Зуп на краю дороги.

Ник. РОМАНЕЦКИЙ.

ЗУП НА КРАЮ ДОРОГИ.

Предисловие.

Предлагаемый вниманию уважаемых читателей материал был обнаружен в архиве организации, существовавшей в XX веке и именовавшейся КГБ. Данный сектор архива до последнего времени считался закрытым, и лишь окончание векового срока секретности (который, как известно, принят для наиболее важных документов), повлекшее за собой снятие соответствующего грифа с находящихся там материалов позволило нам ознакомиться с рукописью.

Строго говоря, найденная рукопись представляет собой окончание повести братьев Стругацких, известной читающему миру под названием "Пикник на обочине"*. Как известно, почитатели творчества братьев готовятся отпраздновать приходящееся на нынешний год столетие выхода в свет означенной повести. К этому событию и приурочена публикация предлагаемого читателям материала.

--------------------------------------------

*) Название существует с прошлого века (А. Д.).

--------------------------------------------

Нам пока что неизвестно, почему именно этот кусок из повести авторов был изъят компетентными органами. Возможно, представители КГБ нашли в нем намеки на жен известных в то время государственных деятелей. Впрочем, мы придерживаемся того мнения, что изъятие производил тайный поклонник творчества братьев (да-да, такие существовали и в ведомстве г-на Андропова). Не изъять вообще ничего он не мог - его бы не поняли на службе, - но сумел ограничиться частью, без которой повесть все равно осталась законченным произведением.

Заметим, что известный современный стругацковед Юрий Флейшман-младший (не путать с не менее известным специалистом по творчеству братьев Юрием Флейшманом-старшим, жившим во второй половине прошлого - первой половине нынешнего века) считает публикуемый материал вообще не принадлежащим перу братьев. По нашему мнению, такая точка зрения вполне имеет право на существование. В частности, центральными действующими лицами публикуемого материала являются женщины, к чему Арктаныч с Бормотанычем, как известно, в своем творчестве никогда не прибегали. Кроме того, язык произведения явно отличается от языка Стругацких.

Тот же Юрий Флейшман-младший полагает, что искомый текст был сочинен одним из учеников маститых авторов Вячеславом Рыбаковым, у коего и был изъят представителями компетентных органов. По мнению других специалистов, предлагаемый вниманию читателей материал принадлежит перу раннего Андрея Легостаева. Имеются и иные кандидаты в авторы. Кто из теоретиков прав - покажут дальнейшие исследования.

Б. Рагваз, академик, пожизненный координатор партии "Людены", председатель Фонда наследия братьев Стругацких.

4.04.2072 г., Санкт-Петербург, Россия.

От редактора: В связи с тем, что материал публикуется после принятия Закона о борьбе с арусизмами и во исполнение оного, первое слово в названии произведения, ставшем к моменту принятия Закона идиоматическим выражением, заменено на аббревиатуру соответствующего русского понятия "загородная увеселительная прогулка". Последнее слово заменено как вступившее в идиоматотношения с англицизмом. Во исполнение Закона трансформированы и все личные имена, не имеющие хождения в современной России. Изменения вносились с тем условием, чтобы читабельность произведения осталась на уровне А-1. В остальном же публикуемый текст полностью (подчеркиваю - ПОЛНОСТЬЮ!) соответствует оригиналу. Желаю господам читателям наиприятнейшего чтения.

А.Деримук, старший редактор издательства "Ворон и К°", цензор 2-й категории Государственного комитета по защите языка.

5. Рутения Шухардина, 26 лет, замужем, домохозяйка.

Все планы, казалось, пошли прахом.

Рута, правда, успела отыскать спрятанный "лендровер". Проехала еще с полсотни метров и загнала в кусты свой "пежо". Даже аккуратно - словно сдвинувшиеся гардины на окне - поправила ветки, чтобы стоящую машину не было заметно с дороги. Потом ничто не помешало Руте застегнуть молнию на груди непромокаемого комбинезона, забросить на плечи рюкзак и, перебравшись через полуразрушенную ограду кладбища, приблизиться к крайним могилам. Но затем откуда-то донесся нарастающий шум - как будто прожужжала атакующая кладбище гигантская навозная муха, - и неподалеку от того места, где прятался "лендровер", с визгом затормозила машина. Тут же ярко вспыхнули прожектора, и Рута едва успела сунуться носом в землю. К счастью, между нею и шоссе уже успели оказаться могилы, и потому луч прожектора, цепляясь за надгробные кресты и стволы кладбищенских деревьев, прошел выше ее головы. И даже за клапан рюкзака не зацепился.

Она надеялась, что днем оставленные в кустах машины найдены не будут. Ведь здесь редко кто появляется... Но если найдут, примутся караулить круглые сутки, надеясь подстрелить незадачливого сталкера на обратном пути. Впрочем, что ей оставалось? Положиться на Дину Барабаш?.. Да этой она бы даже суп сготовить не доверила. Если и не бросит яду, так плюнет в кастрюлю... Впрочем, вряд ли эта зеленоглазая сука хоть раз в жизни стояла у плиты. Не та семья. И не та порода. Даже если Господь вернет в мир справедливость и Дина останется без папашиных денег, у плиты скорее будет стоять не эта черноволосая красотка, а ее муженек. И в кого только пошла?.. Сам Барабаш был еще тот красавец, а жену его Рута и вовсе не помнила. Впрочем, мать рассказывала, что Барабашиха все последние годы перед своей кончиной ходила как в воду опущенная. Какая уж красота у забитой насмерть бабы!.. А Барабаш точно забил жену. Во всяком случае так говорили...

Сзади оглушительно хлопнула дверца машины, кто-то громко высморкался и тут же разразился густой бранью по поводу "этих вонючих сталкеров". Под непромокаемый комбинезон пробирался холодок, и Рута осторожно поползла вперед, замирая всякий раз, когда скачущий по могилам луч оказывался в непосредственной близости. К счастью, шофер не заглушил машину, и потому шуршание травы под Рутиным комбинезоном патрульные услышать не могли. А скоро и вовсе налетел ветерок, пронесся по-над могилами, зашелестел в кронах деревьев.

И тут же Руту пробрал озноб. Странным оказался этот озноб, совсем не тот, что от промозглости остывающей земли или холодного ветра. Ощущение было как в детстве, когда заходишь в темную комнату, готовая завизжать от страха и броситься к маме. Но здесь мамы не было. Не выдержавшую близкого присутствия Зоны и того, что дочка вышла замуж не по-людски, ее похоронили совсем на другом кладбище. Ах, мама, мама, простишь ли ты меня когда-нибудь? Впрочем мне все равно, даже если и не простишь. Мне давно уже все равно. С того самого дня, как родилась Мартышка.

Справа что-то шевельнулось во мраке, и Рута тут же повернула голову. На могиле сидел этот. Рэдриков папаня. Оживший труп, зомби, муляж или как там их еще называют?.. В общем, мумик. Откуда он взялся? Ведь только что на этом самом месте ничего, кроме могильного креста, не было.

Луч прожектора в очередной раз пронесся поверх Рутиной головы, задел мумика, по инерции пролетел дальше, вернулся назад, уперся в застывшую фигуру. И сразу стало понятно, что на могиле сидит вовсе не Рэдриков папаня.

Рута представила себе, как вот так же лежал тут Рэдрик. Ведь наверняка лежал. И не один раз. Поглядывал в сторону дороги и честил про себя патрульных. Для них у Рэдрика приличных слов не находилось. Самое мягкое - "жабы".

В мясной лавке говорили, что патрульные раньше боялись живых покойников. Но теперь вот не боятся. Наверняка пялятся на сидящего у креста, потому что прожекторный луч больше не метался по кладбищу. Залитая светом фигура была неподвижна. Впрочем, если бы она и шевелилась, Рута все равно бы не испугалась. Какие тут страхи, после того, как папаня уже не раз побывал у них в доме? Рута даже привыкла к нему. А что такого? Да, поначалу был запах, но его вполне можно было терпеть. Потом запаха не стало. Рэдрик усаживал папаню за стол, наливал себе и ему порцию и начинал рассказывать. Пробегая мимо гостиной по своим домашним делам, Рута краем глаза видела эту картину, и ей вдруг начинало казаться, что у них в гостях действительно Рэдриков папаня, тот, которого она уже плохо помнила, шумный, не слишком злой пьяница, который когдато вполне мог ущипнуть ее за намечающуюся грудь или ласково шлепнуть по мягкому месту.

Во всяком случае Рэдрик относился к мумику как к настоящему папане. Первое время Рута не понимала этой игры, но потом до нее дошло, что ею, этой игрой, муж защищается от своей жизни. А Мартышка и вовсе частенько сиживала рядом с "дедом", положив ему голову на плечо и глядя сквозь увлеченно говорящего отца. И было совершенно непонятно, понимает она его слова или нет. По ее глазам определить было совершенно невозможно. Да и глаза ли это были?..

Рута шумно вздохнула и поползла дальше. Дорогу по кладбищу она помнила наизусть, а потом, когда начнется спуск к лощинке, можно будет зажечь фонарик и посмотреть карту. Не было бы сзади этих "жаб", можно было бы на нее и сейчас взглянуть.

Освещенная лучом прожектора фигура вдруг шевельнулась, встала и пошла по направлению к Руте. Тут же стало ясно, что это женщина, высокая и костлявая, с покрытой черным платком головой. Рута поняла, что к ней идет ее умершая мать, и чуть было не вскрикнула.

Но нет, это была не мать. Черная фигура медленно переставляла похожие на ходули ноги. Походка ее показалась Руте странной, и через мгновение она поняла - почему. Макушка у женщины двигалась совсем не как у идущего по неровностям человека. Словно бы ноги у женщины вытягивались и сокращались, подстраиваясь под могилы и дорожки, так, чтобы макушка вырисовывала в воздухе прямую линию. А потом вновь налетел ветерок, и черная юбка заполоскалась по ногам "идущей" женщины.

Рута, вздрогнув, замерла. И женщина тут же исчезла. Ни упала наземь и не растворилась в ночи, а просто исчезла. Словно мрак, сгустившийся вокруг прожекторного луча, разинул пасть и единым махом пожрал ее.

Рута тут же забыла о ней. А потом обнаружила, что ни разу не вспомнила о Мартышке. Пока добиралась до кладбища, Мартышка постоянно стояла перед ее глазами, заросшая золотистой шерсткой, с огромными темными, без белков глазами. Молчаливая и ничего не понимающая... Вина Рутина и беда, дочка сталкера, жуткое порождение Зоны.

Руту аж озноб пробрал. Как же она могла забыть о дочке?!

А потом она поняла, что думать о Мартышке здесь, в Зоне, уж совсем сверх ее сил. Она вспомнила, какое выражение лица было у бабы Кати, когда Рута попросила посидеть ее с ребенком. Осуждала ее баба Катя, ох как осуждала! Но разве объяснишь бабе Кате, что без Рэдрика не только ее, Руту, но и Мартышку ждет не жизнь. Рано или поздно заберут ее, девочку мою, в Институт, как пытались увезти туда Рэдова папаню. Тогда Рэд спустил их всех с лестницы. А что сможет сделать она, Рута?

Баба Катя оказалась удивительной женщиной, не чета тем, кто трепал Руте нервы в старом доме. Конечно, понять соседей было можно, наверное, Рута и сама бы вела себя на их месте подобным же образом. Наверное...

Баба Катя явилась знакомиться в тот же день, когда Шухардины переехали в собственный дом. Рэдрик встретил соседку ох как неласково. Попросту же говоря - попытался отшить так, чтобы и дорогу к ним забыла. Но баба Катя пришла на другой день. На третий - тоже. Рута и сама не поняла, почему подобное произошло, но незаметно соседка стала для нее если не матерью, то сродни старшей сестре. А потом, сообразив, что баба Катя относится к Мартышке совсем не так, как соседи по старому дому, оттаял постепенно и Рэдрик. Ведь в душе-то он был мужиком добрым, это Рута давнымдавно поняла, едва познакомившись с ним. Будь он по-настоящему злым, таким, каким пытался предстать перед окружающими, Рута бы наверняка в него не влюбилась. Она терпеть не могла злых людей. Впрочем, они ей платили той же монетой... Сначала Рута подумала, что соседкой движет исключительно болезненный интерес к Мартышке есть, говорят подобные люди, - но потом обнаружила, что баба Катя попросту жалеет Марию. А через некоторое время смекнула: для соседки всяк, кто явился на свет, есть богоугодное создание. Уж такой она, баба Катя, уродилась. И потому, собираясь в Зону, Рута за Мартышку была спокойна.

Баба Катя быстро догадалась, чем промышляет новый сосед. Более того, она не раз пыталась втолковать ему, что делом он занимается богопротивным. Рэд отшучивался, а когда соседка уходила, ворчал: "Тоже мне второй Гуталин нашелся!" Рута в их разговоры не лезла. Все, что у нее наболело, она Рэду давно уже высказала. Если бы это хоть чуть-чуть могло изменить его!..

Как бы то ни было, когда Рэдрик уходил "на рыбалку", баба Катя скрашивала невыносимое Рутино одиночество. С нею не требовалось все время соблюдать дистанцию, как с Димкой Нулиным. И дело вовсе не в том, что Дим-Димыч многое за авансы мог бы принять, а Рэд, как напьется, бывает ревнивым и злым. А чего злиться? Как будто может найтись мужчина, который отважится залезть к Руте в постель!

Однажды, когда Рэдрика не было уже вторые сутки, баба Катя разговорилась. Начала как обычно:

- Твоего нету?

- Нету.

- Там?

На этот вопрос Рута всегда отвечала одинаково:

- Гуляет где-то. - Но сегодня добавила: - Может, в "Борще" время проводит, а может, еще где. Мужик он и есть мужик. Его к юбке не привяжешь.

- Да, не привяжешь. - Соседка покивала. - И не привязывай. Я вот своего Витеньку пыталась привязать. Был у меня сынок, Витенька... - Она, поперхнувшись, замолкла.

Молчала и Рута, чистила картошку, как будто и не слышала ничего.

- Муж-то мой бросил нас, - сказала наконец баба Катя. - В Европу сбежал, еще до Посещения это случилось. А я дура была... Может, не привязывала бы к себе Витеньку, и не стал бы он сталкером. Я же еще и скандалы ему всякий раз закатывала, когда он в Зону уходил. Не понимала, что он таким образом самостоятельность пытался проявлять. А в последний раз и вовсе родительское напутствие дала... - Она протяжно вздохнула. И вдруг всхлипнула.

Вновь воцарилось молчание. Надо было нарушить его, спросить хоть глупость какую-нибудь, но у Руты словно язык к небу прирос. Она даже картошку чистить перестала. Звук текущей в мойке воды показался ей настолько оглушительным, что она осторожно привернула кран.

Потом соседка сказала:

- Когда он уходил, я и говорю: "Лучше бы ты вообще там поселился, в этой своей Зоне! Хоть бы душу перестал мне выматывать..." А он и отвечает: "Поселюсь, раз тебе так хочется". И ушел... Кличка у него была "Очкарик". Потому что он туда в очках ходил. Больше я его не видела. Рассказывали, в тот раз он с Битюгом отправился, с Барабашем. Вроде как к Золотому шару пошли... Я потом к Барабашу-то бегала, но он меня и на порог не пустил. Сказал, не знает ничего, а Витеньку уже неделю не видел. Она опять вздохнула, повозила ложечкой в чашке с остывшим чаем. Так что ты не трепли нервы своему. Терпи, раз уж за сталкера вышла. И Богу молись. Я-то не молилась, не верила тогда. Уж потом... Может, Бог-то меня и покарал.

А уходя, баба Катя сказала:

- Я ведь чего к вам прихожу... Старик-то ваш неживой ходит туда-сюда. Может, когда и Витеньку моего с собой приведет. Лишь разочек бы увидеть. Хотя, говорят, приходят только те, кого похоронили по обряду...

Она посмотрела Руте в глаза - сплошное ожидание на лице. Вот только надежды там не было, и потому Рута не выдержала:

- А что, возьмет и приведет. Ведь когда-то и нам в голову не могло прийти, что папаня появится...

На дороге опять грязно выругались, и Рута очнулась от воспоминаний.

Прожекторный луч теперь методично и не спеша ощупывал могилы. Словно искал у кладбища эрогенные зоны.

И вдруг что-то случилось. Руте показалось, будто за этим поиском наблюдают, смотрят откуда-то сверху вниз - и на патрульных, и на кладбище, и на нее саму. Она даже голову подняла.

Никого там, наверху, не было. Лишь черное безлунное небо, а в небе звезды.

Но луч вновь заметался по кладбищу.

Метался он недолго. Сзади вдруг кто-то заорал благим матом, завыл, опять оглушительно хлопнула дверца машины. Потом вой оборвался, зато завизжали колеса, и машина с ревом умчалась прочь. Несколько секунд было видно, как прыгает по кронам придорожных деревьев луч прожектора, но вот погас и он.

Рута облегченно вздохнула.

- Интересно, чего они так испугались? - пробормотала она.

Конечно, никто ей не ответил, но ответа и не требовалось. Какое ей, в конце концов, дело, чего испугались патрульные? Главное, их нет, главное, теперь она может подняться на ноги и спокойно отправиться дальше. Даже закурить может.

Впрочем, нет. Хоть до рассвета еще и далеко, но сейчас стоило бы поторопиться. Чтобы убраться подальше от границы Зоны, туда, где ее уже никто не сумеет увидеть. А там можно будет закурить. И даже подремать самую малость.

Она вспомнила, как в последний раз уходил из дома Рэдрик. Он был зол и уверен в себе. Как всегда... Впрочем, это лишь ему казалось, что он уверен в себе. Но Рута-то знала все, скрывающееся за мужниной видимой уверенностью. Если бы еще это ее знание могло хоть чем-нибудь помочь... Рэд как всегда неторопливо поужинал, как всегда неторопливо скрылся в чулане и запер дверь на щеколду. Повозился там и вскоре вышел, в комбинезоне и с рюкзаком за плечами. Поцелуй его тоже был неторопливым, но за этой неторопливостью она уже видела едва скрываемое нетерпение. Как будто он собирался к женщине, любимой и желанной, где ждали его вкусный ужин с неизменной бутылочкой и распахнутая постель... Он всегда был таким, когда собирался к этой суке, называемой всеми Зоной. Для всех Зона была просто частью города и его окрестностей, которую впрямую затронуло так называемое Посещение, но для Руты она стала соперницей и разлучницей. И если бы Рута оказалась в силах, она бы давно заявила мужу: "Остановись!" Денег за эти годы он заработал столько, что если с умом подойти, до конца жизни хватит. Купить вон тот же "Борщ", и ковыряйся себе потихоньку, корми да пои людей. От клиентов отбоя не будет - и Институт за последнее время разросся, и военных пруд пруди... Но сказать мужу "Остановись!" Рута не могла. Потому что он, в свою очередь, не мог без Зоны. Это было видно по всему. Он являлся со своих "рыбалок" грязный, весь пропитанный смертью и Зоной, но умиротворенный и счастливый. От его обычной злости и следа не оставалось. Рута прижималась к груди мужа, слушала, как колотится его сердце. Потом он отправлялся мыться, а она жарила принесенную им рыбу. Выйдя из ванной, он садился есть. А она меняла халат на его любимое платье, ярко-синее с большим вырезом. И всякий раз надеялась, что это была последняя "рыбалка".

Но пробегало несколько дней, и Рэдрик начинал меняться. Нет, он все так же был ласков с Рутой, по-прежнему называл ее в постели ласточкой. Однако что-то с ним определенно происходило. Его губы становились жесткими, а руки грубыми. Чем дальше, тем больше. Занимаясь с женой любовью, он вел себя так, будто не любил ее, а насиловал. И она знала, что скоро он снова уйдет. И ничего не могла с этим поделать. Впереди ее ждали одна, а то и две-три бесконечные ночи, наполненные одиночеством, страхом и тоской. Словно жизнь заставляла ее расплачиваться за недолгие минуты счастья. Вот только плата всякий раз казалась Руте непомерной...

На последнюю "рыбалку" он ушел неделю назад.

Через три дня привычного ожидания Рута поняла: что-то случилось. Ведь более двух с половиной суток Рэд не отсутствовал еще ни разу.

Сначала она хотела пойти к Нулину.

Дим-Димыч был парень что надо. Когда Рэдрика посадили, ДимДимыч стал единственным, кто навещал их с Мартышкой и давал денег в долг. А ведь все остальные тогда на нее вообще плевать хотели. В обычное-то время они хотя бы Рэда побаивались, а тут... "Ну что, допрыгался твой Рыжий, сука! Теперь узнаешь почем фунт лиха! На панель пойдешь... А лучше выбл...дка своего отправь!..".

И приходилось терпеть, опускать глаза к земле, чтобы не видели твоей ненависти. Или поворачиваться и уходить. Чтоб не видели слез... Только раз не удержалась. Это когда управляющий совсем достал. Сказала только: "Погоди, сволочь бледнорожая! Вот вернется Рэд, яйца тебе оторвет! И отрывать будет по одному. Чтоб дольше мучился!.." Как ни странно, помогло. Долго потом к ней не подходил. Тогда-то она и поняла, что ее Рыжего многие боятся всерьез.

Нулину, правда, бояться было вроде бы нечего. Тот всего лишь приносил Руте денег, дарил Мартышке шоколадки да играл с нею. Серьезно играл, незаметно было, чтобы брезговал. За это Рута была ему по гроб обязана, и он на нее частенько поглядывал маслянистыми глазками. Но и только. Воли рукам ни разу не дал. А как она в ту пору переживала! Ведь пришлось бы отвесить по физиономии, если бы полез. Может быть, совсем бы без гроша остались, но представить себя с кем-то, кроме Рэда, она просто не могла.

Ходил Дим-Димыч к ним и позже. Когда Рэд вернулся, а Мартышка замолчала. Как раз усопший папаня появляться начал, отчего все жильцы дома разбежались, словно тараканы по щелям. И опять никто к Шухардиным не заглядывал - лишь старый Барабаш на костылях да ДимДимыч. Рэд, когда напивался, уколоть ее пробовал: "Димка-то не ко мне ходит, это он к тебе прислоняется". Все верно, всегда Нулин к ней был внимателен. Жалел, надо полагать. Или желал. В стенографистки ее как-то приглашал. Хоть и в шутку, но за шуткой этой... Да Рута и сама чувствовала, что привлекает его как женщина. Толстячки частенько похотливы...

Но чувствовала она и то, что за похотливостью Дим-Димыча, за вниманием и шутками его, кроется еще нечто. Нечто другое, холодное и чужое. Женским чутьем ощущала. Впрочем, дело не в одном только женском чутье. Как бы ни уверена была Рута, что сумеет дать Нулину по рукам, от изнасилования она бы вряд ли убереглась. Хоть и был Дим-Димыч этаким Наф-Нафом - маленьким, кругленьким, розовеньким, - но физическая сила в нем угадывалась немалая. Мужик есть мужик. Так что с Рутой он бы справился... И добивайся потом справедливости, жена упрятанного за решетку сталкера. Хоть всю жизнь добивайся. Никакие бы адвокаты не помогли... Конечно, Рэд, выйдя на волю, Дим-Димычу бы, без сомнения, голову оторвал. Дружба дружбой, а табачок врозь. Но, во-первых, Дим-Димыч всегда бы сумел уехать - он ведь не здешний, на него закон об эмиграции не распространяется. А во-вторых, она бы и сама Рэду о случившемся ничего не сказала. Ни к чему ему дополнительные неприятности. А сам бы он почувствовать, что между Дим-Димычем и женой произошло серьезное, ни в жизнь бы не сумел - сила Рэда не в чувствительности... Как бы то ни было, за липовой нерешительностью Нулина пряталось что-то совсем другое. Из-за этого другого она и не пошла к Дим-Димычу за помощью.

Гуталин бы ей помог без долгих просьб. Не зря Рэд, кроме Кирилла Панова, считал своим другом только Гуталина. Да, Гуталин бы сам отправился за Рэдом в Зону, надо было только узнать, куда именно Рэд пошел. Но, увы, Гуталин сидел - опять начистил кому-то из не согласных с его проповедями физиономию. И, видимо, основательно начистил - на этот раз административным арестом не обошлось, упрятали его всерьез и надолго. Наверное, достал Гуталин, наконец, и капитана Квотербладова. Впрочем, говорят, такова судьба всех проповедников - знал, чего от жизни ждать...

Кто-либо из действующих сталкеров ее бы к себе и на пушечный выстрел не подпустил. Что вы такое говорите, миссис Шухардина, да я завязал давным-давно, еще когда ваш муж на нарах полеживал, неприбыльное это дело стало, не знаю, чего это ваш муж все еще дурака валяет, там же пшик один найдешь. Разве лишь Золотой шар, так это легенда и больше ничего. Нет, миссис Шухардина, не по адресу вы, ох не по адресу... Да и все они, ныне действующие сталкеры, по слухам, повязаны с безногим Барабашем.

Вот и осталось пойти к безногому Барабашу. В том, что от Барабаша она помощи добьется, Рута была уверена. Не зря же он таскался к Рэдрику. Да и Рэдрик к нему хаживал.

Когда Рута заявилась к Барабашу в первый раз, встретила ее красотка Дина. Поздоровалась, но одарила таким взглядом, что Руту оторопь взяла. Как будто она пришла к Дине денег занимать!..

Она так и сказала этой гладкокожей сучке:

- Не бойтесь, я к вам не за деньгами.

А та ухмыльнулась ехидненько:

- Рэд сюда тоже не всегда насчет денег приходил.

Улыбка у нее была такая, что сразу становилось ясно, за чем именно сюда приходил Рэд. Только врет она, стерва грудастая, цену себе набивает. Хотя, конечно, тело у нее такое, что всякий мужик позарится. Но в глазах-то пусто, такая же только трахаться, как кошка, способна. А уж любить... Рэд же ее и вообще бы полюбить не смог. У Рэда на первом месте всегда была она, Рута. Впрочем, нет, Рута у него была на втором месте, а на первом - единственная его страсть, Зона, Зона-матушка. Рэд ведь тоже однолюб...

Но связываться с Диной Рута не стала. Не с руки было - когда приходишь к людям с просьбой, о гоноре лучше позабыть. Поэтому она прикинулась дурочкой, поинтересовалась, может ли Динин папаша принять ее.

Динин папаша смог. Однако встретил гостью под стать дочке, неласково. Разве лишь не намекал, что трахался с Рэдриком... А выслушав, сказал:

- Я понятия не имею, где ваш муж.

- Но ведь вы на днях встречались с ним...

- Ну и что?! Мы встречались совсем по другим делам. Он мне ни слова не говорил, куда собирается. Да ваш муж вообще не любитель болтать. Иначе бы из тюряги не вылезал.

Про тюрягу он, конечно, специально напомнил, безногая сволочь. У Руты сразу же руки опустились. Лишь прошептала:

- Значит, вы не хотите мне помочь...

Наверное, он решил, что перегнул палку, потому что на мерзкой физиономии расцвела вдруг не менее мерзкая ехидная улыбочка. А Рута подумала, что судьба наказала Рэда не только дочкой. Вот и в друзьях у него - это после Кирилла и Гуталина-то! - вон какая образина. Рэд, правда, Барабаша другом не считает, ну да мало ли, что там человек считает или не считает. Водиться-то водится...

- Девочка моя, - проскрипел Барабаш. - Да почему же не хочу? Очень хочу! Но возможности не имею. Не знаю я, где ваш муж. - И словно ставя в разговоре точку, заорал: - Диксон!

Диксона - в его нынешнем виде - Рута уже как-то видела. И больше видеть не имела никакого желания. На Диксоне тоже имелась печать Зоны. Как и на Рэдрике. Но если на Рэдрике эта печать была незаметна постороннему глазу, то Диксона Зона припечатала отчетливо. Уж лучше умереть, чем жить в таком виде!..

- Не надо меня провожать, - сказала Рута, услышав за дверью шаги Диксона - словно кто-то через силу тащил по полу гигантскую швабру. И опрометью бросилась вон из гостиной.

Дина ждала ее на песчаной дорожке, обсаженной розовыми кустами. На солнце ее прелести казались особенно вызывающими.

- До свиданья! - буркнула Рута, намереваясь обойти красотку, но та заступила ей дорогу.

- О чем вы говорили с отцом?

- А вам-то что за дело?

- Дело мне самое прямое. Я не знаю, куда именно ушел ваш муж в Зону, но с ним отправился мой брат. Без разрешения и ведома отца. Так что дело мне есть... Рэд не вернулся?

Рута отметила про себя это ее "Рэд".

- Да. И я просила вашего отца помочь мне.

- Пойдемте, поговорим вон там. - Дина кивнула в сторону расставленных на тенистой лужайке столика и шезлонгов.

А что я потеряю, если поговорю с этой сукой? - подумала Рута.

Они сошли с дорожки и шагнули на мягкую траву. Газон у Барабаша подстригали аккуратно.

- Какого рода помощь вам требуется? - спросила Дина, когда они уселись в шезлонги.

- Если ваш отец знает, куда отправился мой муж, я бы хотела, чтобы он рассказал мне, как туда добраться.

Дина вскинула на нее расширившиеся глаза:

- Вы хотите пойти в Зону?!

- Да.

Дина качнула головой, потом потянулась к столику за сигаретами и зажигалкой, прикурила. Рута смотрела на ее тонкие пальцы, увенчанные кровавыми каплями ногтей. Пальцы не дрожали: видно, эта сука не очень-то беспокоилась за судьбу своего братца.

- И вы не боитесь? - Дина снова качнула головой. - Я бы ни за что не пошла.

Рута промолчала: все равно этой суке не понять.

Дина тоже замолкла, думала, жадно затягиваясь и стряхивая пепел на траву. Захотелось курить и Руте, но попросить у этой стервы сигарету было превыше ее сил.

- Хорошо, - сказала наконец Дина. - Думается, я смогу для вас что-нибудь сделать. Во всяком случае, с отцом поговорю. - Она раздавила окурок в пепельнице. - Причем поговорю сегодня же.

На том они и расстались. А назавтра раздался звонок в дверь. Рута открыла. Перед ней стояла Дина.

- Здравствуйте!

- Здравствуйте! Заходите...

Зашли в гостиную. Рута, изображая из себя радушную хозяйку, направилась к бару, сделала выпивку. Дина оглядывала гостиную.

- Миленький домик! Навер... - Она поперхнулась.

Рута медленно повернула голову. Посреди лестницы, ведущей на второй этаж, стояла Мартышка, пристально изучала гостью немигающими глазами.

- Мария, иди к себе! - скомандовала Рута.

Мартышка скрылась за дверью.

Рута спокойно протянула гостье стакан.

- Спасибо! - сказала Дина.

И тут ее передернуло.

Как ни странно, эта мимика подействовала на Руту успокаивающе. Судя по всему, гостья не собиралась притворяться. А значит, ей можно было верить.

- Собирайтесь, - сказала Дина. - Папахен готов с вами поговорить.

Дина приехала на новеньком "мерседесе". На этом "мерседесе" Рута и отправилась на новую встречу с безногим Барабашем.

Теперь старик встретил ее несколько по-иному. Улыбка, блуждавшая по его лицу, больше ехидной не казалась. Ее можно было бы назвать даже доброжелательной. Если бы не глаза... Глаза оставались холодными и чужими. Впрочем, иначе бы Стервятник Барабаш не был Стервятником...

- Девочка моя, зачем нам притворяться друг перед другом? сказал он. - Я не собираюсь извиняться за вчерашний обман. Вы должны понимать, я вынужден быть осторожным. Как и ваш муж... Вот тут его улыбка стала ехидной, правда, всего лишь на мгновение. - Я навел справки и понял, что могу разговаривать с вами откровенно. В общем, мне известно, куда отправился Рэдрик.

Рута хотела было обрадоваться, но тут ей пришло в голову, что этому мерзкому старику совсем не обязательно видеть ее радость. Перебьется...

- Мне известно, куда отправился ваш муж, - повторил Барабаш. - Кстати, на пару с ним отправился и мой сын. Почему вы вчера не сказали мне об этом?

Руте показалось, что голос старика дрогнул, и она, расценив это по-своему, поспешила оправдаться:

- Я сама ничего не знала. Муж не говорил мне о вашем сыне.

Барабаш некоторое время внимательно изучал ее лицо. Потом хмыкнул:

- Я склонен вам поверить. Что вы от меня хотите?

- Я хочу, чтобы вы мне рассказали, как пройти туда, куда отправился мой муж.

- Вы собрались в Зону? Смелое желание...

- Я уже все решила. Можете меня не запугивать и не отговаривать.

Барабаш ухмыльнулся:

- Отговаривать я вас не собираюсь. А напугает вас сама Зона. Там, знаете ли, не дамский салон и не пляж.

Рута пожала плечами:

- Что ж, на все воля Божья... На пляже я не была уже лет десять.

Барабаш по-прежнему не сводил с гостьи глаз. И тогда Рута, в свою очередь, уставилась на него.

- Ну хорошо! - Старик первым отвел взгляд. - За вашим мужем увязался мой сын. Я разберусь с ним, когда они вернутся. И с вашим мужем разберусь, - в голосе калеки послышалась угроза, - за то, что он взял его с собой.

Рута поморщилась:

- Мне это неинтересно.

- Зато мне интересно! - Барабаш выругался. - Во всяком случае, я дам вам карту с отмеченными опасностями и все необходимое. Ваш муж отправился к Золотому шару.

- К Золотому шару?! - поразилась Рута. - Но ведь это легенда!

- Вот ваш муж и решил на деле проверить, какова эта легенда... Только, девочка моя! - Барабаш поднял кривой палец. Дорога туда нелегка и опасна.

Руте показалось, что голос старика вновь дрогнул.

- Меня не пугают опасности.

- А если ваш муж и мой сын погибли?

- Что ж... Тогда я хотя бы удостоверюсь в этом. Не бойтесь, я не буду соваться в опасные места. Мы, женщины, по натуре осторожны.

- Да уж, - сказал с обычной своей ухмылкой Барабаш. - Я вижу, за вас действительно нечего бояться. Вы - женщина смелая, а смелость и осторожность - половина успеха. Впрочем, я давно знал, что вы смелая. Еще с тех пор, как вы вышли за Рэда замуж.

Рута поджала губы:

- Вас это не касается! Мне не нужны душещипательные беседы, мне нужна конкретная помощь. Душещипательных бесед я натерпелась от своей матери.

- Все вы не любите слушать старших! - Барабаш погрозил ей пальцем. - А ведь мы иногда бываем правы.

- А вы часто бываете правы. Только нам ваша правота ни к чему. Как и ваш опыт. Мы предпочитаем обзаводиться собственным опытом. - Рута вспомнила пустые глаза Дины Барабаш. - И уж лично ваш-то опыт мне вообще ни к чему!

Барабаш сокрушенно покачал головой, покряхтел:

- Обижаете старика, девочка моя. Вот возьму и не дам вам ничего.

Дашь, безногая сволочь, подумала Рута. Все ты мне дашь. Потому что там не только мой муж, но и твой сын. И сам ты к нему отправиться не сможешь. А сука твоя тебе в этом деле явно не помощница.

- Ну ладно, - пробормотал Барабаш. - Вы меня убедили. Я вам дам все: и карту, и комбинезон. И даже кое-какие наставления.

- Сколько времени займут ваши наставления?

- Два дня.

- Еще два дня? - Рута возмущенно вскочила. - Да вы что! Они там, может, умрут за эти два дня.

- Тихо, деточка! - Ее возмущение, похоже, Барабаша нимало не волновало. - Если они живы сейчас, проживут и еще два дня. А если не проживут, то они и в нынешнем виде вам не понадобятся.

- Что вы хотите сказать?

- Ничего! Я могу вас подготовить за два дня. Быстро только мухи плодятся.

Он не врал. За два дня он действительно подготовил ее. Во всяком случае, ей в это хотелось верить...

Сзади послышался звук шагов, и Рута бросилась на землю, стараясь однако, чтобы ее падение получилось беззвучным. Как когда-то в детстве, в лагере скаутов. Затаив дыхание, всмотрелась в ночной мрак, прислушалась. И улыбнулась: никого там, сзади, не было. Звук шагов-то раздавался, но кто сказал, что это шаги человека, идущего по кладбищу?.. Может, этот человек шагает в десятке миль отсюда. Или вообще где-нибудь в африканских джунглях... Как говаривал Рэдрик, Зона есть Зона. Здесь и не такое услышишь...

Чтобы успокоить колотящееся в груди сердце, она полежала еще немного. Звук шагов затихал: по-видимому, африканец топал совсем в другую сторону. А может, это был и не африканец. Может, это был еще один оживший покойник. Зона есть Зона.

Наконец шаги стихли. Рута поднялась и двинулась дальше. Нестерпимо хотелось затянуться сигаретой, но курить пока еще было нельзя.

А потом оказалось, что кладбище кончилось. Не ожидавшая этого Рута споткнулась и чуть не покатилась по склону лощины. Впрочем, на ногах удержалась, спустилась на несколько метров, но к самому низу, на дно лощины не пошла.

Дальше во тьме пробираться не стоило: Зона есть Зона. Какая тут дорога без ориентиров? По такой дороге в рай не попадешь. Пожалуй, даже до ада не доберешься...

Поэтому Рута села на землю, достала из кармана сигарету, чиркнула зажигалкой. Язычок пламени ослепил ее надолго. Тем не менее, когда глаза привыкли к темноте, светлее не стало. Как будто ее загнали в подвал и захлопнули крышку. Рута не удержалась и пошарила вокруг. И поразилась: трава здесь, как ни странно, оказалась абсолютно сухой. Такой траве самое место на каком-нибудь пригорке, под полуденным солнцем. И чтобы можно было расстелить одеяло, скинуть платье и улечься, с удовольствием ощущая, что Рэдрик глаз не сводит с твоего тела...

Рута помотала головой. Не ко времени подобные мысли! Но сами по себе воспоминания приятны... Хоть и не ко времени.

А вот что ко времени - так это подремать немного.

Рута ощупью отыскала на склоне более или менее ровное местечко, перенесла туда рюкзак. Потом обнажила запястье. Цифры на часах светились, как звезды в пасмурную ночь - совсем они здесь были не к месту, эти цифры. Тем не менее Рута понажимала кнопки, чтобы часы разбудили ее за полчаса до рассвета.

Вокруг было тихо, тихо до оторопи. Конечно, ночью в лощину вполне может ринуться поток "зеленки". Однако, чтобы заполнить лощину и добраться до ее, Руты, ног, "зеленке" потребуется часов двенадцать. Так что, если Барабаш не врал, можно считать, она устроилась в безопасном месте. Если в Зоне есть место с таким названием... Может, и не было тут его, безопасного места, но сон к Руте пришел быстро и неотвратимо.

Проснулась она внезапно, как от толчка. Осторожно подняла голову, огляделась. "Зеленкой" в лощине и не пахло. Посмотрела на часы. До сигнала к пробуждению оставалось всего пять минут, и снова засыпать смысла не было. Да и рассвет уже близился.

Странным оказался этот рассвет. Нет, восточный край неба-то принялся наливаться серостью, как и в любом другом месте. Но вот радостного птичьего гомона, так привычно звучащего по утрам за окнами их дома, здесь не было слышно и в помине.

Впрочем, Рута отметила этот факт равнодушно, безо всякого беспокойства или, более того, неудовольствия. Так, глянула мельком и отвернулась. Горячий кофе был для нее сейчас гораздо важнее: спросонья стало холодно настолько, что ее принялась бить неудержимая дрожь. Похоже, Барабаш слегка приукрасил достоинства комбинезона. Нет уж, тут может помочь только кофе. Да и с парой бутербродов тоже не мешало бы разобраться.

Пока она, тщетно пытаясь унять дрожь, поглощала завтрак, рассвело уже по-настоящему. А потом все вокруг вдруг окрасилось в зеленый свет.

Рута подняла голову и, позабыв о холоде, вскрикнула от восторга: над иссиня-черными горами на востоке полыхало изумрудное зарево. Как задник театральной декорации... Руте вдруг показалось, что она и вправду принимает участие в некоем спектакле. Вот только текст актрисой выучен отвратительно. Да и непонятно до сих пор хоть спектакль уже и начался, - играет она в нем главную роль или так, массовка...

Она помотала головой, отбрасывая от себя эти несвоевременные мысли, допила кофе и принялась собирать рюкзак. Потом спохватилась, достала из бокового кармана зеркальце, взглянула. На нее смотрело опухшее со сна лицо, под глазами явственно проступили темные круги. А в остальном эта мордашка была очень симпатичной. Рута подумала, что если бы родилась мужчиной, смотрящая из зеркала женщина ей вполне бы приглянулась. Даже освещенная изумрудным сиянием... Рута не удержалась, достала из рюкзака косметичку, подкрасила губы. И улыбнулась: с чего она взяла, что Рэд любит в ней именно мордашку. А может быть его гораздо больше привлекает то, что спрятано под комбинезоном. Впрочем, какая разница? Главное, он ее любит. Что ей еще требуется? Разве лишь, чтобы он был с нею рядом и дальше. Но для этого придется потрудиться. Ох как придется!..

Привычные манипуляции настроили ее на грядущий день. Как дома... Барабашу, наверное, и в голову не могло прийти, что в Зоне позволительно красить губы. Рута снова улыбнулась, спрятала косметичку и зеркальце в карман рюкзака. Застегнула клапан, поднялась на ноги.

Восток привычно алел: солнце уже убило зеленую зарю. Насыпь была видна хорошо, и вполне можно было отправляться в дорогу.

Рута достала карту, развернула. И вновь почувствовала себя девочкой-скаутом, веселой и беззаботной хохотушкой, еще слишком далекой от понимания всего того, что принесло городу Посещение. Посещение в первую очередь затронуло взрослых, а они, дети, воспринимали все как должное. Впрочем, слава Богу, что через некоторое время после Посещения отцы города попытались сделать вид, будто ничего не произошло, и попробовали вернуть жизнь города в привычную колею. В общем-то, у них ничего не вышло. Но отряды скаутов пару лет просуществовали: кому-то пришло в голову, что дети должны быть готовы к предстоящим жизненным испытаниям. И слава Богу! Во всяком случае, Рута была отцам города благодарна. Хорошо бы она тут смотрелась сейчас, имея за спиной лишь кухоннопостирочную подготовку!..

Она убрала карту в карман, обошла лощинку и поднялась на насыпь.

И сразу же возник туман, неизвестно откуда (только что его не было) начал наползать с двух сторон на насыпь. И наполз - спереди и сзади. А вот возле Руты было почему-то по-прежнему чисто, словно кто-то воздвиг вокруг нее невидимую стену. Впрочем, стеной и не пахло. Вернее, пахло. Вернее, эта стена получилась преодолимой для запахов - откуда-то справа откровенно тянуло тухлятиной. Кажется, там на карте указано болото. Впрочем, ей туда не надо, ей надо вперед, по шпалам, до вагонеток. А вот что ей еще надо, так это проползти потом на карачках полтора километра. Вот тут и будет настоящее испытание ее скаутским способностям. Да еще Барабаш обещал там нестерпимую вонь...

Идти по шпалам оказалось достаточно легко, потому что они практически вросли в землю. Появилось даже желание попрыгать по ним на одной ножке - как в детстве, когда играли в классики. И она бы попрыгала, если бы это не было слишком глупо. И если бы Барабаш не предупреждал, что в Зоне надо всегда держать ухо востро. Даже если дорога и представляется тебе полностью безопасной. Вернее, тем более, если дорога представляется полностью безопасной. Поэтому Рута прыгать на одной ножке не стала. Просто поправила рюкзак и пошла дальше.

Туман по-прежнему клубился со всех сторон, закручивался четко очерченными спиралями, резво набрасывался на невидимую стену. Но к Руте не подступал. Теперь тухлятиной уже не пахло, пахло мокрой ржавчиной. Этот запах был все-таки приятнее, не наталкивал на тягостные мысли. Впрочем, кому в Зоне интересно, какие ее терзают мысли?

И тут откуда-то из тумана донесся длинный тоскливый скрип. Руту аж подбросило - так однажды ночью дома закричала Мартышка. Рута проснулась вся в испарине и, обмирая, схватила Рэдрика за руку. А потом из своей комнаты очень похоже отозвался Рэдриков папаня.

Они перекликались друг с другом, а Рута с Рэдриком лежали, держась за руки и боясь пошевелиться. Наконец, когда жуткие собеседники замолкли, Рэдрик, полежав еще немного, встал и спустился на кухню. Когда он вернулся, от него явно пахло коньяком. Он плюхнулся рядом, разодрал на ней рубашку и впился губами в сосок левой груди. И отдаваясь ему, Рута поняла, что на сей раз он вовсе не занимался с нею любовью. Он просто прятался в ее теле от одолевавших его страхов. Потому что коньяк на сей раз оказался для него слишком ненадежной защитой. Тем не менее с этой ночи он запил. Рута тоже бы с удовольствием запила, но на кого бы тогда осталась Мартышка...

Тоскливый скрип затих. И сразу, так же неожиданно, как и появился, исчез вокруг туман. Возможно, в другое время Рута бы и подивилась его исчезновению, но сейчас было не до удивления. Сердце колотилось по-сумасшедшему, ноги подгибались, и она бы упала, если бы не увидела, что вагонетки находятся от нее лишь в десятке шагов. Доковыляла, сбросила рюкзак, прислонилась спиной к могильно-холодному боку завалившейся вагонетки. Сейчас бы она тоже запила, ох с каким бы удовольствием запила! Фляжка лежала в рюкзаке, Барабаш всучил, сподобился. Но на кого же тогда останется Рэдрик?

Поэтому Рута не позволила себе вытащить фляжку. Лишь достала трясущимися руками из кармана пачку, из пачки трясущимися пальцами выволокла сигарету и закурила. Потом села на почему-то оказавшийся теплым рельс и курила до тех пор, пока руки не перестали трястись.

Да, прав был Барабаш, заявив, что Зона иногда в человеке всю душу переворачивает. Ох как прав!..

Успокоившись, Рута встала и огляделась. Все верно, вон он, остов разбитого вертолета, валяется метрах в двухстах от насыпи. Значит, здесь ей поворачивать. И отсюда начинается самая тяжелая часть пути.

Поэтому Рута снова села на рельс, расстегнула рюкзак, съела шоколадку и выпила немножко кофе. В спину потянуло ветерком, и к запаху мокрой ржавчины добавился другой аромат. Рута заглянула за вагонетки: там маленькими холмиками расположились несколько кучек человеческого кала. Две кучки казались более свежими. Рута улыбнулась. Неплохой знак подает ей Рэдрик... Стоило бы тоже облегчиться, но ей стало вдруг противно, противно до тошноты. От Рэдрика-то она бы все стерпела, но ведь такие же знаки оставили тут и другие мужики, от которых она бы не стерпела ничего. К тому же, ей вдруг пришло в голову, что, последовав их примеру, она молчаливо одобрит и все остальные их поступки. И потому, зайдя с другой стороны вагонетки и попутавшись немного в застежках комбинезона, она лишь справила мелкую нужду.

Потом выкурила еще одну сигарету, сверилась с картой, вскинула рюкзак на плечи и осторожно, следя, чтобы не осыпалась под ногами галька, начала спускаться с железнодорожного пути. Карьер скрывался за холмом, вершину которого венчало накренившееся обгорелое дерево. Этот холм карта обязывала обойти справа. Еще правее должен был остаться другой холм, с совершенно голой, как коленка, вершиной и бурой каменной осыпью по всему склону. Лощина между двумя холмами и была единственной более или менее безопасной дорогой к карьеру. Однако до лощины надо было еще пройти по болоту. Барабаш говорил, что болото вполне проходимо, то есть проходимо, если его считать за обычное болото. Однако видневшееся в ржавой воде темно-серое пятно, хорошо отличавшееся цветом от обычных кочек, говорило, что болото необычно. Когда-то это пятно было сталкером. На этом месте Барабаш пометил карту крестиком. А потом, посидев некоторое время с закрытыми глазами - наверное, вспоминал местность, - поставил еще два крестика: один на склоне холма с деревом, а другой - на каменной осыпи холма с голой вершиной. Между этими крестиками и протянулась дорога.

Рута остановилась, приложила козырьком ко лбу ладонь и вгляделась в склоны обоих холмов. Никаких темно-серых пятен там не было и в помине. Так что если она там не пройдет, от нее тоже пятна не останется. Она представила себе, что скоро с нею может случиться, и помотала головой. В это было слишком трудно поверить. Впрочем, трое, которые полегли здесь, также, наверное, не очень верили в подобный исход. Возможно, один из них и есть Очкарик, бабы Катин сын, Витенька. Шел в карьер с большими надеждами, наверняка желал поменять что-то в своей дальнейшей жизни. А теперь от него осталась лишь окаменевшая кучка за вагонеткой. Да, может быть, это темно-серое пятно.

Рута вздохнула: с такими мыслями в болото и соваться нечего, только беду накличешь. Лучше думать о Мартышке, вспоминать, каким веселым ребенком она была в первые годы. И даже шерстка на мордочке, тогда еще бывшая не бурой, а золотистой, в ту пору не казалась чем-то ненормальным.

Думая о Мартышке, Рута выбрала себе ориентир - камень под левым холмом - и шагнула в болото. Двигаться и в самом деле оказалось не очень трудно. Трясина, правда, чавкала при каждом шаге, но если вовремя переставлять ноги, чтобы не засасывало сапоги, то было вполне терпимо. Ну и за ориентиром надо следить, чтобы не зайти, куда не следует.

Однако Рута напрочь забыла о солнце, а оно, по-видимому, оскорбленное ее забывчивостью, тут же принялось напоминать о себе. И напоминания оказались такими жаркими, что, когда Рута добралась до камня, грудь ее вздымалась бурно и неудержимо, а мокрой от пота была даже задница. Пришлось остановиться и передохнуть. Холм теперь закрывал солнце, но это было ненадолго. Скоро оно покажется из-за склона и снова начнет жесткий разговор с пришелицей. Пока же было хорошо, прохладно. И даже от болота здесь почему-то не пахло.

Отдышавшись, Рута снова достала карту, определила новый ориентир. Отсюда надо было идти параллельно железнодорожной насыпи, оставляя чуть в стороне темно-серое пятно, которое теперь уже превратилось в груду тряпья. Похоже на те кучки, что за вагонеткой, только побольше да цвета другого. Ей вдруг пришло в голову, что именно те, кто оставил кучки на насыпи, и превратились в груды серого тряпья. Просто Зона таким образом покарала их за неуважение к ней. Может, поскольку она, Рута, неуважительности себе не позволила, Зона разрешит ей здесь пройти? Может, она простила и Рэдрика?..

Она спрятала карту, напялила рюкзак и двинулась дальше. Как ни странно, тут карта врала. Барабаш обозначил здесь все то же болото, но болотом и не пахло. Болотные кочки, правда, были на своем месте, но окружала их вовсе не ржавая вода, а жухлая трава. Похоже, Барабаш забыл, как выглядит это место... Впрочем, нет, лысый безногий старик никогда и ничего не забывал, просто, видимо, болото тут изменилось, высохло по какой-то причине. Может, из-за груды серого тряпья, ждущей Руту впереди...

Солнце снова палило вовсю, стремилось превратить ее в свежеприготовленный антрекот - только что с пылу с жару. Разве лишь неведомый повар позабыл отбить мясо для антрекота...

- Ну нет, - пробормотала Рута вслух. - Подавитесь вы таким антрекотом! - И фыркнула.

Ничего не произошло. Никто не возмутился несговорчивостью этого куска мяса. Правда, огонь в плите не убавили, но жару-то вполне можно вытерпеть.

Вскоре Рута оставила позади и груду серого тряпья. Рядом с останками неведомого сталкера валялась длинная ржавая железная палка. Зачем она ему понадобилась? В качестве посоха, что ли? Наверное, хорошая штука - железный посох при ходьбе по болоту. Главное, очень удобная... Комаров отгонять можно.

Рута снова фыркнула. И поняла, что на этот раз Зона ей насмешки не простила. Солнечный жар вдруг загустел, отвердел и тысячетонным грузом навалился на нее со всех сторон.

Ну вот, началось, подумала Рута. И бросилась ничком на сухую траву. Барабаш советовал ей при любых неожиданностях бросаться на землю и ни в коем случае не шевелиться. Иначе смерть...

Броситься-то было легко. А вот попробовал бы старый безногий хрыч не шевелиться, когда так припекает!.. И Рута шевельнулась прикусила губу. А потом снова замерла. Уж если мужики здесь умудрились вытерпеть, то и она вытерпит. Ей ли, женщине, бояться боли... Вот когда она рожала Мартышку, это было настоящее мучение. Хоть и не чета той боли, которая обрушилась на нее, когда Мясник показал ей, кого она родила. Как тогда завизжала акушерка! И всякий раз визжала, сука, когда надо было везти ребенка к матери, кормить. Орала, что этого ублюдка она и под страхом смерти в руки не возьмет. Спасибо Мяснику, он и привозил, осторожно подавал Руте крохотное, заросшее золотистой шерстью существо. И смотрел, как оно вцепляется в коричневый материн сосок коричневогубым же, кривящимся ротиком. У Мясника был, конечно, свой интерес, наука его поганая, но все равно, спасибо ему!.. Нет, суки, все вы... И ненавидящие невинного ребенка акушерки, и боящиеся заразиться от него роженицы, и забывшие клятву Гиппократа педиатры, и не желающие лишних забот воспитательницы в детском саду, и соседки по старому дому... Назло вам всем я вытерплю, не такое от вас терпела!

И жар тут же отпустил ее, и солнце оказалось совсем не таким злым, каким было секунду назад, и прилетел к Руте легкий ветерок, шурша пересохшей травой. Словно Зона признала за ней право на существование здесь, в этом месте, на входе в лощину между двумя холмами, откуда не так уж далеко оставалось и до карьера.

Рута перевела дух. Поднялась на четвереньки, отерла, измазавшись помадой, едкий пот. Что ж, огонь она прошла. Покурить бы теперь, да нужно проходить воду. А вода эта еще та вода! Как сказал безногий... "Запашок там будет, девочка моя, так ты не того... не дрейфь". Ладно, в воду так в воду... Назовем ее этим словом. Может, меньше вонять будет.

Рута выпрямилась и с вызовом посмотрела на открывшуюся перед нею лощину. Странно, это была совсем не та лощина. То есть та, конечно... Но жижи, о которой говорил Барабаш, на дне ее и в помине не было. Вон и камень, мимо которого можно пробраться, только нырнув с головой, торчит, но вокруг совершенно сухо. И вовсе не пахнет ничем.

Рута пожала плечами. Что ж, тем лучше, проползти по сухому проще, чем тащиться по пояс в вонючей грязи. И она вошла в лощину, зорко поглядывая по сторонам.

Некоторое время было тихо, потом послышалось странное негромкое жужжание. Рута знала, куда надо смотреть, и огоньки эти, в тени правого холма, заметила сразу. Словно маленькие бледненькие лиловые цветочки вытянулись вдруг из земли, нежно затрепетали на ветерке, прося от неба спасительного дождя. Наверное, небо сжалилось, потому что цветочки начали стремительно расти, набухать, превращаться в крупные бутоны...

Тут Рута присела. И сразу же воздух над ее головой прорезала молния. Барабаш рассказывал, как он чуть не ослеп и не оглох, когда оказался здесь в первый раз. Потом-то научился зажмуривался и открывал рот. Рута ни зажмуриться, ни открыть рот не успела. И с удивлением обнаружила, что молния совсем не так страшна, как рассказывал Барабаш. Она была едва заметна на фоне неба. И прошла, похоже, довольно высоко. Впрочем, волосы все равно встали дыбом, и кожу на лице начало покалывать. Странное это оказалось покалывание. Как будто в косметическом салоне ей наложили на лицо освежающую маску...

Рута пошла в косметический салон на Седьмой улице незадолго перед возвращением Рэдрика из тюрьмы. Пошла-то зря - ее попросту отказались обслуживать. Молва есть молва - даже деньги не помогли. Зато потом, когда там побывал Рэдрик, обслуживали по первому разряду. Хоть и воротили физиономии в сторону. Деньги, впрочем, брали, не брезговали.

Над головой с легким треском прошла вторая молния, еще более слабая, чем первая. Волосы снова встали дыбом. А потом от них пошли по голове какие-то токи, чуть заметные, этакие легонькие шершавчики. Воздух вокруг посвежел, словно после грозы. Рута вздохнула полной грудью и почувствовала, как наливаются силой ее уставшие мышцы.

Третьей молнии не было вовсе. Огненные бутоны в тени пошевелились, пошевелились, стали совсем бледными и погасли.

Опять что-то перепутал старый хрыч, подумала Рута. Или наврал. И только проходя мимо камня на середине лощины, поняла, что Барабаш ничего ей не наврал: вся верхушка камня была покрыта шрамами от огненных ударов. Впрочем, это Руту уже не интересовало.

Впереди было залитое солнцем раскаленное каменное крошево. Впереди стоял облупленный автофургон, в тени которого Барабаш советовал ей отдохнуть после того, как она пройдет вонючую жижу, и который был ей теперь абсолютно ни к чему. Впереди слева, над грудой старых досок, должен был обретаться "веселый призрак" - она так и не поняла, что это такое, да и не старалась понимать, поскольку "призрак" этот находился на безопасном расстоянии, - а справа "комариная плешь", и сущность этой штуки она поняла очень хорошо.

Все это теперь было неважно, все это было легко проходимо просто шагай себе по тропе, прямо на красное пятно между камнями. Да, все эти "плешивые призраки" были совершенно неважны. А важно было то, что на самой дороге ловушек больше не будет. И как ни сомневался в ней Барабаш, она все-таки дошла. Конечно, и он приложил к ее победе свою руку. Если бы не его наставления, если бы не его карта, Рута, наверное, тоже лежала бы сейчас где-нибудь кучкой серого тряпья. А потом ее бы тоже нанесли на карту, новым ориентиром. И кто-нибудь из сталкеров, проходя мимо, думал бы: "Вот, наверное, здесь и валяется та дура, которая сунулась в Зону без мужика". Если бы Барабаш рассказал о ней другим... А то бы и вовсе стала безымянным крестиком.

Теперь все это будет не с нею. И Рута быстро зашагала вперед, к красному пятну между камнями.

Скоро автофургон оказался позади. Вокруг рассыпалось накаленное солнцем каменное крошево. А впереди было лишь красное пятно. Оно постепенно приближалось. Снова жарило с неба солнце, под ногами скрипела белая пыль, та же пыль скрипела и на зубах. Но Рута не обращала на всю эту мелочь внимания. Она думала о том, что Барабаш ее, кажется, все-таки обманул. Столько страхов нагнал, столько ловушек на карте нарисовал. А на деле получился пшик, не более... Наверное, они специально сочиняли эти ловушки, чтобы другие к Золотому шару ходить не повадились. Отпугивали людей этими своими ловушками. "Комариные плеши" всякие, "веселые призраки", "зеленки"... Сказки для дураков... Впрочем, они правы. Если бы всякий мог прийти к Золотому шару за своим желанием, мир бы быстро к дьяволу отправился. Люди всякие бывают и желания у них всякие. Кому-то для полного счастья жену брата в постель заполучить достаточно, а кому-то весь мир к ногам подавай...

Красное пятно приближалось. Уже и глазу стало понятно, что это всего-навсего кабина экскаватора. За кабиной виднелся и дальний край карьера - ровная полоса цвета молочного супа. Там и должен быть Золотой шар. Если Барабаш не обманул.

Рута вдруг перепугалась. Обмануть старик вполне мог. Как бы Рэдрик не водил с ним знакомство, относился он к безногому мерзко. Руту иногда даже коробило от того тона, каким Рэдрик с ним разговаривал. Как будто простить ему не мог чего-то... И Барабаш вполне мог отправить ее в путешествие ни за чем. Представляет себе сейчас, как баба Рыжего подходит к краю карьера, смотрит вниз, а там нет ничего. Представляет себе и хихикает. Как хихикал все последнее время, разговаривая с Рэдриком... Сволочь безногая!

Сама не зная почему, Рута вдруг разъярилась. И тут же одернула себя. Ей-то яриться пока еще рано. Вот Рэдрик бы разъярился. Уж он-то бы так разъярился, что не приведи, Господи! И потому не могло быть, чтобы там, в карьере, не оказалось шара. Тогда Рэдрик, вернувшись, переломал бы старому Барабашу ноги. Хотя ног-то у старика и так нет... Значит, переломал бы руки. И Барабаш это знает.

Она остановилась, отряхнула от белой пыли комбинезон и снова зашагала вперед. Подошла к спуску в карьер, глянула в открывшуюся перед нею гигантскую выемку. Прямо от ног уходила вниз размолоченная гусеницами дорога. Справа откос стоял стеной, а слева был полуразрушен, и там, накренившись и упираясь ковшом в обочину, расположился экскаватор. Вокруг ковша кто-то разбрызгал битум, да и откос рядом с экскаватором заляпали какие-то черные сосульки. Дорога бежала мимо, вниз, к дальнему краю карьера, где лежал, отсвечивая на солнце, красноватый шар.

А рядом с шаром стоял человек, и Рута сразу же поняла, что это Рэдрик.

- Рэд! - отчаянно закричала она. - Рэд! Это я!

Сейчас он обернется, глянет вверх, на кромку карьера, узнает, ахнет, выругается и бросится сюда, к ней.

- Рэд!

Но Рэдрик не оборачивался. Он стоял, чуть наклонившись к шару, словно всматривался в него, пытаясь разобраться в лежащем перед ним предмете.

- Рэд! - завопила Рута что есть мочи. - Очнись, Рэд! Это же я. Я нашла тебя.

Рэдрик опять не обернулся.

И тут Рута сообразила: с ним что-то не так. Рэдрик стоял все в той же позе, раздумывающий, не слышащий, застывший, как статуя в муниципальном парке. Рута приложила руку ко лбу козырьком, пригляделась к нему и поняла, что он и в самом деле не шевелится. То есть не то чтобы стоит неподвижно, а именно не шевелится. Именно как статуя. Проклятый шар превратил его в камень.

- Рэд! - закричала она сама не своя от горя. - Я сейчас, Рэд! Подожди!

И бросилась вниз.

Она сделала несколько шагов, крича: "Рэд! Я сейчас!", когда что-то шевельнулось в тени экскаваторного ковша. И тут же чья-то рука, цепко схватив ее за грудь и за спину, подняла в воздух, перевернула вниз головой и стиснула так, что очередное "Рэд!" попросту застряло в глотке. Рута почувствовала, как, едва не сломав ей руки, стащили со спины рюкзак, дрыгнула ногой, пытаясь вырваться, но невидимый великан сжал ее еще сильнее, а потом и вовсе начал выкручивать, поворачивая плечи и бедра в разные стороны. "Рэд!" - хотела крикнуть Рута. И не смогла - было уже не вздохнуть.

Но тут вновь раздался тот самый, тоскливый, скрипучий, такой знакомый звук, и Рута почувствовала, как ослабла хватка невидимого великана. А потом ее и вовсе опустили на землю, медленно и аккуратно - так когда-то Рэд положил ее в постель, их первой ночью, результатом которой стало рождение Мартышки.

Рута поднялась на ноги, отряхнула с комбинезона пыль. Над залитым солнцем карьером снова стояла мертвая тишина. Рута посмотрела на Рэдрика. Он был все так же неподвижен, занятый своим шаром. И тогда Рута побежала туда, потому что его надо было срочно оторвать от этого чертова шара. Не должен человек так стоять, ни за что не должен. Ее Рэдрик, будь его воля, никогда бы так не стоял.

А потом он вдруг шевельнулся, повернул голову и потрясенно сказал:

- Рута?!

Она подошла, положила ему руки на плечи, прижалась к его груди, так, как прижималась после утренних возвращений "с рыбалок". И замерла.

- Рута! - потрясенно прошептал он, оторвав ее от себя. - Как ты тут очутилась? Ты что, шла за мной?

Только сейчас она заметила, насколько он грязен. Рыжие волосы на голове его стояли колтуном, а лицо было покрыто самой настоящей коркой. Рядом валялся обгоревший рюкзак. Похоже, Рэдрик шел сюда какой-то другой, своей дорогой, и ему от Зоны досталось изрядно. Вздохнув, Рута достала из кармана комбинезона носовой платок, поплевала на него и принялась счищать корку с лица мужа.

Рэдрик стоял перед ней, зажмурившись, и на его физиономии было такое счастье, что сердце Руты зашлось от нежности.

- Ты что, - повторил он дрожащим голосом, - шла за мной?

- Да, - сказала она. - Я пришла за тобой.

Корка отскакивала пластами, с легким потрескиванием, как листья от свежей капусты, и обнаружились под нею покрытые свежими царапинами щеки, а он все стоял, зажмурившись, и повторял: "Ты пришла за мной..." И раз, и другой, и третий. Потом он спросил, по-прежнему не открывая глаз:

- Но почему же я тебя не заметил? По дороге сплошные открытые места.

- Ты ушел сюда неделю назад. Я побывала у Барабаша. Он дал мне карту и рассказал, как дойти.

На этот раз он глаза открыл:

- Значит, неделю? У меня тут и минуты еще не прошло. Впрочем, чему я удивляюсь? Это же Зона!.. Хотя погоди-ка! - У него дрогнули губы. - Ты пришла одна?!

- Да.

- Но как же ты миновала мясоруб...

Он не договорил, глаза его расширились, челюсть отвалилась.

- О дьявол! - воскликнул он, глядя ей за спину.

Она оглянулась. Сзади, в трех шагах, стояла Мартышка. На ней была ночная рубашка, белая с бледно-голубыми цветочками, до пят, с длинными, скрывающими ладони рукавами - та самая, в которую Рута нарядила ее вчера, перед тем как передать дочь под опеку бабы Кати и спуститься в гараж. Солнце заливало Мартышку ослепительным светом, а белая рубашка-балахон делала похожей на спустившегося с неба ангелочка. Вот только поросшая бурой шерстью мордашка подкачала да огромные, переполненные печалью глаза. Не могло быть у ангелочка подобной мордашки и подобных глаз.

- Боже! - воскликнул Рэдрик. - Мария...

- Я не хочу больше так играть, - сказала Мария скрипучим голосом. - И не хочу, чтобы ты уходил на свои рыбалки.

Слова сползали с коричневых губ тягуче-медленно, чередуясь с длинными-предлинными перерывами, искаженные странным акцентом. Как будто она говорила на чужом, да к тому же еще и отвратительно выученном языке.

- Я... не... хочу... чтобы... мама... плакала... по... ночам... - Она сделала разделявшие их шаги и уткнулась мордашкой в материн бок. - Я... не... хочу...

И тогда Рута выронила носовой платок, осторожно положила ладонь на шершавую головку, посмотрела на Рэдрика. Тот, в свою очередь, глядел на дочь. Слезы уже проделали на его грязных щеках две узкие дорожки.

- Простите меня... - Он уткнулся Руте в плечо.

И тут же невидимый великан вновь стиснул ей грудь, сердце провалилось в самый низ живота, и она в страхе закрыла глаза.

Открыла она их, когда Рэдрик вновь воскликнул:

- О дьявол!

Вокруг уже не было никакого карьера. Они стояли на обочине пустынной дороги. Как будто приехали на пикник. Справа тянулись густые деревья, заросшие еще более густыми кустами, и где-то там прятались оба автомобиля Шухардиных. Если их еще не нашли те жабы... Нет, не нашли, иначе бы они тоже были тут, стояли бы возле патрульной машины, мусоля свои сигаретки, скалясь и поглядывая в сторону кладбища.

Это же Зона, вспомнила Рута. А потом почувствовала под своей ладонью вместо привычного грубо-шершавого что-то мягко-льняное, опустила глаза и вскрикнула: на нее смотрело залитое слезами незнакомое личико. Впрочем, нет - знакомое. Да еще как знакомое!.. Она уже видела это личико и не раз - на своих детских фотографиях видела, в своих взрослых снах, в своих несбыточных мечтах.

Это было слишком даже для пикника, и Рута с глухим стоном опустилась на обочину.

6. Мария Шухардина, 15 лет, выпускница средней школы.

Если бы Мария была Милкой Железняк или, скажем, Ленкой Комаровой, она бы бежала сейчас домой вся в слезах и, ничего не видя вокруг, судорожно прижимала бы ко рту мокрый носовой платок. Но, во-первых, Мария родилась от Рэдрика Шухардина, Рэда Бешеного. И, во-вторых, Мария была в прошлом Мартышкой. А потому она шла по тротуару, высоко подняв голову. И только прикушенная верхняя губа могла бы сказать окружающим, как дочке Шухардина сейчас плохо. Однако, чтобы понять это, окружающие должны были знать Марию, как знала ее мать.

На улице было не слишком многолюдно. Город с годами пустел чем дальше, тем больше. Скоро здесь и вовсе останутся одни местные. Говорят, в Институте теперь насчитывается едва ли десятая часть от работавших в былые времена. Да и военных в городе явно поубавилось. Впрочем, ничего удивительного в подобных тенденциях нет: с изучением влияния теперешней Зоны на жителей Хармонта может справиться и очень небольшое количество ученых. Так, во всяком случае, утверждают школьные учителя... Вот только с отъездом прикомандированных к Институту работы для местных остается все меньше и меньше. Конечно, если бы отменили закон об эмиграции, людям стало бы попроще. Но кто же его отменит!.. Уж от ООН-то такого подарка не дождешься: мир боится хармонтцев, как зачумленных. И никогда их к себе не пустит.

Двери "Борща" были распахнуты настежь, и Мария не устояла, купилась на это гостеприимство. "Борщ" в последнее время тоже не мог похвастать наплывом посетителей. Украшенные витражами оконные стекла создавали в зале полумрак, однако света не зажигали наверное, из экономии. За столами кое-где сидели, но для не привыкших к полумраку глаз сидящие выглядели таинственными темными фигурами без лиц - словно живые куклы в снах, - и Мария не стала тут задерживаться, прошла прямо к длиннющей (память о благодатных прошлых временах) стойке, перед которой ровной шеренгой выстроились пустые табуреты.

Тетка Дина, одетая в ослепительно белую блузку, находилась на своем месте. Стояла за стойкой, лениво протирала стаканы, бросая в зал невеселые взгляды.

- Здравствуй, Мария!

- Здравствуйте, тетя Дина!

- Тебе, как всегда?

Не дожидаясь ответа, тетка Дина налила в высокий бокал, украшенный старинным гербом Хармонта, апельсинового сока, ловко наполнила коричневыми шариками вазочку для мороженого. Мария споро взгромоздилась на табуретку, взяла маленькую изящную ложечку.

- Как мама и отец? - Тетка Дина вернулась к своим привычным занятиям - протиранию бокалов и бросанию взглядов.

Как будто вы сами не знаете, подумала Мария. Он же сегодня дома не ночевал, у вас был. Мать опять всю ночь проплакала, лишь под утро заснула...

- Спасибо, хорошо.

- Работать отцу надо. Сколько он уже не работает?

Как будто вы сами не знаете, подумала Мария. Впрочем, может, он вам и не рассказывает ничего. Во всяком случае, я бы совсем не удивилась, узнав, что не рассказывает. Даже если вы у него спрашиваете. Папка есть папка...

- Его выгнали из Института полгода назад.

Тетка Дина перестала протирать бокалы, наклонилась к Марии, и глазам той явился пейзаж, скрывающийся в недрах тетки Дининой блузки.

А в общем-то, папку вполне можно понять, подумала Мария, быстро отводя глаза.

- Ты уже взрослая, - сказала тетка Дина вполголоса. - Многое понимаешь... Поговорила бы с матерью. Я ведь его бы запросто к себе на работу взяла. Они ведь с моим отцом когда-то большие дела проворачивали. Жалко мне его, пропадает человек... Мужик он крепкий, и ящики может таскать, и на кухне помочь. Стал бы работать у меня, я бы его на три мили к бутылке не подпустила. И деньги опять же не помешают. Хоть и мало клиентов стало, но все ж пока не в убыток работаем.

Мария отложила ложечку:

- Вы же знаете, что отец не станет протирать бокалы и таскать ящики.

Тетка Дина вздохнула:

- Все в жизни меняется, девочка. И люди тоже меняются... В том числе и мужчины. Надо просто не оставлять их в покое, теребить их, напоминать им о долге перед своей семьей. - Тетка Дина сама почувствовала, как фальшиво прозвучала ее последняя фраза. Замолкла, вновь взялась за стаканы.

Да, подумала Мария. Кому-кому, а вам бы очень хотелось, чтобы он работал здесь. "Мужик он крепкий"!.. Насколько бы для вас все стало проще! Продемонстрировали бы ему свой подблузочный пейзажик, заскочили на пару в кабинет, раз-два - и порядок. Все чинноблагородно. И дома бы он ночевал каждую ночь. И мама бы не плакала...

- Хорошо, - сказала она. - Я передам маме ваше предложение.

И тут за спиной раздался знакомый голос:

- Мария! Мартышка!

Она обернулась. Глаза уже привыкли к полумраку, и теперь она рассмотрела, что за одним из столиков сидит дядя Дима Нулин.

- Мария! - Нулин приглашающе помахал рукой с зажатой в ней вилкой. - Присядь-ка!

- Я пойду! - Мария положила перед теткой Диной монетку, взяла в руки вазочку со стаканом и перебралась за столик к Нулину.

Тот был в своем наилучшем виде - маленький, кругленький, розовенький. И, наверное, голодный, потому что поедал отбивную с нескрываемым аппетитом.

- Здравствуйте, дядя Дима!

- Здравствуй, здравствуй, красавица моя!

Мария покраснела от удовольствия, опустила глаза. Все-таки приятно, когда тебя называют "красавица моя". А не оборотнем, как некоторые...

- Вроде ты вошла сюда сама не своя...- Дядя Дима всегда был наблюдательным мужчиной. - Случилось что?

Пришлось притвориться:

- А-а, чепуха на постном масле!.. Босоножка ногу натерла. Мама новые сегодня дала, старые все малы стали.

Дядя Дима перестал жевать, понимающе покачал головой. Глаза его вдруг сделались внимательными и печальными. Какими бывали много лет назад. Нет, дядю Диму никогда нельзя было провести.

- Брось, зеленоглазая! Сказки про новые босоножки можешь рассказывать Дине Барабаш. Опять, небось, в школе проблемы?

Марии ничего не оставалось, как вновь опустить голову.

- Дядя Дима, ну за что они меня так ненавидят? Разве я виновата?

Дядя Дима как-то совсем не по-нулински закряхтел.

- Знаешь, девочка, по большому счету они тоже не виноваты. Люди всегда ненавидят тех, кто не похож на них. В лучшем случае едва терпят. До тех пор, пока ты не покажешь им свою непохожесть... Такова уж природа людей.

Мария подняла на него сухие глаза:

- Но ведь у вас-то не такая природа!

- А я, может, и не человек вовсе. - Дядя Дима хитро улыбнулся. - Я, может, тоже порождение Зоны... Знаешь, есть такая штука, "зуда" называется? Так вот, я - живая "зуда". Как нажмут на меня, я тут же начинаю зудеть. - Он подмигнул Марии и, довольный своей шуткой, вновь обратил внимание на отбивную.

Мария улыбнулась. Все-таки с дядей Димой было легко. Не то что с некоторыми... Особенно легко с дядей Димой было в детстве, когда он приходил к ним в гости, приносил ей в подарок то шоколадку, то какую-нибудь хитроумную игрушку, каких не было у соседских детей, подбрасывал Марию к потолку, аккуратно ловил, слушал ее восторженный визг, потом разговаривал с папой обо всяких умных вещах, странно поглядывая на маму. Сейчас так легко, как в детстве, с ним уже не было, но настроение у Марии все-таки поднялось. Что ни говори, а дядя Дима всегда знал, чего он хочет от этой жизни. И раньше знал, и сейчас знает. Вон с каким удовольствием он поглощает свою отбивную, почище, чем Мария шоколадное мороженое. А кроме того, даже если он и жалел Марию, то, по-видимому, это была такая жалость, от которой совершенно не болела голова.

- Отец чем занимается?

Дяде Диме можно было не врать.

- Пьет.

- М-м-да-а! - Дядя Дима вновь покачал головой. - Мне вот всегда казалось, что в твоего отца заложили крепкий стержень. Пусть он и загнут не в ту сторону, как у всех остальных, но по крайней мере чтобы сломать, постараться придется. - Он опять покачал головой и сокрушенно вздохнул.

- Мама говорит, его стержнем всегда была Зона, - сказала Мария. - И теперь этого стержня он лишился.

Через три столика от них сидели двое военных, ели сосиски с кетчупом и зеленым горошком, пили пиво, тихо о чем-то разговаривали. То есть тихо - для всех других. Но не для Марии. Она-то прекрасно слышала их беседу. Один "оттрубил" сегодня последний день, завтра все, собирай шмотки, парень, - и назад, в Швецию, в родной Евле, хватит казенные штаны без дела просиживать... Второй откровенно недоумевал, почему друг так расстраивается из-за предстоящего отъезда. Я бы, например, шмотки собрал еще десять лет назад, когда направили сюда. Впрочем, скоро и меня ждет твоя дорога, нечего тут больше охранять, зря ооновские зеленые тратить...

- Может, твоя мама и права, - сказал дядя Дима. - Она его куда лучше знает. А в общем-то, думаю, ему бы очень не помешало устроиться на работу.

- Да, - сказала Мария. - Так его куда и взяли! Разве лишь мисс Барабаш...

Она посмотрела на тетку Дину. Та, выпятив груди, разговаривала теперь с кем-то по телефону, просила подвезти четыре ящика виски, ящик бурбона, двадцать ящиков пива, сосиски... Нулин тоже посмотрел на груди тетки Дины, но ему про виски и сосиски слышно не было.

- Мисс Барабаш, говоришь? - Он поцокал языком. - Я бы на месте твоей матери его к такой работе и на пушечный выстрел не подпускал.

Выражение лица у него сделалось совсем иным, вместо печали и внимания теперь там было что-то очень и очень неприятное, неприятное настолько, что Мария не удержалась и, глянув в сторону уныло пьющих пиво шведов, сказала:

- Говорят, в Институте опять сокращение.

- Сокращение? - Дядя Дима перевел на нее удивленные глаза. Ах да, ну конечно сокращение. Международное сообщество считает, что держать здесь столько бездельников ни к чему. И где-то я в этом с международным сообществом согласен.

- А вашу должность все не сокращают...

- Мою? Ну конечно нет. - До него вдруг дошло. - А-а, это ты меня так подкалываешь... Брось, зеленоглазая, специалисты по рекламациям без работы не останутся. - Он посмотрел на нее строговнимательно и вдруг сказал: - А ты знаешь, Мария... Оказывается ты стала совсем уже большая!

Да, подумала Мария. Я, оказывается, стала большая. Более того, я стала настолько большая, что вы даже представить себе не способны.

Она доклевала ложечкой мороженое, допила сок и, встав из-за стола, зачем-то отряхнула джинсы.

- Дядя Дима, я пошла?

- Да! - Дядя Дима учтиво поднялся, склонился, как перед взрослой дамой. - Большой привет отцу и маме! Скажи, что я зайду к вам. На днях зайду. Может, даже сегодня.

Не зайдете, подумала Мария. Не знаю почему, но мне кажется, что теперь мы вам совершенно не нужны. От нас теперь вам одни только расстройства. С рекламациями проще...

Взойдя на крыльцо родного дома, она порылась в сумочке, нашла ключ. Но потом бросила его обратно и позвонила.

Дверь, как всегда, открыла мать:

- Ты забыла свой ключ?

- Нет, - сказала Мария.

Рута поняла все с первого взгляда.

- Опять что-нибудь в школе?

Мария кивнула.

Мать завела ее в прихожую, прижала к груди.

- Доченька, надо потерпеть. Ведь выпускной класс. Нельзя тебе сейчас срываться.

Наедине с матерью верхнюю губу можно было не прикусывать, и ручейки побежали по щекам сами собой. И тут же на нее обрушилась головная боль. Мамина жалость была самой пронизывающей и едва переносимой.

- Рута! - донесся в прихожую рев отца. - Кто там притащился?

Головная боль сразу уменьшилась - мамина жалость теперь разделилась надвое.

В гостиной звякали стаканы и бурчали мужские голоса. Языки говорящих со словами справлялись еле-еле.

- Кто там у него? - спросила Мария, заранее зная ответ.

- Гуталин. Чуть ли не с утра заявился. И не выгнать никак. Сидят и сидят. Вторую бутылку приканчивают.

Гуталин - это было хорошо. В присутствии Гуталина отец обычно смягчался. С Гуталином они всегда вспоминали прошлое - как отец таскал хабар из Зоны, а Гуталин его обратно затаскивал. Или как вместе били морду очередной жабе... Отец именовал их совместные посиделки-воспоминания словесным онанизмом. А жабами называл тех, кого ненавидел. Из года в год жаб в городе становилось все больше. К счастью, мама жабой не была, мама была Рутой. Иногда - все реже и реже - ласточкой. А она, Мария, так и осталась Мартышкой. "Мартышка ты моя!.. Мартышечка ты этакая!.." Интересно, а как он называет тетку Дину?

Мария вздохнула.

- Ничего, дочка! - Мать ласково погладила ее по голове. - Все перемелется - мука будет...

- Рута! - опять взревел отец. - Кто там у тебя?

А Гуталин сказал заплетающимся языком:

- Стервятник Барабаш с того света явился... Хватит орать! Надо будет, зайдут. Давай-ка лучше еще по одной. За все хорошее...

Мария сделала усилие, чтобы перестать их слышать.

- Иди умойся! - Мать уже принялась командовать - И за стол!

Мария пошла умываться, потому что зайти в гостиную с зареванным лицом значило вызвать у отца еще один взрыв бешенства. Он уже не раз ходил разбираться с учителями. А потом мать переводила Марию в другую школу.

Выйдя из ванной, она в гостиную все-таки зашла.

- Ой, а вот и наша школьница! - обрадовался отец. Тут же посадил ее к себе на колени, прижал к груди. - Здравствуй, Мартышечка моя!

Сидеть на коленях у отца было хорошо. Как в детстве. Вот только запах алкоголя в последнее время стал донимать изрядно. Но ради отцова хорошего настроения вполне стоило и потерпеть. И терпя, она потерлась носом об его небритую щеку.

- У-у, колючки!..

- Здравствуй, Мария! - Гуталин справился с приветствием не без труда. - Ты все хорошеешь, девочка!.. Пожалуй, и я на днях в Зону схожу. Попрошу, чтобы она сделала из меня настоящего африканца. А то - ни то ни се. Мулат он и есть мулат!

- Сходи, сходи, - сказал отец со смешком. - Хорошим станешь африканцем. Настоящим... Черным и мертвым.

- Расист! - сказал Гуталин. - Дай, я тебя поцелую...

Отец поднял Марию со своих колен, нежно шлепнул по мягкому месту:

- Ну, иди попу... покушай. Рполо... проголодалась, наверное.

Мария хотела было сказать, что заходила к Дине Барабаш. Но не стала. Отец не любил, когда о тетке Дине упоминал кто-либо еще, кроме него. А сам он тетку Дину всегда ругал. Наверное, подозревал, что ее подблузочным пейзажем любуются и другие мужчины, но поделать с этим ничего не мог.

- Так вот что я, Гуталин, думаю...

Мария отключилась от их разговора и вышла. Рута уже хлопотала в столовой, усадила дочку в мужнино кресло, поставила на стол хлебницу и тарелки, принесла кастрюлю с первым. Потом села напротив, смотрела, как дочка ест. И Марии вдруг подумалось, что матери не хватает второго ребенка. Или третьего... Впрочем, тут она ничем помочь не могла - так далеко ее возможности не распространялись.

- Перестань смотреть мне в рот! Пожалуйста...

- Ой, прости! - Мать смутилась.

- Дед давно пришел?

Рута вздрогнула всем телом, отвела глаза. Мария поморщилась: сколько уж лет прошло, а мать никак не может привыкнуть к дочкиным способностям. И не привыкнет, скорее всего.

Теперь-то Мария понимала, что все ее нынешние проблемы начались со снов. Конечно, она не помнила, когда ей стали сниться сказки. Наверное, с тех пор, как она почувствовала детской душой, что соседи ее ненавидят. Во всяком случае, сказки снились ей еще до того, как уехал папа. Мама говорила, что папу забрали в армию. А соседи утверждали, что папу посадили в тюрьму. Мария верила маме, потому что в тюрьму папу было сажать не за что. Папа всегда был хороший. А дядя Дима ничего не говорил. Он просто приходил к ним в гости.

Когда соседские дети перестали с нею водиться, сны стали для Марии самой интересной игрой. Едва она засыпала, как вокруг появлялась сказочная страна. Она была совсем как настоящая. Тут вставало в зеленом мареве над черными горами яркое утреннее солнце. Порой шел дождь. И даже снег. Были здесь дома (правда, не много) и дороги (правда, по ним никогда не ездили машины). Машины в сказке, правда, тоже имелись, но они попросту стояли на одних и тех же местах. Вначале Мария не понимала, почему так происходит, но потом догадалась. Машины были мертвыми, потому что в сказочной стране не жили люди. Это было, конечно, плохо, зато, когда Мария попадала туда, на нее никто не ругался, не кричал, чтобы она убиралась в свою Зону и не заражала тут других детей. И никто ее не жалел.

А потом оказалось, что люди в сказочной стране все-таки бывают. Правда, не настоящие. Но почти как настоящие. Живые куклы. Мария не понимала, что они там делают, но следить за ними было все равно интересно. Они появлялись всегда неожиданно, проникали в пустые дома, лазили по холмам, пробирались куда-то вдоль дорог. Они явно что-то искали, но что именно, до Марии тогда не доходило. Впрочем, она о цели их поисков не задумывалась...

А позже Мария обнаружила, что, кроме живых кукол, в ее стране имеются и другие игрушки. Это были очень странные игрушки, совершенно не похожие на те, что покупал ей папа. Правда, потом она сообразила, что они и не должны быть похожими. Ведь это же были не обычные игрушки, а сказочные.

Суть игры состояла в том, что сказочные игрушки охотились на живых кукол. Они стреляли в них, перекидывали с одного места на другое, ловили их в капкан, приклеивали к себе, как липучка приклеивает мух. В результате куклы переставали работать, и Марии становилось их жалко.

Но в следующий раз в стране появлялись новые куклы. Опять начиналась игра, и Мария забывала о сломавшихся и переставала обращать внимание на валявшиеся тут и там их останки. И хотя вся игра состояла лишь в том, чтобы следить за охотой игрушек на кукол, она была чрезвычайно интересной. Мария переживала за очередную куклу, очень радовалась, если той удавалось ускользнуть от охотников, и плакала, если куколка все-таки ломалась.

А потом Мария обнаружила, что она тоже может играть со сказочными игрушками. Оказывается, они ей подчинялись. Собственно, игра заключалась в том, что Мария переносила игрушки с места на место и следила за тем, как очередная куколка, появившаяся в стране, попадала в ловушку. Те куколки, которым случалось удрать в предыдущие разы, двигались по прежнему маршруту, уверенные в своей безопасности. Тогда Мария брала и подсовывала им на пути какуюнибудь игрушку. Было жутко интересно смотреть, как куклы пугались, как они начинали крутить головами (если к этому моменту умудрялись уцелеть), как они искали новый путь к неведомой для Марии цели. У Многих это получалось. Но далеко не у всех... Вот жаль только, что уснуть в сказку удавалось не так часто, как ей хотелось.

А потом она стала слышать по ночам разговоры родителей. Впервые это произошло в тот самый день, когда сны перестали быть игрой, а сказочная страна оказалась вовсе не тем, что представлялось Марии. Папа тогда опять ушел на свою рыбалку, но на этот раз его не было много дней. И мама ушла его искать. То есть мама-то ей о своих намерениях, конечно, не говорила. Но Мария и без нее догадалась. В самом деле, куда еще мама могла исчезнуть на ночь, оставив ее с бабой Катей?..

Ночью Мария уснула в сказку. Это было странно - если папа уходил на рыбалку, уснуть в сказку ей никогда не удавалось. Но тогда случившееся удивило ее не очень. Подумаешь!.. Ну уснула и уснула.

Приснилось ей кладбище. Но не то кладбище, на каком были похоронены дедушка, который не приходил домой, и бабушки. На этом кладбище пряталась мама. А на дороге рядом с кладбищем стояла машина, в которой сидели солдаты. Те, кого папа называл жабами. Он их не любил. Мама их тоже не любила. А жабы, похоже, маму искали. Поэтому Мария напустила на них "страхолюдного ужастика". И проснулась.

Баба Катя храпела себе в комнате для гостей. За окном было темным-темно, и Мария снова уснула, но теперь по-обычному, не в сказку.

Утром мама ее не разбудила. Значит, мамы по-прежнему не было дома. Мария проснулась сама, но с кровати не встала. Дед тоже гдето гулял, и поговорить было совершенно не с кем. Не с бабой же Катей!.. Она бы принялась жалеть "ребенка", а от жалости у Марии болела голова, это она уже давно заметила. Собственно, она и с родителями-то старалась не разговаривать, потому что они тоже жалели дочку, и ей опять же становилось плохо. Вот только дед ее не жалел, и потому с ним было очень-преочень хорошо.

Но в то утро без мамы ей стало еще хуже, чем было с мамой. И потому захотелось туда, куда ушла мама. Но туда было нельзя, и Мария снова уснула в сказку.

Уснула она в то самое, пахучее место с разлившейся по траве водой. Наверное, здесь папа и ловил свою рыбу. Но ни папы ни рыбы не было. А вот мама тут была. Она пробиралась по воде к двум горкам, возле которых всегда было много игрушек.

- Мама! - закричала Мария. - Мама, пожалуйста, подожди меня!

Но мама не обернулась, сделав вид, будто не замечает Марию. Иногда папа так же вот делал вид, что не замечает ее, когда она подбиралась к нему в спальне. И тогда Мария поняла, что мама играет в Следопыта, которого показывали по телевизору. Следопыт выслеживал людей и зверей. Кого выслеживала мама, Мария не поняла, но, в свою очередь, решила выслеживать маму. Играть так играть!..

Пробираться по воде было совсем не трудно. Это была странная вода - в ней даже ноги не намокали. Мама играла хорошо. Время от времени она посматривала на какую-то бумагу. Наверное, понарошку это была карта. Один раз мама даже легла на траву, пережидая атаку "теплого ветра". Несколько живых кукол на этом месте попросту сгорели. Но мама не была куклой, она была мамой, и потому "теплый ветер" ее тронуть не мог. Игра и дальше складывалась интересно. Мария замирала на месте, когда замирала мама. А когда та останавливалась, чтобы отдохнуть, понарошку отдыхала и Мария. Мама вовремя пригнулась, когда в нее с горки стрельнула "стрелялка". Правда, здесь не оказалось "невкусной слякоти", которая располагалась между двумя горками раньше и в которую приходилось нырять живым куклам. Так было бы интереснее.

А потом Мария поняла, что мама направляется в "белую яму", туда, где висел "надувной шарик". Все верно, вот она посидела у разбитой машины и проследовала точно между "прилипалкой" и "танцулем". Дальше ее ждал "клякситель", который жил в красном экскаваторе. Живых кукол эта игрушка превращала в черные кляксы. Или развешивала сосульками по краю "белой ямы". Выглядело это красиво. Но мама не была живой куклой, мама была мамой, и ее в кляксу не превратишь. Ведь деда Барабаша "клякситель" не трогал, потому что тот был человеком.

Однако маму "клякситель" схватил. Такая игра Марии не понравилась, и она топнула на игрушку ногой. "Клякситель", испугавшись, тут же отпустил маму. Но Марии отчего-то стало за нее страшно, и она побежала следом, в "белую яму". Марию-то "клякситель", конечно, тронуть не мог, но ей все равно почему-то было страшно. Как будто она попала в чью-то чужую, недобрую сказку... А потом оказалось, что в "белой яме" находится папа, и вообще сон вдруг сделался самой настоящей явью. А потом они втроем плакали, и папа почему-то просил у мамы и у нее прощения. А потом они оказались возле своих автомобилей, и Мария превратилась в простую девочку, и папа и мама радовались.

Позже, правда, выяснилось, что она превратилась вовсе не в простую девочку, и тогда они перестали радоваться. Но это было позже. А в тот день, вернувшись домой, они изрядно напугали бабу Катю. Она-то воображала, что Мария спит в своей комнате.

День прошел как в сказке, потому что Марию никто не жалел. А ночью она впервые услыхала, о чем разговаривают в спальне родители. То есть сначала-то они играли в какую-то шумную игру, и многие их слова Мария попросту не понимала.

А потом мама спросила:

- Рэд, ты можешь объяснить мне, что произошло?

Папа довольно рассмеялся:

- Да ничего особенного... Просто Золотой шар в самом деле исполняет сокровенные желания.

Мама помолчала, потом сказала:

- Наверное...

Они замолчали оба. Папа уже начал всхрапывать.

А потом мама прижалась к нему и сказала:

- Ты знаешь, Рэд, что-то мне страшно. С нашими-то желаниями все понятно... А вот чего пожелала Мартышка?

Папа усмехнулся:

- Хотела, чтобы я не ходил на рыбалки, а ты не плакала по ночам. Придется мне теперь заняться прогулками. Зато ты не будешь плакать... Да не волнуйся ты! Еще неизвестно, выполняет ли шар желания ребенка.

А утром папа, прибежав откуда-то, сказал, что Зона закрыла перед людьми свои двери. С этого дня и началась катастрофа города Хармонта.

А еще через неделю узнали, что умер дед Барабаш.

Ночью мама спросила папу:

- Рэд, это не твоих рук дело?

- Ты о чем?

- Ты хорошо понимаешь о чем!.. О смерти этого несчастного старика.

- Этот несчастный старик отправил тебя на верную гибель, сказал папа.

- Но ведь я осталась жива, - возразила мама.

- Да... Вопреки его замыслу!

Помолчав, мама сказала:

- Почему ты так думаешь?

- Я не думаю, я знаю.

Послышалось какое-то шуршание.

- Ты должна мне верить, - сказал папа.

- Я тебе верю, - сказала мама и заплакала.

- Ох, да не терзай же ты мне душу! - взмолился папа.

Мама продолжала плакать. Заскрипела кровать, до Марии донеслись тяжелые папины шаги.

- Ты убил его, - сказала мама, громко всхлипнув. - Я знаю. Тебя поймают, Рэд. У Дины много денег, и она приложит все усилия, чтобы убийцу поймали.

Папа произнес ругательное слово, и мама опять заплакала.

- Ты плохо знаешь Дину, - сказал папа. - У Дины теперь действительно много денег. - Папа усмехнулся. - Ей было ради чего рисковать.

- Зато ты Дину, похоже, хорошо... - Мама замолчала, не договорив. И вдруг воскликнула: - Боже всемогущий! - И шепотом: Бо-же все-мо-гущий!!!

- Ты куда? - спросил папа.

- Прости, - сказала мама. - Я сегодня посплю в гостиной.

Скрипнула дверь, и папа снова произнес ругательное слово...

Мария отложила ложку и вздохнула.

- Пиццу будешь? - спросила Рута, потому что дочь часто ограничивалась лишь супом да зеленью.

- Буду, - сказала Мария. - Здравствуй, дед!

- Здравствуй, внучка! - отозвался из своей комнаты дед. - Я подзарядился.

Дед всегда уходил, когда ему становилось трудно говорить: Зона не пускала в себя только живых людей и механизмы. Люди на границе Зоны умирали в огне, а их машины взрывались. Мумики же ходили туда-сюда безо всяких проблем.

Впрочем, с дедом было нелегко беседовать и после того, как он приходил с подзарядки - чаще всего он нес всякую околесицу. К примеру, про их с Марией жизнь (бабка тоже была Марией. Вернее это Мария тоже была Марией). Как будто давно ушедшая дедова с бабкой жизнь могла чем-то помочь внучке.

- Дед, мне необходим твой совет.

Дед любил, когда она так начинала разговор.

- Слушаю тебя, внучка.

- Дед, как мне жить дальше?

- Ешь пиццу! - Рута, разумеется, их разговор не слышала. Думать будешь после обеда.

Мария благодарно улыбнулась ей и сказала старому Шухардину:

- Дед, для чего я хожу в школу? Для чего мать учит меня всяким женским премудростям? Ведь меня никто никогда не возьмет замуж. Неужели я обречена стать второй Диной Барабаш?

Дед не знал, кто такая Дина Барабаш. Наверное, поэтому и понес околесицу:

- Живи, внучка, как живешь. В нужное время Бог подскажет тебе, как надо поступить.

- Бог? - воскликнула Мария. - Вместо Бога у нас теперь пришельцы!

- Не знаю, - сказал дед. - Я много раз был там. Нету там никаких пришельцев. Это Бог проверяет людей. Да и кто, кроме Бога, мог дать мне новую жизнь.

Дед считал себя живым. И часто говорил о Боге. В настоящей же своей жизни он не верил ни в Бога, ни в черта. Для того чтобы топить мастеров и инженеров в купоросном масле, ему Бог не требовался. Таким он воспитал и сына. По крайней мере именно это утверждал отец.

Дед продолжал нести околесицу про своего Бога, и Мария перестала его слушать. Какой, к черту, Бог! Она сама была Богом в этом городе, но что ей это принесло, кроме ненависти окружающих?..

Она вспомнила, как в первый раз попыталась помочь однокласснику на уроке. Одноклассника звали Сережка Попов. Он не мог решить пример, потому что не знал, сколько будет - шесть на восемь. Математичка уже собиралась посадить его на место, когда Мария взяла и представила, что перед Поповым на доске висит таблица умножения. Сережка не испугался, спокойненько сдул с таблицы ответ. И все бы сошло, но Мария сдуру после урока похвасталась Сережке, что это она спасла его. Он не поверил. Тогда Мария еще раз "повесила" перед ним таблицу умножения. Прямо на стене школьного коридора. А потом и перед всем классом свой фокус повторила. Благодарности ей захотелось, идиотке! А вместо благодарности получила страх и ненависть. В конце концов, пришлось менять школу.

В новой школе выяснилось, что жизнь Марию ничему не научила. Дальше было еще хуже. Она больше не пыталась помогать одноклассникам новыми методами, однако слух о ней уже разнесся среди школьников Хармонта. Нет, ее не трогали. Потому что боялись. Но и не любили. Боялись они ее, конечно, правильно. И если дядя Дима не ошибается в природе людей - а с какой стати ему ошибаться? - то и не любили правильно. К счастью, от их нелюбви до поры до времени ей было ни жарко ни холодно. Во всяком случае, не болела голова, как от жалости.

Она пошла в школу в тот самый год, когда из заросшей шерстью Мартышки превратилась в девочку. Не умеющая ни читать ни писать, сегодня, через семь лет, она уже находилась в выпускном классе. И парни, учившиеся рядом, были на два года старше ее. Ей давалась не только учеба. Она отлично танцевала, прекрасно пела и великолепно рисовала. Ее артистическими способностями пользовались на школьных вечерах. В пятнадцать лет большинство ее ровесниц еще пребывали в состоянии гадких утят - дурнушки с острыми локтями и коленками, а она уже превратилась в девушку с красивым личиком и прекрасной фигурой. Не зря же отец частенько шлепает ее по мягкому месту!.. Но какой девушке с красивым личиком и прекрасной фигурой понравится, когда семнадцатилетний оболтус, гроза школы и всего своего района, превращается рядом с тобой в медузу?..

Она знала, что сексуально привлекательна для парней - слышала их разговоры. И не далее как три дня назад взяла да и предприняла попытку обольщения.

Она сидела в комнате отдыха, обновляя плакатик, с которым школьники собирали пожертвования для детей бывших обитателей Чумного квартала. А за стеной, в классе, четверо ее одноклассников обсуждали, которая из девчонок лучше в постели. Когда парни завелись и распалили друг друга разговорами, она и предстала пред их изумленные очи. Быстренько скинула футболку, посмотрела призывно, облизала языком пересохшие губы... Боже, как их передернуло! Как будто они увидели перед собой старую каргу с обвисшими наволочками вместо грудей!..

Конечно, ей не надо было вваливаться в класс, когда их там было четверо. Но если бы так поступила любая другая девчонка, их бы не передернуло... Что ж, и боги делают выводы из своих ошибок. Сегодня она подкараулила после школы, когда остался одинодинешенек Вовка Метелкин, тот самый, гроза класса и всего своего района. На этот раз она не стала предлагаться ему напролом, проконсультировалась вчера у матери, как вести себя девушке в подобных ситуациях. Рута даже обрадовалась: кажется, дочке кто-то нравится...

Тактика оказалась верной. Вовка завелся, потерял голову, стал звать к себе домой. Она согласилась: экспериментировать, так уж до самого конца... Вот только не до самого конца потерял голову Вовка. И по дороге он вспомнил, с кем связался. Как он отшил ее! Оборотень - это еще самое мягкое слово, которое он себе позволил. А последняя фраза его была и вовсе "Не прикидывайся человеком!" Потом-то он, правда, испугался. Из-за этого испуга она и не тронула его. Впрочем, нет... Ведь если бы она его тронула, он бы оказался прав. Тогда бы она и впрямь лишь "прикидывалась бы человеком". Поэтому она промолчала и ушла...

Мария снова вздохнула. Дед по-прежнему тарахтел про своего Бога, Рута приглядывалась к дочке, в гостиной отец с Гуталином все еще спорили, как надо было проходить ловушку, на которой гробанулся Петр Болячка.

- Не нравишься ты мне сегодня, дочка! - проговорила Рута.

- Спасибо за совет, дед! - сказала Мария (дед любил, когда она благодарила его). - Все нормально, мама, я уже успокоилась. Пойду к себе. И не жалей ты меня, ради всего святого. У меня голова раскалывается от вашей жалости.

Рута только рот открыла. Да так и осталась стоять, с раскрытым ртом, держа в побелевших пальцах тарелку с недоеденной пиццей.

Алкогольные пары в гостиной сгустились - хоть топор вешай, и потому Мария прошла мимо двери, задержав дыхание и сделав все, чтобы отец с Гуталином ее не увидели. Пусть эти два осколка прошлого играют в свои игры. От их игр, по крайней мере, никто не калечится и не умирает. Не то что в ее забавах с живыми куклами. И не важно, что она забавлялась во сне. Для сталкеров-то игра была реальностью. Кто знает, может, те забавы и легли проклятием на ее нынешнюю жизнь?.. Впрочем, наверное, она наговаривает на себя. Ведь гибли же сталкеры в Зоне и до того, как ей стала сниться сказочная страна!

Она заглянула в комнату к деду. Дед гранитной глыбой сидел у стола, смотрел в распахнутое настежь окно. Там, вдали, над крышами домов, над деревьями, над проводами высоковольтной линии электропередач, виднелась светящаяся розовым верхушка полусферы граница закрывшейся от людей Зоны. С того дня, как она закрылась ("заблокировалась", говорит дядя Дима), Марии перестали сниться ее странные сны.

Мария подошла к деду, поцеловала его в холодную макушку. Дед начал поворачивать голову, чтобы посмотреть на внучку, но этого пришлось бы ждать минут пять, не меньше - тело деда было гораздо более медленным, чем его мысли. Мария ждать не стала. Захочется с ним поговорить, она сможет это сделать и из своей комнаты. Первым же дед разговора не начинал никогда.

В детской было жарко - мать забыла опустить жалюзи, и майское солнце уже успело нагреть комнату. Мария включила кондиционер, скинула джинсы и футболку и, оставшись в одних трусиках, плюхнулась на кровать.

Раньше она думала, что если станет совсем плохо, можно будет уехать из города. Податься, например, в Европу, где ее никто не знает. Для нее-то закон об эмиграции - не помеха. Попробовали бы ее арестовать!..

Но два года назад ее бывший класс (вернее, один из бывших) отправился на экскурсию в провинциальную столицу королевства. Все чин-чином, под охраной двух "мерседесов" с ооновцами (вернее, под присмотром, чтобы никто не вздумал сбежать, ищи потом ребенка в чужом городе). Школьники узнали, как живут люди в нормальном городе. Но сделали они это без Марии. Потому что Мария заорала от жуткой боли, едва автобус выехал из Хармонта. Пришлось ооновцам и учителям останавливать автобус, вызывать "скорую", звонить Шухардиным домой. Хорошо, папа тут же примчался и не дал положить дочку в больницу...

Впрочем, папа-то находился в таком же положении. Пытался он уже уехать из города, миновав военные заслоны. Об этом он рассказывал только маме, но Мария тогда уже умела слышать через стены. Не отпустила папу Зона. Даже из города не позволила выехать, головной болью заставила вернуться. Возможно, маму бы она и отпустила, но мама без папы и Марии и сама уезжать никуда не собиралась. Так что для Шухардиных у Зоны-матушки был свой собственный закон об эмиграции.

Мария вздохнула, полежала еще некоторое время, потом встала, оделась и села за учебники.

Занималась она всегда увлеченно. Наверное, поэтому и не заметила, как ушел засосавший Гуталин. А вот как заявился в гости трезвый дядя Дима, услышала.

Да, дядя Дима сдержал данное Марии утром обещание. По такому, в последнее время столь редкому поводу мать, разумеется, примерилась изобразить его любимый салат. Папу, который отсыпался после обильных возлияний с Гуталином, решили пока не будить, и потому сбегать в лавку за моллюсками пришлось Марии.

Когда она вернулась, мать с дядей Димой курили на кухне. Увидев дочку, Рута тут же раздавила в пепельнице сигарету и взялась за моллюсков.

- Хорошо у вас, - сказал дядя Дима. - Будто вернулся в старые добрые времена.

Мать вздрогнула, опустила голову.

- Да, - сказала она. - Но скоро эти времена закончатся. И домик, наверное, придется продать. Боюсь вот только, покупателя не отыщем.

Мария достала из холодильника банку, налила себе апельсинового сока и устроилась возле окна.

- Как живете, Дима? - сказала Рута. - Так все и крутитесь при Институте?

- Кручусь, - ответил Нулин. - Оборудование ведь нам пока поставляют. А раз поставляют оборудование, появляются и рекламации. А раз появляются рекламации, то и Дмитрий Нулин нужен. Я, правда, не вполне понимаю, что мы собираемся делать со всем этим оборудованием. Тяжело заниматься научной работой, когда объект исследований тебе недоступен. Лаборатории, впрочем, пашут помаленьку, изучают то, что из Зоны раньше натаскали. Да раз в неделю запускают туда робота, простенького совсем - двигатель да корпус, - проверяют, не разблокировалась ли граница. Полусфера-то в двух шагах от Института проходит. - Дядя Дима раздавил в пепельнице окурок и закурил новую сигарету. - Ну вот... Граница почти прозрачная, сквозь нее все видно. Видно, во всяком случае, что ничего там, в Зоне, не меняется. Не меняется и судьба роботов. Доходят до полусферы, трах-тарарах, и поминай как звали. Зато отдел контроля садится сочинять новый отчет, а бухгалтерия списывает очередного робота. Не зря, мол, на службу ходим. Потом все затихает, до следующей недели...

- Скажите мне, Дима, - перебила его Рута. - Как у вас в Институте считают, что нас все-таки ждет?

- Кого - вас? Город или вашу семью?

- Всех нас?

Дядя Дима задумался, глядя в окно на цветущую яблоню. Мария смотрела, как ловко мать расправляется с моллюсками.

- С городом-то, думаю, ничего не случится, - сказал наконец дядя Дима. - Существовал же он до Посещения. Уровень преступности вот снижается...

- Был дырой, той же дырой и станет, - сказала мать.

Дядя Дима вздохнул:

- Ну-у, Рута... Городов, подобных Хармонту, в мире тысячи. И ничего - живут ведь люди.

- Да-а, живут, - сказала мать, но прозвучало это так, словно она спросила: "Живут ли?".

Дядя Дима помолчал, все так же поглядывая в окно. А Мария пожалела, что не умеет читать человеческие мысли. То есть, конечно, хорошо, что она этого не умеет, это было бы совсем невыносимо. Но вот сейчас бы такое умение пригодилось. То ли говорит матери дядя Дима, что думает?

- Кое-чем мы от Зоны разжились, - продолжал дядя Дима. Этаки вот получили, автомобили воздух перестали отравлять... Кстати, вы знаете, Рута, ведь кое-кто попытался применить подарки Зоны в качестве оружия. К счастью, ничего из их замысла не получилось... Ну а что касается вашей семьи... - Он покосился на Марию, словно спрашивал, помнит ли она их дневной разговор.

Мать поняла его сомнения по-своему.

- Ничего, Дима, - сказала она. - Валяйте!. Девочка уже не маленькая.

- Вам давно уже пора приспособиться, Рута, - осторожно сказал дядя Дима. - Я вообще не понимаю, как вы живете столько лет. Возврата к прошлому, по видимому, уже не произойдет. По крайней мере, при нашей жизни.

- А если произойдет?

- Если произойдет, история повторится. В мире всегда найдутся люди, которые не успокоятся до тех пор, пока кого-нибудь не угробят. Лучшем исходом будет, если они угробят только себя. Но такое случается крайне редко.

В кухне вновь повисло тревожное молчание. Мать возилась с салатом, дядя Дима смотрел в окно, Мария потягивала сок. Потом мать сказала:

- Гуталин сегодня заходил.

- Ну и как он? - оживился дядя Дима. - Давненько я его, черта, не видел!

- Да никак! - сердито сказала мать. - Устроился в какой-то кабак вышибалой. Кажется, "Три ступеньки". Может, пить меньше станет. А не станет, так самого вышибут.

Дядя Дима смотрел теперь не в окно, а на мать. Похоже, он освоился. Или делал вид, что освоился.

- Вот скажите мне, Дима, - продолжала мать. - Ну ладно я... Я сама выбрала себе свою судьбу. А чем провинились такие люди, как Гуталин. Когда Зона была открыта, у него имелась какая-никакая, а цель в жизни. Пусть идиотская, с точки зрения других, но ведь для него-то она была самым важным делом. Да, он и в те поры был пьяница и драчун, но как он преображался, когда начинал читать свои проповеди!

Она говорила о Гуталине, но Мария понимала, что мать имеет в виду совсем другого человека.

Дядя Дима поерзал на стуле. Словно проверял, выдержит ли стул основательность его ответа.

- Вы знаете, Рута, наверное, мои слова покажутся вам банальщиной, но раз уж вы спросили, получайте!.. - Он улыбнулся, как бы предупреждая, что собирается пошутить. Однако не пошутил. Ведь в дни великих потрясений обычно страдают как раз те, кто ни в чем не виноват. Кого настигает смерть во время войны в наши дни чаще всего? Разве солдат или политиков? Нет, гибнет прежде всего мирное население, те, кто представляет собой для любой армии наименьшую угрозу. А может, именно потому и гибнет, что представляет из себя наименьшую угрозу. Гражданских можно убивать легко и безнаказанно, удовольствия же от такого убийства не меньше, чем если бы ты одолел вооруженного до зубов противника. Даже больше, потому что нечего бояться... Да, конечно, существует закон о военных преступниках, но по этому закону судят тех, кто отдавал приказы. Тем же, кто исполнял их, все сходит с рук. Хотя я уверен, что многие выполняют эти приказы с радостью. И даже более того... Часто ли после войны разбираются, убивал конкретный исполнитель по приказу или это его собственная инициатива? В единичных случаях. А убийц таких хоть пруд пруди. Я уж не говорю о сексуальном насилии над женщинами. Изнасилование в военное время и за преступление-то не считается... Я к чему это все сказал? Считайте, что вам не повезло. Считайте, что вы оказались в зоне боевых действий между людьми и Неведомым. Что в этой заварухе вам не удалось избежать шальной пули. Кто тут виноват? Тот, кто выстрелил, или тот, кто высунулся из щели? Слава Богу, что только ранили, а не убили. Теперь самое время раны залечивать. Это тоже тяжело и больно, однако ведь иначе не проживешь... Я ответил на ваш вопрос?

Рута покончила с салатом, выложила его в салатницу и посмотрела на Нулина.

- Я поняла вашу философию, Дима. Не скажу, что она мне нравится, но... - Она развела руками.

- Это мужская философия, Рута, - с виноватой улыбкой отозвался дядя Дима. - Потому она вам и не нравится. Будь моя воля, я бы перед Посещением всех женщин отсюда вывез. Да и большую часть мужчин - тоже. Увы, пришельцы начали свои боевые действия с землянами без предъявления ультиматума и объявления войны. Впрочем, подозреваю, что и при объявлении войны ваше доблестное правительство пальцем о палец бы не ударило, чтобы избежать ненужных человеческих жертв. Правительства и люди живут в разных мирах. Когда они окажутся в одном мире, тогда и наступит на Земле рай. Только этого не будет никогда... Не пора ли нам с вами поднимать Рыжего?

Рыжего подняли. Рыжего засунули под холодный душ. Рыжему скомандовали одеть свежую рубашку и выглаженные брюки. Потом его усадили за стол, но предупредили, чтобы он ни-ни. А не то будет иметь дело с Дмитрием Дмитриевичем Нулиным, лично.

Иметь дело с Дмитрием Дмитриевичем Нулиным, лично, папа естественно не побоялся. Не тот он был парень... Но Мария не пожелала присутствовать при этом деле и ушла к себе в детскую. Сказала деду, чтобы вниз не ходил. Открыла окно. Прямо перед окном цвела сирень. Из сада неслись такие запахи, что у Марии мурашки по спине побежали.

В гостиной охали, ахали и целовали друг друга в щеки - папа имел дело с Дмитрием Дмитриевичем Нулиным, лично. А мама иметь дело с ни с Дмитрием Дмитриевичем Нулиным ни с папой не захотела, ушла на кухню. Тогда в гостиной принялись вспоминать прошлое. Примерно в том же тоне, что днем с Гуталином. И так же между воспоминаниями звякали стаканами. Только вот реплики дяди Димы отличались от реплик Гуталина. Тогда в гостиной принялись ругаться - хоть святых выноси. Однако стаканами по-прежнему звякали радостно и целеустремленно. А потом дядя Дима, звякнув в очередной раз, сказал:

- Слушай, Рэд! Я ведь скоро уезжаю.

- Куда? - сказал папа потрясающе трезвым голосом.

- Там, где я нужнее.

- Семь футов тебе под килем!

Дядя Дима крякнул:

- Ты дурак, Рэд! Знаешь, чем я все время здесь занимался?

- Бумажки на столе перекладывал.

- Черта с два! Вас, сталкеров, я опекал. Чтобы вы поменьше на наш стол говна из Зоны таскали.

- Я знаю, - сказал папа.

- Откуда? - удивился дядя Дима.

- Догадался.

- Давно?

- Нет. Когда Рута рассказала мне, как ты к ней захаживал и чем с нею занимался. Оставшись наедине с такой бабой, как моя Рута, ни один бы нормальный мужик не удержался.

- А может, я тоже не удержался, - сказал дядя Дима, фыркнув.

- Она бы мне все выложила.

- Ты так ей веришь?

- Да, верю.

- А она тебе?

Папа долго молчал, потом твердо сказал:

- Это не твое дело, Дмитрий.

- Да, - согласился дядя Дима, - это действительно не мое дело... Я ведь для чего тебе, вопреки всем инструкциям, о себе рассказал? Чтобы ты понял, черт зеленоглазый, - возврата назад не будет. Нас же не зря отсюда убирают. Ученые считают, что Зона закуклилась надолго. Если не навсегда. Но жизнь-то продолжается. Так что делай выводы, сталкер!

Снова звякнул стакан, забулькало.

- Делай выводы, - сказал папа, хрюкнув. - Тебе легко говорить. Для тебя везде работа найдется. Не сталкеров будешь опекать, так торговцев наркотиками. А я? Мне скоро сорок, а что я умею, кроме как хабар по ночам на пузе таскать?.. Впрочем, это как раз не главное. Устал я, Дима, вот что главное. Гуталин когда-то говорил, что Зона сделана Богом для того, чтобы испытать людей. Может быть, может быть... Однако испытание Зоной мы прошли, кто лучше, кто хуже, но прошли. А вот как пройти испытание ее недоступностью?

- Блажишь ты, Рыжий! - сказал дядя Дима. - Неужели ты не понимаешь, что если не изменишь свою жизнь, то и себя погубишь, и жену, и дочь?

Наступила тишина. В детской пахло сиреневым цветом, но не поэтому Мария затаила дыхание.

Потом папа сказал:

- Какой смысл? Я погубил жену и дочь много лет назад. Наверное, за это меня Бог и наказывает.

- Тьфу ты, Господи! - Дядя Дима длинно и грязно выругался. В общем, я тебе все сказал, Рэд. Остальное зависит от тебя самого. Так что думай!

Папа молчал. И дядя Дима ушел, коротко попрощавшись на кухне с мамой.

Вновь наступила тишина. Мария вернулась к своим занятиям. А через пять минут мама сказала командирским голосом:

- Куда ты собрался? Ложись!

- Надо, - сказал папа.

- Она тебя что, шантажирует? Уж больно часто ты к ней бегаешь!..

- Никто меня не шантажирует. Пусти!

- Не пущу!

- Пусти! Не к ней я.

- Тогда тем более не пущу.

- Пусти меня, сука! - взревел папа.

Послышался шум - похоже, что-то упало.

Хлопнула дверь. Потом загудел привод гаражных ворот, и заурчал двигатель старого "лендровера".

И тут мать закричала внизу заячьим голосом.

- Мари-и-и-я-а-а!

Мария выскочила из комнаты, ссыпалась вниз по лестнице.

Мать полулежала в прихожей, опираясь правой рукой об пол, а левой держась за грудь. Платье на груди было разорвано.

- Останови его, Мария! Останови отца, ради Бога! Ведь ты же можешь это сделать!

- Могу, - сказала Мария равнодушно и принялась поднимать мать с пола. - Но разве это то, что ему сейчас нужно?

- Да он же в Зону поехал! В Зону!!! Понимаешь ты это?

- Понимаю. Вставай. Смотри, синяк какой.

У Руты задрожали губы, затряслись руки.

- Да будьте же вы прокляты, выродки! - с ненавистью сказала она. - За что меня судьба наградила таким мужем? И дочкой, которая родного отца спасти не хочет? За что? Чем я провинилась перед тобой, Господи Всемогущий? Неужели тем, что любила их? Неужели тем, что всегда прощала мужа и всегда ждала его? Неужели тем, что захотела увидеть свою дочь обычным человеком?

На этот раз мама жалела не ее, Марию, а себя. И это оказалось еще более невыносимым. Потому что от той, привычной жалости болела голова, а от этой заболело сердце. И сердечная боль оказалась гораздо страшнее головной. Потому что раньше хотелось плакать, а теперь захотелось умереть.

Мать жалела себя, а ее, Марию, ненавидела. Эта ненависть все и решила.

Сон пришел мгновенно.

Она стояла в "белой яме", перед тем самым "надувным шариком", который так и не сумел сделать из Мартышки Марию. Да, он наградил Мартышку прелестным личиком и прекрасной фигурой. Однако вот выясняется, что для того, чтобы стать Марией, мало прелестного личика и прекрасной фигуры. Нужно, чтобы в тебе было еще кое-что. И чтобы много чего не было. К примеру, хотя бы умения разговаривать с ожившими покойниками. Или дара слышать людей за звуконепроницаемыми стенами. Или способности видеть их на расстоянии.

А Мария, оказывается, видела. Вон он, отец, мчится на "лендровере", сжав побелевшими пальцами руль. В глазах его нет страха смерти. Там только восторг от того, что он снова идет на "рыбалку". И томное ожидание, как будто он спешит к своей любимой женщине. На маму он никогда не смотрел такими глазами. И на Дину Барабаш наверняка не смотрел. Впрочем, на Дину он и никогда бы не стал так смотреть. Дина была для него живой игрушкой. Как для нее, Марии, сталкеры в детских снах. Так что ничем она, Мария, не отличается от своего отца. Пусть он и не способен на те вещи, на которые способна она. Зато он умел делать маму счастливой. Пусть и на время. Только это было раньше. До того, как она, Мартышка, стала казаться всем Марией. Он умел. А она не сумеет. Всего через пять минут отец достигнет розовой прозрачной полусферы. И тогда за маму станет отвечать она. И ляжет на ее сердце груз непосильной материной жалости к самой себе. Груз, которого не выдержит никакое сердце. Даже сердце Мартышки.

Раньше она видела на расстоянии и слышала за стенами. Теперь она слышала не только за стенами. И не только в настоящем. Голоса возвращались из прошлого, становились громче. Сперва шепот. Потом говор. Потом крик. Сначала они обнимали ее, как материнские руки. "Ну-ка, ты, подстилка сталкеровская! Убирайся из нашего дома! И выбл...дка своего забирай, мохнорылого! Что б духу вашего здесь!.." - "Мама, почему они так говорят? Разве ты подстилка?" Потом они шлепали ее, как папина ладонь по мягкому месту. "Что, Бешеный? В Зону-то теперь не попадешь... Кончилась твоя лафа! Пов...бывай, как все!" - "Папа, почему они так говорят? Разве ты бешеный?" А потом они начали терзать ее, как лапы насильника. "Парни, смотрите, опять мумик!.. Эй, мумик вонючий! Убирайся в свою могилу! Город для живых!" - "Дед, почему они так говорят? Разве ты мертвый?" От голосов не было спасенья. Как от жалости. "Слушай, Шахиня! Вымя-то деревянное папаша тебе, небось, в Зоне выклянчил?" - "Почему они так говорят?!." Голоса были агрессивны, как люди. И так же беспощадны. Они дышали злобой и ненавистью. "Да будьте же вы прокляты, выродки!.." А злоба и ненависть фатально превращались в силу и решимость.

- Я не хочу всего этого, - сказала Мария своему "надувному шарику". - Ты слышишь меня? Я не хочу!

Наверное, это было настоящее сокровенное желание, потому что шар вдруг вспыхнул золотом. Уши Марии заложило от родившегося гдето тоскливого длинного скрипа, и она заткнула их большими пальцами. Но звук не исчез, наоборот - он усиливался и усиливался, заглушая ненавистные голоса, разрывая барабанные перепонки. Пока Мария не вспомнила, что звук этот сопровождал ее в ночных играх с живыми куклами. И не поняла, что она сама и рождает этот невыносимый скрип. Это разливались по Зоне ее замолкший голосок, аромат ее нецелованных мужчиной волос, свет ненужных людям ее мыслей. Последнее, что Мария успела увидеть, была гаснущая розовая полусфера над головой. Она гасла так стремительно, что ее не стало через пару мгновений.

А еще через мгновение не стало и Марии.

7. Рэдрик Шухардин, 23 года, холост, без определенных занятий.

Топаю это я себе по Седьмой улице. Солнышко светит, птички на деревьях заливаются. Одно слово - красота вокруг.

На душе тоже красота. А почему бы и нет?.. Дело сбацано, тачку я от границы пригнал без проблем, в гараж воткнул, гараж на замок, и гуляй, рейсовик. Сначала, правда, Битюгу по телефончику стукнул.

- Катер, - говорю, - на пристани. Движок наладил.

Что на нашем с ним языке означает - забирай, мол, товар.

- Рыбаки, - спрашивает, - мешали?

- Забрасывали удочки, - отвечаю. - да не в рыбное место. Один болт выловили, и тот ржавый.

Что в натуре означает: шмонали на въезде в город да пролетели мимо. Шмонай хоть сто лет - обезьянки-то в фальшивом бензобаке. Это ж наводку точную заиметь надо, чтобы найти. Наводчик-то, правда, у них, у жаб, был. Да весь вышел, когда Мослатого Изю накрыли. С Мослатым Битюг полмиллиона монет потерял. Так что не пожалел на проверочку ни времени ни средств. Ну и нашел, ебстестенно, кто ссучился. Мослатому клевого адвоката наняли. А сучю - копыта в тазик с цементным раствором. Закрыли ему сопло, впихали ночью в тачку, для таких дел приспособленную, и ваших нет. Торчит теперь на дне под мостом, окушков тамошних кадрит да дурки им мастерит.

- Ладно, - говорит Битюг. - Через час подгреби на угол Седьмой и Центрального.

Подгреби так подгреби, мое дело жениховское. Тем более что там мне зелененькие чистоганят. За очень-очень успешно выполненный рейс, значит.

В натуре, работа мне досталась непыльная. Смотайся раз в неделю до дырявой нитки, тачку в местном кемпинге поставь и дыши кислородом, пока тамошние ребята товар в бензобак заныкают. Третий год уже так катаюсь... Кстати, для несекущих. "Дырявая нитка" это на рыбьем языке, а по-жабьему "окно на границе" называется. Вот я от этого окна обезьянок до Хармонта и таскаю. Шухерно, ясное дело, но на то я и Шухардин. Да и не шухернее, чем у городских гонцов. Тех-то в любой момент на затаривании могут повязать, с поличным, а меня только по наводке. И все равно срок поменьше, потому как не знаю я, зачем тачку сюда-сюда гоняю. То есть для жаб - не знаю...

В общем, заскочил я домой, фигуру под душем пополировал, переоделся, нацепил батон на шею и вперед. Топаю себе по Седьмой, сигаретку сосу. И тут сзади мне - гарк:

- Эй, Рыжий! Стой!

Ну, я - что?.. Причин менжеваться нет. Попросил меня хороший человек об услуге - в лепешку разобьюсь, а сделаю. Торможу, оборачиваюсь.

Сержант Валаев из городского отдела по борьбе с наркотиками. Стоит себе, чувырло братское, кисляк кисляком, фарами меня насквозняк простреливает.

- Куда, - говорит, - летишь, Рыжий?

- Да так, - отвечаю, - шпацирен геен вдоль Бродвеен. Ферштеен или не ферштеен?

И тут этот дрын двухметровый смерил меня с ног до головы да и заявляет:

- А что если я тебя, умник, сейчас карманы вывернуть попрошу?

В откровенку, значит, играет, фараонище!.. Ну, смерил я его тоже.

- А разрешение у вас, - говорю, - сержант, имеется? К королевскому прокурору, - говорю, - сержант, вы обращались.

- У меня, - говорит, - свой прокурор. - И кулачище мне под нос, гирю пудовую. - Так что не пыли! Отойдем-ка в подворотню.

Ну, тут я уши навострил. Вижу, всерьез, жаба, на меня нацеливается. М-да, лажовое дело выходит... Можно, конечно, и дальше катить масть, крутого из себя строить, но, чувствую, врежет он мне по бейцалам, да потом - якобы, за сопротивление - еще и баранки на руки нацепит. А мне светиться в участке ни к чему... В общем, как при такой ситуевине рогом не шевели, а придется назад отруливать.

Налепил я на портрет смирение и говорю:

- Да за что же это, сержант? Хотя ради Бога... Мне лично от родной полиции скрывать нечего - весь перед вами. Как на духу! - И изображаю полную и чистосердечную готовность вывернуть свои багажники.

Расчухал он, вижу, что ничего у меня нет. Для понта ручищами мне по бокам провел и говорит:

- Ладно, вали отсюда... Впрочем, постой!

Мне что - постой так постой.

- Ходят, - говорит, - по городу слухи, будто ты, Рыжий, с бандитами связался.

Тут я натурально изумился:

- Да как можно, сержант! Что это какая-то сука вам на меня такое настучала. Да что я, по уши деревянный, с бандитами связываться?

- А на какие доходы живешь? - спрашивает. - Вон на тебе костюмчик какой! И галстучек...

Ну, я к его уху наладился да и говорю шепотком:

- Так ведь парень я видный, сержант. Коровы сорокалетние сами на шею вешаются. Для того и костюмчик, и галстучек. Доход хоть и не велик, а жить можно.

- Мужчину по заказу из себя строишь, значит?

Я только буркалы потупил. А он и говорит:

- На это долго не проживешь. Заявится и к тебе сороковник... Брался бы ты, Рыжий, за голову. Я ведь твоего отца еще знавал...

Вот про папаню это он зря. Трубил папаня на заводе своем, трубил, да так ничего и не натрубил. Ни себе, фраеру, ни нам с маманей.

- Ладно, - говорю, - сержант. Вас понял. Обещаю устроиться на работу. Не завтра, правда, но обещаю.

В общем, разошлись мы. И побежал я себе дальше.

Прибегаю. Суслик уже там, по сторонам зыркает. Фотокарточка у него - только в кино снимать, ни за что не подумаешь, что кент Битюгов. Завалились мы с ним за телефонную будку. В будке какой-то хмырь в кепочке стоит, слюни в трубку пускает, но раз Суслика этот факт не трогает, мне и вовсе очковаться нечего. Передал он мне зелененькие - как всегда, молча. А потом и говорит:

- Битюг просил тебя пакет Эрнесту отнести.

Я чуть с копыт не слетел.

- Да вы что! - шиплю ему. - Я ведь в рейсовики нанимался. Так мы не договаривались!

А эта шмакодявка смотрит на меня снизу вверх с этакой ухмылочкой и заявляет:

- Брось, Рыжий! Понимал, на что шел. И Битюга ты знаешь! Не любит он, когда ему в просьбах отказывают!

Вот тут мне тошно стало. Я-то что думал, деньжат по-легкому сшибить, а потом Руту с собой забрать да и рвануть из города, только меня и видели.

- Побойтесь Бога, - говорю, - ребята. Что у вас, без меня гонцов не хватает?

- Не пыли, Рыжий, - отвечает Суслик. - Либо ты с нами до конца, либо... Сам понимаешь! - Зыркнул опять по сторонам, достал из кармана пакетик и протягивает мне.

Пакетик-то маленький оказался. Обезьянки в оболочке. Ну и сунул я его в левый багажник - сам не знаю зачем.

- Только ты смотри, Рыжий, - говорит тут Суслик, - надумаешь когти рвать, от Руты твоей одни тряпочки красненькие останутся. А чтобы у тебя соблазна не возникало, мы к тебе и к ней дядек приставим. Все, теперь иди.

И пошел я. Успел только краем глаза заметить, что хмырь в кепочке из телефонной будки вылез, Суслику мигнул, отпустил меня на десяток метров и в кильватер пристроился. Словно настоящая жаба...

В общем, как до "Борща" добрел, и не помню: все перед моими глазами тряпочки Рутины стояли. Окровавленные... Только раз и подумал, что если бы сейчас сержант Валаев мне встретился, шмонать взялся, тут бы я и накрылся. Вот только было мне это сейчас как-то по барабану.

Ладно, захожу в "Борщ". В руки себя уже взял, ливер навожу. Эрнест за стойкой торчит, стаканы полотенцем вылизывает, на меня поглядывает. С ухмылочкой такой. И понял я тут, что они с Битюгом одной веревочкой повязаны. Как же я раньше-то этого не скумекал?.. Эрни ведь, сука, наверное, Битюга на меня и навел.

Ну да теперь судьбу клясть поздно. Осмотрелся я еще раз, вроде рыла все знакомые, лапами машут, приветствуют, значит. Да уж, попито у меня здесь...

- Эй, Рыжий! - орут из угла. - Греби к нам!

Гляжу, кореша мои: Гуталин сидит, скалится - зубы белые во всю хлеборезку. Ну и Витька с ним рядом, за стакан держится. По всему видно - дунули уже изрядно. Сделал я им ручкой, но пошел к стойке: пакетик с обезьянками бок жжет.

У стойки пусто, как глухой ночью на общественном толчке. Подхожу, закидываю зад на табуретку. Эрнест тут же капает мне в цветной бокал на два пальца.

- Принес товар? - говорит.

- А тебе невтерпеж? - отвечаю. - Принес я твой товар.

- Молодец, - говорит. - Не суетись, сиди пей, потом пакетик в стакан положишь.

- Это еще кто суетиться будет, - говорю.

У Эрнеста за спиной мордогляд во всю длину - рыла наши в нем отражаются. То есть мое рыло, а у Эрнеста - затылок прилизанный. И вижу я в мордогляде, как хмырь с кепочкой в "Борщ" заходит. Дядька мой народившийся...

Да, попал ты, Рыжий, на крюк. Но плакаться-то теперь поздно. Допиваю, незаметно кладу пакетик. Эрнест специально мне цветной бокал дал, чтобы пакетик был чужим фарам не виден. Сижу дальше. Наконец Эрнест подваливает ко мне, забирает бокал, сует под стойку.

- Вот и молодец, - говорит. - Можешь гулять.

И ухмылочка у него такая, хоть в петлю лезь. Ну, в петлю не в петлю, а к девке залезть в самый раз. Вот только к Руте я сейчас не пойду. Хоть и не был уже пять дней, но не в таком настроении к Руте ходить... А вот к Зинке Самолетовой завалюсь. Есть у меня такая. Не шаблонь уличная, нет. Изенбровая бикса. Но телка крутая. Как говорят, девочка девяносто шестой пробы. Буфера - только что платье не рвут, Сами в руки просятся. И задний мост в аккурат под мои запросы скроен. А главное, чистая, точно знаю. И для меня безотказная. Придешь, привет-привет, слово за слово - и заправляй эклер в лохматый сейф.

- Еще налить? - спрашивает Эрнест.

- Нет, - говорю. - Дай-ка мне лучше бутылку. И закусить чтонибудь.

- К Руте своей пойдешь? - спрашивает Эрнест. - Правильно. Сделал дело - гуляй смело.

Так мне захотелось ему по рылу заехать - сил нет. Но придержал лапы.

- Притухни, - говорю. - Не твое, - говорю, - собачье дело, куда я там пойду.

В общем, выставил он мне бутылку, закусон собрал в свой фирменный пакет. Кинул я на стойку зелененькую и отвалил, корешам лишь ручкой сделал. Ничего, они ребята понятливые.

Выхожу я на улицу, дядька в кепке - следом. И опять тошно мне стало, хоть ревмя реви. Побрел я к Зинкиному дому.

И тут гляжу - Рута мне навстречу идет. Идет она, девочка моя, каблучками цок-цок, фигуристая вся, такая, что у меня дойки Зинкины сразу же из памяти вон. И понимаю я, что она не просто так идет, по Бродвею на шпацир вышла, что это она меня ищет.

- Привет, - говорю, - Рута. Далеко ли собралась?

Тут она как посмотрит на меня, на бутылку эту чертову, под мышкой зажатую, на пакет с закусоном, да и говорит:

- Здравствуй, Рэд. А я тебя ищу.

- Зачем? - говорю.

И вижу, что у нее за спиной, метрах в двадцати, хмырь стоит, вроде бы на витрину магазинную пялится, а сам в нашу сторону позыркивает.

- Слушай, Рэд, - говорит с вызовом Рута. - Если ты меня бросить решил, так бросай. Только и я на тебя плевала.

Вижу я, что-то не так. Никогда еще она со мной таким макаром не изъяснялась.

- А в чем, - говорю, - дело, Рута?

Она молчит и в землю смотрит.

Тогда я беру ее под руку и разворачиваюсь в сторону своего дома. Мой хмырь в кепке тоже тут, стоит, усиленно чтение газеты изображает.

- Пойдем-ка, - говорю, - Рута, ко мне. Выпьем, закусим, одним словом проведем время. А то, гляжу, у тебя настроение плохое.

С Рутой я на рыбьем языке не базарю. Никаких "эклеров" или "лохматых сейфов" - не тот она парень.

Идем мы к моему дому. Я краем глаза вижу, как наши дядьки сзади нос к носу стоят, базарят о чем-то.

- Беременна я, Рэд, - говорит вдруг Рута.

У меня чуть бутылка из-под мышки не вывалилась. Хорошо не бухой - поймал.

Рута мое молчание по-своему поняла. Остановилась, смотрит на меня и заявляет:

- Так что если ты бросить меня решил, бросай сегодня. Только знай! Я и без тебя обойдусь. Сама рожу, сама выращу. Так что можешь катиться дальше, вместе со своей бутылкой! С какой-нибудь шлюхой выпьешь, их у тебя много...

Смотрит она на меня, а у меня перед фарами тряпки окровавленные висят. И понимаю я тут, что вот когда меня судьба взяла в оборот по-настоящему.

Тогда Рута вырывает свою руку и не говорит уже, а шипит:

- Убирайся от меня! Правду мать говорит, не нужен мне такой кобель... Убирайся, и чтоб я тебя больше не видела!

И вдруг понимаю я, что не тряпки окровавленные меня с нею повязали.

- Да подожди ты, Рута, собачиться, - говорю. - Ласточка моя, разве ж я от тебя отказываюсь?

Она мне в лицо смотрит - слезы на глазах. А на меня нервный смех накатывает, и я начинаю хохотать, да так, что дядьки наши переглядываются, и один из них крутит пальцем у виска.

- От ребенка я ведь тоже не отказываюсь, - говорю сквозь смех. - Чего ж ты гонишь-то меня?

Тут она наконец расцветает. И становится настолько хороша, что у меня сердце к бейцалам опускается.

Что же дальше, Рэд? - говорю я себе. Что же дальше?