не помогали. Я и не представлял, что в колонии может быть настолько холодно, если это, конечно, не каторжная планета. Обычно заселение начинается с наиболее уютных широт. Страшно даже подумать, что творится ночами ближе к полюсу и как не трескаются от мороза палубы траулеров. — Аплинк прерван.

Я заблокировал контур связи. Поле зрения немного расчистилось: теперь секретарь выводил на роговицу только системные индикаторы. Мутное небо не давало света. Пришлось задействовать ночное видение, и передо мною нарисовалась синей акварелью стена.

Первые двести метров мы одолели без особого труда. Очевидно, в какой-то момент вымерзание планеты приостановилось, и волны Узкого моря не просто срезали песчаник стены, а разбили обломки в каменное крошево, сцементированное высохшей солью. Приходилось пробираться между валунов, обходя опасные трещины, пробуя подошвами землю на каждом шагу, но это было проще, чем лезть по обрыву.

Мир сузился до предела. Все мое внимание сосредоточилось на вещах простых и близких: песок под ногтями, ледяной ветер под курткой, крошащиеся выступы под пальцами. При каждом рывке боль в сломанных ребрах пробивала выстроенную наркотиком броню вокруг сознания, заставляя хватать ртом хрусткий от соли воздух. Вбить костыль, закрепить страховку, проверить, подтянуться еще немного и повиснуть на кончиках пальцев, пока ноги шарят в поисках опоры. Где-то внизу сияли городские огни, грохотал бульдозер, пугающе беззвучно сновали роллеры, а мы взбирались все выше и выше, туда, где последние звезды гасли в небесах. Гемма скрылась за стеной, Арктур стоял почти в зените, постепенно истаивая. Мне пришло в голову, что к тому времени, когда мы доберемся до края плато, край солнца выйдет из-за горизонта. Мы выбрали для восхождения самое неудачное время — перед восходом, когда рассеянный свет не даёт толком воспользоваться ночным зрением. Стоило переключиться на сумеречный режим, мир вокруг тонул в потоках сапфирного огня; выключишь — и вокруг снова прозрачная мгла, в которой ориентируешься скорей на ощупь, нутряным чутьем, и есть только одно направление — в небо.

Добравшись до первого уступа, я рухнул навзничь и пару минут пытался отдышаться, выключив все аугменты. Здоровенный булыжник пытался проковырять мне бок, ноги свешивались в пропасть, но все это было неважно по сравнению с блаженным чувством покоя и твердой опоры.

— Ну что, — спросила Новицкая, тяжело дыша. Прищурившись, я разглядел, что она улыбается. — Продолжим?

— Мгм, — буркнул я, поднимаясь на четвереньки. — Сейчас… батареи подзаряжу…

Индикаторы питания и в самом деле колыхались у опасной черты. Похоже было, что запас гликогена в печени я уже исчерпал.

— Держите. — Агентесса сунула мне в ладонь что-то мягкое и, кажется, липкое, хотя сквозь перчатку не разберешь. — Суньте в рот и медленно жуйте, не глотая. Глюкоза всасывается через слизистую.

Я послушно запихал за щеку комок клейко-сладкой массы.

— Што ето такое? — удалось мне продавить сквозь тут же заполнившие рот слюни.

— Мазурик по-польски, — созналась Новицкая. — Вообще-то сухофрукты в сиропе, но Тась считал, будто так звучит внушительней. Замечательно поддерживает уровень сахара в крови.

— Спасибо. — В голове и правда перестало шуметь. Я запил приторный мазурик водой из фляги, протянул бутыль своим спутницам. Обе отказались.

— Берегите воду, — посоветовала империалистка. — Ближе к вершине она нам пригодится. И больше пользуйтесь аугментами. Что толку беречь энергию? Если сорветесь, она вам не понадобится.

Мне столь фаталистический взгляд на мир не был свойствен, однако совет я принял к сведению. Следующий обрыв дался мне легче — во всяком случае, одолев его, я не лег пластом, а только посидел минуту на краю, болтая ногами. Хронометр показывал пятьдесят девять минут до срока. Неужели эта пытка продолжалась всего треть часа? Тогда сколько же нам осталось до вершины?

Я рискнул поднять голову. Тут же накатило острое головокружение: казалось, будто смутно видимая в сумерках громада не то кренится, готовясь рухнуть нам на голову, не то вовсе стоит под немыслимым углом, и как мы держимся на ее уступчике — непонятно. Получалось, что мы одолели примерно треть пути. Я бы не поверил, что это вообще возможно; думаю, лишенный наращений альпинист такими темпами уже выдохся бы или сорвался в спешке, теряя драгоценные секунды на то, чтобы вновь закрепиться на скале. Но пока что времени хватало. Как пойдет дальше?..

Еще через двадцать минут я решил, что зря задавал себе этот вопрос. Не иначе как сглазил. На первых порах казалось, будто фортуна повернулась к нам лицом — выше отвесного обрыва склон образовывал нечто вроде лестницы: череду ступеней высотой четыре-пять метров. Подниматься по ним было одно удовольствие — прыгнул-подтянулся-выпрямился-прыгнул. Но чем дальше, тем ниже становились ступеньки, пока не слились, засыпанные щебнем, в крутой склон, где камни так и норовили уйти из-под ног, ссыпавшись маленькой лавиной, угрожая затянуть за собой в долгое падение. Я начал понимать, почему альпинисты при восхождении на обрыв Ласточек брали с собой парашюты. Вот только у меня за спиной болталось девять кило всякой ерунды, не способной к полету.

Тяжелей всего дались последние шаги перед очередным обрывом. Дебора Фукс все же сорвалась, и, если бы не страховка, наша троица недосчиталась бы одного человека — а был миг, когда я думал, что недосчитается всех троих, потому что осколок песчаника, на котором я балансировал, начал угрожающе пошатываться, будто проверяя меня на прочность. Но всё обошлось. Когда я вцепился в неровную поверхность скалы и свободной рукой спустил курок, грохот раскалывающего скалу костыля показался мне сладкой музыкой.

Потом стало еще хуже. Обрыв тянулся бесконечно, мне казалось, что до самого края плато нам так и придется карабкаться, будто мухам по стене, отыскивая на ней мельчайшие неровности. Когда на нашем пути попался очередной уступ, моих сил не хватало даже на то, чтобы выдавить воздух из груди. Голова невыносимо раскалывалась. Мысли шевелились медленно-медленно. С трудом я сообразил, что состояние мое усугубляет недостаток углекислоты в воздухе, но поднять руку, чтобы вытащить из кармана на поясе маску, требовало нечеловеческого напряжения, и я ограничился тем, что задал секретарю принудительно поддерживаемый ритм дыхания. Хронометр перед глазами методично отнимал секунды от золотого запаса времени. Тридцать восемь с половиной минут.

— Если так пойдет дальше, мы не успеем, — прохрипела Новицкая, валясь рядом.

Я запустил виртуальные пальцы в гору видеозаписей, отбирая самые первые, сделанные еще при дневном свете. Пусть я не могу черпать информацию из баз данных, но собственной памяти у меня никто не отнимет.

— К… — Я попытался сплюнуть соленую пыль и не смог — комочек застыл на губе. Вот теперь я осознал, почему более опытная альпинистка советовала беречь воду. Страшным усилием мне удалось поднести флягу к губам. Я сделал два жадных глотка, потом натянул маску. — Кажется, тут есть более удобная дорога. Я проанализировал снимки стены, и если я не напутал ничего с нашим местонахождением, то в двух десятках метров правее и выше начинается расселина, довольно широкая. По ней можно добраться до следующей ступеньки. По-моему, это легче, чем штурмовать очередную стену.

— Попробуем, — решила агентесса, тяжело поднимаясь на ноги. Чувствовалось, что держится она только на аугментированных мышцах — данные природой давно исчерпали ресурс. Дебора Фукс неразборчиво хмыкнула что-то.

— Погодите, — остановил я ее. — Сейчас самое время…

Я вытащил из рюкзака ласкер и остановился в недоумении. У меня совершенно вылетело из головы, что подключить прибор к интербрейну без помощи аплинка мне тоже не удастся. Что ж, придется действовать по старинке.

Из рукоятки коммуникатора я вытянул оптоволоконную шину с тускло искрящимся разъемом на конце.

— Помогите, — скомандовал я, отдавая Новицкой рюкзак. — Попробую подключить через реальный порт.

Большинство аугментов старается поставить обязательный стандартный разъем где-нибудь поближе к самому интербрейну — желательно под скальпом, чтобы не так заметно. Я поступил проще: все равно, чтобы заправлять аптечку, нужен многоразовый шов. Одним движением я раздвинул края застежки, вогнал оконечник шины в разъем и захлопнул разрез, оставив только узкую щель.

— Сигнал пошел, — пробормотал я, когда диагностика порта сообщила, что периферийное устройство подключено к моей нервной системе.

Ласкер поймал невидимый луч второго коммуникатора почти сразу — у меня ушло больше времени на то, чтобы вызвать на связь Аретку.

Ситуация в городе почти не изменилась. Мне пришлось напомнить себе, что прошло всего сорок минут с той поры, как мы покинули шерифа. Это нам они показались особенно долгой вечностью. Боелюди продолжали прибывать, толпясь под хрустальным куполом станции. Среди колонистов в лагере начиналась паника. Аретку направил уже три отчаянных запроса в Директорат, но ответа не было. Каждые десять минут двери лифта открывались, выпуская еще два мога, но ни единого файла, способного как-то направить действия местной администрации, из центра Шайен не пришло. Оставалось дожидаться прибытия полковника Мейера — впрочем, тогда это перестанет быть моей проблемой.

— Вперед, — скомандовал я, убирая коммуникатор. Отключать его от разъема не стал, пропустив шину под курткой. Острый край ленты натирал шею. — Вперед и вверх.

В узкой трещине, будто в дымоходе, слабый ветерок обретал ураганную силу. Казалось, будто, если подошвы соскользнут или усталая спина не выдержит натуги, я не полечу вниз, раздирая одежду, кожу, мышцы об острые сколы камней, а зависну на воздушной подушке. Но это была лишь иллюзия. Чем выше мы забирались, тем острей я сожалел, что вообще ввязался в эту безумную авантюру. Нет чтобы препоручить дело боелюдям. У них, говорят, есть тактические алгоритмы на любой случай и программы подчинения ирреальности. Я представил себе, как волна, подобная той, что шутя поставила на колени защиту наших интербрейнов, катится в обратном направлении — из переподчиненных камер наблюдения в куполе, от интелтрона к интелтрону, пока не доберется до мозговых наращений агента Ибар. О, сладкие мечты…

Уперевшись лопатками и подошвами в стенки расселины, я раскорячился поудобнее, чтобы сунуть в рот еще кусочек мазурика. В голове звенели колокольчики. Даже усиленная биоконтроллерами эндокринная система не справлялась с поддержанием уровня глюкозы в крови. Проклятые аугменты жрали сахар, точно лошади, оставляя мозговые клетки задыхаться без пищи. В крови накопилось столько лактат-иона, что тошнотворный запах молочной кислоты преследовал меня даже в промороженном до потери вкуса воздухе — она раздражала обонятельные рецепторы изнутри, через капилляры. Дурацкая система — она рассчитана на кратковременные нагрузки, после которых можно отдохнуть, а не на штурм Эвереста. Едва ли не половина организма перешла на кибер-управление; одна за другой подключались резервные системы — водитель сердечного ритма, распределитель кровотока. Ампулы со стимуляторами показывали дно.

Мы вывалились из жерла расселины, точно отрыжка гор, и растеклись по неровному скату. Эта ступенька оказалась сильно скошенной в направлении обрыва.

— Кажется… — Слова давались с неимоверным трудом. — Я немного переоценил свои силы.

— Ничего, — попыталась ободрить меня Новицкая, непослушными пальцами заталкивая в пистолет новую обойму костылей. — Хорошо идём.

Если мы не сбавим темп, то к моменту встречи с Ибаром та перешибет любого из нас плевком. А если сбавим, то не успеем к сроку. Что в лоб…

— Чуть помедленнее, — попросил я, — к-кони.

Новицкая странно покосилась на меня — похоже, эта часть культуры Серебряного века тоже оставалась неизвестна жителям Российской империи.

— Чуть помедленнее, — повторил я. — Остался последний обрыв. И двадцать четыре минуты.

Мы пустили по кругу флягу с водой, разделили остатки мазурика.

— Последний рывок, — выдавила Дебора Фукс, поднимаясь на ноги.

Ощутимо светлело. Уже не требовалось включать ночное зрение, чтобы различить темные полосы в слоистом песчанике, трещины и провалы. Сполохи полярного сияния, еще двумя уступами ниже застившие небо, сгинули под напором холодного, бестеневого спета. Море казалось стальным листом, оно отражалось в небесах, и в череде зеркал терялась линия горизонта. Меня захватила, принуждая вцепиться в камень и замереть, жуткая иллюзия — будто мир встал на ребро и отвесная стена, по которой мы ползем, — на самом деле неровная поверхность планеты, а расплывчато-сизое ничто впереди — на самом деле «сверху». Предупреждающе заморгала еще одна иконка в череде предупреждающих символов. Перегруженный информацией мозг готов был свалиться в фугу.

Вот чего я никак не мог допустить! Еще хорошо, если сознание покинет меня во время восхождения — придется повисеть на страховочном канате, обидно, но не смертельно. Однако я успел убедиться, что фуги захватывают меня в самый неподходящий момент из возможных. В практическом приложении это значило: когда я буду держать Линду Тоомен на прицеле.

Я поднял тяжелый пистолет, прицелившись в относительно ровный участок стены. Вогнал костыль, поставленным на макрокоманду движением закрепил шнур в карабине, нащупал над головой едва заметную неровность, подтянулся — перчатки уже протерлись до дыр, застывшие пальцы не чувствовали боли, — нашарил подошвой удачную приступочку, скосил взгляд — рядом жалась к обрыву Катерина Новицкая, оскалившись от напряжения…

По глазам ударила вспышка.

Небо полыхнуло холодным синеватым огнем. Это не было похоже на аннигиляционный взрыв — ни радужного плеска флазмы, ни выжигающего глаза белого сполоха. Мне показалось даже, что свет возник сразу на зрительном нерве, миновав сетчатку и защитные механизмы аугмента, потому что, когда он схлынул, зрение вернулось ко мне мгновенно, заставляя усомниться в увиденном.

— Вы… заметили? — почему-то шепотом спросил я.

— Если эта тварь взорвала бомбу… — процедила Новицкая. — Сейчас придет ударная волна!

Я покачал головой:

— Нет. Скала даже не дрогнула, это было что-то иное…

А мы отрезаны от ирреальности. Проклятие, как все неудачно…

Я попытался вытащить ласкер из рюкзака, не отлепляясь от скалы. Разумеется, не получилось. Пришлось потратить еще один костыль, чтобы закрепиться, и только тогда, повиснув на канатах, я смог выцедить коммуникатором смутно видимую внизу крышу админ-центра.

Вместо Иона Аретку мне ответил Денис Корнеев.

— Шериф нефункционален, — объяснил он. — Мы потеряли связь.

Сознание вздыбилось, будто испуганная лошадь. Неудивительно, что Аретку сдал…

— Лифт-связь? — уточнил я вслух и краем глаза заметил, как напряглась Новицкая.

Парень отрывисто кивнул.

— Это не был А-взрыв, — уточнил он. — Канал схлопнулся с той стороны. Станция, разумеется, уничтожена…

Ну ещё бы. При разрыве струны перестроенного пространства, соединяющей ТФ-генераторы, высвобождается колоссальная энергия, уходившая прежде на то, чтобы сделать эквивалентными точки пространства, разделенные полусотней световых лет. Если бы не то, что большая ее часть рассеивается весьма необычными способами, в плато зиял бы небольшой кратер.

— Связаться с боелюдьми мы пока не можем, — продолжал Корнеев. Я мысленно поставил ему высший балл за способность к преуменьшению. Даже самый наращенный киборг не выживет близ точки схлопывания. Помимо всех прочих эффектов, разрыв ТФ-канала сопровождается самопроизвольным переходом вещества в экзотическую материю. — Лагерь для новоколонистов, кажется, не пострадал, но там царит паника. Большая часть прибывших — молодые женщины, и…

— Стоп! — Я прервал парня отчасти потому, что судьба нескольких тысяч новиков волновала меня сейчас куда меньше, чем всей остальной планеты, но больше оттого, что пытался собраться с мыслями.

Мы отрезаны от Земли. Сама идея была настолько чуждой моему мировосприятию, что с трудом просачивалась сквозь барьеры, выставляемые психикой один за другим. Покуда на орбитальных заводах не построят новый лифтоносец, покуда тот не доползет через нормальное пространство до хи Геркулеса… не меньше чем на сто станд-лет мы предоставлены самим себе.

За всю историю колонизации еще ни одна колония не оставалась отрезанной от метрополии. Даже когда вышел из строя самый первый ТФ-передатчик в альфанской системе, к Антее уже приближался второй лифтоносец, и дело ограничилось несколькими месяцами паники. А сейчас…

Я не заметил, как машинально сформировал запрос секретарю, прежде чем тот поправил меня. Второй катастрофический сбой в работе лифтов произошел чуть больше суток тому назад.

— Подождите, — прохрипел я то ли преданно глядящему на мое изображение Корнееву, то ли болтающейся рядом Новицкой. — Подождите…

Станция «Лагранж-5» была уничтожена каскадной реакцией — когда вышел из строя один альфанский лифт, остальные дублирующие каналы связи последовали за ним, превращая неустойчиво подвисшую в пространстве гроздь ТФ-генераторов в сплавленную массу. Теперь каждый из сорока миров Доминиона Земли связывала с метрополией одна-единственная ниточка.

Как случилось, что я ничего не слышал о катастрофе таких масштабов?

Я попытался вызвать из естественной памяти сводку пережитого. Все верно — я сам отсек от того новостного пакета все сообщения, в которых не было ссылок на планеты Адоная. Просмотрел только новости Земли и местный пакет… хотя у меня все равно недостало бы ума связать взрыв на «Лагранже» и мятеж на Габриэле.

И снова — стоп. Я упустил из виду самое главное. Если разрыв уничтожил терминал лифта по эту сторону канала, то что же случилось с тем, который находился на станции «Лагранж-2», в точке между Землей и Луной? Невзирая на многочисленные предупреждения, Служба предпочитала складывать титановые яйца ТФ-передатчиков в одну корзину — точней, в три, но «Лагранж-4» объединял каналы, ведущие к безжизненным или вовсе лишенным планет системам, открытые в счастливые десятилетия сразу после начала экспансии, когда человечество еще могло позволить себе посылать звездолеты к заведомо бесперспективным светилам вроде Проциона или Глиезе-876… или же каналы к тем мирам, которые не оправдали научно обоснованных надежд. Инструменты астрономов все еще не настолько точны, чтобы увидать землеподобную планету хотя бы за пару светолет, корабли посылаются, в сущности, наугад — туда, где вероятность найти пригодный для жизни мирок по текущим воззрениям максимальная, и ключевое слово здесь — «по текущим воззрениям». Никто не ожидал найти в двойной, совсем по галактическим меркам молоденькой системе альфы Центавра даже не одну, а две планеты с примитивными, но все-таки биосферами — и еще не раз более перспективными становились кратные системы: эта Кассиопеи и Мундо-дель-Парадизо, дзета Сетки и миры-близнецы Фрейр и Фрейя, кси Волопаса и прелестная Ирида… Зато половина звезд из пресловутого «списка Тернбулл» при ближайшем рассмотрении оказалась пустышками, как не столь уж далекая Хайре, где по безумно эксцентричным орбитам крутилось несколько горстей космической гальки.

В гроздь «Лагранжа-5» были сведены дублирующие передатчики, связывающие метрополию с хорошо известными мирами — с Геей и Антеей, двумя обитаемыми планетами альфы Центавра, с Тянь-шэ, Зарей и Афродитой. Уже с четверть века шел разговор о том, чтобы отправить второй лифт к Новатерре и Мундо-дель-Парадизо, но каждый раз отправка лифтоносца откладывалась, то в пользу пси Козерога, то из-за перспективной звездочки на хвосте Южной Рыбы…

Все остальные лифты — для большинства миров единственные — стояли на «Лагранже-2», Лагранже-центральном. Там поток колонистов, перебрасываемых с наземных лифт-терминалов Кито и Кенийята, разбивался на сорок ручейков. И если со станцией случилось то же самое, что с хрустальным куполом на плато…

То Доминиона больше нет. На протяжении многих лет Директорат Службы последовательно подавлял любые попытки превратить централизованную систему лифтов в рассеянную. Контроль над лагранж-станциями означал контроль над Доминионом. Обмен информацией, товарами, людьми между доменами происходил только через метрополию. Но если вырвать паука из паутины, та безвольно обвисает на ветру.

Одни. Крошечная колония на краю освоенного человеком пространства. Оазис бунтарства и научного прогресса, подавленного все той же Колониальной службой.

— Срочный запрос, — скомандовал я, отсекая изображение и весь канал лазерной связи передавая под файловый обмен. — Лос Пенроузовской Академии. Количество и состав переданных в метрополию данных за последние… нет, с момента первого успешного запуска А-привода.

Секунды тянулись долго. Все усиливающийся ветер мотал меня по бугристой стене, словно маятник. Наконец диаграмма развернулась перед глазами. Общий объем — восемнадцать терабайт… негусто… как, в обе стороны?!

Этьенс не передал в метрополию характеристик действующей модели привода — сообщил только об успешном итоге опыта. Значит, в ближайшие десятилетия ни один из миров Доминиона не сможет воспроизвести работы т-физиков Башни. Тайна в наших руках.

Обточенный закатным ветром песчаник под ладонями обернулся шершавой броней шаи-хулуда. Старик-вечность оседлан и закрюкован. Отсель мы править станем миром…

Нет. Есть еще один человек, которому известно, как создать ракетный двигатель, на порядок превосходящий по эффективности даже термоядерные приводы нынешних лифтоносцев, . — Линда Тоомен, она же агент Ибар. И в нынешней ситуации у нее есть все шансы захватить власть на планете.

Мурашки, пробежавшие у меня по спине, ничего общего не имели с задувающим под куртку ледяным ветром. Перед рассветом здесь, должно быть, холоднее всего. Странно даже подумать, что, когда я вышел из ховера на площади перед имм-контролем, мне показалось, будто на Габриэле жарко.

А потом я сообразил, что можно не торопиться. Полковник Мейер не прибудет следующим рейсом. Все полномочия остаются при мне.

Я коротко пересказал свои выводы Катерине Новицкой.

— Боюсь, — заметила та, — как бы Ибар не запаниковала.

— Почему? — не понял я. — Потеряв связь с заказчиком?

— Нет, — объяснила агентесса. — Потеряв бомбу. Если та была заложена под купол, то коллапс ТФ-поля должен был ее повредить. Наша противница только что лишилась козыря — возможности угрожать не только связи с Землей, но хотя бы переселенцам в лагере.

— Я думал, их судьбы вам безразличны, — заметил я.

— Теперь — нет, — резко отозвалась Новицкая. — В такой маленькой колонии на счету каждый ген.

Предательская мыслишка, копошившаяся на задворках сознания, прорыла путь на поверхность. Корнеев сказал, что в лагере подавляющее большинство — молодые женщины. Вот что показалось мне странным. Обычно избавляются в первую очередь от мужчин — заводил, бунтарей, коноводов. Если в колонию начинают перебрасывать женщин детородного возраста… Ведь действительно, на Габриэле сейчас на счету каждая здоровая хромосома, каждая матка, способная выносить дитя, потому что, если численность населения упадет ниже определенной границы, поддерживать технологический уровень станет невозможно — а без техники колонисты скатятся в каменный век, низведенные к положению полудиких рыбаков на краю полярной шапки.

Могло ли быть так, что Директорат предвидел катастрофу? Мысль нелепая, но факты ей не противоречат… Но и не укладываются в рамки гипотезы так, как следовало. Что-то я упускаю. Оставим пока. Сейчас главное — обезвредить Ибар.

— Не думаю, чтобы Тоомен особенно беспокоилась из-за этого, — медленно проговорил я. — Меня больше волнует, как бы ей не вздумалось поиграть в Наполеона.

Я убрал ласкер и вновь припал животом к скале.

— Поехали.

Верхняя кромка обрыва не совпадала с краем плато — между ними тянулся ступенчатый спуск вроде того, который мы уже одолели на полпути в гору. Там, спрятавшись среди поглоданных эрозией валунов, мы устроили привал. Я еще раз воспользовался коммуникатором, чтобы связаться с Корнеевым. Ибар не выходила на связь и никаких новых требований не предъявляла. Все штатники Службы в городе, кроме отключившегося Аретку и Торсона, так и не вышедшего из комы, находились в ирреальности, пытаясь наладить работу городских систем. Я посоветовал Корнееву связаться с баржей и уговорить Тоомен пропустить вертолеты к лагерю. Не то чтобы я особенно рассчитывал на успех, но если парню удастся отвлечь агента — тем лучше.

Выглянув из-за валуна, я сфокусировал взгляд на барже. До нее оставалась всего пара сотен метров вдоль кромки плато. Баржа стояла у самого края, выставив крыло над пропастью. Обшивку покрывали комья свежей, не обгоревшей еще абляционной пены; только черные линзы сенсоров выступали над бугристой шкурой, придавая орбитальному челноку сходство с загадочной снежной гусеницей. Что-то в его контурах показалось мне странным, но что — я не сообразил сперва, а когда понял — выругался вполголоса.

— В чем дело? — хмуро спросила Дебора Фукс.

— Контейнеры, — объяснил я. — Под крыльями, вроде поплавков.

Одновременно я вызвал из памяти отчет равата Адита о сработанных в мастерской Башни приспособлениях, накладывая схему «геодезического купола» на закрытые створки грузового отсека. Да… все верно; листы складывались не в покрышку, а в цилиндрический бак со скругленными торцами, продавленный снизу выступом маршевого стелларатора. Для межпланетного перелета нужен не только двигатель, пусть даже самый совершенный, но и реактивная масса — выражаясь по-простому, топливо. Скорей всего это, как мы с Адит Девом и предположили, вода. Жаль, я не знаю, каков расход массы на единицу импульса; наверное, это можно было бы выжать из технических данных привода, но я слишком плохо знаю т-физику, чтобы правильно задавать вопросы, а искать вслепую или вслух консультироваться у доктора Фукс — так я до второго пришествия провожусь.

Но если грузовой отсек полностью занят топливными баками, то для бомбы-прототипа места в нем уже не остается. Подходящий размер имели навесные контейнеры; для обычной баржи они составляли резерв грузоподъемности, переоборудованная, полагаю, могла поднять на орбиту и большую массу. Вот только контейнеров этих было два.

— Нас поймали на грандиозный блеф, — объяснил я на случай, если кто-то из моих спутниц не понял. — Тоомен и не собиралась взрывать лифт-станцию. Обе бомбы прицеплены к барже… и держу пари, контейнеры висят на отстреливающихся заклепках. Приспособлены для воздушной бомбардировки.

Еще бы понять чего.

Я отсоединил ласкер и убрал обратно в рюкзак. Все лишнее сунул туда же, оставив только кобуру от «хеклер-коха» на поясе и бесполезные блиссеры вместо напульсников. Рифленая рукоять пистолета скользила в мокрых от крови ладонях.

— Вперед, — скомандовал я, запуская пакет боевых программ.

Равнину расцветили причудливой формы цветные пятна — зоны видимости обзорных камер баржи, — и ноги сами несли меня по извилистой линии, огибающей их, точно в детской игре «не-наступи-на-камешек»…

Прямо на алую линию, прочерченную тактическим анализатором поперек поля зрения за долю мгновения до того, как игла тазера вонзилась мне в шею.

Засада.

Мускулы свел судорожный паралич, тело замерло в неустойчивой позе, прежде чем статуей унизительно завалиться набок. Наращенные мышцы попытались преодолеть сопротивление естественных, но, пока я пытался переключиться на режим кукловода, вторая игла вогнала дозу обезволивающего препарата в кровоток.

Лежа на плоской, обветренной поверхности скалы, я мог лишь наблюдать беспомощно, как поперек неожиданно синего неба проплывают ноги в легких брючках. Я отрешенно подивился стойкости противника — биоконтроллеры уже предупреждали меня, что пальцы рук повреждены морозом необратимо и требуется регенеративная терапия. На большее меня не хватало. Даже отдать неслышную команду секретарю казалось немыслимым усилием. Я мог воспринимать окружающее, осмысливать, но вот действовать — нет. Какое там! После такой дозы я стоять не смог бы, даже если прислонить меня к стенке. Хочется спокойно разлечься, пусть даже камень холодный и жесткий, и мечтать, мечтать…

Дьявольски сильные руки подхватили меня, будто ребенка, потащили-понесли мимо распростертых на земле тел моих спутниц, потом перевернули, зашарили в рюкзаке. Несколько секунд спустя ласкер глухо хлопнулся оземь, подкатившись к ногам державшего. Я тупо пялился на пару недоступных в колонии туфель земного производства, теперь ободранных и запыленных.

Туфли сделали шаг, потом другой. Ноги мои волочились на земле, взгляд безвольно уткнулся в землю. Мелькали трещины, щебенка, редкая поросль лишайника. Затем чьи-то ледяные пальцы ловко налепили мне на загривок пару мушек, и я успел только подумать, что это уже перебор, когда сознание покинуло меня окончательно.

Глава 10.

Придя в себя, я открыл глаза прежде, чем успел сориентироваться в пространстве и времени — собственно, вначале открыл, а уже потом понял, что пришел в себя, потому что проведенные в отключке минуты не оставили в памяти никакого следа, по которому я мог бы узнать об их существовании, — и был за это жестоко наказан бьющим в глаза пучком света. Прямо надо мной полыхала синеватым бестеневым блеском потолочная лампа.

Зажмурившись, я машинально послал комфортронике команду пригасить свет и только тогда осознал две вещи. Во-первых, что виртуальной среды — киберпространства — вокруг нет. Во-вторых, что аплинк моего секретаря снова работает, хотя я точно помнил, что отключил его, прежде чем карабкаться на стену шельфового плато.

Мысли шевелились вяло. Что-то холодило левое запястье, вроде бы изнутри. Прижмурившись, я вгляделся в приподнятую руку. Ладонь и пальцы запаяны в полный биогеля прозрачный мешочек; иссиня-багровые клочья уцелевшей кожи чередовались с блеклыми пятнами матричного заменителя, кое-где отходившими от живого мяса, и на стыках по синеватому киселю распространялись красно-бурые волоконца сочащейся крови. Похоже было, что с моими руками поработал опытный врач. Рукав был закатан, а кожный шов — небрежно раскрыт.

Значит, кто-то копался в моем аугменте. Физический доступ. Я даже догадываюсь кто.

Где я?

На борту челнока. Тесная кабинка, причудливо скошенные стены — на орбитальных кораблях приходится экономить место не меньше, чем вес. И, конечно, комфортинтелтроники здесь не сыщешь. Для пробы я попытался подсоединиться к бортовому лосу, но получил отказ. Понятное дело: все коды, хранившиеся в моем мозгу, скомпрометированы, локальная сеть разучилась воспринимать их как действующие. Секретарь после встряски работал неустойчиво; одни программы отказывались подгружаться, другие вылетали самопроизвольно, так что я, поэкспериментировав немного, остановился на минимальной конфигурации. Еще не хватало, чтобы какой-нибудь алгоритм сработал сам по себе.

Странно, но контроллер показывал, что до фуги мне еще далеко. Должно быть, мозг воспользовался периодом отключки, чтобы перетряхнуть свежую информацию. Интересно, что мне такого ввели, что даже мой прославленный иммунитет ко всяким снотворным и наркогенам дал сбой?

— Да, вы заставили меня попотеть, — раздался у меня над ухом спокойный, невыразительный голос.

Я чуть не свалился с жесткой койки, пытаясь обернуться на звук. Линда Тоомен стояла в дверях, глядя на меня сверху вниз с презрительным любопытством, точно на допрыгавшуюся лягушку.

— Нет, я не читаю ваши мысли, — слегка успокоила она меня. — Но вы так разглядывали руку…

Только теперь до меня дошло, что, невзирая на сбои, мой секретарь в целом работает, как положено. Я ожидал, что в целях безопасности Ибар отключит половину функций… и если она этого не сделала, то я чего-то не заметил.

— Скажите, вы правда считаете меня вполне безопасным? — поинтересовался я, пытаясь встать. Чем дальше, тем сильнее становилось искушение расслабиться и включить режим кукловода, когда искусственные мышцы двигают обмякшим телом. Каждая жилка, каждый сустав вносили свою нотку в симфонию боли, исполняемую на моих нервах. Болеутоляющие уже не помогали — или барахлил индикатор, потому что уровень их в крови оставался якобы высоким.

— Возьмите свой пистолет, — приказала Тоомен. — Вот он лежит, на полке.

Я смерил взглядом рифленую рукоятку «хеклер-коха». Если бы на его месте свернулась клубком королевская кобра, мне было бы спокойней. В предложении агентессы я не то что чувствовал подвох — тот дружелюбной шавкой прямо-таки облизывал мне физиономию, требуя обратить на себя внимание. Но искушение было слишком велико. Я установил связь с интелтроникой запала: патрон в стволе, магазин полон — я заменил его, прежде чем карабкаться на стену.

Возможно, Тоомен предполагала, что я ткну в ее сторону пальцем и скажу «паф!». Не знаю. Меня учили, что нет ничего глупее угроз. Оружие берут в руки, только чтобы им воспользоваться.

Пальцы мои сомкнулись на рукояти пистолета с такой силой, что прозрачная варежка лопнула, обрызгав каюту биогелем. Боевые программы выплескивались из твердопамяти огненным потоком, изумрудные росчерки тактических диаграмм застили реальность…

И я с изумлением увидал перед своим носом огромный черный туннель. Только хорошая реакция не позволила мне нажать на курок. Вряд ли у меня хватило бы времени увидеть в глубине дула короткую вспышку, прежде чем пуля вышибет мне мозги.

— Браво, — скучно заметила Тоомен. — Вы повели себя в точности, как я рассчитывала. К вашему сведению — все боевые программы, которыми снабдил своего лучшего агента директор Сайкс, — спасибо на добром слове, сударыня, но на лесть я не покупаюсь, — подверглись легкой модификации. Даже не они, а общий алгоритм целеуказания. Любая атака, направленная на меня, будет перенацелена на вас самого, герр Михайлов.

Наверное, это решение казалось ей изящным. Я попытался представить себе, какие вычислительные мощности нужно задействовать, чтобы вскрыть и перепрограммировать нейраугмент за те (только теперь мне пришло в голову глянуть в хронометр) двадцать минут, что я пробыл без сознания, и пришел к выводу, что моя пленительница склонна глушить рыбу динамитом.

А еще это был не самый логичный вариант. Конечно, без помощи боевых программ я не справлюсь с глубоко наращенным агентом. Но это — в открытом бою. Устроить Ибару несчастный случай с летальным исходом мне никто не помешает. Если только она попутно не поставила мне простенький гипнургический блок на любую агрессию в свой адрес. Нет, обождем с праведной местью…

И все-таки я бы на ее месте сделал из поверженного противника киберзомби. Или банальный труп.

Значит, я нужен ей в сознании. Для чего? Боится лететь к Самаэлю одна? Но у нее есть Лайман Тоу, спец-прекурсолог.

От раздумий меня оторвал неслышный писк биомонитора. Болевая блокада начинала сдавать. Я подбавил в кровь эндорфинов из аптечки — запас анальгетика близился к концу, но удовольствия слушать мои стоны я своей противнице не доставлю, — выпустил из сведенных судорогой пальцев пистолет и зашарил взглядом в поисках чего-нибудь, чем можно перевязать изувеченную руку.

— Придется вам помучиться еще некоторое время, — безучастно заметила Тоомен, отворачиваясь и переходя на связь через интербрейн. — Я бы принесла вам новую порцию биогеля сейчас, но мое внимание будет занято взлетом. При смене привода нарушились балансировка, а этот летающий гроб и без того трудно удержать в равновесии.

Меня передернуло. До сих пор мне не приходилось близко общаться с распараллеленными. Методика, позволяющая обходить аппаратно заданную линейность человеческого мышления, была разработана специально для агентов Службы, требовала, наряду с мощным интербрейном, проведения глубокой репрографии… и была якобы строго засекречена, хотя, как и многие другие разработки, эта очень быстро попала каким-то образом в руки самых неожиданных организаций, и теперь жертв многопоточного мышления можно было встретить и среди аналитиков национальных и корпоративных спецслужб, и среди групарей достаточно крупного калибра — впрочем, среди тех, кто мог позволить себе держать столь дорогостоящие живые игрушки, разница между государственным деятелем и преступником становилась сугубо академической. Методика не была стопроцентно надежной, случались сбои — да и психика распараллеленных не всегда выдерживала нагрузку, но меня пугал сам факт, что Линда Тоомен подверглась малодоступной и дорогостоящей модификации. Это автоматически поднимало в статусе ее нанимателя.

— Так что… — Она неопределенно повела лопатками, и мои искусственные мышцы, повинуясь чужой команде, разом расслабились, оставив тело вялой медузой расплываться по койке. — Полежите спокойно. После выхода на расчетную траекторию я отвечу на некоторые вопросы.

— Слушаюсь, госпожа Тоомен, — криво усмехнулся я, пытаясь пристроить руку так, чтобы ободранные пальцы не касались мучительно шершавой ткани. — Или прикажете называть вас «агент Линда»?

— Мне понравилось условное имя, которое вы мне дали, — заметила она равнодушно. — Ибар. Оно так изящно связано с шаблоном, который Катенька пыталась внедрить — не без моей помощи и с моими… поправками. Хотя мой наниматель пользовался другим именем. Он называл меня… Марго.

Паралич двигательных аугментов высвободил такой объем мощности интербрейна, что секретарь почти сразу выдал список коннотаций: агент, приглядывающий за другим агентом, символ целей, скрытых за целями, скрытыми обманом…

— И как же в таком случае называет себя ваш наниматель? — осведомился я с напускным спокойствием. — Саддам?

— Ну зачем так грубо? — Холодные щупальца протянулись в мой мозг, отсекая ту часть базы данных, что содержала отсылки к шаблону Арракиса. — Лиет .

Это имя значило что-то. И потаенный смысл его был настолько важен, что Тоомен сочла нужным скрыть его от меня. Быть может, содержащийся в нем намек настолько прозрачен, что, осознав его, я пойму, кто затеял это безумие, и сам утонул в нем настолько, чтобы ценой любых жертв отыскивать на Самаэле мифические богмашины Предтеч.

Дверь захлопнулась. И почти сразу же по титановым шпангоутам, пронизывая тело баржи, прошла не то слышимая, не то ощутимая костным мозгом дрожь, не похожая на характерный рокот турбореактивных двигателей или пронзительный пульсирующий стон, с которым выплевывает струю плазмы маршевый стелларатор. Я поспешно зашарил в поисках фиксирующих ремней. Койка — не противоперегрузочное ложе, но если я на старте с неё упаду, последствия могут быть самыми печальными для неупрочнённых костей.

Вестибулярный аппарат человека — на удивление точный прибор. Мельчайшие колебания жидкости в костяных канальцах позволяли моему нейраугменту реконструировать движения баржи: вот легкий толчок — многотонная махина трогается с места, — потом плавный разворот по широкой дуге. Машина описала почти полный круг по равнине, опаляя холодный песок реактивным выхлопом, покуда не замерла на миг перед краем обрыва, нацелившись носом в только что появившийся над высеребренным горизонтом краешек солнечного диска. Потом двигатель взревел, словно демон у врат ада, и баржа прыгнула с обрыва, набирая ускорение.

Перегрузка распластала меня по койке, точно микроба — по предметному стеклу. Прежде мне не приходилось испытывать ничего подобного — даже на Тартаре, где тяготение превосходит земное на треть. Если пилоты орбитальных барж переживают такое каждый рейс, я запоздало снимаю перед ними шляпу. Мы мчались навстречу рассвету, взбираясь все выше и выше, сквозь верхние слои атмосферы круто уходя туда, где сопротивление воздушной оболочки Габриэля уже не будет оказывать влияния на наше движение. Койка медленно складывалась по мере того, как вектор ускорения менял ориентацию, покуда не оказалось, что я лежу на стене, а пол возвышается надо мной. Пистолет сполз следом, тыкаясь мне дулом в бок, словно брошеная зверюшка.

По привычке я ожидал, что баржа выйдет на орбиту, сделав передышку в бесконечном падении вокруг планеты, прежде чем вновь сорваться с привязи тяготения, отправившись в дальний путь, но не учел тех ограничений, которые накладывает на космических путешественников устаревший отныне термоядерный двигатель. Топливо в нем расходуется не слишком эффективно, поэтому мечта всех исследователей космоса — движение с постоянным значительным ускорением — для него так же недостижимо, как для архаичных химических ракет. Приходится производить вначале расчет баллистической траектории, не менее сложной, чем безумные петли «гравитационной пращи», придававшие ускорение доисторическим «Вояджерам». А потом — тратить дни и недели в свободном падении, ожидая цели. Разница только в конечной скорости; но и последствия ошибки могут быть куда как более серьезными.

А-привод не нуждался в подобных сложностях. Я начинал понимать, почему он так приглянулся агенту Тоомен. Изящество бульдозера и тонкость носорога. Минут двадцать спустя ускорение ослабело — я оценил его примерно в половину «же», — но не исчезло совсем, и до меня постепенно начало доходить, что таким оно и останется на протяжении всего рейса, за исключением краткого промежутка на полпути, когда баржа, выключив двигатель, развернется кормой к цели, чтобы погасить набранную скорость. «Полпути» в данном случае скорей идиома, потому что мы движемся к Адонаю и его притяжение помогает нам — значит, поворот случится раньше… или нет? Нам ведь придется еще уравнивать скорость с летящим по своей орбите Самаэлем, тот ведь ближе к звезде и движется быстрей своего соседа по системе… Черт, почему я никогда не увлекался орбитальной динамикой? Чем только не приходилось заниматься! В глубинах твердопамяти хранится масса информации по социальной психологии, наркохимии, генженерии и даже цветочному дизайну (одно из самых неприятных дел в моей практике было связано с контрабандой лазурогенных, то есть под заказ сфабрикованных, орхидей), но за пределы атмосферы мои интересы прежде не распространялись.

Что же, все когда-нибудь случается впервые.

Дверь распахнулась снова. Висевшая на одной руке Линда Тоомен швырнула мне баллончик с заживляющим гелем и рулончик стерильной пленки и двинулась прочь — вниз по коридору, превратившемуся в вертикальную шахту, пробивавшую жилой отсек от носа к корме. Для постоянного ускорения баржа все же не была приспособлена. Ступеньки, по которым лезла агентесса, проходили рядами вдоль боковых стенок колодца и были нужны для того, чтобы отталкиваться от них в невесомости, где между низом и верхом разница чисто условная.

— Времени возиться с вами у меня нет, — отрешенно заявила ее аватара, формируясь у меня перед глазами. — Забинтуете руку сами. Из каюты пока не выходите.

— Погодите! — воскликнул я вслух, покуда изображение не расплылось. — Сколько нам лететь?

— Приблизительно трое суток, — ответила Тоомен спокойно. — Повезло — Самаэль и Габриэль находятся по одну сторону звезды. Если бы нам пришлось огибать Адонай, мы потратили бы больше недели.

Все верно — приближаться к горячей звезде не рекомендуется. Во-первых, не выдержит термозащита, и без того не рассчитанная на сброс тепла, вырабатываемого организмами пяти человек, а во-вторых, радиация от этой ядерной печки исходит неслабая. Мы и так здорово рискуем в этом рейсе.

Связь прервалась, и я вновь остался один. На то, чтобы перемотать руку повязкой с биогелем, у меня ушло добрых полчаса, невзирая на помощь медицинской программы. Потом я попытался развеять скуку, подключившись к бортовой интелтронике. Никаких сюрпризов меня не ожидало — после визита Тоомен доступ появился, но ограниченный настолько, что лучше бы его и не было. Работали наружные камеры — реликт той эпохи, когда визуальный контроль почитался необходимым, хотя реально им не пользовались даже во времена Гагарина. Впереди полыхала звезда, скрытая черным пятном видеофильтра — только серебряное зарево короны на полнеба. Позади уменьшался идеально круглый диск Габриэля, алмазы и мутное золото. Некоторое время я развлекался, подбирая такой режим воспроизведения, в котором будут видны звезды, а потом — отыскивая в их россыпях что-то знакомое: вот лимонная горошина Михаэля, вон горит близкий знакомец Арктур, вон та же Гемма, а вот — красный гигант Рас-Альхаге, альфа Геркулеса… Красивые звезды, но и только. Пригодных для жизни планет в их окрестностях ожидать не приходится, а без планет что они? Лишь маяки.

Потом я принялся отыскивать, уже с помощью атласа, солнца сорока миров Доминиона Земли… уже бывшего Доминиона. До сих пор подсознание мое отказывалось верить, что дорога назад закрыта, что до конца своих дней я обречен существовать на пустынном Габриэле. Интересно, если колония сможет все-таки запустить лифтоносец, где ближайшая планета, куда тот сумеет долететь? Получалось, что ближайшая — это Миктлан, но в то, что там без связи с метрополией сохранится не то что цивилизация, а и сама колония, я не верил. Каторжные миры неласковы, а вторая луна газового гиганта с фривольной кличкой Щелкунчик — особенно. Похожа на Европу, ту, которая спутник Юпитера, только ледяная корка над планетарным океаном тонкая, хрупкая, приливы со стороны многочисленных спутников рвут ее на айсберги…

От этого ностальгического занятия я плавно перешел к оценке перспектив Габриэля как новой метрополии или хотя бы стратегического узла будущей лифт-сети. В рамках Доминиона хи Геркулеса изрядно не повезло с соседями. Как назло, подходящих звезд в этом направлении попадалось немного, а те, что были, — оказывались пустышками. Помимо Миктлана, между Габриэлем и Землей лежали только Ирида, но та находилась значительно ближе к метрополии, Соледад около беты Волос Вероники, в направлении северного полюса Галактики, и Дарвин в системе 12 Змееносца — тоже сильно в стороне. Большие надежды возлагались на лямбду Змеи, но отправленный туда полвека назад лифтоносец еще не добрался до цели и уже, наверное, не доберется — если катастрофа затронула метрополию, то земным властям будет не до поставок горючего на борт звездолета, а без кассет с дейтеридом лития живо отключится питание ТФ-генератора, после чего струна лопнет. У остальных, на первый взгляд подходящих по всем параметрам, светил то горячий гигант тулился к фотосфере, стоптав за время долгого падения на стабильную орбиту близ звезды все планетезимали, то в самой середке обитаемой зоны торчала мертвая каменная глыбина, то близкий второй компонент системы делал из любой стабильной орбиты кошкину колыбель, то ещё что. Это было тем более обидно, что в десяти-пятнадцати световых годах за Адонаем располагалось, будто ягоды на одной ветке, несколько очень перспективных солнц… и не станет ли более выгодным не налаживать контакт с отдаленными мирами Доминиона, а создавать собственную империю?

Потом гадание на кофейной гуще мне надоело вконец; я вызвал из памяти секретаря рецепт наркоктейля и, выставив сторожевые настройки на максимум — вывести меня из забытья при малейшем шорохе, — под ненавязчивую музыку погрузился в теплое, уютное облако галлюцинаций.

В чувство я пришел оттого, что кто-то тихонько звал меня по имени. Первым делом посмотрел на часы — всего сорок минут миновало? Если так пойдет дальше, то три дня до прибытия покажутся мне вечностью… Потом сознание связало интонации с именем, и я, несмотря на половинное тяготение, не без труда приподнялся на койке.

— Госпожа Новицкая? — отозвался я тоже вполголоса.

— Так вы здесь? — В голосе империалистки слышалось неподдельное облегчение. — Я пыталась звать Дебору, но та не отзывается. Или ее бросили…

— Вы давно пришли в себя? — Мне было немного стыдно оттого, что я не подумал о своих спутницах раньше. В голову не пришло, что они тоже могли оказаться в плену. Должно быть, мания величия за работой — подсознательно считал себя самой важной птицей из нас троих. Выходит, обманулся.

— Минут пять назад, — созналась Новицкая. — Меня, правда, уложили после вас.

— Я бы заглянул к вам в каюту, — сознался я, — но наша надзирательница приказала мне оставаться на месте, а после того, как она изрядно покопалась у меня в нейраугменте, нарушать ее распоряжения мне что-то боязно. Проверьте, кстати, состояние своего.

— Все перелопачено, — донеслось до меня пару секунд спустя, — словно Мамай прошёл. И я не могу выйти в корабельный лос.

— Я уже могу, — отозвался я, — но это мало помогает. Мы, если заметили, уже летим.

— М-да… — только и ответила Новицкая.

— Будьте любезны, — Линда Тоомен прорисовалась у меня на роговице без приглашения, — беседовать в лосе. Твой доступ, Катя, я открыла. Имейте в виду, что акустика в этом летающем гробу отменная, так что даже ваш театральный шепот слышен от носа до кормы. Вы отвлекаете доктора Тоу.

Вот и всё в пользу конспирации.

Значит, прекурсолог тоже с нами. Теперь я был почти уверен, что и Дебора Фукс лежит в соседней каюте и не откликается только потому, что не пришла покуда в сознание. Или уже его потеряла.

Несколько часов протекли в той же томительной неопределенности. Линда Тоомен проползала через колодец мимо моей распахнутой двери то туда, то сюда, всякий раз сбрасывая мне на аугмент что-нибудь саркастическое. Один раз подсунула к изголовью паек — я готов был поклясться, что один из тех, которые я не так давно упихивал под сиденье коптера, но все равно сожрал; вначале едва дождался, покуда содержимое разогреется, а потом так долго воевал с выпадавшей из криво перевязанных пальцев вилкой, что доедать пришлось холодным. Ну и пусть, зато секретарь перестал подмигивать тревожным индикатором, предупреждая, что гипогликемическая кома не за гори мм.

Беседовать с Катериной Новицкой, зная, что каждое слово беспременно будет записано и проанализировано, мне не хотелось. Никакой полезной информации из лоса почерпнуть не удалось. Даже обширяться не было никакой возможности, потому что всякий раз, как Линда Тоомен проносилась по трубе-коридору, звонко хлопая ладонями по перекладинам, бдительный секретарь перекрывал подачу наркотика в кровь. В конце концов я взялся слушать музыку, благо в твердопамяти аугмента хватило бы файлов на всю дорогу до Самаэля и обратно.

Разумеется, музыка была старинная. Копирайтная революция середины двадцать первого века, закрепившая де-юре уже полвека существовавшее к тому времени право невозбранно переписывать все, что поддаётся копированию — а что оставалось делать, когда системы зашиты файлов показали свою несостоятельностъ? — выбила финансовую почву из-под ног дотоле прибыльной индустрии. Зарабатывать деньги теперь можно было только на «живых» концертах; звуковой или видеофайл не стоил ничего. Как после любой экологической катастрофы, лучше всего пережили вымирание наглые и жизнеспособные ублюдки невыносимого для ушей авангарда — с популярной музыкой случилось то же, что за сто лет до того перенесла, да так и не оправилась от удара, классическая. А появление нейритма, альфа-дэнса, спиналь-акцента и прочих разновидностей игры на нервах окончательно отодвинуло музыку на задворки, в убогое царство любительства и дилетантизма. Чем слушать жалких подражателей мастерам прошлого, я предпочитал наслаждаться оригиналами.

Когда последние аккорды композиции «Есть тут кто живой» затихли в мнимом отдалении, а желудок властно напомнил мне, что одного пайка маловато будет, да и вообще тот давно переварился, Линда Тоомен заглянула ко мне снова — не вживую, а черед лос.

— Поднимайтесь в рубку, — скомандовала она и тут же сгинула.

Подавляя стоны, я кое-как сел, поглядывая то на хлипкие перекладины в колодце, то на собственные руки — одна, точно осьминог в пакетике, бултыхается в прозрачной варежке с биогелем, другая замотана пленкой, из-под которой сочится химически-вонючая слизь. Интересно, если я сорвусь — сломаю себе шею или для этого ускорение недостаточно?

Агент Ибар прорисовалась вновь.

— Скорее, — приказала она, и А-привод, наполнявший баржу приятным мерным гулом, смолк.

Это было так неожиданно, что я промедлил с пару секунд, прежде чем, подавляя тошноту, выплыть из каюты в потерявший ориентацию коридор и, отталкиваясь больше пятками, чем руками, двинуться в сторону носа. На обычном челноке выключить двигатель посреди маневра немыслимо — придется пересчитывать всю траекторию. Но мы, напомнил я себе, на единственном в мире настоящем космическом корабле.

— Интересно, — пробормотал я себе под нос, забыв, что колодец срабатывает не хуже резонатора, — название у этой коробки есть?

— Нет, — откликнулась Линда Тоомен неслышно. — Хотя мне уже приходило в голову, что «челнок» для неё — слишком банальное и недостойное имя. Как насчет «Кометы»?

— Потрясающе, — кисло отозвался я.

Стоило мне переползти порог рубки, как тяготение вернулось вновь. Я пристроился на краю люка, свесив ноги в колодец, и с интересом огляделся.

Интуиция не обманула меня — Дебора Фукс оказалась на борту вместе с нами, и, судя по всему, находилась в состоянии глубочайшей депрессии. По-видимому, известные строки «забудем старую любовь и не взгрустнем о ней» служили агенту Ибар руководством к действию, а вот доктор Фукс никак не могла осознать, что её не просто бросили, а ещё и надули при этом. Она сидела в углу, втиснувшись под шкафчик с аварийными пакетами, и взгляда не поднимала.

Катерина Новицкая расположилась рядом с ней на превратившейся в пол кормовой переборке, поглядывая то на меня, то на хозяйку положения — Тоомен. Куртку она скинула или потеряла, рубашка была порвана на плече, обнажив внушительный синяк в форме пятерни. По-видимому, империалистка решила поспорить со своей противницей, а та по какой-то причине оставила ее в живых. Руки обеих женщин были, как и мои, заключены в полные синеватой слизи варежки. Вместе мы походили на семью беженцев из какой-нибудь карантинной зоны.

Остальные двое взирали на нас свысока. В прямом смысле слова. Пилотские ложа крепились на сложной шарнирной подвеске, позволяющей сохранять заданную ориентацию вне зависимости от наличия тяги. Сейчас все три были развернуты таким образом, чтобы тела пристегнутых к ним пилотов располагались параллельно продольной оси челнока. Выглядело это забавно: агентша и прекурсолог сидели в привинченных к стене креслах. Одно оставалось свободным.

Если Линда Тоомен возвышалась над нами, точно императрица, взирающая с трона на копошащуюся у его подножия чернь, то доктор Тоу определенно чувствовал себя неловко. Мимика его была до странности свободной, программы интерпретации читали в ней смятение… стыд… отчаяние… весь букет эмоций, подобающих пленнику. Однако то, что Ибар усадила прекурсолога одесную себя, свидетельствовало о его привилегированном положении.

— Доктор, — чтобы обратиться к нему, мне пришлось запрокинуть голову, — неужели ваша гипотеза требовала таких усилий для подтверждения?

Лицо Лаймана Тоу не изменило выражения.

— Боюсь, — ответила вместо него Тоомен, — что Лайман не сможет вам ничего объяснить. Мне пришлось его несколько… выменять. Поначалу он уцепился за предложенный ему шанс отправиться на Самаэль обеими руками, однако не смог оценить, на какие жертвы мне пришлось пойти ради науки. Инерция мышления, что ж поделаешь. Я готова делать некоторые поблажки… небольшие. Любезный доктор, однако, перешёл пределы моего терпения. Не советую вам следовать его примеру. Теперь он отменно послушен… боюсь только, что через трое суток мне придётся вернуть его в прежнее состояние. В нынешнем он полезен разве что в роли киберзомби.

Который и поймал меня электродом тазера. Со щегольских туфель китайца так и не сошла ржавая пыль — наверное, Тоомен забыла дать ему приказ привести себя в порядок.

— Постараюсь, — небрежно ответил я. — Вы, должно быть, решили ввести нас в курс дела.

— До определенной степени, — согласилась Тоомен. — Теперь не перебивайте.

Я послушно заткнулся.

— Я сообщу вам всё, что вам следует знать, — продолжала агент Ибар, — так что не задавайте лишних вопросов. Мы летим к Самаэлю, где, как утверждает доктор Тоу, находятся артефакты Предтеч. Я должна их найти и определить их ценность, равно как степень опасности, которую они представляют. Если вторая перевесит первую — уничтожить. Для этого на «Комете», — кажется, название ей понравилось, — имеются две А-бомбы. Если первая перетянет вторую — изучить, по возможности — забрать с собой и вернуться. Что будет после этого — вас покуда не должно интересовать.

— Ценность — для кого? — поинтересовалась Катерина Новицкая.

— Для моего нанимателя, — не моргнув глазом, отозвалась Тоомен. — Довольны?

Я — нет. До этой минуты я вообще не был уверен, что Ибар действует не самостоятельно, невзирая на её признание. Во всяком случае, я не заметил признаков того, что у неё имелся напарник. Или прикрытие. А кроме того, если Тоомен до сих пор выполняет приказ от имени нанимателя…

Это значит, что тот находится на планете. Других вариантов я не видел. Связь с Землей утеряна. Перед оставшимся агентом стоял выбор: сдаться администрации или вступить в борьбу за власть в роли независимого игрока. Но, похоже, наниматель контролировал действия Линды Тоомен и сейчас — во всяком случае, до тех пор, покуда «Комета» не вышла из зоны действия орбитальных ретрансляторов.

— И как она будет определяться? — не отставала Новицкая.

— Это вас тоже не касается, — отрубила Тоомен. — Выясните сначала, не ошибся ли доктор Тоу. Если никаких артефактов на планете не обнаружится, мне придётся серьезно менять планы.

А нам — так или иначе — выступать в страдательном залоге.

— Приблизительно через пятьдесят шесть часов я начну окончательную фазу торможения с последующим выходом на экваториальную орбиту, — продолжала агентесса. — Советую провести это время с пользой. Вся информация о Самаэле и архив доброго доктора, — она с омерзительной нежностью погладила Тоу по руке; в углу булькнуло, — открыты для вашего доступа. Однако более всего советую отдыхать и залечивать раны — близ цели времени на это не останется. Теперь, — она обвела нас пронзительным, леденящим взглядом. Синее пламя в зрачках горело ровно и неугасимо, — одно предупреждение. Первое и последнее. Если вы хотя бы задумаете помешать мне, убивать вас я не стану. Я выжгу вам кору мозга, а тела переведу на внешнее управление. Мне было бы предпочтительнее иметь живых и разумных помощников, но на крайний случай обойдусь марионетками.

В устах кого-то другого эта речь могла прозвучать театрально. Но агенту Ибар я поверил. Существо, способное разорить колонию с той же легкостью, с какой хозяйка поливает отравой сбившихся в укромном месте тараканов, не остановится перед тем, чтобы сделать из меня киберзомби.

— Линна… — просипела Дебора Фукс.

— К тебе, Дея, у меня будет осо-обенная просьба. — Голос Линды Тоомен изменился разительно. В нём слышалось мурлыканье довольной кошки, обертоны эротического контроля. Улыбка на мягких губах казалась бы обольстительной, если б от нее мурашки не шли по спине — естественное выражение не меняется с гальванической внезапностью. Но Дебора Фукс невольно потянулась вверх, к своей новой госпоже, и у меня невольно мелькнула мысль, что она испытывает некоторое извращенное удовольствие от того, как поменялись их роли… и это удовольствие разделяет с ней бывшая любовница, избавленная от необходимости играть подчиненную. Надо же — «Дея»… еще хорошо, если не Дея Торис. — Веди себя… хорошо. — Агентесса склонила голову к плечу, разглядывая Дебору с царственной снисходительностью. Мощность гипнургической атаки была такова, что я, несмотря на мем-фильтры восприятия, заботливо поднятые секретарем, с небывалой отчетливостью вспомнил, насколько сумбурной и бедной была моя любовная жизнь в последние годы. Служба не одобряет «прокреативного», как принято выражаться среди голубцов, секса, а меня не притягивают альтернативные формы. Поэтому в метрополии я вынужден был, опасаясь за карьеру, таиться от собственного начальства, а в доменах от меня, представителя повсеместно ненавистной Службы, шарахались. — Если ты будешь себя… хорошо… вести, — продолжала Тоомен, послав Деборе бронебойную улыбку, — мы… может быть… вспомним старое. Правда?

Та умоляюще подняла руку. Капля биогеля медленно стекла с варежки по смуглому локтю и оторвалась, лениво шлепнувшись на пол.

— А… — Кажется, язык отказывал ей.

— Или нет. — Соблазнительное выражение стерло с лица Линды одним взмахом. Теперь точеные черты выражали бесконечное презрение. — Нет. Ты ведь не умеешь себя… хорошо… вести.

— А! — В этом вскрике не было ничего, кроме отчаяния.

— Или все-таки да. — Манящая улыбка вернулась, будто и не пропадала. Выражения сменялись на лице агента так быстро, что казалось, будто передо — или скорей надо мною не живой человек, а гаерная проекция двух разных записей. Даже, быть может, двух разных людей. Мне пришлось сделать усилие, чтобы напомнить себе — и высокомерная госпожа, и соблазнительница суть маски. Чем быстрей и мучительней они станут меняться, тем прочней сольются воедино в сознании жертвы, покуда унижение не станет самоцелью. Если уж Дебора Фукс позволила посадить себя на крючок, не отвернулась сразу, выхода для неё нет. Гипнургическая атака сомнёт её психику, оставив единственную мотивацию: угождать. Властные люди легче поддаются обработке подобного рода — впрочем, у меня не было сомнений в том, что, возьмись Линда ломать меня, она нашла бы иной путь. Сознание любого человека несёт в себе уязвимые точки. Принцип «каждому своё» пригоден не только для концлагерей…

Омерзение вызывало скорей то, с каким бесстыдством Линда Тоомен выменивала бывшую подругу на наших глазах. Это был одновременно спектакль и сигнал: так же я поступлю с вами, если сами не сделаете того же с собой.

А ещё я понял, что из четверых пленников Ибара я мог более-менее положиться только на двоих, включая себя. Лайман Тоу превращен в зомби, так что переданная через интербрейн команда превозможет любые побуждения, если Линда позволит ему их иметь. Дебора… когда агентесса покончит с ней, т-физик будет предана ей душой и телом. Говори после этого о судьбе горше смерти. Даже в Катерине Новицкой я не могу быть уверен… черт, по-хорошему я и себе не могу доверять до конца! Неизвестно, каких на самом деле троянов закачала мне Линда в нейраугмент. Или в подсознание.

Задумавшись, я пропустил момент, когда обработка закончилась. Дебора Фукс лежала, распростершись, на превращенной в пол переборке; по лицу ее текли слезы — не то от боли, не то от облегчения.

— Все свободны, — промолвила Линда Тоомен, и я изумился — как она не замечает, насколько издевательски прозвучали её слова… или замечает? — И помните…

Объемный экран за ее спиной вспыхнул, будто подчеркивая слова. В первый момент я не понял, почему звездное небо кажется мне таким зловещим, и только потом осознал, что разбросанные по бархатно-черному, каким никогда не бывает космос, светлые точки не имеют ничего общего со звездами. То были искорки в глубине колоссального зрачка, словно баржа мчалась, набирая ход, в зеницу великанского ока.

— …Большая Сестра смотрит на вас, — докончила агентесса и весело расхохоталась.

Нам было не смешно.

— И что будем делать? — проартикулировала Катерина Новицкая, покуда мы сползали по хлипкой лесенке.

— Лично я, — пришлось сказать правду, — намерен следовать рекомендациям. То есть отдыхать. Набираться сил. Они нам ещё понадобятся, точно говорю.

— Но если вы не верите, что на Самаэле есть артефакты…

— Во-первых, я не то чтобы не верю в артефакты, — поправил я. — Мне не верится в чудо-технологии богоподобных инопланетян и случайно забытый пару миллионов лет тому назад умфель. А во-вторых… именно поэтому я настоятельно советую и вам готовиться к худшему. — На всякий случай я перешёл на субартикуляцию, хотя понимал, насколько это бессмысленно — воспроизводить речь по едва заметным колебаниям кожи на горле может только специальная программа… а наши наращения для Ибара — открытая книга. — Подумайте, что сделает наша хозяйка, если не найдет желаемого.

Новицкую передернуло.

Это может показаться странным, но последующие двое суток выдались настолько же спокойными, насколько насыщены действием оказались предшествующие. Я добросовестно следовал советам, большую часть времени пребывая в наркотическом тумане, разрываемом принудительно вызванными фугами. Все наличные материалы по планетографии и прекурсологии я не только загрузил в секретаря, но и перегнал под самогипнозом в мозговую память — время доступа к таким знаниям меньше, а у меня теплилось предчувствие, будто хорошая реакция вскоре сможет спасти наши шкуры. Несколько раз попытался снять блокировку, поставленную Тоомен на боевые программы, но всякий раз терпел неудачу. А больше на борту делать было совершенно нечего. Где-то в середине пути двигатели опять смолкли, и с полчаса мы плавали, словно больные амебы в бульоне, дрейфуя то к одной стене, то к другой, покуда корабль разворачивался кормой к светилу. Других развлечений не предвиделось.

Моим спутницам ожидание давалось труднее. Катерина Новицкая расхаживала бы по каюте, как тигр в клетке, если бы в кабинке размером с приличный гроб можно было сделать больше шага в одну сторону. В конце концов я уговорил её накачаться наркотиками — иначе она, наверное, сошла бы с ума от беспомощности и безделья. Дебора Фукс попеременно плакала и спала тяжёлым, транквилизаторным сном. Кают на борту было только три, так что Тоомен и прекурсолог оставались в рубке. Чем они там занимались — не имею понятия.

Политика ничегонеделания принесла свои плоды — не только силы вернулись ко мне, но почти перестали болеть сломанные ребра, а главное — начали заживать ободранные пальцы, отчего расход анальгетиков резко упал. Мне уже не приходилось щеголять в варежках, полных соплей, — достаточно было пропитанных гелем салфеток под тонкой перчаткой. Зато многочисленные синяки красиво налились радугой. Где я заработал большую их часть — ума не приложу.

Так что когда после нескольких часов мучительных пертурбаций А-привод, то заходившийся натужным воем в спазмах перегрузки, то стихавший под барабанный бой маневровых двигателей, наконец смолк окончательно и по коридору раскатился пронзительный звон, возвещая, что баржа вышла на стабильную орбиту, я уже настолько истосковался от безделья, что с наслаждением электромана припал к потоку данных с обзорных камер.

Если Габриэль из космоса походил на слегка подзапылившуюся державу древних королей, то его космический сосед — на гораздо более прозаическую вещь: шарик мороженого — крем-брюле и пломбир напополам, не хватает только вафельного рожка. Я ожидал, что поверхность Самаэля будет напрочь скрыта кипенно-белыми под светом яростной звезды облаками, как у Венеры. На деле же тучи заволакивали едва половину видимого диска планеты, пересекая его расплывчатыми полосами и спиралями, будто пыжась изобразить газовый гигант на урезанном бюджете. Впрочем, даже в тех местах, где они расходились, плотная, густая, точно сироп, атмосфера не позволяла различить деталей поверхности; все сливалось в однородную кремово-желтую мглу.

— За работу, — приказала Тоомен, едва все успели запустить подавляющие вестибулярную тошноту пакеты. — У нас не так много времени. Если слишком долго торчать вблизи Самаэля, не помогут никакие противораковые сыворотки. Кроме того, резерв воздушного регенератора не безграничен. — Я бы предположил, что вначале у нас кончится продовольствие, но капитану виднее. Кроме того, с неё станется пустить на отбивные самого негодного из членов экипажа. — Так что — все по местам.

Кто чем будет заниматься, она решила заранее. Суеты не было. Я вздохнул и начал подгружать в нейраугмент необходимые программы.

Чудо из чудес, но планетографическая станция, запущенная с борта лифтовоза на подлете к Адонаю полсотни лет назад, ещё работала, только подсела на орбите на пару десятков километров, отчего мы не сразу нащупали её радаром и пришлось совершить несколько лишних оборотов. Ничего нового, впрочем, бортовой сьюд нам не сообщил. Невзирая на агрессивную атмосферу и постоянные бури, ландшафт на Самаэле менялся крайне медленно — должно быть, всё, что могло эродировать, уже давно стерлось в пыль и осело в глубоких трещинах коры, чтобы медленно сплавляться в пемзу. Как и полвека тому назад, клубились, сернокислые тучи, рассекаемые серебряными щитами листовых молний, бушевал вечный ураган в стратосфере, извергались вулканы, но на лике планеты все это, в сущности, не отражалось. Всё так же, как миллионы лет назад, зияли провалы океанских лож, вздымались горы, ветер нес пыль по иссохшим руслам древних рек. Солнечная машина работала, как и на Габриэле, вхолостую, бесцельно и бесполезно ворочая воздушные массы. Нужно было иметь воображение прекурсолога, чтобы предположить, будто эта адова печка создана намеренно и кто-то может обитать там, где дожди из олеума испаряются, не долетев до земли.

Планеты афро-типа (название пристало, невзирая на то, что Афродитой окрестили шарик вполне землеподобный — говорите потом о логике!) встречаются не так уж редко — на добрую сотню обследованных систем их найдено почти столько же, сколько миров, схожих с метрополией, и скорей всего если бы мы чаще отправляли лифтовозы к горячим звездам, вплотную подходящим к барьеру класса F5, то соотношение изменилось бы не в нашу пользу, потому что тусклые оранжевые карлики не дают достаточно УФ-излучения, чтобы спровоцировать потерю водорода. Но еще ни на одной из них ксенобиологи не обнаружили жизни. Даже знаменитые венерианские «ракушки» оказались естественными образованиями из смятого бурей полужидкого камня. Складывалось впечатление, будто приспособленная под чудовищные давления и температуры биохимия попросту невозможна, хотя самые дерзкие прекурсологи интерпретировали следы Первой волны Предтеч в незаселенной системе Проциона как свидетельство существования афро-жителей; остальные, впрочем, считали те же самые следы безнадежно разрушенными восемьдесят миллионов лет назад, при сбросе газовой оболочки нынешним белым карликом, а тогда — красным гигантом Процион-Б.

Если нынешняя атмосфера Самаэля создана искусственно, как считает Тоу, то я бы решил скорее, что это произошло не в ходе преобразования планеты под жилье (употреблять в таком контексте слово «терра-формирование» у меня язык не поворачивался), а в ходе боевых действий. Выжженная пустыня внизу больше походила на поле боя, нежели на среду обитания, пусть даже существ, в чьих жилах течет вместо крови стекло. В конце концов, если даже разумные обитатели планеты ушли туда, куда деваются в конечном итоге все вышедшие в космос расы, — должна была остаться биосфера, которую они принесли с собой. Не могло погибнуть все до последней бактерии, и за миллионы лет эволюция создала бы новый мир. Однако внизу все было стерильно.

Но и эта идея наталкивалась на рифы логических нестыковок. Фазовый переход — этим обтекаемым термином мы вчетвером стали обозначать трансформацию кислород-азотной атмосферы Самаэля в плотный полог углекислоты — происходит быстро по космическим меркам, но для людей это дело не одного тысячелетия. Если обитатели планеты пали жертвой преобразования атмосферы — то почему не остановили его? А если вымерли прежде, чем воздух сжег легкие последним из них, — то зачем гипотетический противник оставил за собой пустыню? Или «Карфаген должен быть разрушен», а улицы его — засеяны солью? Мне трудно было представить Предтеч столь похожими на человечество в худших его проявлениях, но кто их, инопланетян, знает? Перебирая на протяжении почти трех столетий оставленное Предтечами барахло, мы ни на шаг не приблизились к пониманию их психологии: шкала ценностей мало отражается на составе мусорных куч.

В конце концов, возможно, что уничтожению подлежал не настоящий противник, но — будущий. Пообщавшись с агентом Ибар, я уже мог представить себе психологию существа, стерилизующего любые миры, где завелась жизнь, чтобы там не народились через миллион-другой лет конкуренты.

На третьем обороте Тоомен вызвала всех в реальность. К этому времени все мы уже научились исполнять ее команды беспрекословно и быстро. Даже Лайман Тоу, не выходивший из транса, вызванного суживающими восприятие наркотиками, ради такого случая очистил кровь, прогнав через организм несколько литров физраствора из бортовой аптечки.

— Кажется, — без предисловий заявила Ибар, — мы нашли то, что я искала.

Её нерассуждающее, привычное самомнение уже перестало казаться мне забавным. Оно пугало и настораживало. А еще — дарило лучик надежды.

— Вот. — Изображение планеты на экране, как никогда похожее на детскую игрушку, послушно подставило взгляду полосатый бочок. — Обратите внимание на область северного… — Шарик перекатился другой стороной. — И южного полюса. Замечаете различие?

— Облачность, — неуверенно проговорила Дебора Фукс, когда я уже начал опасаться, что отвечать придется мне. — Над южным полюсом облаков значительно больше.

— Причем это не случайное отклонение, — добавила Линда Тоомен. — Снимки показывают схожую картину на протяжении всего периода наблюдений. Средняя температура атмосферы, — даже ей трудно было назвать воздухом сжатую углекислоту с примесью угарного газа, диоксида серы, хлороводорода и еще десятка соединений, которым самое место на химзаводе, — на северном полюсе планеты приблизительно на восемь градусов выше, чем на южном.

— Разница небольшая… — осторожно заметила Катерина Новицкая.

— Когда речь идет о семисотградусной жаре — быть может, — оскорбленно заметил Тоу, — но, когда на Самаэле еще плескались моря, она была весьма существенной. Полагаю, мою гипотезу о том, что Предтечи могли регулировать светимость звезд, можно окончательно сдать в архив безумных идей. Они всего-навсего умели подогревать планеты. Причем так надежно, что механизм, запустивший афродитоформирование… — он запнулся на дико звучащем словечке и сам. себя поправил, — нет, лучше афрормирование — все еще работает.

— Именно он является нашей главной целью, — подчеркнула Тоомен.

— Но не первой, — парировал я.

Агентесса обернулась ко мне с грацией пулеметной турели. Глаза ее приобрели опасный серебряный блеск.

— Почему?

— Потому что вас интересует не только то, как эта штука работает, — объяснил я безмятежно. — Вам нужно узнать еще, и зачем она работает. Или — почему.

Тоомен размышляла над моими словами долго — почти с полсекунды, для распараллеленного мозга — целая вечность.

— Не вижу связи, — призналась она.

Мне хотелось ответить, что в этом и состоит разница между природным умом и искусственным наращением интеллекта. Но я, не будучи рискуном-самоубийцей, воздержался.

— Я почти уверен, что вы хотите применить этот эффект для создания оружия, — отозвался я. — А вам не приходило в голову, что не вы с Лиетом первые до такого додумались? Возможно, целью было не привести планету к ее нынешнему состоянию, а разрушить прежнее? Что, если эта штука — не автоматический афродитофо… тьфу! Короче, если это не богмашина, а — смертьмашина ?

— Автоморт, — тяжело проронила Новицкая.

Термин был мне знаком — из всех пущенных прекурсологами в оборот словечек это, к счастью, до сих пор не выходило за рамки гипотетических построений. Автоморт — псевдоразумная машина уничтожения, сама себе звездолет, команда, оружие и генеральный штаб. Существованием таких самовоспроизводящихся машин объяснялись следы боевых действий между явно несинхронными цивилизациями Первой волны Предтеч. Нечто подобное предсказывали фантасты Серебряного века — кажется, их выдумка носила название «берсеркер», однако термин не прижился.

Но столкнуться с действующим автомортом… Если машина до сих пор работает, то одному богу известно, что осталось от ее базовых программ за миллионы лет и что ей взбредёт в интелтроны, или что там ей их заменяет, если мы вдруг ненароком разбудим смертьмашину от спячки. Я не очень верил, чтобы автоморт мог пролежать миллионы лет без движения, исполнив основную программу, да и методика, выбранная им, не очень соответствовала представлению о разумной машине… но созданный Предтечами искусственный интеллект будет скорей всего копировать их мыслительные процессы, а что мы о них знаем?

— Вот на этот случай, — оборвала Ибар тоном, не терпящим возражений, — у нас имеются бомбы.

Можно было парировать, что существа, способные создать автоморт, вряд ли стали бы враждовать с технически слаборазвитой расой, а бомба из сломанного ракетного двигателя — не самое разрушительное оружие… вот только следующая фраза агентессы отбила у меня всякое желание возражать.

— У меня есть приказ.

Глава 11.

Перейдя на полярную орбиту, мы сделали еще несколько кругов над планетой. Каждый оборот отзывался внутри корабля циклическими вспышками активности, нараставшей по мере того, как приближался северный полюс, и стихавшей — по мере того, как баржа начинала удаляться от Икс-точки. Постепенно картина начинала складываться.

Чем дальше от Земли забрались планетологические команды, составленные ими карты становились все более однообразны — не в смысле изображенной на них топографии, а в отношении имен и названий. Классическая мифология, как уже говорилось, исчерпала себя очень быстро, легенды народов мира — чуть медленнее, но к десятой-двенадцатой заселенной системе кувшин показал дно. Нобелевские лауреаты, включая записных миротворцев, кончились еще на альфанской системе; ученых употребили от изобретателя колеса до Уилсона с Пенроузом включительно (несколько раз). Жить среди наименований, почерпнутых из научной фантастики, почему-то никому не хотелось, хотя следы подобной ономастики сохранились на Новатерре. Короче говоря, уже в те времена, когда лифтовоз притащился в систему Адоная, планетографы перестали давать имена даже самым крупным образованиям на пригодных для заселения планетах, оставляя эту честь колонистам, отчего названия становились сходны и невыразительны. Габриэль не избежал подобной участи; соотносить его географию с топонимикой преисподней было бы напыщенно, а с ономастикой Рая — попросту богохульно, так что, окрестив окруженное складчатыми хребтами плато в северном полушарии венцом Творения, картографы более не утруждали фантазию и нарекали что видели и как видели (у меня зародились серьезные подозрения относительно того, кому мы обязаны пиком Сикорского). Самаэлю не досталось и того. На тех картах, которыми мы располагали, горы, равнины и провалы обозначались исключительно цифровыми индексами, составленными по сложной и невразумительной системе. Естественно, мы уже на втором витке выработали свои наименования.

Икс-точка лежала в центре обширной приполярной равнины, в полном согласии с шаблоном Арракиса тут же перекрещенной нами из «объекта гамма-38-0635» в Большой Биляд. В направлении нулевого меридиана равнина равномерно повышалась, переходя в сильно эродированную горную цепь Хребет Селедки, в противоположном — так же постепенно сходила в древнее океанское ложе. Лайман Тоу предположил, что до фазового перехода эти места представляли собой огромное болото, сливавшееся с морем, которое мы заслуженно, хотя и не слишком оригинально, поименовали Мертвым. Разные методы подсчета давали разные оценки температуры на Самаэле до того, как планета иссохла, но о полярных шапках тут не слыхивали и в лучшие времена. Ближе к экватору даже на этих высотах дул бы непрестанный ветер, отголосок стратосферных бурь, но эту северную область не затрагивали циклонические ячейки. Единственным источником возмущений служила «зона нагрева» — некая точка, почти идеально совпадавшая с полюсом, где густой воздух бурлил, словно вода в чайнике.

Проблема в том, что получить четких снимков Большого Биляда в оптическом диапазоне нам так и не удалось, невзирая на все алгоритмы разрешения. В тепловом планета сияла, точно костер; Икс-точка горела особенно жарким угольком, но и только. А радар не показывал ничего. Во всяком случае, никаких объектов больше, чем характерный размер неровностей на равнине.

Предположения выдвигались одно другого невероятней. Кто-то предположил, что планета, обладающая вполне пристойной магнитосферой, затянула магнитный монополь и тот уже миллионы лет пожирает ее вещество, заставляя распадаться протоны; после беглых расчетов вышло, что зловредная частица быстро провалилась бы к ядру — это во-первых, а во-вторых, смолотила бы Самаэль целиком, превратив в пояс астероидов. Не желавший отказываться от гипотезы Предтеч Лайман Тоу говорил что-то об энергетических машинах, лишенных материального компонента. Катерина Новицкая в сердцах огрызнулась, что фантастикой пусть занимается на досуге. Мне тоже было трудно вообразить сооружение, не имеющее в своем составе ни атома, но ведь что-то же создавало зону нагрева поперечником в два десятка километров! Откуда-то должна была браться на протяжении тысячелетий колоссальная энергия, излучаемая в строго определенном диапазоне — в том, где поглощение углекислотной атмосферы было наибольшим.

Мы перебрали все естественные причины тепловой аномалии. И ни на волосок не приблизились к разгадке.

Мне казалось наиболее странным и невероятным, что никаких других следов деятельности Предтеч на Самаэле, судя по всему, не было. Все известные артефакты укладывались, грубо говоря, в две теории, друг друга отнюдь не исключавшие — «стройка века» и «пикник на обочине», то есть были следами либо масштабных работ по колонизации, либо залетных экспедиций вроде лунного Памятника Кларку, то ли забытой, то ли нарочно оставленной в унижение питекантропам запчасти инопланетного звездолета. Икс-точка не укладывалась ни в одну из них. Если неизвестные создатели смогли установить машину на одном из полюсов Самаэля, то почему они хотя бы второй не оснастили таким же образом? Впрочем, реконструировать логику Предтеч — занятие неблагодарное. Во всяком случае, планета была во всех смыслах девственна — бесплодна, бедна и чопорна, словно монашка, и только приборы прозревали, какие бури бушуют под обманчивым спокойствием белесого облачного полога. Никаких искусственных объектов больше километра в поперечнике. Даже вездесущих колоссов нет, хотя это как раз неудивительно — когда по нашему рукаву Галактики прокатилась пятая волна Предтеч, Самаэль уже представлял собою выжженную пустыню. Если бы строители колоссов оставили в системе Адоная свои следы, их следовало бы ожидать скорей на Габриэле или его лунах.

— С орбиты мы ничего не разглядим, — резюмировала Тоомен, подводя итоги очередного мозгового штурма в рубке. — Надо спускаться.

— Вы не забыли, — рискнула возразить Новицкая. — что баржа не приспособлена для посадки на планеты афро-типа?

Это было еще мягко сказано. Для посадки на Самаэль сгодился бы разве что спецзонд — в керамической броне, с лазерным охлаждением и, конечно, без экипажа. До сих пор ни один человек не ступил на поверхность планеты афро-типа.

— Я не сказала «садиться», — на удивление спокойно — мы уже привыкли бояться вспышек ее непредсказуемого темперамента — ответила Тоомен. — Я сказала «спускаться». Сейчас мы находимся на высокой орбите — больше десяти тысяч километров в периастре. И все равно совершаем оборот меньше чем за два часа. Большая часть нами увиденного — интерполяция разрешающих алгоритмов. Если сбросить скорость до атмосферной и пролететь над полюсом в стратосфере, хотя бы выше облачного слоя, возможно, нам удастся узнать больше.

— Но…

— Достаточно, — властно перебила Тоомен. — Решение принято. Лайман — загружайте пилотские программы, одна я могу не справиться. Герр Михайлов — просчитайте, пожалуйста, скорость распада абляционного слоя в атмосфере Самаэля на разных высотах. Девочки, — она высокомерно окинула взглядом Новицкую и Фукс, — готовьте сопряжение интелтроники «Кометы» с планетографической станцией. Если случится хоть один сбой, я буду знать, кто виноват.

Не дожидаясь дальнейших указаний, я принялся подкачивать из бортового банка данных сведения о составе пемзоподобной массы, намертво приставшей к керамическим плиткам обшивки. По логике вещей покрытие должно было испаряться при входе в плотные слои атмосферы… но проблема как раз и заключалась в том, что эти слои на Самаэле начинались куда выше, чем на любой землеподобной планете.

К тому времени, когда паутина расчетов преобразовалась в стройный объемный график, баржа совершила почти треть оборота вокруг планеты. Я сбросил результат в особую зону лоса, выделенную Тоомен для обмена информацией, — к своему интербрейну она не давала прямого доступа даже Лайману Тоу: тот хотя и сделался после зомбирования преданым ей безраздельно, но регулярно сбоил и, вероятно, мог случайно натворить дел. Теперь оставалось ждать приказа.

Катерина Новицкая заглянула ко мне в каюту. Сейчас, на орбите, на борту «Кометы» царила невесомость, и я понемногу приучался обратно воспринимать коридор как горизонтально положенную трубу, а не как колодец.

— Свободны? — поинтересовалась она вполголоса. Акустика на барже была потрясающая.

— Пока да, — ответил я. — Хотели поговорить?

— Мм, — неопределенно промычала она. — Тоскливо. Слишком много всего случилось…

— Нас затянуло в сигнулярность, — вымолвил я тяжело.

— Куда? — не поняла Новицкая. — Сингулярность? Вроде «черной дыры»?

— Нет. — Я покачал головой. — Сигнулярность. Термин из цивилогической теории. Обозначает состояние, при котором поток принципиально новой информации превышает когнитивные возможности мозга. Передозировка значений.

— А, теперь вспомнила! — отчего-то обрадовалась моя собеседница. — Серебряный век… Тогда еще предполагали, будто человечество стоит на пороге видовой сигнулярности. Экспоненциальный рост новых технологий…

— Да, — я кивнул снова, — только потом темпы научного прогресса были искусственно снижены — как раз потому, что мы уже перешли фактически тот самый порог. Вспомните, сколькими катастрофами человечество обязано тому необъяснимому с точки зрения здравого смысла факту, что лидеры ведущих на тот момент стран попросту не знали, что делать с доставшейся им в руки мощью, а главное — какими последствиями грозит любое движение…

— Ну да, — с иронией заметила Новицкая, — сейчас вы начнете меня убеждать, будто только стараниями Колониальной службы человечество избежало очередной гибели…

— Я настолько похож на идиота? — осведомился я резонно. — Служба была создана, грубо говоря, для поддержания статус-кво. И выполняла свою единственную задачу не за страх, а за совесть, потому что только так могла существовать. Но постоянство — это иллюзия сродни вечному двигателю или совершенному устройству общества. Оно, по счастью, недостижимо. Судя по всему, невзирая на усилия Службы, сигнулярность все-таки настигла нас. Спустя двести лет… но лучше поздно, чем никогда. К тому времени, когда мы восстановим контакт с метрополией, и Земля, и Габриэль изменятся безвозвратно. Аминь.

— Вы так спокойно говорите… — Она зябко повела тяжёлыми мягкими плечами. — Мне до сих пор не верится, что лифт-связь потеряна.

— А мне не верится, что под нами работает богмашина, — в тон отозвался я. — Ну и что? Наше мнение нимало не волнует Вселенную — или господа бога, если вы верующая. Можете, конечно, вслед Расселлу полагать, будто столы за нашей спиной превращаются в кенгуру, но я предпочитаю думать, будто мир не нуждается в нашей вере, чтобы быть. Если мы не в силах принять происходящее — это наши проблемы.

— Суровая у вас… точка зрения, — заметила Новицкая.

Я только брови поднял.

— Нет ничего глупее, чем обманывать себя. Получится или нет, а все равно перед собой выглядишь дураком.

— Жалко, водки нет, — неожиданно сменила тему моя собеседница.

— Почему? — изумился я. Мне казалось, что пить в такой обстановке — удовольствие для мазохистов.

— Получился бы классически русский разговор — под водочку и о судьбах мира, — объяснила она. — Вы, наверное, давно в России не были?

— Я там вообще никогда не был, — сознался я. — Всю планету объездил, четверть колоний повидал, а вот на родину предков — не заносило. — «И не надо», добавил внутренний голос. — Хотите, сползаю в камбуз? Попробуем выжать немного спирта из стерильных салфеток.

— Не советую. — Несмотря на изрядный опыт, я все же подпрыгнул, когда Линда Тоомен без предупреждения прорисовалась у меня в глазах. — В медицине давно уже не используется этиловый спирт, могли бы знать. Хотя русские, говорят, могут пить все, что горит…

— О финнах я слышал то же самое, — огрызнулся я.

— Клевета, — отрезала Тоомен. — Все, кто был склонен к пьянству, уже давно отравились русской водкой. В любом случае я вызвала вас не ради бесед. Маневр схода с орбиты начинается через тринадцать минут, и к этому времени вы будете нужны мне в рубке. Подгрузите все необходимые программы. Кася — свой пост знаешь.

— Пост… — проворчала Новицкая, когда изображение погасло. — Все равно, покуда мы не спустились ниже облаков, нам с Деборой делать нечего. Снимки с орбиты больше ничего не дадут, как ни выжимай.

— Будет сильно трясти, — предупредил я. — Не знаю, по какой траектории мы пойдем, но плотность очень быстро растет к поверхности. Стоит немного просчитаться, и эта коробка начнет изображать голыш, — я проиллюстрировал свои слова размашистым жестом и опять измазал стену гелем, — пущенный по воде.

— Спасибо, что предупредили, — фыркнула Новицкая. — Объясните, кстати, а то я что-то не понимаю без доступа к справочной… Куда девается азот? На Земле, да и на том же Габриэле, он составляет четыре пятых объема атмосферы. А на Самаэле — пять процентов. Где все остальное?

— Да здесь же, — ответил я. — Концентрация — величина относительная. Парциальное давление азота при фазовом переходе атмосферы остается постоянным, зато общее увеличивается катастрофически за счет углекислого газа. На Земле большая часть углерода связана в горных породах и отчасти в биомассе. Здесь он безнадежно улетучился, потому что температура на поверхности выше точки разложения большинства карбонатов.

Новицкая закивала.

— Теперь понятно. У нас, чтобы вернуть углекислоту в оборот, природа разлагает ее соли в нижних слоях коры — тот механизм карбонат-силикатного цикла, который на Габриэле разомкнут. Здесь…

— Здесь, — договорил я за нее, — карбонаты не образуются вовсе. Ладно, я, пожалуй, действительно пойду в рубку.

— А вот и вы, — приветствовала меня Линда Тоомен, когда я просунул голову в люк. — Как раз вовремя. Занимайте ложе.

Должно быть, антимимические программы не сумели скрыть всю глубину моего отвращения. Агентесса нахмурилась, пристально вглядываясь в мою кислую физиономию.

— Не дуйтесь, — скомандовала она. — Я требую от вас не так уж много — всего лишь повиновения.

— Это, — заметил я, — гораздо больше, чем вам кажется.

— Ну, герр Михайлов! — укорила меня Тоомен. — От вас — не ожидала. Кася слишком пропиталась шаблоном, который сама взялась насаждать… но вы-то знаете, какая это иллюзорная вещь — свобода. Не отпирайтесь! — Она предупреждающе вскинула руку — натянулись ремни, притягивающие тело к ложу, — хотя я вовсе не собирался отвечать. — Я еще на планете заглянула в ваше досье. Вы прирожденный оппортунист. Мне бы крайне пригодилось ваше сотрудничество… но на моих условиях, имейте это в виду.

С существом, которое может взломать нейраугмент с той же легкостью, с какой я сам могу перепрограммировать банковские чипы, трудно вести дела на моих условиях — не поспоришь. Я бы согласился даже на «прирожденного оппортуниста».

И Линде Тоомен действительно нужны добровольные помощники. Киберзомби послушны, но даже простая репрография на высоких уровнях одновременно с волей к сопротивлению необратимо ломает инициативу и творческие способности.

Тогда почему эта идея вызывает у меня такое омерзение?

— Подумайте, — подбодрила меня агентесса. — Я вас не тороплю. На обратной дороге у вас будет время принять решение.

Мне бы ее уверенность! Я изрядно сомневался, выйдем ли мы живыми хотя бы обратно на орбиту. Еще ни одна посадка на неизученную планету не обошлась без сюрпризов.

Я забрался на ложе, подключил интербрейн к корабельному лосу, запустив алгоритмы контроля. Поверх голых стен вспыхнули потоки данных. Бегло, надеясь, что хозяйка корабля не обратит внимания, заглянул в каюты. Катерина Новицкая уже пристегнулась к койке, настороженно оглядывая тесную каютку, уже изученную до последней царапинки в пластике. Дебора Фукс лежала неподвижно, закрыв глаза, точно в наркотическом сне.

Баржа начала неторопливый разворот.

— Как вы намерены войти в атмосферу? — поинтересовался я, отслеживая показания датчиков с обшивки. Пока, само собой, все чисто. За время взлета абляционная пена не успела даже оплавиться.

Против здравого смысла, посадить космический корабль гораздо сложнее, чем вывести его на орбиту. Чтобы поднять звездолет, нужно всего лишь придать ему определенную кинетическую энергию. Чтобы мягко опустить, всю эту энергию нужно куда-то деть. При этом ниже определенной высоты тормозить корабль не может — для этого ему нужно как минимум входить в атмосферу хвостом вперед, после чего дюзы у него плавятся, а сам он теряет ориентацию и входит в штопор. Обычно проблему решают, покрывая обшивку специальной пеной, поглощающей тепло при испарении. Корабль врезается в атмосферу, точно метеор, и оболочка сгорает. Но нам это решение не годилось. Во-первых, атмосфера Самаэля даже на больших высотах плотнее той, на которую рассчитано покрытие. Во-вторых, если мы сейчас опалим свои перышки, то не сможем сесть на обратном пути. С планом, который для такого случая разработала агентесса, я, занятый другими мыслями, не успел ознакомиться.

— Погасить скорость, — ответила Тоомен, подключаясь к автопилоту. — Полностью. Не забывайте, какой у нас запас хода.

Я, к стыду своему, забыл — «Комете» не приходилось особенно экономить топливо. Сигнулярность в действии.

— Всем занять места, — скомандовала Ибар, опуская на виски дублирующий контур управления, на случай, если аплинк выйдет из строя. — Начинаем погружение.

А-привод заработал внезапно. Перегрузка опять распластала меня по койке, пытаясь содрать мясо с костей и выжать кровь из сосудов. Мне с ужасом подумалось, что эту пытку придется претерпеть еще раз — чтобы вырваться из цепкого поля тяготения, — а до того мучиться под самаэльскими полутора «же». Секунда за секундой мне казалось, что кошмар вот-вот кончится, вот мгновение — и всё, а перегрузка всё не стихала. Кинетические диаграммы плыли у меня перед глазами, путаясь с кровавыми кольцами.

Двигатель смолк, и наступила невесомость. Невольно я вцепился в подлокотник кресла, хотя знал прекрасно, что запас активного вещества в баке далеко не истощился. Баржа падала с орбиты.

Несколько толчков отозвались гулом в стальных костях фюзеляжа — маневровые двигатели разворачивали челнок кормой вниз. Это был опасный маневр. В плотных слоях атмосферы маневрушкам не под силу будет сдвинуть массивную тушу баржи; если вместо того, чтобы постепенно завалиться на брюхо и перейти в планирующий полет, «Комета» скатится в штопор или, того хлеще, перевернется, у нас как раз останется несколько минут поразмышлять над собственной глупостью, прежде чем давление сомнет обшивку и внутрь хлынет раскаленный воздух.

Мерные, точно удары колокола, тормозные импульсы сдерживали падение баржи, но похоже было, что в наши расчеты вкралась ошибка. Даже в разреженной, будто марля, термосфере сопротивление газа сбивало челнок с вертикали. Приходилось корректировать траекторию падения, с каждой минутой растрачивая на это все больше невосполнимых запасов топлива. Если бы мы падали свободно, эти мелкие отклонения не играли бы роли… но тогда на входе в стратосферу хрупкие конструкции дюз смяло бы, точно солому. А на малой скорости даже небольшой крен грозил перерасти в опасную спираль, которой предстояло закончиться кратером на поверхности.

Пилотирование, к счастью, не входило в круг моих обязанностей — судя по всему, оно целиком поглощало внимания Линды Тоомен, а заодно и прекурсолога. На мою долю оставались собственно наблюдения, но покуда основная часть камер могла наблюдать лишь мутнеющее постепенно лиловое небо да разворачивающуюся внизу скатерть верхнего облачного слоя. Атмосфера Самаэля оказалась устроена на удивление сложно, невзирая на то, что полуторное тяготение планеты стягивало ее к поверхности. Под верхним слоем рваных сернокислых туч прятался еще один, там, где бешеные ветра несли мельчайшую пыль и испарения веществ, которые более привычно считать твёрдыми, и эти два облачных одеяла перебрасывали друг другу тепловые потоки, то нагреваясь, то охлаждаясь, отчего атмосфера перемешивалась в глубину. Солнечная машина, преобразующая излучение Адоная в механическую работу.

Нетронутым вечной бурей оставался лишь нижний приповерхностный слой — около трех километров от среднего уровня, — где достигшая предельной плотности углекислота походила скорее на жидкость, чем на газ. По бывшим материкам гуляли ветра приемлемой силы. В океанских впадинах и вовсе царила мертвая тишь.

С высотой скорость воздушных потоков тоже уменьшалась, а главное — падала температура. Уже в верхнем облачном слое она едва достигала минус двадцати по Цельсию, там капельки кислоты превращались в ледяной прах. Поэтому мы могли не опасаться ни палящего жара, ни сокрушительного давления — если только не рискнем нырнуть слишком глубоко. Пока что внешние датчики не показывали ничего угрожающего. Абляционный слой потихоньку истончался, но всё медленней по мере того, как баржа сбрасывала скорость и окутавшая ее пленка плазмы сходила на нет. Вот раскаленная оболочка разорвалась с инфразвуковым хлопком — теперь неяркое пламя плясало только на корме и по краям крыльев.

— Внимание! — Голос Линды Тоомен во вживленных наушниках перекрыл неровный грохот, сочившийся по титановым костям «Кометы». — Переход в планирующий режим.

Планирующий — это сильно сказано. Баржа заваливалась днищем вперед, укладываясь брюхом на воздушный поток, набегающий против вращения планеты. Динамика работала на нас — нулевая скорость относительно поверхности не означала, что мы находимся в состоянии покоя относительно атмосферы на высоте… я сверился с радаром… пятидесяти километров.

Вновь заработал двигатель — рокот его звучал приглушенно, вполсилы. Не требовалось прилагать всей мощности А-привода, чтобы удержать в воздухе даже неуклюжую баржу. Можно было расслабиться, закрыть глаза и, не обращая внимания на полуторную силу тяжести, сделать вид, что все мы отправились в воздушный круиз на одном из реконструированных «Конкордов». По краю поля зрения пробегали значки — вздрагивала, сжимаясь, остывающая обшивка. Ничего страшного в этом не было — даже если защитный слой потрескается сейчас, нагрев при старте сплавит разрывы.

— Проклятье! — выругалась Тоомен.

Я неохотно изгнал воспоминания о мягких креслах, комфортронике и прочих достижениях цивилизации и приподнял отяжелевшую голову.

Все обзорные камеры работали, но гаерный объем заполняло изображение с передней — сплошной ковер снежно-белых облаков внизу и лилово-зеленое небо впереди и сверху.

— Слишком высоко, — объяснила Ибар, — С таким же успехом мы могли оставаться на орбите.

Она обернулась к Лайману Тоу, беззвучно прошептав что-то, и «Комета» послушно накренилась. Белая равнина начала приближаться. Безжалостный свет неощутимо становился все мягче, приглушенней, по мере того как атмосфера окутывала нас светофильтром. Небо налилось изумрудной зеленью, потом вдруг потеряло прозрачность, застыв толщей янтаря, в котором оцепенело вмурованной мухой солнце. Облака уже не казались сугробами — под нами проплывали толщи мутно-желтой химической пены, время от времени вспыхивавшие изнутри синеватым дуговым светом.

— Ниже, — твердо произнесла Линда Тоомен вслух, перекрикивая вой рассекаемого «Кометой» воздуха. — Ещё ниже.

Баржа клюнула носом и тяжело пошла на снижение, пробивая хрупкие слои ледяной кислотной мглы. Камеры ослепли разом; на всех каналах клубился желтый туман, сгущаясь и темнея с каждой минутой, словно чудовищное болото засасывало нас. Пилотские программы ориентировались только по радарам, время от времени слепшим, когда очередной разряд пробивал тучи.

Внезапно воздух под нами расчистился. Очевидно, нижний облачный слой расступился здесь — специально, чтобы пришельцы из более гостеприимных миров прочувствовали в полной мере, что ожидает их в бездне.

Открывшийся пейзаж поражал своей безжизненностью. Если Габриэль вызывал в памяти образы несказанной древности, казался миром одряхлевшим и как бы добровольно ушедшим из жизни, то его младший брат походил на труп человека, убитого в расцвете сил. В латунно-желтом сиянии высоких облаков вздымались горы, окутанные белесым туманом, по равнинам петляли русла пересохших рек, по левую руку зияла океанская впадина — все удивительно похоже на ландшафты соседней планеты, и все же то ли подсознание придавало этой пустоте особенную зловещую значительность, то ли вправду однотонные просторы Самаэля порождали священный трепет. Всё здесь было грязно-желтым или бурым, словно никаких других красок не было у художника, рисовавшего этот мир, кроме охры и сепии. Плотная атмосфера порождала странный эффект: будто самые краешки горизонта загибались на манер кюветы. Очевидно, гиперрефракция ломала световые лучи лишь над самой поверхностью. Должно быть, если опуститься на самое дно, то сухие берега сомкнутся над головой…

Материковая плита кончилась, поверхность ухнула вниз еще на пару километров. С удивлением я заметил змеящиеся на донышке разломов зеркальца, отражающие неровное сияние полосатого неба. Хотя, если вдуматься, ничего странного тут нет — в низинах скапливаются стабильные при таких температурах и давлениях жидкости, должно быть, расплавы борных и силикатных стекол. Воистину зеркальное озеро… интересно, водятся ли там стеклянные угри?

Я поймал себя на том, что всю поверхность Самаэля — и материковые плиты, и впадины прежних морей — воспринимаю как «дно» воздушного океана. Таким же мертвым простором представляли дно морское когда-то, прежде чем батискафы не обнаружили там глубинную фауну. Вот только нам не добраться до здешних Марианских впадин.

Потом нижние облака сомкнулись, заволакивая пейзаж внизу желтой от старости кисеей. На краю кюветы, там, где полагалось быть горизонту, пробивали мглу горные вершины, зримо уплывавшие назад. Баржа мчалась со скоростью сверхзвукового самолета; частью своего внимания Линда Тоомен, должно быть, балансировала на хрупкой грани между сваливанием, когда подъемная сила куцых крылышек перестанет поддерживать «Комету» в воздухе, и обгоранием защитного слоя.

Я переключил внимание на виртуальную карту. Баржа сошла с орбиты над умеренными широтами Самаэля, и сейчас до северного полюса оставалось полторы тысячи километров. При нашей нынешней скорости — меньше получаса.

Нижние облака то расступались над разнообразными, но одинаково безотрадными ландшафтами, то вновь густели, милостиво скрывая от взгляда пустоши на месте прежних морей и рек. Баржу слегка покачивало, но в остальном не замечалось ни следа бушующих снаружи штормов. Временами приходилось отклоняться от курса, когда облачную крышу и туманный ковер соединяли темные, прошитые молниями столпы; тогда янтарное сияние меркло, прерываемое иссиня-белыми вспышками, и Самаэль представал в новых красках — черный, серый, рыжий камень, искристый соляной песок. Чем ближе к полюсу мы подходили, тем глуше становился блеск облаков, покуда полнеба не покрыла непроглядная мгла, а мерцание цвета старой бронзы не засочилось из щели между небом и горизонтом. Наконец под нами простерлось Мертвое море, ничем не отличающееся от того провала, что мы узрели вначале, — только зеркальные лужи не отблескивали в глубине; все же здесь, около полюса, невзирая на близость планетарного нагревателя, температура была недостаточно высока, чтобы плавилось стекло. Пологий берег Большого Биляда завиднелся вдали, причудливо выгибаясь в густом воздухе.

— Сейчас… — шептала Тоомен, перегружая бортовую интелтронику программами распознавания, надеясь высмотреть загадочное устройство Предтеч. — Сейчас…

И все же Лайман Тоу успел первым.

— Вот она, — проговорил он вслух осипшим от волнения голосом.

— Где? — Тоомен машинально обернулась к нему, потеряв еще долю секунды.

— Прямо перед нами, — ответила Дебора.

Я, наверное, последним осознал, что именно вижу. Только когда я скомандовал секретарю наложить на картинку данные со спутниковых карт и алый крестик улегся посреди Большого Биляда, в мозгу у меня что-то щелкнуло, и сознание впустило в себя невозможную, немыслимую картину.

Посреди равнины, невдалеке от берега, накрывая собой полюс, отблескивал мутным зеркалом круг отполированного до гладкости камня. А над ним…

— Господи всевышний!.. — донеслось до меня, и я с трудом понял, что голос принадлежит Катерине Новицкой.

Линда Тоомен молчала, не отрывая глаз от видеообъема. Вжатая в пару кубометров воздуха, богмашина казалась маленькой и совсем не страшной.

А у меня мурашки пробегали по спине всякий раз, как я пытался убедить свое подсознание в истинных масштабах игрушки на экране.

Не знаю, чего я ожидал увидеть. Вероятней всего — пустое место, несмотря на все показания датчиков. Уже завидев невероятное творение, я все еще не мог убедить себя в том, что оно на самом деле существует. В закоулках мозга, в той его части, где прячутся от жизни надежды, толпились образы, услужливо подставляемые памятью — колоссы Пятой волны, неоготические корпуса фабрик выстеха, «Метрополис» Ланга, грандиозные выдумки сенз-режиссеров и чудовищные, громоздкие «ульи» Новатерры, хотя я точно знал, что артефакт не может быть большим. И все же ни фантазия, ни опыт не подготовили меня к открывшемуся зрелищу.

Собственно машины мы так и не разглядели. Там, где она должна была находиться, воздух полыхал особенно ярко, будто кутая крошечное тельце в огненный пух. А от этой пламенеющей сердцевины расходились, колыхаясь над Большим Билядом, едва видимые в полумраке прозрачные, чуть светящиеся крылья, или лепестки, пронизанные фрактальным узором зеленоватых прожилок. Одни опускались, будто бы устав, другие вздымались им навстречу, управляемые некоей, с ходу не распознаваемой, но явно присутствующей зависимостью. Не то исполинский цветок распустился над пустыней, не то бабочка села передохнуть по дороге в Бробдингнег… но гаерный объем совершенно не передавал размеров этого чуда. Равнина была плоской, усыпанной камнями, хребет Селедки терялся на горизонте…

А вот если рассматривать богмашину напрямую через обзорные камеры, как это сделал я, все становилось на места. Крылья-лепестки едва не достигали нижнего слоя облаков, над которым мчались мы. И они шевелились .

Первой это заметила Катерина Новицкая и тут же обратила наше внимание. Призрачные паруса двигались медленно, но будь они сделаны даже из самой хрупкой материи, их взмахи подняли бы над равниной пыльную бурю. Однако воздух оставался почти неподвижен; лепестки колыхались в нем, будто щупальца исполинской актинии.

Капелька киберпространства, замкнутая в корпусе баржи, звенела нашими накладывавшимися, сбивчивыми голосами:

— …Спектр. Ничего подобного нет в банке данных. Это не тепловое излучение, но и не вынужденное, очень странно…

— Курс пятьдесят, огибаем, по широкой дуге…

— Эти крылья — не из вещества, но в них проходит тепловыделение, в ИК-спектре они просто полыхают…

— Они не проявляют инерции. Совершенно. Или сила прилагается к каждой их точке отдельно, или они вовсе лишены массы…

— …Аннигиляция Пенроуза. Контролируемая, сдержанная аннигиляция. Вот откуда столько энергии — машина пожирает атмосферу планеты…

— И не только её, смотрите — лепестки точно накрывают зеркальный круг, должно быть, там они касались земли…

— …Но почему реакция проходит так странно? Крылья имеют толщину, если бы они полностью разрушали всё, что попадет в активную зону, тепловыделение было бы на порядки выше…

Баржа закладывала широкий круг, но при ее низкой маневренности это означало, что богмашина выпала из поля зрения камер, скрывшись за горизонтом, на добрых пять минут, прежде чем мы увидали ее снова.

В ирреальности и реале воцарилось одинаковое, ошеломленное молчание.

— Она… поднимается, — первым озвучил очевидное Лайман Toy.

Огненное тельце, при первом проходе покоившееся на каменном зеркале, теперь висело в доброй сотне метров над ним, слегка покачиваясь — не как маятник, а… будто голова изготовившейся к броску кобры.

Наверное, Линде Тоомен тоже пришла в голову эта мысль. Потому что А-привод взревел, и тело, и без того отяжелевшее в полуторном поле тяготения Самаэля, стало совсем неподъемным. Я закрыл глаза, не в силах удержать свинцовые веки, и сосредоточился на видеопотоке с обзорных камер.

Да, богмашина определенно изменилась. Лепестки прекратили ритмичное колыхание, они волнистым кольцом обрамляли стремительно меркнущее зерно — тело? корпус? Даже служебные алгоритмы распознавания не помогали. По зеленоватым прожилкам катились от кончиков к центру волны белого свечения. И — я переключился в тепловой диапазон — нагреватель перестал действовать.

— Вверх! — прохрипела Тоомен. — Вверх!

— Но…

Должно быть, Лайман Toy и впрямь был фанатиком своей науки. Иначе у него не хватило бы сил противиться внедренному контуру подчинения. Он проделал огромный путь, чтобы найти это чудо, а теперь, на последнем шаге, победу отнимали у него. Линда Тоомен среагировала мгновенно, парализовав мозг ученого и подчинив тело управлению вживленной интелтроники — и все же недостаточно быстро, потому что отданная ею команда требовала волевого усилия, а наращенной нервной системой Лаймана Toy правило глубинное отчаяние голодной обезьяны, у которой выскользнул из пальцев вожделенный, с трудом добытый плод.

Баржа завалилась на бок, пытаясь развернуться, будто вертолет — на месте. Горизонт накренился, словно палуба «Титаника», бурая равнина встала дыбом, пытаясь зацепить крыло переоборудованного челнока. Тихо и монотонно ругалась Кася Новицкая. Облегчение наполнило мое сердце леденящим ужасом — потому что «Комета» падала, и пресс тяготения ослабел только потому, что, если в ближайшие секунды ничего не изменится, раскаленный воздух сомнет баржу, словно бумажный кораблик. Аптечка сама впрыснула мне в кровь очередную дозу химикалий, но и без них я уже входил в растянутое время, хотя и понимал, что это не поможет — если Тоомен, с ее расширенным вниманием, не справится, то я уж точно не вытащу «Комету» из гравитационной ловушки.

Агентесса сделала то единственное, что могло спасти потерявший управление корабль.

Раньше мне только казалось, что А-привод ревет. Сейчас мерный, проникающий до костей рокот наполнил баржу, словно тритиевая вода, я захлебывался в нем, не в силах продохнуть от навалившейся тяжести, не в силах приподнять ребра, шевельнуть диафрагмой, закачать в легкие хоть кубик остекленевшего воздуха. Двигались только цифры перед глазами, только индикаторы состояния на вживленном под роговицу экране — перегрузка 10g, 12g, 15g. Я чувствовал, как трескаются под чудовищным прессом кости, как лопаются сосуды под кожей от притекающей крови — должно быть, спина моя завтра будет представлять собою один грандиозный синяк. Если не трупное пятно. Баржа мчалась не вверх, она устремлялась по касательной к поверхности, до горизонта и мимо, и дальше, будто винтовочная пуля, вращаясь вокруг продольной оси, просверливая слой за слоем ядовитой мглы, обдирая с боков защитную пену — в безопасность надежного, холодного, уютного вакуума.

Атмосфера осталась позади, а пресс все не поднимался, и я уже начал складывать в мыслях программу, которая позволит моему телу подняться и расстегнуть ремни Линде Тоомен, чтобы мертвое тело той скатилось с ложа и разбитый нейраугмент наконец перестал подавать команды безмозглой интелтронике автопилота, потому что не может живой человек переносить такой перегрузки, у нее, наверное, случился инсульт, а как только я встану, то потеряю сознание, потому что это невыносимо… когда осознал, что ускорение постепенно спадает. Если бы двигатель отключился сразу, думаю, мы все сдохли бы в ту же секунду от гидростатического шока.

Полосатый шар Самаэля маячил в объективах кормовых камер. Планета снова казалась нестрашной и милой, словно детская игрушка. От нашего позорного бегства не осталось и следа — разорванные тучи тут же сошлись.

Только тело Лаймана Toy безжизненно висело на ремнях безопасности, скатившись с полетного ложа. Край ремня прорезал посиневшую кожу; капли густой темной крови стекали по пальцам и срывались в размазанную по кормовой переборке лужу.

— Он мертв, — ответила Тоомен на мой невысказанный вопрос странным, отрешенным голосом — должно быть, большую часть ее вниманий занимало управление кораблем. — Система пошла вразнос… аугментные резервы действуют, только когда их контролирует мозг.

— Что теперь? — поинтересовался я беззвучно — не хватало сил шевелить сухим и жестким, как у мумии, языком.

— Выйдем на орбиту, — ответила агентесса всё так же бесстрастно. — Передохнем. Потом нырнем снова. Отснимем эту штуку во всех диапазонах. И взорвем.

— Считаете, что она… — Кася Новицкая сбилась. Первым словом, которое приходило на ум, было «опасна», но установка, меняющая климат планет, манипулирует такими энергиями, что даже в самых мирных целях ее использовать страшновато, — …агрессивна?

— Я — знаю, — поправила Тоомен. — Внимательно просмотрите последние кадры записи, до того, как богмашина скрылась из виду.

Для надежности я вызвал запись сразу с нескольких камер, синтезировав из них единое изображение, видимое как бы со стороны. Пришлось потерпеть несколько секунд, покуда интелтроника пережевывала кадр за кадром, зато картинка получилась предельно отчетливой.

Снова подо мной простиралась каменистая равнина в бронзовом свете облачного слоя. Богмашина полыхала зеленым светом, отчего еще больше походила на глубоководную тварь, всю в фонариках. Воспроизведение шло в замедленном ритме, так что огненные полосы ползли по жилам лепестков как бы рывками, и даже баржа далеко вверху двигалась, будто муха сквозь мед.

Свечение становилось все ярче, но пламенные волны гасли, не доходя до сердцевины, а пушистое мерцание, окружавшее тельце богмашины, наоборот, меркло, покуда я не смог различить его — металлически блестящий эллипсоид, и вправду похожий на исполинское семя. Впрочем, услужливая программа подсказывала масштаб: богмашина оказалась на удивление маленькой для столь могущественного устройства — чуть меньше нашей «Кометы».

И одновременно с этим меняли конфигурацию лепестки-крылья. Зеленое свечение сомкнулось в плотный, почти непроницаемый для взгляда диск. Богмашина зависла над пустошью, словно «летающая тарелка» из легенд Серебряного века, слегка покачиваясь. Из ленивого анемона она на глазах превратилась в техническое чудо миллионолетней давности.

А потом — прыгнула.

Иначе я не могу описать этот маневр. Похожим образом передвигаются медузы — выплескивают из купола струю воды, но у них вначале уходит вперед макушка, а за ней подтягиваются края зонтика, здесь же все происходило наоборот. Я специально просмотрел этот отрезок записи еще раз, кадр за кадром, и убедился, что так и есть — вначале сросшиеся лепестки взметнулись вверх, немыслимо растянувшись, словно пытаясь прихлопнуть что-то невидимое, а за ними взлетело металлическое ядро-сердцевинка. Диск распластался снова, но уже на высоте добрых тридцати километров, извергая потоки травянистого свечения. Не все кадры подтверждали это — к этому моменту богмашина осталась за кормой, к тому же баржа крутилась вокруг своей оси, словно оглашенная, — но можно было догадаться, что над и под… семенем, как решил я для себя называть тельце установки, вспыхнули белопламенные нимбы. Для богмашины — очень подходяще, но мне казалось, что если сверхъестественные силы и приложили руку к ее созданию, то несколько иного рода.

Потому что прыжок машины завершился в той самой точке, где оказалась бы «Комета», не запусти Линда Тоомен двигатель на полную мощность.

«И когда истекла третья тысяча лет, — мелькнуло у меня в голове, — разгневался я великим гневом и дал третью клятву девятьсот девяноста девятью тайными именами Аллаха — страшной смерти предать того, кто избавит меня от плена в этой бутылке!» Похоже было, что мы, как безвестный рыбак из сказок Шехерезады, наткнулись на пленного джинна… но с тем хотя бы можно было договориться — или обмануть. А как обманешь машину, к тому же построенную неизвестной расой — и не слишком разумную, судя по тому, что афрормер продолжал действовать миллионы лет после того, как атмосфера Самаэля претерпела фазовый переход?

Сообразив, что и так непозволительно долго предаюсь раздумьям, я вернулся в реальность и сразу же понял — что-то случилось, по выражениям лиц, по сбоям в командах, еще до того, как Новицкая передала мне ссылку на нужный кадр.

Повинуясь законам динамики, баржа вышла на вытянутую орбиту вокруг Самаэля. Наверное, Тоомен потом сбросила бы скорость, чтобы вновь ее набрать, приближаясь к периастру, но пока что мы уходили все дальше и дальше от планеты, огибая ее. Северный полюс скрылся за лимбом.

Но сквозь протяженную мезосферу пробивалось слабое, отчетливо видимое изумрудное сияние.

— Она… — В этот раз даже у агента Ибар дрогнул голос. — Она следует за нами.

Двигатель заработал снова.

Последний, заторможенный кадр записи висел перед моими глазами, рассыпаясь на отдельные пиксели. Рассудок скатывался в фугу, и я отдался ей, выдавив в кровь очередную порцию защитного коктейля, сдавшись на милость Линды Тоомен — единственной, кто сейчас мог вытащить «Комету» из гибельного капкана.

Глава 12.

Следующие несколько часов запечатлелись в моей памяти сумбурно. Отчасти потому, что Тоомен поминутно то запускала А-привод на полную мощностъ, пытаясь уйти от преследователя на форсаже, то сбрасывала ускорение до минимума, чтобы скорректировать траекторию — иначе безумные метания занесли бы нас в какой-нибудь медвежий угол и без того не слишком приютливой системы Адоная. В голове мутились от перегрузок, кости трещали. Медицинский монитор навязчиво предупреждал, что обломок сломанного ребра проколол-таки плевру; до гемоторакса, правда, не дошло, но кончилось тем, что я установил нейронную блокаду и весь правый бок потерял чувствительность.

А богмашина следовала за нами, точно привязанная. Хуже того — начинала настигать корабль.

Поведение ее окончательно убедило нас, что мы имеем дело не с разумным существом. Даже не с псевдоразумным. Богмашина выполняла заложенную в неё создателями программу. Проблема заключалась в том, что ни цели этой программы, ни стимулов, которые могли сбить машину с курса, мы не знали и даже догадаться не могли.

Для начала я не мог понять, почему чудовищная конструкция не догоняет нас. Прыжок, который она совершила в первые секунды погони, доказывал, что высокие ускорения для нее — не проблема. Существо из плоти и крови было бы размазано в тонкий блин. Можно было предположить, что в безмерно разреженной межпланетной среде семя не находило достаточно вещества, чтобы черпать энергию из его аннигиляции, — но когда Тоомен решила оторваться и чуть не переломала нам всем кости перегрузками, богмашина без видимых усилий повторила этот маневр.

Покинув пределы атмосферы, машина — я никак не мог подобрать ей другого имени; все время хотелось назвать ее «существом» — изменилась. Зеленые крылья померкли — только с помощью фильтров-усилителей или в тепловом диапазоне можно было увидеть их — и вновь сменили конфигурацию. Составленный из сросшихся лепестков диск распался на четыре неравных доли, выпавших из общей плоскости.

— Она похожа на птицу, — тоскливо заметила Дебора Фукс, вглядываясь в темные небеса инфракрасного диапазона. — Сияющего голубя…

— Скорей ястреба, — поправила Кася.

На мой взгляд, сходство ограничивалось тем, что у машины образовались два крыла и хвост. Чем такая конфигурация полезна — мы так и не сумели выяснить, как не поняли и того, каким вообще образом разгоняется этот стервятник. Ракетного выхлопа мы не заметили. Можно было предположить лазерный привод — но и эту версию пришлось отбросить. Утешало одно — законов сохранения богмашина не попирала и не пыталась, например, телепортироваться.

Она всего лишь следовала за нами, постепенно сокращая расстояние. Очень постепенно… словно присматриваясь к добыче, прежде чем покончить с ней одним броском.

Когда стало ясно, что попытки оторваться не приносят результата, Линда Тоомен зафиксировала ускорение, и мы устроили еще один мозговой штурм — в сокращенном составе. Я ожидал, что тело Лаймана Тоу отправится в трюм или шлюзовую камеру до посадки, но у Ибар были свои планы. Прекурсолог должен был и после смерти послужить науке. Сколько мне было известно, еще ни одного человека не хоронили в пространстве, как прежде — моряков в волнах; если кто-то из рабочих умирал на лифт-станции, его тело просто отправляли на родину следующим рейсом, даже если станция при этом мчалась между звезд вполовину медленней света. Толстенький китаец оказался первым. Наскоро облачившись в скафандр, Тоомен выбросила его тело за борт, и оно тут же отстало.

Недолго думая, вторым пилотом, на место погибшего Тоу, финка избрала Касю Новицкую, оставив Дебору Фукс следить за приборами. Я понимал ее логику. Конечно, русскую, с ее нестандартными нейраугментами, контролировать будет тяжелей, но ставить к рулю выменянку с не вполне стабильной психикой — благодарю покорно!

Мы собрались в рубке. Я так и не вылезал из ложа; прежде чем занять место рядом, Новицкая по доброте душевной притащила мне очередной паек. Кормовая переборка, нынешний пол, уже напоминала свалку; убирать мусор на борту было некуда, а оба постоянных жителя рубки не отличались чистоплотностью. Лайман Тоу, должно быть, просто не представлял жизни без комфортроники, а хозяйка баржи считала ниже своего достоинства собирать обертки и подносики в специальные пакеты. Деборе Фукс пришлось расчистить место на краю люка, чтобы присесть у ног центрального ложа.

— Какие предложения? — начала было Кася Новицкая, но Тоомен походя парализовала ей голосовые связки.

— Тшш! — Она укоризненно покачала пальчиком в массивной перчатке. Комбинезона-подскафандровика агентесса так и не сняла, только подключила разъемы к системе жизнеобеспечения полетного ложа. — Посмотрим вначале, что даст мой эксперимент.

— Какой? — полюбопытствовал я.

Объем не загорелся — сейчас он находился над нашими головами, — но секретарь послушно принял и развернул поток данных с кормовой камеры.

— Посмотрим, что случится, когда наш покойный товарищ, — поразительно, но это слово она произнесла без малейшей доли иронии, — натолкнется на… крыло.

Картинка была синтезированная. Зеленые крылья полыхали на фоне звезд, слегка просвечивавших сквозь туман, стальное семя сверкало под белыми лучами Адоная. Черный и зеленый… шаблон, должно быть, начал овладевать и мною, потому что первой моей ассоциацией стал летящий между планет ястреб дома Атридов. И сколько я ни пытался убедить себя, что это лишь игра воображения, подсознание настойчиво подсказывало мне, что богмашина как-то связана с событиями на Габриэле. С заговором, и заговором внутри заговора, и планами заговора внутри заговора внутри заговора… и кодовым именем Лиет .

В космосе расстояния обманчивы. Гайка, пролетающая в шаге от камеры, мало чем отличается от орбитальной станции в нескольких тысячах километров. Тело доктора Тоу заботливо поймало красное колечко, иначе я не рассмотрел бы белую точку среди тысяч светил. Думаю, в реале ее вовсе не было бы видно. Она даже не двигалась заметно для глаза — на столь небольших расстояниях траектории баржи и покинувшего ее тела практически совпадали. Мгновения тянулись нестерпимо долго.

Потом зеленые крылья смахнули белую точку, и ее не стало. Колечко замерцало однородно алым кругом и тоже погасло.

— А теперь, — с удовольствием проговорила Тоомен, — интерпретация…

Ничего нового мы не узнали. Влетев в «крыло», замерзший труп через несколько минут взорвался. Анализ и разложение спектров получившегося облачка подтвердили первую догадку прекурсолога: в зонах зеленого свечения вещество частично превращалось в энергию. Контролируемо и чисто. О том, что нынешняя ТФ-теория даже теоретически не предсказывает подобного эффекта, никто не стал упоминать. Как и о том, что нас постигнет такая же участь, если богмашина на своем пути хотя бы кончиком крыла заденет баржу.

— Мы возвращаемся к тому же вопросу, — заметил я, когда молчание стало совсем уж нестерпимым. — Не «как?», но «зачем?». С какой целью создавалась эта штуковина?

— Какая разница? — практично осведомилась Тоомен.

— У нас нет времени считать ее «черным ящиком», — пояснил я. — Изучать реакции на каждый стимул. Мы вынуждены строить догадки — а для этого нужны хотя бы предположения, раз уж не хватает фактов.

— Пока что она не догнала «Комету», — попытались защитить хозяйку Дебора.

— Не потому, что ей это не под силу, — заметила Кася. — Кстати — нынешним курсом мы не доберемся до Габриэля. Траекторию надо менять. А богмашина маневренней нас и спокойно может подобраться поближе, покуда мы вертим дюзами.

— Пока эта тварь висит у нас на хвосте, — отрезала Тоомен, — я не поведу корабль назад. Еще не хватало, чтобы она сожрала следующую планету!

— С чего вы взяли, будто ее заинтересует Габриэль?! — поинтересовался я. — Если бы ей нужна была четвертая планета от солнца, а не третья, она бы там и стояла.

— Эта тварь выжгла Самаэль, — впервые мне почудились истерические нотки в голосе железной агентши, — и теперь гонится за нами. Вы правда считаете, что она не станет отвлекаться на более крупную добычу, если почует?

— Давайте не будем делать из этой штуки умфель! — не выдержал я.

Трое фурий разом сморщились. Этот термин, как и многие другие, прекурсология заимствовала из научной фантастики Серебряного века, однако придала ему новое содержание. Умфель — не просто кларктехнология, но продукт высокоразвитой цивилизации, исполненный несообразно большого значения в глазах недобросовестных исследователей. Само появление такого — полужаргонного, надо признаться, — словечка показывало, что дилетанты от прекурсологии склонны в каждом артефакте искать вселенских откровений. Профессионалы, впрочем, тоже, отчего дискуссии в их среде сплошь и рядом заканчиваются упоминанием пресловутого умфеля, что равносильно площадной ругани.

— Выключите двигатель.

— Что? — Наверное, Тоомен решила, будто ее микрофоны подвели.

— Выключите, — повторил я.

Агентесса поджала губы, но ложе подтолкнуло меня в ноющую спину. Ускорение исчезло. Груда мусора на дне рубки вспорхнула стаей перепуганных бабочек.

И в моих вживленных динамиках звякнул сигнал, предупреждая, что поведение богмашины изменилось. Она перестала нас догонять. Металлически блестящее семя двигалось по инерции, гибельные крылья почти погасли.

— Она наводится на ТФ-поле, — проговорил я, вглядываясь в поблекшие контуры космического ястреба. — Мы в безопасности, пока отключен аннигиляционный привод. Правда, так мы далеко не улетим.

Навигационная программа подсказала: да, при нынешнем векторе скорости баржа сидит на кометной орбите с коротким периодом и примерно через год достигнет перигелия, в пятидесяти миллионах километров от Адоная, где скорей всего благополучно испарится. Мы этого уже не увидим — задохнемся раньше.

Дилемма вставала перед нами во всей красе полированных рогов: не включать двигатель и погибнуть от удушья или включить, рискнув вниманием чудовищного преследователя, тем более непонятным, что я не видел причин, по которым богмашина должна была гоняться за ТФ-установками. Если только это не оружие, наводящееся на лифт-станции… но тогда почему она не сожрала лифтоносец, входивший в систему? Малый радиус обнаружения? Вопросы, вопросы… а ответа нет.

— Посмотрим, — мрачно пообещала Тоомен, — как ему понравится ТФ-распад вблизи.

Я не успел перехватить ее команды. Да если и успел бы — мои распоряжения на борту обладали меньшим приоритетом.

Головки взрывчатых болтов сорвало разом. Левый грузовой контейнер отделился от корпуса и стал медленно — не больше сантиметра за минуту — отдаляться по инерции взрыва.

— Заодно проверим вашу теорию, — процедила финка, запуская двигатель вновь.

Проверка удалась на славу — едва ожил А-привод, как богмашина заполыхала новогодней елкой, набирая скорость. Расстояние между нами вновь начало сокращаться, медленно, но верно.

— Хватит! — взмолился я.

— Чем дольше мы ускоряемся, тем быстрей эта тварь нагонит бомбу, — пробормотала Тоомен, вглядываясь в невидимые мне диаграммы.

— И тем меньше у нас останется места для маневров, если взрыв не причинит ей вреда, — уточнил я.

— Ерунда! — отозвалась финка, но без уверенности. — Аннигиляция Пенроуза…

— Те, кто создавал этот бешеный афрормер, — напомнил я, — куда лучше нашего разбирались в т-физике.

Контейнер удалялся торжественно и плавно, будто уплывающая вдаль лодка. Следить за ним было скучно, и я переключился на богмашину. Чем дольше вглядывался, тем меньше та походила на птицу; зато стало видно, что крылья ее отчетливо подрагивают — не взмахивают, а именно вибрируют, будто пытаясь собрать побольше рассеянного в пространстве водорода и редкой пыли, хотя это, наверное, было иллюзией, потому что даже воронка Буссарда не позволила бы семени набирать скорость так резво. Кстати, вот еще загадка — откуда тогда эта штука берет энергию для разгона? Насосалась за время долгой стоянки?

Зато у нас с активной массой могут возникнуть проблемы. Не думаю, чтобы агент Ибар, проектируя бак для воды, рассчитывала, что барже придется участвовать в космических гонках. Пока что мы с каждой секундой удаляемся не только от Самаэля, но и от его холодного меньшего брата, которого потом придется догонять, а это торможение, потом — снова разгон…

Задумавшись, я едва не пропустил момент запуска. Ничего впечатляющего — в пустоте плазменная волна рассеивается быстро. Полыхнула вдалеке радужная вспышка, и расползлось, будто мокрое пятно по песку, газовое облачко, тут же померкнув.

Богмашина даже не заметила взрыва. Только взмахнула неровно разгоревшимся на пару секунд крылом, поглощая остатки испарившегося прототипа.

— Фокус не удался, — подытожила общее мнение Катерина Новицкая.

— Возможно, это все-таки автоморт, — добавил я. — Если он плевать хотел на аннигиляционный взрыв…

— Может, все-таки двинуться домой? — робко предположила Дебора. — Передать директору сигнал отключить все опытные установки…

— Слишком большой риск, — пробурчала Тоомен, еще не отошедшая от разочарования. — Когда мы войдем в зону действия ретрансляторов, эта тварь уже сможет засечь деформацию.

Если только на планете работает хоть один ТФ-геноратор. Лифт взорван, а продолжать программу экспериментов, когда потеряна связь с метрополией и на первый план выходит выживание, кажется сушим безумием. Хотя высокопоставленные чиновники Службы не отличаются развитой фантазией. Можно предположить, что мастерские Башни продолжают штамповать прототипы А-двигателей, вместо того чтобы перейти на массовый выпуск станков для колонии.

Кстати, интересный вопрос: а кто остался за главного в нашей лавочке? По логике вещей, верховную власть в домене олицетворял администратор Торсон. Но к тому времени, когда он выйдет из комы, пройдет самое малое месяц. Теоретически директора обоих институтов были равны ему по своим полномочиям и могли претендовать на освободившуюся розетку. Но если Мвифане по доброй воле взвалит на себя ответственность за что бы то ни было, я съем черную паутину. На это может пойти разве что Этьенс… но хозяин Башни не произвел на меня впечатления властолюбца. Скорей он перепоручит равату Адиту управляться с колонией… или решит не становиться на пути у Иона Аретку, который тоже имеет право претендовать на полномочия доменного админа. Самый скверный расклад — отсутствие единой командной структуры.

А еще оставался загадочный Лиет, который скорей всего не станет рваться к власти, покуда не вернулась его «Марго»… или не станет ясно, что та не вернется. Тоомен упоминала, что ей обещан пост бэйтаунского админа. Или ее обманули — рискованное занятие, я бы на такое не пошел. Или ее наниматель готов взять власть на планете.

Я почувствовал, что нахожусь на грани разгадки. Лиет — на Габриэле. Он имеет возможность и, что еще более важно, хотя бы минимальное право занять место Торсона. Им не может оказаться безвестный колонюга. прибывший с Земли пару лет назад. Даже тот, кто оплатил билет с перенаселенной, задыхающейся Земли из собственного кармана. На одно только внедрение агента потрачено столько средств и сил, что разорится любой денежный мешок; кроме того, богачи становятся объектом внимания служб безопасности гораздо реже, чем это показывают в сенз-фильмах.

Я ищу работника Колониальной службы. Высокопоставленного работника. Предателя.

И все-таки мне не хватало одного кусочка мозаики. Откуда Лиет узнал, что колония окажется отрезана… нет, не так. Тоомен готова была в случае нужды разбомбить купол лифт-станции, в этом я был уверен. Но внезапный обрыв связи застал ее врасплох, как и ее нанимателя. Вопрос следовало ставить иначе: если Лиет не рассчитывал на то, что струна схлопнется, то почему решил, что захват домена сойдет ему с рук? Предположим, что его первоначальный план удался. Купол взорван, планета отрезана от лифт-сети Доминиона, в руках ее нового хозяина — А-привод и зловещие артефакты Самаэля… а лет через шестьдесят со стороны Ириды, или еще того быстрей — с направления на Волосы Вероники, в систему Адоная входит боевая лифт-станция и обрушивает на непокорную колонию, еще не успевшую ни развить военную промышленность, ни даже оправиться толком от последствий мятежа и переворота, град кинетических снарядов… Стоп! Я опять забываю о сигнулярности. Если, невзирая на отсутствие квалифицированных т-физиков, метрополия сможет соорудить лифтоносец в одной из колоний, ничто не помешает Директорату воспользоваться и решением Гордеева. Постоянного канала к Адонаю не образуется… но от сверхсветового корабля требуется только появиться, сбросить груз, убедиться, что планета стерилизована, и исчезнуть. А после этого лифт-связь с мертвой системой потеряет всякий смысл. Независимой планете Габриэль отпущено не больше трех десятков лет.

Чтобы этого не случилось, Доминион должен пережить некую катастрофу. Ожидаемую — иначе Лиет не мог бы на нее рассчитывать — и неизбежную — иначе Служба сделала бы все, чтобы не допустить нарушения возлюбленного статус-кво. Что-то не позволит Директорату прислать карателей в окраинную систему хи Геркулеса, покуда та не встанет на ноги.

Еще один осколок смальты встал на свое место. Двадцать могов боелюдей направил Сайкс на подавление мятежа, и я еще спросил себя — «почему?». А надо было спрашивать — «зачем?». Ситуация в домене предстала в новом свете. Конечно, кризис можно было предотвратить. Но это вовсе не входило в планы директората. Только на охваченную бунтом планету можно было направить, не вызывая подозрений, взвод аугвардии… чтобы вывести его с Земли. На протяжении последней недели подземный комплекс горы Шайен стремительно пустел. Я только диву давался, как мог не замечать этого раньше. Каждому новому назначению находилась убедительная причина, но вместе они складывались в пугающую картину бегства — словно крысы с еще держащегося на плаву, но уже обреченного корабля.

Почему же тогда Сайкс-младший пытался договориться с рискунами? Или дядя отправил его в качестве заведомой жертвы, а меня — чтобы я блистательно завалил дело и тем дал повод ввести в колонию войска?

И почему о грядущей катастрофе не знаю я? Если для расследования убийства мне были переданы проксы высочайших уровней доступа…

«Да потому что ты не знал, чего искать, идиот!» — взвыл внутренний голос. Или потому, что мне, пусть доверенному, но все же нештатному агенту, не полагалось знать лишнего?

А кто тогда мог знать? Аретку — вряд ли; тогда он вел бы себя иначе. Торсон? Непременно, но это мне ничего не дает. Возможно, директора институтов… И, безусловно, Лиет. Даже если ему по должности не полагалось. Линда Тоомен имеет свободный доступ к паролям до бета-один и, полагаю, могла бы взломать и остальные стандарты, кроме зашифрованных «мерцающим» ключом.

Поглощенный раздумьями, я пропустил несколько реплик и очнулся, только когда Тоомен решительно повторила:

— Нет. Я не могу так рисковать. Если мы не можем контролировать поведение этой твари, я скорей уничтожу ее вместе с нами, чем позволю приблизиться к Габриэлю.

Вот, подумал я, квинтэссенция того взгляда на мир, что присущ всем без исключения спецслужбам. То, чем не можешь управлять, — убей. Самое страшное слово для этих людей — независимость.

А как можно контролировать то, чего не понимаешь?

— В таком случае?.. — осторожно переспросил я.

— Давайте еще раз пересмотрим запись, — предложила Новицкая. — Возможно, мы что-то упустили.

Обзорные камеры челнока не были приспособлены для столь тонких наблюдений, но, задействовав все доступные алгоритмы разрешения, мы сумели получить приемлемую картинку.

— Слишком рано, — вынесла свой вердикт Тоомен. — Бомба взорвалась недостаточно близко от ядра.

— Предлагаете изобразить шахидов? — предположил я.

Я почти всерьез ожидал, что она согласится, но агентесса покачала головой.

— Контейнер слишком тяжел, чтобы маневрушки скафандра могли его сдвинуть, — ответила она. — Нет. Подманим эту тварь поближе. Место для маневра нам больше не нужно. Если вторая бомба не уничтожит ее. я пойду на таран.

Она обвела нас пронзительным взглядом. Я молча отвернулся. Даже в собачьих глазах Деборы Фукс стоял зыбкий страх.

Двигатель заработал снова, и, будто повинуясь зову манка, богмашина расправила бледные крылья.

— Катя, оставляю рубку на тебя, — приказала Тоомен, спрыгивая в осевшую кучу мусора. — Дея — контроль внешних датчиков. Герр Михайлов…

У меня промелькнуло в голове, что агентесса еще ни разу не обратилась ко мне по имени. Возможно, в этом был какой-то смысл.

— …Можете идти к себе. Отдыхайте. Когда эта тварь приблизится достаточно, я вас вызову.

— В рубку? — переспросил я, неуклюже соскальзывая с ложа.

— Нет. В шлюз. Мне потребуется вторая точка для замеров. — Очевидно, глаза мои слегка остекленели, потому что агентесса сочла нужным пояснить: — Лидар не может поймать в фокус ядро этой машины, а радар не дает достаточной точности. Бомба сдетонировила слишком рано. В этот раз я сама подам сигнал на подрыв, а расстояние будем определять путем триангуляции. Еще есть вопросы?

— Вопросов не имею. — Я нырнул в люк прежде, чем Тоомен уловит выражение моего лица.

И все-таки это — не автоморт, думал я, выбирая, каким медикаментозным коктейлем воспользоваться, покуда богмашина не подкралась вплотную к нашему летающему гробу. Если бы она стремилась нас уничтожить, на борту не осталось бы ничего живого. Она выполняет программу, только и всего, как червь, ползущий на свет.

Хватит. О природе взбесившегося артефакта можно будет порассуждать позднее. В тот момент, когда Тоомен объявила, что мы с ней покинем баржу вдвоем, наметки разнообразных планов спасения сомкнулись воедино, с той противоестественной легкостью, которая лучше любых доводов убеждала — другого шанса не будет. Или я избавлюсь от агента Ибар… или она поведет «Комету» курсом на столкновение с богмашиной, потому что жизнь для нее ничто в сравнении с целью.

Оставив тело нежиться под душем расслабляющих импульсов, я вышел в корабельный лос. Тоомен не слишком заботилась о том, чтобы перекрыть все лазейки в разветвленной сети бортовой интелтроники. Ей достаточно было замкнуть основные командные цепи на себя и аннулировать все пароли, кроме собственных. Разумеется, джинны патрулировали систему, чтобы кому-нибудь из членов экипажа не вздумалось, например, отключить вентиляцию в рубке, но я рассчитывал, что мое вмешательство останется незамеченным — не в последнюю очередь благодаря тому, что большей части приказов предстояло оставаться невыполненными до критического момента. Я скомпилировал несколько командных последовательностей и заложил на хранение в центральный комм-модуль. Ситечко максвелл-джинна пропустило их, не поперхнувшись. Теперь мне достаточно будет отправить безобидный код, и программа начнет самоисполняться. Как пророчество. Потом я выгрузил из твердопамяти пару стандартных алгоритмов, заложив их на исполнение по таким же простым командам. И вскрыл несколько файлов в зоне доступа третьего уровня. Система безопасности по-прежнему не срабатывала. Капля точит камень.

В голове тихонько звенела усталость. Сон мне не нужен, а наведенные фуги заставляли информацию трамбоваться в мозгу… но одно дело — утомление тела и разума, и совсем другое — усталость сердца, когда бессилие, отчаяние и злость копятся, не находя выхода. Я дошел уже до той стадии, когда надежда не дарит облегчения. Даже если бы Линду Тоомен сейчас поразил на моих глазах меч огненный, на душе у меня не стало бы светлее. Не помогали даже наркотики — большая часть ампул в аптечке показывала дно. Держаться позволяла только смутная, неоформленная вера в то, что рано или поздно этот кошмар закончится. Что я разберусь во всем и мир снова станет кристально ясен, каким он был до того, как я из кабины лифта ступил на предательскую почву планеты Габриэль.

Не знаю, сколько времени я пролежал в тоскливом полузабытьи, пропуская мимо сознания все, что мешало упиваться собственным ничтожеством, но из глубин самоуничиженья меня вырвал голос хозяйки корабля.

— Держите. — Тоомен швырнула в дверной проем смятый ком пласткани — комбинезон, какие надевают, прежде чем заползать в вакуумную скорлупу. — Натягивайте и за мной.

Под ее пристальным, оценивающим взглядом я, пугаясь в складках, сбросил одежду, которой не снимал на протяжении трех суток — если бы не вентиляция, думаю, от меня смердело бы до небес, как и от прочих членов команды, — и натянул многослойный, похожий на помесь противогаза с презервативом костюм. Еще спасибо, что можно не ставить самому себе катетер; забинтованными пальцами я бы непременно повредил что-нибудь унизительно-полезное… Портупею со всяким барахлом я, впрочем, навесил обратно. Невесомость — штука коварная; потоки воздуха от вентиляторов разносят любую непристегнутую мелочь по укромным местам, причем найти убежавшее почти невозможно. Можно было смело рассчитывать, что, оставив портупею на видном месте, я по возвращении недосчитаюсь половины вещей, позаимствованных моими спутницами навсегда и безвозмездно.

— Готовы? — осведомилась Тоомен, не дожидаясь, пока я застегну все защелки. — Тогда за мной.

Ускорение исчезло на полушаге, и я с трудом удержался, чтобы не вылететь с разгону в колодец-коридор.

Скафандровые люки находились рядом со шлюзовой камерой. К тому времени, когда я проплыл по коридору до самого конца, Тоомен успела отворить оба, и не только — крышки служебного доступа к начинке скорлуп тоже были распахнуты. Очевидно, агентесса не доверяла киберконтролю. Правильно делала, кстати.

— Проверьте инструменты, герр Михайлов, — скомандовала Тоомен, отворачиваясь. — Диагностика показывает, что половина отсутствует. А я пока отдам последние распоряжения…

Глаза ее остекленели, замутившись синевой. На это я тоже рассчитывал.

Я постарался телом закрыть от камер слежения аккуратные ячейки, где покоились нестандартные насадки к манипуляторам. Вытащил, если верить инвентарному файлу, «головку сварочного пистолета, модель 17А, для малодоступных конструкций», едва не уронив — гладкий металл проскальзывал в перевитых пленкой руках, — и вместо нее вложил, сняв с портупеи, совсем другой предмет, ничего общего не имеющий с орбитальным строительством.

— Все на месте, — доложил я, захлопывая крышку. — Должно быть, датчик барахлил.

Еще б ему не барахлить, когда я его самолично сломал двадцать минут назад! Не сам датчик, конечно, а защиту его лог-файла. Разумеется, если бы внимание Линды Тоомен не было поглощено сражением с бог-машиной, мне не удалось бы проделать этого незаметно, да и выполнена работа была, признаться, топорно до жути… но если у меня все получится, уличить меня будет некому.

— Вероятно, — согласилась агентесса, сверившись с исправленным логом. — Если вернемся, у меня будет долгая и поучительная для него беседа с админом ремонтной бригады.

Легкомысленное «если» вместо уверенного «когда» мне тоже очень не понравилось.

— Девочки!..

Новицкая и Фукс выглядывали из рубки — поместиться у выхода вчетвером было нереально. Чтобы не сталкиваться лишний раз с Линдой, я поспешно заполз в люк, пытаясь пристроиться на жестком сиденье.

— Ну что же, девочки, — проговорила агентесса, оборачиваясь, — оставляю «Комету» на вас. Программа действий уже заложена в ваши аугменты. Советую выполнить ее в точности. И постарайтесь не делать глупостей. Конечно, — лицо ее скривилось в нехорошей усмешке, — вы можете заблокировать шлюз. Физически, потому что интелтроника такой команды не примет. Но, даже если вы не пожалеете герра Михайлова, который погибнет вместе со мной, это будет для вас самоубийством. Видите ли, девочки, интербрейн Деи не вполне… на уровне. Даже вдвоем вы не сможете контролировать «Комету» в достаточной мере, чтобы совершить посадку. Так что, оставив нас задыхаться за бортом, можете забыть о будущем. Оно вас не дождется.

— Линна, как ты могла подумать… — хрипло прошептала Дебора и запнулась.

— Нельзя сказать, — саркастически заметила Новицкая, — что подобная мысль не мелькала у меня в голове. Спасибо, что предупредили.

Я раздраженно захлопнул лючок беглой командой. Воцарилась кромешная темнота. Зашипели герметики, и загорелся внутришлемный экран. Я запустил программу диагностики. Учитывая, сколько лет баржа простояла на приколе, в ней могли завестись любые баги.

Но Служба заказывала надежные вещи. Пролежав в ячейке со времен основания колонии, скафандр работал, как часы. Генератор заправлен полностью, газовые баллоны — тоже. Кое-какие индикаторы подмигивали желтым, но ничего опасного, а на подробный анализ неполадок времени не оставалось. Плита обшивки медленно поднималась, выпуская нас в открытый космос. Сквозь броню донесся глухой лязг разомкнувшихся креплений, и я понял, что теперь меня с баржей связывает только страховочный фал.

— Давайте, давайте, герр Михайлов, — подбодрила меня Тоомен.

Должно быть, агентам ее уровня ощущение страха удаляют хирургически. Меня же парализовал ужас. Странно, но на борту корабля невесомость переносилась спокойно, если не считать позывов на тошноту, с которыми легко справлялась вагусная блокада. Но стоило отвориться бортовому люку, как я мигом понял, отчего самое популярное времяпровождение молодых орбитальных монтажников — чистка вакуумскафов от блевотины. В отсутствие ориентиров сознание выделывает немыслимые фортеля. Если бы бездна отверзлась под моими ногами! Нет, она растворилась над головой, и я падал в нее вперед макушкой, оставаясь в то же время неподвижным, словно в прозрачный пластик залитая фигурка.

С некоторым усилием мне удалось преодолеть наваждение. «Верх» и «низ» покрутились немножко, покуда подсознание не согласилось наконец, что бугристая, оплавленная шкура баржи сойдет в качестве пола. Крыло при этом встало торчком, ну да ладно.

— Ваш борт левый, — без нужды напомнила Тоомен, запуская маневрушки. Под яростным светом Адоная газовые струи начинали светиться, и громоздкая коробка вакуум-скафа оставляла за собою призрачный след. Пришлось напомнить себе, что изображение на экране имеет мало общего с реальностью. Человеческий глаз не может, например, одновременно видеть звезды и освещенные прямыми лучами солнца близкие предметы — слишком большая разница в яркости.

Зеленые крылья космического ястреба тоже были плодом воображения визуализаторов — в реальном режиме я в лучшем случае рассмотрел бы вдали крошечную искру, отблеск солнца на глянцевых боках стального семени. Призрачная птица дрейфовала в пространстве, держась на почтительном отдалении от «Кометы» — хотя это была, конечно, иллюзия. Раз оба тела движутся по одной инерциальной траектории, расстояние между ними не изменится.

— Сто двадцать километров, — прозвучал из вживленных динамиков голос Линды Тоомен. — Ближе я не рискнула ее подпускать — волна плазмы может задеть баржу.

Похожая на египетский саркофаг скорлупа начала неторопливый разворот — в невесомости спешить опасно.

Пока что мой безумный план реализовывался без сучка и задоринки. По временному аплинку я сбросил первую команду в бортовой лос.

Невооруженным глазом я бы и страховочного фала не увидел — угольно-черная оболочка сливается с окружающей темнотой. Но усилитель заботливо показал мне, как застыли разворачивающиеся кольца, когда разъём выпал из гнезда.

Страховка вакуум-скорлупы — это не только канат из сплетенных нитей катенапласта, молекул-цепочек, сохраняющих гибкость и алмазную прочность даже в запредельном холоде межзвездного пространства. Это ещё и оптоволоконный кабель, соединяющий интелтронную начинку скафандра с бортом, и силовая шина, позволяющая не расходовать попусту запас горючего для топливных батарей. Так что Ибар узнала о моей диверсии сразу же. Но сделать ничего не успела, потому что вслед первой, не дожидаясь результата, я отправил еще две команды.

Манипулятор скафандра покинул свое гнездо. Крепления его сжимали предмет, который неразумная система воспринимала как головку для сварочного аппарата, модель 17А. Потому что именно ее я подменил на пистолет «хеклер-кох», имеющий очень похожую форму.

Против общепринятого мнения, пистолет в вакууме может стрелять. В особенности современный, с реактивными безгильзовыми патронами. Я выпустил в Линду Тоомен три пули, прежде чем инерция закрутила скорлупу вокруг длинной оси.

Страх, преследовавший меня последние минуты, вдруг отступил. Я с поразившим меня самого хладнокровием жонглировал командами, поворачивая скафандр, выцеливая среди звезд удаляющуюся фигурку, ничего общего не имевшую с человеческой. Блокировка, поставленная агентессой на мои боевые программы, не предусматривала подобного случая — и не запускалась.

На самом деле в моих действиях не было никакого толку. Даже расстреляв всю обойму, я не оттолкнул бы летающий титановый гроб, именуемый обычно вакуум-скафандром, достаточно далеко, чтобы запаса сжатого воздуха в баллонах не хватило на возвращение. Но пули ударялись в разные точки; импульс за импульсом заставляли примитивную интелтронику автопилота обращаться за помощью к аугментам пассажира, занимая драгоценные полосы пропускания, отвлекая — а даже расширенное внимание Линды Тоомен не могло удерживать столько предметов сразу. Она пыталась стабилизировать скаф, вернуться, проникнуть сквозь наспех возведенные защиты и сквозь узкие каналы связи — своей скорлупы по радиолинку с бортом, далее по оптической шине с моим скафандром — взять на себя управление если не моим мозгом, то хотя бы киберсистемами летающего гроба… и я рассчитывал, что у нее не хватит ни времени, ни желания внимательно знакомиться с отчетами системных джиннов.

Я оказался прав. Мой краткий приказ прошел через блокировку, словно нож между ребер, развернувшись фейерверком исполняемых команд.

Дюзы плюнули огнем.

Даже А-привод не может разогнать орбитальную баржу за доли секунды. Если бы я подал на двигатели полную мощность, тяжелая вакуум-скорлупа, будто гиря, повисла бы на страховочном фале, выдрав его вместе с креплениями. «Комета» сдвинулась с места неторопливо, вальяжно; под моими ногами проплывала окаменевшая пена, протаявшая местами до желтоватых керамитовых плиток. Потом канат натянулся; меня бросило на подлокотник ложа, что-то хрустнуло — не то пластик, не то мои ребра, а ускорение продолжало волочить скаф на привязи за баржей, будто наживку для тех акул, что водятся в океане пространства…

Но меня надежно приковывал к кораблю канат.

А Линду Тоомен — нет.

К тому времени, когда ее удар раскрошил суматошно возводимые мною вирт-блоки и двигатель смолк, перестав извергать в пространство невидимый глазу поток разреженной плазмы, разница в скорости между скафандром и кораблем составляла чуть меньше ста метров в секунду. Для большого космоса — величина мизерная. Но не для маломощных газовых баллончиков, предназначенных больше для того, чтобы маневрировать вокруг створок грузового люка. Особенно когда большая часть реактивной массы потрачена на то, чтобы стабилизировать ориентацию закрученного хаотичными ударами пуль скафандра в пространстве. Тоомен отстала от «Кометы» едва на полкилометра, но преодолеть это смешное расстояние ей было не суждено.

Я ждал. Защита сметена. Радиус действия передатчиков на скафе довольно велик — именно для того, чтобы затерявшегося в пространстве орбитальника всегда можно было засечь и вовремя подобрать. Если Ибар захочет утащить нас вслед за собой, так тому и быть. Вот только спастись она не сможет. Потому что полосы пропускания не хватит, чтобы дистанционно выполнить маневр разворота, вернуть баржу и добраться до люка… покуда привлеченная ТФ-распадом богмашина не настигнет нас, накрыв гибельным крылом.

Я поманипулировал обзорными камерами, выискивая среди звезд крохотное семечко богмашины где-то в кильватере летящей по инерции баржи.

И не нашел.

Потому что металлическая громада парила совсем рядом, едва не касаясь куцых крылышек челнока.

Оцепенев от ужаса, я мог только впитывать глазами зрелище, какого не видывал еще ни один человек. Машина и вправду напоминала формой яблочное семечко — воспоминание детства, когда еще можно было за бешеные деньги купить нормальное, с сердцевинкой, погрызенное червями, кособокое зеленое яблоко вместо пластмассово-алых однородных комков мякоти. По бокам его змеились странные черные линии — словно трещины или швы, как будто собрана она была из деталек головоломки. Кое-где блестящий металл покрывала бурая корка, наросшая за миллионы лет, но сам корпус оставался безупречно гладок, словно в день творения. Бледные крылья обнимали баржу, не касаясь обшивки, но заключая нас вместе с богмашиной в сферу неясного свечения, гасившую звезды и приглушавшую полыхание бешеного солнца.

Теперь я понял, почему Тоомен не нанесла последнего, смертельного удара с края могилы. Приманенная коротким импульсом двигателей богмашина смахнула ее, даже не заметив. Я попытался выйти на связь со вторым скафом. Тот откликнулся сразу же, прервав заполошный вой аварийного сигнала. Температура внутри скорлупы — плюс сорок семь, и что-то подсказывало мне, что внутри черепной коробки агента Ибар она точно такая же. Даже если частичный ТФ-распад не повредил внедренной в тело интелтроники, без сварившегося мозга она бесполезна. Мне приходилось слышать об агентах, продолжавших действовать после смерти, но я всегда списывал это на поэтические преувеличения натуралов. Кроме того, зомби-программы не бывают псевдоразумными — это слишком опасная игрушка, вдобавок плохо влияющая на психическое здоровье агентов: кому приятно сознавать, что в тебе живет призрак, только и поджидающий твоей смерти, чтобы взять власть над телом?

Богмашина по-прежнему висела рядом, не подавая признаков активности. Ей это и не нужно, мелькнуло в голове. Она поймала нас в надежнейшую из ловушек. Покуда зона распада — жаркие крылья — вокруг нас, любой импульс двигателя бросит корабль в ее объятья. Или машина не понимает, насколько опасно для всякого живого существа ее касание? Да нет; чтобы уместить в столь тесном корпусе столько аппаратуры, плотность упаковки должна быть колоссальной, а значит, богмашина должна быть не менее биологического объекта уязвима для любых процессов, нарушающих молекулярные структуры.

Шли секунды, а ничего не менялось, хотя мы были свидетелями тому, как быстро способна реагировать машина, если что-то потревожит ее рецепторы. О чем она думает? Если эта глыба металла вообще способна мыслить… в чем я сомневаюсь. Но если у носорога плохое зрение — это не его проблема. Глупо обвинять в простоте поведенческих алгоритмов машину, разрушающую миры.

Или все-таки создающую?

Богмашина не проявляла агрессии в отношении «Кометы». За исключением первого, так напугавшего нас броска. Богмашина сто миллионов лет мирно грела воздух на северном полюсе Самаэля, не обращая внимания на то, как меняется состав атмосферы, как дуновение ветерка превращается в раскаленный пресс. За это время мелкие твари, путавшиеся под ногами у бронтозавров, выросли и открыли теорию Уилсона-Пенроуза. Но наше прибытие потревожило ее покой. Почему? Какие, черт бы их подрал, реакции впаяны в ее твердотельный мозг?

— Автопилот, — прохрипел я, запоздало осознав, что язык мой суше наждака, а губы покрыты трещинами глубже долины Маринера. — Возвращение на борт. Ускоренный цикл.

Это значит, что автоматика шлюза пропустит несколько стадий процесса — например, сбросит остатки воздуха из герметиков за борт вместо того, чтобы закачивать в систему. Но если я ошибся в оценке, смерть от удушья нам не грозит — все случится гораздо быстрее. Во всех смыслах…

Скорлупа двигалась с обманчивой медлительностью. Я очень хорошо знал, как быстро можно очутиться в опасной дали от корабля, если не зафиксировать длину страховочного фала. Весь процесс занял не больше пяти минут, но мне они показались дольше пяти лет. И все это время стальное семя парило рядом, едва не царапая боками обшивку баржи. Мне казалось, будто оно смотрит на нас, изучает неведомыми сенсорами, пытается понять, хотя это, разумеется, была лишь иллюзия. Если даже в способности человека осознавать непривычное сплошь и рядом приходится усомниться, то чего ожидать от машины, пусть даже очень, очень древней?

Но наконец сквозь титановый каркас скафандра донесся лязг смыкающихся креплений. Зашипел воздух, когда автоматика выровняла давление, и холодная волна обожгла шею. Отворился люк, и я, отстегнувшись от ложа, выплыл в коридор — такой же замусоренный и неприютный, как четверть часа тому назад. Дурные привычки липнут быстро — цепляясь за комингс, я воровато просканировал корабль, прежде чем вспомнил, что таиться больше не от кого. Сигнулярность преследовала меня: убив Линду Тоомен, я еще не осознал факта ее гибели.

— Стас? — Новицкая высунулась из рубки, склонив голову под немыслимым углом, и на меня опять накатило головокружение: труба коридора то укладывалась плашмя, и тогда имперская агентесса смотрела на меня с потолка, то становилась торчком, и тогда Кася выглядывала со дна колодца. — Что случилось? — По кораблю загуляло железное эхо, и она перешла на вирт-диалог. — Тоомен отрезала почти все датчики, мы не успели даже скомпилировать модель случившегося, когда…

— Нет времени, — перебил я ее. — Ибар мертва.

— Это я поняла, но…

— Не сейчас. Или мы переживем контакт с богмашиной, или… будет уже все равно, что случилось. Как Дебора?

— Можешь догадаться.

Я мог. Выменянные на подчинение реагируют на смерть контролера плохо. Всегда. Некоторые — буйствуют. Другие впадают в кататонию. Покуда помраченное сознание не справится с шоком, убедив себя в реальности и необратимости освобождения. Большинству это не удается — без помощи гипнурга, конечно.

— Значит, от неё не будет толку, — заключил я. — Ты ее обдолбала?

— Да. Наркозная дозировка транков.

— Зафиксируй на ложе, — приказал я. Будет глупо, если доктор Фукс сломает себе шею, вывалившись из пилотского кресла. — И помоги мне с лосом. Боюсь, что покойная Линда оставила по себе больше ловушек, чем я сумею обезвредить.

Глубоко вдохнув, я погрузился с головой в лужицу ирреальности, которую баржа волокла на своем борту, неотделимую от корабля, как спинной мозг неотделим от человека. Да, Тоомен изрядно наследила в киберпространстве. Некоторые области вирта были закрыты для моего доступа, другие контролировались сбитыми с толку джиннами — те лишились каналов сброса собранной информации и беспомощно цикловались, запутавшись в противоречащих друг другу установках. Но большая часть нужных мне сейчас зон была свободна. Контроль за жизненно важными системами Ибар оставляла своему интербрейну, и с ее гибелью те, как прежде, стали подчиняться паролям Службы.

Я поспешно сорганизовал рабочее пространство — несколько визуальных полей, вирт-контрольки стандартного образца, чтобы не перегружать и без того слабую бортовую интелтронику. Отдельно — поток видеоданных с обзорных камер. Уцепился за последнюю ступеньку лестницы.

И осторожно, постепенно наращивая ускорение, запустил А-привод.

«Комета» снова принялась набирать ход, двигаясь прямо на призрачную стену сомкнутых «крыльев». Металлическое зерно начало отставать, как несколько минут назад отставал скафандр-саркофаг Линды Тоомен. Поперечник сомкнувшейся вокруг корабля сферы был невелик — километров десять. Вот сейчас мы пройдем насквозь кольцо огня, и свет для меня померкнет…

Нет. Подстегнутая отчаянием интуиция не подвела меня. Одним… хотелось подумать «рывком», хотя перемещения не было — складки зоны распада просто смялись, чтобы расправиться в ином положении, — богмашина перешла в прежнюю конфигурацию. Ее ядро проползло еще немного по инерциальной траектории, прежде чем лениво пристроиться нам в кильватер. Для пробы я поиграл чуть-чуть ускорением — машина терпеливо повторяла все выкрутасы «Кометы», удерживаясь от нас на почти неизменном расстоянии.

Нагло пользуясь вычислительными резервами чужих аугментов — подключился не только к интербрейну Новицкой, но и к вживленным интелтронам спящей Деборы Фукс, — я просчитал траекторию, выводящую нас в окрестности неторопливо ползущего по орбите Габриэля. Заложил программу в автопилот. И только тогда позволил себе забиться в молчаливой, страшной истерике, пытаясь продолбить кулаком стальные стены колодца, на дне которого скорчился, пытаясь найти опору в холодном полу, не откликаясь на суматошные вызовы Катерины Новицкой. Меня неотвязно преследовала одна и та же галлюцинация: будто время — это космос, и я, вывалившись за пределы скорлупы обыденного существования обычного наемного шпика Колониальной службы, сквозь предательскую паутину настоящего, прорывая мгновения слой за слоем, падаю в пугающее, непредсказуемое, бесконечное будущее. Я не мог даже укрыться от этого ужаса в привычном и оттого не столь пугающем кошмаре фуги, потому что в аптечке у меня оставалось только три дозы коктейля. И я подозревал, что они понадобятся мне все до одной, прежде чем баржа коснется холодного соленого песка.

Глава 13.

Если путь на Самаэль отнял у нас три дня, то обратная дорога — почти вдвое больше. Отчасти потому, что, удирая от богмашины, мы сделали изрядный крюк (если можно так говорить о сложноватой для понимания динамике неинерциальных траекторий), но больше — оттого, что все трое оставшихся в живых членов экипажа «Кометы» находились не в лучшем состоянии рассудка. Из-за пережитого — да, но мучения наши не закончились со смертью Ибара.

Богмашина преследовала нас неотвязно. Иногда она отставала — по какой причине, непонятно, но всякий раз мы переглядывались, опасаясь спугнуть неосторожным словом затеплившуюся надежду, — но потом всякий раз возвращалась, и надежда гасла. Зеленые крылья то распахивались на сотни километров, то вдруг сжимались в некое подобие богохульного нимба. Когда двигатель выключался, машина словно бы теряла след и продолжала лететь по инерции, но стоило приводу заработать, и она вновь занимала место за кормой, будто считая его своей законной собственностью. Пристального внимания древнего робота одного хватило бы, чтобы заработать нервный срыв. А ведь положение наше осложнялось тем, что в пилотировании все мы были полными профанами. По справедливости следовало бы уточнить: мы двое, потому что Дебора Фукс едва приходила в сознание. Стоило нам хоть немного снизить дозировку транквилизаторов, как уровень адреналина в синапсах подскакивал до пугающих высот. Я даже начинал думать, что Тоомен специально запрограммировала подобную реакцию — как изощренно-мучительный вариант «кнопки мертвеца». Трудно представить, что наворотила бы в неясном, шизофреническом беспокойстве наша спутница, если бы нам не удалось вогнать ее в беспрерывный сон — к сожалению, не способный исцелить нанесенные рассудку и сердцу раны.

Большая часть работы пришлась на мою долю — в отличие от Новицкой, я не нуждался во сне. Лишь пару раз мою работу прерывали фуги — я терпел до последнего, прежде чем позволить сознанию отключиться, утонув во фрактальных грезах. Даже когда Катерина отключалась, впадая в наркотическую дремоту, я продолжал устало, старательно выискивать следы, оставленные Линдой Тоомен в бортовом лосе: ловушка за ловушкой, петля за петлей, блокируя перепрограммированные участки и переписывая наново порабощенные алгоритмы. Когда мы удостоверились, что все системы «Кометы» под нашим контролем, мне пришлось переключиться на свой нейраугмент. Я был почти уверен, что Ибар не преминула оставить и там россыпь троянов, но не это тревожило меня больше всего, а то, что наемница заблокировала некоторые зоны моей базы данных. Не стерла — полностью зачистить информацию в твердопамяти без согласия хозяина почти нереально, — но сделала недоступной. Словно подробные сведения о шаблоне Арракиса могли мне чем-то помочь.

Бывало, что зрение отказывало, что слезы текли ручьем из покрасневших глаз, но я не прекращал работать, потому что стоило мне отвлечься, как сознание хватким клещом вцеплялось в ползущую за нами смертоносную машину, и цепенящее сомненье охватывало меня — правильно ли мы поступаем, не верней ли будет последовать примеру Тоомен и если не уничтожить богмашину, то погибнуть самим, но не дать ей добраться до Габриэля… потому что, как я ни старался, не мог убедить себя, будто неоспоримо верно предсказал ее дальнейшее поведение.

Или я начинал размышлять о том, какие перемены встретят нас по возвращении. На Габриэле прошло десять стандартных дней, чуть больше пяти солнечных суток — столько же, сколько на борту «Кометы», достичь релятивистских скоростей в пределах внутренней системы было невозможно, да и опасно. Следовало предположить, что эти дни оказались для жителей колонии не менее насыщенными, чем для нас, пленников обезумевшего Ибара. Вполне вероятно, что на планете установилась новая система управления — или рискуны под водительством Тадеуша Новицкого сумеют-таки смять массой оставшихся без поддержки голубцов, или Этьенс, выбравшись из ступора, направит раджпутов Адит Дева навести порядок в городе. О дальних поселениях я как-то не думал: маленькие городки и одиночные компаунды вдоль разлома слишком зависят от транспорта — то есть от центральной власти, — чтобы проводить самостоятельную политику, хотя по ним рассеяно более половины населения планеты… нет, колонии, поправил я себя. Пора отвыкать от искусственного разделения на институтскую и доменную зоны, а население Башни составляло заметную долю всегабриэльского, если относить к нему не только т-физиков и администраторов, но также вспомогательный персонал — рабочих из мастерской, живых прислужников, тех же раджпутов…

Планета разрасталась за кормой. Вначале — переливчатой искрой, потом — алмазно-золотым полумесяцем, и в самом конце — занимающим полнеба диском, драгоценной игрушкой небес. Должно быть, таким видели Габриэль первые исследователи с борта лифтоносца, вышедшего на экваториальную орбиту, прежде чем сбросить уже ненужный груз маршевого стелларатора и опустить ТФ-модуль на поверхность. Пространство не слишком привлекало директоров Службы, и, проделав не столь уж долгий по космическим меркам путь, я готов был с ними согласиться — в космосе нет ничего интересного. Хотя полноценная спутниковая оболочка Габриэлю не помешала бы… впрочем, население домена не слишком велико, чтобы оправдать расходы на ее создание.

Думаю, это и помогло нам вернуться незамеченными. «Комета» легла на временную орбиту, чтобы мы успели подготовиться к спуску, богмашина, потеряв след ТФ-распада, самым неестественным образом зависла над планетой в двух тысячах километров над поверхностью… а со стационарных спутников так и не поступило ни единого запроса в наш адрес.

Катерина Новицкая хотела немедленно сообщить на поверхность о нашем прибытии, но я отговорил ее. Меня насторожила странная тишина. Обычно через спутники протекала тоненькая, однако непрерывная струйка информации — данные с институтских полигонов в северном полушарии, навигационные координаты для коптеров, наконец, просто досужая болтовня пилотов, давно потерявших любопытство на стократ излетанных маршрутах… Сейчас — тишина. Только невнятно бубнили, рассеиваясь, мазерные лучи наземных ретрансляторов.

Половина камер вышла из строя, да и остальные не годились для того, чтобы с высокой орбиты различить мелкие детали поверхности, так что я не мог видеть, что творится в городе. Заметен был неестественно глубокий кратерок на месте лифт-станции, рядом — тень снесенного уже лагеря; над городом — расколотая взрывом стена. Остальное скрывала сизоватая дымка.

— Что будем делать? — спросила Новицкая, подключаясь параллельно к тем же камерам. За время рейса как-то само сложилось, что приказы начал отдавать я.

— Ибар была не права, — пробормотал я, думая о своем. — Необязательно контролировать то, чего не понимаешь. Достаточно — воспользоваться.

— Это что-то означает или вы просто бредите вслух? — осведомилась Катерина с привычной резкостью.

— Означает. — Я кивнул, на очередные полчаса убедив себя в правильности принятого решения. — Подождите, пока я свяжусь со спутником… и можем начинать спуск.

Новицкая не выдала бы своих чувств… но скулы ее предательски побледнели.

Через радиолинк я подключился к интелтронике сателлита; та подчинилась почти без сопротивления, стоило мне предъявить пароль. Пройти дальше, в локальные опсистемы, оказалось гораздо сложнее. Ещё не отвыкнув от характерного почерка Линды Тоомен, я столкнулся с наброшенной на ирреальность ловчей сетью, будто выплетенной мертвыми пальцами агентессы — или того, чьим заемным мастерством она пользовалась, если можно применить это слово к способности вовремя и к месту запускать обрывки исполняемого кода, вызывающие алгоритмы, основанные на более простых алгоритмах… и так до самого дна, до бинарного кода. Так или иначе, а многослойное программирование несет на себе отпечатки пальцев игрока.

И с этим противником мне уже доводилось сталкиваться. Обходя ловушки, не оставляя следов, пуще всего — не прибегая к разрушительным, с головой выдающим чужака паролям и кодам, я нащупывал те редкие нити управления, которые только и требовались мне, чтобы не просто завершить задуманное, но — выжить при этом.

Это был дурацкий план. Слишком сложный. Но другого у меня не было на примете.

Кроме того, замысловатая конструкция покоилась на очень устойчивом фундаменте: человеческое внимание, как ни крути, ограниченно. Даже напустив в лос мириады вирусов-джиннов, даже раскатав поле рассудка в тонкий блин, невозможно уследить за всем, что творится на планете.

Если враг заметит, что я делаю, прежде чем менять что-либо, будет уже поздно — наши останки сгорят в пламени призрачных крыльев. Разбитая на самонаводящиеся пакеты, команда ушла в сеть. Кости брошены, Рубикон перейден, карты сданы — поздно, в общем, метаться.

— Госпожа Новицкая, — с формальной вежливостью обратился я к своей невольной сообщнице. — Приготовьтесь. Сейчас будет жарко.

Она пожала плечами. Понимает, что я выразился не только фигурально. Просить ее последить еще и за Деборой Фукс я не стал — этим займется простенький джинн. Для посадки потребуется вся вычислительная мощность наших аугментов.

Еще на полпути к Габриэлю, на развороте перед началом фазы торможения, мы залатали прорехи в абляционном слое. «Мы» в данном случае звучит дерзковато: когда Новицкая поняла, какой панический ужас вызывает у меня перспектива снова оказаться за бортом, она сама залезла в скафандр, а я даже не мог отвлечь ее беседой, потому что залил мозги наркотиками до такой степени, что мысль о космической бездне уже не вызывала у меня ацетилхолинового шока. Но сделать это было необходимо. Атмосфера Габриэля недостаточно плотна, чтобы исполнить тот трюк, который Тоомен с таким успехом продемонстрировала над третьей планетой Адоная, — перейти на планирующий полет из вертикального спуска «на столбе огня». Теоретически этому ничто не мешало; но если на Самаэле в случае ошибки у нас оставалось еще несколько километров на маневр, то в куда более разреженном воздухе Габриэля малейший просчет выводил нас на столкновение с поверхностью. Учитывая, что ни я, ни Новицкая не хранили в аугментах пилотских алгоритмов, а программное обеспечение «Кометы» было рассчитано на работу с профессиональными орбитальщиками, чьи интребрейны составляли с кораблем в буквальном смысле слова одно целое… я решил не рисковать. Разумеется, оба мы подгрузили пилотские программы из бортового банка данных, но одно дело — ввести алгоритм в оперативную память, и совсем другое — пользоваться им как мастер. Нам и так предстояло совершить несколько вполне акробатических кульбитов, потому что, хотя покуда богмашина спокойно парила в небесах над планетой, никто не мог гарантировать, что ее не привлекут испытания очередного прототипа А-привода. Или запуск новой баржи — потому что «Комета» вряд ли переживет посадку. Извини, корабль, ты хорошо послужил… но своя голова мне дороже.

Чтобы пользоваться нейраугментом, необязательно разговаривать на архаичном ассемблере. Возможно, богмашину сотворили существа, куда более развитые, чем люди, но применить плоды их трудов я как-нибудь да сумею. Все-таки машина Предтеч была сотворена, чтобы возвращать к жизни такие, как Габриэль, холодные миры. Нехитрый расчет, проделанный мною на основании затребованных инкогнито с поверхности сведений, подтвердил это. Оставалось вернуть ее в рамки заложенной программы.

По тому же негласному договору мы с Новицкой разделили зоны ответственности. Мне принадлежало управление кораблем, она же делала возможным это управление, отслеживая неполадки в искалеченной бессчётными правками операционной системе, удерживая все системы корабля в рабочем режиме. Это значило, что право первого хода принадлежит мне… хотя, по правде говоря, команду подал не я, а джинн, выжидавший, покуда «Комета» не достигнет определенной точки орбиты. Мне оставалось только стискивать рефлекторно мокрые от пота кулаки.

А-привод заговорил снова — в предпоследний раз. Баржа тормозила над продутым дранг-бурями экватором планеты. И снова, как неделю назад над Самаэлем, зеленое зарево на границе атмосферы возвестило о приближении терраформера. Машина двигалась рывками, то замирая в противоестественной неподвижности, будто ее создатели, помимо всех прочих достижений, нашли способ отменить закон всемирного притяжения, то вдруг простирая истонченные крылья вперед и как бы подтягиваясь на них. Складывалось впечатление. что в мало-мальски плотной среде — а даже высокая орбита пролегала сквозь экзосферу Габриэля — она не могла поддерживать равномерное ускорение. Но невзирая на судорожные прыжки, безмозглый робот следовал по пятам за ТФ-приводом, удерживаясь на небольшом расстоянии. На это я тоже рассчитывал.

По мере того, как падала относительная скорость, тяготение брало свое. Баржа по кривой начала уходить вниз, к поверхности… и вечное падение внезапно стало очень скоротечным.

«Только бы она не потеряла нас, — молился я. — Только бы засекла, когда привод заработает вновь». Очень скоро двигатель придется выключить… собственно, уже пора, иначе мы так и врежемся в ионосферу хвостом вперед… и не включать снова, покуда челнок не войдет в плотные слои атмосферы, где сможет какое-то время прикидываться реактивным самолетом. Но не раньше. И так у нас есть хороший шанс сгореть метеором, если обшивка даст слабину во время торможения.

Температура обшивки начала расти. Чем ниже мы будем спускаться, тем сильней станет трение о воздух, тем плотней будет облако плазмы вокруг стремительно мчащегося аппарата. Абляционная пена уже начинала смазываться, затирая неровности, дельфиньей кожей облегая неказистые контуры баржи.

Перегрузка. Мы находились в падении — да, но отнюдь не свободном. «Комета» теряла скорость, а наши тела, забывая об этом, стремились продавить перевернувшиеся ложа, распластываясь под прессом инерции, покуда корабль огненным болидом сверлил атмосферу. Сквозь кровавую дымку я наблюдал, как плывут и распадаются диаграммы, как пытается баржа свалиться в летальный штопор — центр тяжести корабля сместился оттого, что бак для активной массы показывал дно, по всем расчетам нам едва должно было хватить топлива для посадки. Я отдал запоздалую команду перекачать в топливный бак все содержимое рециркуляционной системы — к счастью, Тоомен, составляя план переоснашения баржи, подумала о такой возможности, потому что обычному стелларатору нужно совсем другое горючее. Но этого было мало. Маневровые двигатели с трудом выравнивали неуклюжую тушу, расходуя последние капли химического топлива, и его мне возместить было уже нечем.

Обзорные камеры отключались одна за другой по мере того, как расплавленная масса заволакивала бериллокерамические объективы. Мы неслись в пламенном ореоле, руководствуясь только показаниями приборов.

Кровавый индикатор запасов химтоплива вспыхнул пронзительной сапфирной искрой и погас. Все. У нас остался только маршевый двигатель. Который может лишь разгонять непокорную глыбу титана и керамита, в то время как наша главная задача — сбросить скорость, покуда обшивка не протерлась о воздух до дыр.

Баржу снова опасно накренило — на долю угловой минуты, но я поспешно задействовал все топливные насосы, пытаясь сместить растекающийся ком воды в баке к противоположному борту. Кажется, помогло. Быть может, если фокус с центром массы не раскроется в ближайшие десять-пятнадцать секунд, я еще смогу дотянуть эту колымагу до стратосферы, где она ляжет на воздух усталыми крыльями, где от жалких закрылков, вмурованных сейчас в защитную пену, будет хоть гран пользы…

Не получилось. Машина начала заваливаться на корму, встречая набегающий поток брюхом, готовясь сорваться в мертвую петлю. Не раздумывая, я ударил маршевым — баржа подпрыгнула, точно резиновый мячик, пытаясь вырваться из ватных объятий атмосферы. Это было сродни игре на неведомом, капризном инструменте, впервые попавшем к тебе в руки. Дашь импульс чуть сильнее — и челнок вышибет на орбиту, а для второго спуска уже нет никаких резервов; недожмешь — и до поверхности долетят только обгорелые обломки. И все же нам повезло. «Комета» удержала равновесие.

Радар нашаривал землю где-то далеко внизу, бестолковый алгоритм проецировал положение корабля на поверхность — алая точка бежала по глобусу, пересекая горы и равнины. И смутная тень за кормой частично поглощала, а частично — рассеивала радиолучи. Ьогмашина шла на пламя аннигиляции.

«Она следует?..».

Сигнал с задержкой проходил по перегруженной бортовой сети.

«За нами», — отозвалась Новицкая спустя несколько томительных миллисекунд.

«Высота?» Это уже к альтиметру. Тридцать. Уменьшается.

Баржу мотало из стороны в сторону. Короткие, будто обрубленные крылья не давали достаточно подъемной силы, при малейшем завихрении челнок проваливался в воздухе, словно скатываясь по очень пологой лестнице. По мере того, как уплотнялась атмосфера за бортом, в ушах зарождался и нарастал пронизывающий до костей, будто ледяной ветер, непрерывный стон, перекрывающий даже гулкий, надсадный рев аннигиляционного двигателя. Баржа теряла высоту. Абляционная пена выгорела напрочь, и обтянувшая борта плазменная пленка прожигала теперь слой за слоем композитные плитки, составлявшие обшивку челнока. Вопрос заключался только в том, сбросим ли мы скорость раньше, чем одна из плиток лопнет и плазма, будто кумулятивный заряд, пробьет обшивку. И ведь не скажешь, что мы этого не успеем заметить, потому что у нас как раз хватит времени осознать собственную гибель, прежде чем обладающая аэродинамикой кирпича баржа закрутится в полете, разбрасываясь запчастями, и развалится на быстро сгорающие в стратосфере обломки…

А-привод взвыл в последний раз. Недогруженный реактор с трудом переносил внештатный режим, плазма билась в оставшейся от снятого стелларатора ловушке, грозя лизнуть отталкивающие ее сверхпроводящие кирпичики, охладитель кипел, пытаясь поддержать рабочую температуру в раскаленных фокусирующих кольцах… но двигатель держался. Баржа летела, с каждым километром все глубже погружаясь в тропосферу планеты.

Думаю, если бы на Габриэле жило хоть самую малость побольше народу, без жертв не обошлось бы. Выровнять «Комету» мне удалось в последний момент — на высоте четырех километров. От уровня рассола в Узком море. То есть над самым материковым плато. В буквальном смысле слова — краем экрана я видел, как за нами по пустыне катится вздыбленный вал соленого песка, пыльная буря, поднятая мчащейся баржей. «Комета» не рассекала воздух, не сминала его звуковой волной — нет, атмосфера раскалывалась перед ее тупым, неподатливым рылом и уже за кормой смыкалась, точно капкан, и обжигалась о струю звездного огня, и вскипала снова, грохот сочился сквозь исходящие жаром борта… и мы все равно двигались слишком быстро.

Но время еще оставалось. Белая стена вечных полярных льдов еще только отбрасывала на небо свой призрачный, скорбный свет.

Я добавил мощности. Двигатель загремел ровнее; поверхность постепенно начала отдаляться. А впереди уже вырастал — ужасающе быстро, скорее звука, быстрее мысли — белый обрыв.

Почему на этой планете меня все время встречают стены?

Глыбы льда валялись у подножия стены — огромные, присыпанные бурой пылью, в других обстоятельствах они сошли бы за горы, но только не здесь, не на краю ледникового щита, накрывшего планету до пятидесятого градуса широты. Лед стекал, будто вода в замедленной съемке, и так же неестественно разламывался. Между скал поблескивали застывшие ручьи — должно быть, в самые жаркие дни лед таял ближе к полудню, но не успевал смочить вымороженную, иссушенную почву. Вначале я хотел совершить посадку в районе северного полюса, подальше от населенных районов, но потом передумал. Отчасти потому, что мечтал-таки, против всяческой вероятности, пережить посадку. Но больше потому, что в северном полушарии сейчас стояла зима. А над южным полюсом не заходило солнце долгого летнего дня.

Мне очень хотелось увидеть результат.

«Комета» мчалась прямо на белую стену ледника. Я не успел подать лишний импульс двигателями — автопилот сделал это за меня. Только что до поверхности оставалось полтора километра… а в следующий момент это расстояние сократилось втрое.

До того я всего лишь думал, что оглохну от грохота. Когда под брюхом баржи, пугающе близко, заскользила однородно-белая равнина, это случилось. Вибрацию, сотрясавшую фюзеляж многострадальной «Кометы», нельзя было назвать звуком — все равно что окрестить звезду «сгустком плазмы». Ее волны отражались от ледяной равнины и эхом обрушивались на корабль, ощутимо подпрыгивавший при каждом раскате. По снегу шла широким клином волна, но не такая, как в пустыне, нет — здесь ледяная пыль мгновенно таяла, испарялась в раскаленном воздухе, и позади нас росла, вздымаясь к вечно голубому небу, чудовищная кипень белых облаков, будто праматерь всех цунами. В какой-то момент я осознал, что не слышу ничего, даже суетливого писка во вживленных фонах, но грохот каким-то образом продолжал проникать в мозг — по костям, через хребет, сквозь череп, в обход переломанных косточек среднего уха.

Но этого было мало. Баржа мчалась едва ли не над самой поверхностью, готовая коснуться льда брюхом… а до полюса оставались еще тысячи километров, и скорость слишком велика. Если «Комета» сейчас зацепит торчащий сугроб, наши останки размажет отсюда до магнитного полюса. И сбросить мощность двигателя нельзя, потому что тогда челнок рухнет. Все мое внимание поглотила тончайшая балансировка действующих на корабль сил. А богмашина следовала за нами.

В какой-то момент я, не выдержав, на долю секунды передал контроль над «Кометой» в руки Катерины Новицкой, чтобы оглянуться — всеми камерами, пережившими чудовищный спуск, всеми уцелевшими датчиками. Зеленопламенная птица пикировала на нас. Вокруг металлического ядра богмашины полыхал, свернувшись улиткой, огненный плащ, и крылья чудовища становились все шире, все ярче.

А потом подо мною снова понеслась снежная равнина, видимая так ясно, словно стальной пол под ногами вдруг стал прозрачен, и только багровые капли на нем портили вид. Я поднял веки — кровь стекала по моим рукам, с изувеченных пальцев, стиснувших края пилотского ложа, по куртке, по воротнику Новицкой — из ушей…

Упреждая команду туповатого автопилота, я блокировал шасси. Если сейчас выдвинуть каретки, челнок, едва коснувшись зыбкой поверхности неумятого снега, завязнет в нем по самые кормовые дюзы или перекувырнется через голову. Гладкое брюхо еще может сработать вместо лыжи — если нам очень, очень повезет, а запас удачи не окажется израсходован до дна.

Гром уже не давил на взбаламученные мучительной вибрацией мозги, кашу из глии с ликвором пополам, с интелтроникой вместо гавайского зонтика на зубочистке. Гром сливался с громом в чудовищную симфонию. Вагнер бы повесился от зависти, услыхав ее; Равель порвал бы партитуру «Болеро»; Рудольф Шенкер — сломал бы гитару. Мне пришло в голову, что на Земле запись этой посадки стоила бы бешеных денег.

Если бы до Земли можно было дотянуться.

Ледяная равнина все приближалась — медленнее и медленнее, стиснутый весом баржи воздух отрицал закон всемирного тяготения, а маршевый двигатель рокотал неумолчно, хотя по всем правилам ему давно пора было стихнуть, а недолговечным апельсиновым цветам тормозных парашютов — расцвести за кормою. Мы мчались к полюсу, и адская богмашина следовала за нами, будто оживший кошмар технофоба. Под нами, в толще миллионолетних льдов, стонали от неподъемной тяжести древние, вдавленные в планетную кору хребты. Над нами — висела в пустом небе, не расходясь, белесая дымка, готовая разродиться не снегом, нет — слишком мало влаги содержала атмосфера, чтобы даже в таком морозе могли зародиться крупные кристаллы, — но инеем, полог за пологом добавляя к многослойному савану. И все ниже склонялось к горизонту солнце, чьи буйные лучи не могли согреть этой страшной пустыни.

Я выжидал. Я прирос к приборам, к оптическим сенсорам в поисках сигнала, малейшего намека, что характер поверхности под брюхом корабля едва приметно изменился. Падала температура за бортом — минус тридцать, минус сорок… километр за километром, все медленней порхают молекулы в тепловом движении… минус шестьдесят… ну, ещё несколько градусов…

Никаких сенсоров не надо было, чтобы заметить границу. Вроде бы все так же: и белый иней, и колючие искры — а сразу становилось ясно, что под нами уже не снег. Я помянул про себя всех демонов преисподней, потому что молить господа о помощи в предприятии, рожденном столь чудовищной гордыней, казалось мне немного кощунственным, и еще немного сбавил мощность двигателя.

Баржа просела… и лед под ней начал кипеть.

В отличие от воды, углекислота не может существовать в жидком виде при нормальном давлении. Это знает любой школьник. Жар разогретых бортов заставлял сухой иней превращаться в газ, взрываться в потоке теплового излучения, и мы летели теперь уже на бьющей снизу ударной волне, под чудовищный, немыслимый грохот, от которого раскалывался лед, и отзвуки его, должно быть, долетали до самых отдаленных краев полярной шапки.

Позади нас горизонта не было. Только сизая стена, где мешались снежная пыль и обретший плоть ветер. Ветвистые разряды молний, полосовавшие тучу бело-голубым огнем. И зеленое сияние крыльев богмашины, все так же неотвратимо и верно следовавшей за призывным огоньком ТФ-распада. Наш полет вырубал в снежном покрове глубокую траншею, окруженную косыми валами; на дне ее угрожающе поблескивал вечный лед.

Тревожно заполыхал индикатор. Хорошо, что я сообразил продублировать звуковые сигналы — зрительными, иначе мог бы упустить момент. До полюса — двести километров. При нашей нынешней скорости — меньше пяти минут лету, может быть, чуть больше, потому что сбрасывать ход надо загодя, покуда это вообще возможно. Скоро обшивка остынет на ледяном встречном ветру, невзирая на отличную теплоемкость керамита, и взрывная подушка перестанет поддерживать нас на весу.

Не успели. Предупреждающе заплясали огоньки вирт-контролек, и баржа разом грянулась о лед. Я думал, что сейчас шпангоуты рассядутся и рубка сомнет нас в кулаке, прежде чем крылья богмашины сомкнутся над нами, потому что А-привод не умолкал ни на мгновенье… или его мерный рев стихнет пугающе, и волна плазмы хлестнет сквозь потерявшие сверхпроводимость обмотки… но ничего подобного — только хрустнули, от удара все глубже вколачиваясь в кость, мои бронегрызные зубы. Будто исполинский снегоход, баржа мчалась к полюсу, перепрыгивая трещины, подскакивая на каких-то волосяных неровностях, поднимая крыльями снежные волны, тут же исходящие паром в потоке плазмы из дюзы, проскальзывая на микронном слое сжатого газа.

Только бы не потерять груз, молился я. Только бы на этой безупречной равнине не нашлось ни одного окаменелого снежка. Столкновение с мельчайшим препятствием может оторвать контейнер… хотя теперь это уже неважно. Раньше надо было тревожиться. Сейчас десять-двадцать-сто километров на север или юг уже не сыграют роли. Хотя полюс — хорошее место. Символическое.

Вот оно.

Команду на сброс контейнера подал тоже джинн. На скорости, вдвое превышающей скорость звука, среагировать вовремя мог бы разве что пилот древних, до-интелтронной эры истребителей. Я только сбавил мощность маршевого двигателя до предельно малой, дальше которой — потеря синхронизации и взрыв.

«Встаем», — напомнила Новицкая.

Легче сказать, чем сделать. Стиснув зубы, я задействовал силовые аугменты. Тело вновь пронизала боль — за минувшие дни надорванные связки только начали заживать, а сейчас на них снова ложилась запредельная нагрузка. Зато стало проще двигаться — моторные программы взяли на себя заботу о равновесии.

Ковер забрызганных кровью шуршащих оберток колыхался под ногами.

Я полностью передал управление «Кометой» автопилоту — ошибки, которые тот успеет наделать, не столь существенны, — сосредоточившись на контроле за собственным телом. Меня швыряло от стены к стене короткого коридора, пытаясь насадить на острые скобы ступенек. С трудом я выволок из каюты вялое тело Деборы Фукс. Жаль, что на борту нет одеял, — хотя зачем они в невесомости? Пришлось взвалить ученую на закорки и, бегло заглянув в ее интербрейн, зафиксировать мышечные тяжи, так что мне не придется ее придерживать. Я вцепился в скобы рядом со шлюзовой камерой и снова подключился к автопилоту.

Баржа вот-вот должна была вывалиться из-за звукового барьера. Чуть приотставшая богмашина колыхалась где-то над полюсом, смутно видимая сквозь поднятую нами бурю. Вот и отлично.

Насосы судорожно выкачивали из баков последние литры воды. Спасибо и на том, что топлива хватило. Больше оно нам не понадобится. Одной командой я отключил ТФ-преобразователь и выстрелил из скрытых между дюзами контейнеров тормозные парашюты. Будем надеяться, что сорок километров — это безопасное расстояние от эпицентра.

Ещё один толчок; после жутких судорог последних минут он уже не воспринимается как убийственный — просто очень сильный, но мокрые от крови и биогеля скобы рвутся из рук. Доза С300 в кровь. Звонкие аккорды в ушах. Я одновременно царапаю снег закрылками, слежу, как стремительно падает скорость, и наблюдаю, как замирает тревожно богмашина, не в силах уразуметь древними, косными алгоритмами поведения, куда же подевалась ведущая ее невидимая звезда, комочек преобразованного пространства, несомненная работа рук хозяев — если у создателей затерявшейся машины были именно руки.

Пора.

Чтобы передать команду на подрыв, мне не требовалось ретранслировать ее через спутник, да она и не прошла бы — полярные области Габриэля плохо просматривались со стационарной орбиты. И все же я пережил несколько весьма неприятных мгновений, покуда сбоящая через такт интелтроника баржи обработала приказ, передала его детонатору сквозь электрический хаос сухоснежной бури…

И в сердце сизой тучи зажглась радужная, рукотворная звезда. На секунду — а потом с медово-золотым шариком Адоная, прокатывающимся вдоль горизонта, заспорил яркостью аннигиляционный взрыв. Свет его пронизал снежные толщи насквозь. На какой-то миг белая равнина обернулась прозрачным стеклом, и я увидал, как в глубине плещутся потревоженные взрывом мертвые воды подледных озер.

Богмашина поколебалась миг — я видел это явственно — и ринулась к поверхности… туда, где ее повелением начал управлять иной алгоритм. Закутанное в огонь стальное семя окунулось в эпицентр взрыва… да и замерло там, расправляя на пробу зеленые крылья.

Получилось.

Теперь осталось нам — выжить.

«Маски», — передал я Новицкой и сам натянул одной рукой стандартный габриэльский намордник. Больше для того, чтобы не сжечь легкие первым же вдохом. За бортом сейчас очень холодно. Никакое наращение не поможет, если водяной пар застывает инеем прямо в бронхах. Ну ничего. Если вторая часть моего плана… или третья?.. пройдет не хуже первых, то нам недолго мерзнуть среди вечных льдов. А если на этом Фортуна решит, что довольно с меня, то тем более — недолго. Пока не отключусь от переохлаждения.

Баржа скользила по снегу все медленней, и след за ней оставался все глубже. В какой-то момент «Комета» клюнула носом — очередная судорога едва не сбила нас с ног — и, вспахивая равнину, закружилась, словно вырезая диковинный кельтский узор.

Последние приготовления перед очередной фазой. Воротник поднят, тепловые нити — проверены диагностикой, батарея — полна. Еще немного, выждать чуть-чуть, прежде чем…

Взрывная волна настигла нас. В дефектном прототипе аннигиляционного двигателя превратилось в энергию массы покоя всего полтора-два десятка граммов вещества, но вспыхнувшая на полюсе звезда оставила по себе кратер в виде идеального параболического зеркала, на дне которого массивная баржа показалась бы невесть как залетевшей внутрь телескопа мошкой. Углекислый снег, даже в конце лета многометровой коркой покрывавший ледяной щит, испарялся, газовым давлением срывая слой за слоем такого же сухого инея, покуда не обнажалась окаменелая вода, тут же превращаясь в пар, и осаждалась стылым дождем, замерзающим на лету. И в этот хаос фазовых состояний ворвалась, сметая противоестественную симметрию грибовидного облака, громовая волна, поднятая баржей при посадке.

Если прежде буря следовала за нами по пятам, подобно злой гончей, то теперь мы очутились в ее губительном чреве. Ударная волна едва не перевернула «Комету»; баржа пошла юзом, все глубже зарываясь крылом в сухой снег, взметнулись в небо вспугнутыми птицами оранжевые парашюты, пытаясь взять орбитальный челнок на буксир. Ветер срывал верхушки сугробов, заглаживал развороченную поверхность, рождая в то же время странные узоры снежных барханов, плывшие по равнине подобно муару. Видимость стремительно ухудшалась, буря несла тонны порошковой стыни; уже невозможно было отличить белое небо от белого ковра под брюхом челнока. Мы двигались всё медленней и медленней по мере того, как «Комета» увязала неподъемной тушей в снегу.

Репрограмма подходила к концу, все сложней становилось удерживать на прочерченной сквозь мозг линии алую точку и одновременно следить за беспорядочным кувырканием баржи, а та все не собиралась успокаиваться. Грохот пробиваемого насквозь воздуха стих, но на смену ему пришли гул, свист, громовой шорох летящего снега и далекие раскаты гонга — это трескалась, расседаясь до самого каменного ложа, ледяная шапка. Проходя через вживленные динамики, звуки приобретали странный, глухо-жестяной оттенок — должно быть, сломанные косточки среднего уха повредили что-то в улитке, но без помощи аугмента я вообще оглох бы. В полутора десятках километров от нас в небо взметнулась стальная игла гейзера, но капли еще не успели долететь до земли, когда с последним, выдирающим скобы из пальцев толчком биржа замерла на миг, уткнув тупой нос в груды рассыпающихся мельчайших кристаллов, больше похожих на песок или соль.

Люк распахнулся. Холод ударил меня в грудь, словно перегрузка, словно таран. Зажмурившись, чтобы порывы студеного ветра не выжгли мне глаза, ориентируясь только по памяти и данным с внешних камер баржи, я отодрал от скоб пальцы, липкие от мигом стянувшейся морозной коркой крови, сделал глубокий вдох — и прыгнул.

В те непереносимо мучительные мгновения, покуда мои подошвы не коснулись стеклянно-гладкой поверхности крыла, я успел пожалеть, что мы при посадке не разбились. Несмотря на самогреющую куртку, буран пронизывал до костей, и это не фигура речи — впечатанные в пласткань тепловые нити едва не обугливались, и все же индикаторы легионами вспыхивали перед закрытыми глазами, сигнализируя, что кровь стремительно остывает. Аптечка выбросила в сосуды убийственную дозу разобщителей тканевого дыхания, силовой каркас снова стал моей опорой, позволив живым мышцам отдаться ультразвуковой дрожи, сотрясающей каждую жилку, отдающей последние джоули тепла, печень варилась в собственной крови — и все же этого было мало. Обходя выставленные мною оверрайды, аугмент парализовал дыхание, как ни заходилось в истерике сердце, как ни требовали легкие хоть глотка воздуха, потому что даже этого глотка хватило бы, чтоб альвеолы мои лопнули, распоротые изнутри намерзшим льдом. Я чувствовал, как пальцы мои в буквальном смысле слова превращаются в сосульки.

Более страшной смерти я не мог себе представить — быть погребенным в воздушном льду, словно муха в янтаре, пролежать иссушенной морозом мумией, покуда хи Геркулеса не выгорит до гелиевого ядра и под жаркими лучами красного гиганта планета не превратится в комок шлака, прежде чем вымерзнуть уже окончательно, когда от гордой белопламенной звезды останется лишь капля вырожденной материи, теряющая последние остатки нажитого за миллиарды лет тепла.

Коптер рухнул с небес, точно метеор, разворачиваясь к нам входным люком. Выхлоп турбореактивного двигателя испарял снег, в лицо мне ударил очередной заряд алмазно-острой пыли. Чтобы сориентироваться, все же пришлось приоткрыть глаза — темный провал люка маячил прямо передо мной. Отключив мышечные наращения Деборы Фукс, я сгреб в охапку ее обмякшее тело и зашвырнул его в стоящий на огненном столбе коптер, одновременно отправив в интербрейн Новицкой отчаянное «Прыгайте, черт побери!».

Баржа уже уходила из-под ног, заваливаясь на корму. Запас инерции иссяк, но запас теплоты, накопленной массивным корпусом, — еще нет, и углекислотная пороша стремительно испарялась, касаясь обшивки. Из-под брюха «Кометы» били инеистые фонтанчики, корабль тонул в снегу, и буран заносил его новыми слоями снега.

Сто семьдесят три по Кельвину. Кровь замерзала в периферических сосудах, царапая ледоходом стенки капилляров. Перед глазами маячил намерзший на роговицы иней, размывая вспышки молний где-то над низким небом, и алые круги — от недостатка воздуха. Ни наркотики, ни нейроблокада уже не снимали мучительной, сводящей с ума боли в окаменелых пальцах. Решимость уходила стремительно, как тепло из тела. Биомонитор оставлял мне от трех до пяти минут жизни.

Собравшись, я запустил с мясом выдернутый из боевой программы алгоритм. Тело действовало само, движимое синтетическими мускулами, управляемое искусственными нервами. Четыре секунды на ориентацию… и прыжок.

Программа сработала безукоризненно. И все же я немного промахнулся — коптер мотало под порывами ветра. Ударился коленями о край люка. Соскользнул.

Я попытался ухватиться за что-нибудь и не смог — имплантаты не смогли взломать сковавшую пальцы корку кровавого льда. В ушах гремела кровь, и ничего больше: ни рева турбины, ни пронзительного воя бури. Негнущиеся мертвые руки проскальзывали сантиметр за сантиметром, от боли я не мог даже подать команду автопилоту — взмыть вверх, бросить меня, чтобы я в последние мгновения успел отправить своей товарке пакет инструкций, потому что она ведь не знает, какая фаза будет следующей…

Сильные руки Катерины Новицкой ухватили меня за запястья и одним рывком вдернули в люк, точно нитку — в игольное ушко. Плита тотчас захлопнулась, и в наступившей неестественной тишине отчетливо слышен стал треск тающего льда и натужное гудение вентиляторов, продувающих кабину горячим воздухом, словно полярную стужу возможно было вытравить из памяти, где та устроила себе берлогу за мгновения, когда мы соприкоснулись с мерзлой пустыней — бескрайней, величественной, обреченной.

Обреченной — потому что, даже если мы погибнем в ближайшие часы, планета никогда не станет прежней.

— Коптер, — прохрипел я, с трудом ворочая замороженным, отвыкшим шевелиться языком, и сам не узнал собственного голоса. — Автопилот — курс на базу. Обзорный экран.

Сквозь клубящиеся тучи с трудом можно было различить что-либо. «Комета» совершенно скрылась под снегом, утопая в нем все глубже. Но громады призрачных, сочащихся изумрудным пламенем крыльев не могла скрыть никакая буря. Богмашина тоже погружалась в толщу ледовой шапки, но, в отличие от полуразваленной баржи, у нее было чем ответить вечному холоду. Небольшая доля вещества, попадавшего в зону свечения, тихо и чисто превращалась в тепловое излучение. Вокруг богмашины уже образовался изрядный кратер, откуда била испарившаяся углекислота. Над мертвой пустыней, где самый воздух был неподвижен, словно прозрачный лед, теперь бушевал шторм, и чем сильней ярился буран, тем больше углекислоты возвращалось в атмосферу. И пускай покуда ей суждено выпасть инеем на зимнем, северном полюсе, но через полгода — по земной мерке скорее год, но мне пора привыкать к иному счету времени, — когда полярная ночь придет сюда, та доля сухого льда, что испарится с северной шапки, уже не сможет осесть здесь, останется в воздухе, укутывая планету парниковым одеялом. У меня не было достаточно данных, чтобы рассчитать, когда это случится, но одно я знал точно — когда-нибудь на Габриэль вернутся океаны, и холодные пустыни обернутся степями, а обточенные дранг-бурями утесы — островками посреди теплого тропического моря. И ждать осталось недолго, потому что, как и любой процесс с положительной обратной связью, этот будет протекать очень, очень быстро.

Пожалуй, не стоит колонистам так уж старательно обустраивать Бэйтаун. Самое большее через пару поколений город окажется интересен разве что дельфинам… правда, на Габриэле нет дельфинов.

Если бы я только мог понять, почему мы не можем рассчитывать на скорый контакт с метрополией…

— Мы летим в город? — спросила Новицкая.

Вначале я подумал, что она пользуется интербрейном, чтобы я не чувствовал себя глухим, но, оглянувшись, понял, что и для нее встреча с админом Морозом не прошла бесследно — имперская агентесса потирала челюсть, судя по всему, проверяя, шевелится ли язык; должно быть, неосторожно приоткрыла рот, выпрыгивая из «Кометы».

Я глянул туда, где — уже за горизонтом, коптер летел быстро — погружалась в зыбучий снег баржа, и мысленно снял перед ней шляпу. Этому неуклюжему кораблику мы были обязаны жизнью.

— Нет, Катерина Ивановна. — Я покачал головой. Даже такое слабое движение заставляло мышцы протестовать. — Если вы заметили, машина не подчиняется управлению. Мы летим туда, куда захочет Лиет.

— Вы… не смогли защититься от вирт-атаки? — переспросила Новицкая без удивления или укора.

— Я не стал, — пришлось поправить мне. — Мы — наживка. Коптер принесет нас прямо к нашему врагу. И тогда я его убью.

— Почему вы так уверены, что машина не ухнет с высоты пары километров на камни? — поинтересовались агентесса подозрительно.

Я бы пожал плечами, если бы мог.

— Если бы нас хотели убить, то коптер не прилетел бы вовсе. Это для начала… но вообще-то я сделал все, чтобы загадочный Лиет думал, будто на борту челнока находится никем не оплаканная покойная Линда Тоомен.

Доктор Фукс тяжело заворочалась в наркотическом ступоре.

— Люди видят то, что хотят видеть, — добавил я, протягивая непослушные руки к шкафчику. — Несколько украденных меток… и видимость отчаянной спешки. Думаю, наше прибытие станет для Лиета неприятным сюрпризом.

Как я и ожидал, в комплект НЗ входил рулон многоцелевой липленты. Самое подходящее средство, чтобы примотать пистолет к ладони. Псевдомышечные тяжи еще действуют, и кости не сломаны, но мягкие ткани после множества травм пришли в такое состояние, что обе кисти мне, очевидно, придется протезировать. Если рукоять выскользнет из кровавой каши, в которую превратилась моя рука, в самый неподходящий момент, будет очень обидно. Той же лентой я наложил импровизированные жгуты на оба запястья — ниже спасать уже нечего, кровью бы не истечь…

— Еще бы знать, кто такой этот ваш Лиет, — буркнула Новицкая, пристраиваясь в тесной щели между пилотским креслом и стеной. Коптер был одноместный — эвакуация попутчиков агента Ибар не предусматривалась. Лишнее свидетельство тому, как высоко ценит нас главный заговорщик.

— Ну, — укорил я ее, — это же очевидно.

Я ошибался.

Глава 14.

Я ожидал, что коптер опустится на взлетной площадке перед Башней. Но мы не долетели до нынешнего центра власти на планете добрых сорок километров. Машина села на уже знакомом уступе над обрывом Ласточек.

— И что это значит? — транслировала Новицкая, сопровождая невыразительную кибречь интонационными значками: sotto voce, с опаской.

— Лиет не доверяет своему творению, — перевел я. — Он оставил бы Тоомен умирать на полюсе… но боится упустить что-нибудь важное из опыта ее общения с богмашиной. И не может вскрыть ее нейраугмента — потому что ее нет с нами, но он-то не знает этого и решит, что та закрылась от него. Решила сыграть сольную партию. Обмануть его. Предать. Поэтому — безлюдное место… черт, я совсем забыл, под какой маской скрывалась Ибар! Сбросить тело с обрыва, обойтись без вскрытия, стереть логи, запечатлевшие ее роль в перевороте… и все, не было никакого агента. Несчастная Линдочка Томина пала жертвой пагубного увлечения… кстати, хороший повод запретить риск-альпинизм.

— И что будем делать? — спросила Новицкая. — Я не вижу встречающих, но…

— Нас ждут, — уверенно послал я встречный пакет. — Думаю, мы-то для них — как на ладони. Но я рассчитываю на неутолимое любопытство нашего Лиета. Он не погнушался отправить своего лучшего, какое там — единственного агента, свой ключ к власти, на поиски мифической богмашины, основываясь только на расчетах полусумасшедшего прекурсолога. При том, что вместе с Габриэлем в его полной власти оказывалась Пенроузовская Академия и любые разработки можно было форсировать… такой человек не убьет нас, покуда не узнает, почему мы еще живы.

— Вы поступили бы иначе? — полюбопытствовала Новицкая.

— Я? Запустил бы турбину вразнос, едва увидев, что из коптера выходит кто-то, кроме Тоомен, — безразлично ответил я.

Мне и правда было все равно. Инстинкт самосохранения отмерз где-то — не то в космосе, не то среди полярных льдов. Главное было сделано: богмашина на планете, греет воздух. Даже если мое имя не сохранится в истории, остальное не так важно. Пусть самозваный хозяин Габриэля одолеет меня — никакая власть не вечна, и его — в том числе. Во всяком случае, у меня не было ни сил, ни желания измышлять способы остаться в живых. Избавиться от зарвавшегося социопата — да; в конце концов, такая у меня работа.

Но команды на подрыв коптера не последовало. Разумеется, автопилот не выполнил бы ее — специально на такой случай я блокировал все потенциально опасные алгоритмы в его простеньком мозгу, — но само его непослушание насторожило бы противника.

Люк распахнулся, как всегда, бесшумно. За время полета я кое-как избавился от мерзкого, консервного отзвука в фонах, поманипулировав с настройками. Но на утесе стояла почти совершенная тишь: только потрескивали, остывая, нагретые выхлопом камни. Море далеко внизу было стеклянно-гладким, Адонай клонился к закату, и по ртутному зеркалу бежала белопламенная дорожка. Ветра не было, и плетистые, чешуйчатые побеги местных деревьев {горгонодендрон инебриатум габриэлензис , подсказал секретарь; спасибо, давно тебя слышно не было, родимый!) вяло свисали с растрескавшихся ветвей.

Спускаясь по лесенке, я чуть не упал, попытавшись рукой придержаться за комингс. Обнаружив в бортовой аптечке катушку пластыря, я замотал им руки так плотно, что те превратились в белые колобки, — не ради того, чтобы скрыть сочащуюся сукровицей багрово-пурпурную мозаику, а с тем чтобы в пластыре потонул «хеклер-кох». В магазине оставалось шесть или семь патронов из сорока, не так много… но когда имеешь дело с безумцами, любое преимущество может оказаться спасительным.

Прежде чем ступить на согретые долгим днем камни, я оглянулся, зыркая исподлобья во все стороны на манер трусоватого котяры. Так, словно за каждым моим движением наблюдает через троянскую программу хозяйка. Новицкая осталась в кабине. Выйти сейчас для нее значило разрушить то обманчивое впечатление, что мы пытались сохранить, — будто Линда Тоомен еще властна над каждым нашим шагом. Агент Ибар не потерпела бы лишних свидетелей.

Они выступили из-за массивного, угловатого валуна, сорвавшегося когда-то с кручи над утесом и нашедшего покой здесь. Именно те, кого я ожидал увидеть. Вышли и замерли, ожидая, что я подойду поближе.

— Ну, чего же вы ждете, директор? — подбодрил я Этьенса. — Идите сюда. Поговорим.

Бельгийца чуть заметно качнуло — будто он собрался уже, не раздумывая, последовать совету, но остановился вовремя.

— Не стоит, — отозвался он. Я ощутил, как его джинны пытаются исподтишка взломать мою защиту, взять под контроль внедренную в тело интелтронику. Безуспешно: общение с Линдой Тоомен научило меня кое-каким полезным трюкам. Отбиться от атаки через вирт я сумею… если только Этьенс не подготовил специально для меня чего-нибудь этакого. Контратаковать я не пытался: было у меня сильное подозрение, что агент Ибар поработала над аугментами Этьенса и подчиняющие коды, которыми наделил меня старик Сайкс, не окажут никакого воздействия.

— Лучше отойдите. Я предпочитаю вести диалог без посредников.

Что-то в его позе мне почудилось странным. Неестественная осанка… но обдумывать, в чем заключается подвох, у меня не было времени, а еще одного сеанса под С300 мозги не выдержат.

— Хорошо, — кивнул я, спускаясь по тропе с посадочной площадки на уступ — туда, где несколько дней назад лежал труп Конана Сайкса. — Тогда вам придется говорить со мной…

Боевая программа небрежно отодвинула сознание в сторону — только вспыхнула такт-диаграмма, зеленые скобки прицела сменились алыми, выстрел, два — и тут же отключилась. Я уделил с полвзгляда распростертому на камнях равату Адиту. Ранения не смертельны; переживет, особенно если в его допотопном инфоре есть внешняя аптечка.

— …Потому что с Линдой Тоомен вы уже не увидитесь, Лиет, — закончил я, уставив выглядывающее из мотков пластыря дуло Этьенсу между глаз.

Теперь можно было чуть расслабиться. Перешедшая в резидентный режим боевка заставит «хеклер-кох» выстрелить, если Этьенс хотя бы посмотрит на меня косо, и никакие наращения не помогут директору Пенроузовской Академии обогнать пулю. Синтетические мышцы напряглись, образовав каркас, на котором я повис мокрой тряпкой, передав контроль над телом секретарю.

— Надо полагать, — вымолвил бельгиец, промедлив секунду, — что вы ее убили?

— Почти так. — У меня не было настроения объяснять ему, как погибла Тоомен.

— Так, значит, это вы… — Этьенс оставлял странные паузы между словами, будто собирался с мыслями, забывая, чем хотел кончить фразу. — Вы нашли богтефакт.

— И вас, — напомнил я.

— Мм… — неопределенно отозвался бельгиец.

— Вычислил вас, — безжалостно припечатал я. — Переиграл. Ответьте мне только на два вопроса.

— Валяйте. — Это словечко настолько не вязалось с обликом культурного европейца, администратора высшей марки, что я удивленно приподнял брови. По губам Этьенса скользнула слабая улыбка.

Он чего-то ждет, понял я. Тянет время. Чего? Передачи отсюда блокированы — я узнаю о любом пакете, прошедшем через ретранслятор Ласточкина Гнезда. Какие резервы он собирается задействовать?

— Почему вы решили, будто захват колонии сойдет вам с рук? — спросил я, с ужасом понимая, что не очень-то хочу знать ответ. Есть вещи, которые не проникают в сознание, не смешиваются с потоком обыденных вещей, как масло и вода; рассудок отторгает их, оберегая свое спокойствие, убирает в дальний чулан памяти или покрывает сусальным глянцем и тем позволяет кошмару возвращаться раз за разом, все в новых обличьях…

— Потому что Службе еще долго будет не до отступников. — Этьенс демонстративно пожал плечами. — Я думал, что для своего лучшего фактотума старый крокодил сделает исключение.

«Крокодилом» младший состав прозвал Дж. — Дж. Сайкса, имевшего обыкновение посылать по паре слов сочувствия всем близким погибших на ниве внешних расследований. Я так и не выяснил, было то лицемерием или странным вывихом его безжалостной во всех отношениях персоны.

— Продолжайте. — Сил шевелить языком не было, я отправил короткое слово прямым линком в его аугмент.

— Метрополии больше нет, — проговорил Этьенс с такой обыденной простотой и уверенностью, что я как-то не подумал усомниться в его словах. — Служба уже давно прогнозировала фазовый сдвиг в генотипе человека… но в последние годы угроза стала очевидной и близкой. События пришлось форсировать.

«Форсировать» — вот как это, значит, называется на бисерно-округлом бюрократическом жаргоне. Провокации, бунты, теракты, голубые полукирасы карателей — форсировать. Окончательное решение, надо полагать.

Фазовый сдвиг, бешенство генных структур. Взрыв жизни, сметающий отжившие формы и неузнаваемо преображающий остальные. Не исключая и хомо сапиенсов.

— Но почему оборвалась связь? — глуповато переспросил я.

Если Служба планировала скорое начало сдвига и поэтому разбрасывала по доменам ребят в голубых мундирах…

— Не знаю, — ответил Этьенс. — По изначальному плану карантинные команды в метрополии должны были сдержать распространение агента фазового сдвига — назовите это эпидемией, если хотите, — до последнего момента — то есть до полной эвакуации командного состава, надо полагать, — а затем Землю следовало отрезать от лифт-сети, предотвращая распространение агента на человеческие популяции других планет.

Какое, однако, ученое слово — популяция. Не «жители», даже не «население» — лабораторные мышки контрольной группы, в пару к зараженным смертельной болезнью.

Теперь все складывалось. Даже внезапная снисходительность Службы, на очень выгодных условиях откупившей у Южноафриканского союза право на заселение планеты — Директорат знал, что платить не придется, зато можно успеть вывезти с обреченной планеты еще несколько десятков тысяч человек, преимущественно — молодых женщин…

— Но только Землю! — Этьенс повел плечом, будто останавливая невольный лекторский жест. — Если разрушена вся лифт-сеть… не знаю, с чем это могло быть связано.

Я мог бы обвинить в катастрофе его, но, честно говоря, не видел способа. Мотив у несостоявшегося диктатора планеты Габриэль был, и еще какой, но вот протащить чертовски массивный прототип А-бомбы — по частям, потому что целиком он не влез бы в стандартную кабину, — потом собрать прямо на «Лагранже-2»…

Хотя Этьенс и так получал, что хотел. С гибелью метрополии подконтрольная Службе часть Доминиона сразу же лишалась основного своего преимущества — промышленной мощи. Даже в сравнительно развитой альфанской системе нет орбитальных верфей — а над Землей, где такие верфи есть, некому на них работать и не из чего собирать лифтоносцы. К тому же хаос в колониях обеспечен. Возможно, поначалу Лиет собирался всего лишь договориться с Директоратом Службы, разграничить сферы влияния, но не исключал и полного разрыва лифт-связи, и когда это случилось — он единственный был готов.

И все же отправил своего лучшего агента искать мифическую богмашину. Почему?

Да потому, что больше не нуждался в нем.

— Как вы догадались? — внезапно спросил бельгиец, поднимая взгляд.

— Я понял, кто вы, когда прочел в логах баржи, какую команду ваша Марго ретранслировала через его передатчик последней, — ответил я. — Это было изящно: в качестве заключительного аккорда выключить систему жизнеобеспечения бедняги Торсона. С ним власть на Габриэле принадлежала бы триумвирату. А без него — Мвифане слишком труслив, он боится ответственности хуже смерти, Аретку не рвется к власти. Остаетесь вы, директор Клаус Этьенс. О да, — продолжал я, не позволяя себя перебить. Возможны еще десятки раскладов… но слишком многое указывало на вас. Эта кличка, «Лиет» — в рамках внедренного шаблона она читается однозначно. Имперский планетолог. Исследователь, направленный на планету центральной властью. Кроме того, Тоомен пользовалась официальными паролями не выше бета-один — это ваш уровень, господин директор. Альфа-кодов у нее не было, ей приходилось вскрывать защиты, применять силу там, где агент центра Шайен воспользовался бы правом . Слишком безалаберно работала ваша СБ — потому что вы заставляли ее закрывать глаза на действия своей протеже… Кстати, — я потянулся, устраиваясь поудобнее на своем каркасе, — что вас связывало?

— Власть, — коротко ответил Этьенс, и, хотя программная маска не давала прочесть выражение его лица, я понял: он не врет.

— Власть, — повторил я. — Ну что вы все такого в ней находите? Я могу еще понять Тоомен: она, в конце концов, была безумна, точно мартовская кошка. Но вам-то зачем править миром, объясните, прошу вас? Вы и так правили половиной домена практически безраздельно…

— Вот-вот. — Этьенс вызывающе скривился. — «Практически». Что вы понимаете? Институт тратил силы на отшлифовку аннигиляционного привода — опытный образец заработал бы еще год назад, если бы я сознательно не тормозил опыты, — в то время как ТФ-теория хранит еще уйму загадок. Мы не двигали прогресс — мы тормозили его, позволяя невежественным и консервативным чинушам из Шайена диктовать нам направления работ. Одно только решение Гордеева могло бы переменить нашу жизнь в корне. Сколько раз меня охватывало искушение построить втайне такой корабль и отправиться на нем в будущее. Облететь хотя бы ближний космос и вернуться лет через тысячу. Но я удерживался. Вы думаете, что правильно прочитали кодовое имя? Ничего подобного. Лиет — тот, кто посвятил свою жизнь терраформингу планеты. Вы притащили богмашину с Самаэля — а я планировал, если не получится, создать такую же самому.

Когда я узнал о катастрофе, то понял: вот он, мой шанс! Я могу превратить планету в райский сад. Здесь будет царство выстеха, какого не видели даже в интелтронных анклавах дримтаунов, нет — кларктеха! Габриэль станет первым из Сорока миров… И только вы вознамерились все испортить.

— Ага, — отозвался я. — Где-то я уже это все слышал… Наверное, в последнем сенз-боевике категории «Ц» — для умственно отсталых. Мне почти жаль, что вы не сможете убедиться в несбыточности своих мечтаний. Власть — это такой алкагест, знаете ли. Она разрушает все, чего касается. Вам лучше было следовать иному шаблону. Кодовое имя «Селдон» принесло бы вам куда больше выгод. И это, — мне пришлось чуть переменить натяжение мышечных тяжей, чтобы вздохнуть поглубже, — возвращает нас ко второму вопросу, который я хотел вам задать. Зачем вы убили Конана… то есть Би-Би Сайкса?

Этьенс промолчал.

— Ну, давайте же! — подбодрил я его. — Вы уже выдали все, что только могли, — достаточно, чтобы я израсходовал вас на месте, если бы внутренний кодекс Колониальной службы еще сохранял какое-то значение. Так что же вы мнетесь из-за подобной малости?

И все же директор молчал. Он не выказывал страха — это показалось мне противоестественным. И его поза… Вот оно! Прежде чем я всадил в раджпута две пули, Адит Дев стоял позади директора, чуть в стороне, как и положено телохранителю. Этьенс взял его с собой, потому что доверяет безоглядно — проклятый кодекс чести! — но, имея такого человека за спиной, невольно выпрямишься, словно опираясь о невидимую стену. А бельгиец наоборот — чуть ссутулился, как будто взгляд раджпута властной дланью подталкивал его ко мне.

Как будто он служил приманкой.

Но даже если я ошибся и рават Адит в этой паре главный — на что он мог надеяться? Что Этьенс защитит его, а не наоборот? Потому что наращения дают мне неоспоримое преимущество над любым натуралом… а раджпут не мог быть никем иным, тот же дурацкий кодекс, его раджпути не дают ему подменять собственную сущность искусственными частями тела. Много ли чести одержать верх над заведомо более слабым противником? — а раджпуты одержимы честью…

— Вы забыли, — пророкотал над утесом громовой голос равата Адита, — что это не игра.

Я изумился настолько, что невольно отвел взгляд от лица Этьенса, на котором попеременно отражались, не скрытые маской, торжество и злорадство. Раджпут поднимался на ноги. Я не знаю, каким образом ему это удалось — с перебитыми костями, — но он стоял, чуть скособочившись, но вполне устойчиво. Огромные ладони сжимались и разжимались ритмично, как заводские манипуляторы, и воинственно топорщились роскошные раджпутские усы.

— Вы аугмент, — выпалил я, забывшись.

— Да. — Адит Дев величественно кивнул. — Шестьдесят восемь процентов.

Больше двух третей организма. Проклятие, что же у него в таком случае настоящее?

— Бертрана Бартоломью Сайкса убил я, — проговорил индус торжественно и спокойно. — Я вызвал его на контакт, я ввел ему релаксант, вырезал датчик в медблоке Башни и оставил тело высыхать на старом полигоне. С самого начала вы шли по заботливо проложенному для вас следу, герр Михайлов. Имейте смелость признать это.

Я навел вас на Тадеуша Новицкого. Я подсказал, что существуют рискуны. Вы двигались от улики к улике, не успевая подумать, что пряничные крошки кто-то рассыпал по тропе.

— Почти так, — кивнул я осторожно. — Мне понадобилось оказаться в плену, чтобы заново осмыслить случившееся.

— Вы поняли все правильно, — согласился Адит. — Допустили только две ошибки. Вы решили, будто Лиет — это директор Этьенс. На самом деле Лиет — это я. И вы не поняли, почему был убит Сайкс.

— Так просветите меня. — Разговор приобретал сюрреалистический оттенок: трое, волею обстоятельств, смертельных врагов заняты дружеской беседой перед тем, как попытаться открутить друг другу головы. Боюсь, правда, что в рукопашной схватке с рават Адитом мне ничего не светит. А успею ли я выпустить все пули до того, как индус нащупает мою глотку, — большой вопрос.

— Проблема отношений, — пояснил Этьенс, зримо осмелевший, когда его начбез поднялся на ноги. — Вы искали мотив… имеющий смысл для Лиета. Но Конан был убит по приказу директора Сайкса.

— Директорат строил большие планы в отношении Габриэля, — продолжил раджпут. — Планы, которые не стоит выносить на всеобщее обозрение. Планета должна была стать научным центром и оружейной нового Доминиона. А заодно — полигоном для обкатки технологий тотального контроля над колонистами. Для этого — подозрительная гибель директорского племянника, бунт, аугвардия… Никто не ожидал от вас, что вы раскроете убийство Сайкса. Вы должны были потерпеть поражение.

Все сходится. Поэтому Сайкс-старший с таким сомнением встречал мои отчеты, поэтому в конце концов, невзирая на обычную процедуру, вытер ноги о мои рекомендации и бросил взвод боелюдей подавлять его же стараниями спровоцированный мятеж. А эту мысль перебила другая: как я мог ожидать от человека, приказавшего убить собственного племянника, ближайшую родню, раз уж от возможности иметь сыновей старый крокодил отказался… нет, не порядочности — это слово давно уже отошло в разряд устаревших. Не совести и не честности — непозволительная роскошь для штатных сотрудников, повод вызвать ребят из отдела уже не внешних, а внутренних расследований и прочистить нестандартному мозги. Слово, которое я искал, было — последовательность. Люди, спланировавшие эту операцию, были непредсказуемы. И это пугало меня хуже чумы. Попытавшись хотя бы представить себе, что должно было твориться в душе у Джонатана Джозии Сайкса, я заглянул в бездну хаоса, рядом с которой беснующаяся атмосфера Самаэля показалась бы кристаллической решеткой. Зачем? Что такого ожидал Сайкс-старший от грядущей катастрофы?

Потом луч света пронзил хаос, и я невольно зажмурился от его яркости.

Вместе с метрополией из Доминиона выпадало восемь миллиардов человек. На протяжении двух столетий рассеяния Земля оставалась перенаселенной клоакой, где ни драконовские меры контроля, ни давление моды, ни принудительная эмиграция не позволяли уменьшить численность… да, иначе не скажешь — популяции. Естественным следствием стали законы — принятые Колониальной службой и ее властью применяемые по всей Земле — о полном запрете на любые способы продления жизни. Соответствующие технологии развивались потихоньку — сугубо в рамках чистой науки, чтобы из стерильных выстехничных лабораторий перекочевывать в подпольные операционные. Я готов был прозакладывать двадцать два синтетических процента своего тела, что законы эти были бы отменены на следующий же день после разрыва лифт-связи с метрополией.

Сайкс-старший пожертвовал племянником, потому что сам собирался жить очень долго. Нет — старый крокодил не одобрял полумер. Думаю, он собирался жить вечно.

Интересно, мелькнуло у меня в голове, о чем он размышляет сейчас, сидя в неприступном центре управления, несуществующей уже организацией, на отрезанной от мира планете, сотрясаемой первыми волнами фазового сдвига? Должно быть, ищет ошибку в своих планах. Таким людям, как он, не придет в голову признать, что самая суть плана была ошибочной. Пожалуй, хозяева Катерины Новицкой поступили умнее, попытавшись превратить далекую колонию в анклав диссидентов… хотя неизвестно, как бы они повели себя, узнав о надвигающейся катастрофе.

— Спасибо, что объяснили, рават, — с тяжелой иронией перебил его я. — Ответьте мне лучше на последний вопрос. Мы подробно обсудили — почему случилось то, что случилось. Я хочу знать — зачем?

— Ради чего я пошел на это? — переспросил Адит, переступая с ноги на ногу особенным нервозным движением — так движутся боелюди, их переполняет энергия изотопных батарей. Как легко он обманул меня! И суставы у него не перебиты — пуля из «хеклер-коха» не переломит композитных костей даже при выстреле в упор.

— Нет. — Я помотал головой. — Зачем? С какой целью? Что вы — именно вы, раджпут из кулы Каччва, потомок богоравного Рамы, — надеялись получить?

— Искупление, — просто ответил индус.

Руки его непроизвольно огладили полы темно-красного кафтана… и я вдруг понял. Не знаю, каким образом раджпут заполучил первые аугменты — подозреваю, их было немало, иначе он попросту избавился бы от нежеланных наращений, — но с той самой поры вся жизнь его была посвящена искуплению воображаемого проступка. Раджпут тянется к славе и смерти, как цветок тянется к солнцу, но слава всякий раз бывала отравлена незваной помощью аугмента, а смерть все не шла. Адит Дев мечтал совершить подвиг — но какие подвиги могут быть в обществе, ориентированном на стабильность, в обществе, где все неординарное выносится на периферию мощным потоком эмиграции?

— Грех не смывают грехом, — проговорил я тихо. — Так вы своей цели не добьетесь.

А потом пути полубезумного от стыда раджпута и властолюбивого администратора пересеклись.

— Но никто не скажет, что Адит Дев отступил от своей раджпути, — пророкотал индус.

Приказ есть приказ. Он не отступит, сколько ни уговаривай. Сейчас он меня убьет, и я ничем не сумею ему помешать.

Перед глазами у меня вспыхнул таймер. Четыре секунды… Я не успел ни удивиться, ни понять, чья это работа… три секунды… а рефлексы, собственные и наращенные, уже сработали: одна за другой вбивались в оперативную память боевые программы, биохимические генераторы подали на синтемышцы повышенное напряжение… две секунды… дикая боль в отмирающих руках пробилась сквозь нейроблокаду, заставляя адреналин кипеть в крови… секунда…

У Катерины Новицкой не было оружия. Она сама была оружием. Два булыжника просвистели в воздухе, точно миниатюрные истребители, заставляя обоих колониальщиков выпасть из боевого ритма, чтобы уклониться, а следом за ними с валуна спрыгнула агентесса, сокрушительным ударом пробивая упрочненные ребра Этьенса.

Когда таймер показал «ноль», я начал стрелять. Мир сузился до предела: алые метки прицела на поле зрения, и мерный отсчет остающихся в магазине патронов: четыре… три… Проклятие, какие уязвимые места есть у этого монстра? Кости у раджпута — из керамики, между ребрами и по животу вживлена кевларовая прошивка. Метить в мягкие ткани и надеяться, что аугмент истечет кровью раньше, чем стопчет нас в кашу?

Глаза. Попробуйте попасть в глаз человеку, когда тот движется настолько быстро, что подстегнутое наркотиками сознание не поспевает за ним, когда взмах рукой или подлый резкий пинок распадаются на цепочку разрозненных кадров. Три последних выстрела, и магазин опустел; лицо Адит Дева представляло собой сплошное месиво под цвет кафтану, но один глаз оставался цел, зловеще поблескивая агатом из мутной кровавой каши.

Этьенс валялся на земле — оглушен или убит, у меня не было времени проверять. Оглушен: медленно поднимается, пошатываясь. Новицкая отступает под натиском Адита Дева, с убийственной точностью, невзирая на раны, размахивающего катаром — здоровенным ножом с поперечной рукояткой, благо настоящий раджпут никогда не расстается с холодным оружием… Стандартные боевые программы, которыми он пользовался, немного не подходили к его массивному телу, но избыток наращений возмещал потерю маневренности.

А я так устал. Не телом — сердцем. Резервных мощностей больше нет. Никаких хитроумных планов. Никакого секретного оружия.

Кроме одного. У наших противников есть такое же, но я был почти уверен, что они не сообразят им воспользоваться. Оно называлось доверием.

Я открыл свой нейраугмент для Новицкой. Открыл полностью, до самых глубинных уровней. Наши боевые алгоритмы слились, взаимодействуя; превращая нас в единый смертоносный механизм. Я отдался искусственно вызванной ярости, позволив программам вести меня в убийственном танце. Пальцы мои омертвели под слоями пластыря, но программа делала скидку: моя подсечка, удар Новицкой, и Этьенс падает, я вбиваю каблук ему в лицо, а Новицкая принимает на плечо удар раджпута, морщась, и почти чудом уходит от сверкающего на солнце клинка, пока я вывожу из строя бывшего — уже бывшего директора Пенроузовской Академии, пинок за пинком превращая в кашу не прикрытые броней гортань и трахею.

Бой длился долго — пять или шесть секунд. Потом даже железному равату Адиту потребовалась передышка. Оказалось, что мы стоим на самом краю обрыва — раджпут чуть поближе, мы в полутора шагах от него. По разные стороны. Разумная предосторожность — в какой-то момент я подумал, что нам крышка, когда неутомимый индиец дважды подряд пытался достать нас прыжками в длину, на какие, думал я прежде, способны одни только ниндзя из лунконгских боевиков.

— Сдавайтесь, рават, — предложил я.

Адит покачал головой. Кровь стекала по его кафтану, оставляя темноватые полоски. Щегольской тюрбан сбился набок, из-под него торчали не спутанные нестриженые кудри, а короткий ежик, прическа человека, привычного к регулярной профилактике внутричерепных наращений. Золотая брошь с рубинами, так поразившая меня при первой нашей встрече, куда-то подевалась.

— Нет, — прошептал он. — Никто не скажет…

Трудно судить, когда из-под ошметков щек проглядывают зубы и белеет композитная кость, но мне показалось, что раджпут задумался на мгновение, будто бы оценивая свои и наши шансы. Потом, видимо, приняв какое-то решение, поднес катар к размочаленным губам.

— Никто не скажет… — повторил он вполголоса, глядя единственным глазом куда-то мимо нас, на вершины Непреклонного хребта.

Потом сделал шаг. Назад.

Нога его не встретила там опоры. Будто подрубленное дерево, раджпут рухнул в пропасть — не издав ни звука, и почему-то это показалось мне душераздирающе печальным.

Не сговариваясь, мы с Новицкой подошли к самому краю, глядя на быстро удаляющуюся красную точку. Вот тело ударилось о выступ скалы, еще раз, и, кружась, полетело дальше.

— Как думаете, — шепотом спросила агентесса, — он после этого… не встанет?

Я задумался. Потом покачал головой.

— Нет. Даже он — нет.

Чтобы выжить после падения с километровой высоты, надо быть не киборгом, а богом. Убийца Конана Сайкса, найденный мною в конце концов и уличенный, был кем угодно, только не сверхъестественным существом. Только люди могут так безнадежно запутаться в собственной жизни.

Ноги как-то вдруг перестали меня держать. Я опустился на край обрыва, пристроив седалище на жестком, теплом камне. Новицкая осторожно присела рядом. Вспомнилось, как мы с раватом Адитом вот так сидели холодной ночью, под пологом авроры — будто в другой жизни.

— Как-то внезапно все закончилось, — пробормотала Новицкая. — И нелепо…

Я молча кивнул.

— Злодеи повержены, заговор раскрыт… и все. А нам жить дальше. Как думаете, — она порывисто обернулась ко мне, — кто теперь потянется к власти в колонии?

— На планете, — поправил я ее. — Привыкайте думать о Габриэле, как о самодостаточном мире. А насчет власти… я бы поставил на Аретку. Во всяком случае, это лучше, чем Мвифане. Шериф дурак, но не трус. Впрочем… если желаете, можете устроить революцию.

— Станислав… — Она покатала мое имя во рту, будто пробуя на вкус, прежде чем броситься в прорубь: — Вы не обидитесь, если я спрошу…

— Валяйте. — Я запоздало сообразил, что повторяю слова Этьенса.

— Зачем вы ввязались в эту историю?

— У меня не было особенного выбора, — ответил я, глядя вниз. С высоты обрыва Ласточек люди на городских улицах не были видны — только выкрутив на полную мощность наращенный хрусталик, я мог различить их смутные тени.

— Был, — уверенно возразила Новицкая. — Вы могли отойти в сторону. Сдаться. Опустить руки.

Я снова покачал головой.

— Есть вещи, которых делать нельзя. Просто нельзя, если хочешь остаться собой. Вот как он, — я попытался показать запакованной в белую ленту рукой вниз, — не мог сдаться. Потому что тогда бы от него совсем ничего не осталось.

— И что вы будете делать дальше? — спросила она, когда молчание стало совсем уже невыносимым.

— Не знаю. — Я пожал плечами. До меня только сейчас дошло, что мне, в сущности, нечем заняться на этой планете. Все, чем я привык и умел заниматься, осталось в прошлом — как Колониальная служба, метрополия, барьеры между голубцами и колонюгами. Не знаю даже, смогу ли расплатиться за протезы обеих рук. А они мне непременно понадобятся, если я не хочу провести остаток жизни, кормясь подаянием. — Просто не знаю.

— Мысль занять место Этьенса вам действительно не приходила в голову? — полюбопытствовала Новицкая.

— Зачем? — ответил я вопросом на вопрос. — Чтобы власть и меня разъела? Благодарю покорно.

— Право, жаль, — вздохнула она невпопад, — что мы с вами так и не выпили водки. Такой вышел бы разговор о судьбах мира…

— Лучше летите в город, — посоветовал я. — Муж, должно быть, уже ходит по вам в трауре. Да и вообще… если Аретку решит взять бразды правления в свои руки, за ним стоит приглядеть. Так… на всякий случай.

— А вы? — Агентесса обернулась, уже собравшись было встать.

— А я посижу здесь, — ответил я. — Только что заметил одну прелюбопытнейшую штуку… вы тоже гляньте. Она стоит того, чтобы смотреть на нее долго-долго. Во все глаза.

Новицкая проследила за направлением моего взгляда и обмерла.

Над самым южным горизонтом, там, где воды Узкого моря медленно струились со стороны подтаивающей полярной шапки, висело немыслимое в вечно ясных, выцветших небесах Габриэля пушистое, снежно-белое, изумительно прекрасное облачко. Должно быть, первое облако, которое видели здешние скалы с тех пор, как море выплюнуло их, втягиваясь в глубинные расселины. Богмашина продолжала свой безмысленный, колоссальный труд, и я понял, что ожидать более зримых результатов его придется не столь уж долго.

Медленно, будто в полусне, Катерина подняла руку и в первый раз на моей памяти широко, размашисто перекрестилась, да так и замерла, прикрыв разжавшейся ладонью чрево. Мы сидели молча, забыв обо всем, и смотрели, как слабый ветерок гонит эту единственную тучку от края небосвода к нам, все ближе и ближе. Она была одинока, неприкаянна, изумительно красива, ни к чему не пригодна; она возвещала начало новой эпохи, к добру или худу, а мы были пойманы в силки наших времен.

Я смотрел на облачко и не видел его, захваченный иным, другому зрению отворившимся чудом. Это было похоже на фугу, но нет — сознание оставалось ясным, словно воздух над Непреклонным хребтом. Такой же, как этот клок тумана, неощутимой, призрачной, ненужной, бессмысленной, чарующе прекрасной, как воздух необходимой была открывшаяся мне только теперь, только здесь, многажды осмеянная, устаревшая, несовременная и почему-то очень нужная, чтобы остаться самим собой, — свобода.

КРАТКАЯ АСТРОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА.

Сведения о звезде хи Геркулеса, приведенные в тексте романа, по большей части соответствуют современному уровню наших знаний о Вселенной, однако недостаточно подробны. Некоторые моменты сознательно опущены автором, чтобы не загромождать повествование. Ниже приведены данные, которыми автор пользовался в работе над книгой:

Наименование: хи Геркулеса (по Байеру; по каталогу Флемстида — 1 Геркулеса, по Боннскому фундаментальному каталогу — BD +42 2648).

Возраст: 8 миллиардов лет (измерен по оптическому спектру).

(Примечание автора: здесь мною допущена основная натяжка — звезда столь высокого спектрального класса уже должна была начать раздуваться, что она и делает вполне успешно: яркость хи Геркулеса выше, чем у звезд той же массы, еще не покинувших главную последовательность. Интересно, что некоторые измерения оценивают возраст звезды в 13 миллиардов лет, что является очевидно завышенной цифрой: светила такой массы превращаются в красные гиганты уже через 9-10 миллиардов лет после рождения. Я произвольно постановил, что и нынешняя оценка возраста системы является слегка неточной.).

Содержание тяжелых элементов: 44 (+/ — 6) % от солнечного (измерено по сравнительному отношению яркости линий железа и водорода).

(Примечание автора: я пользовался верхней границей допустимого интервала.).

Расстояние от Солнца: 51, 71 световой год, или 15, 85 парсека (ошибка не более 0, 85%).

Спектральный класс: F9V.

Видимая звездная величина: +4, 62.

Абсолютная звездная величина: +3, 62.

Светимость: 3, 103 солнечной.

Диаметр: 2, 726 солнечного.

Масса: 1, 28 солнечной.

(Примечание автора: условная; вычислить массу одиночной звезды с высокой точностью невозможно. Поэтому я прикинул массу исходя из светимости и отнял поправку на возраст.).

Поперечник орбиты, равной солнечной постоянной: 1, 762 а.е.

(Примечание автора: эта величина требует пояснений. Имеется в виду радиус круговой орбиты, на которой гипотетическая планета будет получать от звезды столько же видимого света, сколько Земля получает от Солнца, то есть средний поперечник экосферы.).

Современные исследования не обнаружили в ближайших окрестностях хи Геркулеса планетных тел существенной массы (что бы ни говорил по этому поводу главный герой романа). Следует иметь в виду, однако, что как понятие «ближайших окрестностей», так и определение «существенной» массы являются покуда весьма и весьма узкими. Для сравнения: нынешние методы измерений не позволили бы обнаружить наличия планет у Солнца при наблюдениях из ближайшей к нам системы альфы Центавра. Поэтому, невзирая на успехи последних лет в области поиска иных солнечных систем, не следует обольщаться: каждую систему, внесенную в каталоги экзопланет, из списка кандидатов на наличие землеподобных миров пора вычеркивать, поскольку покуда в наших возможностях находить только газовые гиганты, расположенные сравнительно близко от центрального светила — там, где их тяготение гарантированно нарушит орбиты легковесных террестроидных миров.

Таким образом, планетная система Адоная является полностью вымышленной, однако наблюдательные данные покуда не противоречат возможности ее существования. Все неточности в расчетах лежат целиком на совести автора.

Планеты:

(Примечания автора: Орбиты всех планет Адоная, кроме Абдиэля и Итуриэля, отличаются малым эксцентриситетом, поэтому выражением «радиус» я заменяю более корректное «большая полуось эллипса» — разница незначительна.

Расположение планет подчиняется степенному закону Боде-Кеплера со следующими поправками: сам закон имеет вид R(n) = 0, 75+0, 28х2n—2 (в Солнечной системе первый коэффициент равен 0, 4, второй — 0, 3); Уриэль находится ближе к звезде, чем полагается по расчету (как и Меркурий к Солнцу), Самаэль — несколько дальше; за Габриэлем располагается провал Боде — пустующая орбита с n=5, астероидов нет; Абдиэль располагается значительно дальше от звезды, чем ему положено, из-за резонансного эффекта.).

1. Уриэль

(Примечание автора: следует отметить, что наименования спутникам Адоная давались планетографами не абы как, а с учетом значения этих имен. В частности, Уриэль у Мильтона — ангел на страже Солнца.).

Радиус орбиты: 0, 62 а.е.

Период обращения: 0, 4315 земного года, или 157, 61 земных суток, или 5 местных.

Масса: 0, 09 (здесь и далее в массах Земли).

Радиус: 2841 км (0, 445 земного).

Плотность (средняя): 5, 6 (в г/см2 ).

Ускорение свободного падения: 4, 44 м/с2 (0, 453 земного).

Период осевого вращения: 31 сутки 12, 53 часа.

Спутники: нет.

Наклон оси: 5.

Планета меркурианского типа. Имеет высокую плотность и массивное ядро. Атмосфера практически отсутствует. Поверхность темная, испещрена кратерами.

2. Рафаэль

(Ангела Рафаэля обычно называют вестником господним. Поскольку Уриэль невооруженным глазом не виден с поверхности Габриэля вовсе, то именно Рафаэль с его выдающимся альбедо выполняет роль нашего Меркурия, тоже вестника, на местном небосводе, хотя разглядеть его, как и Меркурий, довольно трудно — видимая звездная величина его не превышает 1, 5m, а в максимальной элонгации едва достигает 2m.).

Радиус орбиты: 1, 01 а.е.

Период обращения: 0, 897 земного года, или 327, 7 суток.

Масса: 0, 17.

Радиус: 3600 км (0, 5644 земного).

Плотность (средняя): 5, 2.

Ускорение свободного падения: 5, 23 м/с2 (0, 534 земного).

Период осевого вращения: 62 часа 06 минут.

Спутники: нет.

Наклон оси: 56 12…

Аномальная планета меркурианского типа. Атмосфера разреженная, состоит преимущественно из угарного газа, аргона, летучих соединений тяжелых элементов. Поверхность имеет высокую отражающую способность в результате образования природных металлических зеркал в ходе фотохимического синтеза и распада карбонилов.

3. Самаэль

(Единственный падший ангел во всей компании. Учитывая условия на поверхности — вполне подобающе. Видимая звездная величина в максимальной элонгации составляет примерно — 2, 5m.).

Радиус орбиты: 1, 37 а.е.

Период обращения: 1, 417 земного года, или 517, 7 суток.

Масса: 2, 46.

Радиус: 8087 км (1, 268 земного).

Плотность (средняя): 4, 56.

Ускорение свободного падения: 15, 01 м/с2 (1, 53 земного).

Период осевого вращения: 28 часов 17 минут.

Наклон оси: 22 45…

Спутники: 1 (парагенного типа, т.е. возникший совместно с планетой, радиус 1246 км, радиус орбиты 286 000 км).

Планета афро-типа, тектонически активна. Атмосфера сверхплотная, состоит преимущественно из углекислоты.

4. Габриэль

Радиус орбиты: 1, 869 а.е.

Период обращения: 2, 2584 земного года, или 824, 92 земных суток, или 458, 29 местных.

Масса: 0, 59.

Диаметр: 5382 км (0, 844 земного).

Плотность (средняя): 5, 41.

Ускорение свободного падения: 8, 14 м/с2 (0, 83 земного).

Период осевого вращения: 43 часа 12 минут.

Наклон оси: 25 03…

Видимая звездная величина Адоная: — 26, 59 m.

Солнечная постоянная: 0, 89 земной.

Спутники: 2 (один парагенного типа, радиус 1084 км, радиус орбиты 314 400 км, период обращения 26, 3 земных суток, синодический период 46 часов 22 минуты, видимый поперечник 29…; второй — захваченный астероид, радиус 35 км (средний; имеет неправильную форму), радиус орбиты 21 800 км, период обращения 11 часов 32 минуты, синодический период — 15 часов 45 минут (движется по небосводу с запада на восток, успевая совершить три оборота за сутки), видимый поперечник 13-14…).

Паратеррестроидная планета (ксерогеянского типа, с разрывом карбонат-силикатного цикла и массивным оледенением). Тектоническая активность угасает. Атмосфера плотная, со значительным содержанием кислорода. Аборигенная биосфера — угнетенная, деградировавшая.

5. Михаэль

(Архистратиг небесного воинства и могущественнейший из ангелов подарил свое имя самой массивной из планет системы.).

Радиус орбиты: 5, 34 а.е.

Период обращения: 10, 91 земного года.

Масса: 813.

Диаметр: 95 073 км (14, 91 земного).

Плотность (средняя): 1, 35.

Ускорение свободного падения: 35, 89 м/с2 (3, 66 земного).

Период осевого вращения: 12 часов 46 минут.

Наклон оси: 2 58.

Спутники: 17 (из них пять — предположительно парагенные, по типу Галилеевых спутников Юпитера, остальные — захваченные тела). Кроме того, неопределенное количество астероидов находится в троянских точках орбиты Михаэля, образуя там постоянные скопления.

Газовый гигант супериовианского типа.

6. Абдиэль

(В переводе — «раб Божий» (ср. арабское «Абд-Аллах» с тем же значением.) Возможно, потому, что период его обращения синхронизирован с орбитальным циклом Михаэля в отношении 1:3.).

Радиус орбиты: 11, 1 а.е.

Период обращения: 32, 73 земного года.

Масса: 16, 4.

Диаметр: 24 987 км (3, 92 земного).

Плотность (средняя): 1, 5.

Ускорение свободного падения: 10, 48 м/с2 (1, 07 земного).

Период осевого вращения: 16 часов 11 минут.

Наклон оси: 18.

Спутники: 12 (из них парагенный — один, Абдиэль-9, радиус ок. 1600 км, остальные — захваченные астероидные или кометные тела).

Малый газовый гигант.

7. Рамиэль

(Ничем не выдающийся ангел, мельком упомянутый у Мильтона, и планета столь же непримечательная.).

Радиус орбиты: 18, 7 а.е.

Период обращения: 71, 48 земного года.

Масса: 21, 7.

Диаметр: 28 070 км (4, 40 земного).

Плотность (средняя): 1, 4.

Ускорение свободного падения: 10, 98 м/с2 (1, 12 земного).

Период осевого вращения: 10 часов 48 минут.

Наклон оси: 20.

Спутники: 16 (из них четыре, по-видимому, парагенных, остальные — захваченные).

Малый газовый гигант.

8. Итуриэль

(Имя этого ангела переводится как «страж Господень». Это последняя планета системы; дальше — только ледяной пояс по типу пояса Койпера и кометное облако.).

Радиус орбиты: 37, 2 а.е.

Период обращения: 200, 6 земного года.

Масса: 132.

Радиус: 44 763 км (7, 02 земного).

Плотность (средняя): 2, 1.

Ускорение свободного падения: 26, 28 м/с2 (2, 68 земного).

Период осевого вращения: 18 часов 26 минут.

Наклон оси: 11 13…

Спутники: 32 (из них парагенными являются, предположительно, три крупнейших, из которых Иту-риэль-8 достигает в поперечнике размеров Марса; хотя и это мнение сомнительно — возможно, что изначальные спутники уже были смещены с орбит и упали на планету либо вошли в состав ее колец, и тогда массивные луны Итуриэля наравне с остальными являют собой захваченные тела ледяного пояса. Число спутников быстро, по астрономическим меркам, меняется из-за гравитационных возмущений в системе многих тел и приливного трения, с одной стороны, и захвата планетой ледяных астероидов — с другой).

Атипичный газовый гигант. При массе более высокой, чем у Сатурна, отличается сравнительно высокой средней плотностью. Судя по всему, большую часть планеты составляет твердая кора из водяного льда-VII (плотность 1, 7), окружающая значительных размеров каменное ядро.

ГЛОССАРИЙ.

Фантастические термины выделены курсивом.

абляционное покрытие — защитное покрытие обшивки космических аппаратов, разрушающееся при входе в атмосферу.

або-флора — естественный (аборигенный) растительный мир планеты.

анклав — территория или часть территории государства, окруженная со всех сторон территорией какого-либо другого государства.

аплинк — канал связи компьютера с узлом Сети более высокого уровня.

аугментация (наращение) — замена естественных органов более эффективными искусственными либо вживление дополнительных устройств. Является обязательной процедурой для официальных работников Колониальной службы, для которых установлен минимальный уровень аугментации — 20% (рассчитывается по условной шкале функциональности).

бластер — ручное оружие, стреляющее стабилизированными наведенным магнитным полем сгустками низкотемпературной плазмы. В качестве источника энергии используются обычно аккумуляторы на сверхпроводниках.

блиссер — дистанционное несмертельное оружие, действующее по принципу возбуждения центра наслаждения мозга. Часто используется полицией. Как правило, не действует на людей с внутричерепными наращениями.

боелюди — максимально аугментированные (выше 50%) сотрудники Колониальной службы.

вшитик — простейший интелтронный имплантат, используемый для опознания личности и операций с кредитными терминалами.

выменянный — жертва глубокой и/или травмирующей репрографии.

выстех — высокие технологии или их продукты.

гайоты — изолированные плосковершинные вулканические подводные горы, встречаются в виде одиночных поднятий или группами. Названы по имени А.Гюйо (Гайота).

ГАМК — гамма-аминомасляная кислота. Нейромедиатор (вещество, передающее химические сигналы в синапсах головного мозга).

гаузер — несмертельное оружие, разрушающее синаптические связи в коре головного мозга. Действие варьирует в зависимости от степени поражения: при минимальной — потеря сознания и кратковременная амнезия, при тяжелом поражении — необратимая потеря памяти, олигофрения, в предельном случае — смерть от остановки дыхания. Название происходит от фамилии Каспара Гаузера, самого известного человека без памяти.

гипнург — психотехник, специалист по нейропрограммированию.

глия — клетки, заполняющие пространство между нейронами и капиллярами в головном и спинном мозгу.

глос — Глобальная Операционная Система (среда). Интерфейсная оболочка обширной (обычно всепланетной) компьютерной сети.

голубец — жаргонное прозвище работников Колониальной службы.

даунлинк — канал связи компьютера с узлом Сети более низкого уровня.

джинн — программа, выполняющая заданную функцию в автономном режиме.

домен — номинально: административная единица включающая в себя заселенную планету. Фактически используется как эквивалент слова «колония».

интербрейн — кибернаращение мозга. В строгом смысле слова — вживленное устройство доступа к компьютерной сети, но обычно такой хаб совмещается с инфором-аугментом и термин «интербрейн» обычно употребляется в этом, расширенном, значении. инфор — общее название носимых киберсистем инфузор — устройство для постоянного, контролируемого введения медицинских препаратов внутрисосудисто или подкожно.

коптер — колеоптер, летательный аппарат с кольцевидным крылом.

лапароскопия — способ проведения операций на органах брюшной полости при помощи манипуляторов под контролем оптической системы, введенных через прокол брюшной стенки.

ласкер — лазерный коммуникатор.

ликвор — спинномозговая жидкость.

лифт — общепринятое наименование установок трансфокального переноса, или пенроуз-телепортации (ТФ-кабин). Канал ТФ-перехода может быть первоначально установлен только на расстояние, стремящееся к планковской длине, но, будучи зафиксирован, способен неограниченно растягиваться, покуда к генераторам Пенроуза поступает энергия.

лифтоносец (лифтовоз) — звездолет, предназначенный для транспортировки лифт-кабины к месту назначения. Обычно скорость лифтоносцев не превышает 0, 3 с, изредка доходит до половины световой.

лограф — идеограмма, образный символ, представляющий достаточно сложную концепцию.

лос — Локальная Операционная Система (среда). Интерфейсная оболочка местной компьютерной сети.

М-Е преобразование — полное преобразование массы покоя в энергию (согласно известной формуле Е = mс2 )

мем — информационный ген; самовоспроизводящийся и заразительный набор понятий или идей. Термин введен Ричардом Докинсом.

мог — малая оперативная группа. Минимальное (5 единиц) формирование боелюдей.

мудры — управляющие жесты, с помощью которых осуществляется вызов часто используемых функций носимых или встроенных киберсистем.

мушка — пластырь с дозой того или иного лекарственного средства, впитываемого сквозь кожу.

неумножители — социально-политическая группировка, призывающая к снижению демографического давления. Официально поддерживается руководством Колониальной службы.

Памятник Кларку — первый артефакт внеземного происхождения, обнаруженный на Луне.

полетное ложе — рабочее место для решения задач, требующих максимального погружения в киберпространство. Как правило, снабжено системами медицинского мониторинга и поддержания жизни.

прекурсология — наука, изучающая материальные следы Предтеч — разумных рас, обитавших в Галактике до появления человечества.

пситроп — психотропный препарат.

репрограмма — гипнотическое внушение, обычно подкрепленное медикаментозным воздействием и способное радикально изменить поведение и/или жизненные ценности пациента.

секретарь — многофункциональный нейраугмент.

сигнулярность — состояние, в котором поток новой информации превосходит возможности ее осмысления, делая бессмысленными любые прогнозы состояния системы на сколь угодно малый срок. Термин обычно применяется к достаточно большим группам (обществам, культурам, цивилизациям). В несколько другой форме (Сингулярность) введен Вернором Винджем.

стелларатор — разновидность магнитной ловушки для плазмы, в которой магнитное поле создается исключительно внешними обмотками, или термоядерный реактор, построенный на основе подобной ловушки

сьюд — псевдоразумная программа (от англ. pseudo) тазер — несмертельное оружие, вызывающее паралич скелетной мускулатуры под воздействием электрического тока.

тектиты — стеклянистые природные тела флазма — экзотическое состояние вещества, в котором плотность энергии (в пересчете на массу покоя) выше плотности материи в том же объеме.

ховер — летательный аппарат на воздушной подушке (от англ. hover, hovercraft).

черные курильщики — подводные гидротермальные образования в виде увенчанных башней (трубой) конусов, сложенных металлоносными осадками.

экзосфера — внешние (выше 1000 км) слои атмосферы планеты.

ОТ АВТОРА.

В свое время на меня произвел впечатление (большее, надо признаться, нежели сама книга) авторский список рекомендуемых музыкальных треков к роману Джона Ринго «Когда танцует дьявол». Атрофированное самомнение не позволяет мне навязывать читателям собственные музыкальные вкусы, однако для информации и на правах рекламы помещаю список композиций, оказавших мне несравненную помощь в написании «Фуги».

Scorpions Alien Nation Scorpions The Zoo.

Scorpions Is There Anybody Out There Scorpions (с оркестром Берлинской филармонии) Hurricane 2000.

Accept Take Him In My Heart.

UDO Backstreet Loner.

Accept I Don't Wanna Be Like You.

Accept Lay It Down.

Metallica The One.

Metallica Nothing Else Matters.

Rammstein Ich Will.

Rammstein Spieluhr.