Золотой вулкан. Маяк на Краю Света. Граф де Шантелен.

Золотой вулкан.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

 Глава I. ДЯДЮШКИНО ЗАВЕЩАНИЕ.

Восемнадцатого марта третьего года от конца этого столетия почтальон, который обслуживал в Монреале улицу Жака Картье, доставил в дом No 29 письмо, адресованное господину Самми Скиму. Оно сообщало:

«Мэтр Снаббин просит господина Самми Скима принять поздравления и приглашает к себе в контору в связи с экстренным делом, имеющим до него касательство».

Зачем нотариусу понадобилось видеть господина Самми Скима, знакомого с ним не более, чем все остальные монреальцы? Да, это был превосходных качеств человек, надежный и осмотрительный советчик. Канадец по происхождению, он руководил лучшей в городе конторой, той самой, право владения которой шестьдесят лет назад было оформлено на имя знаменитого мэтра Пика, каковым являлся Николас Сагамор, индеец-гурон, столь патриотично вмешавшийся в ужасное дело Моргаза, невероятно нашумевшее в 1837 году[1].

Получив это послание, господин Самми Ским, никаких дел которого мэтр Снаббин не вел, изрядно удивился, но тем не менее приглашение принял. Полчаса спустя он уже находился на площади рынка Бонсекур, в нотариальной конторе, где его встретили и проводили в кабинет патрона.

— Добрый, добрый день, господин Ским, — произнес нотариус, вставая. — Позвольте засвидетельствовать вам мое почтение...

— Разрешите и мне... — ответил господин Самми Ским, подсаживаясь к столу.

— Вы пришли первым, господин Ским...

— Я пришел первым, мэтр Снаббин?.. Стало быть, приглашено несколько человек?..

— Двое. Ваш кузен, господин Бен Реддл, должен был получить такое же приглашение, что и вы...

— Тогда точнее было бы сказать не «должен был получить», а «получит», — заявил господин Самми Ским, — потому что в настоящий момент Бена Реддла в Монреале нет.

— Как скоро он возвратится?

— Дня через три-четыре.

— Жаль.

— Сообщение, которое вы собираетесь нам сделать, настолько срочное?..

— В некотором смысле — да... — произнес мэтр Снаббин. — Что ж, ничего другого не остается, как ввести в курс дела вас, а вы, со своей стороны, оказали бы мне большую любезность, если передали бы господину Бену Реддлу то, что я обязан сейчас вам сообщить.

Нотариус надел очки, покопался в разбросанных по столу бумагах, извлек из конверта какое-то письмо и, прежде чем зачитать его, сказал:

— Господин Реддл и вы, господин Ским, являетесь племянниками мэтра Джосайаса Лакоста...

— Да. Наши с Беном Реддлом матушки были сестрами. Но после того, как они скончались семь или восемь лет назад, мы потеряли с дядюшкой всякую связь. Он уехал из Канады в Европу... Нас вынудили расстаться кое-какие финансовые проблемы. С тех пор он не дал о себе знать ни разу, и мы так и не знаем, что с ним...

— Так вот, — заявил мэтр Снаббин, — я только что получил извещение о его кончине, наступившей двадцать пятого февраля сего года.

Несмотря на то, что всякие сношения между господином Джосай-асом Лакостом и его семейством прервались давно, новость произвела на Самми Скима сильнейшее впечатление. Отныне у него и его кузена не было ни одной родственной души на этом свете. Двоюродное родство, подкрепленное тесной дружбой, — единственное, что оставалось им на долю. На глаза Самми Скима навернулись слезы. Опустив голову, он сидел и думал о том, что из всей семьи уцелели только он да Бен Реддл. Конечно, они неоднократно пытались узнать что-либо о судьбе дядюшки, сожалея, что тот порвал с ними всякие связи. Возможно, они верили, что будущее еще подарит им встречу с Джо-сайасом Лакостом, но смерть разрушила последнюю надежду.

Покойный, к месту будет сказано, отличался не только своей необщительностью, но и склонностью к авантюрам. Его отъезд из.

Канады на поиски счастья относится к событиям двадцатилетней давности. Он не был женат и имел огромное состояние, которое тщился приумножить посредством спекуляции. Сбылась ли мечта этого человека? Или, повинуясь собственному характеру, толкавшему его на безоглядный риск, он разорился? Намеревался ли он отдать племянникам, единственным наследникам, крохи своего имущества?.. Следует заметить, что мысли об этом никогда не заботили Самми Скима и Бена Реддла, и сейчас, при всей горести утраты последнего родственника, вряд ли они могли думать об унаследованном имении.

Оставив клиента наедине с самим собой, нотариус ждал, когда тот наконец начнет задавать вопросы, на которые он был готов дать ответы. Мэтр Снаббин знал все об этой семье, пользовавшейся глубоким уважением в Монреале, знал он и то, что теперь, после кончины Джосайаса Лакоста, господа Самми Ским и Бен Реддл являлись последними ее представителями. Поелику именно его, мэтра Снаббина, губернатор Клондайка известил о смерти золотоискателя, которому принадлежал участок №129 на Фортимайлз-Крик[2], нотариус пригласил двоюродных братьев к себе в контору, чтобы ознакомить с текстом завещания покойного.

— Мэтр Снаббин, — спросил Самми Ским, — наш дядюшка скончался семнадцатого февраля?

— Семнадцатого февраля, господин Ским.

— Тому уже двадцать девять дней?

— Совершенно верно. Двадцать девять. За меньшее время это сообщение до меня дойти не могло.

— Стало быть, наш дядя находился в Европе... где-нибудь в глубинке, в забытом Богом уголке? — продолжал расспросы Самми, пребывая в уверенности, что Джосайас Лакост после отъезда из доминиона[3] в Европу ни разу не ступил на землю Америки.

— Вовсе нет, — ответил нотариус и подал собеседнику письмо, которое украшали марки с изображением Канады.

— Получается, — проговорил Самми Ским, — что он находился здесь, а мы об этом ничего не знали.

— Да, в Канаде... в самой дальней части доминиона, почти что у границы с американской Аляской, но, увы, сообщение с этой местностью так же нерегулярно, как и затруднительно.

— Полагаю, речь идет о Клондайке, мэтр Снаббин?

— Да, о Клондайке, где ваш дядя обосновался около десяти месяцев назад.

— Десять месяцев, — повторил Самми Ским. — Чтобы попасть в этот район рудокопов, он пересек всю Америку и даже не подумал заехать в Монреаль — пожать руки племянникам, как мы теперь знаем, в последний раз!

— Что вы хотите, — ответил нотариус, видя крайнюю взволнованность клиента, — господин Джосайас Лакост явно торопился, подобно множеству таких же, как и он, заразившихся золотой лихорадкой; количество жертв этой эпидемии измеряется тысячами. На открывающиеся месторождения золота люди слетаются со всех сторон, как мухи. Вслед за Австралией нашествие золотоискателей пережила Калифорния, за Калифорнией — Трансвааль, за Трансваалем — Клондайк; за Клондайком последуют другие золотоносные земли. И так будет до самого Судного дня... я хочу сказать: до последних залежей!

В довершение своих слов мэтр Снаббин изложил Самми Скиму содержание письма губернатора. Действительно, в начале 1897 года Джосайас Лакост прибыл в Доусон, столицу Клондайка, имея при себе всю необходимую для золотоискателя экипировку. В июле 1896 года обнаружили золото на Голд-Боттоме, притоке Хантера, и поречье Клондайка привлекло к себе внимание. На этих приисках уже трудилось множество старателей, когда туда приехал Джосайас Лакост, в полной уверенности, что разбогатеет, и с намерением приобрести какой-нибудь участок на немногие оставшиеся у него деньги. Наведя справки, он купил участок номер сто двадцать девять на Фортимайлз-Крик, притоке Юкона, главной аляско-канад-ской водной артерии.

Зачитав письмо, мэтр Снаббин добавил:

— Похоже, ваш участок еще не отдал всего, что рассчитывал из него извлечь господин Джосайас Лакост. Возможности этой земли, скорее всего, не исчерпаны. Но каким ужасным опасностям подвергают себя несчастные эмигранты! Тут и страшные зимние холода, и всевозможные местные болезни. А сколь убоги условия существования! Увы, многие возвращаются домой еще более нищими, чем до отъезда.

— Что же, дядю погубила нищета? — спросил господин Ским.

— Нет, — ответил нотариус. — В письме ничего не говорится о том, что Джосайас Лакост был доведен до крайности. Его погубил тиф — недуг, унесший неисчислимое множество жизней и невероятно опасный в этом холодном климате. При первых признаках заболевания ваш дядя возвратился в Доусон, где и скончался. Поелику было известно, что он родом из Монреаля, о его смерти сообщили мне, чтобы я поставил в известность вашу семью.

Самми Ским задумался: как же действительно шли дела дяди в период его золотоискательской эпопеи, явно не плодотворной? Не протратил ли он всего, подобно многим опрометчивым старателям, купив участок по завышенной цене? Что, если он умер должником, не расплатившись с рабочими?..

Занятый этими мыслями, он сказал нотариусу:

— Мэтр Снаббин, возможно, дядюшка оставил после себя немалые долги. В этом случае — ручаюсь, что мой двоюродный брат меня поддержит, — мы сделаем все для защиты доброго имени Лакостов, которое носили наши матушки, и если потребуются жертвы, мы принесем их без колебаний. Необходимо как можно скорее составить опись имущества дяди Джосайаса.

— Подождите, дорогой господин Ским! — воскликнул нотариус. — Я вас отлично знаю, и ваши чувства меня не удивляют! Но, думается мне, нет нужды в жертвах, о которых вы говорите. Не исключено, что ваш дядя умер нищим, однако не будем забывать о том, что он владел участком на Фортимайлз-Крик, а ведь эта собственность имеет стоимость, позволяющую справиться со всеми нуждами. Имение вашего дяди отныне нераздельно принадлежит вам и Бену Реддлу, понеже вы являетесь единственными родственниками господина Джосайаса Лакоста, обладающими правами наследников.

Тем не менее мэтр Снаббин согласился, что надлежало действовать как можно более осмотрительно. Братья могли принять наследство лишь при соблюдении условия об описи наследуемого имущества. Им предстояло в первую очередь определить актив и пассив имения усопшего и только после этого принимать какие бы то ни было решения на сей счет.

— Если вы не против, господин Ским, я мог бы вашим делом заняться, — добавил нотариус. — Полагаю, прежде всего надобно собрать самые точные сведения. В конце концов, кто знает?.. Участок — это участок!.. Еще неизвестно, что именно там нашли: ничего или почти ничего. Как говорят старатели, достаточно одного лотка, чтобы набить кошелек до замка!

— Разумеется, мэтр Снаббин, — ответил Самми Ским, — если участок дяди хоть чего-нибудь да стоит, мы поспешим от него избавиться, естественно, на максимально выгодных условиях.

— Конечно, — согласился нотариус. — Но такого ли мнения ваш кузен?

— Полагаю, да, — ответил Самми Ским. — Не думаю, чтобы в голову Бену пришла фантазия заняться добычей самому.

— Как знать, господин Ским... Господин Бен Реддл— инженер. Он может поддаться искушению... Если, к примеру, станет известно, что на участке вашего дяди имеется хорошая жила...

— Уверяю вас, мэтр Снаббин, что это дело не для него! Впрочем, он должен появиться в Монреале через три-четыре дня. Мы с ним поговорим и попросим вас сделать все необходимое для продажи участка на Фортамайлз-Крик тому, кто назначит лучшую цену, или же, — чего я очень опасаюсь, — чтобы расплатиться по обязательствам дяди, если ему пришлось влезть в долги.

Переговоры закончились, и Самми Ским, простившись с нотариусом и пообещав навестить его дня через три-четыре, возвратился на улицу Жака Картье, где жил вместе со своим двоюродным братом.

Мать Самми Скима была канадской француженкой, а в жилах его отца текла англосаксонская кровь. История этой старинной семьи началась в 1759 году, в эпоху завоевания Северной Америки. Скимы обосновались в Нижней Канаде[4], в Монреальском округе, где обзавелись поместьем, главной доходной статьей которого были пастбища, леса и пахотные земли.

В те времена, о которых пойдет речь, Самми Скиму исполнилось уже тридцать два года. Росту он был выше среднего, имел приятное лицо, крепкое телосложение человека, привыкшего к вольным ветрам полей, и со своими синими глазами и рыжей бородой являл собой характерный и симпатичный тип франко-канадца, который унаследовал от матери. Господин Ским жил в своем поместье, не изнуряя себя чрезмерными заботами, ни на что особенное не претендуя, ведя завидное существование дворянина-фермера посреди самого благодатного края доминиона. Не будучи крупным, имение Сам-ми Скима давало ему возможность удовлетворять вполне умеренные собственные потребности, а желания увеличить доходы у нашего героя не возникало никогда. Он любил охоту и отдавался ей всей душой, оглашая выстрелами изобиловавшие дичью леса и долы, которые занимали значительную часть округа. Он с удовольствием рыбачил и имел в своем распоряжении все большие и малые притоки реки Святого Лаврентия, не считая огромных озер, столь многочисленных на севере Америки.

Принадлежавший двоюродным братьям дом особым шиком не отличался, но был удобен и находился в одном из самых спокойных кварталов Монреаля, вдали от торговой и промышленной суеты. Здесь они с нетерпением ожидали возвращения весны, стойко перенося невзгоды холодных зим Канады, страны суровой, хотя и лежащей на той же параллели, что и Южная Европа. Увы, сильные ветры не встречают здесь на своем пути ни одной горы, и арктические вьюги с необычайной свирепостью обрушиваются на Канаду.

Монреаль, где в 1843 году обосновалось правительство[5], мог предоставить Самми Скиму любые возможности для принятия участия в общественной жизни. Однако, обладая характером независимым и имея мало общего с высокопоставленным чиновничеством, он испытывал перед политикой священный ужас. Впрочем, господин Ским с легким сердцем подчинялся британскому суверенитету, явно более формальному, нежели действительному. К партиям, разделявшим канадское общество, он не примыкал никогда и, презирая официальный свет, в конечном счете оставался философом, что позволяло ему вести жизнь без особых претензий.

Самми Ским был убежден, что любое отклонение от размеренного образа жизни приводит лишь к неприятностям, заботам и ухудшению благосостояния.

Понятно, почему этот философ, несмотря на целых тридцать два года за его плечами, ни разу не подумал о женитьбе. Возможно, если бы он не лишился матери, то удовлетворил бы ее желание иметь сноху; но в этом случае жена Самми Скима обязательно должна была бы разделять все его вкусы. В многочисленных канадских семьях, где часто бывает свыше двух дюжин детей, ему непременно нашли бы подходящую наследницу городского или деревенского состояния, и брак, несомненно, оказался бы счастливым. Но госпожа Ским умерла пять лет назад, через три года после смерти мужа, и если даже она мечтала о жене для сына, то он, скорее всего, о супруге и не помышлял; теперь, когда матери не стало, мысль о женитьбе не приходила ему в голову.

С первым же потеплением, когда утреннее солнце вселяет надежду на скорое возвращение весны, Самми Ским начал готовиться к отъезду в деревню, правда, так и не уговорив кузена покинуть дом на улице Жака Картье и податься на природу. Его путь лежал на ферму, что находилась в Грин-Вэлли, Зеленой долине, в двадцати милях к северу от Монреальского округа, на левом берегу реки Святого Лаврентия. Здесь он готовился вновь погрузиться в сельскую жизнь, прерванную суровой зимой, когда водоемы покрываются льдом, а поля толстым слоем снега. Здесь он снова должен был встретиться со своими фермерами, славными людьми, вот уже полвека работавшими на его семью. Как могли они не испытывать к нему чистосердечной любви, подкрепленной нерушимой преданностью доброму хозяину, если он готов был сделать для них все, пусть даже ценой собственной жизни? Вот почему они всякий раз бурно радовались его приезду и откровенно огорчались, когда он уезжал.

Имение в Зеленой долине каждый год приносило около двадцати тысяч франков прибыли, которую братья делили пополам, поскольку эта недвижимость принадлежала им в равных долях — точно так же, как монреальский дом. На плодородной почве хорошо росли травы и пшеница; другой доходной статьей были великолепные леса, еще покрывавшие доминион, особенно его восточную часть. В состав фермы входил комплекс прекрасно оборудованных и ухоженных зданий и, сверх того, конюшни, амбары, стойла, курятник и сарай. Братья располагали всем современным сельскохозяйственным инвентарем. Что касается их жилища, это был просторный дом, расположенный при входе на обнесенный забором участок, раскинувшийся в тени деревьев и похожий на сплошной зеленый ковер. Это строение, при всей его простоте, вовсе не было лишено комфорта.

Так выглядели пенаты, где Самми Ским и Бен Реддл жили в теплое время года и которые они, во всяком случае первый из кузенов, не променяли бы ни на какой барский дворец любящих пышность американцев. При всей своей скромности это жилище совершенно удовлетворяло Самми Скима, и он не хотел ни увеличивать его, ни украшать, довольствуясь тем, что создала природа. Здесь проходили его дни, заполненные охотничьими развлечениями, и пролетали ночи, приносившие здоровый, крепкий сон.

Само собой разумеется — и это необходимо подчеркнуть, — Самми Ским был довольно богат благодаря своим землям, умея извлекать из них выгоду с изобретательностью и методичностью. Но если он не мог допустить, чтобы его богатство сокращалось, то точно так же ничего не предпринимал для его приумножения — он не пускался ни в какие аферы, для коих в Америке так много имелось возможностей; Скима не привлекали ни коммерческие, ни промышленные спекуляции, ни железные дороги, ни шахты, никакие другие кампании, включая морские. Этот мудрец боялся всего, что было связано с риском и даже просто со случайностью. Ставить себя в зависимость от удачи или неудачи, от развития событий, которых нельзя ни предвидеть, ни избежать, просыпаться утром с мыслью: «Богаче ли я сегодня или беднее, чем вчера?» — все это вызывало у него ужас. Он предпочел бы никогда не засыпать либо никогда не просыпаться.

В этом-то и состояло коренное различие между двоюродными братьями, одинакового франко-канадского происхождения. В жилах кузенов текла французская кровь, так как матери их были родными сестрами. Но если отец Самми Скима был англосакс, то отец Бена Реддла по национальности являлся американцем, а между англичанином и янки[6] существует заметное отличие, со временем лишь усугубляющееся. Если Джонатан[7] и Джон Булль[8] действительно родственники, то лишь в некоторой степени, едва уловимой и не наследуемой, и сие родство тяготеет к исчезновению.

Вот почему следует заметить, что эти двоюродные братья, безгранично привязанные друг к другу и никогда не думавшие, что в будущем нечто сможет их разлучить, обладали совершенно разными вкусами и характерами. Бен Реддл был на два года старше Скима и меньше его ростом, волосы и бороду он имел темные и на свое существование смотрел иначе, нежели Самми. Тогда как последний довольствовался жизнью фермера, первый со всей страстью увлекался промышленностью и наукой. Бен Реддл выучился на инженера и уже успел принять участие в одном из грандиозных дел, в которых Америка стремится опередить всех с помощью новизны замыслов и смелости их исполнения. Одновременно он мечтал сильно разбогатеть, воспользовавшись теми необыкновенными, но рискованными возможностями, которых довольно много имеется в Северной Америке, наипаче там, где ведутся разработки минеральных богатств. Сказочные состояния Голдов, Асторов, Вандербилдтов, Рокфеллеров и прочих миллиардеров не давали ему покоя. И если Самми Ским покидал Монреаль лишь для частых поездок в Грин-Вэлли, то Бен Реддл исколесил все Соединенные Штаты, неоднократно пересекал Атлантический океан, изучил немалую часть Европы, но еще ни разу не сумел убедить брата составить ему компанию. Недавно он возвратился из довольно долгого заморского путешествия и, снова оказавшись в Монреале, ждал случая, а точнее некоего крупного дела, в котором с удовольствием бы принял участие; так что Самми Ским имел все основания беспокоиться, как бы кузен не увлекся одной из тех спекуляций, которых он сам боялся как огня.

И было бы очень жаль, если бы Самми Ским и Бен Реддл вынуждены были расстаться — потому что они любили друг друга, словно родные братья; й если старшего огорчало упорное нежелание кузена заняться каким-нибудь промышленным проектом, то младший не менее сожалел, что Бен Реддл никогда не захотел бы умерить свое тщеславие и заняться имением в Зеленой долине, которое обеспечивало им независимость, а следовательно, свободу.

 Глава II. ДВОЮРОДНЫЕ БРАТЬЯ.

Вернувшись домой, Самми Ским занялся делами, связанными с кончиной господина Джосайаса Лакоста; надо было разослать извещения друзьям семьи, а также сделать необходимые для траура приготовления. Не забыл он и заказать панихиду в приходской церкви. Молебен о упокоении души усопшего должен был совершиться по возвращении Бена Реддла, ибо тот наверняка пожелал бы присутствовать на траурной церемонии.

Что касается улаживания личных дел дядюшки, а также вступления во владение наследством, скорее всего состоявшим лишь из участка на Фортимайлз-Крик, то здесь, как понимал Самми Ским, надлежало очень серьезно переговорить с мэтром Снаббином; но прежде надо было обо всем условиться с кузеном. Нотариус мог позаботиться лишь о телеграмме в Доусон, уведомляющей губернатора Клондайка о том, что наследники Джосайаса Лакоста вскоре сообщат, на каких условиях они могли бы принять наследство, а также о том, что необходимо составить опись имущества их дяди, без чего невозможно узнать, в каком состоянии находятся его финансы.

Бен Реддл появился в Монреале через пять дней, утром двадцать первого марта, проведя месяц в Нью-Йорке, где вместе с другими инженерами изучал проект переброски через Гудзон колоссального моста, который должен был связать материк с Нью-Джерси, подобно тому как другой мост соединял Нью-Йорк с Бруклином.

Легко догадаться, что для инженера работа такого рода была чрезвычайно интересной, Бен Реддл включился в нее со всем жаром и даже высказал готовность поступить на службу в Компанию Гудзонова залива. Однако было непохоже, чтобы в ближайшее время началось строительство моста. О нем много писали газеты, и не меньше изучалось документов и чертежей. Зима на этой широте Соединенных Штатов обыкновенно затягивается до середины апреля. Не имея уверенности в том, что работы начнутся летом, Бен Реддл принял решение возвратиться в Монреаль.

Отсутствие двоюродного брата показалось Самми Скиму затянувшимся. Он очень сожалел, что никак не удавалось увлечь кузена своими делами, а также безмятежным существованием землевладельца. К тому же затея Компании Гудзонова залива его ужасно беспокоила. «Если Бен Реддл примет в ней участие, — размышлял он, — не задержит ли она его в Нью-Йорке надолго, может быть, на несколько лет?.. Тогда я останусь один в нашем общем доме и на ферме Грин-Вэлли...» Но удержать брата Самми Скиму, увы, не удавалось. Кузены так различались характерами, что практически не оказывали друг на друга никакого влияния.

Когда инженер вернулся в Монреаль, Самми Ским сообщил ему о смерти дяди. Он не писал Бену Реддлу об этом в Нью-Йорк, потому что ждал его со дня на день.

Новость решительно огорчила старшего брата, поскольку от всего семейства Лакостов оставался один только дядюшка. Бен Реддл одобрил меры, принятые Самми Скимом для проведения церковного ритуала, и на другой день, то есть двадцать второго марта, оба брата присутствовали на молебне в приходском храме.

Вслед за этим Бен Реддл узнал, что после своей смерти в Доусоне дядя оставил племянникам в наследство лишь участок под номером сто двадцать девять, находившийся на речке Фортимайлз-Крик в Клондайке.

Это географическое название, бывшее в ту пору у всех на слуху, взбудоражило инженера не на шутку. В отличие от Самми Скима, известие о получении по наследству золотого прииска не оставило его равнодушным, и он подумал не о том, как от него избавиться, а о том, как продолжить работы на участке, чего так не хотелось кузену.

Однако Бен Реддл не открыл Самми Скиму своих мыслей, потому что привык прежде дело изучить, обдумать и лишь потом говорить. Похоже, для анализа всех «за» и «против» одних суток ему не хватило, ибо на следующий день, за обедом, он обратился к брату, заметившему его озабоченность, со следующим вопросом:

— Не побеседовать ли нам немного о Клондайке, Самми?

— Если действительно «немного», дорогой Бен, то давай побеседуем.

— Совсем чуть-чуть, Самми... много не будем...

— Так о чем же ты хочешь мне поведать?

— Не знакомил ли тебя нотариус с актом, удостоверяющим право на владение участком номер сто двадцать девять?

— Нет, — ответил Самми Ским. — Ему, конечно, прислали документы, но я не подумал, что они могут нам понадобиться.

— Ты, как всегда, в своем репертуаре, Самми. Но я не могу относиться к этому делу так безразлично, как ты... Мне думается, что оно заслуживает серьезного изучения и внимания.

Самми Ским решил промолчать в ответ на замечание брата, но, когда тот принялся развивать свои мысли, произнес:

— Дорогой Бен, мне кажется, что наше положение очень просто... Или это наследство чего-то стоит, и тогда мы его ликвидируем с максимальной выгодой для себя; или оно не стоит ничего, что тоже вероятно, поскольку наш дядя никогда не отличался способностью сколачивать состояние, и в таком случае мы от участка откажемся.

— Это было бы разумно, — проговорил Бен Реддл. — Однако не следует торопиться... С золотыми приисками никогда не знаешь...

Порой думают, что они бедны, вычерпаны до дна, и вдруг один удар кайла делает тебя богачом!

— Согласен, дорогой Бен, но как раз это должны знать люди, работающие на клондайкских залежах. Коли участок на Форти-майлз-Крик чего-то стоит, мы попробуем от него избавиться по самой выгодной цене. Но повторяю: есть опасение, что наш дядя ввязался в какое-нибудь дрянное дельце, и расхлебывать эту кашу придется нам. Он так ничего в жизни и не добился, и я не думаю, что он умер как раз в тот миг, когда стал миллионером.

— Именно это и надо установить, — ответил Бен Реддл. — Ремесло золотоискателя весьма богато неожиданностями подобного рода. Старатель каждый день пребывает накануне открытия жилы, наполненной самородками. Кстати, среди этого народа действительно есть и такие, которым на судьбу жаловаться не приходится. Разве не так?

— Да, — проговорил Самми Ским, — но их не более одного процента... а ценой каких мук и трудов дается им успех... я бы еще сказал: ценой каких лишений!

— Самми, — продолжил Бен Реддл, — ты меня знаешь... я намерен заниматься не предположениями, а серьезным изучением фактов и лишь потом что-либо делать.

Самми Ским прекрасно видел, куда клонит брат, и это не только его огорчало, но и не в меньшей степени удивляло.

— Дорогой Бен, — ухватился он за привычную тему, — разве того, что нам оставили родители, не довольно? Разве наше имущество не обеспечивает тебе и мне независимость и достаток?.. Я говорю так потому, что вижу: ты придаешь делу с прииском большее значение, чем оно заслуживает. И знаешь ли ты, сколько неприятностей нам уготовано?.. Послушай, разве мы недостаточно богаты?

— Самми, невозможно быть достаточно богатым, когда есть шанс разбогатеть еще больше!

— Главное — не быть слишком богатым, как некоторые миллиардеры, Бен, у которых столько же хлопот, сколько миллионов, и которым сохранять их труднее, нежели было приобрести.

— Погоди, погоди, Самми! Философия — вещь хорошая. Но не надо доводить ее до крайностей. И не следует упрекать меня в том, чего я не говорил. Я не собираюсь искать тонны золота на участке дяди Джосайаса. Повторяю: собрать нужную информацию — это не так уж глупо.

— Мы ее соберем, дорогой Бен. Договорились. Но где гарантия, что, узнав все, мы не окажемся в весьма щекотливом положении, из которого нам придется не просто выпутываться, но защищать честь семьи. А вдруг там, на участке номер сто двадцать девять, расходы на приобретение, установку оборудования и саму разработку превысили все возможности дяди? Если это так, то я уже заявил мэтру Снаббину...

— И хорошо сделал, Самми. Я тебя поддерживаю, — ни секунды не колеблясь, согласился Бен Реддл. — Все это мы узнаем, когда получим исчерпывающую информацию. И мне лично нет нужды слушать россказни о достославных приисках Клондайка. Я прочитал все, что было написано о богатстве тех земель, разработки которых, к слову сказать, начаты всего два года назад. После Австралии, Калифорнии и Южной Африки стали подумывать, что последние залежи золота на планете исчерпаны... И вот в этой части Северной Америки, на стыке Аляски и доминиона, случайно наткнулись на новые... Очень похоже, что приполярные земли Америки в этом отношении превосходят все остальные... Золото есть не только в Клондайке, его нашли в Онтарио, в Мичипикотене; в Британской Колумбии открыты месторождения Уор-Игл, Стандард, Салливан-Груп, Алабарка, Ферн, Синдикейт, Сан-Поэль, Карибу, Дир-Трэйл, Джорджи-Рид, а сколько еще других, чьи акции постоянно растут, не говоря уже о залежах серебра, меди, магния, железа и угля!.. Но что касается Клондайка... Подумай, Самми, о размерах этого золотоносного района!.. Двести пятьдесят лье[9] в длину и сорок в ширину. Я еще молчу о месторождениях на Аляске... хотя бы тех, что на территории доминиона!.. Есть где развернуться, не так ли? Возможно, это самый большой рудный район на земле!.. И кто знает — вполне вероятно, что цена добытых там богатств будет измеряться не миллионами, а миллиардами!

Бен Реддл мог говорить об этом долго, и его кузен прекрасно понял, что тот знает предмет досконально.

— Ладно, Бен, — произнес Самми Ским. — Я вижу, у тебя началась лихорадка.

— Лихорадка? Какая?

— Золотая!.. Как у многих других. И хиной ее не вылечишь, потому что она не перемежающаяся.

— Будь спокоен, дорогой Самми, — ответил Бен Реддл смеясь. — Мой пульс не чаще обычного. И от меня горячкой не заразишься.

— Что до меня, Бен, то я давно сделал себе прививку, — тем же тоном произнес Самми Ским, — и потому ничего не боюсь. Но если ты пустишься...

— Я никуда не собираюсь пускаться, друг мой Самми, а просто хочу как должно изучить состояние вещей и извлечь из него выгоду, если удастся. Ты говоришь, что дядя в своих предприятиях удачлив не был... Охотно верю, и очень возможно, что на Фортимайлз он нашел больше грязи, чем золота... Все это допустимо... но не исключено и то, что для разработки участка у него не хватило средств... или он просто не знал, как подступиться к делу.

— Но ведь он был инженером, Бен, не так ли?

— Был...

— Как ты, например?

— Да, — ответил Бен Реддл. — Но не об этом сейчас разговор. Прежде чем избавиться от участка, доставшегося нам во владение по наследству, было бы неплохо, — и ты со мной согласишься, — навести кое-какие справки в Клондайке.

— Что ж... разумно, — ответил Самми Ским, — хотя у меня лично нет никаких иллюзий относительно ценности нашего сто двадцать девятого.

— С ней все будет ясно лишь после того, как мы соберем нужные сведения, — возразил Бен Реддл. — Возможно, ты прав — или не прав. Чтобы закончить этот спор, давай сходим в контору к мэтру Снаббину и попросим сделать запрос в Доусон; когда он получит письмом или, лучше, телеграммой данные о стоимости участка, тогда и решим, как поступать.

На этом беседа завершилась. Говоря начистоту, Самми Скиму нечего было противопоставить доводам кузена. Действительно, логично перед принятием решения навести справки, а то, что Бен Реддл человек серьезный, умный и практичный, — все это у Самми Скима не вызывало ни малейших сомнений. Но его огорчала и беспокоила уверенность, с которой тот смотрел в будущее, а также алчность, с какой он набросился на жертву, представленную судьбой его честолюбию. Сумеет ли он ее сдержать? Конечно, Самми Ским кузена одного не оставит. Их интересы всегда были общими! Самми Ским упрямо верил, что все быстро уладится, и ему очень хотелось получить из Доусона такие сведения, которые указывали бы на полную бесперспективность этого дела. Что за странная фантазия пришла в голову дядюшки Джосайаса Ла-коста — в поисках удачи отправиться в Клондайк, где его ждали только испытания и бедствия, да еще, как теперь стало известно, смерть!

После обеда Бен Реддл зашел в нотариальную контору мэтра Снаббина и ознакомился с присланными из Доусона материалами.

Документы характеризовали состояние участка №129 самым утвердительным образом являвшегося собственностью покойного господина Лакоста. Означенный прииск находился на правом берегу Фортимайлз-Крик, что в Клондайкском округе. Эта речка является левым притоком Юкона, который пересекает Аляску и западные земли доминиона. Его воды, в верховьях принадлежащие англичанам, стали американскими в низовье после того, как Россия уступила вышеназванный район Аляски Соединенным Штатам[10].

Существовавший план местности позволял точно установить положение участка №129. Он находился в <...>^{1} километрах от Форт-Кудахи, местечка, заложенного на левом берегу Юкона Компанией Гудзонова залива.

Беседуя с инженером, мэтр Снаббин без труда обнаружил, что тот относится к делу совсем иначе, нежели его сонаследник. Бен Реддл изучал документы, касающиеся участка, самым внимательным образом. Он буквально не мог оторвать взгляд от лежавшей перед ним карты, где были обозначены Клондайкский округ и прилегающие к Аляске территории. Инженер мысленно поднялся вверх по течению Фортимайлз-Крик, пересекавшего сто сорок первый меридиан, принятый за демаркационную линию двух стран, и остановился в том месте, где были означены вехи участка Джосайаса Лакоста. Затем Бен Реддл сосчитал другие участки, расположенные на обоих берегах речушки, вытекающей с территории одного из золотоносных районов Аляски. Почему бы им не оказаться такими же счастливыми, как те, что находятся на Клондайке или его притоке Бонанзе, а также на этих последних притоках — Виктории, Эльдорадо и прочих «рио»[11], пользовавшихся популярностью у старателей? Инженер буквально пожирал взглядом эту чудесную страну, чья водная сеть изобиловала драгоценным металлом, за тонну которого в Доусоне предлагали два миллиона триста сорок тысяч франков!

Видя, как онемел вдруг Бен Реддл, поглощенный размышлениями, мэтр Снаббин счел себя обязанным сказать следующее:

— Господин Реддл, могу я вас спросить: не входит ли в ваши намерения сохранить и затем продолжить разработку участка покойного Джосайаса Лакоста?

— Может быть, — проговорил тот.

— Однако господин Ским...

— Самми еще не сказал своего последнего слова, и я тоже подожду до тех пор, пока собственными глазами не увижу, что вся эта информация достоверна.

— Следовательно, вы намереваетесь совершить длительное путешествие в Клондайк? — спросил нотариус и покачал головой.

— Почему бы нет?.. Что бы там ни думал Самми, дело, на мой взгляд, этого вояжа стоит... В Доусоне мы и определимся... Согласитесь, мэтр Снаббин, даже для того, чтобы продать участок и понять, какова ему цена, лучше бы на него взглянуть.

— Так ли уж это необходимо? — спросил нотариус.

— Это решительно необходимо! — заявил Бен Реддл. — И еще. Одного желания продать участок недостаточно. Нужно найти покупателя.

— Ежели дело стало лишь за этим, — произнес мэтр Снаббин, — то вы вполне могли бы не утомлять себя путешествием, господин Реддл.

— Да?

— Вот телеграмма, пришедшая час назад. Я собирался вам ее вручить, когда вы соблаговолили прийти сюда.

С этими словами нотариус протянул Бену Реддлу восьмидневной давности депешу, которая сначала была отправлена из Доусона в Ванкувер, а затем пришла в Монреаль по телеграфу доминиона.

Существовал некий американский синдикат, уже обладавший восемью клондайкскими участками, разработкой которых руководил капитан Хили из англо-американской компании «Трэнспор-тэйшн энд Трэйдинг» (Чикаго и Доусон).

Означенный синдикат выразил твердое желание приобрести прииск под номером сто двадцать девять на Фортимайлз-Крик за пять тысяч долларов, кои могли быть переведены в Монреаль по получении депеши с согласием.

Бен Реддл взял телеграмму и стал ее изучать так же внимательно, как документы, относившиеся к полученному наследству.

— Вот, господин Реддл, — сказал нотариус, — то, что избавит вас от дальних странствий.

— Не уверен, — проговорил инженер. — Не мала ли предлагаемая цена?.. Пять тысяч долларов за участок в Клондайке!

— Сказать что-либо по этому поводу я не могу.

— Видите ли, мэтр Снаббин, раз уж за сто двадцать девятый участок дают пять тысяч долларов, это значит, что цена ему будет в девять, а то и во сто раз выше, если его разрабатывать.

— Судя по указанной сумме, вашему дяде это не удалось, господин Реддл. Не лучше ли просто положить в карман означенные пять тысяч и не ввязываться в весьма сомнительное дело.

— Я так не думаю, мэтр Снаббин.

— Оно и видно. Однако так, может быть, думает господин Ским?

— Нет. Когда Самми ознакомится с телеграммой, я изложу ему свои соображения на этот счет, а брат слишком умен, чтобы их не понять... осознав же необходимость поездки, он наверняка захочет составить мне компанию...

— Он? — воскликнул мэтр Снаббин. — Это самый счастливый и независимый человек из тех, кого я встречал за годы своей нотариальной практики.

— Да, он счастлив и независим. Но я очень рассчитываю упрочить его счастье и независимость. Чем, в конце концов, мы рискуем, когда у нас всегда есть возможность согласиться с ценой, предложенной синдикатом?

— Ах, господин Реддл, вам придется призвать на помощь все свое красноречие.

— Нет. Одну только логику. Дайте-ка мне депешу, господин Снаббин. Я ее зачитаю Самми, и к вечеру решение будет принято.

— Такое, какое желательно вам?

— Такое, господин Снаббин. И надо будет осуществить его как можно быстрее.

Инженер был настроен категорически. Что бы ни думал нотариус, Бен Реддл не сомневался, что склонить двоюродного брата к поездке удастся.

Выйдя из конторы, он кратчайшею дорогой возвратился на улицу Жака Картье и тут же поднялся в комнату к Самми.

— Итак, — произнес тот, — мы ходили к нотариусу. У нас появились новости?

— Появились, и еще какие!

— Хорошие?

— Лучше не бывает.

— Ты ознакомился с документами участка?

— Разумеется. Они в полном порядке. Как наследники дяди, мы являемся собственниками участка на Фортимайлз-Крик.

— Теперь мы ужасно разбогатеем! — рассмеялся господин Ским.

— Возможно, — подтвердил инженер. — Не исключено, что даже еще ужаснее, чем ты предполагаешь.

— Вот как? Что же такого ты сегодня узнал?

— Только то, что сказано в телеграмме, которая пришла утром в адрес мэтра Снаббина и содержит предложение продать сто двадцать девятый участок.

Так Самми Ским узнал, в чем состояла суть предложения англо-американской компании «Трэнспортэйшн энд Трэйдинг».

— Прекрасно, — ответил он. — Это как раз то, что нам нужно. Надо как можно скорее продать участок этой любезной фирме.

— Зачем же отдавать за пять тысяч долларов то, что стоит много больше?

— Однако ж, мой дорогой Бен...

— Однако ж твой дорогой Бен говорит, что так дела не делаются и что прежде всего надобно все увидеть собственными глазами.

— Ты опять за свое...

— Да. И настаиваю, как никогда. Пойми, Самми, коли фирма делает такое предложение, то лишь оттого, что ей известна подлинная стоимость прииска... и цена ему неизмеримо более высокая... На реках и в горах Клондайка есть и другие залежи.

— Откуда это тебе известно?

— Известно. И ежели компания, которая владеет некоторыми из них, не прочь купить именно сто двадцать девятый, сие означает, что у нее имеется не пять тысяч причин предложить пять тысяч долларов, а целых десять, если не все сто тысяч.

— Воистину, Бен, ты прямо играешь цифрами.

— Цифры, мой дорогой, — это жизнь. А ты, как мне думается, не очень-то хорошо считаешь.

— У меня никогда не было склонности к математике, Бен.

— Не в математике дело, Самми! Поверь, то, что я тебе говорю, очень серьезно; и по зрелому размышлению... До появления этой депеши я, возможно, еще колебался, но теперь у меня возникло желание доставить свой ответ лично.

— Как? Ты намерен ехать в Клондайк?

— Это совершенно необходимо.

— И тебе не хочется дождаться новых сведений?

— Я предпочитаю получить их на месте.

— Ты оставишь меня одного?

— Нет. Мы поедем вместе.

— Вместе?

— Да.

— Я не поеду.

— Поедешь. Дело касается и тебя тоже.

— Передаю тебе все свои полномочия.

— Мне нужны не они, а ты.

— Но это две тысячи лье!

— Добавим еще пятьсот.

— На это уйдет...

— Мы потратим на дорогу столько времени, сколько надо... если нам ясно, что лучше участок разрабатывать, а не продавать.

— Как? Разрабатывать? — воскликнул Самми Ским. — Но тогда... потребуется целый год!

— Два, если будет нужно.

— Два года! Два года! — повторял Самми Ским.

— Что за важность, — заявил Бен Реддл, — если каждый месяц наш капитал будет удваиваться?

— Нет!.. Нет... — стонал Самми Ским, вжимаясь в кресло, как человек, решивший никогда его не покидать.

Тогда Бен Реддл сделал последнюю попытку убедить кузена. Он изложил ему суть дела с разных точек зрения и, употребляя самые веские доводы, стал доказывать абсолютную необходимость поездки на Фортимайлз-Крик, а также недопустимость колебаний. Свой монолог он закончил так:

— Мое решение ехать в Доусон, дорогой Самми, бесповоротно, и я не могу допустить мысли, что ты откажешься составить мне компанию!

Тут Самми Ским начал говорить, что путешествие внесет в их существование полную неразбериху, поскольку всего через пару месяцев предстоит ехать в Грин-Вэлли, где их ожидают охота и рыбалка.

— Что за нужда! — возразил Бен Реддл. — В реках Клондайка рыбы невпроворот, как и дичи на полях. Ты поохотишься в новых местах, где тебя ожидает бездна приятных сюрпризов, Самми!

— А наши рабочие?.. Ведь они ждут!

— Они не пожалеют о нашем путешествии, когда мы возвратимся достаточно разбогатевшими, чтобы построить новые фермы и купить весь округ! Кстати, Самми, ты ведешь слишком затворническую жизнь. Пора, дорогой, как говорится, на мир посмотреть и себя показать!

— Э! — воскликнул Самми Ским. — Когда бы мне захотелось поездить по чужим странам, я с большим удовольствием прокатился бы по Америке или Европе и не спешил бы погружаться по самые уши в снега ужасного Клондайка.

— Он тебе покажется очаровательным, Самми, когда ты увидишь собственными глазами, что он посыпан золотым песком и усеян самородками.

— Бен, дорогой мой Бен, — продолжал Самми Ским, — ты меня просто пугаешь. Да, мне за тебя страшно! Ты хочешь заняться делом там, где, кроме мучений и разочарования, ничего не найдешь!

— Мучения... может быть. Разочарования — никогда!

— Возьми хотя бы этот участок, который явно не стоит даже грядки с капустой или картошкой в нашей Зеленой долине.

— Тогда почему эта компания предлагает за него несколько тысяч долларов?

— Когда я думаю, что за ними надо будет ехать туда, где температура опускается ниже пятидесяти градусов!..

— Холод? Это прекрасно! Это сохраняет здоровье!

В конечном счете после долгих препирательств Самми Ским был вынужден признать себя побежденным. Нет! Он не позволит кузену ехать в Клондайк одному. Он поедет с ним, хотя бы ради того, чтобы как можно скорее привезти его обратно. В тот же день телеграмма, оповещающая о скором отбытии господ Бена Реддла и Самми Скима в Доусон, была отправлена на имя капитана Хили, директора англо-американского синдиката «Трэнспортэйшн энд Трэйдинг».

 Глава III. ИЗ МОНРЕАЛЯ В ВАНКУВЕР.

Воспользовавшись услугами канадской железной дороги компании «Пэсифик Рэйлвэй», туристы, коммерсанты, эмигранты и золотоискатели могут добраться из Монреаля в Ванкувер, не делая пересадок и не покидая территории доминиона или Британской Колумбии[12]. По прибытии в колумбийскую столицу им остается лишь сделать выбор между различными средствами сообщения — сухопутными, речными и морскими, а также избрать способ передвижения: на лошадях, судах, в экипажах... или пешком — для большей части пути.

Решившись ехать, Самми Ским неизбежно должен был довериться во всем, что касалось экипировки и маршрута, Бену Реддлу, честолюбивому, но умному инженеру, который, являясь инициатором данного предприятия, естественно, взял всю ответственность за оное на себя.

Прежде всего Бен Реддл справедливо заметил, что отъезд нельзя откладывать более чем на две недели. Было важно, чтобы наследники Джосайаса Лакоста оказались в Клондайке до наступления лета, которое, как известно, в том гиперборейском крае[13], лежащем почти у самого Полярного круга, длится всего четыре месяца.

Дело в том, что, изучив канадский горнозаводской кодекс в его части, относящейся к Юкону, инженер обнаружил статью девятую, гласившую:

«Участок должен быть возвращен государству, если горнорудные работы на нем не велись в продолжение семидесяти двух часов в теплое время года, определяемое комиссаром, разве что со специального разрешения этого последнего».

Теплый сезон в Заполярье, если он не наступил ранее обыкновенного, начинается во второй половине мая. Стало быть, ежели в указанный период сто двадцать девятый участок будет бездействовать трое суток, то собственность Джосайаса Лакоста возвратится к доминиону и весьма вероятно, что американский синдикат не упустит случая выкупить его у государства по цене, существенно более выгодной, нежели та, что была объявлена двоюродным братьям.

— Теперь ты понимаешь, Самми: нельзя допустить, чтобы нас опередили, и в путь следует отправляться немедленно, — заявил Бен Реддл.

— Я понимаю все, что тебе нужно, чтобы я понимал, дорогой Бен, — ответил Самми Ским.

— И это, между прочим, разумно, — добавил инженер.

— Не сомневаюсь, Бен. Я вовсе не против того, чтобы покинуть Монреаль как можно раньше, если это позволит нам возвратиться домой как можно скорее.

— Долее, чем необходимо, Самми, мы в Клондайке не задержимся.

— Договорились, Бен. Когда едем?

— Второго числа месяца, — ответил Бен Реддл, — то есть через пятнадцать дней.

Самми Ским стоял, понурив голову и скрестив руки на груди. Его так и подмывало крикнуть: «Как? Так скоро?» — но он промолчал, ибо вопли его души ничему не послужили бы. Смирившись, младший кузен поклялся самому себе, что во время путешествия брат не услышит от него ни единого упрека, что бы ни произошло.

Впрочем, Бен Реддл был совершенно прав, когда назначил отъезд на второе апреля. Разложив перед собою карту, он принялся за изучение маршрута, манипулируя числами с бесспорным знанием вопроса.

— Нынче, Самми, — рассуждал он, — о предпочтении одной дороги другой речи нет, поскольку в Клондайк ведет только одна. Но не исключено, что когда-нибудь можно будет доехать до Юкона по железной дороге, проходящей через Эдмонтону, Форт-Сент-Джон и Пис-Ривер, то есть по пути, пересекающему северо-восток Колумбии и Кассиарский округ.

— Я слышал, что эти края богаты дичью, — заметил Самми Ским, возвратившись к своим ловецким мечтам. — И правда, отчего бы нам не поехать по этой дороге?

— Оттого, — ответил Бен Реддл, — что тогда нам пришлось бы, выехав из Ванкувера, сначала сделать восемьсот километров по воде, а затем — тысячу четыреста посуху.

— В таком случае, по какому же маршруту ты решил ехать?

— Это мы решим по приезде в Ванкувер. На месте будет виднее. Во всяком случае, вот цифры, указывающие длину маршрута: от Монреаля до Ванкувера четыре тысячи шестьсот пятьдесят пять километров, а от Ванкувера до Доусона — две тысячи четыреста восемьдесят девять.

— В сумме это дает, — проговорил Самми Ским, принявшись производить в голове арифметические действия сложения, — пять и девять — четырнадцать; один в уме; восемь и восемь — шестнадцать; один в уме; семь и четыре — одиннадцать; один в уме; пять и два — семь. Итого: семь тысяч сто шестьдесят четыре километра.

— Точно так, Самми!

— Что же, Бенни... вот если бы нам удалось привезти из Клондайка столько же килограммов золота, сколько километров предстоит проехать!

— Исходя из того, что килограмм золота ныне стоит две тысячи триста сорок франков, это дало бы шестнадцать миллионов семьсот шестьдесят три тысячи семьсот шестьдесят!

— Прекрасно, — произнес Самми Ским. — Это полностью возместит наши расходы.

— А почему бы и нет? — продолжил Бен Реддл. — Ведь утверждает же географ Джон Мьюр[14], что Аляска производит золота больше, нежели Калифорния, где за один только тысяча восемьсот шестьдесят первый год добыли этого ценного металла на четыреста пятьдесят миллионов франков. Почему бы и Клондайку не добавить своей доли к двадцати пяти миллиардам франков, составляющим золотое достояние нашей планеты?

— У тебя на все готов ответ, Бен.

— И будущее это подтвердит.

Самми Скиму очень хотелось ему верить.

— В конце концов, — добавил он, — не возвращаться же к тому, о чем уже договорились!

— Именно, — ответил Бен Реддл. — И будем считать, что мы уже в пути.

— По мне, Бен, было бы лучше, если бы мы уже возвращались домой.

— Но, чтобы вернуться, Самми, прежде надо уехать, — возразил Бен Реддл.

— Логично. А теперь пора подумать о необходимых приготовлениях... В эту ни на что не похожую страну с одной сменой белья и парой носков не поедешь.

— Не беспокойся, Самми. Обо всем позабочусь я. Тебе останется лишь сесть в поезд в Монреале и выйти в Ванкувере. Что касается приготовлений, то мы с тобою не переселенцы, которые отправляются на поиски счастья в дальний край и везут с собой груду снаряжения. Наше уже там. Мы найдем его на участке дядюшки Джосайаса. Оно-то и пригодится нам для разработки недр сто двадцать девятого участка на Фортимайлз. Так что не о чем беспокоиться, кроме как о доставке собственных персон.

— Но это тоже кое-что! — ответил Самми Ским. — И они стоят того, чтобы позаботиться об их защите... особенно от холодов!.. Брр! Я уже сейчас чувствую себя сосулькой.

— Полно, Самми! Когда мы приедем в Доусон, лето будет в разгаре.

— И как бы хотелось вернуться до наступления зимы.

— Будь спокоен! — произнес Бен Реддл. — Даже зимой у тебя будет все: и хорошая одежда, и хорошая пища. Ты возвратишься еще более упитанным, чем сейчас.

— Ну, на этом я не настаиваю, — произнес Самми Ским, окончательно смирившись с неизбежностью. — Но предупреждаю: если ты не гарантируешь, что мне удастся набрать более десяти килограммов, я остаюсь дома.

— Ты можешь шутить, Самми, сколько душе угодно, но будь уверен...

— Разумеется, уверенность — прежде всего!.. И второго апреля — не так ли? — мы отправляемся в путь, как настоящие золотоискатели-эльдорадцы!

— Да, второго апреля. Этого срока мне вполне хватит, чтобы все приготовить.

— Что же, дорогой Бен, поскольку у меня имеются две недели свободного времени, я проведу их на природе.

— Будь по-твоему, — ответил Бен Реддл. — Но помни, что погода в Грин-Вэлли еще плохая.

Самми Ским мог бы сказать в ответ, что, во всяком случае, она там не хуже, чем в Клондайке, и хотя зима еще не кончилась, он с удовольствием проведет несколько дней со своими фермерами, навестит поля, пусть даже белые от снега, а также замечательный лес, покрытый инеем, речушки, замершие под ледяною броней, и ледяные заторы, словно плотина, перегородившие реку Святого Лаврентия. Кроме того, несмотря на морозы, всегда удается подстрелить что-нибудь этакое, в перьях или в меху, не говоря о медведях, пумах и прочих хищниках, бродящих по окрестностям. Самми Ским как бы намеревался нанести прощальный визит всем этим хозяевам Зеленой долины. Он уезжал, и, быть может, надолго. Кто мог сказать, когда он вернется?

— Бен, — сказал Самми брату, — было бы хорошо, если бы ты поехал со мной.

— Ты думаешь? — ответил инженер. — А кто займется подготовкой к отъезду?

Уже на другой день господин Ским сел в купе поезда, доставившего его в Грин-Вэлли, а там занял место в дилижансе и до наступления вечера уже был на ферме.

Нетрудно догадаться, что его приезд удивил рабочих ровно так же, как и обрадовал, — уж поверьте! Этот прием, как всегда, тронул Самми Скима до глубины души. Однако ж, узнав о причине столь раннего появления хозяина, люди откровенно приуныли.

— Да, друзья мои, — сказал господин Ским, — мы с братом едем в Клондайк, к черту на рога, в эти владения дьявола, которые так далеко, что на дорогу лишь в один конец уходит четыре месяца.

— И все лишь затем, чтобы пособирать золотишка! — проговорил один из крестьян, пожав плечами.

— Если оно там есть, — добавил другой престарелый философ, неодобрительно покачав головою.

— Надо еще постараться не свалиться, — сказал Самми Ским. — Подняться не всегда удается. Что вы хотите, друзья мои, время от времени на мир обрушивается что-то вроде лихорадки или повальной болезни... и всякий раз гибнет бездна народу...

— Так надо ли туда ехать, хозяин? — задал вопрос самый старый работник.

Самми Скиму пришлось объяснять, как они с кузеном получили в наследство от дяди Джосайаса Лакоста участок земли и почему Бен Реддл считает их поездку в Клондайк необходимой.

— Да, — продолжил разговор старик, — мы наслышаны о том, что происходит на границе доминиона, особенно о том ужасном положении, в каком оказались тамошние люди. Так что, господин Ским, вам незачем там оставаться! Продавайте свою болотину и поскорее возвращайтесь!

— Непременно, друзья мои! Но, поскольку не все зависит от нас, на улаживание дел уйдет пять-шесть месяцев, то есть все теплое время года!.. Подумать только — пропадет целое лето!..

— Если лето пропадет, то и зима покажется хуже горькой редьки, — проговорила стоявшая в толпе старуха и, перекрестившись, добавила: — Храни вас Господь, хозяин!

Проведя в Зеленой долине неделю, Самми Ским засобирался в Монреаль, где ему надо было приготовить кое-что самому. Прощание с работниками было трогательным. Подумать только — всего через несколько недель над долиной засверкает апрельское солнце, из-под снега появится первая травка, и если бы не этот треклятый Клондайк, то можно было бы, по обыкновению, приехать в Грин-Вэлли и провести в собственном особнячке все лето, вплоть до первых заморозков!.. В глубине души Самми Ским надеялся, не придет ли из города письмо, в котором кузен извещал бы, что поездка отменяется. Увы, оно не пришло. Все оставалось по-прежнему. Отъезд состоится в назначенный срок. Господин Ским прибыл на вокзал и тридцать первого марта, ранним утром, уже стоял перед неумолимым двоюродным братом, всем своим обликом изображая вопросительный знак:

— Ничего нового?

— Ничего, Самми. Разве только то, что приготовления закончены.

— Итак, ты...

— Приготовил все, кроме провианта, который закупим в Ванкувере, — ответил Бен Реддл. — В основном я занимался одеждой; что до оружия, то у каждого из нас имеется свое. Оно в отличном состоянии, и мы к нему привыкли. Два хороших ружья плюс полное охотничье снаряжение... Но поскольку рынков на Клондайке нет и пополнять гардероб там будет невозможно, — вот что мы возьмем с собой: на каждого четыре фланелевых рубашки, пару шерстяного нижнего белья, толстую вязаную кофту, вельветовый костюм, пару драповых брюк, пару полотняных кальсон, костюм из синего полотна, кожаную куртку на меху с капюшоном, непромокаемый морской комбинезон с таким же картузом, прорезиненный плащ, полдюжины носков своего размера и столько же размером больше, меховые рукавицы, кожаные перчатки, подкованные охотничьи сапоги, высокие ботинки, снегоступы, а также дюжину носовых платков и салфеток.

— Ого! — воскликнул Самми Ским, воздев руки горё. — Этого хватит на десять лет!

— Только на два года!

— «Только», Бен. Это «только» приводит меня в ужас!.. Ведь всего-то и надо, что продать дядюшкин участок и вернуться домой!

— Разумеется, Самми... Но при условии, что нам за него дадут столько, сколько он действительно стоит.

— А если не дадут?

— Тогда мы подумаем...

Не рассчитывая на другой ответ, господин Ским притих и, будто неприкаянная душа, двое суток, остававшихся до отъезда, слонялся между домом на улице Жака Картье и конторой мэтра Снаб-бина.

И вот, утром второго апреля, братья приехали на вокзал, заблаговременно отправив туда багаж, который пока что большим не был, но таковым ему предстояло стать, пополнившись в Ванкувере.

Покидая Монреаль, Самми Ским и Бен Реддл могли бы взять билеты на пароход, идущий в Скагуэй, если бы они захотели воспользоваться услугами компании «Кэнэдиен Пэсифик», но старший из кузенов все еще размышлял о том, как им следовало добираться до Доусона: то ли плыть по Юкону (от его устья до столицы Клондайка), то ли, достигнув Скагуэя, далее продвигаться по горам, долинам и озерам Британской Колумбии.

В конце концов братья отправились в путь, увозя один другого: первый был тверд и самоуверен, второй олицетворял покорность и смирение. Путешествие их должно было протекать с комфортом, а именно в вагоне первого класса — и в самом деле, кому не захочется иметь все необходимое, когда предстоит пробыть в пути шесть суток, проехать четыре тысячи семьсот километров — расстояние между Монреалем и Ванкувером?

За первые три дня поезд пересек ту часть доминиона, что включала в себя столь разнообразные области востока и центра. Проехав насквозь район Великих озер, он проник в малонаселенную и местами пустынную область, прилегающую к Колумбии. Напомним, что Самми Ским и Бен Реддл оказались в этой части Северной Америки впервые.

Погода стояла хорошая. Воздух был прозрачен. Легкие облака покрывали небо. Столбик термометра то поднимался над нулевой отметкой, когда влажность бывала низкая, то опускался ниже нуля, если вдруг налетал снегопад.

До самого горизонта простирались белые от снега поля, которым предстояло через несколько недель зазеленеть, как многочисленным «рио» освободиться ото льда. Мчавшиеся на запад птичьи стаи то и дело обгоняли поезд. По обеим сторонам железнодорожного полотна можно было заметить отпечатки лап хищных и иных животных, скрывавшихся в синеющих вдали лесах. Вот бы пойти по этим следам — наверняка дело кончилось бы славным ружейным выстрелом! Судите сами, как страдал господин Ским. Лишенный возможности удовлетворять свои охотничьи инстинкты, он чувствовал себя арестантом в уютном вагоне!

Но о какой охоте могла сейчас идти речь? Если и были охотники в этом поезде, державшем путь на Ванкувер, то лишь охотники за золотом. А их собаки, купленные в Монреале, предназначались не для погони за зайцами или перепелами и не для травли медведей и косуль! Нет! Им предстояло таскать сани по льду озер и рек той части Колумбии, что находилась между Скагуэем и Клондайкским округом.

Итак, в числе пассажиров, выехавших из Монреаля или подсевших на той или иной станции Канадско-Тихоокеанской железной дороги, находились переселенцы, крестьяне и горожане, которые, бросив вызов чудовищным страданиям, холодам и болезням, отправились на поиски удачи в болота Юкона.

Да, золотая лихорадка набирала силы. Не прекращали поступать сообщения об открытии многочисленных залежей в Эльдорадо, Бонанзы, Хантера, Бэра, Голд-Боттома — всех этих притоков реки Клондайк, чье русло вытянулось в длину не менее чем на двести сорок километров. Болтали об участках, где старатели намывали золота на полторы тысячи франков. Вот почему поток эмигрантов постоянно усиливался. Они набрасывались на Клондайк, как в свое время на Австралию, Калифорнию,Трансвааль, и транспортные компании задыхались от перегрузки. Впрочем, ехавшие в этом поезде не являлись представителями синдикатов и компаний, организованных при поддержке американских или европейских банков; они не были этими отменно экипированными агентами, уверенно смотревшими в будущее и непрерывно получавшими одежду и провиант от специальных служб. Нет, в нем находились только бедняги, которых согнала с места нужда и которым, надобно признать, не давала покоя надежда на подарок судьбы. Увы, средств для открытия собственного дела у них не было. Они могли только продать свой труд владельцам приисков, где работы чаще всего не велись именно из-за отсутствия рабочей силы. Да, платили там много: до семидесяти — восьмидесяти франков в день, но при этом цены в Клондайке превышали все допустимые нормы и за предметы первой необходимости приходилось платить в двадцать раз больше, чем где-либо. Воистину, быстро разбогатеть там можно было только при крупном везении.

Итак, трансконтинентальный экспресс мчался на всех парах. Самми Ским и Бен Реддл не могли пожаловаться на недостаток комфорта, имея в своем распоряжении гостиную для дневного времяпровождения, спальное купе на ночь, курительную комнату, где можно было курить так же свободно, как в лучших кафе Монреаля, столовую, где качество блюд и обслуживания отвечало всем требованиям ресторанного дела, и сверх того банный вагон на случай, если появится желание помыться. Однако это не мешало Сам-ми Скиму с тоской вспоминать свой особняк в Грин-Вэлли.

Через четыре часа поезд прибыл в Оттаву, столицу доминиона[15], заложенную на самом высоком месте в округе, превосходный город, более или менее обоснованно претендующий на звание центра мира.

Далее, за Карлтон-Джанкшеном можно было разглядеть соперника Оттавы, Торонто, бывшую столицу Канады[16]. Похоже, главным городам доминиона предстояло играть роль метрополии по очереди.

Следуя прямо на запад, поезд добрался до Садбэри, где дорога раздваивалась. Путь кузенов лежал по северной ветке, огибающей Верхнее озеро и заканчивающейся Порт-Артуром, что находится близ Форт-Вильяма. Остановки на станциях Херон-бей и Шрайбер, построенных на берегах озера, были достаточно продолжительными, чтобы Самми Ским и Бен Реддл успевали оценить важность их портового значения. Далее, миновав Боннер, Игнас, Игл-Ривер и Рэб-Портидж, они пересекли область, богатство которой составляют никелевые залежи, и прибыли в крупный по тем временам город Виннипег.

Именно там несколько часов стоянки показались слишком короткими Самми Скиму, которому страшно захотелось сохранить в памяти хоть какие-то впечатления о поездке и который с удовольствием посвятил бы денек-другой этому городу с населением в сорок тысяч жителей, а также прекрасным фермам, соседствовавшим с Западной Канадой... Но с железнодорожным расписанием не поспоришь. Поезд подобрал своих пассажиров, по большей части путешествовавших не из любви к перемене мест, а с намерением как можно скорее и кратчайшим путем добраться до места назначения. Что до этого края, многочисленные городки которого, такие как Портидж-ла-Прери, Брандон, Ибрехорн и Бродвью, обслуживала железная дорога, эту публику не интересовало ни то, как замечательно он был возделан, ни то, что по его обширным охотничьим угодьям тысячами бродили бизоны. Самми Ским решительно предпочел бы провести полгода здесь, а не шесть недель в Клондайке.

— Если в окрестностях Доусона нет бизонов, — говорил ему Бен Реддл, — ты отведешь душу на оленях.

Впрочем, появились и другие звери, когда поезд, миновав Рид-жайну, устремился к Креу-Нью-Пассу, что в Скалистых горах, и пересек границу Британской Колумбии — еще одной страны, богатой углем, — перед тем простояв несколько часов в Калгари.

В этом городе брала начало дорога, по которой некоторые эмигранты добирались до Клондайка. То была охотничья тропа, и Сам-ми Ским с удовольствием отдал бы предпочтение ей. Она кружила по Кассиарскому району, столь прославленному в отношении охоты, и, проходя через Эдмонтон, Форт-Сент-Джон на Пис-Ривер, Дис, Френсис и Пелли, связывала северо-восток Колумбии с Юконом[17]. Однако на этом трудном пути, длиной более двух тысяч километров, приходилось часто подкрепляться. Правда и то, что названный округ был особенно богат золотом, которое можно намыть в каждом ручье; увы, ныне он почти совершенно лишен жизненно необходимых ресурсов и станет доступным лишь тогда, когда канадское правительство позаботится построить там на каждом пятнадцатом лье по ямской станции.

Пересекая Скалистые горы, путники увидели горы Стэфен и Кетидрл-Пик, вид на которые открывался на каждом извиве железной дороги, поднимавшейся все выше и выше; то были места удивительные, особенно четко вырисовывались титаны Селкерка[18], неизменно покрытые снежными шапками, и ледники, охватить которые человеческий взгляд не в состоянии. И во всей этой пустыне царило «великое безмолвие», «silence of all life», нарушаемое лишь редкими паровозными гудками.

Перед отъездом Самми Ским обзавелся путеводителем «Шот», изданным усилиями компании «Кэнэдиен Пэсифик Рэйлвэй». Так что, не имея возможности собственными ногами обойти прославленные места, он читал их описания. Самми Ским доверялся компетентности составителя и при выборе отеля, когда поезд останавливался на очередной станции. Весьма часто гостиницы действительно оказывались первоклассными, комфортабельными и с отличной кухней, что вносило разнообразие в питание, обычно ограничивающееся вагоном-рестораном. Таковыми были отель «Скайт-хаус» на станции Филд и «Гласьер-хаус», из окон которого открывался чудный вид на Селкерк.

По мере продвижения на запад развертывались все новые и новые земли, но не те, на которых собирают отменные урожаи благодаря еще не исчерпанному плодородию почвы, а те самые территории Кутэвея и «золотых полей» Карибу, где впервые было обнаружено золото[19] и где его по сей день дружно моют в многочисленных реках и речушках, перекатывающих по своему дну песчинки вожделенного металла. Самое время было задаться вопросом, почему старатели оставили сей легкодоступный край ради далекого Клондайка, дорога к которому и трудная и дорогостоящая.

Самми Ским, которого поезд увозил все далее на запад от Монреаля и Грин-Вэлли, беспрестанно говорил самому себе:

«Если бы дядюшка отправился на поиски счастья сюда, в Карибу, то мы уже были бы на месте и знали, чего стоит его участок. Не прошло бы и суток, как деньги лежали бы у нас в кармане, а вся поездка обошлась в какую-то неделю!».

Все это именно так, но в великой книге судеб значилось, что господину Скиму надлежало ехать в страшный Клондайк и вдоволь помесить ногами грязь на берегах Фортимайлз-Крик.

Паровоз продолжал свой бег в направлении побережья Колумбии, понемногу забирая к югу. Последняя часть путешествия длиной в четыре тысячи шестьсот пятьдесят пять километров не была отмечена никакими происшествиями, и на исходе шестых суток братья наконец-то распрощались с вагоном и ступили на ванкуверскую мостовую.

 Глава IV. ВАНКУВЕР.

Город Ванкувер стоит вовсе не на большом одноименном острове, находящемся против колумбийского побережья, а занимает часть выступающего в море полуострова. Столица Британской Колумбии, насчитывающая шестнадцать тысяч жителей и носящая имя Виктория, построена на юго-восточной стороне острова, где также располагается Нью-Уэстминстер[20], с его шестью тысячами душ народонаселения.

Ванкувер заложили в самом конце бухты, выходящей на извилистый пролив Хуан-де-Фука, идущий в широтном направлении[21]. Тотчас по выходе из гавани вашему взору является шпиль колокольни, принадлежащей часовне, затерявшейся в сосново-кедровой пуще, заросли которой способны скрыть даже высокие башни кафедрального собора.

Обогнув с юга остров, который поначалу носил имена своих первооткрывателей[22] испанца Куадры (1786 г.) и англичанина Ванкувера (1789 г.)[23], этот пролив омывает его берега; восточнее острова морской пролив известен под названием Джорджия, а севернее — Джонстон и Королевы Шарлотты. Как явствует из сказанного, ванкуверский порт доступен для судов, прибывающих из Тихого океана, и со стороны канадского берега, и со стороны побережья Соединенных Штатов Америки.

Были ли основатели Ванкувера великими прозорливцами? Ответить сложно, но, как бы там ни было, обнаружение залежей золота в Клондайке превратило город в котел страстей. Верно и то, что он способен вместить не менее ста тысяч человек, а пересекающиеся под прямым углом улицы обеспечивают совершенно беспрепятственное движение. В нем имеются церкви, банки и гостиницы. Он освещается газом и электричеством, получает питьевую воду из источников, находящихся севернее Бурарди-Инлета. Ванкувер гордится мостами, перекинутыми через устье Фолс-Бей, а также парком площадью в триста восемьдесят гектаров, разбитым на северо-западном полуострове.

Покинув вокзал, Самми Ским и Бен Реддл, следуя совету путеводителя, приказали отвезти себя в «Вестминстер-отель», где им предстояло обретаться до отъезда в Клондайк.

Найти свободный номер оказалось трудно, так как отель был переполнен. Каждые сутки поездами и пароходами прибывало до двенадцати сотен эмигрантов. Легко себе представить, какую выгоду из этого извлекал город, но прежде всего те его обыватели, которые по невероятным ценам расселяли и кормили эти орды переселенцев. Конечно, последние стремились как можно раньше покинуть гостеприимный Ванкувер, спеша оказаться на землях, чье золото влекло их подобно тому, как магнит притягивает железо. Но уехать было далеко не просто, ибо не хватало мест на пароходах, которые плыли на север, делая остановки в портах Мексики и Соединенных Штатов.

Иные пересекали Тихий океан, чтобы попасть к устью Юкона, в Сент-Майкл, на западный берег Аляски, а затем подняться вверх по реке до Доусона, столицы Клондайка. Но большинство едет до Виктории и Ванкувера, откуда, следуя вдоль американского берега, попадают в Дайю или Скагуэй. Какой из этих двух путей предпочтительнее? Вот задача, над решением которой трудился старший из кузенов. Пока же братья более или менее удовлетворительно устроились в одной из комнат отеля «Ванкувер», где обслуживание и повара хотя бы не вызывали нареканий.

Едва обосновавшись в снятом номере, Самми Ским спросил кузена:

— Как долго мы пробудем в Ванкувере, дорогой Бен?

— Дня четыре, — ответил тот. — Через четверо суток должен прибыть «Фут-Бол».

— Пусть будет «Фут-Бол», — согласился Самми Ским. — Но что собой представляет этот по-спортивному названный пароход?

— Он принадлежит компании «Кэнэдиен Пэсифик» и доставит нас в Скагуэй. Уже сегодня я забронирую на нем два места.

— Стало быть, дорогой Бен, ты наконец решил, каким из двух путей мы доберемся до Клондайка?

— Я решил эту задачку, Самми, как только отказался от идеи плыть к устью Юкона, то есть проделать путь в четыре с половиной тысячи километров. Мы поплывем самым популярным маршрутом и, пройдя вдоль колумбийского берега под прикрытием островов, доберемся до Скагуэя без лишней траты сил. В это время года Юкон еще забит льдами, что нередко оборачивается катастрофой для судов. Сверх того имеется опасность застрять в пути до июля месяца. «Фут-Болу» же, напротив, чтобы доставить нас до Скагуэя или Дайи, понадобится не более недели. Правда, там нас ожидают крутые подъемы Чилкута и Уайт-Пдсса. Но, преодолев их — где по суше, где по озерам, — мы доберемся до Юкона, а по нему доплывем до Доусона. Так что, по моим прикидкам, мы будем на месте в начале июня, то есть в самое хорошее время. А теперь давай запасемся терпением и дождемся «Фут-Бола».

— К какому порту он приписан? — полюбопытствовал Самми Ским.

— К Скагуэю. Пароход обеспечивает сообщение между ним и Ванкувером. Его ждут четырнадцатого числа этого месяца... не позже.

— В таком случае, Бен, поскольку ты этого хочешь, я не огорчился бы, если бы уже находился на борту славного пироскафа[24].

— Значит, мой план одобрен?

— Безоговорочно. Надеюсь, что твоими стараниями, Бен, мы доберемся до вожделенного Клондайка в самом лучшем виде.

Во все время пребывания в Ванкувере братья ничем особенным не занимались. Их экипировка пополнения не требовала, равно как и приобретение инструмента, необходимого для работ, поскольку тот, что остался на дядюшкином участке, был в полном распоряжении наследников. Комфорт, который обеспечила Самми Скиму и Бену Реддлу железнодорожная компания «Трэнсконтинентл Пэсифик», они нашли и на «Фут-Боле». По прибытии в Скатуэй старший из братьев должен был заняться поисками транспорта, чтобы было на чем добираться до Доусона. Таковым могла быть разборная лодка для плавания по озерам, а также упряжка собак для поездки по заснеженным полям. Пришлось подумать и о переговорах со старшиной носильщиков: взвалив на свои плечи запасы продовольствия, без которых не обойтись во время многодневного перехода, но каковых нельзя купить на маршруте, они помогли бы кузенам попасть в пункт назначения, не надорвавшись в пути. Эти услуги могли оказаться страшно дорогими, но Бен Реддл не исключал, что пары самородков хватит на то, чтобы оплатить дорожные расходы в оба конца, и на прочие нужды.

Приходилось думать и о канадской таможне, в ту пору ужасно строгой, если не сказать, свирепой.

В городе жизнь кипела словно в котле, царило настоящее вавилонское столпотворение, и Самми Ским в праздности не оставался ни минуты. С востока доминиона и из Соединенных Штатов регулярно прибывали поезда. С пароходов тысячами выгружались переселенцы. В ожидании возможности отправиться дальше, в Скагуэй и Сент-Майкл, они бродили по улицам или, в большинстве своем, забивались в укромные уголки порта и под залитые электрическим светом причалы.

Хватало работы и полиции, озабоченной удержанием в рамках закона этой орды искателей приключений, не имевших ни очага, ни крыши над головой, сорванных с насиженных мест шумной рекламной кампанией, на все лады восхвалявшей Клондайк. На каждом шагу можно было встретить полицейских сержантов, облаченных в темную униформу цвета опавшей листвы, обязанностью которых было пресечение любых споров, поскольку даже самый незначительный конфликт мог легко закончиться поножовщиной.

Было видно, что констебли исполняли свою миссию, часто опасную и трудную, со всем требуемым рвением и надлежащим мужеством, без которых не обойтись среди скопища иммигрантов, представлявших собой все слои общества и, возможно, чаще всего являвшихся элементами деклассированными. Не исключено также и то, что полицейские чины подумывали, а не выгоднее ли и безопаснее самим заняться промывкой ила на притоках Юкона. Они, несомненно, помнили, как пятеро канадских констеблей еще в начале разработки клондайкских недр возвратились домой с двумя тысячами долларов прибыли. Так что полисменам приходилось проявлять большую силу воли и не поддаваться дурману, охватившему стольких несчастных.

Всякий раз, листая путеводитель, Самми Ским вздрагивал, прочитав, что зимой в Клондайке температура воздуха падает ниже отметки 50° Цельсия. Скорее всего, утешал он себя, это преувеличение, хотя Полярный круг и проходит по центру Доусона. Печаль охватила господина Скима, когда в одном из магазинов оптики он увидел термометры, градуированные до 80° ниже точки замерзания.

«Это явное преувеличение! — стал успокаивать он себя. — Господа клондайкцы слишком носятся со своими холодами и из кокетства хвастают ими!».

Самми Ским вошел в лавку и попросил показать градусники.

Продавец снял с витрины несколько приборов и разложил их перед покупателем. Все они были градуированы не по системе Фаренгейта[25], распространенной в Соединенном Королевстве, а по системе Цельсия, принятой в доминионе, где еще были живы французские традиции.

— Эти термометры точны? — спросил Самми Ским.

— Разумеется, месье! — ответил хозяин лавки. — Уверен, вы будете довольны.

— Но не в те дни, когда они покажут семьдесят или восемьдесят градусов, — проговорил Самми Ским уже более задумчивым тоном.

— Увы, — произнес владелец товара. — Главное, чтобы они не врали.

— Верно, месье... И что же... случается, что столбик опускается до шестидесяти градусов ниже нуля?

— Частенько, месье... и даже более того.

— Трудно поверить, — сказал Самми Ским, — чтобы такая низкая температура случалась в Клондайке.

— А почему бы и нет? — возразил продавец с некоторой гордостью, прозвучавшей в голосе. — А может, месье нуждается в приборе, градуированном до...

— Мерси, — ответил Самми Ским. — Мне достаточно и шестидесяти градусов!

Господин Ским вполне мог бы сказать самому себе: какой смысл в этом приобретении, когда глаза чуть не лопаются под веками, покрасневшими от холодного северного ветра; когда выдыхаемый воздух мгновенно превращается в снег; когда полузастывшая кровь, того и гляди, застрянет в венах; когда нельзя прикоснуться к металлическому предмету, не оставив на нем кожи пальцев; когда невозможно согреться у камина, да и сам огонь кажется лишенным тепла, — что за интерес смотреть на градусник, чтобы узнать, упала ли температура воздуха до шестидесяти или до восьмидесяти градусов ниже нуля, если это и без того видно?

Однако дни проходили за днями, и Бен Реддл, закончив приготовления, ждал прибытия «Фут-Бола» с нескрываемым нетерпением. Что могло приключиться с пароходом в море?.. Было известно, что он вышел из Скагуэя десятого апреля. До Ванкувера шестеро суток пути, следственно, ему уже давно пора бросить якорь в здешнем порту.

Остановка в Ванкувере обычно не затягивалась: речь шла о принятии на борт нескольких сотен человек, заранее оплативших свои места, а выгружать или погружать что-либо не планировалось. Судно не возило грузов, разве только багаж пассажиров. Ему предстояло всего лишь прочистить топки, пополнить запасы угля и питьевой воды. На это требовалось от суток до полутора. Поэтому задержек на переходе случиться не могло, тем более что каботажный «Фут-Бол» плавал исключительно под прикрытием островов.

Что касается до снабжения Доусона продуктами питания, то оно обеспечивалось грузовыми пароходами, доставлявшими в Скагуэй муку, напитки, мясные консервы и сушеные овощи. Людей они не перевозили. Помимо «Фут-Бола» ожидались другие суда, которым предстояло переправить несколько тысяч иммигрантов в Клондайк. Гостиницы и постоялые дворы Ванкувера всю эту орду приютить не могли, и люди целыми семьями жили под открытым небом. Приняв во внимание их нынешнее плачевное состояние, представьте себе, что ожидало их в будущем, без крова и в зимнюю стужу!

Положение большинства этих несчастных едва ли было лучшим, когда они находились на борту пароходов, доставлявших их из Ванкувера в Скагуэй. А какое мучительное путешествие от Скагуэя до Доусона им еще предстояло совершить! Каюты на корме и на баке едва вмещали тех, кто был готов уплатить за это хорошие деньги. На нижней палубе размещались семьи, которые набивались туда, чтобы как-то пережить семидневное плавание. Прочие соглашались на трюмы, где оказывались в положении скота; но это было лучше, чем терпеть на верхней палубе капризы погоды, ледяной ветер, а то и метель, столь частую у Полярного круга.

В ту пору Ванкувер заполняли не одни только переселенцы из Старого и Нового Света. Магистрату приходилось брать в расчет и сотни рудокопов, не желавших мерзнуть зимой среди ледников Доусона. В холодное время года работать на участках невозможно, так как землю покрывает слой снега толщиной в десять—двенадцать футов, который, будучи схвачен сорока-, пятидесятиградусным морозом, становится крепче гранита, и при первом же ударе о него кайла и кирки ломается.

Вот почему золотоискатели, имеющие на то возможность, или те, кому вдруг повезло, предпочитают возвращаться в главные города Колумбии. У них есть золото, и они его прогуливают с невообразимой расточительностью и легкомыслием, слепо веря, что удача не оставит их никогда, что следующий сезон будет равно успешным, что на притоках Юкона и Клондайка найдутся новые месторождения, из которых можно будет черпать золото пригоршнями. Именно такие люди занимают лучшие номера отелей, где живут по шесть-семь месяцев, а также самые комфортабельные каюты пароходов, которыми они в апреле — мае снова плывут на север, в Скагуэй.

Самми Скиму потребовалось совсем мало времени, чтобы увидеть, что именно среди этой категории золотодобытчиков находятся самые грубые, злые и драчливые субъекты, которые чаще других дебоширят в игорных домах и казино, швыряют деньги налево и направо и ведут себя как подлинные хозяева.

Вот в каких обстоятельствах он познакомился с одним из наиболее скандальных типов среди добытчиков. К несчастью, как показало будущее, их взаимоотношения получили продолжение.

Утром пятнадцатого апреля Самми Ским и Бен Реддл прогуливались по набережной, когда раздались звуки парового свистка.

— Неужели это запропастившийся «Фут-Бол»? — спросил самый нетерпеливый из братьев.

— Не думаю, — отвечал другой. — Свистки доносятся с юга, а «Фут-Бол» должен прийти с севера.

Сигналы действительно подавал ванкуверский пароход, ходивший по проливу Хуан-де-Фука[26]. Следственно, это не могло быть судно, шедшее из Скагуэя.

Тем не менее Самми Ским и Бен Реддл устремились в конец пирса, смешавшись с многочисленной толпой, которую прибытие стимера[27] привлекало всегда. На борту причалившего судна находилось несколько сот пассажиров, которым предстояло пересесть на один из пароходов, обслуживавших северное направление.

Прибывшим был «Смит», судно водоизмещением в две с половиной тысячи тонн; пароход бросал якорь во всех портах, имевшихся на американском берегу, начиная с мексиканского Акапулько. Высадив в Ванкувере своих пассажиров, «Смит», предназначенный для обслуживания побережья, возвращался в порт приписки. Доставленные им люди влились в число тех, которым предстояло решить, каким путем проще всего добраться до Клондайка, — то ли по Ска-гуэйской дороге, то ли взяв направление на Сент-Майкл. «Фут-Болу» явно было не под силу забрать с собой весь этот люд, и большей части переселенцев, спешивших в Доусон, оставалось ждать других пароходов.

Бен Реддл и Самми Ским, несомненно, обрадовались бы гораздо больше, если бы свистки, долетевшие от входа в гавань, принадлежали «Фут-Болу»; но и наблюдение за высадкой со «Смита» тоже показалось им занятным.

Когда судно причалило, общее внимание привлек некий пассажир, который, не жалея своих локтей и чужих боков, пробивался к трапу, чтобы оказаться на нем первым: ему явно не терпелось занять место на «Фут-Боле». Это был человек огромного роста, грубый и мускулистый, черная борода которого торчала во все стороны, а загорелое лицо выдавало в нем южанина. Злые глаза и выражение физиономии великана сразу же вызвали к нему антипатию. Компанию южанину составлял некто, судя по внешности, той же национальности; он не отличался ни большим терпением, ни любезностью.

На палубе, разумеется, находились и другие пассажиры, спешившие сойти на берег, как и этот грубиян, но обогнать его было трудно: отталкивая всех, он лез напролом к трапу, не обращая внимания на призывы членов команды и капитана и ругаясь зычным голосом, подчеркивающим грубость проклятий, изрыгаемых то на английском, то на испанском языках.

— Ого! — воскликнул Самми Ским. — Вот человек, которого можно назвать приятным спутником! Как бы он не оказался на «Фут-Боле»!

— Ничего... плавание продлится всего несколько дней, — ответил Бен Реддл, — и мы сумеем держать его на расстоянии.

В это мгновение один из зевак, стоявших возле братьев, крикнул:

— Ба! Да это проклятый Хантер! Если он сегодня же не уплывет из Ванкувера, быть великому шуму!

Самми Ским понял, что Хантер пользовался в этих краях славой, но явно не доброй. Должно быть, он являлся одним из тех авантюристов, которые, удачно поработав на Клондайке, на зиму возвращались в родные края, чтобы дождаться начала нового старательского сезона.

Хантер, беспардонный тип, в жилах которого текла американская кровь, смешанная с испанской, действительно возвращался из родного Техаса. Мир золотоискателей служил ему той средой, которая отлично подходила для проявления его подлых инстинктов, возмутительных нравов, грубых чувств и склонности к беспорядочному существованию, когда все ставится на карту и ничто не имеет ценности. Приплыв в тот день в Ванкувер вместе со своим компаньоном, он в самом деле собирался сесть на «Фут-Бол», но, узнав, что стимер появится не раньше, чем через трое-четверо суток, приказал отвести себя в отель «Вестминстер», где Самми Ским и Бен Реддл проживали шестой день.

Конечно, радоваться такому соседу не приходилось, поэтому надо было постараться избежать его общества как в гостинице, так и на пароходе.

Спросив, что за человек означенный Хантер, Самми Ским услышал:

— О, этого типа знают все... и в Ванкувере, и в Доусоне!

— Он владелец какого-нибудь золотоносного участка?

— Да... участка, который разрабатывает сам.

— Где же находится его участок?

— На Фортимайлз.

— У него есть номер?

— Сто двадцать семь.

— Черт! — воскликнул Самми Ским. — У нас — сто двадцать девятый! Выходит, мы соседи этого мерзкого техасца?

Миновал еще один день, и вот, со стороны пролива Королевы Шарлотты, раздался гудок «Фут-Бола». Простояв сутки, утром семнадцатого апреля пароход вышел в море.

 Глава V. НА БОРТУ «ФУТ БОЛА».

Пароход «Фут-Бол» имел водоизмещение тысячу двести тонн; и если на его борту насчитывалось ровно столько же пассажирских душ, объяснялось это тем, что инспектор навигации не позволил взять на борт больше народу. И без того ватерлиния[28], обозначенная нарисованным на корпусе перекрещенным кругом, касалась воды. За сутки портовые краны перенесли на стимер огромный груз: сотню быков, лошадей, ослов, пятьдесят оленей и несколько сот ездовых собак.

Все эти собаки принадлежали к породе сенбернаров и лаек. Большую их часть закупили на рынках канадских городов, где цены были не слишком высокими, даже с учетом транспортных расходов, а именно сорока пяти франков за доставку из Монреаля в Ванкувер; впрочем, столько же стоила доставка из Ванкувера в Скагуэй.

Что касается пассажиров «Фут-Бола», среди них были люди всех национальностей: англичане, канадцы, французы, норвежцы, шведы, немцы, австралийцы, южные и северные американцы... кто с семьями, кто без. Если отличие можно было обнаружить между занимавшими каюты первого и второго классов, то на палубе наблюдалось полное смешение народов. Число коек в каютах пришлось увеличить вдвое. Вторая палуба имела вид длинного дортуара[29], вдоль стен которого тянулись козлы, на которых висели гамаки. На палубе было не пройти; бедные пассажиры использовали всякое свободное место, найденное между рубками и релингами[30], поскольку каюты стоили по тридцати пяти долларов. Правда, получив возможность укрыться от порывов холодного ветра, эти люди не слишком сильно страдали; под защитой же островов на пути из Ванкувера в Скагуэй штормов опасаться не приходилось.

Бену Реддлу удалось загодя оплатить одну из кают на корме. В каюте по соседству разместился норвежец по имени Бойтон, которому принадлежал участок на Бонанзе, одном из притоков Клондайка. Это был человек тихий, вежливый и в то же время смелый и осторожный, образцовый представитель той скандинавской расы, которой мир обязан Аудреками и Нансенами. Сей уроженец Христиании[31], навестив родной город, возвращался в Доусон. Короче говоря, норвежец был попутчик необременительный, почти незаметный и малообщительный, так что во весь путь Самми Скиму удалось обменяться с ним всего несколькими фразами вежливости.

На беду кузенам, они плыли вместе с техасцем. Хантер с товарищем заняли четырехместную каюту, хотя их было двое, тогда как несколько пассажиров оказались вовсе без места. На просьбы уступить две незанятые койки грубияны отвечали бранью.

Хантер и Мэлоун — так звался второй — за ценой не стояли. Зарабатывая бешеные деньги на своем участке, они пускали их по ветру, играя в карты, пьянствуя и превратившись в завсегдатаев притонов, число которых в сомнительных кварталах Доусона постоянно возрастало. Находясь на борту «Фут-Бола», они часами просиживали в игральном салоне за покером и <...>. Большинство пассажиров не испытывало ни малейшего желания находиться в их компании; и те отвечали им совершенной взаимностью.

Выйдя в десять часов поутру из ванкуверской гавани, стимер вошел в пролив и взял курс на северную оконечность острова. Оттуда, плывя чаще всего под прикрытием островов Королевы Шарлотты и Принца Уэльского, он быстро проделывал свой недлинный маршрут, следуя вдоль американского берега.

Пассажирам на корме настоятельно рекомендовалось не покидать полуюта[32]. Палуба была перегорожена стойлами для быков, лошадей, ослов и оленей, которых держать на свободе было небезопасно. Иначе обстояло дело с собаками, которые, не переставая скулить, вертелись под ногами пассажиров второго класса — мужчин, еще молодых, но уже отмеченных стигмами[33] нищеты, и обессиленных женщин, окруженных выводками хилых детей. Этот народ переселялся на новое место не затем, чтобы разрабатывать собственные участки, а в надежде продать свои рабочие руки синдикатам, за деньги которых уже велся спор.

— Итак, — сказал Самми Ским, обращаясь к двоюродному брату, — мы плывем в Эльдорадо[34]. Похоже, избежать этого было нельзя. Но то, что я увидел и еще увижу — несомненно, любопытно. У меня наверняка появится случай ближе изучить мир золотоискателей, которые явно не относятся к персонам, наиболее рекомендуемым.

— Другим это племя вряд ли могло быть, Самми, — ответил Бен Реддл. — И надобно его принимать таким, каково оно есть.

— Но при условии, что мы не будем принадлежать к нему никогда, как не принадлежим сейчас... Ты и я оказались наследниками участка, нашпигованного, как мне хотелось бы верить, золотыми самородками, но ни вершка его мы себе не оставим.

— Договорились, — ответил Бен Реддл и при этом как-то так повел плечами, что его кузену уверенности не прибавилось; тот продолжил:

— Мы едем в Клондайк, чтобы продать участок дядюшки Джосайаса, хотя это можно было без лишних хлопот сделать, не покидая Монреаля... Господи Боже мой! Уже при одной только мысли, что нам пришлось иметь дело со страстями, инстинктами и алчностью этого сборища авантюристов...

— Остановись, Самми, — проговорил Бен Реддл. — Кажется, ты собираешься мне напомнить об «auri sacra fames»[35].

— И я был бы прав, дорогой Бен, — ответил Самми Ским. — Меня действительно охватывает священный ужас от всей этой гнусной жажды золота, от этого безудержного желания разбогатеть... пусть даже ценой неисчислимых бед! Это не труд! Это лотерея! Это погоня за крупным выигрышем, за огромным самородком... И как только я вспоминаю, что, вместо того чтобы плыть на пароходе в какие-то немыслимые края, сейчас в Монреале я мог бы — и должен был! — готовиться весь теплый сезон наслаждаться красотой Зеленой долины!..

— Самми, ты обещал не пускаться в упреки...

— Хорошо, Бен. Это — в последний раз. Отныне я буду думать только о...

— О том, как добраться до Доусона? — не без иронии спросил Бен Реддл.

— О том, как оттуда вернуться, Бен! — произнес Самми Ским, глядя в глаза брату.

По проливу Королевы Шарлотты «Фут-Бол» шел спокойно, слегка покачиваясь с бока на бок, и пассажиры чувствовали себя хорошо. Но едва стимер миновал северный мыс острова Ванкувер, как в борт ему ударила океанская волна.

В таких условиях плыть предстояло долго, вплоть до островов Королевы Шарлотты, то есть около <...> миль[36]. Еще раз выйти в открытое море ему пришлось, следуя от этого архипелага до острова Принца Уэльского, пересекая Диксон-Энтранс, однако всего на протяжении <...> миль[37]. Далее, до самого Скагуэя, он шел под прикрытием берегов.

Погода стояла холодная, дул резкий ветер, с запада тянулись тучи. Мощные волны накатывались на колумбийский берег. Заряды снега, вперемешку с дождем, били в лицо. Легко вообразить, что испытывали переселенцы, у которых не было возможности укрыться на полуюте или на второй палубе. Большинство страдало от морской болезни, так как к бортовой качке прибавилась килевая. Не ухватившись за снасти, нельзя было сделать и шагу. Животные мучились не меньше, и сквозь свист ветра слышалось мычание, ржание и ослиный рев — все это сливалось в некую фантасмагорическую какофонию. По палубе метались и катались собаки, привязать или где-то запереть которых не было никакой возможности.

Некоторые из них, обезумев, набрасывались на людей, норовя вцепиться в горло. Боцману пришлось пристрелить нескольких собак, что привело к страшному переполоху, с которым капитан и его помощники справились не без труда.

Самми Ским, как отважный наблюдатель, на непогоду не обращал никакого внимания и спускался в каюту лишь в часы, отведенные для отдыха.

Ни он, ни Бен Реддл морскою болезнью не страдали, равно как их попутчик, невозмутимый норвежец Бойгон, безразлично относившийся ко всему, происходившему на судне.

То же можно было сказать о техасце Хантере и его товарище Мэлоуне. Уже в первый день они сколотили компанию игроков в «монте» и «фаро», и над их столом днем и ночью звучала самая необузданная брань.

Внимание Самми Скима привлекли к себе две пассажирки, прибывшие последним монреальским поездом.

Это были монашки, приехавшие в Ванкувер накануне отплытия. Одной было года тридцать два, второй — лет двадцать. Похоже, места на «Фут-Боле» они оплатили загодя. Франко-канадки по происхождению, монахини принадлежали к общине сестер милосердия[38], пославшей их в доусонский приют по просьбе тамошней матери настоятельницы.

При виде сестер, которые, надо полагать, беспрекословно повинуясь приказу, спешно покинули монастырь в Монреале, Самми Ским не мог не расчувствоваться. Боже! В какое опасное путешествие они отправились! В какой ужасный мир разноплеменных авантюристов они окунулись! Какие жуткие испытания предстояло им вынести за время плавания! Какое убогое существование уготовано им в Клондайке, откуда, возможно, они не возвратятся!.. Но сестер поддерживал дух милосердия, а жажда служения опьяняла душу. Они посвятили себя несчастным и отречься от возложенной на себя миссии не могли.

Вот и теперь, на пароходе, уносившем их в неведомые дали, монахини делали все, чтобы помочь страдальцам, ни для кого не делая исключения. Оказывая помощь женщинам и детям, они во всем ограничивали себя, чтобы облегчить положение своих ближних.

Под защиту островов Королевы Шарлотты «Фут-Бол» попал только на четвертый день. Условия плавания улучшились, поскольку океанские волны в эти воды не попадали. Побережье было изрезано фьордами, подобными норвежским, и они, вероятно, много о чем напомнили спутнику братьев. Фьорды чередовались с высокими обрывами, по большей части поросшими лесом, между которыми вдруг возникали если не деревни, то по меньшей мере рыбацкие хутора, но чаще — отдельные домишки, обитатели которых, индейцы, промышляли охотой и рыбной ловлей. Их добыча легко находила покупателей среди пассажиров «Фут-Бола».

Далеко от берега, в синей мгле виднелись покрытые снегом горные хребты; глядя в сторону островов Королевы Шарлотты, можно было увидеть обширные долины и белые от инея пущи. То тут, то там виднелись скопления хижин, стоявших у кромки узеньких бухточек, где рыбацкие лодки поджидали попутного ветра.

Миновав северную оконечность островов Королевы Шарлотты, стимер вновь оказался во власти океана, который не отпускал его во все время плавания от Диксон-Энтранса, с севера закрытого островом Принца Уэльского. Этот переход длился сутки. На сей раз качка была не такая сильная, поскольку ветер дул с северо-востока, то есть с материка. Между островом Принца Уэльского и портом Скагуэй судно неизменно оказывалось под прикрытием цепи небольших островков и полуострова Ситка[39], что делало плавание не столько морским, сколько речным.

Здесь к месту будет вспомнить, что название «Принц Уэльский» относится ко всему довольно запутанному архипелагу, северная часть которого представляет собою хаотическое скопление островов[40]. Столицей главного острова является находящийся на его западном берегу порт Шакан, где суда могут спокойно пережидать океанские штормы.

Далее тянется остров Баранова, где русские заложили форт Новоархангельский; тамошний главный город, Ситка[41], служит столицей всей Аляскинской провинции[42]. Когда московская империя продала Аляску Соединенным Штатам, Ситка не была возвращена ни доминиону, ни Британской Колумбии[43], оставшись в руках у американцев в силу договора от 1867 года.

Первым канадским портом, в виду которого точно по расписанию прошел «Фут-Бол», был Порт-Симпсон, находящийся на канадском побережье, на восточном краю Диксон-Энтранс[44]. Однако стимер проплыл и мимо порта Джэксон, что на самом южном острове архипелага Принца Уэльского[45].

Если сорок восьмая параллель образует лежащий немного ниже Ванкувера рубеж двух стран, то меридиан, отделяющий Аляску от доминиона, проходит прямо по этим золотоносным областям. И кто знает, не возникнет ли в более или менее близком будущем спор между британским флагом и сорокапятизвездным[46] стягом Соединенных Штатов Америки?..[47].

Утром 24 апреля «Фут-Бол» сделал остановку в порту Врангель в устье Стикина. В ту пору в городе насчитывалось два десятка жилых домов, несколько лесопилен, а также один отель, одно казино и, конечно, никогда не пустовавшие игорные дома.

Последнюю американскую таможню стимер миновал в Мэри’з-Асленд, близ Порт-Симпсона.

В порту Врангель «Фут-Бол» вновь очутился в канадских водах, и если некоторое количество пассажиров сошло на берег, то вовсе не потому, что санный путь все еще был закрыт...

В порту Врангель выходят те рудокопы, которые предпочитают добираться до Клондайка по дороге вдоль Телеграф-Крик, а не по озерам, что находятся за Скагуэем. Она тянется на целых четыреста тридцать километров и весьма трудна; однако путешествие по ней обходится сравнительно дешевле. Вот почему на берег сошло приблизительно полсотни человек, уверенных в том, что им удастся преодолеть все опасности, подстерегающие на бескрайних долинах Северной Колумбии.

За Врангелем проходы стали уже, а повороты сложнее; судно начало петлять между разнокалиберными островами. Голландцам показалось бы, что они странствуют по родной Зеландии; увы, им очень скоро пришлось бы возвратиться к ужасной прозе действительности, так как со всех сторон свистел ледяной полярный ветер, архипелаг был завален снегом, а на дно фьордов с грохотом обрушивались глыбы льда. У русских, вероятно, было бы меньше иллюзий, поскольку путешествие происходило на широте Санкт-Петербурга.

Что касается судна, то оно направилось к Скагуэю, протискиваясь сквозь постоянно сужающиеся проходы, следуя вдоль берега, очертания которого становились все более причудливыми. Миновав устье реки Тэйкер, «Фут-Бол» на несколько часов бросил якорь в Джуно, деревне, которой предстояло, пройдя стадию поселка, превратиться в город[48].

К фамилии Джуно, основавшего этот населенный пункт в 1882 году, надобно прибавить имя Ричарда Харриса. Двумя годами ранее эти двое открыли золоторудный округ Силвер-Беу, откуда, пару месяцев спустя, они привезли самородков на шестьдесят тысяч франков.

Именно к тому времени относится первое нашествие рудокопов, привлеченных шумихой, поднявшейся в связи с обнаружением и разработкой золотоносных площадей в северной части долины Телеграф-Крик, еще до бума в Клондайке. Тогда Тредвилльская шахта усердием двухсот сорока человек, вооруженных пестами, за сутки перемалывала до полутора тысяч тонн кварца и дала два с половиной миллиона франков прибыли; полагают, что ее запасов хватит еще на сотню лет.

И когда Бен Реддл проинформировал Самми Скима об успехах этого прииска, тот ответил:

— Очень жаль, что участок нашего дядюшки находится на Фор-тимайлз, а не на реке Таку.

— Почему?

— Потому что тогда нам не надо было бы плыть в Скагуэй!

Заметим, что, не будь надобности ехать далее Скагуэя, не было.

Бы и жалоб. «Фут-Бол» должен был прийти в порт приписки на другой день. Увы, именно там суждено было начаться настоящим трудностям, а может быть и ужасным мучениям, связанным с преодолением Чилкутских теснин и выходом на левый берег Юкона, путь к которому пролегал через озера.

Однако пассажирам «Фут-Бола» не терпелось покинуть каюты и палубы и устремиться вперед, навстречу просторам, орошаемым великой аляскинской рекой. Живя мыслями о грядущем, эти увлекаемые миражом люди нимало не задумывались об уготованных им испытаниях, опасностях и разочарованиях!

Миновав Джуно, пароход поднялся по заливу Линн-Канал, судоходство по которому в Скагуэе заканчивается для крупнотоннажных кораблей, а плоскодонные суда могут пройти еще около двух лье, вплоть до городка Дайя. Севернее блестел на солнце достигавший в высоту двухсот сорока футов ледник Мьюр, обломки которого то и дело с грохотом падали в Тихий океан. За «Фут-Болом» тянулось несколько индейских лодок, некоторым из которых удалось за него зацепиться.

В ночь перед прибытием в игорном салоне велась крупная игра, в итоге которой почти всем пришлось расстаться с последними долларами. Оба техасца, Мэлоун и Хантер, естественно, входили в число наиболее упрямых и злобных игроков. Впрочем, представители других национальностей от них отличались не очень — все это были те самые искатели приключений, которых обыкновенно видели в притонах Ванкувера, Врангеля, Скагуэя и Доусона.

Похоже, Фортуна пока что щадила наших техасцев. С того дня, как стимер подобрал их в порту Акапулько, в их карманы посредством «фаро» и «монте» перекочевала не одна тысяча пиастров и долларов. Хантер с компаньоном, несомненно, рассчитывали, что судьба явит им благосклонность и в этот вечер.

Однако на сей раз все пошло по-другому, и, судя по гаму, долетавшему из салона, где собрались игроки, там разыгралась безобразная сцена. Раздавались вопли, слышалась ругань. Возможно, капитану следовало бы вмешаться, но, как человек осторожный и наученный правильно себя вести с этим народом, он выжидал, зная, что всегда оставалась возможность вызвать наряд полиции и предоставить ей мирить соперников или же, при необходимости, арестовывать.

Было девять часов вечера, когда Самми Ским и его кузен решили возвратиться в каюту. Спускаясь, они очутились возле игорного салона, позади машинного отделения.

Внезапно дверь с грохотом растворилась и человек двадцать вывалились на палубу.

Среди них был Хантер. Разъяренный до предела, он бил одного из игроков, изрыгая потоки брани. Причиной отвратительной сцены стал ход в «монте», и теперь вся взбесившаяся компания находилась на грани драки.

Большинство явно было не на стороне Хантера, и на раздававшиеся со всех сторон угрозы он отвечал отборными ругательствами. Вероятно, дошло бы до револьверов, но Хантер, неожиданно вырвавшись из толпы, побежал.

Возвращавшиеся к себе на полуют монашки оказались у него на пути. Одну из них техасец оттолкнул, и та рухнула на палубу.

Возмущенный Самми Ским бросился за ним в погоню, в то время как Бен Реддл стал поднимать невинно пострадавшую.

— Негодяй! — крикнул Самми Ским. — Вас...

Хантер остановился и поднес руку к поясу, чтобы вынуть из ножен финку, но, спохватившись, сказал преследователю:

— А, это вы, канадец! Мы еще с вами увидимся... там! Потерпите!

Провожая глазами техасца, возвращавшегося в каюту вместе с напарником, монахиня сказала Самми Скиму:

— Благодарю вас, сударь... Этот человек не ведал, что творил... Простите несчастного, как я прощаю его.

 Глава VI. СКАГУЭЙ.

Скагуэй, подобно всем местам стоянок, затерявшимся в стране, не имеющей настоящих дорог и транспорта, поначалу представлял собой лишь один из бивуаков первых золотоискателей. Но уже вскоре скопище лачуг сменили более прочные постройки, а их, в свою очередь, — домишки, возникшие на золотоносных землях, цена которых неуклонно росла. Как знать, не опустеют ли эти города, созданные на потребу одного дня, и не превратится ли сей край в пустыню, когда его богатства иссякнут?..

Действительно, не следует сравнивать эти территории с такими странами, как Австралия, Калифорния или Трансвааль, где, даже по прекращении эксплуатации приисков, деревни сумели обратиться в города, а то и столицы, ибо примыкавшие к ним земли были населены, почвы отличались плодородием, а все это, вместе взятое, позволило развиться торговле и промышленности, благодаря чему, отдав свои металлические сокровища, земля сохранила способность вознаграждать труд человека.

Но на что можно было рассчитывать здесь, в этой части доминиона, на границе с Аляской, у самого Полярного круга, в этом ледяном климате, где зимы длятся по восемь месяцев, когда бы вдруг оказалось, что последние крупицы золота добыты? И чем можно было бы заняться в этой стране, наполовину обобранной одними только торговцами пушниной?..

Очень возможно, что скороспелые города, такие как Скагуэй, Дайя и Доусон, где нынче бойко идут дела и население пополняется непрекращающимся потоком иммигрантов, постепенно умрут, едва опустеют рудники Клондайка, — и это несмотря на то, что финансовые компании делают все, чтобы облегчить здесь сообщение и даже поднят вопрос о строительстве железной дороги от Врангеля до Доусона.

Сегодня Скагуэй битком набит переселенцами, как теми, что прибыли на судах по Тихому океану, так и теми, коих доставили канадские и американские железные дороги. И вся эта публика нацелена на Клондайк.

Часть переселенцев добралась до Дайи, городка, стоящего в конце Линн-канала. Но туда вместе с инструментом их привезли не пароходы, которым глубина залива не позволяет подниматься выше Скагуэя, а плоскодонные суда, специально задуманные так, чтобы беспрепятственно преодолевать отделяющие эти города пять миль, на столько же сокращая им путь по суше.

Именно в Скагуэе начинаются настоящие дорожные трудности, приходящие на смену относительно <легкому> путешествию на каботажных судах.

Прежде всего здесь надлежит упомянуть о совершенно беспардонных придирках американской таможни.

Позади принадлежащего доминиону Скагуэя есть полоса земли длиной в тридцать два километра, которая является владением Соединенных Штатов. В видах недопущения контрабанды на этой части своей территории, американцы эскортируют переселенцев до границы, за что строго взимают плату, исчисляющуюся немалым количеством долларов.

Прибыв в Скагуэй, двоюродные братья выбрали себе отель по вкусу. А выбирать было из чего, ибо в городе уже имелось несколько гостиниц. Самми Ским и Бен Реддл поселились в одном номере и, так как плата за него была даже выше ванкуверской, приложили все усилия, чтобы продолжить путешествие как можно скорее.

Постояльцев, ожидавших отправки в Клондайк, в этой гостинице была сущая бездна. Дети всех национальностей сидели в ресторане впритирку. Питание можно было назвать лишь сносным, но эмигрантам, добровольно обрекшим себя на многомесячные лишения, было не до разносолов.

С техасцами, общества которых кузены старательно избегали на борту «Фут-Бола», Самми Ским за все время пребывания в Скагуэе, слава Богу, не встретился. Да и не могло этого произойти, потому что Хантер и Мэлоун сразу же умчались в Клондайк, возвратившись туда, откуда полгода назад уехали. Транспорт для техасцев был уже приготовлен, и им оставалось только отправиться в путь, захватив проводников. Инструмент же их находился на фортимайлзском прииске.

— Какое счастье, — сказал Самми Ским, — что нам не придется ехать с этими грубиянами, и мне жаль их спутников... если, конечно, они им не под стать... боюсь, среди этой замечательной публики имеются всякие...

— Совершенно верно, — ответил Бен Реддл. — Но эти грубияны находятся в более выгодном положении, чем мы: им не надо торчать в Скагуэе, где нам предстоит провести несколько дней.

— Ничего, Бен! Ничего! — воскликнул Самми Ским. — Нас еще ждет удовольствие встретиться с этими типами на сто двадцать девятом участке, ближайшем соседе сто двадцать седьмого!.. Какое счастье!.. Это нас заставит поскорее — но как можно выгоднее! — продать дядюшкино наследство и вернуться домой!

Если Самми Скиму более не надо было заботиться о техасской парочке, иначе обстояло дело с монахинями, приплывшими тем же пароходом. Кузены без сострадания не могли думать об этих святых женщинах, зная, на какие опасности и лишения те себя обрекли. В самом деле, какую поддержку, какую помощь могли в случае надобности они найти, находясь среди кочевников, в душах которых зависть, алчность и златолюбие вытеснили всякое чувство справедливости и чести? Однако ж они избрали эту участь сами и без колебаний устремились в далекий Клондайк, бросив вызов трудностям, способным смутить любого, даже самого решительного мужчину.

Уже на следующий день Самми Ским и Бен Реддл имели случай встретиться с монахинями из общины сестер милосердия, когда те хлопотали о разрешении присоединиться к каравану, отправлявшемуся в дорогу через несколько суток и состоявшему из народа грубого и жалкого. И в этакой-то компании намеревались сестры совершить путешествие длиной в <...> километров[49] по долинам и озерам, лежавшим между Скагуэем и Доусоном!

Заметив монахинь, братья направились к ним в надежде оказаться полезными.

Сестры провели ночь в небольшом доме, принадлежавшем религиозной общине Скатуэя. Самми Ским приблизился и очень вежливо спросил, не желают ли они немного отдохнуть после утомительного странствия.

— Мы не можем, — ответила Марта, старшая из монашек.

— Вы держите путь в Клондайк? — поинтересовался Самми Ским.

— Да, сударь, — сказала сестра Марта. — В Доусоне очень много больных. Мать настоятельница тамошнего госпиталя ждет нас, а мы, к сожалению, все еще далеко.

— Вы едете из?.. — задал вопрос Бен Реддл.

— Из Квебека, — услышал он голос младшей сестры, которую звали Мадленой.

— Вы, конечно, возвратитесь обратно, когда в ваших услугах не будет более надобности?

— Этого мы еще не знаем, — произнесла сестра Марта. — Мы поехали по приказу игуменьи, а возвратимся тогда, когда будет угодно Господу.

Решимость и вера в Господню милость, прозвучавшие в речах святых женщин, взволновали братьев до глубины души. Далее беседа велась о далеком Доусоне, о длительных переходах от этапа к этапу по озерному краю и по землям Юкона, а также о связанных с транспортом сложностях и утомительной поездке на санях по льду озер и снежному насту. Когда монашки прибудут на место назначения, все препятствия и беды окажутся позади. Да, болезни могут быть опасными, и сестрам придется денно и нощно ухаживать за самыми тяжелыми больными. Что из того? Такова их миссия, а удовлетворение — от чувства исполненного долга. Их жизнь принадлежала несчастным и страждущим, всем скорбящим... Оные же сейчас находились в доусонском госпитале, и Марте с Мадленой надо было во что бы то ни стало до них добраться. Этого требовала тамошняя мать настоятельница, нуждавшаяся в помощницах. Вот почему сестры искали какой-либо вид транспорта, конечно, соответствующий их возможностям.

— Вы из Канады? — поинтересовался Самми Ским.

— Да, мы франко-канадки, — ответила сестра Марта, — но у нас более нет семьи, точнее, у нас теперь есть одна большая семья, состоящая из всех несчастных людей...

— Мы с братом много наслышаны о сестрах из общины сестер милосердия, — заявил Бен Реддл, — и нам известно, какие ценные услуги они оказывают во всех странах мира.

— Посему наши соотечественницы могут нами располагать, — добавил Самми Ским, — и если нам посчастливится быть им полезными...

— Спасибо, господа, — ответила сестра Мадлена. — Я надеюсь, что нам с сестрой Мартой удастся присоединиться к каравану, уже готовому к отправке в Клондайк.

— Вы направляетесь в Доусон? — в свой черед спросила сестра Марта.

— Туда, — проговорил Самми Ским. — Иначе для чего нам было приезжать в Скатуэй?

— Вы намерены провести там весь сезон? — сказала сестра Мадлена.

— О нет! — воскликнул Самми Ским. — Всего несколько дней! Уладим дело — и назад... Повторяю, сестра: поскольку мы тоже отправляемся в Клондайк... если у вас ничего не получится с караваном, мы с кузеном в полном вашем распоряжении.

— Благодарим вас, господа, — ответила сестра Марта. — В любом случае мы увидимся в Доусоне, и мать настоятельница будет рада познакомиться с соотечественниками.

По прибытии в Скагуэй Бен Реддл немедленно приступил к поискам транспорта до столицы Клондайка. Следуя совету, полученному в Монреале, он навел справки о некоем Билле Стелле, за которого ручались и с которым он, Бен Реддл, намеревался переговорить.

В ту пору Билл Стелл должен был находиться в Скагуэе. Этот канадец когда-то промышлял охотой в прериях. В продолжение нескольких лет он, к великому удовольствию военного начальства, служил скаутом, или разведчиком, в войсках доминиона и принял участие в затяжной войне, которую они вели против индейцев. Его считали человеком энергичным, отважным и хладнокровным.

Теперь Скаут занимался тем, что сопровождал иммигрантов, которых рабочий сезон вынуждал приезжать или возвращаться в Клондайк. Он был не только проводником, но и начальником группы лодочников, обслуживавших баркасы во время плавания по озерам, а также владельцем своры ездовых собак, которые таскали сани по заледенелым полям, тянувшимся за Чилкутскими дефиле[50]; он же отвечал за питание караванов, составленных его стараниями.

Рассчитывая на услуги Билла Стелла, Бен Реддл, когда уезжал из Монреаля, не стал обременять себя и брата громоздким багажом. Он знал, что Скаут предоставит ему все необходимое для того, чтобы добраться до Клондайка и затем вернуться домой, и не сомневался, что в цене с ним сойдется.

На другой день по прибытии в Скагуэй Бен Реддл отыскал дом Билла Стелла, где ему сообщили, что Скаут ушел с караваном, подрядившись провести его через Уайт-Пасс к озеру Беннетт. Тому уже было двенадцать суток, и возвращение Билла ожидалось со дня на день, если, конечно, на маршруте не произошло непредвиденных задержек или если на спуске с перевала его не нанял кто-либо еще.

Но ничего подобного не случилось, и Бен Реддл, во второй раз придя к Скауту, наконец с ним встретился.

Стелл был мужчина пятидесяти лет, среднего роста, крепкого телосложения. Борода на его щеках начала седеть, голову покрывал жесткий ежик волос; взгляд был тверд и проницателен. На приятном лице Скаута отражалась безупречная честность. Служа в канадской армии разведчиком, он приобрел такие редкие качества, как сдержанность, бдительность и осторожность. Этого рассудительного, методичного и сильного человека обмануть было трудно. Будучи философом на свой манер, он старался видеть в жизни только хорошее, которое — не правда ли? — в ней все-таки есть... Испытывая удовольствие от своего ремесла, он никогда не поддавался соблазну подражать тем, кого водил на золотоносные земли, — ему было прекрасно известно, что многие погибали, не выдержав изнурительного труда, или возвращались оттуда еще более несчастными, чем прежде.

Бен Реддл сообщил Скауту о намерении отправиться в Доусон в ближайшие дни. Если он обратился к нему, то единственно потому, что в Монреале уверили, будто лучшего проводника в Скагуэе нет.

— Прекрасно, сударь, — ответил Скаут. — Вы просите, чтобы я проводил вас до Доусона. Сопровождать путников — моя работа, и у меня имеется все необходимое: и люди и экипировка.

— Мне это известно, — сказал Бен Реддл, — как и то, что на вас можно положиться.

— Вы рассчитываете пробыть в Доусоне только несколько недель? — задал вопрос Билл Стелл.

— Скорее всего так и будет.

— Речи о разработке участка нет?

— Нет. Участок, имеющийся у нас с кузеном, достался нам в наследство. Кое-кто хотел бы его купить. Но прежде, чем продать, хотелось бы составить представление о его ценности.

— Это разумно, господин Реддл. На какие только уловки не пускаются люди в подобных делах, чтобы обмануть своего ближнего! Так что осторожность не помешает.

— Оттого мы и решили поехать в Клондайк.

— После продажи участка вы вернетесь в Монреаль?

— Да, таковы наши планы. Потому-то мы просили бы вас отвести нас сначала туда, а затем обратно.

— Я думаю, мы договоримся, — ответил Скаут. — У меня привычки запрашивать липшего нет. Мои условия таковы, господин Реддл.

Говоря кратко, проводник и инженер вели речь о переходе, который мог продлиться от тридцати до тридцати пяти суток. От Скаута требовались лошади или мулы, а также собачьи упряжки, нарты, лодки и палатки. Самми Ским и Бен Реддл не везли с собой горнорудного оборудования, и это упрощало задачу. Билл Стелл брал также на себя заботы о караване, и в этом он заслуживал полного доверия, так как никто лучше него не знал, что нужно для совершения перехода по абсолютно пустынному краю, в котором найти хоть что-нибудь — наипаче зимою — совершенно невозможно.

В конечном итоге сговорились на двух тысячах шестистах франках за сопровождение в Доусон и обратно в Скагуэй.

Бен Реддл, зная, с кем имел дело, счел неуместным торговаться с таким ответственным и честным проводником, каковым являлся Скаут.

В тот период транспортные расходы за переход через перевалы к озерам были довольно значительны по причине труднопроходимости обеих имевшихся там дорог: на одной брали по пять су за фунт веса багажа, на другой — по семь. Из этого следует, что такса Билла Стелла была вполне приемлемой.

— Договорились, — сказал Бен Реддл, — и не забудьте: нам желательно отправиться в путь как можно раньше.

— Пара суток — вот все, что мне потребуется, — ответил Скаут.

Оставалось решить, какой дорогой пойдет караван по гористой местности, предшествующей озерному району, где путников подстерегали самые большие трудности.

Отвечая Бену Реддлу, Скаут заявил:

— Есть две дороги, точнее, две тропы, — это Уайт-Пасс и Чилкут-ский перевал. За ними караванам остается лишь спуститься к озеру Беннетт или к озеру Линдеман.

— По какой из них намереваетесь пойти вы, Скаут?

— По той, что ведет через Чилкут, откуда мы выйдем прямо в конец озера Линдеман, сделав привал на Овечьей стоянке, где можно будет разбить лагерь и подкрепиться. К тому же снаряжение оставлено именно там... чтобы не таскать его в Скагуэй через гору.

— Повторяю, Скаут, — проговорил Бен Реддл, — мы полагаемся на ваш опыт, и все, что вы сделаете, будет для нас правильным. Что касается моего брата и меня, то мы готовы выступить по первому сигналу.

— Как я уже говорил, господин Реддл, через два дня, — сказал Билл Стелл. — Эти двое суток мне нужны для последних приготовлений. Если мы выйдем рано, то шутя пройдем четыре лье, разделяющие Скагуэй и верхнюю точку Чилкутского перевала.

— На какой высоте она находится?

— Около тысячи футов, — ответил Скаут. — Чилкутские дефиле тесны и извилисты. Но по-настоящему усложняет дело то, что сейчас они забиты людьми, повозками и упряжками... я уже не говорю о снеге, который по временам засыпает перевал.

— Тем не менее вы эту дорогу предпочитаете другой, — заметил Бен Реддл.

— Да. Потому что, преодолев Чилкут, мы выходим прямо к озеру.

После разговора со Скаутом Бену Реддлу оставалось только предупредить Самми Скима, чтобы тот был готов отравиться в дорогу через сорок восемь часов. Еще он объявил брату, что им страшно повезло с проводником, который брался подготовить все необходимое для путешествия в трудных условиях полярной зимы. Что до цены, предложенной и принятой, то она вовсе не являлась чрезмерно высокой, принимая в расчет то обстоятельство, что расстояние между Скагуэем и Доусоном можно было покрыть не менее чем за пять недель.

Самми Ским, который мог только одобрить сделанное кузеном, обмолвился единственным замечанием:

— Я вижу, что наши дела идут так хорошо, как только возможно, дорогой Бен. Но мне в голову пришла одна мысль, которую, надеюсь, ты найдешь превосходной и которая не причинит нам особых хлопот.

— Какая, Самми?

— А вот какая, — продолжил господин Ским. — Я имею в виду тех двух монашек, что сошли вместе с нами в Скагуэе. Я видел их и нашел в самом жалком положении. У них ничего не получилось с тем караваном, который, к слову сказать, вряд ли был для них подходящим, и теперь они не знают, как добраться до Клондайка. Так вот, почему бы не предложить им пойти вместе с нами и со Скаутом?

— Отличная идея, Самми! — не колеблясь поддержал кузена Бен Реддл.

— Наверное, потребуются дополнительные расходы по части транспорта и питания.

— Разумеется, Самми... Мы возьмем сестер на свой кошт... Но ты уверен, что они согласятся?

— Думаю, да. Канадки путешествуют вместе с канадцами — разве этим не все сказано, Бен?

— Замечательно, Самми. Переговори с монашками... и пусть они...

— Господи! Да они будут готовы через какой-нибудь час!

Отправиться в путь под защитой соотечественников действительно было лучшим выходом из положения, в каком оказались сестры, ибо так они избавлялись от назойливого общества темных личностей, устремившихся в Клондайк со всего света. А ведь таков был обычный состав шедших туда караванов! В лице братьев монахини обретали самых почтительных и усердных помощников и товарищей по тяжким странствиям.

В тот же день Самми Ским и Бен Реддл предстали перед сестрой Мартой и сестрой Мадленой, тщетно искавшими способ добраться до Клондайка.

Монахини были до глубины души тронуты предложением соотечественников; не дав сестрам произнести слов признательности, Самми Ским заявил:

— Благодарить нас должны не вы, а те больные, что ждут вас там и которым столь необходима ваша забота!

 Глава VII. ЧИЛКУТ.

Скаут был прав, отдав преимущество Чилкутскому перевалу. Да, Уайт-Пасс[51] начинался сразу же за Скагуэем, а Чилкут — в Дайе, но правдой было и то, что тяжело нагруженные переселенцы до этого местечка легко добирались на плоскодонках, способных подниматься до самого конца залива Линн-Канал.

Вот что ожидало путников, достигших гребня перевалов: если это был Уайт-Пасс, то им предстояло в самых жутких условиях пройти около восьми лье, остававшихся до озера Беннетт; если это был Чилкут, то их ожидали четыре лье, отделявшие седловину перевала от озера Линдеман, длина которого не превышала двадцати трех километров, а протяженность речки Карибу, соединяющей его с озером Беннетт, равнялась всего трем километрам.

Подъем на Чилкут был тяжелее, чем на Белый перевал, из-за почти вертикального склона, высотой в тысячу футов. Но это становилось препятствием лишь для тех переселенцев, кои несли с собой все свое тяжелое имущество. Не таково было положение двух канадцев, ведомых Биллом Стеллом. За Чилкутским перевалом их ожидала довольно приличная дорога к озеру Линдеман. Вези они шахтерское снаряжение, Скаут, вероятно, посоветовал бы им пойти через Уайт-Пасс. Эта первая часть перехода по горам того края, может, показалась бы им утомительной, но никак не сложной.

Что касается численности иммигрантов, направлявшихся к озерам, то она была велика на обоих маршрутах. Количество тех, кто отважился на подобные испытания и усилия, чтобы поспеть в Клондайк к началу рабочего сезона, исчислялось тысячами.

Утром второго дня мая месяца Билл Стелл подал сигнал к отбытию из Скагуэя. Сестра Марта и сестра Мадлена, Самми Ским, Бен Реддл и их проводник с шестью помощниками взяли направление на Чилкутский перевал. Двух саней, влекомых мулами, было достаточно, чтобы благополучно пройти часть дороги, заканчивающуюся в южной точке озера Линдеман, где Скаут оборудовал основной лагерь. Этот переход, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, быстрее, чем за девяносто часов, совершен быть не мог.

На одних санях ехали монахини, закутанные в одеяла и меха, защищавшие их от непрерывно дувшего сильного ветра. Они и не подозревали, что путешествие будет проходить в таких условиях, и то и дело пускались благодарить Самми Скима и Бена Реддла, о чем те и слышать не хотели. Чувствуя себя счастливыми принести пользу сестрам в осуществлении их миссии, кузены с готовностью взяли на себя все дополнительные издержки по оплате труда Билла Стелла.

Впрочем, этот славный человек тоже испытывал удовлетворение, оттого что святые женщины приняли помощь соотечественников. Разве он сам, как и его подопечные, не был урожденным канадцем?

Проводник не скрывал от сестры Марты и сестры Мадлены, с каким нетерпением их ждали в Доусоне. Сил матери настоятельницы не хватало, многие монахини заразились, ухаживая за больными, которые ввиду различных повальных болезней переполняли госпиталь.

Более всего столица Клондайка пострадала от брюшного тифа. Его жертвы исчислялись сотнями. Несчастные переселенцы, оставившие на дорогах между Скагуэем и Доусоном многих своих товарищей, оказались легкой добычей для свирепствовавших там эпидемий.

«В хорошенькое же местечко нас понесло, — говорил самому себе младший из двоюродных братьев. — А эти женщины не колеблясь идут навстречу опасностям, которые, возможно, станут для них гибельными!».

Нести с собой провизию для перехода через Чилкут с его крутыми склонами явно не было необходимости. Скаут хорошо знал если не гостиницы, то по меньшей мере трактиры, эти примитивные постоялые дворы, где можно было перекусить и заночевать. Правда, приходилось выложить полдоллара за доску, служившую кроватью, и целый доллар за угощение, по обыкновению состоявшее из куска сала и ломтя непропекшегося хлеба. Впрочем, по выходе из озерного края от подобной диеты караван Билла Стелла избавился.

Погода стояла холодная. Дул ледяной ветер. Градусник показывал 10° ниже нуля по Цельсию. Однако, попав в колею, сани легко скользили по плотному снегу. Увы, это не избавляло тягловых животных от напряжения, поскольку подъем был крут. Вот почему мулы, собаки, лошади, быки и олени погибали во множестве, и Чил-кутский перевал, равно как и Уайт-Пасс, был завален их трупами.

Выходя из Скагуэя, Билл Стелл взял курс на Дайю, избрав маршрут, проходивший вдоль восточного берега Линн-Канала. Его сани, менее нагруженные, чем иные, державшие направление на горный массив, обогнали многих. Но на дороге путников поджидала настоящая свалка: мешали двигаться отставшие; поперек дороги стояли повозки, часть которых перевернулась; животные отказывались идти, несмотря на удары и крики; одни переселенцы употребляли все силы, чтобы пробиться вперед; другие не жалели усилий, чтобы не дать себя обогнать; багаж то выкладывался, то грузился обратно; споры, стычки сопровождались бранью, к ней время от времени примешивался грохот револьверных выстрелов. Случалось, что собачьи упряжки перепутывались и проводники подолгу бились, силясь расцепить их под визг и лай полудиких животных. И все это сопровождалось завыванием ветра, насквозь продувавшего узкие ущелья Чилкута и Белого перевала. В довершение всех бед повалил снег, который в мгновение ока покрыл землю слоем в несколько футов!

Ходящие по заливу Линн-Канал баркасы преодолевают расстояние от Скагуэя до Дайи, как правило, за полчаса, тогда как посуху, учитывая сложность рельефа, его можно покрыть лишь за несколько часов. Караван Скаута очутился в Дайе ранее полудня.

Означенное местечко в ту пору представляло собой скопление палаток, несколько хижин и немногие домишки, разместившиеся в конце пролива, там, где происходит выгрузка оборудования, которое рудокопы должны переправить на ту сторону массива.

В этом городе-зародыше, возникшем у входа в Чилкутское ущелье, столпилось не менее пятнадцати сотен путешественников. Справедливо полагая, что нет причин затягивать пребывание в Дайе, Скаут решил воспользоваться установившейся холодной и сухой погодой, облегчавшей передвижение на санях, и, предварительно пообедав, начать переход через перевал с таким расчетом, чтобы ближайшую ночь провести на Овечьей стоянке.

Ровно в полдень Билл Стелл и его спутники выступили. Монахини заняли свои места в санях, Бен Реддл и Самми Ским шли пешком. Все невольно залюбовались грандиозными картинами дикой природы, открывавшимися взору за каждым поворотом ущелья, — заиндевелыми сосняками и березняками, поднимавшимися до самого верха склона; потоками, которые с грохотом исчезали в бездонных теснинах, не подвластные никаким морозам.

Овечья стоянка находилась в четырех лье от Дайи; чтобы их пройти, достаточно было нескольких часов. Однако путь к перевалу состоял из череды крутых подъемов; животные двигались шагом, часто останавливались, и проводник не без труда заставлял их идти дальше.

Бен Реддл и Самми Ским вели неторопливую беседу со Скаутом. Отвечая на один из вопросов, тот заявил:

— Полагаю, что часов через пять-шесть мы будем на Овечьей стоянке, на которой и дождемся утра.

— Найдется ли там какой-нибудь постоялый двор, чтобы сестра Марта и сестра Мадлена смогли немного отдохнуть? — поинтересовался Самми Ским.

— Да, — ответил Билл Стелл. — Овечья стоянка — это место, специально оборудованное для отдыха переселенцев.

— Но, — заметил Бен Реддл, — не окажется ли она переполненной?

— Не исключено, — проговорил Скаут. — Впрочем, тамошние трактиры не слишком привлекательны. Возможно, было бы лучше провести ночь в палатках.

— Господа, — сказала сестра Марта, услышавшая со своих саней разговор мужчин, — нам не хотелось бы вас стеснять.

— Стеснять? — воскликнул Самми Ским. — Каким образом, сестра, вы можете нас стеснять? Ведь у нас имеется целых две палатки! Одна — для вас, другая — для нас!

— Ас печками, которые будут топиться до свету, вам будут нипочем любые морозы, — вступил в беседу Билл Стелл, — хотя об эту пору они бывают крепкими.

— Спасибо, господа, — сказала сестра Мадлена. — Но, если вы найдете нужным продолжить путь ночью, не хотелось бы, чтобы наше присутствие вам помешало.

— Не беспокойтесь, сестра, — рассмеялся Самми Ским. — Будьте уверены — когда возникнет надобность, мы вам предоставим возможность потрудиться и помучиться!

Караван вступил на Овечью стоянку в шесть часов. Собаки были на пределе сил. Люди Скаута срочно выпрягли их и накормили.

Билл Стелл не обманывал, когда говорил, что деревенские постоялые дворы были лишены удобств и едва дотягивали до <таких>, где обыкновенно ночует бедный люд. Но и здесь свободных мест не было. Скаут распорядился установить палатки под деревьями, подальше от общего лагеря, где царило вавилонское столпотворение[52].

Разбив палатки, перенесли в них одеяла и меха из саней. Растопили печки. Если и пришлось удовлетвориться холодной говядиной, то напитки были горячими: чая и кофе было вдоволь. Оставшись наконец одни, сестра Марта и сестра Мадлена помолились за своих заботливых соотечественников и, завернувшись в одеяла, уснули, прижавшись друг к другу.

Население второй палатки продолжало бодрствовать в клубах табачного дыма. Печурки раскалились докрасна, и это было хорошо, поскольку ночью ударил мороз градусов в семнадцать.

Нетрудно представить себе, как настрадались все эти сотни мужчин, женщин и детей, не сумевшие найти в деревне пристанище и измотанные первыми же километрами странствия, которое показалось им теперь бесконечным.

На другой день рано утром Билл Стелл приказал собрать палатки. Надо было выступать, пока не рассвело окончательно, чтобы оказаться на Чилкутском перевале раньше остальной толпы.

Стояла все та же морозная и сухая погода, и если учесть продолжавшееся похолодание, это было намного лучше, нежели налетавшие вдруг заряды снега и вьюги, столь опасные в высоких широтах Северной Америки.

Сестра Марта и сестра Мадлена покинули палатку первыми и перенесли свой скромный багаж на сани. Позавтракав, а точнее выпив по паре чашек горячего чая или кофе, люди расселись по саням, и мулы зашагали вперед, усердно поощряемые бичами погонщиков.

Скорость движения не могла быть большей, нежели накануне. Чем ближе к вершине массива, тем круче становился подъем. Скаут совсем не напрасно заменил мулами собак и оставил их для спуска к озерам. Для мулов возложенная на них работа не была слишком тяжелой; им оказалось вполне под силу тащить нарты по этой ухабистой, каменистой дороге, которая, если бы вдруг ударила оттепель, оказалась бы еще труднее.

Так же, как накануне, Бен Реддл и его кузен сочли полезным пройти часть дороги пешком; чтобы разогреться, монашки время от времени слезали с саней и присоединялись к братьям.

Дорога, по обыкновению, была запружена толпой. Не исчезли и вчерашние колдобины и камни, делавшие ее столь тяжелой и заставлявшие то и дело останавливаться, порой надолго, чтобы распутать упряжки и растолкать чужие нарты. Скауту и его людям не раз приходилось пускать в ход кулаки.

У подножия склонов виднелись трупы — и не только животных. Под деревьями и на дне теснин валялись мертвые тела убитых холодом и усталостью переселенцев, брошенные под открытым небом, без креста и без могилы. Мужчины, женщины, дети, не способные двигаться дальше, валились на промерзшую землю, и поднять их не пытался никто. Сестра Марта и сестра Мадлена при поддержке спутников пробовали помочь некоторым, согревая их водкой, запас которой хранился у Скаута. Но что они могли сделать? Положение идущих осложнялось тем, что мало у кого имелось достаточно корма для лошадей, мулов и оленей: в районе, по которому пролегала дорога, связывавшая Скагуэй с озерами, фураж стоил страшно дорого; тонну сена продавали за четыре сотни долларов, а тонну овса — за триста. На счастье братьев, упряжки Скаута были обеспечены всем, и им не грозила опасность остаться на голодном пайке на северном склоне массива.

Добрая половина тягловых животных состояла из собак; с их кормежкой больших трудностей не возникало, ибо они способны были утолять голод падалью, из-за которой постоянно грызлись.

Подъем на Чилкут давался с большим трудом. Каждые четверть часа приходилось делать по две-три остановки, расчищая себе путь в густой толпе. В некоторых местах проход оказывался таким узким, что разборные лодки, которые люди везли с собой, надо было снимать с саней, а лошадей и мулов — проводить поодиночке. Все это отнимало много времени и вызывало постоянную путаницу упряжек.

Порою угол наклона дороги доходил до 45°, и тогда животные отказывались идти. Их подковы оставляли на окропленном кровью снегу глубокие рытвины.

В пять часов пополудни Скаут приказал каравану остановиться. Измученные животные больше не могли сделать и шагу, хотя нагружены были гораздо меньше остальных. Справа от дороги находился овраг, где росло множество хвойных деревьев. Они представляли собой надежное укрытие для палаток от сильных порывов ветра, которые могли принести потепление.

Билл Стелл хорошо знал это место, где ему не раз доводилось ночевать, и потому устройство бивуака совершалось своим обычным порядком.

— Существует ли опасность шквального ветра? — задал вопрос Бен Реддл.

— Да. Ночь предстоит беспокойная. И никакая мера предосторожности не будет лишней. Сюда вьюги затягиваются, словно в воронку.

— Но, — заметил Самми Ским, — как мне кажется, нас может выручить само направление оврага.

— Именно потому я и выбрал это место, — ответил Билл Стелл.

И он снова оказался прав. Пурга, начавшаяся в семь часов и прекратившаяся только в пять утра, была ужасной: из-за густо валившего снега в пяти шагах уже ничего не было видно. Поддерживать огонь в печках удавалось с большим трудом, ибо ветер загонял дым обратно; к тому же пополнять запас дров в такую вьюгу было делом небезопасным. Палатки, однако, устояли, хотя братьям пришлось бодрствовать немалую часть ночи, боясь, как бы не сорвало шатер, в котором спасались монашки.

Эта беда случилась с большинством палаток, установленных не в овраге, а у подножия склонов. Когда рассвело, стало очевидным, сколь велико было бедствие, обрушившееся на лагерь ночью: многие животные, порвав поводья и путы, разбежались; сани оказались перевернутыми, часть их упала в ущелье, на дне которого гремела река, а находившееся в них оборудование пришло в негодность. Потерпевшие весь этот урон переселенцы рыдали, моля о помощи, оказать которую им никто не мог.

— Бедные люди... бедные люди! — шептали монахини. — Что с ними теперь будет?

Скаут спешил. Предстояло восхождение на вершину Чилкута. Последовала команда выступать, и караван медленно двинулся в гору.

На рассвете вьюга внезапно прекратилась, что на северных широтах явление заурядное. Однако из-за принесенной с северо-востока массы воздуха столбик термометра вновь опустился до отметки —12°.

Снег покрыл землю толстым слоем, и она сделалась твердой как камень, что неизменно способствует лучшему скольжению нарт — правда, при условии, что склон не слишком крут... и Билл Стелл сказал об этом своим спутникам.

Тем временем пейзаж переменился: в радиусе трех-четырех лье уже не было видно ни одного деревца. За холмами простиралась долина, от белизны которой делалось больно глазам. Страдания усилились бы, если бы снег начал таять. Как известно, в этих обстоятельствах учащаются случаи воспаления слизистой оболочки глаз, во избежание чего люди, имеющие синие очки, водружают их себе на нос, а те, у кого их нет, мажут веки и ресницы древесным углем.

Именно так поступили Бен Реддл и Самми Ским, послушавшись совета Скаута. Что касается монашек, они надвинули на лоб капюшоны и потому могли не бояться отражения солнечного света. Впрочем, заняв место в санях, они тут же с головой укрылись одеялами, и глаза их оказались в полной безопасности.

Сестры, привыкшие оказывать помощь, а не получать, были решительно растроганы вниманием, которое им оказывали спутники. Но Самми Ским не уставал повторять, что мечтает доставить их в целости и сохранности в столицу Клондайка, имея в виду доусонских больных.

— Кстати, — заметил он, — при необходимости мы с Беном обязательно придем в ваш госпиталь и надеемся найти там хороший прием. Как видите, мы небескорыстны!

Вечером четвертого мая караван сделал привал на верхнем плато Чилкут-Пасса. Там же Скаут разбил лагерь. На другой день предстояло подготовиться к спуску по северному склону массива.

Высота плоскогорья в этом месте равнялась <...> футам, что было ниже Уайт-Пасса, с его <....> футами.

Нетрудно себе представить, какая давка творилась на продуваемом всеми ветрами плато, где скопилось около двух тысяч иммигрантов, которые принялись устраивать там тайники для укрытия оборудования. Спуск был сложным, и, чтобы избежать катастрофы, можно было взять с собой только небольшой груз. И тогда все эти люди, которым вид золотоносных участков Клондайка придавал новые силы и нечеловеческую выносливость, сойдя вниз с частью багажа, должны были возвращаться обратно за оставленным оборудованием, и так пятнадцать — двадцать раз в продолжение нескольких дней. Именно тогда особенно ценными оказались собачьи упряжки. Нередко сани, которые они тащили, заменялись бычьими шкурами, лучше скользившими по плотному снегу. Но какие ужасные мучения доставлял ветер, не встречавший никаких преград на голом склоне Чилкута! Однако перед людьми простирались долины Клондайка, и несчастные убеждали себя в том, что земли <...> удача <...>

Биллу Стеллу и его каравану не было надобности ни долее оставаться на вершине, ни сооружать тайники, поскольку ничего, кроме личных вещей, в их багаже не имелось, и не надо было возвращаться на гору, раз с нее сошедши. Спустившись в долину, они должны были только пройти те несколько лье, что отделяли их от озера Линдеман.

На другой день, шестого мая, Скаут распорядился сложить палатки и заменить мулов собаками, которых держал про запас его сподручник, находившийся на плато.

Увы, последняя ночь оказалась тяжелой. Внезапно потеплело, и вьюга набросилась на лагерь с новой силой. На этот раз палатки не устояли, как накануне в овраге; их неоднократно срывало вместе с колышками креплений. Пришлось палатки сложить и, закутавшись в одеяла, с философским терпением ждать наступления нового дня.

«Воистину, — размышлял Самми Ским, — никак не обойтись без философии всех древних и новых любомудров среди ужасов этого путешествия, пускаться в которое никто меня не принуждал!».

Действительно, в редкие минуты затишья в кромешной темноте со всех сторон слышались вопли и проклятия раненых людей, которых ураганный ветер перекатывал по поверхности земли; к их стенаниям примешивались ржание лошадей, лай собак и крики ослов, рассеянных по всему пространству плоскогорья.

Наконец рассвело, и Билл Стелл подал сигнал выступать. Собак впрягли в сани; из осторожности никто из путников сесть в них не решился. Следуя совету и примеру Скаута, братья натянули на ноги по три пары носков и надели своеобразные мокасины, идти в которых было заметно легче. Сделать то же сестры Марта и Мадлена не могли. Караван продвигался медленно: склон был скользким и оттого опасным.

Однако благодаря мерам предосторожности и опыту Скаута спуск завершился счастливо, — если не считать крайней усталости путников, — и нарты благополучно достигли долины, лежавшей у выхода из Чилкутского ущелья. Погода улучшилась, ветер стих и дул уже с востока. Потеплело. Но снег таять не начал. В противном случае идти было бы несравненно труднее.

Преодолев перевал, многие переселенцы стали бивуаком в ожидании прибытия оставшегося оборудования. Место лагеря оказалось просторным — такой тесноты, как на верхнем плато, не было. Кругом росли деревья, и это обеспечивало палаткам надежную защиту.

Караван Скаута провел здесь очередную ночь. На следующий день они пошли дальше по дороге, значительно более соответствующей своему названию, и, покрыв расстояние в четыре лье, к полудню очутились в южной точке озера Линдеман. 

 Глава VIII. НА ОЗЕРЕ ЛИНДЕМАН.

Все послеобеденное время того дня было посвящено отдыху; Скаут же срочно занялся подготовкой к плаванию по озерам.

Самми Ским и Бен Реддл могли только себе поаплодировать за то, что подрядили этого предусмотрительного и внимательного к ним и их спутницам человека.

Свое снаряжение Билл Стелл держал в конце озера, на стоянке, где к тому времени скопилось около тысячи переселенцев. Главные постройки Билла Стелла находились на противоположном склоне возвышенности. Помимо прочих среди них был небольшой деревянный дом, состоявший из нескольких отдельных комнат, к которому примыкал сарай, где хранились нарты и иные транспортные средства. Позади имелись стойла для вьючных животных, а также отдельная постройка для ездовых собак, так необходимых для спуска с Чилкута.

Этот перевал уже начал пользоваться большей популярностью, нежели Уайт-Пасс, хотя тот вел прямиком к озеру Беннетт и делал ненужным плавание по озеру Линдеман. Переправа людей и их снаряжения по этому последнему — независимо от того, было ли оно замерзшим или свободным ото льда, — проходила в условиях более удобных, чем путешествие по бескрайним полям и густым лесам, покрывавшим пространство между Белым перевалом и озером Беннетт. Сказанное лишний раз объясняет, почему значение стоянки, избранной Скаутом, неуклонно возрастало. Промышляя транспортировкой переселенцев из Скагуэя в Доусон, этот проводник зарабатывал хорошие деньги, и к тому же способом явно более надежным, чем разработка клондайкских приисков.

Впрочем, Билл Стелл занимался этим выгодным ремеслом не один. Его коллеги канадского и американского происхождения трудились кто на озере Линдеман, кто на озере Беннетт, и все они постоянно были нарасхват, ибо к началу рабочего сезона, открывавшегося в первых числах мая, в Доусон устремлялись тысячи переселенцев.

Правда, многие золотоискатели из экономии не обращались ни к Скауту, ни к его конкурентам, и тогда им приходилось самим везти оборудование из Скагуэя, складывая на сани разборные деревянные или жестяные лодки — и мы видели, с какими трудностями был сопряжен их переход через Чилкутский хребет. Не меньше сложностей возникало и на Уайт-Пасс. И там и здесь значительная доля оборудования ломалась.

Иные, оберегая себя от неудобств и лишней траты средств, поступали по-другому. Чтобы не тащить с собою лодки на озера, они заказывали их или строили сами уже на месте, на берегу. В тех лесистых краях недостатка в материале не ощущалось, но зато расходовалось огромное количество полезного времени на рубку и распиловку деревьев, а также на подгонку досок, ибо лодки должны были выдерживать весьма сильные удары о льдины и подводные камни. Правда, на озерах уже работало несколько мастерских и лесопилен, и их загруженность неуклонно возрастала.

Приведя караван, Билл Стелл направился к своему коллеге, жившему вместе с рабочими, такими же канадцами, как он сам. Обычно эти люди подряжались проводить лодки по озерам до самого Юкона, и им вполне можно было доверять, ибо они знали все сложности, связанные с этим плаванием, довольно опасным, особенно в половодье.

Ветер крепчал, поэтому Бен Реддл, Самми Ским и монашки с готовностью приняли предложение поселиться в доме Скаута, в котором им отвели лучшие комнаты. Разница температуры воздуха на улице и в помещении равнялась 20° Цельсия. Провести в доме предстояло всего сутки, поскольку лодки уже были готовы принять багаж. Что касается провианта, то решили пополнить его на озере Беннетт.

Сестра Марта и сестра Мадлена со всеми возможными удобствами разместились в предоставленной им комнатушке, обогревавшейся печкой; проведя монахинь туда, Самми Ским заверил их, что самое трудное осталось позади.

Однако, когда он возвратился в общую залу, Скаут нашел необходимым сказать:

— Самое трудное в смысле усталости — да, господин Ским, но впереди несколько сотен лье, отделяющих нас от Клондайка.

— Я это знаю, дружище Билл, — ответил Самми, — но у меня имеются кое-какие основания считать, что вторая половина пути будет не столь опасной и утомительной.

— Вы ошибаетесь, господин Ским, — возразил Скаут.

— Нам предстоит лишь довериться волнам озер и рек — не более того!

— Совершенно верно. Но до конца зимы еще далеко, а когда начнется половодье, наша лодка окажется в центре ледохода, и ее ожидает не один тяжелый волок.

— Решительно, — сказал Самми Ским, — многое еще предстоит сделать, чтобы туристам было удобно путешествовать по этим территориям доминиона! И мне думается, что благословенные времена не наступят никогда.

— Отчего же? — возразил Бен Реддл. — Надобно лишь проложить железную дорогу... Кажется, к укладке рельсов от Скагуэя до озера Беннетт скоро приступят, а затем их протянут до самого Форт-Селкерка. Дорога до озера будет занимать часов пять, туда станут ходить три ежедневных поезда, билет будет стоить пятьдесят франков, а перевозка тонны груза — тридцать. Инженер Хокинс рассчитывает обойтись двумя тысячами человек, платя им по полтора франка за час работы.

— Довольно, дорогой Бен! Довольно! — воскликнул Самми Ским. — Мне известно, что ты знаешь все. Но вот что ты забыл, как запамятовали и инженеры: золото вычерпают из клондайкских недр прежде, чем завершится строительство чугунки, и не будет ни рудников, ни старателей, ни грузов, ни перевозок. Страна опустеет!

— Что на это скажете вы, Билл? — задал вопрос Скауту Бен Реддл. Но тот, не найдясь, только покачал головой. Однако, отвечая некоторое время спустя на очередной вопрос энергичного инженера, он развернул перед ним довольно грубо нарисованную карту территории, орошаемой Юконом и заключавшей пространство между озерами и землями по ту сторону Клондайка, и сказал:

— Вот, господин Реддл, озеро Линдеман, что находится у подножия Чилкута. Нам предстоит его пересечь по всей длине.

— Чему она равна? — спросил Самми Ским.

— Двум лье, — ответил Скаут. — Чтобы покрыть такое расстояние, требуется мало времени, и когда озеро подо льдом, и когда льда нет совсем.

— Что далее? — поинтересовался Бен Реддл.

— Далее находится волок в полторы мили, по которому надо будет перетащить лодку и вещи до стоянки на берегу озера Беннетт. Длительность этого отрезка пути зависит от температуры воздуха, а вы уже видели, как она меняется изо дня в день.

— Действительно, — подтвердил Бен Реддл, — перепады температур достигают пятнадцати — двадцати градусов, в зависимости от направления ветра — с севера или с юга.

— Вообще говоря, — продолжил Билл Стелл, — сухой мороз, при котором образуется прочный наст, лучше, поскольку тогда лодку можно тащить как сани, и при этом достаточно одной хорошей собачьей упряжки.

— Итак, — сказал Самми Ским, — мы пришли на озеро Беннетт...

— Да, — ответил Скаут. — Его протяженность с севера на юг равна двенадцати лье. Однако на преодоление этого расстояния уйдет не менее трех суток из-за того, что надо будет делать остановки. К тому же озеро еще не освободилось ото льда.

— За Беннеттом еще один волок? — спросил Самми Ским, изучая карту.

— Нет. Это река Карибу. Ее длина равна одному лье. Карибу связывает это озеро с озером Тагиш, протяженностью в семь-восемь лье, по которому можно попасть в озеро Марш, почти такой же длины. Из него вытекает довольно извилистая река, которая тянется целых десять лье; ее русло перегораживают перекаты Уайтхорс, тянущиеся на три мили, и проходить их бывает не только трудно, но и опасно. Затем мы попадаем в приток речки Такины, которая приведет нас к началу озера Лаберж. На этом отрезке маршрута могут возникнуть самые длительные задержки из-за перекатов Уайтхорс. Однажды мне пришлось проторчать на выходе из Лабержа ровно неделю.

— Разве озеро не судоходное? — спросил Бен Реддл.

— Судоходны всего тринадцать лье, — ответил Билл Стелл. — Но нам лучше туда не попадать во время ледохода, потому что лишь при большом везении лодка не будет раздавлена льдами, которые гонит в это озеро река Льюис. Так что, пока держатся морозы, надо постараться протащить по нему лодку на веревке.

— Но так потребуется больше времени, — заметил Самми Ским.

— Зато этот способ надежнее, — отпарировал Скаут. — Поверьте моему опыту. Мне уже доводилось оказываться там в ледоход, и всякий раз я думал, что погибну.

— Когда дойдем до озера, тогда и решим, как поступить, — заявил Бен Реддл.

— Полагаю, мучиться слишком долго нам не придется, — сказал проводник. — Похоже, в этом году весна ранней не будет.

— Почему вы так думаете?

— Все еще нет дикой птицы: ни куропаток, ни рябчиков — вообще ничего!

— Очень жаль, — проговорил Самми Ским. — Я бы с удовольствием сделал пару выстрелов.

— Всему свое время, — ответил Скаут. — Пока подумаем о том, как выбраться из этого озерного края. А после, уже на Льюисе и затем на Юконе, вы, господин Ским, настреляетесь вдоволь, если, конечно, появится дичь.

— Уж я постараюсь, Билл! Хотя бы ради пополнения провианта.

— Скаут, — спросил Бен Реддл, — не считая нескольких волоков, ваша лодка доставит нас прямо в Доусон?

— Да, господин Реддл. Уверяю вас — как бы там ни было, путешествие на лодке остается самым удобным.

— Как по Льюису, так и по Юкону? — продолжал расспросы Бен Реддл. — Сколько лье от Лабержа до Клондайка?

— Вместе с излучинами — приблизительно полтораста.

— Да, мы явно далеко от цели, — произнес Самми Ским.

— К сожалению, — ответил Скаут. — Даже когда мы войдем в Льюис, что вытекает из озера на север, нам еще остается, как говорит карта, более половины пути.

— Хочется верить, — заметил Бен Реддл, — что таких трудностей, с какими мы имели дело на Чилкутском перевале, уже не будет.

— Да, — бодро произнес Билл Стелл, — недель через пять-шесть, когда реки освободятся ото льда, путешествие превратится в сплошное удовольствие. Однако в первых числах мая особенного тепла ожидать не следует, а это значит, что поход затянется.

— Если все сложится хорошо, — спросил Самми Ским, — то сколько наше странствие может продлиться еще?

— Определенно сказать трудно, — произнес Билл Стелл, — трудно даже с точностью до двух недель. Иные добираются из Скагуэя в Доусон за три недели, другие за два месяца и больше. Повторяю: все зависит от сезона и погоды.

— Я очень надеюсь, что мы попадем в Клондайк в первые семь дней июня, — заявил Бен Реддл.

— Я тоже, — ответил Билл Стелл, — но не очень в этом уверен.

— Что же, — сказал Самми Ским, — странствие предстоит долгое, и следует подкопить сил, а поскольку есть возможность провести чудную ночь на озере Линдеман, давайте ложиться спать.

И в самом деле, та ночь оказалась лучшей из всех, пережитых братьями после отъезда из Ванкувера. Дров имелось вдоволь, и раскаленная печка поддерживала в приютившем их крепком домишке достаточно высокую температуру.

На другой день, восьмого мая, сестры Марта и Мадлена, появившись первыми в общей зале, сварили кофе, которого Самми Ским и Бен Реддл получили по добрых две чашки. В этом и состоял завтрак каравана и его проводника перед выходом на лед озера Линдеман.

Выступать планировалось часов в девять, не раньше. Билл Стелл рассчитывал, что половины дня хватит, чтобы пройти все озеро и достичь стоянки на Беннетте, где можно было бы провести ночь почти в таких же условиях, как на Линдемане.

Во всем, что касалось перехода, кузены полностью полагались на Скаута; они не раз видели проводника в деле и потому старались ему не мешать.

Термометр в домишке показывал семь градусов выше нуля; на улице температура воздуха равнялась пятнадцати градусам ниже нулевой отметки. Эта разница требовала принятия некоторых мер предосторожности.

Вот почему, позавтракав вместе с монашками, Самми Ским взял с них обещание укрыться как можно старательнее, когда они займут места в лодке, которую собакам предстояло тащить по замерзшему озеру.

— У нас имеется все, во что можно закутаться. И помните, что мороз к сестрам милосердия не менее беспощаден, чем ко всем остальным... Позволяет ли устав ордена или нет, но вам придется завернуться в меха с ног до головы.

— Не беспокойтесь, господин Ским, — улыбаясь, произнесла сестра Мадлена. — Уставом нам это не возбраняется.

— Отлично, — ответил Самми Ским. — Но вот что вам точно запрещается: рисковать здоровьем без надобности. И мы надеемся, что в Доусоне вы станете принимать все меры предосторожности, которых требует тамошний скверный климат, с его пятидесятиградусными морозами.

— Зима... это... — многозначительно произнес Бен Реддл.

— Вот именно: зима! — с упреком в голосе заметил младший брат. — Жаль, что не лето!.. А теперь, сестра Марта и сестра Мадлена, соблаговолите упаковаться... и — в путь!

Ровно в девять часов прозвучал сигнал к отбытию. Люди, шедшие с Биллом Стеллом от Скагуэя, должны были идти с ним до Клондайка. Их руки были очень нужны для сопровождения превращенной в нарты лодки вплоть до Льюиса или Юкона.

Что касается собак, то они принадлежали к породе, отлично переносившей местный климат. Не имея шерсти на лапах, они легко бежали по снегу без всякого риска в нем застрять. Но ежели сии животные были самой природой приспособлены к жизни на севере, своей первородной дикости они не утратили и могли посоперничать в ней не только с лисами, но и с волками. Потому-то проводникам удавалось держать их в повиновении только с помощью ласки и лакомства.

Теперь в команду Билла Стелла вошел лоцман. Ему предстояло управлять лодкой на озерах и реках. Это был клондайкский индеец по имени Нелуто, который прекрасно владел своим делом, а также знал все трудности плавания по стремнинам и порогам. Он работал со Скаутом уже девятый год, и его опытности можно было доверять безбоязненно.

Лет сорока от роду, крепкий телом и ловкой ухватки человек, Нелуто слыл неутомимым ходоком и заметно отличался от местных индейцев, что было отмечено Самми Скимом.

Принадлежа к вымирающей расе, аборигены Верхней Колумбии и Аляски в большинстве своем некрасивы, нескладны, узкоплечи и слабы на вид. Они определенно не являются эскимосами[53], несмотря на то, что цвет лица у них такой же темный, как и у представителей этого северного народа. Однако схожесть с ним подчеркивают их жирные длинные волосы, спускающиеся до плеч.

Нелуто не мог, конечно, зарабатывать больших денег своей работой: хотя он и имел дело с иностранцами, но они после первого нашествия на Клондайк уже не были людьми первого разбора. До знакомства со Скаутом индеец служил в Компании Гудзонова залива, проводником охотников за пушным зверем. Он прекрасно изучил свой обширный край, пройдя его вдоль и поперек, включая земли, лежащие за Доусоном и в долине Юкона, ограниченные на севере Полярным кругом.

Не будучи общительным, Нелуто тем не менее владел английским языком достаточно, чтобы понимать и бьггь понятым. Впрочем, кроме как о своем ремесле, ни о чем другом он не разговаривал и слова из него приходилось буквально вытягивать клещами. Так что Самми Ским и Бен Реддл не рассчитывали узнать от него что-либо дельное о разработке золотых приисков.

Одновременно этого человека, прекрасно чувствовавшего себя в условиях Клондайка, можно было с большой пользой расспросить о местном климате. Вот почему Бен Реддл в первую очередь задал индейцу вопрос: что тот мог бы сказать о стоявшей в эту пору погоде и о времени начала ледохода.

Видя, как Нелуто оробел перед иностранцем, Билл Стелл повторил вопрос инженера.

Отвечая, лоцман заявил, что, по его понятию, сильные морозы продержатся еще недели две, раньше снег таять не начнет и лед не тронется.

Из сказанного можно было заключить, что на первых порах свободная вода лодке не встретится, если, разумеется, не случится неожиданной перемены погоды, а это на высоких широтах происходит часто.

Во всяком случае, надлежало готовиться не к плаванию по озеру Линдеман, а к волоку по его льду. Если монахини имели возможность ехать в лодке, которой, заметим в скобках, предстояло скользить на боку, то мужчины должны были следовать за этой лодкой пешком.

Итак, караван пустился дальше, но собак, которые никак не желали трогаться с места, пришлось поощрять и голосом и бичом. По озеру сновали толпы людей. Сотни переселенцев брели за своими разномастными упряжками.

Лед был довольно гладок, и Бен Реддл с Самми Скимом обулись в мокасины. Если бы не необходимость сопровождать лодку, они перешли бы озеро за тридцать минут. Но караван должен был сохранять компактность, и за этим неусыпно надзирал Билл Стелл.

Погода наладилась. Резкий ветер, дувший накануне с севера, утих и переменился на южный. Однако мороз оставался прежним: градусов в двенадцать, что было хорошо, поскольку в противном случае, то есть в метель, переход значительно бы усложнился.

И все же скорость движения не была высокой, да и монашки вдруг решили пройти часть пути пешком. Порой ледяная поверхность озера становилась торосистой, тогда лодка ударялась о глыбы льда и усидеть в ней было невозможно.

Короче говоря, восемь километров озера Линдеман были пройдены к одиннадцати часам дня. На полторы мили, отделявшей его от озера Беннетт, ушло еще около часа. Таким образом, караван Скаута добрался до стоянки на южной оконечности озера лишь к полудню. 

 Глава IX. ОТ ОЗЕРА БЕННЕТТ ДО ДОУСОНА.

Озеро Беннетт, самый большой закрытый водоем этого края, простирается с юга на север на десять лье.

Если бы пароходное сообщение было налажено и суда доставляли переселенцев до перекатов Уайтхорс и ежели бы далее, за волоком, другие стимеры довозили пассажиров до северной оконечности озера Лаберж, от скольких бы мучений, бед и страданий оказались избавленными люди на пути к реке Льюис, плавно переходящей в Юкон близ Форт-Селкерка. Правда, подобная навигация была бы возможна лишь после ледохода, когда озера и реки освобождаются от флотилии льдин, которые иногда встречаются даже в конце мая. В таком случае оставалось бы лишь преодолеть путь до Доусона длиной в сто двадцать — сто тридцать лье.

Однако в ту пору пароходы по озерам и реке Льюис не ходили. Об устройстве этого сообщения только подумывали, точно так же, как и о прокладке железной дороги с отправным пунктом в Скагу-эе; и переселенцы были обречены на жесточайшие испытания.

Само собой разумеется, после того как Клондайк будет вычерпан до дна, эта орда рудокопов покинет его навеки. Но вполне возможно, что до того дня, когда будет сделан последний удар кайлом, пройдет лет пятьдесят.

В беннетгском лагере народу было не меньше, чем на Овечьей стоянке или на озере Линдеман. В нем толпились тысячи иммигрантов, ожидавших возможности продолжить путь. Здесь и там стояли палатки, на месте которых очень скоро возникли бы лачуги и хижины, продлись нашествие на Клондайк еще несколько лет.

В этой едва родившейся деревеньке, рисковавшей обратиться в поселок и даже город, уже имелись трактиры, готовые превратиться в отели. И они, по сути, таковыми и являлись, если судить по высоким ценам, запрашиваемым за проживание и питание, невзирая на полное отсутствие удобств. Сверх того, на стоянке существовал полицейский пикет, а на поросших лесом берегах озера работали лесопильни и верфи, где строительство баркасов шло полным ходом.

Надлежит добавить, что полисмены блюли порядок не только в лагере. Губернатор доминиона распределил их по всей территории округа, где исполнение охранных обязанностей нередко бывало сопряжено с опасностями, ибо повсюду бродили разноплеменные искатели приключений; так что полиции едва-едва удавалось поддерживать безопасность на дорогах Клондайка.

Метеорологические предсказания индейца Нелуто оказались верными. После погода внезапно переменилась. Подул южный ветер, и столбик термометра поднялся до нуля градусов по Цельсию — это были симптомы, пренебрегать которыми не следовало. Все говорило о том, что холода прекратились и окончательно установившаяся оттепель вызовет бурный ледоход, который в назначенный природой срок откроет навигацию по рекам и озерам.

К тому же в эту первую неделю мая часть озера Беннетт уже была свободна ото льда. Между ледяными полями имелись проходы, доступные для лодок, и их экипажи, смирившись с удлинением пути, могли отправляться в плавание безо всякого риска. Да, четыре десятка километров по озеру, таким образом, превращались в восемь, но это освобождало от волока и даже давало выигрыш во времени, независимо от способа плавания — на веслах или под парусом — и, уж во всяком случае, сберегало силы.

Ближе к вечеру температура воздуха поднялась еще; таяние льда ускорилось; некоторые льдины начали дрейф в северном направлении. При условии, что ближайшей ночью вновь не похолодает, Скаут мог надеяться добраться до северной оконечности озера без лишних затруднений.

Самми Ским, Бен Реддл и монашки устроились на ночлег в одном из имевшихся на стоянке домиков. Он был хуже, чем жилище, предоставленное накануне Скаутом, однако избавлял от бивуачной сутолоки.

Ночью столбик термометра не опустился, и утром Билл Стелл с удовлетворением отметил, что условия для плавания были подходящими. Ветер дул с южной стороны, и признаков похолодания не наблюдалось. Облака замерли в верхних слоях атмосферы, а бриз давал возможность использовать паруса.

С раннего утра Скаут занимался подготовкой лодки, а также погрузкой багажа и провианта. Ему помогали Нелуто и четверо канадцев, сопровождавших его всякий раз, когда надо было провести партию людей из Скагуэя в Доусон.

— Что вы думаете о погоде? — спросил Билла Самми Ским, придя к нему на берег. — Можно считать, что холода кончились?

— Я не хотел бы это утверждать категорически, — ответил тот, — но мне кажется, что реки и озера освободятся ото льда в самое ближайшее время. Впрочем, используя полыньи и пожертвовав скоростью, наша лодка...

— Сможет оставаться в своей естественной среде, — закончил мысль проводника Самми Ским и добавил: — Это в лучшем случае.

— А что думает Нелуто? — в свою очередь, поинтересовался Бен Реддл.

— Он думает так же, как я, — сказал Скаут.

— Сколь опасны дрейфующие льды?

— Наш лоцман с ними справится, — ответил Билл Стелл. — К тому же эта лодка достаточно крепка. Мы на ней в ледоход уже плавали. В крайнем случае всегда можно причалить к берегу.

— Высадка на сушу — дело непростое, и хотелось бы избавить от этих хлопот наших спутниц, — заметил Самми Ским.

— Мы сделаем все, что надо, господин Ским, — заверил Скаут. — Как бы там ни было, тащить лодку волоком целых десять лье значительно неприятнее, да и ушло бы на это не менее недели.

Обращаясь к индейцу, он спросил:

— Что скажешь о ледоходе, Нелуто?

— Первые льдины оторвались два дня назад. Стало быть, дальняя часть озера уже свободна.

— А ветер?

— Он поднялся за два часа до восхода и дует нам в спину. Это хорошо.

— Долго ли он продержится?

Индеец повернулся лицом к югу и принялся изучать горизонт, на линии которого в одном лье от озера высился Чилкутский массив. Облака едва заметно плыли по небу. С горы сползал редкий туман.

Вытянув в том направлении руку, лоцман произнес:

— Я думаю, что ветер продержится до темноты.

— А что будет завтра? — спросил Бен Реддл.

— Завтра и посмотрим, — просто сказал Нелуто.

— Время садиться в лодку! — отдал распоряжение Билл Стелл.

Лодка Скаута слегка напоминала баркас или, точнее, баржу и достигала в длину тридцать пять футов. Ее корма была накрыта тентом, под которым в любое время суток могли укрыться от дождя и снега два-три человека. Это плоскодонное судно, обладавшее минимальным водоизмещением, насчитывало шесть футов в ширину, что позволяло устанавливать довольно большой парус. Напоминая собой обрезанный фок[54] рыболовного баркаса, он крепился на мачте высотой в пятнадцать футов, расположенной на носу; в плохую погоду ее можно было легко выдернуть из гнезда и убрать, положив на сиденья, после чего перейти на весла.

При таком расположении паруса и с подобной формой корпуса, судно едва ли могло бы двигаться, однако при боковом ветре оно все же способно было продвигаться вперед. Из-за извилистых проходов между ледяными полями лодка часто оказывалась поставленной против ветра. Тогда, убрав парус и положив мачту, садилась на весла четверка помощников Скаута, сила рук которых позволяла продолжать плавание с достаточной скоростью.

Впрочем, площадь озера Беннетт была незначительной; во всяком случае, не сравнимой с обширными внутренними североамериканскими морями, на которых разыгрывались штормы, неизмеримо более жестокие. Эти районы доминиона и Аляски, равно как и окрестности Гудзонова залива, от полярных ветров горами не защищены и порой становятся жертвами бурь, способных поднять на озерах волны чудовищной высоты. Легко догадаться, что суда не морские не в состоянии оказать им сопротивление и гибнут, когда затишье долго не наступает.

К восьми часам приготовления были завершены и вещи погружены. Скаут вез с собой некоторый запас продуктов питания — мясные консервы, печенье, чай, кофе, бочонок водки, а также резерв угля для печки, установленной на баке. К тому же он рассчитывал и на рыбалку, поскольку озеро изобиловало рыбой, равно как и на охоту, зная, что на берега водоема во множестве прилетают рябчики и куропатки.

Скаут был в хороших отношениях с таможней, весьма заботившейся о правах переселенцев, и потому его лодка беспрепятственно отчалила, едва был поднят парус.

Кормщик Нелуто встал у руля позади тента, возле которого расположились монахини. Самми Ским и Бен Реддл заняли место возле Билла Стелла. Четверка канадцев стояла на носу и баграми отталкивала льдины. Баркас плыл по довольно широкой полынье, направление которой позволило идти мили полторы с попутным ветром. Затем, когда повернули на запад, пришлось убрать фок и скорость движения заметно убавилась.

Главная забота лоцмана состояла в том, чтобы не допускать столкновений со льдинами, и это не всегда было легко сделать из-за многочисленных лодок, по обыкновению всем скопом устремлявшихся в полыньи. Немалое их количество, воспользовавшись ледоходом и попутным ветром, покинуло стоянку, едва забрезжило. Плывя в гуще этой флотилии, только с великим трудом удавалось не стукаться бортами с другими лодками. Когда же столкновения случались, какие вопли, проклятия и угрозы раздавались с обеих сторон! Доходило и до кулаков!

Бен Реддл и Самми Ским с любопытством разглядывали приближавшийся правый берег, на котором желтели пучки колючей травы, чуть поодаль возвышалась стена заиндевевшего леса. Здесь тоже работали механические лесопильни, откуда доносился скрежет металла; над застланными древесной корой кровлями клубился пар.

Ясно различались рассеянные по берегу хижины индейцев-рыбаков, чьи вытянутые на сушу лодки ожидали, когда сойдет лед и можно будет свободно плавать по озеру.

На заднем плане, у дальней черты горизонта, вырисовывалась цепь оголенных возвышенностей, плохо защищавших эту территорию от студеных полярных ветров.

Скопившийся утром на южной стороне туман оставался густым, несмотря на ветер, который, впрочем, понемногу ослабевал. Рассеять мглу не удалось и солнцу. Возникла опасность, что она затянет озеро, а это сделало бы плавание среди льдин почти невозможным. В подобных условиях безопаснее было бы причалить к берегу и дождаться хорошей погоды.

Во второй половине дня лодка встретилась с баркасом полиции, которой частенько приходилось вмешиваться в драки, возникавшие в полыньях.

Скаут был знаком с начальником этого экипажа, и они обменялись следующими репликами:

— Это все народ, которому не терпится попасть в Клондайк?

— Да, — ответил канадец. — Их, как всегда, больше, чем нужно.

— И больше, чем вернется обратно.

— Это точно! Сколько их уже проплыло по Беннетту?

— Тысяч пятнадцать.

— И конца им не видать.

— Куда там!

— Не знаешь, там, наверху, ледоход начался?

— Говорят, начался.

— Значит, до Юкона добраться на лодке будет можно?

— Да, если снова не ударят морозы.

— Будем надеяться...

— Будем...

— Спасибо.

— Счастливый путь.

Погода стояла тихая. Однако Билл Стелл, несмотря на то что на Беннетте все складывалось удачно, не торопился и, сделав пару ночевок, привел баркас на северную оконечность озера лишь во второй половине дня десятого мая.

В этом месте берет начало небольшая речушка, а точнее протока, Карибу, которая примерно в трех милях отсюда впадает в озеро Тагиш.

Отбытие должно было произойти на другой день, рано утром. Разбивать лагерь не пришлось: лодки вполне подходили для ночлега.

Желая использовать остаток светлого времени, Самми Ским отправился в поле пострелять белых куропаток и рябчиков, имевших в этом краю бледно-зеленое оперение. Он вернулся, принеся в ягдташе сверх обещанного несколько уток. Озера кишели дичью, и представлялась возможность набить ее на все время плавания. Самми Ским был отменным охотником, но и Бен Реддл оказался не менее удачливым. Канадцы, нарубив сухостоя, прямо у воды вздули огонь и на весело потрескивающем костре зажарили все добытое братьями. Угощение получилось на славу.

Озеро Тагиш, длиною в семь с половиной лье, сообщалось с озером Марш посредством узкой протоки, которую лед за ночь забил полностью. Не дожидаясь, пока протока откроется, Стелл решил протащить баркас мили полторы волоком, для чего нанял упряжку мулов. Это позволило ему продолжить плавание по озеру еще засветло.

Добравшись до Марша через двенадцать дней после выхода из Скагуэя, Бен Реддл и его спутники находились в ста шестидесяти с лишним километрах от цели их путешествия.

Длина озера Марш равнялась семи-восьми километрам, но для их преодоления требовалось не менее двух суток. Дул умеренный северный ветер, но, поскольку он был встречным, воспользоваться парусом возможности не представлялось, а идя на веслах, рассчитывать на большую скорость не приходилось.

Во все время плавания по этому водоему оба берега постоянно были видны, так как его ширина равнялась каким-то трем километрам. Озеро окаймляли довольно высокие живописные холмы, совершенно белые от снега и инея. Теперь флотилия переселенцев казалась менее многочисленной, нежели на Беннетте, поскольку из-за трудностей плавания некоторое количество лодок отстало.

Во второй половине дня тринадцатого мая Скаут сделал остановку в самой дальней точке озера. Взглянув на карту, Бен Реддл спросил:

— Нам осталось пройти о дно-единственное озеро... Кажется, других в этом районе нет?

— Да, господин Реддл, — ответил Билл Стелл, — это озеро Ла-берж. Но как раз в этой части путешествия нас ждут наибольшие сложности.

— И все же, Скаут, надеюсь, нам не придется тащить лодку на веревке по Льюису, который соединяет эти два озера и течет далее на север?

— По реке — нет. По суше — да, — пояснил проводник. — Да, если пройти пороги Уайтхорс иным способом окажется невозможным. Эти злополучные стремнины очень опасны... в них сгинула не одна лодка.

В самом деле, тамошние перекаты представляют собой серьезное препятствие на пути от Скагуэя до Доусона. На них приходится три с половиной километра из восьмидесяти пяти, отделяющих озеро Марш от Лабержа, и на этом участке разность уровней равна по меньшей мере тридцати двум футам. Сверх того русло усеяно камнями, о которые гонимые течением лодки неизбежно разбиваются.

— Стало быть, идти берегом нельзя? — задал вопрос Самми Ским.

— Увы, — ответил Скаут.— Но сейчас уже укладывают полотно для трамвая, который должен будет буксировать лодки за пороги.

— Если «укладывают», то, значит, еще не уложили, — проговорил Самми Ским.

— Не уложили. Но там работает несколько сотен человек.

— Уверен, Билл, что к нашему возвращению они не управятся.

— Управятся. При условии, что вы задержитесь в Клондайке дольше, чем намереваетесь, — произнес Скаут. — Да, все знают, когда надо отправляться в дорогу, но никому не известно, когда удастся возвратиться.

— Ты слышал, Бен? — сказал Самми брату.

Тот отвечать не стал.

Во второй половине дня пятнадцатого мая, спустившись по реке, баркас Стелла близился к перекатам Уайтхорс. Он не был единственным судном, рискнувшим пройти через эти пороги. Все лодки шли за ним следом. Увы, многих из них за перекатами недосчитались.

Нетрудно догадаться, что за проводку по этим трем километрам лоцманы брали высокую плату — целых сто пятьдесят франков, и потому, зарабатывая хорошие деньги, менять свое выгодное ремесло на старательство не спешили. Почти всегда перед порогами часть багажа выгружали и потом за нею возвращались. Дело заключалось в том, что на облегченной лодке проще было лавировать между камней.

Скаут, чья лодка тяжелой не являлась, рассудил, что для него подобная предосторожность излишня, и Нелуто с его мнением согласился. Тот и другой знали, где можно было пройти с наименьшим риском.

— Не бойтесь, — успокаивал Билл Стелл монашек.

— Мы вам полностью доверяем, — ответила сестра Марта.

Река течет по порогам со скоростью пяти лье в час. Таким образом, пройти три километра перекатов можно было очень быстро. Но приходилось делать столько поворотов между базальтовыми[55] глыбами, капризно разбросанными по руслу, так часто увертываться от льдин, этих подвижных рифов, первая встреча с которыми стала бы последней даже для самых прочных лодок, что длительность плавания по быстринам Уайтхорс страшно увеличивалась. Чтобы не столкнуться с очередной льдиной или лодкой, гребцам то и дело приходилось развертывать лодку на 180°. Мастерство лоцмана тоже не единожды уберегло ее пассажиров от гибельного абордажа.

— Внимание! Внимание! — крикнул Билл Стелл, когда три четверти порогов было пройдено, призывая своих подопечных держаться за лавки сколь можно крепче, чтобы вдруг не оказаться выброшенными за борт. Последний прыжок через перекаты был самым опасным. Но глаз Нелуто был зорок, рука крепка, хладнокровие непоколебимо. Скаут знал, что его кормчий не подведет!

В баркас, оказавшийся среди кипящего потока, попало несколько литров воды, но люди быстро освободили его от этого лишнего груза, и, совершив последний рывок, судно очутилось в тихой заводи.

Когда лодка однажды вдруг спикировала в пустоту, братья слегка взволновались, а монашки, зажмурившись, стали лихорадочно креститься дрожащими руками.

— Полагаю, — воскликнул Самми Ским, обращаясь к Биллу, — теперь самое трудное позади!

— Еще бы! — поддержал кузена инженер.

— Вы правы, господа, — согласился проводник. — Осталось лишь переплыть озеро Лаберж и пройти сто шестьдесят лье по реке Льюис... не считая пары не слишком простых участков... Но они не идут ни в какое сравнение с порогами Белой Лошади.

— Итак, дорогие наши спутницы, — продолжил, смеясь, младший из двоюродных братьев, — всего каких-то сто шестьдесят лье! Так что мы, можно сказать, на месте, и опасаться больше нечего!

— Да, господа... но не вам! — ответила сестра Мадлена. — Поскольку вам предстоит по тем же порогам возвращаться, а это, возможно, будет посложнее.

— Вы правы, сестра моя, — произнес Самми Ским. — И нам было бы лучше не возвращаться вовсе.

— Если, конечно, здесь не начнет ходить трамвай, — заметил Бен Реддл.

— Как скажешь, Бен. Можно годик-другой и потерпеть.

Что было бы еще удобней и облегчило путешествие, так это прокладка железнодорожного пути от Скагуэя до порогов Уайтхорс и далее к Доусону; это сделало бы ненужным и плавание по озерам, и волоки, и тогда на всю дорогу уходило бы меньше дней, чем недель, которые убивают путников сейчас на пути из Чилкута в Клондайк. Но кто знает, когда осуществятся эти проекты и займутся ли ими вообще?

Скаутов караван находился в трехстах пятидесяти километрах от Скагуэя, когда вечером шестнадцатого мая он достиг верхнего конца озера Лаберж.

Переговорив с Нелуто, Билл Стелл решил здесь сутки передохнуть. Дул крепкий норд. Ввиду возможного шторма лоцман советовал от дальнейшего плавания, тем более на веслах, временно воздержаться. Сильные порывы ветра гнали лед в направлении южного угла озера. Существовала также опасность, что оно снова замерзнет, ибо температура упала и термометр уже показывал два градуса мороза.

Лабержская стоянка, устроенная таким же образом и в тех же целях, что и линдеманская и беннеттская, уже располагала сотней домов и домишек. Один из них успел украсить себя вывеской «Отель». Номера сдавались по бешеным ценам и, само собой разумеется, не имели никаких удобств. Там и поселились Самми Ским, Бен Реддл и монахини.

Вечером братья и Скаут сошлись в нижней зале и разговорились о предполагаемой продолжительности путешествия.

— Плыть по Льюису, что за Лабержем, быстрее, чем со скоростью четыре-пять километров в день, не получится. Сейчас мы находимся в ста шестидесяти лье от Доусона. По моим расчетам, добраться до него ранее, нежели в первую неделю июня, не удастся.

— А если плыть по ночам? — задал вопрос Бен Реддл.

— Опасно: река забита льдом, — ответил Скаут. — Да и Нелуто не согласится.

— Будет ли возможность причаливать к берегам? — поинтересовался Самми Ским.

— Да. И если будет дичь, вы сможете недурно поохотиться.

— Уж я своего не упущу.

— Заранее желаю вам ни пуха ни пера, сударь!

— Скажите-ка, Билл, — задал свой вопрос инженер, — начало июня — это не слишком поздно для возобновления работ на прииске?

— Нет, господин Реддл. Вспомните о тех тысячах переселенцев, которые все еще находятся в пути и прибудут на место после нас! На участках можно работать лишь с середины июня, когда земля окончательно оттает.

— Для нас это не имеет никакого значения, — поспешил заметить Самми Ским. — Мы едем в Клондайк не затем, чтобы разрабатывать участок, а для того, чтобы его выгодно продать. Полагаю, дела задержат нас до июля. Так что мы вполне успеем возвратиться до холодов.

Озеро Лаберж, длиной в пятьдесят километров, состоит из двух частей, которые соединяются друг с другом под прямым углом как раз там, где берет начало река Льюис. Отчалив утром восемнадцатого мая, баркас Стелла плыл по первой части озера ровно двое суток.

Преодолев сопротивление встречного ветра, Скаут и его спутники лишь к вечеру двадцатого мая достигли Льюиса, убегающего на северо-восток, к Форт-Селкерку, а на другой день они вошли в его забитый плавучими льдами исток, стараясь держаться более или менее свободного стрежня реки.

В семнадцать часов Билл Стелл приказал взять направление к берегу, на котором собирался заночевать. Самми Ским покинул лодку, едва она коснулась суши, и уже малое время спустя раздались ружейные выстрелы. Пара уток и рябчиков, поданных на ужин, позволили сэкономить несколько банок консервов.

На ночлег остановились не только Скаут и его люди, но и другие экипажи, дошедшие до Льюиса; так что с наступлением темноты берега озарились сотнями бивуачных огней.

С того дня вопрос оттепели никого более не тревожил. Столбик термометра держался на отметке +5° или +6°, что объяснялось воздействием южного ветра. Бояться того, что река вновь покроется льдом, не приходилось, и заботы о перетаскивании и волоке отпали сами собой. Лед на озерах Линдеман, Беннетт, Тагиш, Марш и Лаберж растаял, и его обломки быстрое течение реки уносило вниз.

Во время ночных стоянок не было никаких причин опасаться нападения диких зверей, так как медведей в долине Льюиса не было; и Самми Скиму так и не довелось подстрелить хотя бы одного грозного стопоходящего. Зато господину Скиму пришлось вести необходимую оборону от комаров, мириады которых слетелись на берега Льюиса, и, лишь употребляя максимум усилий и поддерживая огонь в костре, путникам удавалось избегать их укусов, столь же болезненных, сколь и досадных.

Пройдя около полусотни километров вниз по Льюису, двадцать третьего мая пополудни Скаут и его подопечные увидели устье речки Хуталинги[56], а на другой день — Биг-Салмона, еще одного притока, вливающего свои воды в Льюис. Путники наблюдали, как голубые воды реки мутнели, смешиваясь с притоками. На другой день баркас миновал устье речушки Уолш, ныне за ненадобностью брошенной старателями, хотя в свое время они намывали в ней по два су на лоток. Затем он прошел мимо Кассиара, выступающей при низкой воде песчаной косы, на которой старатели прежде добывали в месяц золотого песка на тридцать тысяч франков, да и теперь тоже кое-что находят.

Странствие продолжалось. Плохая и хорошая погода чередовались, и путники от чрезмерных холодов не страдали. Баркас то шел под парусом, то на веслах; случалось и так, что на извилистых участках пассажиры превращались в бурлаков. Идя по-над речкой, надлежало проявлять осторожность, так как ее берега бывали круты, и эти обрывы порой осыпались настоящими лавинами.

К тридцатому мая большая часть Льюиса была пройдена довольно благополучно. Караван находился в шестидесяти лье от озера Лаберж. Предстояло одолеть пороги Файф-Фингерз — Пять Пальцев. Ведомые Скаутом братья и их спутницы справились и с этим препятствием, однако не без сложностей. В том месте реку перегораживают пять островов, которые образуют огромные водовороты и значительные перепады уровня воды, о чем лоцманам надобно постоянно помнить. По мнению Нелуто, разумнее было бы покинуть лодку, ибо в некоторых местах река представляла собой бурный горный поток. Миновав опасные Пять Пальцев и, несколькими километрами ниже, Ринкские пороги, пассажиры и пассажирки вновь заняли свои места в лодке, и та уже не встречала серьезных препятствий на протяжении двух десятков лье, вплоть до Форт-Сел-керка.

Тридцать первого мая Билл Стелл привел своих подопечных в Тюреннский лагерь, который был разбит на обрывистом берегу, усеянном первоцветами, анемонами, крокусами, а также кустами душистого можжевельника. Здесь установили палатки многие переселенцы. Баркас Билла Стелла нуждался в починке, и отдых затянулся на сутки, которые Самми Ским использовал для любимого занятия. Дичи было много, особенно дроздов, и он охотился даже ночью, потому как на этих широтах в пору между заходом и восходом солнца полной темноты не бывает.

За двое следующих суток, благодаря тому, что река текла со скоростью три лье в час, удалось пройти довольно значительное расстояние. Утром второго июня, преодолев лабиринт Майерсол-ских островов, братья и монахини, с Биллом Стеллом во главе, причалили к левому берегу и бросили якорь под стенами Селкерка.

Означенный форт был построен в 1848 году для агентов, обслуживавших Компанию Гудзонова залива, но в 1852 году индейцы его разрушили, и теперь то, что именовалось фортом, представляет собой сравнительно богатый рынок. Окруженный индейскими хижинами и палатками переселенцев, он занимает возвышенность, перерезанную полноводной рекой, которая с этого места носит название Юкон и в которую справа впадает Пелли, дающий могучему потоку основной объем воды.

В Селкерке Билл Стелл должен был пополнить запасы продовольствия и нашел там все необходимое, правда, по бешеным ценам, чему удивляться не приходилось, так как в самом захудалом трактире даже более чем скудный обед стоил три доллара.

Передохнув сутки, третьего июня лодка снова пустилась в путь по волнам Юкона. Погода стояла неопределенная: то лил дождь, то проглядывало солнце; но опасность холодов миновала, и столбик термометра держался возле отметки +10°.

Скаут прошел мимо текущего с востока притока Стьюарт, который уже заинтересовал золотодобытчиков, и в его долине, растянувшейся на три сотни километров, насчитывалось немалое их количество. Затем баркас Билла Стелла простоял полдня в Огилви, на правом берегу Юкона.

Ниже река значительно расширялась, и лодки могли свободно и не мешая друг другу лавировать между льдинами, дрейфующими в северном направлении.

Оставив позади себя устье Индиан-Ривер и Сикстимайлз[57], встречающихся друг с другом в сорока восьми километрах от Доусона, и оставив справа устье Бэйкер-Крик, Билл Стелл и его спутники вечером шестого июня ступили на мостовую главного города Клондайка.

 Глава X. КЛОНДАЙК.

Часть Северной Америки, называемая Аляской, представляет собой обширный край, одновременно омываемый Ледовитым и Тихим океанами. Говорят, что эту территорию, площадью в миллион пятьсот тысяч квадратных километров[58], Русская империя продала Америке столь же из симпатии к ней, сколь из антипатии к Великобритании. Во всяком случае, трудно себе представить, чтобы Аляска не стала американской и послужила к увеличению доминиона и Британской Колумбии. И не отдаст ли будущее справедливость знаменитой доктрине Монро[59], буквально утверждающей: вся Америка — американцам!

Что особенно ценного, кроме золота, можно извлечь из этой полуканадской и полуаляскинской страны, орошаемой Юконом и частично лежащей за Полярным кругом, — страны, почва которой совершенно не способствует занятию сельскохозяйственной деятельностью? Увы, пожалуй, ничего[60].

Однако ж не надобно забывать и того, что, включая в себя принадлежащие Аляске острова Баранова, Адмиралтейства и Принца Уэльского, этот край обладает тринадцатью тысячами километров побережья, многочисленные порты которого являются отменными укрытиями для кораблей, плавающих в этих бурных водах, начиная от столицы Аляски, Ситки, до Сент-Майкла, расположившегося в устье Юкона[61], одной из крупнейших рек Нового Света.

Будучи открытой русскими в 1730 году и ими же исследованной в 1741-м, эта страна, чье народонаселение, в массе своей индейское, тогда исчислялось всего тридцатью тремя тысячами душ[62], в настоящее время оккупирована ордами переселенцев и старателей, которых несколько последних лет своими золотыми россыпями влечет к себе Клондайк.

Демаркационной линией между Аляской и доминионом был избран отрезок сто сорок первого меридиана, проходящий от горы Святого Ильи (5822 м)[63] до Ледовитого океана. Похоже, государства-соседи еще не определились со своей общей границей на юге, которая петляет так, что сумела охватить все прибрежные острова.

Бросив взгляд на карту Аляски, легко заметить, что ее поверхность чаще всего гладкая, как стол. Крупные горные системы этого края отчетливо выражены лишь на юге, где берет начало горная цепь, далее тянущаяся через Колумбию и Калифорнию и именуемая Каскадные горы.

Особенно поражает русло Юкона. Сия величайшая река, орошающая доминион, катит свои волны на северо-запад, в сторону Форт-Кудахи, и буквально изрезала этот край своими притоками и притоками этих притоков, вместе образующими разветвленную гидрографическую сеть, в которой сплелись Пелли, Биг-Салмон, Хуталинга, Стьюарт, Сикстимайлз, Фортимайлз, Индиан-Ривер и Клондайк; эта величественная река описывает дугу, в вершине которой расположен Форт-Юкон, и далее направляется на юго-восток, чтобы наконец сбросить свои воды в Берингово море.

Юкон — это по преимуществу золотоносная река. Вместе со своими речками-донорами она течет по самым богатым залежам Аляски и доминиона. Воистину, умей самородки плавать — поверхность этой реки была бы сплошь ими покрыта.

Юкон превосходит даже «Мать Воды», самое Миссисипи. Расход воды в Юконе измеряется двадцатью тремя тысячами кубических метров в секунду[64], а русло тянется на две тысячи сто девяносто километров[65], являясь стержнем бассейна площадью в миллион квадратных километров[66].

Земли, по которым он течет, непригодны ни для хлебопашества, ни для животноводства, зато богаты лесами. Это прежде всего непроходимые заросли желтого кедра[67], где человечество, исчерпав другие леса, нашло бы для себя все необходимое. Что касается фауны, то здесь она представлена черным медведем[68], канадским лосем, карибу, горным козлом и длинношерстой серной, а также мириадами рябчиков, бекасов, певчих дроздов, белых куропаток и уток, которых хватило бы для пропитания всего туземного населения эпохи открытия.

Воды, омывающие этот огромный участок континента, в равной мере изобилуют морскими млекопитающими и рыбой. Рыба арлатан[69] достойна особенного упоминания ввиду ее необычного применения: она так жирна, что годится для освещения жилища и не случайно прозвана американцами рыбой-свечкой.

Но основным богатством означенного края являются его золотые месторождения, которые, возможно, щедрее австралийских, калифорнийских и южноафриканских.

Первые залежи золота были обнаружены в Клондайке в 1864 году, когда преподобный Макдональд нашел золотой песок в речушке, протекающей близ Форт-Юкона. В 1882 году артель бывших калифорнийских золотоискателей, среди которых находились братья Босуэлл, преодолев Чилкут, приступили к систематической разработке первых россыпей.

В 1885 году старатели, бродившие вдоль Льюиса и Юкона, открыли россыпи на Фортимайлз-Крик, несколько ниже того места, где стоит Доусон на условной линии, отделяющей Аляску от доминиона. Двумя годами позже они намыли там золотого песка на шестьсот тысяч франков с лишком. Это произошло в тот самый год, когда канадское правительство приступило к делимитации своих рубежей.

В 1892 году чикагская компания «Норт-Амэрикен Трэнспортэйшн энд Трэйдинг» в месте впадения Фортимайлз-Крик в Юкон основала Форт-Кудахи, оборону которого два года спустя возложил на себя только что построенный Форт-Константин. Работавшие там тринадцать констеблей[70], четыре сержанта и три офицера намыли золота на берегах Сикстимайлз, несколько ниже Доусона, не менее чем на сто пятьдесят тысяч франков.

Сигнал был дан, и со всех сторон на Юкон устремились золотодобытчики. В 1895 году не менее тысячи канадцев, в основном французов, перевалили через Чилкут и рассеялись по приречным землям.

В 1896 году мир облетела потрясающая новость: золото открыли на Эльдорадо, притоке Бонанзы, являющейся в свою очередь притоком Клондайка, донора Юкона[71]. На означенные земли ринулись толпы авантюристов. Участки земли в Доусоне, стоившие по двадцать пять франков, уже продавались по сто пятьдесят тысяч, и в июне 1896 года оттавское правительство объявило этот город столицей.

Область, носящая название Клондайк, — это всего лишь один из округов доминиона; она входит в состав обширной части канадской территории, аннексированной Англией как часть Британской Колумбии[72]. Меридиан сто сорок первого градуса западной долготы, ставший границей между американской Аляской и владениями Британской короны, образует западный рубеж этого округа.

Река Клондайк, длиной в сто сорок километров[73], несущая свои воды с востока, служит его северной границей и, протекая по Доусону, делит его на две разновеликие части.

На западе Юкон пересекает договорный меридиан в <...> километрах оттуда[74], несколько северо-западнее столицы, до этого приняв справа воды Стьюарта, Индиан-Ривер, Бэйкер-Крик, а также достославную Бонанзу, в которой растворяется Эльдорадо.

На востоке он протекает по той части доминиона, где появляются передовые отроги Скалистых гор, именно на тех землях, которые с юга на север пересекает Маккензи.

В центре края видна группа высоких холмов, главным из которых является Купол, открытый в июне 1897 года. Это единственные возвышенности данного, по преимуществу плоского округа, обладающего речной сетью, принадлежащей бассейну Юкона, о важности которой можно судить хотя бы по численности ее составляющих, таких как Клондайк с питающей его речушкой Ту-Мач-Голд, или Ханкер, вытекающий из недр Купола, или же Бэр, Эвигли, Бонанза, Брайант, Свэдиш, Монтана, Бэйкер-Крик, Вестфилд, Джинини, Монтекристо, Инсли, Сикстимайлз, Индиан-Ривер — все это реки, по дну которых перекатывается золото, а на берегах разрабатываются сотни участков.

Другой золотоносной территорией является та, которую орошает Бонанза, вытекающая из-под куполов Кормэк, вместе со своими многочисленными притоками: Эльдорадо, Куин, Боулдер, Амэрикен, Пьюр-Голд, Криппл и Тэйл.

Нет ничего загадочного в том, что золотоискатели устремились ордами на территорию, по которой протекает несметное количество рек и ручьев, свободных ото льда в продолжение трех-четырех месяцев теплого времени года, и на которой имеются многочисленные и относительно легкодоступные залежи; численность этих отчаянных людей растет с каждым годом, невзирая на испытания, бедствия и разочарования, которые подстерегают их на пути от Скагуэя к столице Клондайка.

В том месте, где одноименная река впадает в Юкон, всего несколько лет назад простиралось болото, исчезавшее под слоем воды каждый паводок. На нем имелось всего несколько индейских хижин и изб, сооруженных на русский манер, в которых ютились семьи аборигенов. Здесь-то и был основан Доусон, в каковом теперь насчитывается восемнадцать тысяч жителей.

Ледюк, канадец по происхождению, основатель Доусона, сразу разделил его на участки, за которые просил не более двадцати пяти франков и которые ныне скупаются по ценам от пятидесяти до двухсот тысяч франков.

Если первые месторождения Клондайка не обречены на скорое истощение, если открываются новые россыпи в бассейне великой реки, если число приисков однажды увеличится до нескольких тысяч, возможно ли, что Доусон сделается такой же метрополией, как в Британской Колумбии Ванкувер, а в американской Калифорнии Сакраменто?[75].

Уже в начале своего существования новый город едва не исчез под водой подобно болоту, чье место он занял. Клондайк делит Доусон на два квартала, которые находятся на правом берегу Юкона и весной, во время разлива, от обилия полой воды всякий раз рискуют стать жертвой серьезных разрушений. Так возникла надобность в постройке крепких плотин, способных защитить всех от губительных, но, впрочем, быстротечных наводнений. Летом же уровень воды в Клондайке падает столь значительно, что из квартала в квартал можно ходить чуть ли не посуху.

Итак, жизнь в новорожденном городе налаживалась непросто, но это не помешало его населению счастливо приумножаться.

Как известно, Бен Реддл, изучивший историю этого округа досконально, был в курсе всех открытий, сделанных там за последние годы. Он знал, какими темпами возрастала производительность приисков и какой капитал удалось сколотить тем или иным золотодобытчикам. Верно и то, что изначально он прибыл в Клондайк с единственной целью вступить во владение участком на Фортамайлз, узнать, какова была его подлинная стоимость, а затем выгодно продать. Однако Самми Ским чувствовал, что по мере приближения к Доусону кузеном все сильнее овладевает интерес к горнорудному делу. Усматривая в этом нечто большее, нежели заурядное любопытство, он начал сомневаться, не поддался ли брат искушению заняться разработкой дядюшкиного участка. Разумеется, он, Самми Ским, воспротивится этому и не позволит Бену ни ввязываться в подобное предприятие, ни тем паче остаться в этой стране золота и нищеты!

В ту пору в округе насчитывалось не менее восьми тысяч приисков, пронумерованных по возрастающей, если идти от устьев прямых и косвенных притоков Юкона к их истокам. В период нарезки наделы имели площадь по пятьсот квадратных футов[76] каждый, а в силу изменений, принятых в 1896 году, — по двести пятьдесят.

Надобно отметить, что и старателей и синдикаты влекло к себе прежде всего золото Бонанзы и ее притоков, а также средневысотные горы, расположенные на левом берегу. Именно на тамошних участках, восьмидесяти футов в длину и четырнадцати футов в ширину каждый, проданных Джорджи Маккормаком менее чем за три месяца, было найдено самородков на восемь тысяч долларов, или на сорок тысяч франков!

Напомним, что, по утверждению составителя кадастра Огилви, средняя стоимость каждого пласта равна двадцати пяти — тридцати пяти франкам. Из чего можно заключить, — и все свидетельствует в пользу такого предположения — что, если жила имеет ширину в тридцать футов, длину в пятьсот футов и мощность в пять футов, то она содержит золота на двадцать миллионов франков.

Вот почему уже сейчас компании и синдикаты употребляют все средства для приобретения этих участков и идут на любые расходы. Трудно вообразить, как высоко поднимутся аукционные ставки на участки, пласты которых несут в себе золота на полторы — четыре тысячи франков; если одна только его унция[77] на доусонском рынке ценится в пятнадцать — шестнадцать долларов.

Стоит лишь сожалеть — так должен был говорить самому себе Бен Реддл, размышляя о положении дел, о которых Самми Ским, вероятно, не задумывался, — что дядя Джосайас оставил в наследство прииск не на Бонанзе, а на Фортимайлз, то есть на противоположном берегу Юкона. Разработка или продажа того участка дала бы выгоды значительно большие. Нетрудно догадаться, что цена, которую в этом случае предложили бы наследникам, оказалась бы такова, что Бену Реддлу не пришлось бы ехать в Клондайк. Да и Самми Ским сейчас наслаждался бы природой Зеленой долины, а не месил ногами грязь на улицах клондайкской столицы, пусть даже отчасти состоящую из песчинок драгоценного металла.

Итак, со стороны синдиката поступили определенные предложения относительно сто двадцать девятого участка на Фортимайлз. Но по неполучении ответа остаются ли они в силе?

Что бы там ни было, Бен Реддл ехал смотреть и обязан был увидеть все, от чего зависело его решение. На сто двадцать девятом участке никогда не находили самородков ценою в три тысячи франков — а именно столько стоил самый крупный из всех, обнаруженных в Клондайке, зато этот участок явно не был исчерпан: не случайно же его хотели купить! К подобным делам американские и английские синдикаты с закрытыми глазами не подходили. Даже при наихудшем раскладе двоюродные братья могли получить сумму достаточную, чтобы возместить дорожные издержки.

Кроме того, и Бен Реддл это знал, были открыты новые месторождения на притоке Клондайка, под названием Ханкер, чье устье находится в двадцати трех километрах от Доусона. Золото, найденное на этой реке протяженностью в семь лье, текущей между холмами высотой в полторы тысячи футов, было чище эльдорадского. Поговаривали также о притоке Голд-Боттома, где, по сведениям Огилви, имелась жила золотосодержащего кварца, тонна которого оценивалась в сто тысяч долларов.

Газеты обращали внимание читателей и на Бэр, приток Клондайка, что всего в четырех лье от Доусона. Одиннадцать километров его долины были поделены на шестьдесят участков, и их разработка в прошлый сезон якобы принесла поразительную прибыль. По слухам, эти прииски были предпочтительнее, чем в долине Бонан-зы, потому что жилы здесь располагались закономерно, а это облегчало их эксплуатацию.

Бен Реддл, несомненно, говорил самому себе, что, может быть, придется отправиться туда, если нечего будет делать на сто двадцать девятом.

Что до Самми Скима, то в душе своей он повторял: «Бонанза, Эльдорадо, Бэр, Ханкер, Голд-Боттом — все это замечательно! Но нас касается только Фортимайлз, и я не желаю, чтобы о нем говорили как о чем-то не существующем в природе!».

Да, Фортимайлз существовал, и на карте Билла Стелла четко значился как приток, впадающий в Юкон перед Доусоном.

Воистину для этой речушки было бы серьезной неудачей, откажи ей природа в возможности внести свою долю в добычу золота в Клондайке, из недр которого, судя по докладу Макдональда, было извлечено ценного металла не менее чем на сто миллионов франков за один только майско-сентябрьский рабочий сезон 1898 года.

И как мог Бен Реддл сомневаться в богатстве этого округа, чья репутация явно не была дутой и, при всех тяготах путешествия, не без основания стала причиной постоянно нарастающего паломничества из самых разных стран мира? Не там ли в 1896 году извлекли золота на полмиллиона франков, а в следующем году — на двенадцать с половиной миллионов? Короче говоря, как ни многочисленны были орды золотоискателей, но именно они поделили между собою двести пятьдесят миллионов франков, сумму, в какую Огилви оценил богатства Клондайка. Конечно, миллионеров среди них весьма и весьма мало, но разве не было выкачано целое море золота из недр этой земли?

Отметим также, что означенная территория Клондайка не является единственной сплошь пронизанной золотоносными жилами. Известно, что золото имеется не только на поверхности доминиона, но и по ту сторону Юкона, в обширном ареале Аляски, некоторые районы которой исследованы пока что недостаточно. И не находится ли на правом берегу великой реки, на канадской земле, на южной границе Клондайка, долина Индиан-Ривер, чьи золоторудные запасы вскоре составят конкуренцию месторождениям этого округа? И не приступили ли рудокопы к разработке трехсот участков, примыкающих к тому месту, где сливаются в единый поток Салфер и Доминион, ручьи, образующие эту реку? Не исчисляются ли они уже более чем двумя тысячами пятьюстами человек, намывающих золота на триста — четыреста франков на каждый лоток?

Наконец, самородки и песок находят не только на дне притоков, впадающих в Юкон справа. Теперь золотоискатели обратили внимание и на его левые притоки. Уже пронумерованы все шестьсот восемьдесят участков на Сикстимайлз, на Джинини, Вестфилде и Свэдише, а также на Фортимайлз, в том числе, что бы там ни говорил Самми Ским, тот участок, который завещан ему и его кузену дядюшкой Джосайасом и значится под №129, как указано в депеше, полученной монреальским нотариусом Снаббином!

Помимо этого, даже в той части Клондайка, что находится между Индиан-Ривер и Айноли, еще одним притоком Юкона, есть пока неисследованная земля, где золотоискатели не замедлят обнаружить новые богатства.

Более того, достаточно один раз взглянуть на карту доминиона, чтобы увидеть: на ней также отмечены золотоносные районы, находящиеся вне Клондайка, например, те, что соседствуют с Чилкутским массивом и расположены по берегам Пелли, впадающей в Юкон, и, в частности, прилегающий к горе Кэссиар, севернее Телеграф-Крик и южнее Сантревилльского шахтерского лагеря.

Однако надобно сказать и о том, что подобных областей значительно больше имеется на территории Аляски, и можно не сомневаться — американцы, новые хозяева этого края, в покое его не оставят; говоря более конкретно, речь идет о следующих районах: южнее великой реки — это Серкл-Сити, Рампарт-Сити, горы Танана; севернее — Форт-Юкон; за Полярным кругом — вся обширная территория, орошаемая реками Ноатак и Колвилл, которая врезалась мысом Хоп в Ледовитый океан.

Но когда Бен Реддл пытался соблазнить блеском этих будущих богатств Самми Скима, тот лишь улыбался и говорил:

— Район, по которому течет Юкон, воистину заповедник богов! И кто бы мог подумать, что нам достанется его кусочек? И что моей единственной заботой станут поиски способа избавиться от дядюшкиного наследства?..

 Глава XI. В ДОУСОНЕ.

«Скопище хижин, изб, палаток; некое подобие лагеря, разбитого на болоте и постоянно находящегося под угрозой разлива Юкона и Клондайка; улицы, столь же кривые, сколь и грязные; на каждом шагу рытвины; это вовсе не город, а псарня, рассчитанная на несколько тысяч собак, лай которых не смолкает ни днем, ни ночью, — вот что, как вы полагаете, являет собой Доусон, уважаемый господин Ским! Однако город изменился просто на глазах благодаря пожарам, расчистившим всю его территорию. Теперь здесь есть католические и протестантские храмы, банки и гостиницы. В ближайшее время у города будет собственный Мэскот-Театр, своя Гранд-опера[78], где смогут разместиться две тысячи доусонцев et caetera[79], но вы даже не можете себе представить, что подразумевается под этим “et caetera”!».

Так говорил доктор Пилкокс, сорокалетний, крепкий, энергичный и ловкий англо-канадец, несомненно, обладатель несокрушимого здоровья, поскольку все хвори разбивались о его могучий организм, казалось, наделенный невероятным иммунитетом. Всего год назад доктор обосновался в этом городе, столь благоприятном для занятия его профессией, ибо здесь явно назначили друг другу свидание все эпидемии, не говоря о повальной золотой лихорадке, против которой, впрочем, он имел прививку не менее сильную, нежели наш Самми Ским!

Доктор Пилкокс был не только терапевтом, но еще хирургом, аптекарем и дантистом. Вот почему, зная его умение и усердие, клиентура текла рекой в принадлежавший ему довольно уютный дом на Фронт-стрит, одной из главных улиц Доусона.

Надлежит также упомянуть и о том, что доктор Пилкокс исправлял должность главного врача как раз того самого госпиталя, мать настоятельница которого ожидала прибытия монахинь общины сестер милосердия.

Билл Стелл состоял в знакомстве с доктором Пилкоксом давно, со времен службы в разведке канадской армии, и рекомендовал его всем семьям, которые препровождал из Скагуэя в Клондайк. И потому совершенно естественно, что он намеревался также представить и Бена Реддла с Самми Скимом столь высоко стоявшей в общественном мнении личности, медику, коего усердие равнялось его человеколюбию. В самом деле, как иначе они нашли бы того, кто был бы лучше информирован о происходящем в стране, нежели этот доктор, поверенный тайн стольких людей, преуспевших и не преуспевших? Ежели существовал некто, способный дать дельный совет и добротную медицинскую консультацию или же хорошее лекарство, то им был именно этот недюжинный человек. Сверх того, невзирая на возбуждение, охватывавшее город, когда приходило сообщение об очередном открытии, доктор Пилкокс умел сохранять хладнокровие, оставаясь рыцарски преданным своему делу, бросить которое для корыстного ремесла золотоискателя он даже не помышлял.

Вот почему сей жрец Асклепия[80] гордился своим городом, не скрывая этого от Самми Скима, когда тот нанес ему визит.

— Да, — повторил доктор, — он уже давно был достоин титула столицы Клондайка, который ему присвоило правительство доминиона.

— Но, как мне кажется, Доусон едва-едва построен, — заметил Самми Ским.

— Если он еще не отстроен полностью, это положение исправится быстро, потому что численность его народонаселения возрастает с каждым днем.

— Как велика она сегодня? — задал вопрос Самми Ским.

— Более двадцати тысяч душ, сударь.

— Но это, пожалуй, в основном проезжие.

— Извините! Они поселились здесь с семьями и собираются отсюда уезжать не более, чем я сам.

— Однако, — подметил гость, которому доставляло удовольствие поддразнивать этого славного человека, — в Доусоне я не увидел ничего, что обыкновенно характеризует столичный город.

— Как? — воскликнул доктор и надулся, став совершенно похожим на шар. — Разве не здесь находится генеральный комиссар территории Юкон майор Джеймс Уолш, а также весь синклит[81] функционеров, которых вы не найдете ни в столице Колумбии, ни в метрополии доминиона?

— Кого вы имеете в виду, доктор?

— Кого? Судью Верховного суда, господина Макгира; комиссара золотодобычи, господина Фэсета, эсквайра[82]; комиссара Земель Короны, господина Уэйда, эсквайра; консула Соединенных Штатов Америки; консульского агента Франции...

— Да, — произнес Самми Ским, — все это сановники действительно высокопоставленные... Но для торговли...

— У нас уже имеются два банка, — поспешил отпарировать господин Пилкокс. — А именно: Канадский Коммерческий банк в Торонто, которым управляет господин Х.-Т. Уиллс, и Банк Британской Северной Америки.

— А церкви?

— В Доусоне их три, господин Ским. Католическая церковь, чьим настоятелем является иезуит отец Джадж, которому помогает облат[83] Демаре, а также церкви реформаторская и англо-протестантская.

— Что же, доктор, со спасением душ доусонцев все обстоит благополучно. Но что скажете об общественной безопасности?

— А что скажете вы, господин Ским, о начальнике верховой муниципальной гвардии, капитане Стэрнсе, канадце французского происхождения, и о капитане Харпере, возглавляющем почтовую службу, под началом у которых в общей сложности шесть десятков человек?

— Скажу, что для Доусона такой охраны маловато, если принять во внимание ежедневное увеличение численности его населения.

— Ну так что же! Будет увеличиваться и она в меру надобности. Для обеспечения безопасности жителей столицы Клондайка правительство доминиона не пренебрегает ничем!

Надо было слышать, как доктор произнес словосочетание: «столица Клондайка»!

И Самми Ским сказал:

— Как бы там ни было, господин Пилкокс, Доусон обречен на исчезновение. Едва только недра округа окажутся исчерпанными...

— Исчерпанными?.. Недра Клондайка? — возмутился доктор. — Но они неисчерпаемы, господин Ским! Каждый день на берегах рек и ручьев находят новые россыпи! Каждый день начинается разработка новых приисков!.. Не знаю, есть ли в мире город, подобный столице Клондайка, существование которого было бы более гарантировано!..

Желания продолжать эту во всех отношениях бесполезную беседу у Самми Скима не имелось. Жить ли Доусону два года или две тысячи лет — ему было в высшей степени безразлично, поскольку он предполагал провести в нем всего две недели.

Как ни богата эта страна, рано или поздно из нее вычерпают все, и тогда городу надо будет искать способ выживания при полном исчезновении смысла его существования, да еще в жутких условиях Полярного круга. Но господин Пилкокс предвещал Доусону будущность более счастливую, чем судьба любого другого города доминиона... Блажен, кто верует. Не спорить же с ним!..

Для Бена Реддла и Самми Скима главным являлось то, что в Доусоне нашлась гостиница!

Впрочем, в столице Клондайка их значилось целых три: «Юкон», «Клондайк» и «Нортен».

Братья сняли комнату в последней.

Золотоискатели продолжали стекаться в Доусон толпами, что, разумеется, было на руку содержателям гостиниц. За номер они взимали по семь долларов в сутки, за обед — три, а обслуживание ежедневно обходилось постояльцам в один доллар; столько же приходилось платить за бритье; за стрижку — полтора доллара.

— На счастье, — заметил Самми Ским, — у нас с братом нет обыкновения бриться... Что до прически, мы отложим это дело до возвращения в Монреаль!

Из приведенных цифр вытекает простой вывод: цены в столице Клондайка превышали все допустимые нормы. Тот, кому не удалось быстро разбогатеть, мог почти не сомневаться, что вскоре разорится. На это указывали цены, обозначенные в прейскуранте доусонского рынка: фунт сахару стоил полтора-два франка; сало — один франк двадцать пять сантимов; банка мясных консервов — два франка; стакан молока — два с половиной франка; кукурузная и овсяная мука — франк с четвертью; рис, фасоль и яблоки — столько же; сушеный картофель — три франка; лук — три франка семьдесят пять сантимов; сливочное масло — пять франков; яйца — двенадцать франков; мед — три франка пятьдесят сантимов; кофе и чай — от пяти до двенадцати франков; соль — один франк; перец — пять франков; табак — двенадцать франков; апельсины — три франка пятьдесят сантимов и лимоны — двадцать пять франков за дюжину; говядина — шесть франков пятьдесят сантимов; баранина — пять франков; оленина — столько же; рыба — два франка с полтиной. Посещение обычной бани обходилось в двенадцать франков пятьдесят сантимов, бани русской — сто шестьдесят франков. Самми Ским пользовался обычной.

В ту пору Доусон занимал два километра правого берега Юкона, а от реки до ближних холмов было тысяча двести метров. Вся площадь его территории равнялась восьмидесяти восьми гектарам. Город состоял из двух кварталов, разделенных рекой Клондайк, которая там же, в самом городе, впадала в великую реку. В Доусоне насчитывалось семь проспектов и пять улиц, пересекавшихся под прямым углом; самой близкой к реке была улица Фронт-стрит. Тротуары были деревянными. Долгими зимними месяцами по улицам сновали санные упряжки; в остальное же время по ним с грохотом и в сопровождении неистового собачьего лая катились тяжелогруженые телеги и повозки.

Доусон окружали огороды, где произрастали редис, капуста, репа, кочанный салат и пастернак; но удовлетворить потребности населения в полной мере они не могли, и потому доусонцы должны были рассчитывать на поставки из доминиона, Колумбии и Соединенных Штатов. Что касается мяса, дичи и консервов — все это привозилось на судах-рефрижераторах, после ледохода поднимавшихся вверх по Юкону от Сент-Майкла до Доусона, преодолевая расстояние в <...>[84]. В первых же числах июня начинали подниматься снизу юконцы, и над набережной стоял неумолчный свист их гудков.

Едва прибыв в Доусон, монахини тут же попросили отвести их в госпиталь, состоявший под началом католической церкви. Мать настоятельница, которая ждала сестер, не жалела слов признательности, благодаря Самми Скима, Бена Реддла и Скаута за оказанную помощь.

Не менее трогательно встретил сестру Марту и сестру Мадлену господин Пилкокс. В самом деле, надобность в помощниках была велика, поскольку госпиталь явно испытывал недостаток в персонале.

Вследствие суровости этой зимы палаты были переполнены. Трудно даже вообразить, до какого состояния довели усталость, холод и нищета прибывших из дальних стран переселенцев. В Доусоне уже имелись случаи цинги, дезинтерии, менингита и брюшного тифа. Статистика смертности росла изо дня в день, и по улицам сплошной чередой следовали влекомые собачьими упряжками катафалки, доставлявшие на кладбище тела несчастных, которых ждали дешевые могилы, вырытые в золотоносной земле.

Тем не менее, вопреки этому плачевному зрелищу, доусонцы, а тем паче проезжие старатели и рудокопы, без устали предавались разгулу и удовольствиям. В казино и в игорных домах встречались все: и те, кто оказался на приисках впервые, и те, которые возвращались туда, надеясь вновь наполнить карманы, опустошенные за несколько месяцев безделья. При виде толпы, заполнявшей рестораны и бары, никому на свете не пришло бы в голову, что в городе свирепствовала эпидемия и что бок о бок с несколькими сотнями прожигателей жизни, игроков и прочих благоденствовавших авантюристов существовала бездна несчастных мужчин, женщин и детей, целых семей, не имевших ни очага, ни крыши над головой, которых болезни остановили у порога этого города и которые были не в состоянии сделать и шага!

Весь этот мир, алчущий грубых удовольствий и постоянного раздражения чувств, проводил в заведениях «Фоли-Бержер», «Монте-Карло», «Доминион» и «Эльдорадо», можно сказать, дни и ночи, но в периоды солнцестояния на высоких широтах не бывает ни утра, ни вечера. Процветали «покер», «монте» и рулетка. На зеленое сукно сыпались не гинеи и пиастры, а самородки и золотой песок — и все это под несмолкаемый крик, под незатихающую брань и вопли дерущихся, а то и револьверные выстрелы. Увы, положить предел этим отвратительным сценам, главные роли в которых исполняли личности типа Хантера и Мэлоуна, полиция не могла.

Рестораны не закрывались до рассвета; заказать обед можно было в любое время суток; цыплята подавались по цене в двадцать долларов за штуку; ананасы — по десять долларов; свежие яйца — по пятнадцать долларов за дюжину; бутылка вина стоила двадцать долларов; виски — <...>; сигареты — три с полтиной за штуку. Три-четыре раза в неделю золотоискатели с близлежащих участков проматывали здесь все, что сумели извлечь из Бонанзы и ее притоков.

Грустное, удручающее зрелище, в котором нашли выражение наиболее досадные пороки людей! И то немногое, что Самми Ским увидел в Доусоне, лишь укрепило его отвращение к сомнительному миру искателей приключений.

Вполне вероятно, впрочем, что возможностей углубленного изучения этого мира господин Ским и не искал, веря, что пребывание в Клондайке будет кратким. Что касается Бена Реддла, то он терять время даром не любил.

— Прежде всего — дело, — заявил он. — И поскольку чикагская компания предложила нам продать ей сто двадцать девятый участок на Фортимайлз, надо с ним познакомиться.

— Хоть сейчас, — произнес Самми Ским.

— Далеко ли от Доусона до Фортимайлз? — спросил инженер у проводника.

— Я никогда там не бывал, — ответил тот. — Но, судя по карте, эта речушка впадает в Юкон неподалеку от Форт-Релайанс, северо-западнее Доусона.

— А если судить по номеру дядюшкиного участка, — заметил Самми Ским, — он находится где-то рядом.

— Не более чем в трех десятках лье, — проговорил Скаут, — потому что, во-первых, на этом расстоянии проходит граница между Аляской и доминионом и, во-вторых, — участок номер сто двадцать девять относится к канадской территории.

— Завтра же и поедем, — объявил Бен Реддл.

— Договорились, — ответил Самми Ским. — Но прежде чем заниматься ценой участка, наверное, следует проверить, не передумал ли синдикат.

— Справедливо, — согласился Бен Реддл. — И ровно через час мы это узнаем.

— Я могу проводить вас до конторы капитана Хили из англо-американской компании «Трэспортэйшн энд Трэйдинг», которая находится на улице Фронт-стрит.

После обеда братья вышли из гостиницы и, ведомые Биллом Стеллом, направились к дому, занимаемому чикагским синдикатом.

Улицы кишели народом, только что прибывшим на юконском пароходе. Переселенцы толпились в ожидании возможности отправиться далее, одни — для того, чтобы продолжить разработку собственных приисков, находившихся на различных притоках великой реки, другие — чтобы как можно выгоднее продать свои руки. Больше всего людей было на Фронт-стрит, где располагались основные агентства. Людская толпа перемешалась с «толпой» собачьей, и на каждом шагу происходили стычки с этими практически дикими животными, лай и визг которых раздирал уши.

— Этот Доусон — решительно собачий город! — повторял Самми Ским. — Его первым градоначальником наверняка был Цербер[85].

Несмотря на толкотню, брань и летевшие в спину проклятия, Бен Реддл и Самми Ским более или менее благополучно добрались до штаб-квартиры синдиката, у дверей которой их оставил Скаут, чтобы отправиться обратно в отель «Нортен».

Братьев принял товарищ управляющего господин Вильям Бролл, которому они сообщили цель визита.

— Очень хорошо! — сказал чиновник. — Итак, вы — господа Реддл и Ским из Монреаля? Рад вас видеть.

— Мы — также, — ответил Самми Ским.

— Вы — наследники Джосайаса Лакоста, владельца участка на Фортимайлз?

— Совершенно верно, — заявил Бен Реддл.

— Можно надеяться, что за время нашего бесконечного странствия участок не исчез? — спросил Самми Ским.

— Конечно нет, господа! Будьте уверены, что он по-прежнему находится на том месте, на котором значится в кадастре, а именно на границе обоих государств, увы, окончательно не делимитированной...

Что значила эта неожиданная фраза? Каким образом граница между Аляской и доминионом могла иметь отношение к участку номер сто двадцать девять?.. Разве при жизни Джосайас Лакост не являлся его законным хозяином? Разве эта собственность не перешла столь же законным путем к его естественным наследникам, независимо от спорности означенной границы?

— Сударь, — продолжил беседу Бен Реддл, — в Монреале нам сообщили, что синдикат, руководимый капитаном Хили, имеет намерение купить у нас участок номер сто двадцать девять, что на Фортимайлз.

— Все верно, господин Реддл.

— Я и мой совладелец приехали, чтобы установить ценность этого участка, и мы желаем знать, не передумал ли синдикат его приобретать.

— И да, и нет, — ответил Вильям Бролл.

— «И да, и нет»! — воскликнул Самми Ским.

— Не могли бы вы, сударь, нам объяснить, что означают эти «да» и «нет»? — обратился к товарищу управляющего инженер.

— Очень просто, господа! «Да» — если местоположение участка определено одним образом, и «нет» — если другим.

Слова Вильяма Бролла явно нуждались в дальнейших разъяснениях, но, не дожидаясь их, младший из кузенов воскликнул:

— Что бы там ни было, ответьте нам — являлся ли Джосайас Лакост владельцем этого участка и являемся ли мы, здесь присутствующие, его владельцами как наследники умершего?

Пока звучала тирада брата, Бен Реддл извлек из бумажника документы, подтверждающие его с кузеном права на владение сто двадцать девятым участком на Фортимайлз.

— Господа, — произнес товарищ управляющего, — ваши документы в совершеннейшем порядке. В этом сомнения нет, но, повторяю, вопрос в другом. Да, наш синдикат в самом деле оповестил вас о своем желании купить участок Джосайаса Лакоста и на ваш вопрос о действительности наших намерений я могу ответить только то...

— То есть не ответить ничего, — перебил Вильяма Бролла Самми Ским, с раздражением реагируя на насмешливое, как ему показалось, к себе отношение со стороны чиновника.

— Господин Бролл, — вступил в беседу Бен Реддл, — ваша телеграмма с предложением купить у нас участок, принадлежавший Джосайасу Лакосту, получена в Монреале двадцать второго марта. Сегодня седьмое июня. Минуло более двух месяцев, и мне интересно знать, что случилось за это время такого, отчего теперь вы не можете дать нам определенный ответ.

— Вы говорите об этом участке так, словно его местоположение определено неточно, — добавил Самми Ским. — Хотелось бы верить, что он все еще находится там, где был.

— Разумеется, господа! — ответил товарищ управляющего. — Но на Фортимайлз он занимает место, по которому проходит граница, разделяющая принадлежащий Британии доминион и принадлежащую Соединенным Штатам Америки Аляску.

— Он находится на нашей стороне, — возразил Бен Реддл.

— Да. Но при условии, что межгосударственная граница установлена точно, — сказал Вильям Бролл. — И нет, если это не так. Поелику синдикат, будучи учреждением канадским, может разрабатывать только то, что принадлежит Канаде, дать вам утвердительный ответ сейчас я не могу.

— Так вы говорите, что в настоящее время идут споры о границе между Соединенными Штатами и Великобританией? — задал вопрос Бен Реддл.

— Вот именно, господа! — прозвучал ответ чиновника.

— Я полагал, что в качестве разграничительной линии избран сто сорок первый меридиан, — заметил Бен Реддл.

— Все это справедливо... и ничего справедливее быть не может!.. С тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, когда Россия продала Аляску Соединенным Штатам Америки, всегда считалось, что этот меридиан является межгосударственной границей.

— Что же, — заметил Самми Ским, — думаю, что меридианы не меняют своего положения произвольно даже в Новом Свете, и надеюсь, что и сто сорок первый не сдвинулся ни на восток, ни на запад.

— Конечно нет! Но, похоже, он был проведен не там, где следовало, — сказал Вильям Бролл, — поскольку вот уже два месяца, как по его поводу ведется серьезная дискуссия, и не исключено, что он будет перенесен немного на запад.

— На несколько лье? — спросил Самми Ским.

— Нет. Всего на несколько сот метров, — заявил товарищ управляющего.

— И из-за такой малости люди спорят! — возмутился Самми Ским.

— Они правы, сударь, — возразил господин Бролл. — Американское должно принадлежать Америке, а канадское — Канаде.

— Какое из двух государств предъявило претензии первым? — поинтересовался Бен Реддл.

— Америка. Она потребовала, чтобы некую полосу земли считали находящейся восточнее. Доминион, со своей стороны, настаивает на том, чтобы она считалась западной зоной.

— Но нам-то какое дело до этих дискуссий? — воскликнул Самми Ским.

— А такое, что если выиграет спор Америка, то некоторые участки на Фортимайлз отойдут к ней.

— Сто двадцать девятый тоже?

— Увы, — произнес чиновник. — И тогда синдикат будет вынужден отказаться от его приобретения.

На этот раз ответ прозвучал определенно.

— Но хотя бы начались работы по исправлению границы? — спросил Бен Реддл.

— Да. Уже делается триангуляция. Говорят, весьма скрупулезно...

Предметом спора была очень узенькая полоска земли, примыкающая к сто сорок первому меридиану, и если оба государства тягались за нее так ожесточенно, то единственно оттого, что земля содержала в себе золото и было известно, что через эту довольно длинную полосу от горы Святого Ильи на юге до Ледовитого океана на севере тянулась богатая жила, пользоваться которой хотели и федеральное правительство, и доминион.

— Из сказанного вами, господин Бролл, можно заключить, что, если участок номер сто двадцать девять останется в восточной зоне границы, синдикат от своего предложения не откажется?

— Именно так.

— Но, очутись он в зоне западной, нам придется переговоры прекратить?

— Именно так, сударь.

— Что же, — заявил Самми Ским, — мы обратимся к другим покупателям... а случись так, что наш участок окажется на американской земле, мы обменяем его на доллары вместо того, чтобы обменять на банкноты!

На этой реплике Самми Скима визит закончился, и братья возвратились в отель «Нортен», где их терпеливо ждал Билл Стелл; ввести его в курс событий они сочли необходимым.

— В любом случае, — рассудил проводник, — будет лучше, господа, если вы как можно скорее отправитесь на Фортимайлз.

— Это мы сделаем уже завтра! — воскликнул Бен Реддл.

— Похоже, — смеясь, добавил его брат, — ортопедическая операция на межгосударственном рубеже идет полным ходом, и все-таки любопытно знать, далеко ли до конца. Перемещать меридианы — дело нешуточное!

— Несомненно, — согласился Билл Стелл. — Вы в этом скоро убедитесь, как и в том, что соседствующий со сто двадцать девятым участком прииск за номером сто двадцать семь принадлежит некоему частному лицу, с которым надобно держать ухо востро.

— Да, да... Это техасец Хантер, — проговорил Самми Ским.

— Он и его компаньон Мэлоун, — продолжал Скаут, — продавать свой участок не собираются, и им безразлично, находится ли он на территории Аляски или доминиона.

— Надеюсь, — произнес Бен Реддл, — вступать в какие-либо сношения с этими грубиянами нам не придется.

— Это было бы очень хорошо, — заметил проводник.

— Что теперь будете делать вы, Скаут? — задал вопрос Самми Ским.

— Отправлюсь обратно в Скагуэй за новой партией желающих попасть в Доусон.

— И вас здесь не будет...

— Месяца два.

— Мы рассчитываем на вас, Билл... Ведь нам предстоит возвращаться.

— Хорошо, господа. Но не теряйте времени даром, если действительно собираетесь уехать из Клондайка до наступления зимы.

 Глава XII. ОТ ДОУСОНА К ГРАНИЦЕ.

В самом деле, Бен Реддл и Самми Ским не должны были терять ни дня, если они хотели управиться с делами вовремя. На этих широтах арктические холода себя ждать не заставляют. Шла вторая неделя июня, но уже в августе начинается ледостав, а снегопады периодически заполняют все пространство между небом и землей. Два с половиной месяца — такова продолжительность теплого периода в Клондайке, и братьям надо было из него вычесть время, необходимое для возвращения из Доусона в Скагуэй по озерам или, избери они другой маршрут, в Сент-Майкл, спустившись по Юкону к его устью.

На другой день по прибытии Самми Ским и Бен Реддл должны были заняться приготовлениями к более длительному — а именно это им и грозило теперь — пребыванию на участке №129, принимая в соображение, что они еще не успели запастись всем необходимым в Форт-Релайансе.

Как уже говорилось, братьям не требовалось ни покупать, ни везти с собой никакого оборудования, поскольку об этом в свое время позаботился Джосайас Лакост; не было надобности и в найме рабочих, так как вопрос о разработке участка на Фортимайлз не стоял.

В то же время возникла нужда в проводнике, хорошо знавшем край; Скаут, который нашел в Доусоне другого своего лоцмана, возвращавшегося на озеро Линдеман, предложил Бену Реддлу нанять индейца Нелуто на время его, Билла, отсутствия в Клондайке. Индеец согласие дал. Что он умел и чего он стоил, братья знали. Хотя общительнее кормчий не сделался, лучшего товарища в предстоящем странствии, чем он, найти было трудно, и оставалось лишь поблагодарить Билла Стелла за его любезность.

Теперь основной заботой Самми Скима и Бена Реддла стала закупка провианта на будущие две недели. Цены были высокими, зато имелось все необходимое, и запасы мороженого мяса, солонины, свинины, сала, муки, сушеных овощей, чая, кофе и виски они сделали быстро.

Что касается транспорта, Бен Реддл нанял двуколку, отказавшись от нарт, в которые запрягали собак даже тогда, когда не было ни снега, ни льда. К тому же эти упряжки в ту пору стоили очень дорого: за каждую собаку приходилось выложить от полутора до двух тысяч франков.

Двуколку подыскал Билл Стелл, все еще находившийся в Доусоне. В ней свободно размещались три человека вместе с багажом.

Экипаж имел подъемный кожаный верх и стоил тысячу триста пятьдесят франков. Лошадь к нему — животное достаточно сильное для предстоявшего путешествия — обошлась в семьсот франков. Фуража для нее запасать не требовалось, так как летом пастбища простирались по обеим сторонам всех дорог и в подобных условиях лошадей прокормить было легче, чем собак.

Не забыли и о посуде; Нелуто назвал все, что надо было взять с собой, и Бен Реддл не сомневался — в дороге нехватки в чем-либо не возникнет.

Тем временем Самми Ским, как истый философ, бродил по улицам Доусона, рассматривая магазины, изучая цены предметов потребления и промышленных изделий. В конечном счете он поздравил себя и брата с тем, что они предусмотрительно отоварились у монреальских продавцов.

Вот что он сказал Бену Реддлу:

— Известно ли тебе, дорогой мой, сколько стоит пара башмаков в столице Клондайка?

— Нет, Самми.

— Пятьдесят — восемьдесят франков. А пара чулок?

— Тоже нет.

— Десять франков. А пара носков?

— Франков двадцать.

— Нет! Двадцать пять!.. А подтяжки?

— Без них можно обойтись, Самми.

— И все-таки?

— Нам они не нужны.

— Восемнадцать франков. А женские подвязки?

— Они меня не интересуют, Самми.

— Сорок. Девятьсот франков стоит простейшее платье, Бен! Решительно в этой стране оставаться холостым — прямая выгода!

— Мы так и сделаем, — ответил Бен Реддл, — если, конечно, ты не захочешь жениться на какой-нибудь роскошной наследнице.

— И недостатка в них нет, Бен... как и искательниц приключений, имеющих богатые участки на Бонанзе или Эльдорадо. Однако я, как уехал из Монреаля холостяком, так им и возвращусь. Ах, Монреаль!.. Как далеко он теперь!

— И, заметь, Самми, — не без иронии произнес Бен Реддл, — расстояние от Монреаля до Доусона точно такое же, как от Доусона до Монреаля.

— Я немного в этом сомневаюсь, Бен, — ответил его кузен, — но это не значит, что оно маленькое!

Разумеется, Самми Ским не забывал наведываться в госпиталь, и каждый раз сестры оказывали ему самый благодарный прием. Со своей стороны, он неизменно восхищался их трудом.

Что касается господина Пилкокса, то он с удовольствием беседовал с Самми Скимом, не уставая ободрять его, давать советы, а также превозносить красоты изумительного Клондайка.

— Он вам понравится, господин Ским! Обязательно понравится! — повторял доктор. — Если, конечно, вам повезет увидеть его зимой.

— Надеюсь, что чаша сия меня минует.

— Как знать, как знать...

Этого ответа Самми Ским всерьез не принял, да и принять не мог.

Июня 9 дня, в пять часов утра, запряженная двуколка появилась у дверей гостиницы. Провиант был погружен загодя, равно как и бивуачное снаряжение. Управлять экипажем предстояло Нелуто, и он уже сидел на козлах.

— Надеюсь, ничего не забыли, — произнес Бен Реддл, когда лошади тронулись. — В особенности то, что через два месяца нам надо быть в Монреале.

От Доусона до границы, той, которая существовала тогда, было сто сорок шесть километров. Сто двадцать девятый находился по соседству с ней, и потому добраться до него можно было не ранее, чем через трое суток, проезжая по двенадцати лье в день.

Чтобы не замучить лошадь, Нелуто рассчитывал делать две остановки ежедневно через каждые пять часов пути, утром и вечером. Большего требовать от животного было нельзя, памятуя о том, что дорога пролегала по-над рекой и по весьма пересеченной местности.

Устройство бивуака сводилось к установке палатки под деревьями, когда Бену Реддлу и его кузену не удавалось нанять комнату в каком-нибудь придорожном трактире, одном из тех, которые попадались между Доусоном, Форт-Релайансом и границей.

Первые два этапа пути были преодолены вполне счастливо. Стояла сносная погода, температура воздуха держалась на отметке +10°, дул легкий восточный ветер, высокая облачность дождями не грозила. Местность была неровной, путь то и дело пересекали впадавшие в Юкон или в его притоки слева разнокалиберные речушки, одни из которых несли свои воды на север, к Фортимайлз, другие — на юг, к Сикстимайлзу. Обрамлявшие реку холмы имели высоту не более тысячи футов. Можжевельник, анемоны и крокусы покрывали окрестные поля и скаты оврагов. Березовые, тополевые и еловые заросли слились в один дремучий лес.

Самми Скима не обманули, когда пообещали, что по дороге встретится много дичи и что в этой части Клондайка водятся медведи. Братья не забыли захватить с собой ружья, однако до сих пор случая применить их против этих зверей не представилось.

Более того: край не был безлюдной пустыней. Сотни рудокопов трудились в горах. Площадь этих участков равнялась всего двумстам квадратных футов, но производительность их зачастую была велика. Так, например, на Бонанзе один человек за день добывал золота на тысячу франков.

Солнце перевалило за полдень, когда двуколка въехала в Форт-Релайанс, весьма оживленное местечко, находившееся на правом берегу Юкона, в той именно точке, где он поворачивает на северо-запад.

Форт-Релайанс, равно как Форт-Селкерк, Форт-Норман, Форт-Симпсон, Форт-Провиденс, Форт-Резольюшен, Форт-Гуд-Хоп, Форт-Мак-Ферсон, Форт-Чипевайан, Форт-Вермилион и Врангель на канадской территории, как Хэмлин, Форт-Юкон, Кенай, Форт-Мортон и Форт-Гет-Тэе на территории Аляски, был основан Компанией Гудзонова залива в видах эксплуатации этого пушного края, а также для защиты от индейцев. Но большинство из этих фортов, в том числе остроги Юкон и Селкерк, уже утратили былое значение, превратившись после открытия месторождений золота в Клондайке в продовольственные базы. Но Бен Реддл хорошо сделал, что запасся всем необходимым в Доусоне, потому как в Форт-Релайансе за провизию и промышленные товары с него содрали бы втридорога.

Здесь же произошла встреча двоюродных братьев с генеральным комиссаром Юконских территорий, объезжавшим дозором свои владения. Они отрекомендовались как представители официальных кругов Монреаля. В этой стране, кишевшей заезжим народом, такое звание было почетнее любого другого. Майор Джеймс Уолш оказал Самми Скиму и Бену Реддлу самый сердечный прием и услышал в ответ слова самой глубокой признательности.

Генеральному комиссару было лет под пятьдесят. Этот отличный администратор руководил вверенным ему округом уже два года. Губернатор доминиона назначил его сюда в тот период, когда на золоторудные залежи Клондайка набросились тысячи переселенцев, конца исхода которых все еще не было видно.

Миссия, выпавшая на долю майора Уолша, была не из простых. Каждый день возникали осложнения то в связи с предоставлявшимися частным лицам и синдикатам концессиями, то с нарезанием участков, то со взиманием арендной платы, то с наведением порядка на землях, с захватом которых индейцы мириться не желали.

К неприятностям, вызванным открытием новых месторождений, прибавлялись заботы, связанные со спорами о сто сорок первом меридиане, потребовавшими возобновления триангуляционных работ. Именно это каверзное дело объяснило присутствие генерального комиссара в западном Клондайке в тот период.

По его словам, исправление границы было сопряжено с некоторыми трудностями, хотя решение возникшей проблемы относилось к области математической, то есть к науке самой точной. Сто сорок первый меридиан мог находиться только там, где ему надлежало быть.

— Кто поднял этот вопрос, господин Уолш? — спросил Бен Реддл.

— Американцы. Они утверждают, что расчеты, сделанные в эпоху, когда Аляска принадлежала России, были произведены без должной тщательности. По их мнению, представленную сто сорок первым меридианом границу необходимо отодвинуть на восток, а это отдало бы Соединенным Штатам Америки большую часть приисков, находящихся на левом берегу Юкона.

— В том числе, — заметил Самми Ским, — сто двадцать девятый, завещанный нам Джосайасом Лакостом, нашим дядей.

— Так точно, господа.

— По этой причине, — сказал Бен Реддл, — синдикат, который предложил нам продать ему участок, воздерживается от дальнейших шагов до той поры, пока вопрос не будет улажен.

— Мне это известно, господа, — ответил комиссар. — И я вас очень хорошо понимаю.

— Как вы считаете, господин майор, — продолжил расспросы Самми Ским, — будут ли исправления завершены в ближайшие сроки?

— Все, чем я могу вас утешить, это то, что специально созданная для этого комиссия работает уже несколько недель, и мы очень надеемся, что граница между двумя государствами будет окончательно определена до наступления зимы.

— А как, по вашему мнению, господин комиссар, — спросил Бен Реддл, — действительно ли тогда была допущена ошибка, и надо ли было затевать дело с корректировкой?

— Судя по имеющейся информации, — нет... И мне кажется, что злополучную тяжбу с доминионом заварили кое-какие американские синдикаты.

— А нам из-за этого, — добавил Самми Ским, — возможно, придется задержаться в Клондайке дольше, чем хотелось бы.

— Могу вас уверить, господа, — заявил Джеймс Уолш, — я сделаю все от меня зависящее, чтобы ускорить работу комиссии. Однако следует признать, что ей порой мешают некоторые хозяева участков, прилегающих к границе. Особой злонамеренностью отличается владелец сто двадцать седьмого.

— Наш сосед! — воскликнул Самми Ским.

— Так точно.

— Это техасец по имени Хантер.

— Так точно. Вы о нем слышали?

— Скажу более, господин комиссар! Мы не только слышали, но и видели самого этого грубияна! Когда он сходил с парохода в Ванкувере...

— Итак, вы его знаете... Напарником этого негодяя является некий Мэлоун, тех же кровей, что и он, и, как говорят многие, такой же мерзавец.

— Подозреваю, что Хантер — один из тех, кто особенно настаивал на корректировке границы. Я прав, господин майор? — спросил Бен Реддл.

— Так точно! Он утверждает, будто его участок лежит на американской территории, явно для того, чтобы не подчиняться властям доминиона. С этой же целью он взбунтовал владельцев приисков, находящихся между левым берегом Юкона и нынешней границей. Если придвинуть ее к самой реке, вся полоса земли перейдет в руки союза и тогда техасец окажется в своей стране. Но, повторяю, очень сомнительно, чтобы американцы выиграли тяжбу. И я уверен, что Хантер останется при своих интересах. Однако вот вам совет: по возможности старайтесь не поддерживать никаких отношений с этими авантюристами самой низкой пробы: моей полиции уже не раз приходилось с ними разбираться.

— В этом смысле можете быть спокойны, господин комиссар, — ответил Самми Ским. — Мы приехали в Клондайк не затем, чтобы копаться в грязи сто двадцать девятого участка, а лишь для того, чтобы его продать, и, как только от него избавимся, возьмем курс на Чилкут, а там погрузимся в ванкуверский поезд и помчимся в Монреаль.

— Что же, господа, — произнес комиссар, — мне остается лишь пожелать вам счастливо добраться до Фортимайлз. И, когда понадобится помощь, рассчитывайте на меня.

— Спасибо, господин майор, — поблагодарил комиссара Бен Реддл.

— Вот если бы вы могли поторопить решение вопроса о сто сорок первом меридиане посредством телеграфа! — добавил его кузен.

— Я бы рад, господа, но...

На этом комиссар и братья раскланялись. Джеймс Уолш должен был возвращаться в Доусон, а господам Реддлу и Скиму надо было двигаться на запад.

На другой день управляемая Нелуто двуколка пустилась в путь.

Переправившись через Юкон на пароме, возница почти все время держался левого берега реки.

Погода была не такой хорошей, как накануне. Дул порывистый северо-западный ветер, но защищенным кожаным верхом седокам больших неприятностей он причинить не мог.

Нелуто, разумно щадя лошадь, ее не погонял. Дорога была плохой. Колеса то и дело проваливались в выбоины, теперь освободившиеся ото льда, заполнявшего их зимой. Правда, от сотрясений, избежать которых не удавалось, более страдал экипаж, чем лошадь.

Кругом стояли сосновые и березовые леса, перемежавшиеся осинниками и тополевыми зарослями. Золотоискатели никогда не испытывали здесь недостатка в древесине, употребляемой на домашние нужды и обустройство приисков. Богатый золотом округ имел и собственный каменный уголь. В шести километрах от Форт-Кудахи, на Коул-Крик, затем в тринадцати километрах, на Клифф-Крик, и в девятнадцати километрах от него, на Флэйт-Крик, были найдены залежи отличного угля, содержащего всего пять процентов золы. До этого уголь был обнаружен в бассейне реки Файф-Фингерз, и ему предстояло полностью вытеснить дрова, которых даже средней величины пароход сжигает за час целую тонну. Возможно, это еще один шанс удержать жизнь в округе: отдав все золото, он смог бы привлечь на свои земли шахтеров-угольщиков.

Вечером того же дня, в конце невероятно трудного второго этапа, Нелуто и его спутники прибыли в Форт-Кудахи, что на левом берегу Юкона, где они предполагали заночевать на каком-нибудь постоялом дворе, если он окажется лучше палатки.

Форт-Кудахи был основан в 1892 году североамериканской чикагской компанией «Трэнспортэйшн энд Трэйдинг», намеревавшейся перехватить у компании «Аляска Коммэршел» поставки на золотые прииски Юкона. Этот поселок возник в самом устье Форти-майлз, а его безопасность обеспечивал, как было сказано, Форт-Кон-стантин.

Тогда же обнаружилось, что тамошние прииски богаты цветными металлами, например, участки, расположенные на таких небольших притоках Фортимайлз, как Морс и Дэвис, на американской территории, а также на Миллер-Крик, впадающем в Сикстимайлз. Некоторые месторождения своею производительностью могли соперничать с теми, что находились в низовье Бонанзы.

Итак, в шесть часов вечера экипаж братьев завершил вторую часть пути, и они отправились на поиски ночлега.

Некое подобие трактира им указал, или, скорее, порекомендовал начальник отряда верховой муниципальной гвардии; квартируя в этом местечке, он исправлял полицейский надзор над территорией, что находилась между границей и левым берегом великой реки.

Бен Реддл и Самми Ским, мечтавшие провести хотя бы несколько часов на кровати, пусть даже на самой простой, привередничать не стали ни в том, что касалось удобств, ни в том, что касалось цен; и ночь прошла более или менее удовлетворительно.

За Форт-Кудахи Юкон все так же течет на северо-запад и в известной точке пересекает сто сорок первый меридиан. Фортимайлз же, долина которого протянулась на сорок миль, как указывает его английское название, свернув на юго-запад, катит свои волны по невероятно извилистому ложу, прорытому им среди лесов и холмов. Его протяженность до линии границы составляет около семидесяти километров, тридцать из которых находятся на британской территории, а остальные — на американской. Таким образом, он пересекает ставший яблоком раздора меридиан.

Пустившись в путь рано утром, Нелуто рассчитывал добраться до участка покойного Джосайаса Лакоста к вечеру. Перед дорогой он позаботился как следует накормить лошадь, которую два дня трудов, похоже, утомили не слишком, так что, будь это необходимо, она сдюжила бы. Кроме того, животное имело возможность отдохнуть за время пребывания братьев на прииске.

Бен Реддл и Самми Ским покинули трактир в три часа утра; солнце стояло уже довольно высоко. Через двенадцать суток должно было наступить летнее солнцестояние, когда дневное светило скрывается за северным горизонтом едва на несколько минут.

Экипаж катился по извилистому берегу Фортимайлз, зажатому холмами, отделенными друг от друга низкими лощинами. Окрестность вовсе не казалась безлюдной пустыней: всюду, на горах и реках, велись работы. На каждом извиве берега и у каждого оврага были врыты столбы с номерами приисков. Оборудование использовалось нехитрое: немногие механизмы приводились в действие руками или водой, отведенной от ближайшей речушки; большинство золотоискателей, если не нанимали работников, собственноручно извлекали землю из колодцев, а затем промывали ее в лотках, кто в мелких, кто в глубоких. Все это делалось в полной тишине, нарушаемой взрывами эмоций только тогда, когда попадался хороший самородок.

Первая остановка длилась два часа; промежуток времени с десяти часов до полудня понадобился для отдыха лошади, которой предоставили свободно пастись на соседнем лугу. Позавтракав консервами, печеньем и выпив по паре чашек кофе, Бен Реддл и Самми Ским выкурили по трубке.

Нелуто продолжил путь почти сразу после двенадцати часов пополудни. Он так торопил своего буцефала[86], что уже в семь часов вечера экипаж пересек межу сто двадцать девятого участка, новые владетели которого, покинув Монреаль второго апреля, добрались до места одиннадцатого июня, то есть ни много ни мало, как за два с половиной месяца.

 Глава XIII. УЧАСТОК НОМЕР СТО ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ.

В этом месте Фортимайлз слегка изгибается к востоку. В излучине длиной в четыре сотни метров находились участки, разграниченные с помощью столбов в соответствии с горнорудным правом, действовавшим в округе и гласившим: «Всякое физическое лицо старше 18 лет, обладающее специальным разрешением на охоту, рыбную ловлю и рудоискательство, стоимостью в 10 долларов и годное в течение 12 месяцев, имеет право занимать один участок-прииск длиной в 250 футов, лежащий вдоль ручья, при этом ширина параллелограмма не должна превышать тысячу футов от одного берега до другого при проведении горизонтальной линии на высоте в 3 фута над поверхностью воды».

Именно согласно этому закону был нарезан участок номер сто двадцать девять, являвшийся собственностью Джосайаса Лакоста; прииск находился в верховье Фортимайлз, на территории Клондайка, прилегая к аляскинско-канадской границе, и располагался между двумя столбами, на одном из которых был проставлен его номер, а на другом значилась дата получения концессии.

Названный участок не выходил за пределы правого берега речушки и являлся одним из тех, которые именовались речными участками-приисками.

Итак, западная граница участка одновременно была государственной, и, реши эксперты отодвинуть ее на восток, доминиону эта территория более не принадлежала бы. Вот отчего было важно, чтобы работы по уточнению государственного рубежа завершились закреплением прежней линии сто сорок первого меридиана. Это касалось не только участка Джосайаса Лакоста, но и всех прочих, примыкавших к границе, которая по всей своей длине являлась межой Клондайка.

За участком севернее, между двумя довольно высокими холмами, зеленело поле, обрамленное березняками и осинниками. Форти-майлз в ту пору был умеренной глубины, нес свои достаточно быстрые воды по долине, окаймленной разновысотными возвышенностями. Там и здесь виднелись хижины, лачуги и домишки золотоискателей, и на пространстве двух-трех километров можно было насчитать несколько сотен рабочих. По ту сторону границы, на американской территории, наблюдалась подобная картина. Правда, долина, поднимаясь вверх, там несколько расширялась. Помимо речных приисков имелось множество горных участков, которым правилами концессии дозволялось иметь длину, превосходившую двести пятьдесят футов, но не большую, чем одна миля.

Бену Реддлу и Самми Скиму было известно, что участок номер сто двадцать девять отделялся от номера сто двадцать семь лишь меридианом, корректировки которого требовали оба смежных государства. Сто двадцать седьмой принадлежал Хантеру, разрабатывавшему его с прошлого года. Техасец явно не ладил с Джосайасом Лакостом — в этом братьям сомневаться не приходилось, уже имея представление о беспокойном характере соседа.

Что до прав собственности на участок номер сто двадцать девять, их при получении концессии бывший хозяин оформил в совершенном соответствии с действовавшим законодательством. Уведомление об открытии было сделано и принято государством, а также зарегистрировано в надлежащие сроки в Комиссариате шахт и рудников доминиона с одновременно принятым обязательством ежегодно вносить подать в размере семидесяти пяти франков, а также передавать Британской короне десять процентов добытого золота — обязательства, невыполнение которого могло привести к экспроприации «по причине фальсификации производительности прииска». Наконец, Джосайас Лакост никогда не нарушал закона, согласно которому участок, где в теплое время года работы были остановлены на семьдесят два часа, должен быть возвращен государству. Разработка участка номер сто двадцать девять прекратилась только ввиду смерти его хозяина и на время, необходимое наследникам для вступления во владение прииском.

Джосайас Лакост разрабатывал участок полтора года, но без заметного успеха. Расходы, связанные с обустройством, наймом работников и транспорта, были высокими. Однажды разлив Форти-майлз нанес прииску серьезный урон и остановил ведшиеся на нем работы. Короче говоря, владелец сто двадцать девятого участка только что расплатился с первыми долгами, как вдруг его настигла смерть.

Но какой золотоискатель — не правда ли? — как ни сомнительно его дело, способен отказаться от надежды, постоянно чувствуя, что он вот-вот откроет богатую жилу, которая могла бы его осчастливить десятком ценнейших самородков или грудой песка стоимостью в четыре тысячи франков?

Джосайас Лакост, несмотря на недостаток оборудования, может быть, и добился бы успеха. Он не пользовался лотками, а только копал колодцы глубиной в пятнадцать — двадцать футов в золотоносном пласте, средняя мощность которого равнялась пяти-шести футам.

Все эти сведения предоставил братьям десятник, служивший у Джосайаса Лакоста. Когда прииск замер, а артель распустили, он остался сторожить участок в ожидании возобновления работ, рассчитывая на вознаграждение со стороны наследников или нового хозяина.

Десятника звали Лорик. Это был канадец французского происхождения, лет сорока от роду. Имея богатый опыт в золотодобыче, он несколько лет проработал в Калифорнии и Британской Колумбии и лишь затем приехал в Клондайк. Вряд ли отыскался бы кто-то, способный точнее проинформировать Бена Реддла об истинном положении дел на участке номер сто двадцать девять, равно как о том, что было и могло быть добыто на нем, а также о его подлинной стоимости.

Прежде всего Лорик позаботился как можно лучше расквартировать Бена Реддла и Самми Скима, которым, несомненно, предстояло прожить на Фортамайлз не один и не два дня. Предав палатку, те согласились занять одну из весьма скромных, но, разумеется, чистых комнат в домишке, который дядя построил для себя и для старшего мастера. Находившийся в начале оврага, в гуще берез и осин, он являлся убежищем вполне надежным в теплое время года, когда резких ухудшений погоды опасаться не приходилось. На зиму, то есть на семь-восемь месяцев из двенадцати, он закрывался. Отправив в отпуск рабочих, хозяин и десятник уезжали в Доусон до начала следующей золотоискательской страды.

Теперь, когда работы на остальных участках не прекращались ни днем, ни ночью, сто двадцать девятый бездействовал, пребывая в вынужденной праздности после кончины Джосайаса Лакоста.

Что до пропитания гостей, то с этим у Лорика сложностей не возникло. Снабженческие фирмы, созданные в Доусоне, которым все необходимое доставляли юконцы, здесь, как и повсеместно в Клондайке, обслуживали прииски по очереди и с большой выгодой для себя, принимая в соображение высокие цены на предметы потребления, а также многочисленность наемных рабочих в округе.

Прибыв на Фортимайлз, Бен Реддл и Самми Ским, сопровождаемые десятником, уже на другой день осматривали участок, останавливаясь у колодцев, где больше не было зимнего льда, а на дне лежала золотоносная грязь.

Лорик попутно рассказывал им о том, как началась разработка прииска, когда их дядя, выполнив формальности и уплатив аренду, вступил в его владение.

— Господин Лакост, — сказал старший мастер, — те полсотни рабочих, которых нанял для рытья колодцев на левом берегу ручья, поначалу использовал только на разработке поверхности участка, как того требует закон о трех обязательных месяцах присутствия на прииске. Первые колодцы в рудоносном пласту были вырыты лишь в конце сезона.

— И сколько вы их в тот раз сделали? — поинтересовался Бен Реддл.

— Четырнадцать. Отверстие каждого из них занимает девять квадратных футов, как вы можете в этом убедиться. Все в рабочем состоянии.

— Но что дала разработка поверхности? — спросил Самми Ским. — Удалось ли окупить издержки?

— Конечно нет, сударь. Как и на других приисках, когда ограничиваются промыванием золотоносного галечника.

— Вы используете только лотки? — задал вопрос Бен Реддл.

— Да. И намывать золота более чем на пятнадцать франков удается редко.

— Говорят, на Бонанзе намывают на две-три тысячи! — воскликнул Самми Ским.

— Это случай исключительный. Можете мне поверить, — заявил десятник. — На сотню франков в среднем — это уже хорошо. На сто двадцать девятом более чем на шесть-семь франков никогда не намывали. А если учесть, что рабочим надо платить по семи франков в час, то...

— Результат, прямо скажем, неблестящий, — проговорил Самми Ским.

Бен Реддл поинтересовался:

— Почему так долго рыли колодцы?

— Надо, чтобы вода, которая в них постепенно набирается, застыла, — ответил мастер. — Лед укрепляет стенки, и они не обваливаются, что дает возможность безбоязненно рыть следующие колодцы.

— Стало быть, ими можно пользоваться только по прошествии зимы.

— Именно так, господин Реддл, — ответил десятник.

— Какова их глубина?

— Они уходят вглубь на десять — пятнадцать футов, то есть до уровня, где обыкновенно залегает золотоносный пласт.

— Какой мощности бывает такой пласт?

— Футов шесть.

— Сколько лотков дает один кубический фут извлеченной земли?

— Примерно десять. Один хороший рабочий может за день их промыть целую сотню.

— Итак, ваши колодцы еще по-настоящему не работали? — спросил Бен Реддл.

— Все уже было готово, но тут господин Лакост умер, и работы пришлось остановить.

Разъяснения десятника явно интересовали Бена Реддла, но и Самми Ским а они не оставили безучастным. Главным было максимально точно узнать ценность участка номер сто двадцать девять, а это можно установить лишь с учетом его производительности. О том и спросили старшего мастера.

— Мы добыли золота на тридцать тысяч франков, — ответил тот. — Почти весь доход съели производственные издержки. Но уверен, что жила здесь хорошая. Во всяком случае, на соседних участках добыча была приличная.

— Вы, конечно, знаете, Лорик, что одна чикагская компания предложила нам продать ей участок дяди.

— Да. Ее люди приезжали сюда три месяца назад.

— Какова же, на ваш взгляд, ему цена? — продолжил расспросы Бен Реддл.

— Судя по добыче на других участках, — не менее двухсот тысяч франков.

— За сколько его купил дядя?

— Господин Лакост заплатил пятьдесят тысяч.

— Двести тысяч, — произнес Самми Ским, — это совсем неплохо! Если бы удалось получить эти деньги, то наше путешествие можно было бы считать удавшимся. Увы, синдикат ждет окончания корректировки границы.

— Будет ли сто двадцать девятый участок на территории Канады или Аляски — какая разница? От этого его ценность не изменится, — заявил Лорик.

— Совершенно справедливо, — согласился Бен Реддл. — Беда в том, что фирма продолжать переговоры пока что воздерживается.

— Как вы считаете, — задал Самми Ским вопрос мастеру, — скоро ли закончатся работы по уточнению границы?

— Могу сказать только одно: комиссия работает. Как долго она будет возиться с этим делом, думаю, сейчас этого не скажет никто из ее членов. Кстати, им помогает самый известный в Клондайке специалист по кадастру[87], человек опытнейший, некто Огилви, составитель точнейшего кадастра этого округа.

— А что вы думаете о результате корректировки? — спросил Бен Реддл.

— Дело кончится конфузом для американцев. Если граница не там, где следует, то надлежит перенести ее на запад!

— И тогда сто двадцать девятый участок навсегда останется в доминионе! — заключил Самми Ским.

— Именно так, сударь, — согласился Лорик.

Бен Реддл перевел разговор на отношения, сложившиеся между дядей и владельцем участка номер сто двадцать семь.

— Вы желаете знать, в каких отношениях он был с техасцем и его сподручником?

— Вот именно.

— В самых плохих!.. Эти американцы — сущие мерзавцы! Лезут в драку по каждому поводу, то и дело хватаются за ножи! Последнее время без револьвера в кармане работать было просто невозможно. Полиции не раз приходилось приводить их в чувство.

— Об этом же говорил нам начальник верховой муниципальной гвардии, которого мы встретили в Форт-Кудахи, — сказал Бен Реддл.

— Уверен, — добавил Лорик, — у нее еще будет не один повод вмешаться. Мир здесь настанет лишь тогда, когда выкинут этих негодяев вон!

— Но как это можно сделать? — спросил Самми Ским.

— Очень просто. Это произойдет, как только границу передвинут на запад. Участок номер сто двадцать семь станет канадским, и тогда Хантер с Мэлоуном должны будут подчиняться канадским властям.

— Эти двое входят в число тех, кто требует сдвинуть границу на восток? — продолжил расспросы Самми Ским.

— Естественно, — ответил десятник. — Хантер привел сюда всех американцев, работающих на границе, на Фортимайлз и Сиксти-майлз. Они не раз грозились захватить нашу территорию и отнять у нас участки. Зачинщики, разумеется, наши соседи, техасцы. Оттавское правительство обратилось с жалобой в Вашингтон, но там рассматривать ее не торопятся.

— Вероятно, ждут окончательного решения вопроса о границе.

— Возможно, господин Реддл. Но пока вы не продали участок, будьте осторожны. Кто знает — не попробует ли этот Хантер учинить какую-нибудь пакость, как только узнает, что приехали новые хозяева сто двадцать девятого.

— Нас уже предупредили, Лорик, — ответил Самми Ским. — Поставить на место этих негодяев мы сумеем!

Обойдя прииск и поднявшись к его северной границе, братья и десятник направились к левому берегу речушки. Там, у межевого столба, они остановились. Если на сто двадцать девятом участке было тихо, то на сто двадцать седьмом работа кипела. Люди Хантера копошились в колодцах, вырытых выше по течению. Промыв извлеченную землю, они сливали воду по узким канавам в Фортимайлз.

Бен Реддл и Самми Ским тщетно пытались разглядеть в толпе рабочих Хантера и Мэлоуна, и Лорик предположил, что владельцы сто двадцать седьмого участка, проведя несколько дней на прииске, отправились на запад Аляски, где, как стало известно, были обнаружены новые золотые жилы.

Осмотрев участок, братья и старший мастер вернулись домой, где их ждал обед. Что касается Нелуто, то с ним все было просто: ему вполне хватало двуколки, за приданной к ней лошадью он заботливо приглядывал.

После обеда Самми Ским спросил у Бена Реддла, как тот намерен поступить дальше и собирается ли продлить пребывание на участке.

— Теперь мы знаем все: и его состояние, и цену. Не думаю, что, прожив здесь еще несколько дней, можно узнать что-то новое.

— Я другого мнения, Самми, — ответил тот. — Надо еще и еще раз поговорить с десятником и просмотреть счета дяди. Полагаю, провести еще двое суток на сто двадцать девятом небесполезно.

— Хорошо, Бен. Останемся на пару дней. Но тогда позволь мне поохотиться, пока ты будешь заниматься бухгалтерией покойного Джосайаса Лакоста.

— Согласен. Но при условии, что ты не заблудишься и ненароком не столкнешься с каким-нибудь мерзавцем.

— Будь спокоен, дорогой Бен! Я возьму с собой Нелуто... ему эти края знакомы.

— Поступай как знаешь, Самми. Но повторяю: побыть здесь несколько дней необходимо.

— Ого! — воскликнул Самми Ским. — Твои двое суток уже превратились в несколько дней!

— Что делать, Самми! Было бы неплохо посмотреть, как работают золотоискатели... как промывают землю...

— Послушай, Бен, мы приехали на этот участок не как старатели, а лишь узнать, каких денег он стоит!

— Разумеется, Самми! Конечно! Но не забывай — пока что переговоры о продаже участка невозможны. Надобно дождаться, когда эксперты закончат свою работу, а кадастровая служба представит отчет. И еще. Воля твоя, но я не вижу причин, по которым Лорик не мог бы возобновить разработку прииска!

— Выходит, мы обречены здесь жить до тех пор, пока проклятый меридиан не займет своего места!

— А в каком другом месте, Самми, мы могли бы провести все это время?

— Хотя бы в Доусоне.

— По-твоему, там лучше?

Самми Ским не ответил. Он чувствовал, что инженер обязательно возьмет верх в душе двоюродного брата, которому явно не терпится погрузить руки в это тесто, точнее в эту грязь... А там, войдя во вкус, не захочет ли он продолжить дело Джосайаса Лакоста?

«Ну нет, черт возьми! — сказал он самому себе. — Этого я не допущу!».

Самми Ским достал ружье, позвал Нелуто, и, выйдя из дому, охотники поднялись вверх по оврагу, держа направление на север.

Да, Самми Ским был прав почти на сто процентов: воспользовавшись появившейся возможностью, Бен Реддл решил изучить все, что имело отношение к работам на приисках, особенно на участке, ставшем их собственностью. Конечно, уезжая из Монреаля, он не имел в виду ничего другого, кроме как, узнав цену участку, продать его. Но теперь непредвиденные обстоятельства позволили инженеру продлить визит на Фортимайлз, возможно, на несколько недель... Да и как устоять перед соблазном использовать готовые колодцы или хотя бы посмотреть, на что они способны?.. Действительно, все ли сделал Джосайас Лакост, чтобы получить хороший результат?.. Не ограничился ли он одними примитивными способами работы заурядных старателей?.. Может быть, имея диплом инженера, удастся найти технологии более производительные?.. И наконец, если в недрах земли, принадлежащей ему и Самми, лежат запасы золота, исчисляемые сотнями тысяч франков, а то и сотнями миллионов, разумно ли продавать ее синдикату по смехотворно низкой цене?

Такие мысли, должно быть, теснились в голове у Бена Реддла, и его никак не смущал тот факт, что пограничный вопрос и приостановка переговоров с англо-американской компанией «Трэнспор-тэйшн энд Трэйдинг» принудили его к ожиданию. Он верил, что сможет успокоить брата и дело кончится тем, что тот тоже войдет во вкус.

Изучив глубже счета дяди Джосайаса и предоставленные старшим мастером документы, содержавшие необходимые сведения, инженер спросил:

— Лорик, если сейчас возникнет надобность в рабочих, можно ли их найти?

— Конечно, сударь, — ответил десятник. — В округе шатаются тысячи эмигрантов в напрасных поисках работы. Они каждый день приходят на Фортимайлз. Я даже уверен, что из-за наплыва переселенцев сейчас их можно нанять задешево.

— Полусотней землекопов обойдемся?

— Без всякого сомнения! Господин Лакост больше и не брал.

— Сколько времени понадобилось бы вам, чтобы их найти?

— Сутки.

Сделав паузу, десятник добавил:

— Похоже, господин Реддл, вы сами не прочь заняться разработкой участка?

— Не исключено... если, конечно, не удастся продать его по настоящей цене.

— Что же, таким образом вы смогли бы точнее оценить возможности участка и, соответственно, увереннее себя чувствовать на переговорах с покупателями, если таковые найдутся.

— К тому же, — произнес Бен Реддл, — пока решается вопрос границы, чем-то надо же заниматься.

— Вы, как обычно, правы, — согласился Лорик. — Канадский он или американский, участок будет стоить того, что он стоит... И я всегда знал, что прииски на левых притоках Юкона ничем не хуже правобережных. Поверьте, господин Реддл, на Сикстимайлз и Форти-майлз можно сколотить себе капиталец так же быстро, как и на Бонанзе или Эльдорадо.

— Я буду это иметь в виду, Лорик, — ответил Бен Реддл, обрадованный ответами, совпадавшими с его чаяниями.

Десятник, как бы желая окончательно успокоить инженера, заявил:

— Да, господин Реддл, к чему бы ни пришла Комиссия, ваш прииск останется тем, что он есть. Я уверен, вам бояться нечего! Сто двадцать девятый является самым канадским из всех канадских и таковым останется!

— Очень хочется, чтобы это так и было! — ответил Бен Реддл. — Я поговорю с кузеном и предложу ему возобновить работы на прииске как можно скорее.

Под «поговорю с кузеном» он имел в виду заинтересовать его в своих планах, не допуская, как обычно бывало, никаких порицаний. Когда Самми Ским возвратился с охоты, неся связку куропаток и бекасов, его двоюродный брат заявил:

— Я долго думал, Самми, и вот к какому выводу пришел: поскольку мы застряли здесь на несколько месяцев, разумнее всего было бы возобновить работы на сто двадцать девятом участке.

— Это означает, что мы делаемся золотоискателями! — воскликнул господин Ским.

— Да... до тех пор, пока не появится возможность продать прииск. 

 Глава XIV. РАЗРАБОТКА УЧАСТКА.

Итак, то, чего Самми Ским опасался всегда, случилось. В ожидании возможности продать участок номер сто двадцать девять Бен Реддл постановил начать на нем работы. И кто знает, захочет ли он вообще от него избавиться? Действительно, если разработка прииска окажется результативной, то надо ли будет об этом сожалеть?

«Так и должно было случиться, — повторял в сердцах Самми Ским. — Так и хочется отругать дядю Джосайаса... Это он виноват в том, что мы сделались рудокопами, старателями... или кто они там, эти искатели золота, которые для меня всего лишь искатели несчастий! Да! Я должен был с самого начала пресечь эту авантюру и, если бы отказался ехать с Беном в эту жуткую страну, он, конечно, остался бы в Монреале и мы бы не были втянуты в эту злополучную затею! И даже если в этом дерьме имеется золота на миллионы франков, все равно лучшего прозвания, чем золотари, мы не заслуживаем!.. Коготку увязнуть — всей птичке пропасть!.. Не успеем собраться домой, как нагрянет зима!.. Чертова канадская зима... с ее пятидесятиградусными морозами!.. Веселенькая перспектива!.. Ах, дядя, дядя! Какие несчастья ты уготовил племянникам!».

Так размышлял Самми Ским. Однако, будучи прежде всего философом, он умел смиряться. Касательно сожалений о том, что не удалось предотвратить поездку в Клондайк, в глубине души господ™ Ским знал: он не смог бы помешать брату поехать, даже отказавшись его сопровождать... и в конце концов все равно составил бы ему компанию.

Было начало июня, и старательская страда на Юконе только начиналась. Доступ к участкам открылся всего две недели назад, после того как оттаяла земля и сошел с рек лед. Хотя промерзшая за зиму почва плохо поддавалась мотыгам и киркам, но все же поддавалась. Заледенелые стенки колодцев держались крепко, и, пробиваясь к рудной жиле, можно было не опасаться внезапного обвала.

Из-за отсутствия более совершенных орудий труда, не говоря уже о механизмах, которые Бен Реддл сумел бы использовать с большим успехом, очевидно, ему предстояло работать с лотком. Увы, с помощью этого примитивного сооружения можно было промывать землю только на берегу реки. Но здесь находились прииски не речные, а горные, и на Клондайке уже начали применяться механические толчеи для дробления кварца, точно такие же, как на других месторождениях Канады и Британской Колумбии.

Более ценного сподручника, нежели десятник Лорик, Бен Реддл навряд ли мог найти, и он понимал, что достаточно не мешать этому опытному мастеру, уже руководившему разработками залежей в Колумбии и явно способному применить усовершенствования, будь они ему предложены.

Надобно заметить, что чрезмерно затянувшаяся пауза в разработке участка №129 рисковала вызвать недовольство властей. Ревностно следившие за уплатой налогов владельцами приисков, они, ничтоже сумняшеся, реквизировали даже те участки, где работы не велись в течение весьма короткого времени.

Десятник начал подыскивать рабочих и неожиданно столкнулся со сложностями большими, чем предполагал. Дело в том, что стало известно об открытии приисков в районе, примыкающем к Куполам, и рудокопы хлынули туда, надеясь продать свой труд за хорошие деньги. Конечно, поток иммигрантов, стремившихся попасть в Доусон, не иссякал по-прежнему, тем более что плавать по озерам и Юкону в теплое время года было легче. Однако там, где машинный труд еще не вытеснил ручной, рабочие требовались в больших количествах.

Все же Лорику удалось набрать три десятка переселенцев, которых, правда, оказалось на двадцать человек меньше артели, трудившейся у Джосайаса Лакоста, да к тому же и платить им надо было много: по пяти-шести франков в час.

Однако таковы были в ту пору ставки и на Бонанзе. Многие за день выгоняли по семидесяти пяти — восьмидесяти франков и вполне могли сколотить немалое состояние, когда бы так легко не проматывали добытые деньги. И заработки постоянно росли! Тому имелась причина: так, например, на сукумских приисках за один час рабочие намывали золота на сотню долларов! Хотя, оговоримся истины ради, в их карманы попадала лишь сотая часть выручки.

Как было сказано выше, оборудование, использовавшееся на сто двадцать девятом участке, было примитивным, таким, какое применялось еще в эпоху открытия первых месторождений, — мелкие и глубокие лотки. Разумеется, Джосайас Лакост намеревался пополнить сии незатейливые инструменты другими, но не успел; теперь за дело взялся племянник.

Так, благодаря старшему мастеру и кошельку хозяев, на сто двадцать девятом прииске появились два промывочных лотка-«рокера».

Лоток-«рокер» — это ящик длиною в три фута и шириною в два, этакий гробик-качалка. Внутри него находится решето, покрытое куском шерстяной ткани, которая, пропуская воду, удерживает песок. На нижнем конце лотка, равномерно колеблемого с помощью качалки, собирается немного ртути, она и улавливает то золото, какое не удается ухватить руками.

Бен Реддл отдавал преимущество не «рокеру», а ступенчатому желобу, но раздобыть его не смог и оттого подумывал соорудить такой же собственноручно. Упомянутый деревянный желоб имеет поперечные канавки; когда по нему сливают жидкую грязь, земля и гравий уносятся водой, но золото, будучи более тяжелым, оседает в канавках. В принципе дают неплохие результаты оба названных способа промывки, но без насоса поднять воду к верхнему концу желоба или «рокера» нельзя. Необходимость в помпе делает и то и другое устройство существенно более дорогостоящими. В горах можно использовать созданные природой водопады, но на речных приисках нужны механизмы, а они дороги.

Итак, работы на сто двадцать девятом участке благополучно возобновились. Философствуя по своему обыкновению, Самми Ским не уставал удивляться азарту и страсти, с которыми кузен включился в дело.

«Решительно, — говорил он самому себе, — Бен не избежал охватившей всех повальной болезни. Молю Бога, чтобы она не поразила меня. До чего ужасна золотая лихорадка! Нет, это вовсе не перемежающаяся малярия! Какой-нибудь хиной ее не остановишь! От нее не излечишься и разбогатев! Золота всегда мало!.. Даже тогда, когда его слишком много!».

Впрочем, владельцам сто двадцать девятого прииска до этого еще было весьма далеко. Даже если участок имел огромные богатства, так просто он их не отдал бы. Добраться до золотой жилы, проходящей по нему в западном направлении, параллельно с Фортимайлз, довольно трудно. К тому же, как заметил Бен Реддл, глубина шурфов была недостаточной, и это предстояло исправить. Дело сложное, поскольку морозы, укреплявшие стенки шурфов зимой, ушли вместе с нею.

Но не разумнее ли было оставить дорогостоящие работы синдикатам или частным лицам, которые пожелали бы выкупить участок? Может, Бену Реддлу стоило ограничиться лоточной промывкой? И целесообразно ли пускаться в расходы, которые непременно увеличат стоимость прииска?..

Одним лотком можно намыть золота на четверть доллара. Доход невелик, особенно если учесть ставки рабочих. Да и обещания десятника имеют ли под собой серьезные основания?.. Обо всем этом надо было еще думать.

В июне установилась довольно хорошая погода. Прогремело несколько гроз, порою страшных; но пролетели они быстро, так что работы на Фортимайлз почти не прекращались.

Пришел июль, и теплого времени осталось всего на пару месяцев. Солнце, заходившее за горизонт в половине одиннадцатого, показывалось вновь около часу ночи. Между двух зорь над землей стояли сумерки столь светлые, что полярные созвездия едва-едва различались. Работая двумя сменами, можно было не останавливаться вовсе. Именно так поступали на участках по ту сторону границы, где американцы развили невероятную активность.

Неудивительно, что Бен Реддл — с его темпераментом! — пожелал принять в разработке сто двадцать девятого личное участие. Ему не казалось оскорбительным присоединиться к рабочим и, присматриваясь к их действиям, поработать с лотком. Затем он отправился к лоткам один. Лорик взялся ему помогать, как если бы работал на себя.

— Ну что, Ским, — не раз задавал вопрос Бен Реддл кузену, — не хочешь попробовать?

— Нет, — неизменно отвечал тот, — у меня нет к этому призвания.

— Это совсем нетрудно. Берешь лоток, промываешь землю, а на дне остается песок.

— Нет, дорогой Бен... Даже если бы мне платили по два доллара в час.

— Я уверен: у тебя счастливая рука!

Однажды, подав брату лоток, Бен Реддл сказал:

— Прошу тебя! Попробуй!

— Только чтобы доставить тебе удовольствие, Бен.

Взяв лоток, Самми Ским бросил в него лопату только что поднятой из колодца земли и, плеснув на нее воды, стал эту жижу понемногу сливать. Находись в ней золотой песок, он остался бы в лотке. Но...

Но в посудине не обнаружилось даже следа драгоценного металла — факт, который Самми Ским прокомментировал парой крепких слов.

— Видел? — обратился он затем к Бену Реддлу. — Здесь нет даже на одну трубку табака!

— Повезет в другой раз, — заявил Бен, не желая сдаваться.

— Охота мне удается лучше, — ответил Самми Ским. — Придется отводить душу куропатками и бекасами.

Кликнув Нелуто, он взял ружье и вернулся только к вечеру. Самми Ским редко возвращался с охоты без дичи не только потому, что у него имелся ловецкий дар, но еще и по той причине, что зверья и птицы в окрестных полях и ущельях имелось вдоволь. В лесу часто встречались канадские олени, карибу; особенно много их было на излучине, которую образует Юкон, свернув на запад. Попасть туда можно было, пройдя некоторое расстояние в северном направлении. Что до бекасов, куропаток и уток, то ими кишмя кишели болота на обоих берегах Фортимайлз. Так что Самми Скиму действительно было чем вознаградить себя за слишком затянувшееся пребывание в Клондайке, хотя он все еще не переставал с грустью вспоминать об охотничьих угодьях Зеленой долины.

Надобно отметить, что в первой половине июля на сто двадцать девятом участке намыли лотками неожиданно много золота. Старшему мастеру удалось напасть на хорошую кварцевую жилу, которая давала все больше и больше, по мере приближения к границе. Невзирая на то, что не попалось ни одного крупного самородка, добытое за тот период оценивалось не менее чем в семнадцать тысяч франков. Это не только послужило подтверждением прогнозов десятника, но и, конечно, сильно раззадорило Бена Реддла.

И на сто двадцать седьмом прииске дела шли тем лучше, чем далее рабочие продвигались в восточном направлении. Оба участка, без сомнения, разрабатывали одну общую жилу, которая проходила вдоль левого берега Фортимайлз, пересекая американский участок выше по течению, а канадский — ниже.

Было видно, что люди Хантера и Мэлоуна и артель Бена Реддла и Самми Скима шли навстречу друг другу, и близился день, когда они должны были столкнуться на границе, оспариваемой смежными государствами.

Рабочие техасцев — три десятка душ — все были американцами. Вряд ли было возможно сколотить более гнусную банду авантюристов, сомнительных личностей, этаких дикарей, способных на все, грубых и драчливых, — одним словом, вполне достойных своих работодателей, печально знаменитых во всем Клондайке. Почти вся эта публика успела поработать на сто двадцать седьмом участке в предыдущем году, так как Хантер и Мэлоун приобрели его, когда на Аляске нашли первое золото, то есть сразу же после того, как русские продали ее Америке.

Американцы и канадцы, трудившиеся на приисках, сильно отличались друг от друга. Последние, как правило, были более покладисты, уравновешенны, дисциплинированны. Ввиду этого синдикаты отдавали им предпочтение. В то же время канадцы составляли лишь незначительную долю тех, кого нанимали американские компании, охотнее бравшие соотечественников, несмотря на их взбалмошность, буйство и любовь к дракам, которые они затевали почти ежедневно, главным образом вследствие злоупотребления крепкими напитками, причинившими немало бед всем районам, где добывалось золото. Не было дня, когда полиции не приходилось бы наводить порядок на том или ином участке. Ножи и револьверы легко пускались в ход. Случались и убийства. Раненых отправляли в доусонский госпиталь, и без того переполненный жертвами неутихающих повальных болезней.

Разумнее было бы возить их в Ситку, столицу Аляски. Но до нее от Клондайка далеко. Дорога же, долгая и трудная, пролегала по озерам и чилкутским теснинам, а потому об этом нельзя было и думать. К тому же в поисках лекарств, равно как и удовольствий, американцы все равно ездили в Доусон.

На третьей неделе июля работы шли, как всегда в последнее время, плодотворно, хотя ни Бену Реддлу, ни Лорику, ни их людям все еще не удавалось найти ни одного из тех самородков, которые прославили Бонанзу и Эльдорадо. Тем не менее доходы теперь значительно перекрывали расходы, и можно было надеяться на прибыль в сотню тысяч франков, что позволило бы держать высокой цену на участок, если бы появились покупатели.

Вообще говоря, Самми Скиму обижаться было не на что, как не обиделся бы он на брата, когда бы тот согласился покинуть Клондайк до наступления холодов. Увы, — и это приводило его в негодование, — отъезд не зависел от их желания. Покинуть Клондайк было нельзя, не продав участка, но прежде следовало дождаться решения пограничного вопроса. Шли дни и недели, а эксперты никак не могли прийти к общему мнению.

Однажды Самми Скима посетила мысль, казалось бы, не лишенная основательности.

— Бен, — поделился он с кузеном, — я не вижу причины, по которой мы должны торчать здесь и ждать, когда они определятся с этим сто сорок первым меридианом. Да пропади он пропадом!

— Причина та, — ответил инженер, — что мы сможем вести переговоры с чикагской компанией «Трэнспортэйшн энд Трэйдинг», как и с другими фирмами, только после окончания работ по корректировке границы.

— Пусть так, Бен, но вести переговоры можно заочно, по переписке, находясь в Монреале, через посредство мэтра Снаббина, или в Доусоне, с помощью чиновников с Фронт-стрит.

— Но тогда мы рискуем оказаться в невыгодном положении.

— Почему? Ведь мы уже знаем, чего стоит прииск!

— Через месяц-полтора мы узнаем это точнее, — ответил инженер. — И тогда нам предложат не двести тысяч франков, а все четыреста — пятьсот!

— И что нам все это даст?

— Прибыль! И немалую!.. Уверяю тебя! — заявил Бен Реддл. — Разве ты не видишь, что чем дальше на запад, тем богаче становится жила?

— Это кончится, дорогой Бен, тем, что мы упремся в номер сто двадцать семь! — заметил Самми Ским. — И я не знаю, что произойдет, когда наши рабочие встретятся с людьми мерзавца Хантера...

В самом деле, опасность схватки между артелями, с каждым днем приближающимися к меже участков, существовала. Уже прозвучали первые взаимные оскорбления и угрозы, а Лорик успел поссориться с американским десятником, этаким звероподобным громилой, и как знать, не перейдут ли люди от слов к кулакам, когда Хантер и Мэлоун возвратятся на свой прииск. Тогда наверняка встанет вопрос о положении межевого столба... тем более что с участка на участок не раз перелетали камни, возможно, содержащие в себе золото.

Лорик делал все, чтобы удержать рабочих от драки, и Бен Реддл ему, как умел, содействовал. Американский же десятник, напротив, постоянно подзуживал своих и открыто искал повода сцепиться с канадцем. К тому же добыча на его прииске была не столь велика, как на сто двадцать девятом: обнаруженная Лориком жила явно сворачивала на север, удаляясь от левого берега Фортимайлз.

Так или иначе, соперники очутились в двадцати шагах друг от друга, и оставалось не более двух-трех недель до того дня, когда они должны были встретиться на разграничительной линии.

Самми Ским был безоговорочно прав, опасаясь возможного конфликта.

И вот двадцать седьмого июля произошло то, что серьезно обострило ситуацию и грозило привести к весьма нежелательному развитию событий.

Незадолго до этого на сто двадцать седьмом участке вновь появились Хантер и Мэлоун.

 Глава XV. НОЧЬ С ПЯТОГО НА ШЕСТОЕ АВГУСТА.

Как уже говорилось, месторождения золота имелись не только на территории доминиона. Не исключено, что новые запасы ценного металла в ближайшее время могли быть найдены во многих частях этого обширного региона Северной Америки, ограниченного Атлантическим и Великим[88] океанами. Как известно, пространство между Кутавэем, на юге Британской Колумбии, и Ледовитым океаном богато залежами металлов, в том числе золота. Отказав этому краю в сельскохозяйственных возможностях, природа щедро наделила его богатствами рудными.

Золотрудные месторождения, находящиеся на Аляске, по большей части расположены на большой дуге, которую Юкон описывает, катя волны от Клондайка до Сент-Майкла, к своему устью, и делая крутой поворот у одноименного поселка, лежащего на самом Полярном круге[89].

Одна из этих областей соседствует с Серклом, местечком, возникшем на левом берегу великой реки в трехстах семидесяти километрах ниже Доусона. Именно там берет начало левый приток Юкона Берч-Крик, впадающий в него возле форта с таким же названием.

Незадолго до конца рабочего сезона прошел слух о том, что россыпи, обнаруженные под Серклом, не хуже, чем на Бонанзе, и что не мешало бы туда поторопиться с хорошей артелью рудокопов.

Вот почему, приехав в Доусон и наладив работу на сто двадцать седьмом участке, Хантер и Мэлоун погрузились на один из пароходов, заходивших в Юкон, и через какое-то время сошли в Серкле, где осмотрели долину Берч-Крик, а затем, не сочтя целесообразным оставаться там на весь сезон, вернулись на свой прииск.

По-видимому, результат предпринятого техасцами вояжа оказался нулевым, так как по возвращении на Фортимайлз они приняли ряд мер, необходимых для пребывания там до конца старательской кампании этого года. В самом деле, если бы они собрали на Берч-Крик хороший урожай золота в виде слитков и песка, то не замедлили бы отправиться в Доусон, игорные дома и казино которого предоставляли им все мыслимые и немыслимые возможности промотать добытое. Таков был обычай у этих людей, и они не видели оснований изменять ему. Что до Хантера с Мэлоуном, то они, разумеется, исполнили бы его с религиозным усердием и в том случае, когда бы сто двадцать седьмой участок принес им хоть какую-то прибыль. Именно это и сказал Лорик Бену Реддлу и Самми Скиму, ставя их в известность о появлении техасцев.

— Присутствие Хантера и его сподручника, — добавил он, — вряд ли будет способствовать улучшению обстановки на приграничных приисках, и в том числе на Фортимайлз.

— Что же, — ответил Самми Ским, — приготовимся ко всему.

— Да, господа, надо держать ухо востро. Я скажу нашим людям, чтобы они по возможности избегали встреч с этими мерзавцами.

— Любопытно, — спросил Бен Реддл, — знает ли полиция о возвращении техасцев?

— Должна знать, — ответил десятник. — На всякий случай отправим в Форт-Кудахи нарочного.

— Хорошо, — одобрил Самми Ским, — но, с вашего позволения, я не думаю, что Хантер так уж опасен и страшен. А если он, по своему обыкновению, вновь примется хамить, то я найду, чем его успокоить.

— Все это так, Самми, — проговорил Бен Реддл, — но мне бы не хотелось, чтобы ты дрался с этим человеком.

— У нас с ним старые счеты, Бен, и я должен их свести.

— Никаких счетов тебе сводить не надо, — заявил Бен Реддл, который ни за что на свете не хотел допустить, чтобы кузен оказался втянутым в неприятности. — Заступившись в Ванкувере за монахинь и осадив Хантера, ты действовал правильно... иначе и быть не могло. Но здесь, Самми, где рабочие одного прииска угрожают рабочим другого, предоставь действовать полиции!

— А если ее не будет? — возразил Самми Ским, который явно не желал сдаваться.

— Если ее не будет, — произнес старший мастер, — мы защитим себя сами, господин Ским, наши люди не спасуют ни перед какими техасцами.

— В конце концов, — сказал Бен Реддл, желая прекратить обсуждение неприятного для него предмета, — мы приехали сюда не затем, чтобы освобождать Фортимайлз от негодяев, а для того, чтобы...

— Продать участок, — несколько разгоряченно произнес его брат, садясь на своего любимого конька. — Скажите, Лорик, можно ли узнать, как идут дела у комиссии по уточнению границы и далеко ли до завершения ее работы?

— Я узнаю и вам доложу, — ответил десятник.

— Где они сейчас находятся, эти чертовы эксперты?

— Судя по последним сведениям, полученным из Доусона, — на самом юге.

— Прекрасно! — воскликнул Самми Ским. — Я поеду туда и потороплю их!

— Этого делать не следует, Самми! — сказал Бен Реддл, пытаясь утихомирить разволновавшегося кузена. — Потерпи немного.

— Да и путь неблизкий! — заметил Лорик. — Эксперты и господин Огилви в настоящий момент, возможно, находятся у самой горы Святого Ильи, и, чтобы туда добраться, надо будет проехать, за вычетом расстояния до Дайи, колоссальной протяженности пустыню!

— Послушай, Самми, — проговорил Бен Реддл, положив руку на плечо кузена. — Тебе надо успокоиться. Пойди поохоться. Нелуто с радостью составит тебе компанию. И принесите к ужину чего-нибудь вкусненького, а мы тем временем поработаем на лотках, глядишь, не без пользы!

— В самом деле, — добавил старший мастер, — вдруг нам повезет так же, как в октябре тысяча восемьсот девяносто седьмого года пофартило на Гриппл-Крик полковнику Эрвэю?

— Что произошло с этим полковником? — пренебрежительно спросил Самми Ским.

— Всего на глубине семи футов он нашел слиток золота ценой в сто тысяч долларов!

— Всего-то?.. Каких-то полмиллиона франков!

— Бери свое ружье, Самми, — ответил Бен Реддл, — и до вечера не возвращайся!.. Будь осторожен с медведями.

Самми Ским понял, что ничего другого ему не остается. Скоро он и Нелуто уже поднимались по склону оврага, а еще через пятнадцать минут прозвучали первые выстрелы.

Что касается инженера, то он снова встал у лотка-качалки и приказал рабочим не отвечать ни на какие выпады со стороны людей Хантера.

В тот день событий, способных привести к столкновению соседей, не произошло.

Пользуясь отсутствием двоюродного брата, который мог бы потерять самообладание, Бен Реддл стал наблюдать за техасцами. Занимаемая ими хижина стояла напротив избушки Лорика, у подножия противоположного холма. Межа пролегала по дну общего оврага, и это позволяло видеть все, что Хантер с Мэлоуном делали на своем участке.

Техасцы наискось пересекли прииск и спустились по тропинке между колодцами. Лотки работали с полной нагрузкой. Их грохот и шум воды заглушали все прочие звуки.

Прислонившись к наличнику окна на первом этаже, Бен Реддл с мнимым равнодушием посматривал на соседей.

Техасцы, которые прекрасно его видели, приблизились к межевому столбу и остановились, о чем-то возбужденно разговаривая. Они явно не щадили своих людей и не жалели грубых выражений, поучая их; не избежал взбучки даже старший мастер.

Бросив взгляд на реку и оглядев правобережные участки, носившие четные номера, Хантер и его сподручник сделали несколько шагов в сторону буерака. Было видно, что настроение у них было отвратительное, и на то имелась причина: вся добыча сто двадцать седьмого участка, решительно не покрывала расходов. Хуже того: техасцам было известно, что последние недели принесли прииску Лакоста значительную прибыль.

Хантер и Мэлоун, пройдя еще немного по оврагу, встали насупротив Бена Реддла и начали грубыми жестами и словами его провоцировать.

Но у инженера хватило ума и выдержки, чтобы оставить действия техасцев без ответа, и когда те убрались, он продолжил работу на «рокере». Находившийся здесь же Лорик спросил его:

— Вы их видели, господин Реддл?

— Да, но все их потуги спровоцировать меня напрасны.

— Однако мне кажется, ваш двоюродный брат менее терпелив.

— Как бы там ни было, господину Скиму придется держать себя в руках, — ответил Бен Реддл. — Мы должны делать вид, что не знакомы с этими людьми...

В следующие дни ничего особенного не случилось. С раннего утра, по совету кузена, Самми Ским и индеец уходили на охоту и возвращались к вечеру. Если с Ханггером встречи не было, то столкновение канадских и американских рабочих неотвратимо назревало: разрабатывая жилу, они с каждым днем все ближе и ближе подходили к межевому столбу. День, когда, по выражению Лорика, они должны были «скрестить мотыги и кирки», приближался. Любой пустяк мог вызвать спор, спор — ссору, ссора — стычку, а та — настоящую войну. Если бы люди набросились друг на друга, то что могло бы их остановить? Не попытаются ли Хантер и Мэлоун взбунтовать все американские прииски против канадцев, работающих у границы доминиона? От этих авантюристов можно ожидать чего угодно, и вряд ли полиция Форт-Кудахи сумеет быстро восстановить порядок...

Двое суток техасцы не показывались. Возможно, предвидя какие-то события, они объезжали прииски, находившиеся на аляскинской части Фортимайлз.

Впрочем, в их отсутствие произошло несколько перебранок между десятниками. Их подчиненные приготовились вступиться за начальство, но, к счастью, конфликт продолжения не получил. В тот день погода была неустойчивая, дул резкий северный ветер. Самми Ским сидел дома, и Бен Реддл сделал все, чтобы помешать ему ввязаться в стычку, но неизвестно, чем бы это кончилось, находись Мэлоун и его товарищ рядом.

Самми Ским не мог заниматься любимым делом на протяжении еще трех суток. Дождь временами переходил в ливень, и на улицу выйти было нельзя. Да и промывка в таких условиях становилась невозможной. Переполнившая колодцы вода переливалась через край, превращая землю в густую грязь, в которой ноги тонули по самые колени.

Работа остановилась на обоих приисках, и возобновить ее удалось только во второй половине третьего августа. Утром шел дождь. Распогодилось, когда подул юго-восточный ветер. Но возникла опасность, что начнутся грозы, которые в это время года бывают ужасными и несут с собой немалые беды.

Техасцы возвратились на свой сто двадцать седьмой участок накануне и весь день не выходили из дому.

Что касается Самми Скима, то он, воспользовавшись хорошей погодой, ушел на охоту. В низовье Фортимайлз объявилось несколько гризли, и ему ничего так не хотелось, как встретиться с одним из этих опасных стопоходящих, — сей счастливый опыт он уже приобрел в Зеленой долине.

«Пусть лучше кузен воюет с медведями, — говорил самому себе Бен Реддл, — чем с Хантером!».

Четвертого августа кайлу старшего мастера несказанно повезло. Врубаясь в жилу у самой границы своего участка, Лорик наткнулся на самородок ценой не менее четырехсот долларов.

Вне себя от радости десятник заорал во всю мощь легких:

— Сюда! Ко мне! Смотрите!

Рабочие бросились на зов. Бен Реддл тоже.

Кусок кварца был словно инкрустирован самородком величиной с орех.

Люди со сто двадцать седьмого без труда поняли, что послужило причиной шума, и страшно разволновались — не без оснований, поскольку несколько дней назад они потеряли жилу и разработка участка становилась все более убыточной.

Зазвучал голос Хантера, гневно повторявшего:

— Здесь везет только собакам с Дальнего Запада!

Так он называл канадцев на своем грубом жаргоне.

От гнусного оскорбления Бен Реддл сначала ужасно побледнел, затем кровь ударила ему в голову; инженер был готов накинуться на техасца, но десятник удержал его. Тогда, повернувшись к Хантеру спиной, Бен Реддл презрительно пожал плечами и зашагал прочь.

— Это я вам говорю, господин из Монреаля! — крикнул ему вдогонку техасец.

— С таким негодяем, как вы, Хантер, я не желаю иметь никаких дел.

— А все же придется! — выкрикнул негодяй. — И я не знаю, чего я еще жду?..

Хантер собирался переступить границу участков и схватиться с Беном Реддлом, но Мэлоун его удержал: рабочие соперничавших приисков и без того готовы наброситься друг на друга; остановить их будет невозможно.

Вернувшись домой ввечеру, Самми Ским, который сиял от счастья, убив — не без риска для жизни! — медведя, принялся подробно рассказывать о своем подвиге. Кузен терпеливо слушал его, не желая беспокоить повестью о дневных событиях. После ужина братья поднялись к себе в комнату, и Самми Ским уснул здоровым сном охотника.

Существовала ли опасность, что конфликт на этом не закончится? Станут ли искать ссоры отныне еще более озлобленные Хантер и Мэлоун? Будут ли они натравливать своих людей на рабочих соседнего прииска?.. Вполне возможно, так как утром кирки и мотыги обеих бригад должны встретиться на меже участков...

К сожалению для Бена Реддла, в тот злополучный день двоюродный брат на охоту не пошел — потому что погода стояла плохая. С юго-востока надвигалась низкая облачность. Следовало ожидать грозы, и отходить далеко от дома было нежелательно.

Рабочие Лорика с утра суетились у колодцев. Одна группа, руководимая старшим мастером, копала на разграничительной линии приисков, у самого столба, на одной стороне которого имелась дощечка с надписью «127», а на другой — «129».

Люди Хантера тоже находились возле межи, но за все утро никаких осложнений не возникло. Правда, несколько резких выражений, брошенных американцами в адрес соседей, заставили оных ответить равнозначно. Поскольку все ограничилось обменом словами и кое-какими жестами, десятники вмешиваться в ссору не стали.

Дело приняло совсем другой оборот после обеда. Как нарочно, Хантер и Мэлоун крутились на своем участке.

— Посмотри, — обратился к брату Самми Ским. — Эти мерзавцы здесь. Давно мы их не видали...

— Я видел вчера, — уклончиво ответил Бен Реддл. — Советую поступать так же, как я, то есть делать вид, будто их не существует в природе.

— Однако, Бен, они смотрят на нас, и мне не нравится — как...

— Не обращай внимания, Самми.

Техасцы подошли ближе. И все же от обычной брани они воздержались, хотя и бросали на соседей свои хамские взгляды.

Самми Ским, согласившись с мудрым советом брата не замечать их, пребывал тем не менее в готовности дать надлежащий отпор.

Одновременно рабочие обоих приисков продолжали копаться у линии межевого столба, носить землю к лоткам. Их разделяла всего лишь узенькая полоска дерна, и кирки вот-вот должны были столкнуться. Несколько камней уже перелетело через межевую черту.

Впрочем, никто на подобные пустяки внимания не обращал.

Вдруг — это случилось часов в пять — один из камней, выбитых кайлом Лорикова рабочего, отскочил и упал у ног американского десятника.

То был кусок кварца весом в четыре-пять фунтов, который очень походил на те, что содержат в себе золото, и потому, вероятно, кое-чего стоил.

Последовало требование старшего мастера отдать его — требование законное, но ответ на него состоял исключительно из грубых выражений.

Произошел только обмен репликами, но Лорик, настроенный вернуть себе то, что ему принадлежало, переступил межу.

Трое или четверо американцев набросились на него, а несколько их соотечественников поспешили им на помощь.

Завязалась драка, сопровождавшаяся криками, всполошившими все смежные участки, из-за чего возникла опасность, что потасовка приобретет всеобщий характер.

Вырвавшись наконец из окружения, Лорик устремился к месту, куда упал злополучный кусок породы.

Так он оказался лицом к лицу с Хантером, который сильным толчком в грудь сбил его с ног.

Свидетель безобразной сцены, Самми Ским бросился на выручку своему десятнику, которого техасец уже придавил к земле.

Бен Реддл последовал за братом и остановил Мэлоуна, решившего помочь компаньону.

Началась свалка. В сильных ладонях рудокопов кирки и мотыги превратились в смертоносное оружие; еще немного — и пролилась бы кровь раненых и, возможно, убитых, но тут появился отряд верховой милиции, объезжавший дозором эту часть берега Форти-майлз.

Решительными действиями полусотни вооруженных людей порядок был наведен в считанные минуты.

Бен Реддл, Самми Ским и оба техасца стояли друг против друга. Первым заговорил Бен Реддл, обратившись к Хантеру, от ярости потерявшему дар речи.

— По какому праву, — сказал он, — вы осмелились помешать взять то, что является нашим имуществом?

— Твое имущество! — заорал американец, грубо тыкая инженеру. — Это твое имущество находилось на моей земле и потому принадлежало мне!

— Мерзавец! — воскликнул Самми Ским, вплотную приблизившись к техасцу.

— А! — завопил тот. — Это вы, господин защитник дам!

— Женщин, которым вы нахамили! Но вы — всего лишь подонок, один из тех, что превращаются в жалких трусов, когда имеют дело с мужчиной!

— Я — трус? — негодуя, повторил Хантер.

Он был готов наброситься на Самми Скима, но ему помешал Мэлоун.

— Вот именно! — выкрикнул Самми Ским, который тоже собой уже не владел. — Один из тех, которые боятся отвечать за свои слова!

— Ну хорошо! Это мы еще посмотрим! — пригрозил техасец. — Завтра я тебя найду!

— Завтра утром, — уточнил Самми Ским.

— Хорошо! До завтра! — прохрипел американец.

Золотоискатели разошлись по своим участкам. Забрать кварц.

Лорику, увы, не удалось, так как один из техасцев швырнул его в Фортимайлз.

Бен Реддл и Самми Ским возвратились к себе, и старший брат стал как мог уговаривать младшего оставить дело без последствий.

— Самми, — говорил он, — ты не можешь драться с этим мерзавцем.

— Я должен его проучить.

— Нет, Самми! Нет!

— Я обязан, дорогой мой Бен! И если удастся всадить ему пулю в лоб, то я поздравлю себя с удачной охотой! С охотой на самое гнусное животное!

Что ни говорил Бен Реддл, ему было ясно, что помешать дуэли было невозможно. Но...

Но назревали события, которые должны были по меньшей мере отодвинуть на какое-то время развязку конфликта, если не покончить с ним вообще. Погода стала портиться. К пяти часам вечера в наэлектризованной атмосфере засверкали молнии. С юго-востока послышались раскаты грома. Тучи сгустились. Сделалось темно, хотя солнце за горизонт еще не заходило.

На многих участках, по которым протекал Фортимайлз, появились некие тревожные симптомы. По земле пробежали судороги, сопровождавшиеся долгим гулом; вода в речушке начала время от времени «вскипать; из колодцев стал выделяться сернистый газ. Похоже было, что сама преисподняя проснулась.

В половине одиннадцатого Самми Ским, Бен Реддл и десятник собрались было лечь спать, как вдруг земля содрогнулась.

— Землетрясение! — крикнул Лорик.

Не успел он произнести это страшное слово, как дом опрокинулся, будто его сорвало с фундамента.

С большим трудом братья и старший мастер выбрались из-под обломков, к счастью, целыми и невредимыми.

Но тут им открылась ужасная картина: небо полыхало, а вся земля вдруг исчезла под водами потопа. Река вышла из берегов и в поисках нового русла хлынула на прииск.

Отовсюду слышались крики отчаяния и страданий. Рудокопы по обеим сторонам речки старались спастись от потоков воды, которая была столь же беспощадна, как и ужасные конвульсии земли. Вырванные с корнями или сломанные посередине деревья влекло течением реки и ее ответвлениями со скоростью льдин, уносимых весенним половодьем.

— Бежим!.. Бежим! — закричал старший мастер, увидев рядом с собою Нелуто. — Не то нас снесет водой!

В самом деле, река уже подошла вплотную к месту, где лежал поверженный землетрясением дом Лорика. Колебания почвы продолжались, напоминая собою волнение моря.

Поток вдруг подхватил сломанную у комля березу и бросил ее на руины жилища. О ужас! Под удар попал Бен Реддл! Инженер, упав навзничь, исчез в волнах так стремительно, что ни Самми Ским, ни Лорик ничего не успели сделать.

Выбравшись на сушу, Бен Реддл обнаружил, что не может идти: его нога была сломана в колене.

Что касается до приисков, то все они пострадали — одни от землетрясения, другие от наводнения — и теперь являли собой зрелище полного разорения на протяжении полутора миль по обеим сторонам границы.

 ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

 Глава I. ЗИМА В КЛОНДАЙКЕ.

Землетрясение, хотя и затронувшее незначительную площадь, буквально перетряхнуло часть Клондайка между границей и Юконом по среднему течению Фортимайлз. Оно ощущалось даже на полмили вверх по реке, по ту сторону границы.

Клондайк не очень часто подвергался сейсмическим встряскам, но его недра содержали много кварцевых пород, обломков скал и оплавленных камней — свидетелей того, что первоначально земля эта была сотворена подземными силами; теперь они дремали, но порой просыпались, действовали бурно и с остервенением. Во всем этом районе Скалистых гор, тянущихся от Полярного круга, высится несколько вулканов, и нельзя сказать, что они угасли навсегда.

Но если землетрясений и извержений в общем-то можно было не очень опасаться, иначе обстояло дело с быстрыми и внезапными речными паводками во время таяния снегов.

От этого часто страдал Доусон, притом не от Юкона, а от его притока Клондайк-Ривер, отделяющего город от пригорода. Река, как правило, выходила из берегов и сносила соединяющий их мост.

Берега Фортимайлз подверглись двойному опустошению. Здесь землетрясение, разразившееся с полной мощью, разрушило участки золотодобытчиков на несколько километров по обе стороны границы, а наводнение изменило русло реки, и оно пошло по лощине севернее сто двадцать седьмого и сто двадцать девятого приисков. То, что от их дальнейшей эксплуатации придется отказаться, представлялось весьма вероятным.

В первый момент было трудно определить масштабы и серьезность катастрофы. Ночью плотная мгла заполнила воздух, хотя солнце опускалось за горизонт всего на два с половиной часа. Лишь днем стало видно, что домики, лачуги и шалаши старателей были разрушены и почти все их обитатели остались без крова; число раненых и убитых, раздавленных обломками или утонувших в новом русле, оказалось значительным. Когда размах бедствия стал очевиден, все эмигрантское население, рассредоточенное по приискам, вынуждено было покинуть этот район, в котором стали невозможными дальнейшие разработки и добыча.

Поправить беду было нельзя: воды Фортимайлз залили соседние участки по обоим берегам. Дно реки под нажимом подземных сил приподнялось и совсем бы обнажилось, если бы достигло уровня берегов. Так что наводнение на сей раз не было временным. Как же теперь копать землю, если она оказалась на пять-шесть футов затопленной, а отвести воду некуда? Новая река по-прежнему текла на юг до слияния с другой такой же.

Бедняги, застигнутые этим внезапным бедствием, провели ночь в жутком страхе. Они поспешили на более высокие места, чтобы вышедший из берегов поток не настиг их. Все оказались под открытым небом, и природа бесновалась до пяти утра. Несколько раз молнии ударяли в березы и осины, под сенью которых укрывались люди с семьями. Дождь лил как из ведра, вперемешку с градом. Если бы Лорик не указал сразу на большую пещеру, вырытую когда-то на правом склоне выше по лощине, куда они с Самми Скимом затащили Бена Реддла, им бы совсем негде было укрыться.

Можно представить себе, каким мыслям предавались они. Неужели братья решились приехать в Клондайк только для того, чтобы стать жертвами бедствия? Все их усилия и старания пошли прахом. От наследства дядюшки они не смогли получить даже того, что было наработано за шесть недель. От измельченного в порошок золота и самородков, добытых со времени возобновления разработок под руководством инженера, не осталось ни пылинки. Домик Лорика был разрушен и затоплен. Из него не удалось спасти ничего, и теперь лишь жалкие его щепы уносились потоком.

Когда все стихло, Самми Ским и мастер на несколько минут вышли из пещеры — оставлять надолго Бена Реддла одного они не хотели, — чтобы оценить размеры причиненного ущерба. Сто двадцать седьмой участок, как и сто двадцать девятый, был затоплен. Что сталось с Хантером и Мэлоуном — это не беспокоило Самми Скима никоим образом. В любом случае, вопрос о границе был решен. Перенесся ли, так сказать, сто сорок первый меридиан восточнее или западнее, это уже не касалось обоих участков. Не имело ни малейшего значения, принадлежала ли теперь эта территория Аляске или Канаде. По ней текла новая река, и дело с концом.

Сколько человеческих жизней унесло землетрясение, можно было выяснить только после тщательного расследования. Но стало уже ясно, что сотрясения почвы и наводнение застигли врасплох практически все семьи в хижинах и шалашах, и надо было опасаться, что большинство их погибло, не успев бежать. Бен Реддл, Самми Ским и Лорик спаслись чудом, да и то инженер не вышел невредимым из такой передряги.

В общем Самми Скиму не оставалось ничего иного, как вернуться в Доусон, изыскав способ как можно скорее доставить туда инженера.

Само собой разумеется, ни о каком деле Хантера и Скима речь больше идти не могла. Встреча на следующий день для дуэли отпадала. У обоих противников появились другие заботы, и, быть может, они не встретятся больше никогда.

Когда солнце осветило все разрушенное пространство, ни одного из двух техасцев не было видно. От дома, который они занимали в начале лощины, не осталось и следа; тут теперь тек отклонившийся от своего русла Фортимайлз. Как и участок сто двадцать девятый, правобережные сто двадцать седьмой и все следующие за ним были затоплены целиком. По воде лишь плавали кое-какие деревянные части лотков, насосов, расщепленные доски от водоводов и желобов. Буря вздула воды, и уровень их у правого берега так и не снижался. Кстати, если бы не это обстоятельство, то левый берег залило бы еще сильнее, и причиненного ущерба было бы больше.

Уцелели оба техасца или тоже оказались жертвами стихии? Об этом не было известно, как и о судьбе всего их персонала. Но приходится повторить, что все это совершенно не интересовало Самми Скима. Его единственным желанием было доставить Бена Реддла в Доусон, окружить его там всяческими заботами, дождаться, когда он поправится, и, если позволит время, отправиться в Скагуэй, оттуда в Ванкувер, а оттуда в Монреаль. У них с Беном Реддлом не осталось никаких причин и поводов продлить свое пребывание в Клондайке. Никто не станет приобретать участок сто двадцать девятый, пока он покоится под толщей воды в семь-восемь футов. Поэтому самое лучшее — побыстрее убраться из этого проклятого края, куда, как говаривал Самми Ским, притом не без основания, никогда не ступит нога человека, здорового духом и телом.

Его тревожило лишь одно обстоятельство: а что, если выздоровление Бена Реддла потребует нескольких недель?

Кончалась первая половина августа. Вторая должна завершиться наступлением ранней на этой широте зимы, что сделает невозможным переход по озерным районам и через Чилкут. На Юконе тоже не замедлит прекратиться навигация, и к устью его уже уйдут последние пароходы.

Перспектива оставаться семь-восемь месяцев в плену снегов Клондайка, при пятидесяти и шестидесяти градусах мороза, была крайне непривлекательной. Так что, не теряя ни дня, нужно было вернуться в Доусон и передать Бена Реддла заботам доктора Пил-кокса, сестры Марты и сестры Мадлены с наказом выправить его организм в кратчайшие сроки.

В первую очередь надо было найти транспорт. К счастью, Нелу-то отыскал совсем неповрежденной свою двуколку, которую он до катастрофы поставил под навес у выступа, куда не дошла вода. Лошадь, пасшуюся на свободе и теперь испуганную, он тоже вскоре увидел: она сама спустилась в лощину и подошла к своему хозяину.

— Поехали, немедленно поехали, — повторял Самми Ским.

— Да, — проговорил Бен Реддл, — я очень жалею, что втянул тебя в это невеселое дело.

— Не обо мне сейчас речь, а о тебе, — запротестовал Самми Ским. — Мы как можно лучше наложим шину и перевяжем тебе ногу, и ты будешь лежать в двуколке на мягкой подстилке из сена. Я сяду с Нелуто, а Лорик доберется сам. Мы поедем быстро... нет, я хочу сказать, медленно, чтобы тебя не трясло. Положим тебя в больницу, и тебе нечего опасаться. Доктор Пилкокс поставит тебя на ноги, и дай Бог, чтобы мы вернулись до холодов.

— Дорогой мой Самми, — сказал Бен Реддл, — не исключено, что моя поправка потребует нескольких месяцев. Я понимаю, что тебе не терпится вернуться в Монреаль. Поезжай один!

— Никогда! — запротестовал Самми Ским. — Я скорее сломаю ногу себе, и доктору Пилкоксу придется чинить две ноги вместо одной.

В тот же день по дорогам, заполненным людьми, уходившими искать работу на других приисках, двуколка с Беном Реддлом взяла курс на Форт-Кудахи. Она ехала правым берегом Фортимайлз вниз по течению от точки, где река поворачивала свои воды на юг. Попадалось немало участков, не затронутых наводнением. Тем не менее некоторые из них пока что нельзя было эксплуатировать. Оказавшись в зоне землетрясения, которое распространилось на пять-шесть километров от границы, они имели жалкий вид: оборудование поломано, колодцы засыпаны землей, стояки сбиты, домики разрушены. Но в конце концов тут было не полное и не всеобщее разрушение, и работы можно было возобновить без слишком большого перерыва.

Двуколка ехала медленно, так как ухабы и колдобины плохой дороги причиняли страдания раненому. Продукты питания доставать было нетрудно, хотя и за дорогую плату: прииски были снабжены продовольствием компаниями Клондайка.

Проведя в пути весь день и еще следующий, повозка остановилась в Форт-Кудахи.

Разумеется, Самми Ским проявлял в дороге всяческую заботу о раненом, но он понятия не имел, что делать в случае перелома ноги, кроме обеспечения покоя и неподвижности. Впрочем, Бен Реддл, мучаясь в тряске, держался молодцом.

К сожалению, в Форт-Кудахи не было врача, как не было его и в Форт-Релайансе, куда двуколка прибыла сорок восемь часов спустя.

Самми Ским небезосновательно опасался, что положение кузена будет только ухудшаться с течением времени при отсутствии хоть какого-нибудь врачебного вмешательства. Тот старался сдерживаться, чтобы не тревожить понапрасну своих друзей, но порой у него вырывался крик боли, к тому же стало ясно, что его начинает терзать лихорадка.

Надо было быстро продолжать путь и подниматься вверх по Юкону, по правому берегу, напрямую к столице Клондайка. Только там, в доусонской больнице, Бен Реддл получит необходимую помощь и лечение. Ехали еще два дня, и наконец после полудня шестнадцатого августа он был доставлен в больницу.

Излишне говорить, какую печаль и тревогу испытали сестра Марта и сестра Мадлена, увидев своего соотечественника в столь плачевном состоянии. Он едва их узнавал, потому что в лихорадке уже начинал бредить. В немногих словах Самми Ским объяснил настоятельнице и обеим сестрам, что произошло. Больного поместили в отдельную маленькую комнату и тотчас послали за доктором Пилкоксом.

Самми Ским сказал монахиням:

— Вот видите, сестрицы, а ведь я был прав, когда говорил, привезя вас в Доусон, что у всех у нас будет тут... сугубо личная доля участия во всем.

— Господин Ским, — ответила сестра Марта, — мы будем заботиться о вашем кузене как о драгоценнейшем для нас больном, и он поправится... когда будет угодно Богу.

— Хорошо, сестра. Будем надеяться, что Богу угодно будет поправить его как можно скорее, еще до того, как зима помешает нам уехать.

Доктор Пилкокс появился в больнице час спустя после того, как туда привезли Бена Реддла.

Новость о землетрясении в районе Фортимайлз пришла в Доусон несколько дней назад, и здесь знали, что пострадало человек тридцать. Но доктор и не подозревал, что среди них окажется инженер.

— Как? — вскричал он со своим обычным пылом. — Это вы-то, господин Реддл, оказались со сломанной ногой?

— Да, доктор, — ответил вместо кузена Самми Ским, — и бедняга Бен ужасно страдает.

— Так, так... пустяки, — продолжал доктор. — Ему, правда, требуется хирург, а не простой врач... костоправ нужен. Ну, ничего, будьте спокойны, мы выправим все, что надо, и по всем правилам.

Доктор принялся осматривать Бена Реддла. Тот вытянулся на кровати, и хотя был в полном сознании, но мучился неимоверно. Оказалось, что перелом ниже колена и небольшой сложности. Доктор ловким и быстрым движением спрямил кость в месте перелома, затем поместил ногу в специальное приспособление, чтобы она оставалась совершенно неподвижной, и наконец произнес:

— Мой дорогой клиент, вы станете прочнее, чем были раньше, у вас будут ноги оленя или лося... по меньшей мере одна нога.

— Но когда? — не вытерпел Самми Ским.

— Через месячишко-полтора. Вы же хорошо понимаете, господин Ским, что кости нельзя срастить, как концы двух железных прутьев, раскаленных добела. Нет, тут нужно время, как, кстати, и во всем прочем.

— Время... время... — протянул Самми Ским.

— А как вы полагаете? — возразил доктор Пилкокс. — Тут оперирует и лечит природа, а она, как вам известно, никогда не торопится. Поэтому природа и придумала такую штуку, как терпение.

— И смирение, — добавила сестра Мадлена.

Смириться — вот все, что оставалось Самми Скиму. Он понимал, что плохой сезон наступит задолго до того, как Бен Реддл встанет на ноги. Но как же можно вообразить себе это место, где зима начинается в первые недели сентября, зима с обильными снегами и со льдами, которые делают недоступным и непролазным весь край? Как сможет Бен Реддл, даже если он полностью вылечится, перетерпеть все тяготы путешествия по морозному Клондайку, преодолеть проходы Чилкута, чтобы в Скагуэе сесть на пароход, отправляющийся в Ванкувер? Если же плыть вниз по Юкону до Сент-Майкла, то последнее речное судно отправится недели через две, обгоняя начинающийся на реке ледостав.

Двадцатого августа, после разного рода поездок и походов в качестве проводника, в Доусон вернулся Скаут.

Билла Стелла прежде всего волновало, закончили ли господа Бен Реддл и Самми Ским дело с прииском номер сто двадцать девять, продали ли участок и собираются ли вернуться в Монреаль.

Он решил получить все сведения у двух монахинь и отправился в монастырскую больницу.

К своему изумлению, он узнал, что Бен Реддл, находящийся на излечении, покинет больницу не раньше, чем через шесть недель.

Тогда он отыскал Самми Скима.

— Ох, Билл, — вздохнул тот. — Такие-то делишки! Мы не то что не продали участок сто двадцать девять, а нет больше участка сто двадцать девять! И не только нет больше участка, но мы еще и не можем покинуть этот ужасный Клондайк и вернуться в более или менее обитаемый край.

Он рассказал Скауту, который совершенно ничего не знал, о катастрофе на Фортимайлз и о том, как Бен Реддл получил серьезную травму.

— Очень, очень печально, — продолжал Самми Ским. — Мы бы и без того похоронили участок, я никогда не цеплялся за этот сто двадцать девятый. И что за мысль пришла в голову дядюшке Джо-сайасу приобрести его, да потом и умереть, оставив нам цифири «один», «два», «девять»!

Надо было слышать, с каким отвращением он произносил одну за другой эти злосчастные цифры.

— Ах, Билл, — снова запричитал он, — если бы не ранение бедняги Бена, я бы только обрадовался землетрясению. Оно освободило бы нас от хлопотного наследства. Нет прииска, нет добычи, и мой кузен вынужден был бы отказаться от профессии золотодобытчика и даже не стал бы вести переговоры с каким-нибудь синдикатом.

— Но теперь, — заметил Скаут, — вы останетесь зимовать в Доусоне?

— Это то же самое, что зимовать на Северном полюсе!

— Тогда, — заключил Билл Стелл, — я возьму и вас, когда пойду со своими людьми.

— Нет, Билл, вам не придется нас брать, вы пойдете без нас.

— Но Нелуто, по крайней мере?

— Нет, этот молодчага индеец обещал мне остаться с нами.

— Пусть будет так, — согласился Скаут, — но я могу пробыть здесь только до первого сентября, а потом — в путь, иначе не попасть в Скагуэй.

— Вот вы и отправитесь, мой дорогой Билл, — сказал Самми Ским смиренным тоном, в котором сквозило отчаяние.

К этому дню так и случилось. Скаут распрощался с обоими канадцами, пообещав вернуться к началу весны.

— Да, через восемь месяцев, — с досадой пробормотал Самми Ским.

Выздоровление Бена Реддла шло своим чередом. Никаких осложнений не было. Доктор Пилкокс выражал полное удовлетворение. Нога его клиента, повторял он, станет прочнее и одна будет стоить двух.

Бен Реддл, за которым превосходно ухаживали обе монахини, терпеливо сносил свое положение. Его кузен вместе с Нелуто, верным его сотоварищем, совершал вылазки на охоту, пока позволяла погода. Сам он старался быть в курсе сделок, заключаемых в Доусоне, а также узнавать об открытии новых золотоносных мест. Обо всем этом ему досконально сообщали газеты «Солнце Юкона», «Полуночное солнце», «Самородок Клондайка». Да, сто двадцать девятого участка больше не существует, но следует ли из этого, что здесь уже нечего делать? А вдруг найдется другой прииск, который можно будет купить и разрабатывать? Со своим инстинктом инженера он пристрастился к работам на Фортимайлз. Однако он остерегался откровенничать на эту тему с Самми Скимом, который теперь уж точно не сумеет сдержать своего вполне справедливого негодования.

И все-таки если лихорадка, вызванная травмой, прошла, то золотая лихорадка, очень заразительная и скосившая немало людей, вовсе не оставила Бена Реддла, и не было никаких признаков того, что он от нее излечится. Притом он стремился не столько быть обладателем драгоценного металла, сколько разыскивать и разыскивать богатые месторождения.

Его воображение будоражилось и разыгрывалось, когда он читал каждый день в газетах о приисках в горах Бонанзы, на Эльдорадо, Литтл-Скукуме. Здесь намывали золота до семи долларов в человеко-час. А там вытаскивали восемь тысяч долларов из дыры в двадцать четыре фута длиной и четырнадцать шириной! Один лондонский синдикат купил два прииска на Бэре и Доминионе за миллион семьсот пятьдесят тысяч франков. Эльдорадский двадцать шестой участок продавался за два миллиона, а рабочие там собирают по шестьдесят тысяч франков в человеко-день! В Куполе, на водоразделе между Клондайком и Индиан-Ривер, как утверждает господин Огилви, а у него высочайшая компетенция, можно добыть золота на сто пятьдесят миллионов франков!

И все-таки, несмотря на все эти миражи, следовало ли забывать то, что не раз говаривал доусонский кюре[90] одному французу, господину Арнису Семире, принадлежавшему к той категории путешественников, которые прекрасно изучили эти золотоносные районы:

— Если и вы тоже заболеете золотой лихорадкой во время ваших экскурсий, то для вас будет приготовлена койка в моей больнице. Вы получите истощение сил, если набредете на сколько-нибудь значительное количество золотишка, а оно тут повсюду в этом краю. К тому же вы наверняка заболеете цингой. Я продаю места в больнице по двести пятьдесят франков за годичное лечение: постель, уход, услуги врачей. Все покупают. Вот вам талон, он ваш.

Таким же уходом Бен Реддл пользовался и в монастырской больнице. Но не уведет ли его неодолимая страсть далеко от Доусона, в новые места, где можно найти залежи? И не уготована ли ему судьба многих людей, так и сгинувших там, неизвестно как и почему? Но газеты упорно повторяли: Клондайк дал семь миллионов пятьсот тысяч франков в 1896 году, двенадцать миллионов пятьсот тысяч в 1897 году и даст не меньше тридцати миллионов в 1898 году^{2} [91].

А тем временем Самми Ским пытался выяснить у комендантов фортов, не видели ли где-нибудь техасцев Хантера и Мэлоуна после катастрофы на Фортимайлз.

Ни тот, ни другой наверняка не вернулись в Доусон; здесь их, как всегда, сразу бы заметили по разгульной жизни. Их увидели бы в казино, игорных домах и во всех подобных местах, где они вели себя шумно и были заводилами. То было время года, когда многие остаются в столице Клондайка до будущей весны, вместо того чтобы вернуться в свои страны, скопив кое-какое состояние. И тут в течение семи-восьми месяцев они производили расходы всякого рода, теряли огромные суммы в самых разнообразных играх, и у них мало что оставалось от летней выручки. Так всегда поступал Хантер и поступил бы опять, если бы находился здесь. Но от него не было никаких известий. Никто не знал, что приключилось с ним и с его компаньоном. Быть может, они погибли во время землетрясения на Фортимайлз, унесенные вихрящимся потоком новой реки. Но поскольку ни один из американцев, работавших на сто двадцать седьмом, не был найден, казалось невероятным, что все они, без исключения, стали жертвами бедствия; это давало некоторые основания думать, что Хантер и Мэлоун отправились со своим персоналом к залежам Серкла и Берч-Крик, где они начинали свою золотоискательскую кампанию.

В середине октября Бен Реддл встал с постели, и доктор Пилкокс был безмерно рад, что выходил больного. Конечно, его заботы сильно помогли, но не меньшую роль в успехе лечения сыграли заботы сестры Марты и сестры Мадлены. Преданные делу монахини ухаживали и за другими пациентами, переполнявшими больницу; многие из них отправлялись отсюда прямо на кладбище в похоронных дрогах, которые тянула собачья упряжка. Хотя Бен Реддл и был уже на ногах, но ему еще требовался некоторый уход, и он не мог отважиться на путешествие из Доусона в Скагуэй. Впрочем, и без того было уже слишком поздно. Обильно сыпали первые снега, реки начинали покрываться льдом, навигация прекратилась и по Юкону, и по озерам. Самми Ским отлично понимал, что он обречен провести в Клондайке весь плохой сезон в семь-восемь месяцев. Температура в среднем уже опускалась до пятнадцати градусов, а предстояло ей опуститься до пятидесяти — шестидесяти.

Оба двоюродных брата поселились в гостиничном номере на Франт-стрит, обеды они заказывали в ресторане «Френч ройял» по весьма высоким ценам, хотя и отказывали себе, например, в цыплятах по сто пятьдесят франков за пару.

Самми Ским не уставал сокрушенно покачивать головой:

— Досадно все-таки, что мы не смогли покинуть Доусон до зимы.

Бен Реддл ограничивался репликой на свой лад:

— Досадно, что мы не продали наш прииск до катастрофы, а еще досаднее, что мы больше не можем его эксплуатировать.

На том и заканчивался разговор, рисковавший перейти в бесполезный спор. Самми Ским брал ружье, звал Нелуто, и они уходили охотиться в окрестностях города.

Лорик вернулся в Доусон вскоре после выхода Бена Реддла из больницы, и оба предавались долгим разговорам с глазу на глаз. Однако легко было догадаться, о чем беседовали инженер и мастер, ибо у них было полное единство взглядов в вопросе, который всегда оставался главным в этом краю.

Прошел еще месяц. Колебания температуры воздуха были удивительны. То она опускалась до тридцати — сорока, то поднималась до пятнадцати — десяти ниже нуля в зависимости от направления ветра. <Безветренные холода> чередовались со снежными буранами.

Всякий раз как позволяла погода, Самми Ским уходил с Нелуто на охоту. Ему удалось убить несколько медведей, которых морозы пригнали из гор чуть ли не к самому городу.

Однажды, это было семнадцатого ноября, Нелуто и он бродили примерно в миле к северу от Доусона. Охота была удачной, и они собирались возвращаться, когда индеец остановился и, показывая на дерево шагах в пятидесяти от реки, проговорил:

— Там... человек.

— Человек? — переспросил Самми Ским.

И действительно, под березой на снегу кто-то лежал. Он не двигался. Возможно, он был мертв, замерз, так как температура воздуха опустилась достаточно низко.

Самми Ским и Нелуто подбежали. Это был мужчина, уже в возрасте, на вид лет пятидесяти, с длинной бородой, глаза его были закрыты, лицо выражало крайнее страдание. Он еще дышал, но так слабо, что дыхание его наводило на мысль о последнем вздохе умирающего.

Самми Ским отвернул борт шубы с капюшоном и в одном из карманов обнаружил большой кожаный бумажник, где нашлось несколько писем. На адресе было проставлено имя «господин Жак Лорье» и наклеена парижская марка.

— Француз! — воскликнул Самми Ским.

Через минуту человек был уложен в двуколку, которая помчалась в столицу Клондайка.

 Глава II. ИСТОРИЯ УМИРАЮЩЕГО.

В тот же день, после полудня, двуколка Самми Скима остановилась перед дверьми монастырской больницы. Человека пронесли через палату на тридцать коек и уложили в смежной комнатке, в которой находился до самого своего выздоровления Бен Реддл.

В этой комнате больного не будут тревожить другие клиенты. Самми Ским разъяснил настоятельнице:

— Это француз, почти наш соотечественник. Прошу вас ухаживать за ним так же, как вы ухаживали за Беном, и, надеюсь, доктор Пилкокс вылечит его так же блистательно, как он вылечил моего кузена.

Сестра Марта и сестра Мадлена вполне с этим согласились, и Жак Лорье лежал теперь в постели, возле которой не замедлил появиться доктор.

Бен Реддл, предупрежденный Нелуто, тоже быстро пришел и присутствовал при первом визите доктора.

Француз не приходил в сознание, глаза его оставались закрытыми. Доктор Пилкокс нащупал очень слабый пульс, дыхание едва было заметно. Ран на теле не обнаружилось, но человек исхудал от голода, холода, изнеможения. Было ясно, что несчастный, вконец обессилев, упал у дерева, под которым его и подобрал Самми Ским. Не было никакого сомнения и в том, что он схватил сильнейшее воспаление легких, пролежав ночь на снегу, без укрытия и без чьей-либо помощи.

— Этот человек наполовину промерз, — покачал головой доктор Пилкокс.

Его укрыли одеялами, пробовали давать горячего питья, потом растирали, чтобы восстановить кровообращение. Все, что можно было сделать, было сделано. Но все усилия оказались тщетными и не выводили его из оцепенения, не возвращали сознания. Тем не менее кое-какие признаки жизни проявлялись, и это было уже не то бесчувственное тело, которое привез Самми Ским. Придет ли в себя несчастный? На этот счет доктор Пилкокс молчал.

Пока что из писем, найденных в бумажнике, знали лишь, что имя его — Жак Лорье. Самое свежее было пятимесячной давности и пришло из Нанта. Мать писала сыну в Доусон, Клондайк, и, видимо, не получила ответа.

Самми Ским и Бен Реддл прочитали все письма, сообщающие некоторые сведения об их адресате. Если он умрет, придется написать бедной матери, что она больше никогда не увидит сына.

Писем было четыре. Из них явствовало, что Жак Лорье покинул Европу два года назад. Но он не направился сразу в Клондайк, чтобы там испытать на деле ремесло золотоискателя. Судя по адресам, сначала он попытал счастья в золотоносных районах Онтарио и Колумбии. Потом его, видимо, привлекли заманчивые новости доусонских газет, и он присоединился к рвавшейся туда толпе золотодобытчиков. По-видимому, он не стал собственником какого-нибудь участка, так как в бумажнике не было соответствующего документа. Но среди писем оказался листок, который привлек к себе пристальное внимание Бена Реддла.

Это была набросанная карандашом схема, извилистые линии на которой изображали реку с притоками. Река текла на запад. Об этом ее направлении можно было догадаться по правилам, каким обычно следуют при составлении карт — запад всегда находится слева. Тем не менее это не был Юкон или его приток Клондайк-Ривер. Цифра в углу карты указывала более высокую широту, выше Полярного круга. Если карта изображала район доминиона, то он должен был находиться на шестьдесят восьмом меридиане. Но указания на долготу отсутствовали. Поэтому невозможно было узнать, какая часть Северной Америки тут изображена.

Не в эти ли края направлялся Жак Лорье или возвращался из них, когда Самми Ским наткнулся на его тело под самым Доусоном? Это навсегда останется тайной, если несчастный француз умрет раньше, чем придет в сознание.

Из писем явствовало также, что француз принадлежал к культурной и, видимо, достаточно состоятельной семье. Письма матери были написаны хорошим слогом. Безусловно, он не был простым рабочим. Каким же образом судьба привела его к такой развязке, к такому жалкому существованию, которое, по всей вероятности, завершится на этой больничной койке?

Прошло несколько дней. Несмотря на предписания доктора Пилкокса и заботливый уход монахинь, Жак Лорье мог лишь бормотать что-то невнятное в ответ на вопросы Бена Реддла. Вернется ли к нему разум и не помутился ли бесповоротно его рассудок после стольких испытаний и приключений, которые находят немало жертв среди искателей золота, — вот что было непонятно.

Когда о возможности такого состоянии больного спросили доктора Пилкокса, тот ответил:

— Следует опасаться, что рассудок нашего пациента получил сильное потрясение. Когда его глаза открываются, я замечаю в них мутный и блуждающий взгляд, который меня пугает.

— Но его физическое состояние, — спросил Самми Ским, — разве оно не улучшается понемногу?

— Пока что нет, — твердо сказал доктор, — и мне кажется, что оно столь же серьезно, как и состояние умственное.

— Но ведь вы спасете этого бедного француза! — твердили и умоляли сестра Марта и сестра Мадлена.

— Постараюсь, постараюсь, — заторопился доктор, — но надежды мало.

И уж если так заговорил такой оптимист, как доктор Пилкокс, то это означало, что он совершенно не верит в выздоровление Жака Лорье.

И все-таки Бен Реддл не хотел отчаиваться. Он был убежден, что со временем больной начнет реагировать на окружающее. И если Жак Лорье не выздоровеет полностью, то по меньшей мере к нему вернется разум, он снова начнет говорить, станет отвечать. Тогда можно будет узнать, где он был, откуда пришел. Будет написано письмо его матери. А если он все-таки умрет, то успеет высказать свою последнюю волю и в утешение получит то, что воля эта непременно будет исполнена. Он будет знать, что у его смертного ложа стоят друзья, почти соотечественники.

Вскоре появились основания думать, что доктор Пилкокс излишне сомневался в эффективности своего лечения. Через два дня больной как будто начал проявлять признаки жизни и реагировать на обстановку, чего так нетерпеливо ждал Бен Реддл. Состояние прострации, в котором пребывал Жак Лорье, казалось, смягчается и уходит. Глаза его теперь более продолжительное время оставались открытыми, взгляд стал более осмысленным. Да, он вопросительно и с удивлением взирал на комнату, на людей вокруг — доктора, Бена Реддла и Самми Скима, на обеих монахинь. Казалось, он спрашивал: где я, кто вы? Но чувствовалось, что он скоро снова уйдет в себя, что это лишь проблеск, последний всплеск уходящей жизни. Несчастный оставался на пороге смерти.

Доктор по-прежнему качал головой как человек, который не может ошибиться. Разум больного вспыхнул накануне полного угасания.

Сестра Марта склонилась у изголовья постели умирающего, и Жак Лорье едва слышным голосом, прерываемым глубокими вздохами, произнес несколько невнятных слов и услышал:

— Вы в больничной палате.

— Где? — удалось переспросить больному, и он попытался приподняться.

Бен Реддл тотчас подхватил его и сказал:

— В Доусоне. Шесть дней назад вас нашли на дороге лежащим без сознания и привезли сюда.

Веки Жака Лорье опустились на несколько минут. Начало разговора как будто сильно утомило его. Доктор влил ему в рот небольшое количество сердечных капель, мертвенно-бледные щеки больного чуть порозовели, и он снова обрел дар речи.

— Кто вы? — спросил он.

— Франко-канадцы, — ответил Самми Ским, — друзья Франции. Доверьтесь нам... Мы спасем вас!

Губы больного сложились в некое подобие улыбки и прошептали «спасибо». Он снова откинулся на подушку, и, по совету доктора, разговор был прекращен. Надо было дать Лорье отдохнуть. У его кровати постоянно находился кто-нибудь, чтобы ответить ему, как только он опять заговорит. Но, видимо, несчастный и сам чувствовал свой близкий конец, так как в глазах его блеснули слезы.

Прошло два дня без ухудшений и без улучшений состояния Жака Лорье. Больной был по-прежнему крайне ослабленным, и опасались, что он больше не будет реагировать ни на что. Тем не менее он снова смог заговорить. Разговор прерывался большими паузами, чтобы сберечь его силы. Лорье пытался отвечать на задаваемые вопросы. Было видно, что ему есть о чем рассказать и что он хочет поведать о многом.

Бен Реддл теперь совсем не покидал его. Он всегда находился рядом, готовый слушать. И вот наконец удалось узнать историю француза из отрывочных фраз Жака Лорье и слов, произносимых им в бреду. Складывалось, однако, впечатление, что о некоторых обстоятельствах тот не решается говорить и у него есть какая-то тайна, раскрыть которую он не хочет, надеясь избежать смерти.

Если не вдаваться в подробности, вырисовывалась следующая картина его жизни.

Жаку Лорье было сорок два года, он был крепкого телосложения, и лишь ужасные невзгоды и лишения превратили его чуть ли не в скелет.

Он был бретонцем, родился в Нанте, где еще жила его мать, существуя на скромную пенсию, которую получала после смерти мужа, пехотного офицера, так и не дослужившегося до звания выше капитанского.

Жаку Лорье полюбилась профессия моряка. Однако серьезная болезнь, настигшая его, когда он уже готовился поступить в морское училище, прервала так и не начавшуюся карьеру. Возраст для поступления в училище был уже превышен, и он нанялся без всякого диплома на торговое судно, на котором плавал дважды — в Мельбурн, Австралия, и в Сан-Франциско, Калифорния. В конце концов он чистой практикой дослужился до звания капитана дальнего плавания. Он перешел в военный флот в звании лейтенанта в надежде стать капитан-лейтенантом.

Служба длилась три года. Но он отставал от своих товарищей, прошедших высшие военные курсы. Он понял, что, если не сложатся какие-нибудь редкостные обстоятельства, он так и будет оставаться позади. Он подал в отставку и решил наняться на какое-нибудь торговое судно, одно из приписанных к нантскому порту.

Получить судно под свое начало оказалось трудно, и он удовлетворился должностью помощника капитана на паруснике, ходившем в Южные моря[92].

Так прошло четыре года. Ему было тогда двадцать девять лет. Умер его отец, оставив, как уже говорилось, госпоже Лорье весьма скромную пенсию. Тщетно пытался Жак Лорье выбиться из помощников в капитаны торгового флота. У него не было достаточных денежных средств, чтобы вложить их, как это обычно делается, для участия в последующих прибылях того торгового судна, капитаном которого он хотел стать. Оставаться же помощником означало уготовить себе незавидное будущее, а ведь он жаждал благополучия, пусть скромного, но благополучия, — и прежде всего для своей матери.

Дальние плавания привели его к берегам Австралии и Калифорнии, к золотоносным залежам, куда стремилось так много эмигрантов. Но, как всегда бывает в таких случаях, обогащалось лишь ничтожное меньшинство, а остальные разорялись и впадали в нищету. Тем не менее Жак Лорье, ослепленный примером счастливчиков, решил сколотить состояние, ступив на опасный и зачастую гибельный путь золотоискателя.

Как раз в это время внимание всего мира было привлечено к залежам драгоценных металлов доминиона, и это еще задолго до того, как благодаря открытиям в Клондайке неимоверно возросли металлические богатства этой страны. В других, менее отдаленных и более доступных районах обладала золотоносными землями Канада, где эксплуатация велась в благоприятных условиях и не прерывалась жестокими зимами юконского региона. Таковы были земли в Онтарио и в Британской Колумбии. Один из тамошних рудников Ле-Руа, быть может самый значительный, приобретенный в 1890 году за смехотворную цену по три су за акцию, за два года дал столько золота, что дивиденды составили четыре миллиона пятьсот тысяч франков, да и по сию пору доход достигает пятьсот тысяч франков в месяц.

Как раз в это акционерное общество и поступил на службу Жак Лорье. Но просто продающий свой умственный или физический труд обычно не обогащается. Надо еще иметь долю в деле и участвовать в разделе прибылей. Акционером же можно стать, лишь купив акции, а вот денег-то и не было у смелого, но по всей видимости слишком неосторожного француза. Он мечтал о быстром обогащении благодаря нескольким, совсем немногим, счастливым поворотам судьбы, а как этого добиться, оставаясь простым служащим или рабочим Ле-Руа?

В те времена вдруг заговорили о новых открытиях в бассейне Юкона. Клондайк словно излучал блеск самим своим названием, как излучали его Калифорния, Австралия, Трансвааль. Толпа старателей помчалась туда, и Жак Лорье вместе с ними.

Работая на одном из приисков Онтарио, он познакомился с канадцем английского происхождения Гарри Брауном. Оба были одинаково честолюбивы, оба жаждали преуспеть. Именно Гарри Браун оказал решающее воздействие на Жака Лорье. Он уговорил его оставить место и устремиться в неизвестное — то самое неизвестное, которое, как правило, приносит больше разочарований, чем радостей. Оба, имея каждый некоторую сумму денег, отправились в Доусон.

На сей раз они решили работать на собственный страх и риск. Но, разумеется, прииски Бонанзы, Эльдорадо, Сикстимайлз и Фортимайлз были раскуплены, когда цены на них были еще не чрезмерны, и свободных участков не оставалось. Теперь цены доходили до тысяч и тысяч долларов. Надо было двигаться дальше, в северные районы Аляски или доминиона, на значительное расстояние по ту сторону большой реки, где смелые искатели уже находили золотоносные земли. Надо было идти туда, куда никто еще не захаживал. Надо было самим найти новое месторождение, тогда оно будет принадлежать первому занявшему его, и, как знать, не окажутся ли оба приятеля вознаграждены в своих поисках богатой и быстрой добычей?

Именно так рассудили Жак Лорье и Гарри Браун. Без золотодобывающей техники, без персонала, взяв с собой оставшиеся деньги, которых хватило бы на покупку продуктов питания года на полтора, они покинули Доусон и, промышляя по пути охотой, двинулись на север от Юкона через пустынный край за Полярный круг.

Стояли первые недели июня, начиналось лето, то есть все события происходили ровнехонько за полгода до того, как в разгар зимы 1897/98 года умирающий Жак Лорье был подобран в окрестностях Доусона. Куда же увела страсть двух искателей? Добрались ли они до побережья Северного Ледовитого океана? Увенчались ли их усилия и тяготы находкой какой-нибудь залежи? Видимо, нет, если судить по истощенному и нищенскому виду одного из них. И ведь он действительно был один! Что сталось с его компаньоном? Погиб ли Гарри Браун в этом диком краю, раз он не вернулся вместе с Жаком Лорье? Да, но, быть может, он встретил смерть на обратном пути в Доусон, на них напали индейцы... отняли крупный самородок, найденный... где? Жак Лорье ничего больше не сказал.

Таковы были последние сведения, полученные от него Беном Реддлом, а скорее — догадки и предположения. Всю эту печальную историю он собрал по крохам и обрывкам фраз, когда ненадолго прояснялся разум больного, который слабел и угасал с каждым днем, как и предсказывал доктор Пилкокс.

Дало ли это путешествие результаты или не дало никаких, до каких мест добрались Жак Лорье и Гарри Браун, где они нашли самородок, украденный индейцами, если таковое событие вообще случилось, — обо всем этом инженер так и не узнал ничего достоверного, да и вряд ли узнает, ибо секрет скоро уйдет в могилу доусонского кладбища, где похоронят несчастного француза.

И тем не менее существовал документ — правда, неполный и несовершенный, но все же способный дополнить и уточнить всю эту историю. Речь идет о наброске, найденном в бумажнике Жака Лорье, — безусловно, карте той местности, где он со своим компаньоном провел последний сезон. Что это за местность? Где течет река, извилистая линия которой вьется на карте с востока на запад? Это приток Юкона или приток Поркьюпайна? Занимает ли нарисованная река часть земель Компании Гудзонова залива вокруг Форт-Мак-Ферсона, что невдалеке от устья Маккензи, этой большой реки, впадающей в Ледовитый океан? Когда Бен Реддл приближал к глазам Жака Лорье карту, вероятно, им же и набросанную, тот на мгновение оживлялся. Он узнавал ее и, казалось, хотел сказать: «Да, это там... там». Ни Бен Реддл, ни мастер никак не хотели усомниться в том, что именно в этом месте была обнаружена богатая залежь. Им казалось даже, что, если бы больной нашел в себе силы заговорить, он все-таки не сказал бы всего, ему известного.

Может быть, в этой душе, готовой покинуть изможденное тело, все еще теплилась надежда вернуться к жизни? Может быть, этот несчастный мысленно говорил себе, что он не желает, чтобы его труды и муки пропали даром, и надеется увидеть свою мать, которой обеспечит безбедное существование на старости лет? Может быть, он грезил о том, чтобы возобновить кампанию после зимы, когда он и сам поправится?

Прошло еще несколько дней. Зима вступила во все свои права. Температура не раз опускалась до пятидесяти градусов, воздух был сух. Выходить из дома на сколько-нибудь продолжительное время было рискованно и даже просто невозможно. Оба кузена, когда не находились в монастырской больнице, проводили долгие часы в своем гостиничном номере. Иногда, укутавшись с головой в меха, они забегали в какое-нибудь казино или игорный дом, но сами не играли. Впрочем, эти заведения были немноголюдны: большинство рудокопов еще до больших холодов, пока дороги были пригодны для передвижения, уехали в Дайю, Скагуэй и Ванкувер. Именно там, а не здесь, картежники яростно сражались в «фараона» и другие игры.

Возможно, что и Хантер с Мэлоуном засели на зиму в одном из этих городов. Достоверным оставалось то, что после катастрофы на Фортимайлз никто не видел их в Доусоне. Было также маловероятно, что они оказались в числе жертв землетрясения: все погибшие были опознаны канадской и американской полицией.

Само собой разумеется, что в эти дни, когда свирепствовали снежные бури и бураны, Самми Ским и Нелуто не ходили на охоту, о чем глубоко сожалели, так как медведи бродили прямо у самого города.

Чрезвычайно низкие температуры увеличивали число больных и еще более опустошали город. Больница не вмещала пациентов, и койки мгновенно заполнялись новыми, когда умерших увозили на кладбище. Недолго оставалось ждать и освобождения комнатки, в которой лежал Жак Лорье.

Конечно, уход за ним продолжался, даже особо заботливый уход. Сестры уделяли ему много времени и внимания, доктор Пил-кокс применял все способы и средства для поддержания жизни в этом вконец измученном и истощенном теле. Бен Реддл и Самми Ским относились к нему с теплотой соотечественников. Но тот уже ничего не ел, жить ему оставалось считанные дни, а быть может, и часы.

Утром двадцать седьмого ноября Жака Лорье охватил сильнейший кризисный приступ. Думали, что он сейчас умрет. При всей своей слабости Лорье так бился и метался, что приходилось удерживать его в постели. При этом он безостановочно бормотал:

— Там... там... вулкан... извержение... золото... золотая лава...

Затем в отчаянии призывал:

— Мама, матушка... это для тебя... для тебя одной!

После долгого приступа, исполненного страха и тревоги, несчастный снова впал в прострацию. Признаком жизни было только едва заметное дыхание. Но агония еще не наступила. По мнению доктора, Лорье не вынесет второго такого кризиса и испустит дух.

Днем Бен Реддл сидел у изголовья больного. Тот был спокоен, и к нему как будто даже вернулось сознание. Наступило своеобразное улучшение, случающееся иногда перед самой смертью.

Жак Лорье открыл глаза и пристально поглядел на Бена Реддла, того самого Бена Реддла, которому он кое-как, но все же рассказал о своих приключениях и который не раз отвечал ему:

— Мы ваши друзья... друзья, которые не покинут вас. Мы сделаем все, что сможем, для вас и для вашей матери.

Теперь, ухватив Бена Реддла за руку, он произнес:

— Выслушайте меня... я умираю... жизнь уходит... я это чувствую.

— Нет, нет, — запротестовал инженер, — вы выздоровеете, мой друг!

— Я умираю, — повторил Жак Лорье. — Приблизьтесь, месье Реддл, и выслушайте внимательно, что я вам скажу.

Постепенно слабеющим, но в то же время ясным голосом человека, пребывающего в здравом рассудке и твердой памяти, он начал говорить Бену Реддлу:

— Карту, которую вы у меня нашли... которую вы мне показывали... покажите еще раз.

Бен Реддл тотчас исполнил его желание.

— Это, — продолжал француз, — карта места, откуда я возвращался. Там богатейшие в мире залежи. Стоит копнуть землю, и покажется золото. Да земля сама скоро выбросит его из своих недр! Там я открыл гору, вулкан, внутри которого огромное количество золота... да, Золотой вулкан... Голден-Маунт.

— Золотой вулкан? — воскликнул Бен Реддл, но в его голосе больному послышались нотки недоверия.

— Поверьте мне! — Жак Лорье усилием воли повысил голос и попытался приподняться. — Поверьте, и если вы не нуждаетесь в этом сокровище, пусть оно достанется моей матери... нет, разделите его с ней. Я поднялся на эту гору, спустился в погасший кратер. Он наполнен золотоносным кварцем, самородками... Остается только их собрать...

На несколько минут больной затих и вытянулся на постели. Потом опять открыл глаза.

— Вы здесь... не ушли... вы рядом... вы мне поверили... вы туда пойдете... туда... на Голден-Маунт.

Голос становился все тише и тише. Бен Реддл, руку которого умирающий не отпускал, склонился еще ближе.

— Там... в точке, помеченной буквой «X» на карте... около реки... Раббер. Она отделяется от левого рукава Маккензи... прямо на север от Клондайка... вулкан, ближайшее извержение которого выбросит самородки... а шлак состоит из золотой пыли... там... там...

Жак Лорье, полуподнявшись на руках Бена Реддла, протянул дрожащую ладонь в сторону севера.

С побелевших губ его слетели последние слова:

— Для моей матери... для матушки.

Содрогнувшись в конвульсиях, он плашмя застыл в постели.

Он был мертв.

 Глава III. ПОСЛЕДСТВИЯ ОТКРОВЕНИЯ.

Хоронили бедного француза на следующий день. Бен Реддл и Самми Ским проводили его на кладбище, где покоилось немало жертв эмиграции в золотоносный Клондайк. После последней молитвы священника доусонской церкви на могильный холмик вбили деревянный крест с именем Жака Лорье.

Вернувшись, Бен Реддл выполнил обещание, данное умирающему, и написал письмо в Нант — Бретань, Франция, Европа — несчастной матери, которая никогда больше не увидит сына.

Неудивительно, что секрет Голден-Маунт чрезвычайно заинтересовал Бена Реддла. Он ни на минуту не усомнился, что рассказ Жака Лорье имеет под собой реальные основания. Он был убежден, что у берегов Раббер-Крик, притока Маккензи, действительно высится гора, открытая французом и его компаньоном в блужданиях по северной части Канады, и что они обнаружили чудесную особенность этой горы. Она представляла собой нечто вроде огромного набитого золотом мешка, из которого в один прекрасный день посыплется все его содержимое. Миллионы самородков будут выброшены извержением, если оно произойдет, а если не произойдет, если вулкан угас окончательно, то все равно останется лишь собрать самородки в кратере Голден-Маунт.

Впрочем, вероятно, существуют и другие месторождения в районе Маккензи и ее притоков[93]. Правда, индейцы, бывающие на побережье Ледовитого океана и прилегающих территориях, ничего не рассказывали о горе, помеченной на карте Жака Лорье, но они сообщали, что в руслах тамошних рек и речек встречается золото. Поэтому синдикаты уже намеревались начать поисковые работы в землях доминиона между Полярным кругом и Ледовитым океаном. Золотоискатели собирались направиться туда уже в будущую кампанию, а как известно, первые прибывшие получают наибольшие выгоды. И как знать, не наткнутся ли они на этот вулкан, о существовании которого знал только Бен Реддл благодаря тому, что Жак Лорье поведал ему свою тайну?

Вполне понятно поэтому, что инженер хотел быть в курсе всех новостей на сей счет, да и мастер Лорик беспокоился не меньше его, так и не примирившись с потерей прииска на Фортимайлз. Они очень часто говорили об этом друг с другом. Но Бен Реддл не решался еще открыть мастеру секрет Золотого вулкана, а Самми Скиму открыл его лишь после долгих и зрелых размышлений. Впрочем, время не торопило. Прошло всего-навсего три из восьми месяцев зимнего сезона в Клондайке.

Между тем специальная комиссия сообщила результаты работы по модификации границы. На основании тщательно проведенных исследований она пришла к выводу о беспочвенности каких-либо притязаний как со стороны англичан, так и со стороны американцев. Не было допущено никаких ошибок в определении линии сто сорок первого меридиана к западу от Гринвича. Граница между Аляской и доминионом, определенная предельно точно, не должна отодвигаться ни к западу в пользу канадцев, ни к востоку в ущерб им, и приграничные прииски не должны претерпевать никаких изменений в том, что касается их национальной принадлежности.

— Немногого же мы добились! — иронизировал Самми Ским, узнав об этой новости. — Совершенно не важно, находится ли участок сто двадцать девять на американской или на английской территории, поскольку его просто-напросто не существует.

— Он существует под рекой, отклонившейся от русла Форти-майлз, — упрямо отвечал мастер, не желавший похоронить последнюю надежду.

— Ну, хорошо, Лорик, тогда идите и эксплуатируйте его на пятнили шестифутовой глубине. Может быть, грянет второе землетрясение и вернет все на свои места.

Самми Ским пожал плечами и добавил:

— Впрочем, если Плутон[94] и Нептун[95] будут и дальше сотрудничать между собой в Клондайке, то пусть они вообще покончат с этим ужасным краем, пусть переворошат и зальют его так, чтобы нельзя было отыскать ни единого самородочка!

— Ох, господин Ским! — только и мог простонать мастер.

— Ты неправ, Самми, — вмешался Бен Реддл. — Тебе не следует так говорить.

— Нет, я прав, и мир не перевернется, если ему будет недоставать миллионов Клондайка.

— Эх! — полунамеком отреагировал Бен Реддл как человек, который пока что не хочет говорить больше, чем надо. — Золото в Канаде водится не только в Клондайке.

— Вот потому-то, — вскипел Самми Ским, — я включаю в мою предполагаемую катастрофу и все другие залежи, будь то на Аляске, или в доминионе, или... откровенно сказать, во всем мире!

— Но, господин Ским, — возразил мастер, — золото — оно и есть золото.

— Как бы не так, Лорик! Оно ничто, и оно служит лишь обману бедного люда, переворачивая мозги и приводя к тысячам жертв.

Такой разговор мог бы продолжаться бесконечно без всякой пользы для собеседников. Поэтому Самми Ским решил прекратить его, сказав:

— В конце концов, меня интересует лишь то, что касается нас самих. Мне достаточно исчезновения сто двадцать девятого, чтобы взять да и вернуться в Монреаль.

Самми Скиму и в голову не приходило, что, когда он вознамерится осуществить свое страстное желание, то получит яростный отпор.

Но пока еще до предполагаемого возвращения двоюродных братьев было очень далеко, независимо от того, двинутся ли они по озерному району до Ванкувера или спустятся по Юкону до его устья. Еще только кончался год. Самми Ским никогда не забудет рождественскую неделю. Правда, термометр не опускался ниже двадцати градусов, но было промозгло и вообще мерзко. Уж лучше бы стало холоднее, но с живым и сухим северным ветерком.

В эту последнюю неделю улицы Доусона были совершенно пустынны. Ни один луч света не пробивался сквозь непрерывные снежные вихри, а сугробы вырастали выше шести футов. Никаким повозкам ходу не было, а если холода усилятся, то даже ломами и кирками не проложить путь в плотной снежно-ледяной массе: проходы придется проделывать взрывами зарядов. В некоторых кварталах, ближе к берегам Юкона и Клондайк-Ривер, первые этажи домов были завалены снегом, и в них можно было проникать только через окна. К счастью, дома на Франт-стрит не оказались в таком плену, и братья иногда выходили из гостиницы в дни, когда хоть какое-то движение было возможно. Но и тогда они чуть ли не по шею погружались в снег. Снежные бури и пурга — явление довольно частое для зимы почти по всей Северной Америке, но особенно они свирепствуют на Аляске и на высоких широтах доминиона.

День в это время года длился всего-навсего несколько часов. Перед полуднем и чуть позже солнце, едва приподнявшись над восточными холмами, тут же скрывалось за западными. Даже и без метелей его лучи не достигали улиц Доусона. А в снегопады густые хлопья совсем застилали электрический свет. Город тогда погружался почти в полную темноту на все двадцать четыре часа в сутки.

Всякое передвижение становилось невозможным, и Самми Ским с Беном Реддлом сидели в своих комнатах, как в тюремных камерах. Мастер и Нелуто, жившие на скромном постоялом дворе нижних кварталов, не могли наносить им визитов, как это делали обычно. Оба брата не могли видеться и с доктором Пилкоксом, который обосновался в монастырской больнице и занимался там своей повседневной врачебной практикой. Самми Ским попробовал один раз выйти на улицу в метель и чуть было не остался погребенным под снегом: прислуга «Нортерн-отеля» едва вытащила его — живого и невредимого, хотя и потерявшего сознание. Пострадавшего внесли в комнату и долго оттирали. Придя в себя, он первым делом воскликнул:

— Почему мы не встретили зиму на девяностом градусе широты! Мы с таким же успехом провели бы ее на Северном полюсе — да еще и прославились бы.

Излишне говорить, что всякого рода службы не работали в это время в Клондайке. Письма и газеты не приходили, и даже телеграммы, видимо, замерзали в телеграфных проводах. Существовали серьезные опасения, что населению, пусть и поредевшему, не хватит продовольствия. Если бы не запасы, собранные в гостиницах и частных домах, Доусон был бы обречен на голодную смерть. Казино и игорные дома, разумеется, обезлюдели совсем. Никогда еще город не оказывался в таком ужасном состоянии, и власти не могли ничего поделать. Резиденция губернатора была физически недоступна, да и по другим канадским и американским территориям всякие административные связи и отношения прекратились. Жертвы эпидемий множились с каждым днем, отвозить их на кладбище не было возможности, а холода все же не препятствовали разложению трупов. Вот-вот объявится чума, и тогда вымрет весь Доусон.

Первый день 1899 года был просто устрашающим. Всю предыдущую ночь и потом весь день валил снег, грозя засыпать дома по самую крышу. Так уже и случилось с некоторыми домами на правом берегу Клондайк-Ривер. Можно было думать, что весь город исчезнет под белым покровом, как исчезли под пеплом Везувия Помпеи и Геркуланум[96]. А если потом наступят морозы в сорок — пятьдесят градусов, то снежная масса превратится в лед, и город, население которого погибнет без остатка, снова выступит наружу, лишь когда лед и снег растопят первые майские или, может быть, апрельские лучи.

Но второго января погода переменилась с необычайной резкостью. Ветер, сменивший направление, довел температуру до нуля. Опасения, что снег затвердеет, исчезли. Снег растаял за несколько часов, и, как говорится, надо было видеть это, чтобы поверить. Однако на смену снегам пришло самое настоящее наводнение, причинившее немало ущерба. Улицы превратились в потоки, несущие всякие обломки к Юкону и Клондайк-Ривер. Там они расплескивались и гремели по ледяной поверхности обеих рек. С холмов вокруг Доусона обрушились снежные лавины. Затопление охватило весь район. Ниже города Фортимайлз неимоверно вздулся и вновь покрыл прииски. Этот повторный разгром заставил Бена Реддла окончательно потерять надежду возобновить когда-нибудь эксплуатацию сто двадцать девятого участка.

Как только стало можно ходить по улицам, мастер и Нелуто не замедлили явиться в «Нортен-отель»: и они, и постояльцы гостиницы торопились узнать новости друг от друга.

Затем Самми Ским и Бен Реддл отправились в монастырскую больницу, где их восторженно встретили сестра Марта и сестра Мадлена. Доктор Пилкокс пребывал в своем неизменно хорошем настроении.

— Ну как, — спросил его Самми Ским, — вы все еще не нарадуетесь на вашу приемную родину?

— А как же, как же, господин Ским! Удивительный, просто удивительный этот Клондайк. Он чуть не исчез под снегами, но выкарабкался и явно будет чувствовать себя хорошо. Однако, я полагаю, никто не припомнит, чтобы когда-нибудь выпадало столько снега. Вы обязательно отметьте это, когда будете писать воспоминания о вашем путешествии, господин Ским.

— Непременно, доктор.

— Например, если бы вместо оттепели пришел жгучий мороз, мы все превратились бы в мумии. Какой был бы интереснейший материал для газет Старого и Нового Света!

— Так вот как вы воспринимаете вещи, доктор?

— Да, господин Ским, их так и надо воспринимать. Это философия.

— Философия при пятидесяти градусах ниже нуля! — засмеялся Самми Ским.

Скоро город обрел свой обычный вид, и привычки тоже, но первые дни были заняты захоронениями на доусонском кладбище многочисленных жертв эпидемии, которых не могли предать земле ранее.

В январе еще далеко было до окончания холодов в Клондайке. Во второй половине месяца морозы опять усилились. Но в конце концов при определенных мерах предосторожности можно было ходить по улицам. Температура падала до пятидесяти градусов, что не помешало, однако, Самми Скиму совершить несколько охотничьих вылазок вместе с Нелуто.

Бен Реддл, доктор и монахини не могли отговорить его от таких походов в окрестности города. В ответ он жаловался, что время тянется для него слишком медленно, ведь его не волнуют ни игры, ни развлечения в казино. Однажды, когда его убеждали слишком настойчиво, он ответил с полной серьезностью:

— Хорошо, я не буду охотиться, обещаю вам, но лишь тогда...

— Когда? — не утерпел доктор Пилкокс.

— Когда мороз будет настолько крепок, что не вспыхнет порох.

Весь этот месяц прошел неплохо в том смысле, что мете; и были не часты и не сильны. Жители Клондайка больше страдали не от них, а от низких температур. Когда воздух бывал спокоен, холод переносился сравнительно легко, но когда дул порывами северный ветер, пронесшийся над районами полюса, можно было обморозить лицо, а пар от дыхания застывал инеем, так что лучше всего в такую пору было оставаться дома.

Бен Реддл и Лорик часто встречались в гостинице, почти не проходило дня без таких свиданий. Самми Ским, возвращаясь с Нелуто после охоты, часто заставал их вместе. Если они говорили о разгроме прииска на Фортимайлз, то это было вполне естественно. Однако надеяться возобновить когда-либо эксплуатацию значило предаваться беспочвенным иллюзиям.

Поэтому Самми Ским с беспокойством задавался вопросом, а не беседуют ли его кузен и мастер о чем-то другом, и это другое их сильно занимает.

«О чем же они говорят? — бубнил он про себя. — Неужели Бену все еще чего-то мало, неужели ему не опротивела эта землица? Не хочет ли он попытать счастья на новом месторождении, не вовлекает ли его куда-нибудь Лорик? Уж не собирается ли он на поиски золота в будущем сезоне? Ну, нет! Я готов силой заставить его уехать, как это и было договорено между нами, а именно — когда вернется Скаут, чтобы препроводить нас в Скагуэй. Если я останусь в этом отвратительном городе еще и в мае, то это будет значить, что великолепный доктор Пилкокс ампутировал мне обе ноги, но и тогда я ускачу на культях!».

Самми Ским все еще не ведал о тайне, рассказанной Бену Реддлу французом Жаком Лорье. Но мастер уже был введен в курс дела. После катастрофы на Фортимайлз мастер неустанно уговаривал инженера начать какую-нибудь новую кампанию. Раз уж он обосновался в Клондайке, почему бы не попробовать получить другой участок? Прииски Бонанзы, Эльдорадо продолжали давать блестящие результаты. А ниже по течению можно найти новые залежи ничуть не хуже сто двадцать девятого. В сторону Купола тянется обширный золотоносный район, где еще не бывали рудокопы. Тамошние россыпи будут принадлежать тому, кто первый их займет. Мастер брался нанять рабочих, и, не говоря уже о речных приисках, разве не существуют горные прииски, где добыча часто гораздо более богатая?

Да, представить себе такое было легко. Инженер слушал мастера с видом человека, кое-что знающего. Теперь можно было раскрыть Лорику секрет Голден-Маунт.

Эффект, произведенный на мастера этим откровением, был таким, как и следовало ожидать. Он ни на минуту не усомнился в реальности и важности открытия. Залежь, — больше чем залежь, целая гора, заключающая в себе миллионы самородков, — вулкан, который сам выбросит свои сокровища, и надо будет лишь потрудиться собрать их! Такого случая нельзя упускать. Нельзя оставлять другим выгоды подобной эксплуатации. Золотоискатели уже бродят на высоких широтах Клондайка. После Жака Лорье американцы и канадцы наверняка будут вынюхивать в бассейне Маккензи. Они доберутся и до горы. А ведь нескольких недель будет достаточно, чтобы насобирать самородков больше, чем их дали все притоки Юкона за два года! Нет, времени терять нельзя. Не пройдет и трех месяцев, как уже можно будет передвигаться по северным путям. А какой результат ждет отважных или, вернее, хорошо осведомленных, которые первыми туда двинутся!

Бен Реддл и мастер часами изучали наброски, сделанные рукой француза. Они перенесли их на общую карту Клондайка. По широте и долготе Золотого вулкана они определили расстояние до него от Доусона. Оказалось, что оно не превышает двухсот восьмидесяти английских миль, то есть примерно ста двадцати пяти французских лье.

— Господин Реддл, — повторял Лорик, — в хорошей повозке да с хорошей упряжкой можно добраться до устья Маккензи за десяток дней, а выехать можно во вторую неделю мая.

И пока мастер толкал инженера на это предприятие, Самми Ским не уставал спрашивать самого себя: «Что же такое замышляет эта парочка?».

Ничего не зная, он все-таки подозревал, что затевается какая-то новая экспедиция, и решил воспротивиться этому любыми способами. Если бы Бен Реддл не пострадал физически от землетрясения, оба кузена еще три месяца назад вернулись бы в Монреаль. Об отъезде твердо было решено, и уж раз это не получилось в сентябре прошлого года, то непременно должно получиться в мае нынешнего.

Наступил март, рассвирепели последние морозы. Два дня температура держалась на отметке шестидесяти градусов. Самми Ским показал кузену на термометр, купленный им в Ванкувере, и добавил, что если так будет продолжаться, то термометр зашкалит.

Бен Реддл сначала ничего не отвечал, а потом сказал:

— Да, холодновато, но нет ветра, и мороз переносится легче, чем я думал.

— Твоя правда, Бен. Очень здоровый образ жизни. Я думаю, микробы мрут мириадами.

— Да нет, — улыбнулся Бен Реддл, — как утверждают здешние старожилы, мартовские морозы не держатся долго. Есть даже надежда, это мне Лорик сказал, что зима в этом году уйдет пораньше и работы могут возобновиться в начале мая.

— Работы? Они нас не касаются, — категорически заявил Самми Ским, — и мы воспользуемся ранней весной, чтобы отправиться домой. Кстати, к этому времени и Скаут вернется.

— Тем не менее, — заметил инженер, решивший, видимо, что наступает час откровенного разговора, — прежде чем уехать, надо будет еще раз взглянуть на участок номер его двадцать девять.

— Сто двадцать девятый, Бен, — это теперь давно затонувший корабль, и нечего им заниматься.

— Но там потерянные миллионы!

— О миллионах я ничего не знаю, Бен, но что они потеряны, безвозвратно потеряны, это бесспорно. Я не вижу никакой необходимости лишний раз глядеть на Фортимайлз, на тебя нахлынут дурные воспоминания.

— О, я уже излечился, в том числе от воспоминаний, Самми!

— Возможно, но не настолько, как ты думаешь, Бен. Мне кажется, что, если тебя не поостеречь, ты снова схватишь лихорадку, знаменитую лихорадку, золотую.

Бен Реддл взглянул на кузена, потом отвернулся, потом, как человек, на что-то решившийся, сказал:

— Послушай, Самми... и не выходи из себя после первых же моих слов.

— Выйду, выйду, — пообещал Самми Ским, — и ничто меня не удержит! Если ты хотя бы намекнешь на какой-нибудь проект или на задержку с отъездом...

— Послушай, говорю тебе! Я должен поведать тебе об одном доверительном разговоре.

— Доверительном? С кем?

— С французом, которого ты поднял полумертвого и привез в Доусон.

— Ты разговаривал с Жаком Лорье, Бен?

— Да, Самми.

— И ты об этом ничего не сказал мне?

— Не сказал, потому что эта беседа навела меня на мысль о проекте, который надо было сначала обдумать.

— Выкладывай сначала, что тебе стало известно, а уж потом обсудим «проект», — процедил Самми Ским, почувствовавший, что тут-то он и даст бой кузену.

Бен Реддл рассказал ему о существовании горы, именуемой Голден-Маунт, расположение которой около устья Маккензи и побережья Северного Ледовитого океана со всей точностью указал Жак Лорье. Самми Ским взглянул на набросок, затем на карту, куда инженер перенес координаты горы. Расстояние до нее от Доусона тоже было помечено, если взять направление из города на север-северо-восток, что примерно соответствует сто тридцать шестому меридиану. Наконец, кузен откровенно посвятил его в главное: гора представляет собой вулкан, в кратере которого скопилась масса золотоносного кварца и несметное количество самородков.

— И ты веришь в этот вулкан из «Тысячи и одной ночи»? — иронически спросил Самми Ским.

— Да, из «Тысячи и одной ночи», Самми, а лучше назвать другое число: тысяча и один миллион, — ответил Бен Реддл, не желавший терпеть возражений по этому поводу.

— Хорошо, — продолжал Самми Ским, — я допускаю существование вулкана. Но нам-то что до этого?

— Нам-то что? — взвился Бен Реддл. — Нам открыли великую тайну, и мы не воспользуемся ею? Мы оставим другим извлекать прибыли из вулкана?

Самми Ским старался сохранить хладнокровие и спросил как можно мягче:

— Так ты, Бен, собираешься воспользоваться откровением Жака Лорье?

— А ты сомневаешься в этом, Самми?

— Но, возвращаясь из своего путешествия, он свалился чуть ли не замертво. А потом и в самом деле умер от тягот и лишений.

— Его застигла зима.

— Но, чтобы эксплуатировать эту гору, надо подняться на сотню миль в северные широты.

— Да, на сотню миль.

— Однако наше отбытие в Монреаль намечено на первые числа мая.

— Что ж, оно будет отсрочено на несколько месяцев, только и всего.

— Но тогда будет поздно отправляться в путь!

— Если будет поздно, мы еще разок перезимуем в Доусоне.

— Никогда! — взорвался Самми Ским, и вид его был столь решителен, что Бен Реддл на том и прекратил эту увлекательную беседу.

Он рассчитывал возобновить ее и действительно возобновил, игнорируя ответные реплики кузена. Аргументов у него было предостаточно, и, как нетрудно догадаться, он призвал себе в помощники не менее решительно настроенного мастера. После оттепели путешествие пройдет без затруднений. Всего-навсего за два месяца можно достичь Голден-Маунт, обогатиться на несколько миллионов и вернуться в Доусон. И тогда еще останется время уехать в Монреаль. Тогда, во всяком случае, вся эта клондайкская кампания не завершится чистым убытком.

Бен Реддл высказал наконец и еще один, последний, резон. Жак Лорье поведал ему свою тайну не только ради него, Бена Реддла. У француза в Европе осталась мать, которую он обожал, бедная и несчастная женщина, для которой он хотел добыть богатство и обеспечить старость, если... если эта мечта ее сына осуществится.

Самми Ским слушал Бена Реддла, не прерывая, и лишь молча недоумевал, кто же из них безумен: Бен, излагавший столь фантастические вещи, или он сам, слушающий его? Когда повествование было закончено и кузен попросил его высказать свои соображения, он ответил, не сдерживая больше эмоций:

— Знаешь, Бен, если бы я смог, я пожалел бы, что спас беднягу француза, а не оставил его умирать, чтобы он унес с собой на тот свет свою тайну.

Разумеется, споры между двоюродными братьями продолжались и дальше, и в них часто принимал участие и мастер, который, пожалуй, даже более рьяно отстаивал мысль о походе к Голден-Маунт. Тщетно пытался Самми Ским переспорить их, выдвигая самые веские, по его мнению, аргументы, напоминая о прежних обещаниях вернуться домой, утверждая даже, что откровения Жака Лорье не имеют под собой серьезных оснований. Это будет, говорил он, еще одно разочарование, а их и без того хватает. К тому же предстоят и новые опасности, которые всегда бывают, когда устремляешься в неизвестное. После разгрома на Фортимайлз и исчезновения сто двадцать девятого участка остается бежать из Клондайка, как только позволит погода, а поскольку весна вроде бы будет ранней, надо воспользоваться этим обстоятельством и покинуть поскорее этот чудовищный край.

Но Бен Реддл держался стойко. Самми Ским хорошо понимал, что кузен принял твердое решение довести свою авантюру до конца. Переубедить его не удастся. Так что же, пустить его одного в эту вторую кампанию? Вернуться без него в Монреаль? Но тогда в каком постоянном страхе и беспокойстве он будет все это время жить дома!

О частых и нескончаемых спорах кузенов узнал и доктор Пил-кокс. Ему не было известно, что речь идет о Золотом вулкане, но ему было сообщено, что Жак Лорье, умирая, раскрыл Бену Реддлу секрет очень важного открытия — открытия богатейшего месторождения золота на севере доминиона.

Когда однажды Самми Ским попросил его вмешаться в качестве доктора и запретить кузену путешествие в столь северные местности, тот ответил просто:

— Нет, ему невозможно помешать в этом.

— Во всяком случае, я не намерен сопровождать его.

— Вы будете сопровождать его, дорогой мой Ским. Вы приехали против собственного желания из Монреаля в Доусон, и точно таким же образом вы отправитесь на самый север Клондайка, а если Бен Реддл пожелает, то и на Северный полюс.

И он был, по всей видимости, вправе так утверждать, блестящий доктор Пилкокс!

 Глава IV. СЕРКА.

Известно, что богатства северной части доминиона и Аляски не ограничиваются золотоносными залежами Клондайка. Последние скоро станут предметом чрезмерной эксплуатации. Цены на концессии в районе Бонанзы и ее притоков уже практически недоступны многим. Американские и английские синдикаты борются за них друг с другом, нанося удары долларами и другими банкнотами. Хотя пока еще не все исчерпано и можно продавать новые концессии, но очень скоро цены на участки будут доступны лишь самым мощным обществам, будь то на реках или в горах и даже в районе Дома и на землях, где текут притоки Верхнего Юкона. Золотоискатели, группами или в одиночку, будут вынуждены уходить все дальше на север, спускаясь берегами или по воде вниз по Маккензи и Поркьюпайну. Но, вне всякого сомнения, они не отступят ни перед трудностями, ни перед опасностями таких путешествий. Человеческая алчность не знает преград.

Надо заметить, кроме того, что золотодобытчиков подхлестывали нескончаемые слухи всякого рода. Об этих далеких землях было мало что известно в отличие от Австралии, Калифорнии, Трансвааля во времена тамошних первых разработок, и поэтому тут оставалось широкое поле для честолюбивых и корыстолюбивых устремлений и... разочарований. Разные новости поступали неведомо от кого и неведомо откуда. Однако их главным источником были индейские племена, бродившие по безлюдным просторам побережья Северного Ледовитого океана и прилегающих районов. Не способные использовать сами найденные золотоносные места, эти туземцы старались наняться к эмигрантам проводниками или рабочими, вовлекая их тем самым в разведку и разработку северных районов. По словам индейцев, в Северной Америке за Полярным кругом много золотоносных рек и речушек. Иногда в качестве доказательства бывали показаны небольшие самородки, подобранные в окрестностях Доусона, но, как утверждалось, найденные на территориях выше шестьдесят третьей параллели. Рудокопы, слишком часто разочаровывавшиеся в своих надеждах в других местах, охотно верили им и загорались непреодолимым желанием попытать счастья на новых, еще не исследованных месторождениях.

Надо отметить также, что смутные слухи о существовании золотоносного вулкана бродили по Клондайку уже в первые годы, когда Огилви и его компаньоны составляли кадастр залежей в окрестностях Доусона и в непосредственной близости от него. Вполне возможно, что слухи эти и побудили Жака Лорье определить точные координаты вулкана, чтобы потом стать его собственником; ведь у него были веские основания полагать, что он был обладателем секрета этой горы. И тем не менее, после того как он покинул эстуарий Маккензи, разве не могли другие смельчаки самостоятельно определить местонахождение Голден-Маунт?

Однако пока что представлялось, что, кроме Бена Реддла и его друзей, никто еще не собирается немедленно устремиться по следам Жака Лорье. И все-таки легенда о Золотом вулкане не умирала, а держалась упорно, и некоторые рудокопы уже готовились прогуляться по северным землям доминиона, где всякого рода предположения могли вдруг превратиться в реальность.

Поэтому инженер опасался, как бы его не упредили в попытке выйти к побережью Ледовитого океана, и торопился отправиться в путь, несмотря на все попытки Самми Скима отговорить его.

Было известно, что некоторые эмигранты уже ищут новые прииски вниз по Юкону от Доусона, не очень далеко от сто двадцать седьмого, сто двадцать девятого и других разрушенных участков на Фортимайлз. Иные уходили дальше, в направлении на Серкл, особенно американцы, среди них-то и оказались техасцы Хантер и Мэлоун.

В начале кампании, как уже говорилось, оба техасца работали на аляскинских приисках под Серклом по берегам Берч-Крик, левого притока Юкона. Эксплуатация там дала неважные результаты, и они вернулись на сто двадцать седьмой участок, концессия на который принадлежала им уже год. Но тут как раз и случилась катастрофа на Фортимайлз, когда землетрясение, наводнение и новое русло уничтожили приграничные прииски.

Ни Хантер, ни Мэлоун и никто из их людей не пострадали от бедствия, хотя и лишились собственности. Думали, что они погибли, однако на деле они решили немедленно отправиться в Серкл, признав, что нанесенный ущерб непоправим.

Легко понять, что при таких обстоятельствах Хантер уже не думал о своей распре с Самми Скимом и назначенном поединке. Да и Самми Скиму тоже было не до того, так что дело, по-видимому, заглохло само собой.

Когда техасцы добрались до приисков Серкла, впереди оставалось еще два месяца хорошего сезона, который должен был закончиться только в начале сентября. Они со своим персоналом возобновили прекращенную эксплуатацию. Но, видимо, у техасцев была несчастливая рука, когда они приобретали эту залежь. Прибыли едва превышали издержки, и, если бы не кое-какие ресурсы, скопленные Хантером от удачной игры в карты, его компаньонам пришлось бы туго предстоящей зимой, все эти восемь месяцев в Клондайке.

Однако от забот о будущем их освободило одно обстоятельство, которое не удивило бы никого, кто знал характер и повадки этих людей.

Они были грубы, наглы и повсюду, где сталкивались с такими же золотодобытчиками, американцами или другими, затевали споры и драки. Бесцеремонно навязывая свою волю кому угодно, не признавая ничьих прав, ведя себя в самых разных местах совершенно одинаково, а именно как в завоеванной стране, они непрестанно навлекали на себя всякого рода неприятности. Уже известно, какой оборот приняли дела на приисках Фортимайлз. Еще до прибытия самих Хантера и Мэлоуна их люди со сто двадцать седьмого участка искали ссоры с рабочими сто двадцать девятого участка, и последующее личное присутствие техасцев лишь усугубило обстановку.

То же самое происходило и на прииске Берч-Крик. Они побаивались связываться с иностранцами, но соотечественникам сильно от них доставалось.

Однажды в дело пришлось даже вмешаться губернатору Аляски. Сначала полиция, потом суд. После стычки полицейских с людьми Хантера все — хозяева и рабочие — были арестованы, осуждены на десять месяцев и заключены в тюрьму Серкла.

Таким образом, техасцам с компаньонами уже не приходилось ломать голову, где провести зиму, да и вопрос о питании отпал. Власти решили, что нет никакого смысла транспортировать их в Ситку, столицу Аляски, и их оставили отбывать наказание в Серкле.

Хантеру и Мэлоуну не удалось, следовательно, предаваться разным удовольствиям, чтобы скоротать зимнее пребывание в Ванкувере, Скагуэе или Доусоне, и присутствие обоих техасцев, по-своему знаменитых и почитаемых, не было отмечено ни в одном из трех городов.

В тюрьме у Хантера и Мэлоуна было достаточно времени поразмышлять о будущем. Как они поступят со своим персоналом и что будет делать сам персонал, когда всех выпустят из тюрьмы? Они больше не надеялись возобновить эксплуатацию прииска на Фортимайлз, а участок под Серклом давал крайне мало. Их денежные ресурсы быстро истощатся, если они не отыщут прибыльную залежь. Свободные от всего, что они считали предрассудками, и от всяких моральных устоев, техасцы все же понимали, что не должны показывать своего затруднительного положения. Их компаньоны сделают все, чего они пожелают, и пойдут с ними куда угодно, пусть даже в самые отдаленные места Аляски или доминиона, лишь бы не возвращаться в родные края, которые они, по всей вероятности, покинули под страхом судебного преследования.

Да, Хантер и Мэлоун были уверены в преданности этой банды авантюристов, которую они сколотили несколько лет тому назад. Правда, на сей раз им не повезло. Аляскинская полиция была не менее строга, чем канадская. Техасцев на какое-то время обезвредили и избавили от них страну. Но срок заключения кончался как раз с наступлением хорошего сезона. Так что же они будут делать, получив свободу? Представится ли случай получить выгоду и даже обогатиться?

Такой случай представился, и вот при каких обстоятельствах.

Среди заключенных тюрьмы, где держали техасцев, Хантер заприметил одного индейца по имени Красак. Тот тоже приглядывался к Хантеру. Вполне обычная вещь: мошенники, симпатизирующие друг другу и оценивающие возможности вероятного партнера. Оба они быстро начали понимать один другого, и между ними установилось подобие дружбы.

Красаку было лет пятьдесят, он был коренаст, крепок, взгляд жесток, физиономия зверская — в общем, он не мог не понравиться Хантеру и Мэлоуну.

Индеец был осужден за кражу, и ему предстояло провести в тюрьме еще несколько лет. Он родился на Аляске и хорошо знал весь край, который исходил вдоль и поперек с самого детства. Он мог бы стать превосходным проводником, и к его осведомленности и опыту обращались бы многие, если бы его вид и повадки не внушали недоверия, вполне оправданного, между прочим. Золотоискатели, на службу к которым он поступал, всегда потом сожалели об этом, и за значительную кражу как раз на разработках Берч-Крик он и попал в тюрьму Серкла.

В первые месяцы знакомства Хантер и индеец довольно сдержанно относились друг к другу. Они взаимно приглядывались. Хантер чувствовал, что Красак хочет что-то сообщить ему, и ждал. И он не ошибся, рассчитывая на то, что индеец, не раз побывавший практически во всех северных районах Аляски и доминиона, может быть полезен и даст нужные сведения об этих землях.

Однажды индеец заговорил с ним о своем путешествии по почти неизвестной части Северной Америки, когда он служил проводником агентам Компании Гудзонова залива. Это была местность между Форт-Юконом, Поркьюпайном, Форт-Мак-Ферсоном и Ледовитым океаном.

Хантера, разумеется, интересовало, попадаются ли золотоносные места за Полярным кругом. Он уже знал кое-что из рассказов других индейцев, и, может быть, Красак расскажет ему кое о чем поточнее.

Между тем индеец вынашивал собственный замысел, для исполнения которого требовалось участие техасцев. Хантер и его компаньоны будут освобождены через несколько месяцев, а он должен провести в тюрьме несколько лет. Поэтому он хотел сделать так, чтобы Хантеру было выгодно помочь ему бежать. Одному ему это вряд ли удалось бы, но при содействии сообщников за стенами тюрьмы попытка имела бы хорошие шансы увенчаться успехом.

Отсюда со всей логикой следует, что Красак рассказал Хантеру ровно столько, сколько нужно было для возбуждения его жадности, и не более. Кстати сказать, он довольно внятно изъяснялся по-английски, научившись этому, когда служил Компании Гудзонова залива.

— Да, — сказал он в один прекрасный день, — на севере, по соседству с океаном, золота полно, и очень скоро у побережья будут копаться тысячи золотодобытчиков.

— Что ж, — ответил Хантер, — надо сделать одну-единственную вещь: опередить их.

— Конечно, — согласился Красак, — но надо еще в точности знать, где находятся залежи.

— А ты знаешь?

— Некоторые знаю, но местность там трудная и сложная. Можно бродить месяцами и проходить рядом с золотом, не замечая его. Вот если бы я был свободен...

Хантер поглядел ему прямо в глаза:

— И что бы ты тогда сделал?

— Я пошел бы туда, куда направлялся, когда меня схватили.

— Схватили за несчастный самородочек, который ты подобрал на прииске и решил присвоить.

— Самородки принадлежат всем и каждому, — торжественно произнес индеец.

— Это, конечно, так, — поддержал Хантер, стремясь побудить его на продолжение разговора, — но только тогда, когда никто другой их еще не нашел.

— Нет, и такие тоже, — возразил индеец, имевший свои собственные представления о праве собственности. — Но я за это угодил в тюрьму, вот в эту самую. Эх, если бы я был на свободе!

Повторяя эти слова как заклинание, он вытянул руку, сжатую в кулак, в сторону севера.

— Так куда же ты пошел бы, раз полиция не спустит теперь с тебя глаз?

— Туда... Там золото враз собирают тачками, — заманчиво, но неопределенно ответил индеец.

Хантер тщетно пытался расспрашивать его дальше. Красак больше не сказал ничего.

Конечно, Хантер был наслышан о легенде по поводу Голден-Маунт. Но, как почти все золотодобытчики, он не очень в нее верил. Может быть, думал он, индеец намекает именно на эту гору, но ничего не говорит прямо, а значит, сам находится во власти иллюзии. Действительно, Красак не произнес ни единого слова, которое имело бы касательство к горе, столь же знаменитой среди клондайкцев, сколь маловероятным было само ее существование. Сделал ли он это по незнанию или из осторожности и не был ли он случайно посвящен в секрет открытия, единственным обладателем которого считал себя Жак Лорье? Никто и ничего не мог тут знать. Но Хантеру и Мэлоуну, введенному в курс дела, представлялось, что Кра-саку известны некоторые месторождения близ побережья Ледовитого океана, и оба они пришли к мысли, что надо вытянуть у индейца решительно все, что тот знает, и начать кампанию, как только они со своими людьми окажутся на свободе.

С индейцем велись нескончаемые разговоры в долгие свободные часы. Он не отказывался от своего утверждения насчет существования месторождений, но по-прежнему молчал относительно их точного расположения у океанского побережья.

Шли последние недели апреля, и кончалась зима, такая же суровая в Серкле, как и в Клондайке, со снежными бурями и сильными морозами. Заключенные от этого очень страдали. Хантер и его компаньоны нетерпеливо ждали освобождения, полные решимости предпринять экспедицию к высоким широтам Американского континента.

Но если им оставалось провести в заключении совсем уже короткий срок, всего несколько недель, то Красаку предстояло отсидеть в тюрьме Серкла еще несколько лет, если, конечно, ему не посчастливится бежать. А чтобы бежать, ему нужно было содействие Хантера. Он и попросил наконец его об этом, обещая поступить в его распоряжение и повести его к известным ему залежам на севере Клондайка.

Бежать удалось бы, только сделав подкоп под стеной, окружавшей внутренний двор тюрьмы. Изнутри подкопать стену было никак нельзя, не имея соответствующих орудий и не привлекая внимания охранников. Но снаружи, действуя очень осторожно и в ночное время, такую работу можно было проделать.

Заключили сделку на сей счет. Тринадцатого мая срок пребывания Хантера и его банды в тюрьме кончился, и они расстались с Красаком.

Индеец теперь был всегда наготове. Он не содержался в одиночке, и ему легко было покинуть общую камеру и незамеченным пересечь внутренний двор.

Он так и поступил на следующую же ночь и, распластавшись у стены, стал ждать.

Ему пришлось набраться терпения, так как до его уха не дошло ни единого звука от заката до восхода солнца.

Хантер и Мэлоун пока что не могли действовать. Быть может, полиция, удивленная тем, что они не покинули немедленно Серкл, установила за ними наблюдение. Поэтому они должны были пока поостеречься, чтобы побег удался. Что до орудий подкопа, у них в избытке имелось все: кирки, ломы, лопаты, оставшиеся от последней кампании. Они сложили их на постоялом дворе, где жили до ареста и где снова поселились по выходе из тюрьмы.

Городок оживлялся. Во второй половине мая погода стояла благоприятной ввиду ранней весны, и сюда стекались аляскинские золотоискатели с низовий Юкона.

На следующую ночь, с десяти часов вечера, Красак снова занял свой пост у основания стены. Сумерки сгущались, дул довольно сильный северный ветер.

К одиннадцати часам, приложив ухо к земле, индеец как будто услышал что-то.

Он не ошибся. Хантер и Мэлоун принялись за дело. Орудуя в основном киркой, они проделали в земле дыру, не тронув ни одного камня самой стены.

Красак тоже стал разгребать руками землю, как только точно определил место подкопа. Техасцы слышали шорох его работы так же хорошо, как он слышал их.

Никакой тревоги не случилось. Охранники и даже заключенные не появлялись на внутреннем дворе, собираясь, видимо, выйти туда лишь глубокой ночью: ветер и холод удерживали одних в здании, а других в камере, откуда Красак вышел, не обратив на себя ни малейшего внимания.

Наконец к полуночи проход был прорыт, достаточно широкий, чтобы в него пролез взрослый человек обычного телосложения.

— Ползи! — услышал индеец голос Хантера.

— Никого снаружи? — спросил он.

— Никого.

Минуту спустя Красак вылез по ту сторону стены.

Обширная равнина, еще кое-где покрытая пятнами снега, тянулась за Юконом, который круто здесь изгибался и на левом берегу которого располагался Серкл.

Река уже вскрылась, и по ней плыло много льдин. Плавать на барках и лодках было еще рискованно, да Хантер и не мог приобрести ни одного суденышка, не вызвав подозрений.

Однако индейца отсутствие плавучих средств совсем не смутило. Он прыгнул бы на ближайшую к берегу льдину и, если нужно, стал перепрыгивать со льдины на льдину, пока не оказался бы на правом берегу. Впереди расстилалась пустынная местность, которую индеец знал отлично: он будет уже очень далеко, когда спохватится тюремная охрана.

Беглецу предстояло скрыться до восхода солнца, и нельзя было терять ни часа.

Хантер спросил его для подкрепления прежней договоренности:

— Значит, решено?

— Решено.

— Где мы встретимся?

— Как договорились, в десяти милях от Форт-Юкона, на берегу Поркьюпайна.

Именно так они и условились. Через два-три дня Хантер и его люди покинут Серкл и двинутся к Форт-Юкону, находящемуся на северо-западе, в <...> милях[97] ниже по течению. Оттуда они пойдут вверх по Поркьюпайну, уже в северо-восточном направлении, и найдут там индейца. А он, преодолев большую реку, отправится по прямой на север, пока не доберется до ее притока.

Но Красак не мог проделать весь свой путь без гроша в кармане, и Хантер дал ему долларов двадцать. Он не мог также углубиться в эту территорию, не имея средств защиты от грабителей или хищников, и Хантер снабдил его ружьем, револьвером и запасом патронов.

В момент расставания он опять переспросил:

— Все решено?

— Все.

— И ты поведешь нас... — начал Мэлоун.

— Прямо к золоту.

И тут же добавил:

— Как знать, может быть, к Голден-Маунт.

Так впервые он назвал Золотой вулкан. Верил ли он в его существование... или даже знал наверняка?

Обменялись рукопожатиями. Затем Красак прыгнул на льдину, которая, выйдя из водоворота, тотчас была подхвачена течением. Несмотря на темноту, Хантер и Мэлоун видели, как индеец, переходя со льдины на льдину, ступил наконец на правый берег.

Они вернулись на постоялый двор и на следующий день принялись готовиться к новой кампании.

Само собой разумеется, что утром побег индейца из тюрьмы стал известен охранникам. Но полиция так и не напала на его след, а подозревать в соучастии техасцев не могла да и не стала бы.

Через три дня Хантер с компаньонами, всего человек тридцать, взяв только самое необходимое, погрузились со снаряжением на шаланду, своего рода большую барку, защищенную от ударов льдин, и поплыли вниз по течению до Форт-Юкона. Предстояло пройти путь, примерно равный расстоянию от Селкирка до Доусона, то есть <...> миль[98], и они преодолели его за сорок восемь часов.

Двадцать второго мая, пополнив в Форт-Юконе запасы, особенно продовольственные, караван из собачьих упряжек двинулся левым берегом вверх по Поркьюпайну в направлении на северо-восток. Если индеец вовремя явится на место встречи, она состоится вечером того же дня.

— Лишь бы он пришел, — буркнул Мэлоун.

— Придет, — заверил его Хантер. — Никто другой так точно не исполняет своих обещаний, как молодцы такого сорта.

Индеец действительно оказался на месте, и под его водительством банда двинулась дальше по левому берегу одного из крупнейших притоков Юкона.

 Глава V. НА РАЗВЕДКУ.

Очевидно, в нетленной книге судеб все-таки было написано, что Самми Ским, сопровождавший Бена Реддла в Клондайк, отправится вместе с ним в самую высокоширотную часть Северной Америки. Он привел все аргументы против этого нового путешествия, высказал все свои возражения. Ничто не могло изменить намерений инженера. Если бы Ским остался ждать его в Доусоне, у него не хватило бы терпения, вернуться же в Монреаль он вообще не решился бы. В конце концов он пойдет вместе со своим кузеном на завоевание Голден-Маунт.

«Уступить в первый раз, — повторял он себе, — значит уступить секунду, потом вторую, третью... Сам виноват. Ах, Грин-Вэлли, Грин-Вэлли, как ты далека, а через несколько недель будешь еще дальше!».

Надо заметить, что благодаря ранней весне Скаут должен был вернуться в Доусон в первых числах мая. Переход через Чилкут, плавание по озерам и Льюис-Ривер можно было совершить раньше и в благоприятных условиях. В соответствии с договоренностями Билл Стелл поступал в распоряжение двоюродных братьев, чтобы переправить их в Скагуэй, откуда они пароходом прибыли бы в Ванкувер.

Билл Стелл не очень удивился, узнав о планах Бена Реддла. Он слишком хорошо знал, что если кто-нибудь ступит ногой на землю Клондайка, то рискует пустить там корни, и инженер уже не будет упаковывать чемодан и сматываться в Монреаль.

— Так что... — начал Скаут, обращаясь к Самми Скиму.

— Да, вот так, дружище Билл.

Ничего больше Скаут не услышал.

Но Самми Ским был вполне удовлетворен, узнав, что Билл Стелл согласился предпринять эту новую кампанию.

Рассудив здраво, Бен Реддл не счел нужным скрывать от Скаута, пользовавшегося полным его доверием, целей экспедиции. Скрывая секрет Жака Лорье от других, даже от доктора Пилкокса, он обо всем и без всяких колебаний поведал Биллу Стеллу.

Тот поначалу отказался верить в существование Голден-Маунт. Он был наслышан об этой легенде, но не допускал, чтобы она заслуживала хотя бы малейшего внимания. Однако, когда Бен Реддл изложил ему все сведения, которые он получил от Жака Лорье, когда показал карту, где точно обозначен Золотой вулкан, Скаут переменил свое мнение и теперь разделял абсолютную уверенность инженера.

— Друг мой, — сказал ему Бен Реддл, — поскольку там находятся несметные богатства, почему бы вам не поучаствовать в их дележе?

— Вы предлагаете мне отправиться вместе с вами на Голден-Маунт? — в свою очередь спросил Билл Стелл.

— Не столько отправиться вместе, Скаут, сколько быть нашим проводником, ведь вы уже бывали в этих северных землях. У вас имеется необходимое снаряжение, упряжки, повозки... Даже если экспедиция не увенчается успехом, я щедро оплачу ваши услуги. А если увенчается, почему бы и вам не почерпать полными горстями из этого вулканического сундука?

При всей своей философской невозмутимости добрый Скаут заколебался. Никогда еще ему не представлялся такой случай, если, конечно, отнестись со всей серьезностью к открытию француза.

Тем не менее его пугало долгое путешествие. Признав, что наилучшим маршрутом будет тот, который проходит через Форт-Мак-Ферсон, где он уже бывал, он заявил, что дорога длинная — не менее двухсот двадцати миль.

— Хорошо, — ответил инженер, — это примерно столько же, сколько от Скагуэя до Доусона, и вам никогда не составляло труда проделать такой путь.

— Да, господин Реддл, и я бы добавил даже, что местность между Доусоном и Форт-Мак-Ферсоном более легкая для передвижения. Но дальше, чтобы добраться до устья Маккензи...

— Но там не больше сотни миль, — возразил Бен Реддл.

— Всего получается не меньше трехсот пятидесяти, — заметил Билл Стелл.

— Мы их пройдем за пять или шесть недель, — подвел итог инженер, — и вернемся в Доусон до наступления зимы.

Все это было возможно, но при условии, что не случится ничего непредвиденного, но как раз всякого рода неприятности и происходят на таких высоких широтах.

Однако к страстному желанию Бена Реддла добавилось не менее страстное желание мастера Лорика и Нелуто; последний с удовольствием вновь свиделся со своим хозяином Биллом Стеллом. В конце концов Самми Ским поддался общему чувству и был убежден в важности и возможности предприятия. Решение было принято, участие Скаута в деле признано весьма ценным и увеличивало шансы на успех.

Что касается Нелуто, то он тоже радовался предстоящей экспедиции. Самми Скиму и ему представлялась отличная возможность поохотиться в местах, где почти никто не бывал.

— Остается выяснить, для кого, — заметил Самми Ским.

— Да для нас же самих! — воскликнул Нелуто, удивленный таким замечанием.

— Если только охотиться не будут на нас, потому что вполне возможно, что в этих краях не очень-то спокойно и туда наведываются разного рода злодеи.

И в самом деле, по северным землям летом кочуют банды индейцев, от которых не приходится ждать ничего хорошего, и агенты Компании Гудзонова залива частенько отбивались от их нападений.

Сборы не заняли много времени. Скаут и его люди всегда были готовы отправиться на север и на юг со своим снаряжением, повозками, переносной лодкой, палатками, упряжью для мулов, которые гораздо предпочтительнее собак, поскольку на этих зеленых равнинах полно травы. С продовольствием для людей тоже не было проблем: в дополнение к трофеям будущей охоты и рыбной ловли можно было взять с собой на несколько месяцев консервированного мяса и овощей, чая, кофе, муки, сахара, водки. Доусон начал снабжаться обществами, обслуживающими разработки Клондайка, сразу же, как только наладилось сообщение со Скагуэем и Ванкувером. Снабжение боеприпасами было на должном уровне, и, когда приходилось пользоваться карабинами, недостатка в патронах не было.

Караван, руководство которым возлагалось на Скаута, включал в себя обоих кузенов, мастера Лорика, Нелуто с его двуколкой и лошадью, шестерых канадцев, работавших на сто двадцать девятом прииске, и девятерых канадцев, нанявшихся к Биллу Стеллу, — всего девятнадцать человек — число вполне достаточное для разработки Голден-Маунт. Если верить сведениям Жака Лорье, вся работа сводилась к собиранию самородков, скопившихся в кратере вулкана.

Подготовка к этой кампании, о цели которой знали только Бен Реддл, Самми Ским, Скаут и Лорик, была проведена так быстро и ловко, что отправление можно было назначить на шестое мая.

Вряд ли вызовет удивление то обстоятельство, что, прежде чем пуститься из Доусона в эту новую экспедицию, Бен Реддл пожелал в последний раз прояснить ситуацию с участками на Фортимайлз. По его распоряжению мастер и Нелуто отправились туда, где брал начало новый проток, уходящий к северу.

Положение оставалось прежним. Сто двадцать девятый, сто двадцать седьмой и другие участки, расположенные вдоль границы, были полностью затоплены. Новая река текла по руслу, образованному землетрясением. Изменить русло было бы таким трудоемким и дорогостоящим делом, что не стоило и думать об этом, да никто и не помышлял. Лорик вернулся в полной уверенности, что всякая надежда когда-нибудь эксплуатировать эти прииски должна быть оставлена.

Днем пятого мая сборы были закончены. В последний вечер Самми Ским и Бен Реддл посетили монастырскую больницу, чтобы попрощаться с настоятельницей и двумя монахинями. Сестра Марта и сестра Мадлена высказали немалые опасения по поводу судьбы своих соотечественников, которые отважились путешествовать по тем самым северным землям, где Жак Лорье и Гарри Браун претерпели столько лишений и неприятностей.

Бен Реддл, как мог, успокоил сестер, а Самми Ским постарался говорить так же проникновенно и доверчиво, как и его кузен. Так или иначе к концу лета маленький караван благополучно вернется в Доусон и если даже будет «отягощен», то лишь грузом золотых самородков.

Что до доктора Пилкокса, то он сказал просто:

— Я очень рад, что вы отправляетесь на север. Если бы вы двинулись на юг, то вернулись бы в Монреаль, и мы больше никогда не увиделись бы в Клондайке. А тут, когда вы вернетесь, мы свидимся вновь.

— Да хранит вас Господь, — тихо сказала сестра Мадлена.

— И пусть Он вас ведет и приведет обратно, — добавила сестра Марта.

— Да будет так! — заключила настоятельница.

На следующий день в пять утра караван вышел из Доусона через верхний квартал на правом берегу Клондайк-Ривер и взял направление на северо-восток.

Погода была отличная, небо чистое, ветер слабый, температура всего на дюжину градусов выше нуля. Снег почти весь стаял, оставались лишь немногие ослепительно белые пятна на зеленом покрове.

Излишне говорить, что маршрут был разработан со всей тщательностью. Бен Реддл, Лорик и Скаут аккуратно перенесли на карту страны все наброски Жака Лорье. Да и не забудем еще, что Скаут уже совершал поездку из Доусона в Форт-Мак-Ферсон и можно было полагаться на его память в том, что касается двухсот двадцати пяти миль, разделяющих эти пункты.

Местность была довольно ровная, разделенная несколькими речками — сначала притоками или притоками притоков Юкона и Клон-дайк-Ривер, а за Полярным кругом притоками или притоками притоков Пил-Ривер, омывающей подножие Скалистых гор и впадающей в Маккензи.

Так что переход от Доусона до Форт-Мак-Ферсона не создавал особых трудностей. Когда стаяли последние снега, уровень воды в реках снизился, их можно было переходить вброд, но они сохраняли достаточно воды для нужд путешественников. Когда караван достиг Пил-Ривер, в сотне миль до Форт-Мак-Ферсона, надо было решить, как будет проходить вторая часть маршрута.

Все, за исключением, может быть, Самми Скима, по-прежнему неуверенного, были полны надежд. И можно ли удивляться такому вполне человеческому чувству? Бен Реддл, Лорик, сам Билл Стелл, никогда не веривший в существование Голден-Маунт, были теперь убеждены в обратном, памятуя о совершенно четких сведениях и указаниях француза Жака Лорье. И больше всех, притом не из корысти, а из любопытства, сгорал от желания увидеть знаменитый вулкан Скаут, прилагавший все усилия, чтобы достичь этого места.

По выходе из Доусона двуколка Нелуто, в которую уселись оба двоюродных брата, понеслась было с изрядной скоростью. Но пришлось замедлить ход, потому что тяжело груженные остальные повозки не могли поспевать за ней. Первые этапы можно было преодолевать, не слишком утомляя животных и людей. Однообразная обширная равнина не создавала никаких преград, юго-западный ветер не мешал движению. Чтобы дать отдых мулам, Скаут и его товарищи часто шли пешком. Тогда Бен Реддл, Лорик и Скаут беседовали о том, что занимало их мысли. Справа и слева постреливали Самми Ским и Нелуто. Дичи было много — утки, рябчики, — и они не тратили порох зря. Это позволяло экономить консервы на трапезах во время остановок в полдень и вечером. Затем, еще до наступления ночи, — а ночи в такое время года на этих широтах наступают поздно, — устраивался ночлег.

Выбранное направление на северо-восток отдаляло караван от земель, орошаемых водами верховий Поркьюпайна. Неширокая пока речка образовывала широкую дугу, а затем поворачивала на юго-запад, впадая в главную реку у Форт-Юкона. Поэтому Бен Реддл и его компаньоны опасались встречи с бандой Хантера, которая бывала на Поркьюпайне лишь в нижнем течении. Им и в голову не приходило, что на территориях, соседствующих с Северным Ледовитым океаном, техасцы могут начать свою кампанию под водительством индейца Красака. После разгрома на Фортимайлз прошел слух, что их осталась ничтожная кучка. Но после дела в Серкле, после их стычки с полицией и заключения под стражу, выяснилось, что из разгрома они вышли целыми и невредимыми. И тем не менее, несмотря на то, что срок пребывания в тюрьме истек и они вновь обрели свободу, Бен Реддл и Самми Ским были на этот счет спокойны и почти не вспоминали бывших хозяев сто двадцать седьмого участка.

Двадцать девятого мая, то есть спустя двадцать три дня после отбытия из Доусона, караван пересек Полярный круг чуть выше шестьдесят шестой параллели. Первая часть пути, примерно двадцать пять миль, не была отмечена никаким инцидентом. Не повстречались даже банды индейцев, которых агенты Компании Гудзонова залива все еще преследовали на этих территориях, гоня их к западу.

Погода была в общем хорошая, никто не заболел. Бравые и выносливые ребята совсем не страдали от путешествия в столь благоприятных условиях, в такое время года, пусть даже и на довольно высоких широтах. Мулы легко находили корм на зеленых лугах. Ночевки всегда удавалось устраивать в непосредственной близости от речки с кристально чистой водой и на опушке леса из берез, осин и сосен, который тянулся до бесконечности в северо-восточном направлении.

Пейзаж начал постепенно меняться. На востоке стала проглядываться цепь Скалистых гор. В этой части Северной Америки она едва проступает, но зато потом тянется почти по всей длине Нового континента.

Здесь же начинался один из притоков Поркьюпайна. Скаут никогда не пошел бы вдоль него вниз по течению, потому что это заставило бы сильно отклониться к западу. Но так как местность становилась неровной из-за множества ручьев и речушек и холмистости, он направил экспедицию прямо к отрогам. Горы в этой части доминиона скорее напоминали холмы; двигаясь так, можно было добраться до Пил-Ривер, на берегу которой находился Форт-Мак-Фер-сон, и при случае воспользоваться ею как водным путем.

Впрочем, на этом отрезке Полярного круга Билл Стелл и его спутники все еще находились на добрую сотню миль от форта, расположенного в самом начале цепи. Двигаться стало труднее, и если бы не чрезвычайная осторожность Нелуто, ось и колеса двуколки давно бы поломались. Не было даже давних следов каких-нибудь колес, так что повозки Компании Гудзонова залива отнюдь не выровняли почву. Этого и не ожидали, но Билл Стелл знал, как и куда двигаться.

— Да, — сказал он как-то, когда караван вошел в узкую теснину, — дорога казалась мне куда лучше, когда я ехал тут лет двадцать назад.

— Она не должна бы так сильно перемениться, — заметил Самми Ским.

— Может быть, это из-за суровой прошлой зимы, — начал инженер.

— Именно так я и думаю, господин Бен, — подхватил Скаут. — Морозы были сильнейшие, грунт схватило, потом все оттаяло и покорежилось.

— Скоро надо будет опасаться снежных лавин, — предостерег Лорик, — а в конце этой теснины по бокам могут быть скалы, готовые обрушиться.

Так и случалось уже дважды или трижды. Огромные кварцевые и гранитные камни, подмытые таявшими снегами, теряли равновесие и катились, подпрыгивая, по склонам, сокрушая на своем пути целые деревья. Какая-нибудь из таких глыб могла обрушиться и на повозку.

Два последующих дня пути были тяжелыми, на дороге попадались всякие непредвиденные препятствия. Получилось некоторое отставание от установленного графика, что сильно огорчало Бена Реддла и мастера, но Самми Ским относился к этому спокойно и по-философски.

— Голден-Маунт, если эта гора существует, — говорил он, — будет стоять на месте и через неделю, и через две недели, и я рассчитываю, что в Форт-Мак-Ферсоне нас ждет отдых, которого мы вполне заслужили. После такого пути не грешно поваляться на хорошей постели на постоялом дворе.

— Если в Форт-Мак-Ферсоне имеются постоялые дворы, — уточнил Бен Реддл, которому за три недели еще не надоело спать на открытом воздухе.

— Но в самом деле, там есть какие-нибудь пристанища? — спросил Лорик Скаута.

— Нет, — ответил Билл Стелл. — Форт-Мак-Ферсон представляет собой сторожевой пост для агентов компании, пост, укрепленный для защиты от индейцев. Но там можно найти комнаты.

— Ну, раз есть комнаты, есть и кровати, — обрадовался Самми Ским, — и я с удовольствием высплюсь на них две-три ночки.

— Давайте прежде всего прибудем туда, — сказал Бен Реддл, — и не будем делать ненужных остановок.

Караван двинулся настолько быстро, насколько позволяли изгибы и препятствия теснин и ущелий. Потом надо будет еще ускорить ход, когда кончится эта цепь, окружающая долину Пил-Ривер.

Однако прежде чем они вышли туда, Скаута ждала одна небезопасная встреча, хотя Самми Ским совсем иначе расценил ее результаты.

По выходе из ущелья Скаут велел сделать стоянку на берегу Пил-Ривер под покровом больших приморских сосен на левой стороне реки.

Сразу встал вопрос, следует ли соорудить плот и проплыть по течению до Форт-Мак-Ферсона. Но Билл Стелл пришел к заключению, что плавание невозможно или крайне затруднительно. Реку заполняют не растаявшие еще после ледохода льдины. Строительство плота, достаточно просторного для размещения людей и снаряжения каравана, потребует определенного времени; управлять им между крутящихся глыб будет очень сложно. Поэтому не лучше ли пройти остающиеся тридцать миль берегом, где вряд ли встретятся серьезные преграды?

— Надо только, — сказал Билл Стелл Бену Реддлу, — с помощью этих льдин переправиться на правый берег, ведь Форт-Мак-Ферсон лежит на том берегу.

Вопрос, таким образом, был решен. Быстро натянули палатку, и все расположились на долгожданный отдых после нелегкого дня.

Но едва люди улеглись, как Лорик, который решил немного прогуляться вниз по течению, прибежал, крича еще издалека:

— Тревога, тревога!

Самми Ским как профессиональный охотник тотчас вскочил на ноги, схватил карабин и приготовился стрелять.

— Индейцы? — спросил он.

— Нет, — ответил мастер, — медведи.

— От этого не легче, — буркнул Билл Стелл.

В одно мгновение все были на ногах на опушке, мулы захрапели и зафыркали, яростно залаяла собака Стоп^{3}.

И действительно, три медведя, поднявшись по левому берегу, подошли чуть ли не к самому лагерю. Тут они остановились и встали на задние лапы. Животные были крупные, устрашающего вида, они принадлежали к тому виду гризли, которые частенько бродят по ущельям Скалистых гор.

Голодны ли они? Собираются ли напасть на караван? Это было вполне вероятно, так как медведи принялись реветь и рыкать, наводя жуткий страх на мулов.

Самми Ским и Нелуто устремились им навстречу. Прогремели два выстрела, один из медведей свалился. Пораженный в грудь и голову, он осел грузно и больше не шевелился.

Это был единственный результат происшествия. Два других медведя рванули назад. Пули, посланные им вдогонку, видимо, их не задели, и они улепетывали по левому берегу. Но одного из участников экспедиции оставили дежурить на всю ночь на случай, если звери вернутся.

Убитый медведь был великолепен. Его мясо, вкуснейшее, увеличило съестные припасы. А превосходную шкуру взялся снять Нелуто.

— Она больше не нужна ему на зиму, — улыбнулся Самми Ским, — не пропадать же ей, в самом деле. В такой шубе можно выдержать морозы в шестьдесят градусов, а они случаются в этом благословенном Клондайке.

 Глава VI. ФОРТ-МАК-ФЕРСОН.

Форт-Мак-Ферсон был в те времена в Северной Америке самым северным сторожевым постом Компании Гудзонова залива. Его координаты — сто тридцать пять градусов западной долготы и шестьдесят семь градусов северной широты. Он был опорным пунктом на всей территории, омываемой многочисленными рукавами и протоками близ устья Маккензи при впадении в Ледовитый океан. В нем охотники за мехами закупали все необходимое и находили защиту от банд индейцев, бродивших по северным равнинам доминиона.

Форт находился на высоком правом берегу Пил-Ривер и поддерживал, насколько это было возможно, связь с Форт-Гуд-Хопом, расположенным в <...> милях вверх по реке Маккензи[99]. Из одного в другой перевозилась пушнина, которая затем под надежным эскортом транспортировалась на центральный склад компании.

Форт-Мак-Ферсон располагал единственным, но обширным товарным складом-магазином, на верхнем этаже которого размещались: комната главного агента, комната для его служащих и помещение с походными кроватями, способное вместить десятка два человек. Рядом с магазином, чуть ниже, находились конюшни для лошадей и мулов. Из соседних лесов везли деревья на дрова, чтобы топить в сильные зимние холода. Вот уже много лет дров всегда хватало и хватило бы еще на много лет вперед. Что касается питания, то оно регулярно доставлялось в начале лета интендантами компании, а охота и рыбная ловля всегда позволяли пополнить запасы.

Начальником в Форт-Мак-Ферсоне был главный агент, в его подчинении состояло человек двадцать выходцев из Канады и Британской Колумбии, почти все — бывшие солдаты, привыкшие к строгой дисциплине. Жизнь их была довольно трудной, учитывая суровость климата, не говоря уже о том, что постоянно приходилось опасаться налетов блуждающих банд. Поэтому в арсенале всегда имелось достаточное количество карабинов и револьверов, и компания аккуратно снабжала пост боеприпасами.

Так что всяких мер предосторожности было предостаточно, а несколько дней назад главный агент и его люди поднялись по тревоге.

Это произошло утром четвертого июня. Дозорный сообщил о приближении какой-то группы по правому берегу вниз по течению Пил-Ривер. В группе насчитывалось около пятидесяти индейцев и пришлых, имелось несколько повозок.

Как всегда в подобных обстоятельствах, ворота Форт-Мак-Ферсона тотчас прочно заперли, что было вполне оправданной мерой предосторожности, и ограду можно было преодолеть только штурмом.

Один из пришельцев, по-видимому вожак, приблизился к воротам и потребовал немедленно открыть их.

Главный агент поднялся на ограду, визитеры сразу показались ему подозрительными, и он ответил, что никто не пройдет через ворота.

Главный агент не ошибся: послышались угрозы и ругательства. Он разглядел, что пришлые люди, составлявшие часть банды, принадлежат к тому южноамериканскому племени, которое всегда отличалось крайней жестокостью. Компании Гудзонова залива пришлось немало повозиться с ними, особенно с тех пор, когда московское правительство уступило Аляску Соединенным Штатам и был отдан приказ не пускать их в форты на северных землях доминиона.

На сей раз авантюристы не ограничились словесной бранью, а перешли к действиям. По каким-то соображениям — то ли чтобы набрать себе разных запасов, то ли чтобы вообще захватить Форт-Мак-Ферсон, важную базу, контролирующую все устье Маккензи, — американцы и индейцы попытались взломать ворота. Те не поддались, и после перестрелки, в которой некоторые из нападающих были ранены, им пришлось отступить. Но они долго еще постреливали из карабинов, целясь в солдат, появлявшихся над оградой. К счастью, никто из последних даже не был задет.

После такой неудачной попытки банда решила убраться восвояси. Однако, вместо того чтобы и дальше спускаться по правому берегу Пил-Ривер, она взяла направление на северо-запад и исчезла в гористой местности.

Защитники Форт-Мак-Ферсона, конечно, заметили эту перемену маршрута, из чего сделали вывод, что нужно ожидать нового нападения и быть настороже днем и ночью.

Они с удовлетворением отметили, что поступили правильно, выставив сторожевые посты, когда пять дней спустя, девятого июня, заметили новую группу, которая двигалась к форту, тоже спускаясь по правому берегу реки.

К великому изумлению Скаута и его спутников, — а это был именно их караван, — в тени деревьев появилась дюжина солдат, готовых открыть стрельбу и приказавших экспедиции убираться прочь.

После первых же объяснений главный агент признал в пришельцах канадцев и согласился начать переговоры. И тут сразу обнаружилось, что они с Биллом Стеллом — старые знакомые: оба служили в милиции доминиона.

Тотчас ворота Форт-Мак-Ферсона распахнулись, и путники оказались во внутреннем дворе, где им был оказан теплый прием.

Главный агент объяснил свои действия при появлении группы неизвестных. Разве не были оправданы его осторожность и недоверие после того, что случилось несколькими днями ранее? Он рассказал, что банда американцев и индейцев устроила враждебную демонстрацию перед фортом, пыталась проникнуть в него силой, и пришлось отогнать ее выстрелами из карабинов. Чего хотели эти бродяги и грабители? Наверное, пополнить свое имущество за счет форта, потому что маловероятно, чтобы они намеревались обосноваться в нем. Компания Гудзонова залива не замедлила бы вышибить их отсюда.

— И что стало с этой бандой? — спросил Скаут.

— Потерпев неудачу, — ответил главный агент, — она двинулась дальше.

— В каком направлении?

— На северо-запад.

— Ну что ж, — сказал Бен Реддл, — мы пойдем на север и, вероятно, не повстречаемся с ней.

— Я вам искренне этого желаю, — подхватил главный агент, — потому что она показалась мне сборищем отъявленных негодяев.

— Но зачем они направились туда? — спросил Самми Ским.

— Видимо, хотят открыть новые месторождения. Я заметил, что у них имеется снаряжение для поисковых работ.

— А вы слышали что-нибудь о новых месторождениях в этой части доминиона? — поинтересовался Бен Реддл.

— Они наверняка существуют, — ответил главный агент, — и я бы не удивился, если бы кто-то попытался начать их эксплуатацию.

Но агент ничего больше не знал. Он говорил то, что слышал от охотников Компании Гудзонова залива, которые промышляют в дельте Маккензи и на берегах Северного Ледовитого океана. Он ни единым словом не упомянул о горе Голден-Маунт, которая должна находиться в какой-нибудь сотне миль к северу от Форт-Мак-Ферсона.

Конечно, Бен Реддл был доволен тем, что секрет Жака Лорье не известен никому; но полное неведение агента совсем не удивило Самми Скима, который всегда сомневался в существовании Золотого вулкана.

Он спросил главного агента, имеются ли в этом направлении вулканы. Тот ответил, что никогда об этом не слышал.

Скаут ограничился тем, что вкратце объяснил главному агенту, что караван как раз направляется отыскивать золотоносные места в направлении к устью Маккензи. Выйдя из Доусона шесть недель назад, люди и животные нуждаются в отдыхе на два или три дня в Форт-Мак-Ферсоне, и, если главный агент окажет им гостеприимство, Билл Стелл и его компаньоны будут ему весьма признательны.

Все уладилось без труда. В данный момент в форте находился небольшой гарнизон, положенный по штату. Охотники должны прибыть не раньше чем через месяц. Так что свободного места много, путники могут располагаться, как им удобно, и не помешают никому. Караван в достаточной мере снабжен всем необходимым и не будет ничего заимствовать из запасов форта, которые пополняются компанией в обычные сроки.

Бен Реддл горячо поблагодарил главного агента за отличный прием, и меньше чем через час люди превосходно устроились, скот и поклажа были размещены надлежащим образом.

Три дня прошли в полном отдыхе, но только не для Самми Ски-ма и Нелуто, которые не смогли устоять против своей охотничьей страсти. Они вволю поохотились в окрестностях. Дичи было в изобилии, и в летнее время она составляла основное и неиссякаемое питание гарнизона: куропатки, утки и другие представители пернатых. Встречались даже американские лоси, очень редко, правда, и к ним непросто было подступиться. Однажды Самми Ским заметил одного, но, к его великому огорчению, должен был отказаться от преследования, так как рисковал уйти слишком далеко. Тем не менее он был настолько доволен, что на следующий день по возвращении сказал кузену:

— Знаешь, Бен, мне куда приятнее проводить лето в Форт-Мак-Ферсоне, чем в Доусоне. По меньшей мере тут не приходится толкаться в толпе этих отвратительных золотоискателей.

— Но мы тоже золотоискатели, Самми.

— Да, мы тоже. Но здесь, на природе, не слышно жестяной дроби лотков и ударов кирками и заступами. Тут как на курорте, и мне кажется, что отсюда совсем недалеко до Грин-Вэлли, и мы наверняка доберемся туда задолго до зимы.

И хотя за время уже проделанного пути Самми Ским кое в чем успел разочароваться, он был уверен, что не пройдет и четырех месяцев, как он вернется в Монреаль.

Пока караван отдыхал, в Форт-Мак-Ферсоне не случилось ровным счетом ничего, и когда настал час отбытия, все полностью восстановили свои силы и были готовы продолжать путешествие.

Утром двенадцатого июня маленькая группа приняла походное положение под руководством Скаута. Прощание с главным агентом и его товарищами было теплым и искренним, была высказана надежда увидеться с ними снова на обратном пути. Ворота распахнулись и тотчас же закрылись, караван с хорошей скоростью двинулся по правому берегу вниз по течению Пил-Ривер.

Бен Реддл и Самми Ским заняли свои места в двуколке Нелуто, другие повозки следовали за Скаутом. Последний, как мы уже знаем, никогда не бывал севернее Форт-Мак-Ферсона и не был знаком с местностью. Теперь надо было сверяться со сведениями инженера. На его карте с какой-то степенью достоверности было обозначено положение Голден-Маунт в соответствии с наброском, сделанным Жаком Лорье. Гора должна была располагаться на шестьдесят восьмом градусе северной широты и сто тридцать шестом градусе западной долготы[100]. Значит, путь от Форт-Мак-Ферсона должен был слегка отклониться в северо-западном направлении и пройти по левому берегу Пил-Ривер, а миль через шестьдесят река эта затеряется среди множества рукавов дельты Маккензи.

В полдень сделали остановку у речушки на краю ельника. Животных выпустили пастись на ближнем лугу. В воздухе было свежо из-за легкого северо-восточного ветра, в небе плавали облачка.

Местность была ровная, и взгляд задерживался лишь на востоке — на первых всхолмлениях и предгорьях Скалистых гор. Согласно карте, до Голден-Маунт предстояло пройти семьдесят пять — восемьдесят миль, на что потребуется примерно неделя, если не случится непредвиденной задержки.

В беседе о том о сем Билл Стелл высказался так:

— В конце концов, господин Самми Ским, что бы ни случилось, мы завершим наше путешествие и только потом будем думать о возвращении.

— Дружище, — ответил Самми Ским, — всякое путешествие завершается лишь тогда, когда возвращаются домой. А что касается нашего путешествия, то я сочту его оконченным лишь в тот день, когда за нами захлопнется дверь нашего дома на улице Жака Картье.

Кто бы мог осудить его за такую предусмотрительность?

Каравану потребуется не менее четырех дней, чтобы достичь места слияния Пил-Ривер и Маккензи. Таким образом, он прибудет туда после полудня шестнадцатого июня.

Ничто не нарушало ритма длинных переходов, никто особенно не уставал, двигаясь по ровному берегу. Местность оставалась пустынной, и вряд ли можно было наткнуться на группки индейцев — из тех, кто обеспечивает свое существование ловлей рыбы в дельте большой реки. Не было признаков и банды, о которой рассказывал главный агент Форт-Мак-Ферсона, а надо сказать, что Скаут, хорошо знавший такого рода авантюристов, считал делом первостепенной важности избежать всякого соприкосновения с ними.

— Пусть мы придем одни на Голден-Маунт, — не раз повторял он, — и пусть уйдем оттуда одни, и тогда все будет отлично.

— Но, если что, мы будем защищаться, — отвечал на это мастер Лорик.

— Лучше, чтобы нужды в этом не было, — вздохнул однажды Билл Стелл.

— И чтобы никто не следовал за нами тайком, — добавил Бен Реддл.

На всех этапах пути Скаут принимал все меры предосторожности. По два человека всегда шли впереди и по флангам каравана. На стоянках, чтобы избежать любой неожиданности, за подступами к лагерю тщательно наблюдали.

Пока что не случилось абсолютно никаких происшествий. Ни малейшего следа продвижения упомянутой банды, и надо было полагать, что она затерялась в горах Маккензи, к западу от одноименной реки.

Устье этой большой реки представляет собой сложную сеть проток и речек, которая, быть может, не имеет аналогов во всем Новом и Старом Свете. Ее рукава расходятся веером. Они сообщаются между собой через множество второстепенных рукавов и еще более мелких и переменчивых проток, и все это в зимние морозы превращается в огромный ледяной панцирь. В нынешнее лето последние льдины ушли в океан, и Пил-Ривер была совершенно чистой.

При такой сложной конфигурации дельты Маккензи никто бы не мог сказать, не образуется ли западный рукав самой Пил-Ривер и не соединяется ли он с основным рукавом, тоже на западе, малыми и средними протоками.

Все это было не так уж важно, чтобы караван переправился на левый берег этого западного рукава, ибо Голден-Маунт располагается именно в том направлении не слишком далеко от реки и почти у самого побережья Северного Ледовитого океана.

Переправа прошла шестнадцатого числа, и не без трудностей. На счастье, уровень воды был низким, и после тщательных поисков Скаут нащупал брод, по которому перешли люди и животные с повозками, на всякий случай разгруженными.

Операция заняла всю вторую половину дня, и к вечеру Билл Стелл с компаньонами обосновались на другом берегу. Лесная чащоба надежно укрывала их, и когда прогремело несколько выстрелов, то это было предпринято не против двуногих, а против четвероногих пришельцев. Три или четыре медведя, увидя столь недружественный прием, быстро исчезли, не оставив на сей раз вторую шкуру, которая составила бы пару с первой.

На следующий день, семнадцатого июня, на рассвете в три часа утра Билл Стелл дал сигнал к отправлению, и повозки потянулись по левому берегу.

По оценкам Скаута, достаточно будет трех дней, чтобы достичь побережья около дельты Маккензи. Голден-Маунт появится тогда на виду у каравана, если обозначения на карте правильны. Даже если широта и долгота, указанные Жаком Лорье, и не так точны, как хотелось бы, все равно гора будет видна, ибо она господствует над местностью.

Переходы вдоль западного рукава большой реки тоже совершались без препятствий. Только погода немного ухудшилась. С севера быстро летели облака, иногда лил довольно сильный дождь. Движение замедлилось. Порою укрывались в прибрежных лесах, пережидая там по нескольку часов; ночные стоянки приходилось оборудовать, прилагая больше усилий. Но ко всем этим дополнительным трудностям люди относились легко, так как цель была недалека.

К счастью, каравану не нужно было пересекать протоки дельты. Скаут задавался вопросом, как бы они в таком случае выходили из положения. Множество речек и протоков, если у них нет брода, стали бы серьезнейшим препятствием. Следовало оставить где-нибудь часть снаряжения и вернуться за ним позднее. Могло бы случиться даже, что шквальный ветер принес бы обильные дожди и вся сеть оказалась затоплена, не давая прохода ни пешему, ни повозке.

Не произошло ничего серьезного, что могло бы задержать хотя бы на сутки прибытие Скаута с компаньонами в приморскую полосу. Днем девятнадцатого июня они находились милях в пяти или шести от берега моря, когда расположились лагерем у западного рукава. Завтра они несомненно будут шагать уже по пляжным пескам.

В пять часов солнце было еще высоко над горизонтом. Однако на севере начал собираться туман.

Вполне понятно, что все взоры устремлялись именно в этом направлении в надежде разглядеть вершину Голден-Маунт. Даже если допустить, что высота горы составляет пять-шесть сотен футов, она должна быть видна с этого расстояния и конечно же будет видна ночью, если из ее кратера вырываются языки пламени.

Но глазам не явилось ничто. Горизонт представлялся сплошным и неясным кругом, где всяческие воды как бы сливались с небом.

Можно представить, в каком возбуждении находился Бен Реддл. Не меньше волновался и мастер, разделявший все его надежды и, быть может, иллюзии. Им не сиделось и не лежалось. Если бы Скаут и Самми Ским не удержали их, они двинулись бы в путь в сумеречную ночь и остановились лишь там, где под ногами кончилась бы твердая почва, то есть на кромке между доминионом и водами Ледовитого океана.

Они направляли подзорную трубу на север, восток, запад, пока еще не совсем сгустились сумерки, но в легком тумане, повсюду разлившемся в воздухе, не проступало ничего.

— Успокойся, успокойся, Бен, — утешал его Самми Ским, — имей терпение дождаться до завтра. Если Голден-Маунт там, ты найдешь ее на своем месте, и не к чему уходить из лагеря, чтобы выяснить дело несколькими часами раньше.

Совет был разумен, о том же говорил Билл Стелл, и в конце концов Бен Реддл и Лорик вняли им. Всегда надо было соблюдать осторожность, чтобы не повстречаться с индейцами и — кто знает? — с той самой бандой, которая двинулась от Форт-Мак-Ферсон.

Так прошла ночь. С наступлением дня туман не рассеялся, видимость составляла две-три мили, Голден-Маунт не проглянула.

Самми Ским не без резона заметил:

— Если Голден-Маунт не существует, мы не увидим эту гору и без тумана.

Сие означало, что он упорно не верит в открытие француза Жака Лорье, и, по-видимому, Билл Стелл начал разделять его скептицизм.

Что до Бена Реддла, то он весь сжался, нахмурил лоб, на его лице явно отражалось беспокойство, и он едва сдерживал себя, чтобы не выплеснуть эмоции.

В четыре утра лагерь снялся. Было совсем светло, солнце поднялось на несколько градусов над горизонтом, но его лучи еще не рассеяли тумана.

Караван двинулся в путь. В одиннадцать часов он должен был находиться не далее чем в двух милях от побережья, но Голден-Маунт нигде не высилась.

Самми Ским спрашивал себя, не сойдет ли с ума его кузен. Столько тягот испытано, столько опасностей пережито, и все это ради полного разочарования!

Но нет! Перед полуднем на севере образовался просвет. Туман рассеялся, и все услышали, как Нелуто закричал:

— Там... там дым!

И тотчас возникла гора, Золотой вулкан, из кратера которого вился легкий черный дымок.

 Глава VII. ГОЛДЕН-МАУНТ.

Скауту и его спутникам понадобилось не больше двух часов, чтобы преодолеть расстояние до Голден-Маунт. Казалось, люди были сделаны из железа, и гора притягивала их, как огромный магнит.

— А и в самом деле, не из железа ли нас сработали и не железными ли людьми надо быть, чтобы вынести все то, что мы испытали?

Такими словами Самми Ским ответил на вышеприведенное высказывание, принадлежавшее мастеру.

Не было еще пяти часов, когда караван остановился у подножия вулкана, огибаемого с запада Раббер-Крик, впадающей речкой в океан, о которой имелись указания у Жака Лорье. С северной стороны подступы к Голден-Маунт уже непосредственно омывались водами Ледовитого океана.

Местность была абсолютно пустынной. Ни из-за горы, ни со стороны многочисленных устьев Маккензи не проглядывалось местных поселений, не было групп индейцев, которые обычно бродят по побережью. В море — ни единого судна, ни паруса китобоя, ни пароходного дымка. А ведь в это время года северные моря посещают китобои и зверобои. Нет, в этом отдаленном краю никто не опередил Бена Реддла и его компаньонов. Быть может, Жак Лорье и Гарри Браун были единственными людьми, кто довел свои исследования до устья Маккензи и зафиксировал существование Голден-Маунт?

Скаут велел разбить лагерь у подножия восточного склона, отделенного от Раббер-Крик небольшим леском из берез и осин, всего в какой-нибудь полумиле от морского побережья. Пресной воды вполне хватало, леса для дров и других надобностей тоже было сколько угодно. А дальше, к западу и югу, уходила зеленая в эту пору бесконечная равнина, усеянная кучками деревьев, где, по мнению Самми Скима, должно было водиться немало дичи. Побродив немного там и сям, он действительно убедился, что мохнатых и пернатых здесь достаточно, а охота и рыбная ловля, не говоря уже о взятых запасах провианта, надежно обеспечат питание участников экспедиции. Эта залежь, или месторождение, принадлежала инженеру как первому, занявшему ее. Никто не завладел ею раньше, и поэтому никто не имел на нее прав. Никто нигде не обозначил этой залежи, так что никаких платежей или долей не будет поступать в кассу канадской администрации.

Под руководством Билла Стелла лагерь обустроился быстро. На опушке леска натянули две палатки. Двуколка, телеги и фуры разместились у берега речки. Мулов пустили пастись на ближайших лугах. Само собой разумеется, что от мер предосторожности не отказались, и подходы к лагерю охранялись днем и ночью, хотя никакой опасности не предвиделось, если не считать возможного появления медведей — обычных гостей в этой части доминиона.

Никто не сомневался, что эксплуатация Голден-Маунт займет не так уж много времени. Ведь потребуется лишь зачерпнуть, сколько в силах, из сокровищницы в кратере и загрузить транспортные средства. Никаких ломов и заступов, никакой промывки! По сведениям Жака Лорье, золото там находится в измельченном до порошка виде или в самородках. Вся прочая работа уже давно проделана подземными силами Голден-Маунт.

Однако Бен Реддл хотел убедиться в этом сам, совершив восхождение на гору, и увидеть собственными глазами, что представляет собой кратер, спуск в который не труден, по утверждению Жака Лорье. Правда, возникло одно обстоятельство, которое могло создать определенные трудности. Вечером мастер Лорик спросил инженера:

— Господин Бен, когда француз сообщил вам о существовании Голден-Маунт, не говорил ли он вам, что это потухший вулкан?

— Потухший? Да... или, во всяком случае, когда он осматривал его, не было ни дыма, ни огня.

— Он добрался до самого кратера, если я не ошибаюсь?

— И даже спустился в него, — добавил Бен Реддл.

— Не думал ли Жак Лорье, что следует опасаться извержения в более или менее близком будущем?

— Нет... Из кратера не струилось ни газа, ни пара. Но прошло уже почти полгода, и вулканические силы могли начать действовать.

— В этом нет никаких сомнений, — констатировал мастер. — На верхушке вьется дымок, и мне трудно вообразить, как мы спустимся в кратер.

Разумеется, Бен Реддл и сам размышлял об этом. Вулкан был не потухший, а временно заснувший, и вот теперь он просыпается. Но если невозможно будет проникнуть в кратер, то у инженера были на этот счет соображения, и он поделился ими с Лориком:

— А почему бы извержению не избавить нас от всякой работы? Ведь оно само выбросит самородки. Нам останется собрать их у подножия горы, и тяжелого труда удастся избежать. Подождем пока что, а завтра поднимемся на гору и примем решение в зависимости от обстоятельств.

Вечер был тих и приятен. Еще до захода солнца прекратился ветер, чистое небо зажглось звездами, Полярная звезда висела почти в зените, чуть севернее.

Охрана лагеря была организована Скаутом, ночь ничем не нарушалась, не считая отдаленного рева медведей, которые не осмеливались подойти к Голден-Маунт.

В пять утра все уже были на ногах.

Подхлестываемый воображением, Самми Ским с любопытством разглядывал знаменитую Голден-Маунт. Пожалуй, и он тоже уступил бы искушению черпать полными горстями из этой огромной сокровищницы.

— Что ж, — говорил он сам себе, — если бы наш дядюшка Джосайас совершил такое открытие, то ему, пожалуй, хватило бы нескольких недель, чтобы насобирать миллионы миллионов, а не умереть вместо всего этого в Клондайке. Он вернулся бы домой и растолкал бы всех миллиардеров Нового Света! Судьба распорядилась иначе, и шанс перешел к племянникам, из которых один, по крайней мере, не заходил так далеко в своих амбициях даже в мечтаниях и грезах. Но уж если мы добрались до берегов Ледовитого океана, то надо постараться наполнить карманы, а под карманами я понимаю все повозки и двуколку, которые будут доверху загружены золотом. Хотя, по правде говоря, вот я разглядываю эту гору и.

Твержу себе, что внутри она содержит такую груду драгоценного металла, которая способна смирить и унизить Австралию, Калифорнию и Африку, и все-таки она, эта гора, совсем не похожа на банковский сейф.

Ему очень хотелось, чтобы Голден-Маунт оказалась похожа на сейфы банков Англии и Америки. Тогда это был бы параллелепипед с перпендикулярными боками и дверцей на передней стенке. Однако Бен Реддл не знает шифра. Как же он ее откроет?

Нет, Голден-Маунт была просто огнедышащей горой с усеченным конусом, и она одиноко возвышалась над побережьем. Высота ее составляла от девятисот до тысячи футов, окружность у основания, насколько можно было судить, занимала не меньше пяти миль. Конус, вернее усеченный конус, оканчивался плоскостью, а не торчал наподобие сахарной головы.

Сразу бросалось в глаза, что склоны, почти голые, идут под углом не меньше семидесяти градусов, и восхождение предстояло отнюдь не легкое. Но в конце концов оно было возможным, ведь Жак Лорье и его спутник поднялись к самому кратеру.

Наиболее крутой склон, почти вертикальный, находился с северной стороны, со стороны моря. Нечего было и думать восходить здесь, да и подножие тут омывалось водами океана; не выступало ни единой скалы, а подножие в этом месте можно было бы назвать обрывистым берегом, будь оно меловым или обьгчных оттенков, но не грязно-черным — цвета продуктов давних извержений.

Бену Реддлу и Лорику предстояло решить, с какой стороны подниматься на Голден-Маунт. Жак Лорье не указал, где поднимался он сам.

До основания горы оставалось всего несколько сотен шагов, поскольку лагерь занимал угол, образуемый Раббер-Крик и восточным склоном.

Склоны в нижней части были как будто бы покрыты мелкой и словно остриженной травкой, среди которой изредка попадались кучками деревца, за которые при восхождении можно было цепляться. Но выше виднелось что-то вроде темного перегноя — по-видимому, слой пепла и шлака. Недавних извержений явно не было. Это и объясняет, почему Жак Лорье пришел к выводу, что вулкан угас давно.

Вернувшись в лагерь, Бен Реддл и Лорик поделились с остальными результатами своих осмотров. Надо восходить с западной стороны, где склон не так крут.

— Да будет так! — ответил Скаут. — Но наберемся сил и прежде всего позавтракаем.

— Это дельно, — согласился Самми Ским, — потому что нам может понадобиться два или целых три часа, чтобы добраться до кратера, на нем мы проведем примерно столько же времени, так что вернемся к исходу дня.

Завтрак немедленно приготовили. Дичь, подстреленную накануне, еще на марше каравана, решили сохранить. Бен Реддл, Самми Ским и их компаньоны ограничились мясными консервами, ветчиной, сухарями с чаем, и минут через сорок с трапезой было покончено.

По совету Билла Стелла кое-что из провизии взяли с собой, а также фляги с джином и виски, разбавленными водой в приемлемой пропорции. Взяли кирку, несколько кольев и веревки, на случай, если придется взбираться по слишком крутым местам.

Погода как будто благоприятствовала начинанию. День обещал быть ясным, солнце не должно было сильно припекать, легкий северный ветер неспешно гнал облака.

Нелуто не участвовал в этом первом восхождении. Ему приказали охранять лагерь и остающихся людей и не удаляться ни под каким предлогом. Особых опасений не было, местность оставалась пустынной. Тем не менее не следовало отказываться от строжайшей бдительности.

Бен Реддл, Самми Ским, Лорик и Скаут двинулись в путь к восьми часам и зашагали вдоль южного основания горы, чтобы выйти к западному склону.

Было довольно странно, что тут не обнаружилось ни крупицы выброшенных пород, даже под травой. Никаких признаков последнего извержения — а когда-то оно происходило? — и ничегошеньки, что походило бы на золотую пыль. Стоило ли делать отсюда заключение, что продукты извержения выбрасывались в сторону моря и покоятся ныне в прибрежных, но достаточно глубоких водах?

— Это не имеет никакого значения, — ответил Бен Реддл на только что высказанное замечание мастера. — Очень вероятно и даже можно считать достоверным, что со времени визита сюда Жака Лорье, вот уже почти восемь месяцев назад, извержения не было, и мы еще увидим на дне кратера самородки, которые видел он.

В половине девятого он и его спутники остановились у пологого склона, обращенного к востоку и тянущегося до самого берега.

Приглядевшись, они заметили, что склон менее крут в падающей прямо на север части. Поэтому сначала следовало двинуться именно в этом направлении, а потом, если нужно будет, переменить маршрут.

Цепочку людей возглавил Скаут. Поначалу подъем был не слишком крут, уклон не превышал сорока градусов. Трава под подошвами давала хоть какую-то опору, и не было нужды использовать колья и веревки. Направляющим шел все тот же Билл Стелл, немало полазавший по Скалистым горам. Его вел инстинкт, он был вынослив и опытен, так что его компаньоны едва поспевали за ним.

— Вот что значит, — сказал по этому поводу Самми Ским, — раз двадцать перевалить через Чилкут! Ваши ноги становятся легкими, как у серны. По правде сказать, после первой трети восхождения, может быть, и серна несколько притомилась бы. Надо бы еще иметь крылья грифа или орла.

Склон стал настолько крут, что приходилось опускаться на колени, цепляться за тощие кусты. Скоро пошли в дело колья и веревки. Скаут взбирался вверх, вбивал кол и спускал веревку, по которой подтягивались остальные. Действовали с чрезвычайной осторожностью, потому что падение к подножию было смертельным.

К девяти часам Бен Реддл, Самми Ским и мастер, добравшись в очередной раз до Билла Стелла, преодолели половину склона. Там все сделали передышку, глотнули несколько глотков из фляг и снова двинулись, точнее — поползли по склону.

Уже можно было отметить: хотя вулкан курится, что свидетельствует о деятельности подземных сил, но никакого гула не слышно и почва нигде не сотрясается. Видимо, толща пород с этой стороны была значительна, и вулкан выбрасывал газы через боковые кратеры в северной либо в западной части массива.

Восхождение становилось все более трудным и даже опасным. Но о том, чтобы так и не достичь плоского среза конуса, не могло быть и речи. Разве то, что удалось проделать несколько месяцев назад двум французам^{4}, окажется не под силу Скауту и его компаньонам?

Однако на какой-то миг величайшей опасности подвергся Самми Ским. Он подтягивался за Скаутом на одном из почти вертикальных участков, как вдруг не выдержал колышек и Самми полетел вниз с бесполезной веревкой в руке.

Бен Реддл издал дикий вопль. Он увидел, как его кузен катится по склону и вот-вот сорвется к подножию, где его ждет неминуемая гибель.

На счастье, Лорик, замыкавший группу, сумел уцепиться за глубоко сидящий куст, и, когда Самми Ским пролетал мимо него, ухватил его своей сильной рукой. Куст выдержал обоих, и трагического конца удалось избежать.

— Ах, дружище! — воскликнул Бен Реддл, соскальзывая к нему.

— Да, Бен, мне повезло.

— Ты не ранен?

— Нет. Несколько царапин, которые не требуют присутствия доброго доктора Пилкокса или забот наших сестер Марты и Мадлены. А знаешь, что я говорил себе под нос, когда катился вниз?

— Что?

— Что вулкан изрыгнул меня как какой-нибудь паршивый самородок.

— Через полчаса, — сказал Билл Стелл, — мы будем наверху.

— Так в путь! — бодро ответил Самми Ским.

Не больше двухсот футов отделяло поднимавшихся от вершины Голден-Маунт, но этот отрезок был самым трудным. Трава почти отсутствовала, кустов не было совсем, каменистая поверхность не давала точек опоры, и приходилось соблюдать крайнюю осторожность. Но теперь колья, вбиваемые в расщелины, сидели прочно, и с помощью веревок, натягиваемых наискосок то вправо, то влево, Скаут и его друзья продолжали восхождение, отдыхая чаще обычного, чтобы перевести дух. Дым из кратера им не мешал, потому что уносился ветерком в другую сторону.

Часы Бена Реддла показывали десять часов тринадцать минут, когда компания оказалась на вершинном плато.

Все, изнуренные, пусть и в разной степени, уселись на кварцевые обломки по краю плато, которое по окружности было длиной в три или четыре сотни футов. Примерно в центре его открывался кратер, откуда вился дымок цвета сажи, перемежавшийся струйками желтоватой смеси водяного пара с газами. Прежде чем приблизиться к этому дымоходу, который не выбрасывал ни пепла, ни обломков пород и не изливал лавы, Бен Реддл и остальные решили как следует отдохнуть и оглядеть широкую панораму, открывшуюся их взорам. С этой высоты дальность обзора достигала пяти-шести миль.

На юге простиралась зеленая равнина, которую пересек караван, переправившись через Пил-Ривер и пройдя по ее левому берегу. На самом горизонте были видны всхолмления, за которыми скрывался Форт-Мак-Ферсон, занимая господствующую позицию по отношению к окружающей местности.

На западе тянулись песчаные берега Северного Ледовитого океана, изгибаясь вдали к северо-западу; где-то там проходил сто сорок первый меридиан, отделяющий американскую Аляску от британского доминиона. В полутора милях и дальше простирался обширный лес[101].

На востоке, близ подножия Голден-Маунт, виднелись одна за другой дельтовые протоки Маккензи, несшие свои воды в широкий залив, обрамленный пустынными, голыми островками и серо-черными скалами.

Далее восточный берег поворачивал прямо на север и заканчивался возвышенным мысом, почти горой, угрюмой и закрывающей часть горизонта. За дельтой опять простиралась испещренная ручьями равнина, но уже не такая плоская. Несколько возвышенностей, между рощицами деревьев, всхолмили местность, а далеко на юге можно было различить первые отроги Скалистых гор.

К северу от Голден-Маунт, от прибрежного отвесного обрыва, скрывавшего береговую линию, в море <не видно было> другого предела, кроме черты, где оно сливалось с небом.

Воздух был чист, промытый легким ветром, остатки тумана рассеялись лучами солнца, и видимость была превосходная. Море блистало широкой полосой, которая перемещалась по мере приближения полудня. Ничто не останавливало на себе взгляда в этом направлении, и видимость составляла не менее <...> миль. Впрочем, если бы можно было заглянуть и в десять раз дальше, то глаз не встретил бы никакого берега, разве что различил кромку ледяного поля.

Летом огромный океан посещают китобои, а охотники за тюленями и моржами плавают вдоль побережья и у островов.

Никого из них Бен Реддл и его компаньоны не увидели. Как ни напрягай зрение, бухты, бухточки, всякие искривления берега и всякие островки были пустынны. Ни пришлых, ни местных жителей, а ведь многочисленные протоки Маккензи богаты морскими млекопитающими и рыбами разного рода.

Однако далеко в открытом море Скаут все-таки разглядел в северном направлении несколько парусов и пароходных дымков. 

— Это китобойные суда, — сказал он. — Они прошли Берингов пролив и ведут промысел в этом районе океана. Месяца через два они отправятся обратно. Одни пойдут в Сент-Майкл, что в устье Юкона, другие в Петропавловск-Камчатский, на азиатском побережье, а потом отправятся по другим портам Тихого океана продавать добычу.

— А не пойдут ли некоторые из них в Ванкувер? — спросил Сам-ми Ским.

— Возможно, — ответил Билл Стелл, — но это будет ошибкой, большой ошибкой, так как трудно удержать экипаж: большинство матросов дезертируют и отправятся в Клондайк.

Это была сущая правда. Золотая лихорадка заразила и этих матросов, хотя они возвращались из нелегкого плавания по далеким водам. Поэтому, чтобы уберечь экипаж от такой заразы, капитаны китобойных судов старались не заходить в порты Британской Колумбии, а предпочитали гавани Азиатского континента.

После получасового отдыха, очень помогшего им, Бен Реддл и остальные начали обследовать вершинное плато Голден-Маунт.

Кратер располагался не в центре плато, а в восточной его части. Длина окружности жерла составляла семьдесят пять — восемьдесят футов. Водяные пары и газы вырывались из него довольно активно[102]. Но, подойдя к жерлу вплотную, Бен Реддл и Лорик убедились, что Жак Лорье был прав: в него можно спуститься. Француз посетил его, когда не было никаких признаков извержения, и поэтому мог считать вулкан потухшим. В этом кратере он обнаружил золотоносный кварц, самородки и золотую пыль, которая как бы заменяла собой копоть на стенках жерла. Но проделанное французом Бен Реддл повторить не мог: существовал риск задохнуться от вулканических газов.

Золотая пудра, перемешанная с пеплом, поблескивала по краям жерла и в самом кратере. Тут мало что можно было насобирать, как сказал Лорик, в сравнении со скопищем самородков внутри Голден-Маунт.

Бен Реддл согласился с ним:

— Мы должны черпать из самого кратера. Если вулканический процесс успокоится и пары рассеются, мы спустимся туда, как спускался Жак Лорье.

— А что, если пары не рассеются, если спуск будет невозможен? — поинтересовался Самми Ским.

— Подождем, Самми.

— Подождем чего, Бен?

— Подождем, пока извержение не проделает того, что не сможем проделать мы, и не выкинет наружу сокровища, хранящиеся во чреве Голден-Маунт.

Было ясно, что иного выхода нет. Для людей, которые не подсчитывали бы ни дней, ни часов и прочно обосновались в устье Маккензи, как многие обосновываются в Доусоне, для людей, которые готовы тут провести зиму и обеспечить себе сносные условия существования, — да, такое ожидание было бы вполне приемлемо. Но если извержение задержится, если через два месяца, самое позднее, вулкан не выбросит своих самородков, тогда Бен Реддл и Самми Ским будут вынуждены свернуть лагерь и двинуться к Доусону, и если они потом не отправятся оттуда в Монреаль, то придется прождать шесть-семь месяцев в столице Клондайка.

Эти мысли мучили всех, и Самми Ским наконец произнес во всеуслышание:

— Вдруг оно задержится, это извержение, Бен, и его не случится до зимы?

Бен Реддл отвернулся, и Самми Ским не захотел продолжать. Он понимал, что обстоятельства сильнее желания, сильнее даже упорства Бена Реддла.

Пробыв два часа на плато конуса, альпинисты стали спускаться по склонам Голден-Маунт. Хотя движение вниз тоже было сопряжено с опасностью срывов, падений и требовало не меньшей осторожности, все же оно заняло вдвое меньше времени, чем подъем.

Час спустя Скаут и его спутники, изрядно утомленные, но живые и невредимые, вернулись в лагерь. 

 Глава VIII. СМЕЛАЯ МЫСЛЬ ИНЖЕНЕРА.

Самое лучшее было предоставить Скауту организацию лагеря на предстоящие несколько недель ожидания. Когда Бен Реддл начинал эту экспедицию, он не сомневался, руководствуясь вполне точными сведениями от Жака Лорье, что достаточно будет достичь Голден-Маунт, вытащить самородки из кратера, нагрузить ими повозки и вернуться в Доусон. Собирание и погрузка займут не больше недели, а путь туда и обратно по времени не превысит трех месяцев. Выйдя из столицы Клондайка седьмого мая, караван вернется в первых числах августа. Так что хватит времени под водительством Билла Стелла до больших холодов добраться до Скагуэя, доплыть до Ванкувера, а оттуда Бен Реддл и Самми Ским поехали бы поездом в Монреаль.

— Какой же поезд нам понадобится, — балагурил Самми Ским, — чтобы перевезти миллионы Голден-Маунт, какой тяжеленный багаж был бы у нас!

Однако эти самые миллионы, если они действительно покоятся в кратере, оттуда никак не вытащить.

Скаут, понимавший толк в деле, принял все меры по обеспечению существования людей и кормежки скота вплоть до того дня, когда будет совершенно необходимо сняться с лагеря. Не стоит и думать о том, чтобы провести здесь зиму. Что бы ни произошло, завершится ли кампания успехом или нет, надо будет уходить не позднее середины августа. Потом путь по этой местности за Полярным кругом будет непреодолим: задуют шквальные ветры и поднимутся снежные бури.

— Разве можно забыть, — заметил Самми Ским, — пример двух французов, которых угробили в пути ноябрьские холода?

Предстоящее ожидание требует немалого терпения. Конечно, можно и нужно будет наблюдать за состоянием вулкана, фиксировать возможное усиление его активности, совершать восхождения. Ни Бен Реддл, ни особенно мастер, не побоятся переутомиться и день за днем станут следить за вулканической работой.

Самми Ским посвятит свои долгие часы охоте либо на южных и западных равнинах, либо на болотах дельты Маккензи. Дичи на болотах, в том числе уток, не меньше, чем мохнатых и пернатых на равнинах или в глубине лесов. И, наверное, ему и Нелуто дни не покажутся бесконечно длинными. Далеко они уходить не будут. Летом некоторые индейские племена появляются на берегах Ледовитого океана, и лучше избегать встречи с ними.

Что касается остальных, то они, если пожелают, могут заняться рыбной ловлей. Рыбы полно в этом лабиринте речек и проток между крайними восточным и западным рукавами реки. Даже одна только рыба обеспечила бы питание людей до первых льдов.

В течение нескольких дней состояние вулкана нисколько не менялось. Хотя Бен Реддл и не наблюдал активизации, по крайней мере, он убеждался, что дымоход остается и действует на восточной стороне горы. Такое его расположение объяснялось относительной вытянутостью западного склона, по которому можно было совершать восхождения. Из лагеря, устроенного почти у подножия Голден-Маунт и оказавшегося как бы под навесом восточной части горы, довольно ясно различалось глухое гудение подземных процессов. Этого и следовало ожидать, учитывая место, занимаемое кратером на верхнем плато. Инженер сделал отсюда вывод, что мощность осадочного покрова на этом склоне, почти отвесно падающем от самого кратера, не должна быть значительной. Мастер Лорик разделял его мнение. Но, хотя и можно было пробить галерею до стенки жерла, все-таки войти в него придется не иначе как через верхнее отверстие, поскольку вся эта труба, по-видимому, заполнена дымом и огнем. Единственное, что дала бы галерея, поскольку здесь были слышны внутренние шумы, — это возможность выявлять симптомы будущего извержения, не взбираясь всякий раз на вершину вулкана.

К сожалению, в первую неделю не было ни пламени, ни выбросов. Голден-Маунт по-прежнему испускала пары, перемешанные с черным дымком.

Наступило первое июля. Легко представить себе, в каком нетерпении проводили дни Бен Реддл и его компаньоны. Бессилие сделать что-нибудь, чтобы вулкан пробудился, портило настроение и выводило из себя всех, хотя каждого в разной степени. Устроив все как следует в лагере, Скаут и его люди могли заниматься чем угодно с утра до вечера. Одни удили и забрасывали сети на Раббер-Крик или на главном рукаве дельты; другие уходили с сетями на морское побережье, где вылавливали и пресноводную, и морскую рыбу. И все же дни казались длинными.

Несколько раз Самми Ским предлагал Бену Реддлу пойти с ним на охоту. Но инженер всегда отказывался, и вместе с мастером и Скаутом они оставались в лагере или бродили у подножия горы, беседуя, споря, наблюдая, но так и не приходили ни к какому решению. Они совершили еще два восхождения, однако все оставалось в том же состоянии: завитки дыма, иногда выбросы пара, но ничего похожего на извержение.

— А нельзя ли искусственно вызвать извержение, — задался однажды вопросом Скаут, — или вообще вспороть эту гору, заложив заряды?

Бен Реддл поглядел на Билла Стелла, покачал головой и не сказал ничего.

За него ответил Лорик:

— Всего нашего запаса пороха не хватит. Да если мы и пробьем брешь, что оттуда выползет?

— Быть может, хлынет поток самородков! — с энтузиазмом сказал Билл Стелл.

— Нет, Скаут, — успокоил его Лорик, — только пар. Вместо дымохода он пойдет через брешь, и это нам не даст ровным счетом ничего. Можно сказать наверняка лишь одно: Голден-Маунт долго спала и теперь просыпается. Если бы мы прибыли сюда несколькими месяцами раньше, вполне вероятно, смогли бы спуститься в кратер. Нам не повезло, и, видимо, потребуется время, пока вулкан не извергнется. Так что самое разумное — вооружиться терпением.

— Не пройдет и двух месяцев, как начнет наступать зима, — напомнил Билл Стелл.

— Знаю, Скаут.

— И если извержение не состоится, все равно надо будет уходить.

— И это знаю, — повторил мастер. — Что ж, уйдем, вернемся в Доусон, а сюда опять двинем в первые же погожие дни.

— Вы полагаете, что господин Ским согласится провести вторую зиму в Клондайке?

— Самми может возвратиться в Монреаль, если ему угодно, — вмешался в разговор инженер. — Что касается меня, то я отсижусь в Доусоне, и он может присоединиться ко мне, если пожелает, в мае будущего года. Рано или поздно извержение произойдет, и я намерен присутствовать при нем.

Как видно, после взвешивания всех «за» и «против» намерения инженера оставались твердыми. А как поступит Самми Ским?

Скаут ограничился малосодержательным замечанием, чтобы закончить разговор:

— Да, рано или поздно... Но лучше бы это было рано.

— А нельзя ли все-таки спровоцировать извержение? — снова вернулся к первоначальному вопросу Лорик.

Бен Реддл опять лишь молча взглянул на него.

В последующие дни погода испортилась. С юга нависли грозовые тучи, и словно под действием атмосферных перемен вулкан несколько активизировался. Среди пара и дыма показалось несколько язьгчков пламени, но ничего более тяжелого из кратера не исходило. Грозы продолжались недолго и сменились проливными дождями. Дельту Маккензи частично затопило, и все протоки и речки между двумя главными рукавами вздулись от дождевой воды.

Излишне говорить, что в такую непогоду Самми Ским вынужден был отказаться от ежедневных охотничьих вылазок, и ему тоже дни стали казаться длинными. Скаут счел своим долгом поставить его в известность о намерениях Бена Реддла: вернуться, если потребуется, на зиму в Доусон, предоставив своему кузену полную свободу отправиться в Монреаль и, если захочет, опять вернуться и повторить поход будущей весной.

Первым порывом Самми Скима было возмутиться, но он сдержал себя и лишь сказал:

— Я так и знал.

Сам Бен Реддл не говорил ему ничего, и он тоже решил помалкивать, дожидаясь, когда последует объяснение.

Днем пятого июля Бен Реддл пригласил в палатку Самми Скима, мастера и Скаута. Когда все уселись, инженер, подумав еще немного о том, о чем размышлял в последнее время, начал так:

— Друзья мои, послушайте, что я вам скажу.

Лицо его было серьезным. Морщинки на лбу свидетельствовали, что его сильно занимала какая-то мысль, поэтому Самми Ским, испытывавший к нему чистосердечную привязанность, был глубоко взволнован. Неужели Бен Реддл решился покинуть лагерь и отказаться от борьбы с природой, которая ему упорно не поддавалась? Самми Ским этому бы только обрадовался, хотя Лорик был бы огорчен. Заявит ли он о своем решении вернуться в Монреаль, если ситуация не переменится до осени, то есть до истечения шести недель?

— Друзья, — продолжал тот, — у нас нет оснований сомневаться в существовании Голден-Маунт и богатств, заключенных в ней. Жак Лорье не совершил ошибки. Мы увидели это собственными глазами. К сожалению, первые проявления нового извержения не позволили нам проникнуть в кратер Голден-Маунт. Если бы нам удалось спуститься туда, наша кампания была бы уже закончена и мы сейчас находились бы на пути в Клондайк...

— Извержение произойдет непременно, — прервал его мастер, — и, надо надеяться, задолго до зимы.

— Хорошо бы, — согласился Билл Стелл, — и тогда все будет в полном порядке.

— Самое позднее, через шесть недель, — вставил Самми Ским.

Наступило молчание. Каждый высказался на свой лад. Но у инженера явно было какое-то предложение, и он как будто не решался изложить его своим товарищам.

Он провел рукой по лбу, как человек, который не уверен, предусмотрел ли он все последствия реализации долго вынашиваемого замысла. Наконец он снова заговорил:

— Некоторое время назад, друзья, я оставил без внимания одно предложение нашего мастера Лорика. Возможно, он высказал его под впечатлением того огорчения, какое причинила ему наша беспомощность. С тех пор я много размышлял над ним, искал способы осуществления и думаю, что нашел. Когда Лорик, глядя на так и не начинающееся извержение, воскликнул: «А почему бы не спровоцировать его?» — я это запомнил и теперь говорю вам: да, а почему бы и нет!

Мастер резко встал, в нетерпении ожидая от Бена Реддла дальнейших объяснений, ибо сам-то он знал, что сделал это свое высказывание просто с досады.

Самми Ским и Скаут переглядывались и как бы спрашивали друг друга, в своем ли уме инженер и не помутился ли его разум после стольких забот и разочарований.

Нет, он собирался говорить дальше с ясностью человека, совершенно владеющего собой. Скаут только успел вставить:

— Спровоцировать извержение Голден-Маунт? Но как?

— Послушайте, — заговорил Бен Реддл. — Вулканы, как вам известно, все вулканы, можно утверждать, располагаются на морских побережьях или поблизости: Везувий, Этна, Гекла, Чимборасо... как в Новом Свете, так и в Старом[103]. Отсюда можно, естественно, заключить, что они сообщаются под землей с морями и океанами. В них проникает вода, медленно или быстро, в зависимости от характера и расположения пластов земли[104]. Вода достигает очага подземного огня и там нагревается, превращается в пар. Когда пар в замкнутом пространстве достигает высокого давления, происходят внутренние перемещения и разломы, пар стремится наружу, влечет за собой шлак, лаву, пепел, куски скал, и все это выбрасывается через жерло вулкана вместе с дымом и огнем. В этом и состоит, вне всякого сомнения, причина извержений и, возможно, землетрясений[105]. Так вот, если такое делает природа, почему бы этого не сделать людям?

Все впились глазами в инженера. Его объяснение извержений не вызывало ни малейшего сомнения. Бесспорно было также, что Гол-ден-Маунт получает в свои недра определенную порцию вод Ледовитого океана. И если в течение довольно долгого времени после последнего извержения связь с водой была нарушена какими-то препятствиями, то теперь дело обстояло иначе, и под давлением кипящей воды вулкан начал выпускать пары.

Но возможно ли добраться до этих подземных путей сообщения и ввести в них в большом количестве морские воды, чтобы они достигли центрального очага? Берет ли на себя инженер смелость попытаться проделать такую работу, верит ли он в успех?

Его компаньоны пока что не верили, и Билл Стелл задал ему соответствующий вопрос.

Вот что ответил Бен Реддл:

— Нет, друзья, речь не идет о гигантских работах, которые были бы нам не под силу. Нам нет нужды искать на глубинах, которые могут оказаться весьма значительными, места, связывающие вулкан с океаном. Мы поступим самым простейшим образом!

Вполне понятно, что любопытство Лорика и Скаута достигло наивысшего предела. В таком же возбуждении находился и Самми Ским, который прекрасно знал, что Бен Реддл — человек очень практичный и всегда опирается в своих утверждениях на солидные основания.

— Вы, как и я, видели, когда мы были на вершине Голден-Маунт, — продолжал инженер, — что кратер расположен у восточного склона горы и там же зияет отверстие дымохода, или жерла. При этом подземный гул слышен именно с восточной стороны, да вот и сейчас его можно различить.

И как бы в подтверждение слов инженера подземное ворчание раздалось особенно отчетливо.

— Следовательно, — говорил Бен Реддл, — мы должны считать достоверным, что жерло, тянущееся из недр вулкана к кратеру, проходит вдоль склона, соседнего с нашим лагерем. И если мы сумеем прорыть канал с этого бока к жерлу, нам легко будет пустить по нему большие массы воды.

— Какие воды, — вскричал Лорик, — морские?

— Нет, — ответил инженер, — воду не придется искать так далеко. У нас же есть Раббер-Крик, речка, отходящая от одного из рукавов Маккензи. А рукав этот неисчерпаем, он при случае может вобрать в себя всю сеть дельты, и мы пустим все эти воды в очаг Голден-Маунт.

Инженер сказал «мы пустим», как будто его план уже осуществляется, как будто канал углубляется в массив и осталось ударить последний раз киркой, чтобы по нему хлынули воды Раббер-Крик.

Итак, Бен Реддл ознакомил друзей со своим проектом. То был смелый, но рискованный проект. Однако никому из его компаньонов, даже Самми Скиму, не пришло в голову возражать. Если замысел провалится, вопрос будет решен, и останется расстаться с мыслью эксплуатировать Голден-Маунт, когда попытка искусственно вызвать извержение не приведет ни к чему. Если же дело завершится успехом и вулкан выбросит свои сокровища, вопрос тоже будет решен и нагруженные повозки отправятся в Клондайк. По правде сказать, пустить массы воды в топку вулкана — не значит ли это вызвать такой эффект, с которым сам потом не справишься? Действуя вместо природы, не вызовешь ли катастрофу? Нет ли угрозы того, что получится нечто гораздо большее, нежели извержение, что произойдет землетрясение, которое перевернет все вверх дном и уничтожит лагерь вместе с его обитателями?

Но никто не желал видеть этих опасностей, и ранним утром шестого июля приступили к реализации плана.

Руководил работами инженер. Он не без основания решил начать с крутого склона Голден-Маунт. Действительно, если кирка встретит слишком твердую породу и невозможно будет дойти до самого жерла, то бесполезно будет рыть канал для отвода речной воды: вода все равно не попадет в недра вулкана.

Пробить галерею решили на десяток футов ниже меженного уровня реки, чтобы вода поступала самотеком. К счастью, порода оказалась не очень твердой, по крайней мере в первой половине галереи. Это была уплотненная почва с включениями из камней и кусков застывшей лавы, которые давным-давно были втиснуты в почву, а также обломков кварца, что свидетельствовало о прежних сотрясениях.

Персонал каравана трудился посменно днем и ночью. Нельзя было терять ни часу. Бену Реддлу не удалось определить примерную мощность рыхлой породы на склоне, и могло случиться, что галерея окажется длиннее, чем ожидалось. Конечно, гул тут слышался хорошо и по мере прокладки туннеля становился все явственнее. Но когда станет ясно, что кладоискатели вплотную приблизились к стенке жерла?

Самми Ским и Нелуто прекратили охотиться. По примеру Скаута и Лорика они участвовали в работах, как и сам инженер, и проходка шла по пять-шесть футов ежедневно.

К сожалению, дней через десять начался чистый кварц, о который притуплялись и гнулись кирки и ломы. Это уже были не куски, вкрапленные в почву. Следовало опасаться, что кварцевый массив идет до самых стенок жерла. Так сколько же времени потребуется, чтобы его пробить?

Бен Реддл не смутился. Он решил использовать порох, который имелся в резерве каравана. Если бы Самми Скиму не хватило своего, он мог бы взять этот для набивки патронов. Запас пороха предназначался не только и не столько для охоты, сколько, при случае, для обороны. Однако Скаут и его компаньоны вряд ли подверглись бы какому-нибудь нападению, местность оставалась совершенно безлюдной, и вот уже около пяти недель на подходах к лагерю не было замечено ни одного туземца или пришлого.

Применение пороховых зарядов дало удовлетворительные результаты, и хотя темпы продвижения сильно снизились, но не приостановились совсем. Не было даже необходимости в деревянных креплениях, чтобы не проседала и не обваливалась порода, через кварц галерея шла, как прочнейший туннель. Все же инженер не забывал при проходке о всяческих мерах предосторожности во избежание нежданной катастрофы.

К двадцать седьмому июля, после двадцати одного дня работ, галерея представлялась почти законченной. Длиной она была в десять туазов[106], диаметром в четыре фута — вполне достаточно для прохода больших масс воды. Гудение и шипение в жерле слышны были теперь так, что остающаяся стенка должна была быть не толще трех футов. Оставалось, таким образом, несколько ударов кирками и несколько зарядов, чтобы взломать эту стенку и завершить работу.

Теперь было очевидно, что проект Бена Реддла не натолкнется на непреодолимые преграды. Прорыть канал, по которому пойдут воды Раббер-Крик, не составит особого труда, так как копать придется обыкновенную землю и песок. И хотя надо было проложить примерно триста футов, Бен Реддл рассчитывал управиться недели за две.

— Самое трудное позади, — сказал Билл Стелл.

— И самое долгое, — добавил Лорик.

— Завтра, — вмешался Бен Реддл, — мы начнем канал футах в шести от левого берега Раббер-Крик.

— Так что, — заключил Самми Ским, — у нас получается выходной, и я предлагаю употребить его...

— Для охоты, господин Самми? — смеясь, спросил Скаут.

— Нет, Билл, — ответил Самми Ским, — для последнего восхождения на Голден-Маунт, чтобы взглянуть, что там творится.

— Ты прав, Самми, — одобрил Бен Реддл. — Процесс там, наверное, усилился, и хорошо бы убедиться в этом воочию.

Предложение было разумным, и его приняли. Было решено, что восхождение на Голден-Маунт начнется после полудня и в нем будут участвовать, как и в первый раз, оба двоюродных брата, Скаут и мастер.

Все четверо прошли три четверти мили вдоль южного склона и достигли той самой более отлогой оконечности горы, по которой взбирались вначале. Они опять были снабжены кольями и веревками, чтобы подниматься по верхней части склона, где он был гораздо круче.

Скаут был впереди, остальные следовали за ним, и, поскольку теперь путь был известен, им потребовалось всего полтора часа, чтобы добраться до кратера.

Они подошли как можно ближе к жерлу-дымоходу, однако не так близко, как при первом восхождении. Пары поднимались вдвое выше прежнего и были густо перемешаны с грязно-желтыми газами. Языки пламени вырывались почти постоянно, но ни лавы, ни шлака видно не было.

— Эта Голден-Маунт не слишком-то щедра, — заметил Самми Ским, — и тщательно прячет свои слитки.

— Мы заберем их у нее силой, раз она не желает отдать их по доброй воле, — ответил Лорик.

Так или иначе, но можно было констатировать, что процесс пошел энергичнее. Гул внутри напоминал кипение в паровом котле, в котором давление уже довольно высоко, а листовое железо потрескивает и прогибается под действием огня. Не было никаких сомнений в том, что извержение состоится, но, быть может, пройдут недели, даже месяцы, прежде чем тяжелые породы будут выброшены из недр вулкана.

Поэтому, уяснив состояние дел, Бен Реддл и не подумал прекращать начатые работы, которые должны активизировать вулканический процесс или даже вызвать взрыв.

Прежде чем начать спуск, альпинисты оглядели окрестности. Земля и море были пустынны. Ни единого лагерного дымка на равнине, ни единого паруса на морском горизонте. В этом отношении Бен Реддл и его компаньоны имели все основания считать себя в полной безопасности. Даже индейцы не появлялись в дельте Маккензи. Секрет Голден-Маунт, должно быть, никто больше в Клондайке не знал.

Спуск прошел без затруднений. День стоял такой же ясный, как и утро. Было даже очень тепло, что случается здесь не часто. Люди как будто находились в разгаре лета на низких широтах доминиона. Но в конце концов, хотя тут сейчас было так же тепло, как в Грин-Вэлли, как утверждал Самми Ским, все же до Грин-Вэлли очень далеко, и если бы Голден-Маунт была в десять, в сто, в тысячу раз выше, то с нее и в подзорную трубу, приближающую луну на расстояние вытянутой руки[107], нельзя было бы увидеть Монреаль, отстоящий на пятьсот миль к востоку.

Самми Ским не сказал ничего. Дело шло к развязке, какова бы она ни была, и еще до середины сентября караван безусловно должен вернуться в Клондайк.

К пяти часам Бен Реддл и его спутники пришли в лагерь. Назавтра предстояло возобновить работы.

Обед был превосходен. В отсутствие Самми Скима Нелуто настрелял отличной дичи. Тем не менее, отправляясь отдыхать в палатку, Самми Ским высказал такое невеселое соображение:

— Но, дорогой Бен, а если с помощью твоего затопления мы загасим вулкан?

— Загасим? — откликнулся Бен Реддл. — Нет! Все воды Маккензи не смогут загасить его.

— Впрочем, — вмешался Лорик, — если он погаснет, мы как раз сможем спуститься в кратер.

— И вытащить самородки, — подхватил Самми Ским. — Решительно на все вопросы есть ответы!

 Глава IX. ОХОТА НА ЛОСЯ.

Правый берег Раббер-Крик круто поворачивал примерно в пятидесяти туазах от начала подземной галереи, доходившей теперь до самого жерла. Канал надо было вести от вершины этой излучины, или почти угла. Предстояло прорыть триста футов, чтобы вода поступала в галерею. Точный путь был размечен инженером, и с утра двадцать восьмого июля все приступили к работе.

Сразу стало ясно, что рытье канала не создаст особых трудностей и не потребует чрезмерных усилий. Почва была податливой до глубины в семь футов, и лишь глубже попадались скалистые породы. Но этой глубины было достаточно при такой же ширине. Лом и кирка оказались вполне пригодными орудиями, и не было нужды прибегать к зарядам — иначе это грозило бы истощить пороховой запас. Ведь если не на лагерной стоянке, то, во всяком случае, при возвращении в Доусон необходимо было иметь боеприпасы, потому что к концу кампании по эксплуатации месторождений золота на этом пути вполне могли повстречаться индейцы и разного рода авантюристы.

Вся компания трудилась на славу, и никто из этих отважных канадцев не сомневался в успехе. Они знали, что Бен Реддл собирается спровоцировать извержение Голден-Маунт, знали, что извержение выбросит куски золота и выльет золотую лаву. Золота хватит на всех, и никакой прииск Клондайка не дал бы столько. И даже скептик Самми Ским как-то раз сказал:

— А в самом деле, почему бы и нет?

Прокладка канала шла быстро. Температура была не очень высока. Впрочем, в августе на этих широтах доминиона солнце не поднимается больше чем на <...> над горизонтом[108]. Люди сменяли друг друга и, используя долгие сумерки, работали часть ночи. При этом они не забывали прослеживать, не пересекает ли канал где-нибудь золотоносную жилу, но таковых не попадалось.

— Эта речка, — заметил мастер, — явно не Эльдорадо и не Бонан-за, и воды ее не перекатывают самородков, но они доставят нам самородки Голден-Маунт, а это совсем другое дело!

Прошло тринадцать дней, и девятого августа канал был готов на две трети. Но по мере приближения к горе грунт становился каменистым и не таким податливым. Тем не менее работали ломами, кирками и к зарядам не прибегали.

Бен Реддл полагал, что работа будет завершена дней через шесть-семь. И тогда останется дорыть до берега реки пять-шесть футов, а с другого конца пробить стенку между галереей и жерлом. Потом вода сама собой хлынет в недра вулкана.

Все-таки оставалось неясным, сколько же времени потребуется для того, чтобы скопившиеся пары вызвали извержение. Инженер наблюдал за вулканом, активность которого с каждым днем понемногу возрастала. Дым густел над верхушкой, языки пламени поднимались все выше, и в течение нескольких часов плотных сумерек на довольно значительное расстояние подсвечивали окружающую местность. Следовало надеяться, что поток воды, превратившись в пар в центральном очаге, все-таки приведет к извержению и выбросам.

В этот день, после полудня, Нелуто, вернувшись в лагерь, сразу направился к Самми Скиму и, едва отдышавшись, произнес:

— Ах, господин Ским... господин Ским...

— Что случилось, Нелуто?

— Там... лоси!

— Лоси? — взволнованно переспросил Самми Ским.

— Да... полдюжины... стадо... я их только что видел.

— Далеко?

— С милю будет.

И индеец указал на равнину к западу от Голден-Маунт.

Известно, что одно из величайших желаний заядлого охотника — повстречаться с лосями и свалить парочку. Ским еще не смог удовлетворить этого желания со времени прибытия в Клондайк, и это было тем более обидно, что признаки присутствия двух или трех лосей были замечены им в окрестностях Доусона и на территории Фортимайлз. Можно себе представить, как возбудила его охотничий инстинкт новость, принесенная Нелуто, — не меньше, во всяком случае, чем самого Нелуто.

— Пошли! — бросил он индейцу.

Оба вышли из лагеря и прошагали несколько сотен шагов вдоль основания Голден- Маунт. Там они остановились, и Самми Ским собственными глазами увидел стадо лосей, которое спокойно двигалось на северо-запад через широкую равнину.

Конечно же у него возникло огромное искушение тотчас начать охоту. Но время было позднее, и он отложил свое намерение до завтра. Главное, что эти жвачные появились неподалеку, и уж как-нибудь он их отыщет.

Повстречав Бена Реддла, Самми Ским поведал ему о своем намерении. Рабочих рук на канале хватало, и инженер не усмотрел никаких неудобств в том, что Нелуто будет отсутствовать целый день. Было решено, что охотники поднимутся в пять утра и пустятся по следам лосей.

— Но, — добавил Бен Реддл, — обещай мне, Самми, не уходить слишком далеко.

— Ты попроси об этом лосей, — улыбнулся Самми Ским.

— Нет, Самми, я прошу именно тебя. Не блуждай за целые мили от лагеря. Не надо, чтобы мы прекратили работу и принялись искать тебя. Да и потом... всегда есть опасность нежелательных встреч.

— Нет, Бен, здесь края надежные: они совершенно безлюдны.

— Хорошо, Самми, но обещай вернуться еще днем.

— Давай лучше вечером, Бен.

— Вечера на этих широтах занимают половину ночи, — возразил инженер. — Нет, Самми, если ты не вернешься к шести часам, я буду беспокоиться.

— Решено, Бен, решено, — согласился Самми Ским, — к шести часам... и еще четверть часика.

— При условии, что твои четверть часика займут ровно пятнадцать минут!

Бен Реддл все-таки боялся, что кузен, гоняясь за стадом лосей, уйдет слишком далеко. До сих пор никаких индейцев или кого-нибудь еще не появлялось в устье Маккензи, и этому можно было только радоваться. Но, в конце концов, та или иная встреча может произойти в любой день. Поэтому, как только кампания будет завершена, и завершена удачно, инженер немедленно отправится с караваном в Клондайк.

Наутро, еще до пяти часов, Самми Ским и Нелуто, взяв по дальнобойному карабину и провизии на два приема пищи, покинули лагерь в сопровождении собаки Стопа, неистово прыгающей и лающей.

Всякий охотник поймет чувства Самми Скима и его страстное стремление отыскать лосей, увиденных накануне, и убить хотя бы одного из этих роскошных жвачных животных. Его вылазки в окрестности Доусона или Фортимайлз приносили ему лишь обыкновенную дичь, притом некрупную, — дроздов, рябчиков, куропаток. Нашествие золотоискателей заставило крупную дичь отступить на несколько десятков миль, и Клондайк уже не располагал такими живыми ресурсами, как леса Кассиара или берега Пелли. Самми Ским не раз наталкивался на медведей, среди которых были «седоголовый» с серой шеей гризли[109], бурый медведь, черный медведь и еще один подвид, прозванный «старым рудокопом». Но ему ни разу не доводилось всадить пулю в муфлона[110], этого дикого барана, предпочитающего обитать в Скалистых горах. Больше везло ему с лесными карибу — оленями покрупнее тех, на которых он охотился раньше в лесах доминиона, но и те уже давно не попадались. И, повторим это, со времени прибытия в Клондайк ему ни разу не удавалось преследовать лося.

Лось — зверь порывистый и быстроходный, что подчеркивается как бы устремленными вперед рогами. Он был обычным животным для территорий, где текут Юкон и его притоки, но рассеялся по разным местам, после того как в Клондайке появились участки золотодобытчиков .

Следствием такой перемены было то, что лось, довольно общительное животное по своей природе, стал более диким и осторожным. Приблизиться к нему трудно, а убить можно только при очень благоприятных обстоятельствах. Это весьма досадно, так как шкура его ценится высоко, мясо отличное, такое же, как говядина, и его можно продать на рынке Доусона по пять франков за фунт.

Самми Ским знал, что лося может вспугнуть даже малейшая неосторожность. Слух и обоняние у него развиты необычайно. При первых признаках опасности он скрывается молниеносно, и преследовать его бесполезно — это при его-то весе, который может достигать девятисот — тысячи фунтов. Так что охотники должны были соблюдать крайнюю осторожность, чтобы приблизиться к стаду на расстояние ружейного выстрела.

Лоси остановились на опушке леса в полутора милях от Голден-Маунт. Там и сям были разбросаны мелкие рощицы, и нужно было проскальзывать или, точнее, переползать от одной к другой, чтобы животные не заметили, не услышали, не почуяли. В непосредственной близости от леса, где были лоси, и такой маневр не годился: охотники не могли сделать и шагу, чтобы не выдать своего присутствия. Лоси снялись бы и исчезли, не оставив и следа.

Посоветовавшись, Самми Ским и Нелуто решили двинуться к южному изломанному углом краю леса. Оттуда, бесшумно переступая от дерева к дереву, они, быть может, приблизятся к стаду, не привлекая его внимания. Важно только было сдержать собаку, которая проявляла все признаки нетерпения.

Три четверти часа спустя, проявив буквально чудеса осторожности, Самми Ским и индеец остановились, немного не доходя до заостренного конца леса. Лоси по-прежнему отдыхали на лужайке, и, если прокрасться еще тысчонку ту азов, можно будет подойти к ним на необходимую дистанцию.

— Подойдем к опушке, но ни шагу из леса, — сказал Самми Ским. — И держи Стопа, Нелуто, а то он вмиг разгонит их.

— Хорошо, господин Ским, — ответил индеец, — но и вы держите меня, я тоже в этом нуждаюсь!

Самми Ским не смог скрыть улыбки: он прекрасно понимал Нелуто, потому что и самого себя сдерживал с немалым усилием.

Продвижение началось, и не без трудностей. Осины, березы, сосны жались друг к дружке, густой подлесок тоже был серьезной преградой. Охотники могли себя обнаружить, наступив на сухие ветки, валявшиеся повсюду. Всякий шумок был бы услышан мгновенно, тем более что ни малейший ветерок не заставлял шелестеть листву. Солнце, грея все сильнее, заливало светом неподвижные деревья, ветви и лосиные рога. Не было слышно ни птиц, ни шорохов из глубин леса. Тянется ли он по всему бассейну Поркьюпайна и его притоков, например Олд-Креу в южной части, этого Самми Ским не знал. Впрочем, он и не собирался покидать опушку.

Около девяти часов оба охотника остановились у небольшой прогалины, откуда оставалось меньше трехсот футов до лежбища лосей. Животные не проявляли никакого беспокойства. Одни пощипывали траву и пили из ручья, выбегающего из леса, другие лежали и, вероятно, спали. Однако можно было не сомневаться, что малейшая тревога обратит их в бегство, скорее всего в направлении на юг, к долине Поркьюпайна.

Самми Ским и Нелуто были не из тех, кто любит отдыхать, хотя в отдыхе они нуждались. Им представлялся случай сделать удачный выстрел, прежде чем они приступят к своей первой трапезе, и упускать этого случая они никак не желали.

Взведя курки карабинов, они неслышно скользили меж кустов, продвигаясь вдоль опушки. Как позднее признался Самми Ским, никогда он еще не испытывал такого волнения, притом волнения, свободного от всякого страха: ведь перед ним были не хищники. Но ожидание, долгое ожидание удовлетворения одного из величайших чаяний охотника, заставляло чаще биться сердце, рука дрожала, и он боялся промахнуться. Нет, если он так бездарно упустит возможность убить столь желанного лося, ему останется только умереть от стыда!

Самми Ским и Нелуто все приближались и приближались, производя не больше шума, чем змея в траве. Ским шел впереди, индеец следовал за ним. Через несколько минут беззвучного передвижения они оказались меньше чем в шестидесяти шагах от места, где отдыхали животные. Стоп, которого вел Нелуто, тяжело дышал, но, разумеется, не лаял.

Лоси не почуяли приближения охотников. Те, кто лежал, не поднялись, остальные продолжали щипать траву и листву.

Тем не менее один, статный, стройный, с ногами как стволы молодых деревьев, поднял голову и повернулся к середине опушки. Уши зашевелились, морда вытянулась, как будто он хотел принюхаться к воздуху, идущему из леса.

Почуяло ли животное опасность, не сорвется ли с места, увлекая за собой остальных?

Самми Скима охватило некое предчувствие, сердце забилось бешено. Но, овладев собой, он тихо сказал:

— Стреляем, Нелуто, и оба в него, чтобы бить наверняка.

В этот миг раздался лай, и Стоп, которого Нелуто перестал держать, потому что нужно было вскинуть карабин, бросился к стаду.

Ах, это продолжалось совсем недолго! Ни Самми Ским, ни индеец не успели прицелиться и выстрелить. Стая молодых куропаток не улетела бы так быстро, как унеслись лоси.

Ошарашенный Самми Ским поднялся на ноги.

— Проклятая собака! — вскричал он.

— Мне надо было держать ее за шею, — сокрушался индеец.

— И удушить! — добавил Самми Ским, совершенно разъяренный. Если бы собака торчала под боком, ей бы сильно не повезло.

Но Стоп был уже далеко, больше чем в сотне туазов, когда оба охотника вышли на опушку. Он погнался за лосями, и было бесполезно звать его: он не вернулся бы на зов хозяина, если даже услышал бы его.

Стадо мчалось на север со скоростью, превышавшей скорость собаки, хотя та была вынослива и быстра. Свернет ли стадо в лес или будет пересекать равнину, чтобы потом повернуть на восток? Это было бы лучше всего, так как лоси приблизились бы тогда к Голден-Маунт, чьи дымки клубились милях в полутора от места такого возможного поворота. Но могло быть и так, что, сделав дугу, стадо уйдет на юго-восток, в сторону Пил-Ривер, чтобы укрыться в первых же ущельях Скалистых гор. В таком случае придется отказаться от попытки настичь лосей.

— Следуй за мной, — крикнул Ским индейцу, — и постараемся не потерять их из виду!

Оба побежали вдоль опушки вслед за лосями, которые уже отдалились на четыре или пять сотен туазов.

На что они надеялись? Вряд ли они сами могли ответить на этот вопрос. Но непобедимая страсть не позволяла им рассуждать и влекла вперед, будучи страстью того же рода, что и у их собаки Стопа.

Через четверть часа Самми Ским испытал величайшее волнение. Лоси остановились. Их нерешительность объяснялась тем, что они не могли продолжать бег на север, к морскому побережью, ибо им пришлось бы вернуться назад. Повернет ли стадо на юго-восток? Тогда Самми Скиму и Нелуто придется выйти из игры. А может быть, лоси углубятся в лес, чтобы затеряться в чащобе?

Именно так они и сделали после нескольких моментов растерянности. Вожак перемахнул через опушку чуть ли не одним прыжком, остальные последовали за ним.

— Вот повезло так повезло! — обрадовался Самми Ским. — На равнине мы не подошли бы к ним на расстояние выстрела. Да в лесу они и не так быстры, и мы сможем на сей раз настичь их.

Здраво ли он рассуждал или нет, но охотники отклонились в этой гонке сильно на запад, а этого они не должны были делать, ибо они пошли по лесу, протяженность которого не знали и из которого, быть может, выбирались бы с большим трудом.

Стоп, видимо, совершил то же самое. Он бросился в чащу, и хотя еще слышался лай, но самого его уже не было видно.

Таким образом, оба охотника шагали под густыми кронами, ориентируясь единственно по лаю собаки. Конечно, лоси теперь двигались гораздо медленнее, на своих длинных ногах они наверняка с трудом продирались сквозь чащобу и подлесок. Собака же имела преимущество в том, что легко преодолевала места, где им пройти было сложно или невозможно. Она догонит их, и охотникам останется лишь направиться туда на звук ее лая.

Они так и поступили, но длилось это часа два, а они все еще не обнаружили стада. Так что дело оборачивалось не простой авантюрой, продиктованной безрассудной страстью, а было куда серьезнее: они все дальше уходили к западу, и как же они отыщут дорогу, когда надо будет возвращаться?

Все дальше уходя от опушки в глубину леса, Самми Ским заметил, что он становится менее густым. По-прежнему их обступали березы, осины и сосны, но свободного пространства между ними было больше, корни и мелкая поросль уже не покрывали почву сплошняком.

Пока что стада они так и не увидели, но Стоп не терял следа. Его лай слышался непрерывно, и собака находилась, вероятно, не дальше чем в получетверти мили от своего хозяина.

Нелуто и Самми Ским упорно углублялись в лес. Но вскоре после полудня собачий лай уже не достигал их ушей.

Они находились к этому времени в довольно разреженном месте лесного массива, и солнце свободно освещало все вокруг. Как далеко ушли они от опушки? Самми Ским мог определить расстояние лишь по истекшему времени и оценивал его примерно в одну милю. Времени для возвращения в лагерь хватало вполне, даже с учетом привала и отдыха, в котором оба они очень нуждались. Изможденные и голодные, они уселись под большим деревом, вытащили из сумок провизию и с жадностью набросились на еду. По правде сказать, завтрак был бы гораздо вкуснее, если бы к нему добавились жареные куски лосиного мяса.

Что же теперь? Возобладает ли мудрость или хотя бы осторожность? Не пора ли возвращаться в лагерь, пусть и с пустыми руками? Казалось, мудрость должна была одержать верх. Но, хотя возвращаться без убитого лося было неприятно, возвращаться без собаки было невыносимо. А Стоп так и не появлялся.

— Где он может быть? — задался вопросом Самми Ским.

— Преследует животных, — резонно предположил индеец.

— Я начинаю сомневаться в этом, Нелуто. Но где же сами животные?

— Наверное, не так уж далеко, как можно подумать, господин Ским.

Такой ответ свидетельствовал о том, что индеец был куда меньше, чем Самми Ским, готов прекратить погоню. Он никак не хотел примириться с неуспехом и попусту потраченной половиной дня.

Самми Ским выслушал его не без удовольствия. И все-таки он высказал несколько иное суждение:

— Если бы лоси забрались в лес не так далеко, мы слышали бы Стопа.

И как раз тотчас послышался лай, менее чем в трех сотнях туа-зов, если судить на слух.

Оба охотника, не вымолвив ни слова, разом поднялись, схватили охотничьи сумки и ружья и устремились в сторону собачьего лая.

На сей раз ни мудрость, ни осторожность не имели никаких шансов возобладать, и оба отчаянных охотника могли забрести слишком далеко.

И действительно, направление их движения не было северным или восточным. Стадо перемещалось к юго-западу, и, по-видимому, лес тянулся в эту сторону на несколько миль, даже, быть может, до первых притоков Поркьюпайна. Самми Ским и Нелуто все больше удалялись от Голден-Маунт. Впрочем, солнце только-только начало неспешно клониться к западу. Если бы охотники и не вернулись в лагерь к пяти часам, как обещали, они еще могли бы явиться туда в семь или восемь: будет еще совсем светло. Однако такие рассуждения улетучились, едва успев возникнуть. Они слышали Стопа, шли и бежали на собачий лай, не сомневаясь, что бегут к столь желанному стаду.

Наверняка животные ушли не слишком далеко, и охотники следуют верным путем. Передвигаться по более разреженному лесу было свободнее, и они могли ускорить шаг. Самми Ским и Нелуто так и делали, устремляясь вперед во всю меру своих сил. Они даже не окликали собаку, которая конечно же не вернулась бы, охваченная тем же охотничьим азартом, что и ее хозяин. Самми Ским и Нелуто не счи-

Тали и не замечали, сколько прошло времени. Они продолжали двигаться на юго-запад, и ничто не указывало на то, что вскоре будет достигнут западный край обширного леса. Большей частью они бежали, не чувствуя усталости, и переходили на шаг лишь затем, чтобы немного отдышаться. Самми Ским забыл, что находится в землях, соседствующих с Клондайком; ему казалось, что он охотится в окрестностях Монреаля. Тогда ему не составляло никакого труда в любой момент вернуться на ферму в Грин-Вэлли. А теперь? Ведь давно было пора возвращаться в лагерь у Голден-Маунт.

Один или два раза им с Нелуто показалось, что успех вот-вот будет обеспечен. Они видели лосиные ноги, продирающиеся сквозь кусты, и животные находились меньше чем в сотне шагов. Но ловкие лоси исчезали вмиг, и никак не удавалось выстрелить в них с приемлемого расстояния.

Прошло несколько часов, которых просто не заметили увлеченные охотники. Но лай Стопа доносился все глуше, и это значило, что лоси опережали людей. Невозможно было их настичь. Наконец лай совсем затих. Либо Стоп убежал слишком далеко, либо обессилел и не мог больше подавать голос.

Самми Ским и Нелуто остановились, тоже вконец изможденные, и как тюфяки свалились на землю, не зная толком, когда смогут подняться.

Было четыре часа пополудни, как показывали часы Самми Скима.

— Кончено! — произнес он, как только обрел способность говорить.

На этот раз Нелуто кивнул в знак согласия и разочарования.

— Где мы находимся? — спросил куда-то в пространство Самми Ским.

О, на такой вопрос нелегко было ответить! В этой части леса открывалась просторная поляна, по которой тек ручей, по всей видимости впадавший в один из притоков Поркьюпайна на юго-западе. Изрядный кусок поляны освещался солнцем, а за нею лес снова становился таким же плотным, как и по соседству с восточной опушкой.

— Надо отправляться в путь, — сказал Самми Ским.

— Куда? — спросил индеец.

— В лагерь, черт побери! — передернул плечами Самми Ским.

— А в какой стороне лагерь?

— Там, Нелуто, — ответил его спутник, повернувшись спиной к заходящему солнцу.

— Мы не можем идти, не поев чего-нибудь, господин Ским!

Это было очевидно: охотники не прошли бы и пятисот шагов, как свалились бы от истощения.

Они раскрыли сумки и пообедали примерно так же, как позавтракали утром, но на сей раз провизия была съедена вся без остатка. А дичь в лесу почти не встречалась, и было трудно чем-нибудь запастись, если только не попадутся съедобные коренья, которые можно запечь на углях.

И вдруг оказалось, что кто-то уже так и сделал, потому что Нелуто, обходя поляну, наткнулся на кучку пепла. Он позвал Самми Скима.

— Поглядите-ка, господин Ским.

— Да, тут разводили костер, Нелуто.

— Само собой.

— Значит, в этом лесу есть индейцы или еще какие-то люди?

— Да, сюда приходили, — ответил Нелуто. — Давненько, правда.

И в самом деле, беловатый пепел, уже покрытый грязью, спекшийся, так сказать, от сырости, свидетельствовал, что огонь разводили довольно давно. Может быть, несколько месяцев, а то и год-другой назад. Удивляться тут было нечему, тем более опасаться присутствия бродяг или бандитов по соседству с Голден-Маунт.

Однако тотчас Самми Ским заметил нечто новое, что уже всерьез обеспокоило его.

В десяти шагах от давно потухшего очага его взгляд упал на поблескивающий предмет, лежавший в траве. Он направился к нему, наклонился, подобрал и не мог сдержать восклицания изумления.

Это был кинжал с медной рукояткой.

— Ну и ну, Нелуто, — протянул Самми Ским, показывая находку.

Тот, рассмотрев ее, заключил:

— Огонь-то старый, а вот кинжал потеряли недавно.

— Да, да, — согласился Самми Ским. — Клинок блестит, никакого следа ржавчины. Он упал в траву совсем, совсем недавно!

Факт был бесспорен.

Повертев в руках и скрупулезно рассмотрев оружие, Самми Ским пришел к выводу, что оно испанского производства. Кроме того, на рукоятке была выгравирована буква «М», на самом клинке — «Остин», столица Техаса.

— Так что, — рассуждал Самми Ским, — несколько дней, а может быть, несколько часов назад на этой поляне сидели чужаки. Что не они разжигали этот костер, верю. Но один из них обронил этот кинжал.

— Это не индейцы, — заметил Нелуто. — У индейцев не бывает такого оружия.

— Кто знает, — продолжал Самми Ским, — не двинулись ли они через лес к Голден-Маунт!

Такое предположение было вполне допустимо, и если люди, которым принадлежал кинжал, составляют часть какой-то многочисленной группы, то Бену Реддлу и его компаньонам угрожает серьезная опасность, даже если эта группа пока что и не бродит в окрестностях дельты Маккензи.

— Пошли! — решил Самми Ским.

— Я сейчас, — отозвался Нелуто.

— А собака? — спохватился Самми Ским.

Индеец принялся громко звать собаку, поворачиваясь во все стороны. Но та не отзывалась и не появлялась.

Теперь и речи не могло быть о преследовании лосей. Нужно немедленно возвращаться в лагерь, чтобы караван Скаута был настороже и, быть может, подготовился к обороне. Чтобы добраться туда поскорее, следовало избрать кратчайший путь, а как известно, кратчайший путь — это прямая линия.

Предстояло сориентироваться с максимальной точностью. У Самми Скима не было компаса, но были часы, и он прибег к способу, который не раз применял, охотясь под Монреалем.

Как уже говорилось, солнечный свет падал на часть поляны, и совершенно вертикальная одинокая ель отбрасывала на нее четкую тень. Эту тень и использовал Самми Ским для ориентировки. Он встал на эту тень, повернувшись спиной к солнцу, и вынул часы.

Они показывали шесть часов. Было бы достаточно совместить маленькую стрелку с линией тени, чтобы получить направление на север. Но так как циферблат на его часах делился на двенадцать часовых отрезков, следовало для получения того же результата перевести маленькую стрелку на три часа. Затем поместить на ладони часы так, чтобы стрелка располагалась параллельно линии тени, и тогда север будет там, где на часах проставлен полдень.

Проделав все это, Самми Ским указал рукой направление на восток.

— В путь! — бросил он.

В тот же миг раздался выстрел. Он прогремел не дальше чем в трех сотнях шагов от поляны.

 Глава X. БЕСПОКОЙСТВО НА ГРАНИ ОТЧАЯНИЯ.

После ухода Самми Скима и Нелуто на охоту за лосями Бен Реддл обдумал и уточнил состояние работ. Если не случится задержки из-за чего-нибудь непредвиденного, канал будет закончен через два-три дня. Останется срыть перемычку у левого берега Раббер-Крик, продолбить стенку жерла кратера, и вода хлынет в утробу Голден-Маунт.

Начнется ли тогда извержение? Инженер полагал, что да, и, во всяком случае, не сомневался в конечном результате. Огромные массы воды, превращенные в пар глубинным жаром, быстро вызовут мощное давление со стороны подземных сил, которые безусловно выбросят наружу содержимое вулкана. Конечно, оно будет в большей мере состоять из обыкновенной лавы, шлака и других продуктов извержения, но найдутся также самородки и золотоносный кварц, которые не придется извлекать, а удастся просто собрать. Разумеется, надо быть готовым и к тому, что во время извержения всякие дымы и газы заполнят галерею, соединяющую жерло с каналом. Тогда может возникнуть необходимость перенести лагерь выше по течению Раббер-Крик.

А пока что активность подземных процессов неуклонно возрастала. Все слышнее становились внутренние гулы и клокотания. Появилось даже сомнение: нужно ли вообще пускать воду в кратер.

— Посмотрим, посмотрим, — уклончиво ответил Бен Реддл Скауту, высказавшему такое соображение. — Не стоит забывать, что время нас подстегивает. Скоро уже пройдет половина августа.

— И было бы неосторожно, — согласился Билл Стелл, — задерживаться на пару лишних недель в устье Маккензи. Три недели отведем на возвращение в Клондайк, особенно если наши повозки будут тяжело нагружены.

— Не сомневайтесь в этом, Скаут!

— Да, но все-таки, господин Реддл, наступит уже другое время года, когда караван вернется в Доусон. А если зима будет ранняя, у нас возникнет немало трудностей при пересечении района озер на пути в Скагуэй. К тому же вы не найдете парохода, который доставил бы вас в Ванкувер.

— Лучше поговорим о золоте, мой дорогой Скаут. Это самый интересный сюжет, когда находишься у подножия Голден-Маунт, — отшутился инженер. — И не тревожьтесь понапрасну . Я не удивлюсь, если через неделю наши упряжки двинутся в Клондайк.

Бен Реддл говорил убежденно, а Самми Ским, который пустился бы в спор и стал возражать, отсутствовал.

День прошел как обычно, и к вечеру выяснилось, что для завершения канала остается прорыть пять-шесть ту азов. Погода стояла прекрасная, свет перемежался с тенями, и охотникам, должно быть, не на что было жаловаться.

Однако к пяти часам они так и не появились на западной равнине. Правда, у Самми Скима оставалось еще время возвратиться, не нарушив уточненного обещания. Несколько раз Скаут выходил на пару сотен шагов в сторону равнины, стараясь увидеть охотников. Никого. Обе фигуры так и не возникли на горизонте.

Через час Бен Реддл стал проявлять нетерпение и собирался сделать строгое внушение кузену.

Самми Ским и Нелуто не появились и в семь часов. Недовольство Бена Реддла сменилось тревогой, усилившейся, когда охотники не вернулись и еще через час.

— Они увлеклись, — повторял он. — Этот Ским — сущий дьявол. Когда перед ним зверь, а в руке ружье, тут уж ничего не поделаешь. Он гонится за ним и гонится, и ничто его не остановит.

— А когда преследуют лося, — пояснил вдобавок Билл Стелл, — никогда не знаешь, куда тебя заведет это животное.

— Мне не следовало его пускать, — вздохнул Бен Реддл.

— Ночь наступит в десять, — успокаивал его Скаут. — Да и нет оснований предполагать, что господин Ским заблудился. Голден-Маунт видна издалека, а в сумерках и темноте ее языки пламени служат отличным маяком.

Все это звучало вполне убедительно. Даже если охотники удалились мили на три от лагеря, они видели бы огни Голден-Маунт, и предполагать, что они заблудились, вряд ли стоило. Но могло что-нибудь случиться и помешать им двинуться в обратный путь. Если они не вернутся и ночью, что тогда?

Истекли еще два часа, и можно представить себе, в каком состоянии находился Бен Реддл. Ему не сиделось на месте, и он чуть ли не метался. Скаут и его компаньоны уже не скрывали сильнейшего беспокойства. Солнце вот-вот опустится за горизонт, и наступят длинные сумерки высоких широт у побережья Ледовитого океана. Что, если Самми Ским и Нелуто не вернутся ни ночью, ни на рассвете?

Вскоре после десяти часов Бен Реддл и Скаут, полные тревожных предчувствий, вышли из лагеря и двинулись вдоль основания горы. Солнце исчезало за туманной пеленой западной части небосклона. Они бросили последний взгляд на равнину. Та по-прежнему была пуста. Стоя неподвижно, прислушиваясь, они ждали, что, быть может, сильно запаздывающий Самми Ским оповестит о своем прибытии ружейным выстрелом. Разве он и Нелуто не догадаются, что инженер, Скаут или еще кто-нибудь выйдут им навстречу, разве не сочтут нужным как-то уведомить встречающих, чтобы хотя бы избавить их от пяти-шести лишних минут беспокойства?

Тщетно ждали выстрела Бен Реддл и Билл Стелл. Равнина была столь же безмолвна, сколь и пустынна.

— Они заблудились, — убежденно сказал Скаут.

— Заблудились... — машинально повторил инженер, покачивая головой. — Заблудились на территории, где Голден-Маунт видна со всех сторон на несколько миль!

— Но что иное можно предположить, господин Реддл? Охота на лосей не опасна, если только, конечно, господин Ским и Нелуто не сцепились с медведями.

— С медведями... С грабителями, авантюристами, индейцами, с кем угодно, Билл! У меня предчувствие, что с ними приключилась беда.

В это мгновение, а было уже половина одиннадцатого, послышался собачий лай.

— Это Стоп! — вскричал Бен Реддл.

— Они близко! — обрадовался Скаут.

Лай продолжался, но к нему примешивались нотки страдальческой жалобы, как будто собака была ранена и возвращалась в изнеможении.

Бен Реддл и его спутник побежали навстречу Стопу и через шагов двести уже оказались рядом с бедным животным.

Собака была одна. Ее задние лапы кровоточили, там зияла открытая рана. Казалось, она совсем обессилела и не доползет до лагеря.

— Ранена, ранена... и одна! — повторял Бен Реддл, чье сердце обливалось кровью при мысли, а теперь и уверенности в том, что Самми Ским и Нелуто стали жертвой трагедии, нападения со стороны людей или хищников.

Все же Скаут высказал предположение:

— Может быть, Стоп был ранен нечаянно своим хозяином или Нелуто? Какая-нибудь шальная пуля...

— Но почему тогда он не остался со Скимом? Ведь Ским мог оказать ему помощь и привести с собой, — резонно возразил Бен Реддл.

— Во всяком случае, — сказал Билл Стелл, — отнесем собаку в лагерь и перевяжем рану. Если рана окажется легкой, то, может быть, Стоп отправится с нами и наведет на след господина Скима.

— Да, — согласился инженер, — я не хочу дожидаться дня. Мы отправимся более или менее значительной группой и хорошо вооруженные. И, как вы сказали, Скаут, если с нами будет Стоп...

Скаут взял собаку на руки, и через десять минут он и Бен Реддл были в лагере.

Собаку внесли в палатку, осмотрели рану. Она не была серьезной и затронула только мышечную ткань.

В ране застряла пуля, и Скаут, достаточно опытный в таких операциях, извлек ее.

Бен Реддл взял пулю и стал внимательно разглядывать ее на свету. Вдруг он побледнел, рука дрогнула, и он вскричал:

— Пуля не того калибра, которыми пользуется Самми! Она крупнее и вылетела не из охотничьего карабина!

Это было истиной, и Билл Стелл, тоже взглянув на пулю, согласился с инженером.

— Они столкнулись с авантюристами, со злодеями! — возбужденно продолжал тот. — Им пришлось защищаться своими ружьями. Во время нападения чужая пуля задела Стопа. И если собака не осталась с хозяином, то, значит, хозяина куда-то увели или... или убили вместе с Нелуто. Ах, мой бедный Самми, бедный Самми!

Бен Реддл был не в состоянии сдержать рыданий. Что мог ему сказать Билл Стелл? Пуля была выпущена не охотниками, собака вернулась одна — разве все это не подтверждает слов инженера, разве не произошло несчастье? Либо Самми Ским и его товарищ погибли... защищаясь, либо попали в лапы нападавших, ведь они все еще так и не вернулись.

В одиннадцать часов ни Самми Ским, ни Нелуто не появились в лагере. После захода солнца на западном горизонте обозначились плотные облака и сумерки сгустились.

Было решено, что Бен Реддл, Скаут и решительно все их компаньоны отправятся на поиски пропавших. Тотчас были сделаны все приготовления. Провизии не стали брать, поскольку на первом этапе поисков люди не уйдут очень далеко от Голден-Маунт. Все хорошо вооружились на случай, если и на них нападут или же если они будут освобождать пленников.

Рану Стопа тщательно забинтовали, наложили повязку, самого его накормили и напоили, и теперь он явно стремился отыскать своего хозяина.

— Мы поведем его, — сказал Скаут, — мы понесем его на руках, если он очень устанет, и, может быть, он нападет на след господина Скима!

Если ночные поиски окажутся тщетными и на пространстве в одну-две мили к востоку они никого не найдут, то, по мнению Скаута, надо будет вернуться к Голден-Маунт. Тогда лагерь снимут, и караван продолжит поиски по всей огромной равнине, и будет прощупана вся местность между Ледовитым океаном и Поркьюпайном. О Голден-Маунт не будет и речи до тех пор, пока Бен Реддл не найдет Самми Скима, пока не узнает о его судьбе. Но кому ведомо, найдет ли и узнает ли!

Скаут с компаньонами вышли из лагеря, прочно привязав скотину, чтобы та не разбрелась. Они прошли у основания горы, гудевшей глухо, но так, что подрагивала земля. Над вершиной вился султан пара с дымом, а языки пламени были отчетливо видны в полутьме. Но ничто другое по-прежнему не извергалось.

Бен Реддл шел рядом с Биллом Стеллом, собака была тут же. Остальные следовали за ними с оружием на изготовку. На оконечности основания, там, откуда совершались восхождения на вулкан, караван остановился.

В каком направлении двигаться дальше? Неужели придется идти наугад? Оставалось положиться на инстинкт собаки. Умное животное понимало, чего от него ждут, и лаяло приглушенно. Конечно же, если собака нападет на след хозяина, ошибки не будет.

После нескольких мгновений нерешительности Стоп взял направление на северо-запад, то есть совсем не то, следуя которому Самми Ским и Нелуто выходили из этой точки у подножия Голден-Маунт.

— Идем за собакой, — твердо сказал Скаут. Впрочем, ничего другого и не оставалось.

Целый час группа шла в этом направлении. Она достигла опушки леса, по которой проходили оба охотника, но почти на милю южнее.

Куда дальше? Углубляться в лес, в темную чащобу? Или вернуться в лагерь, поскольку ни единого признака охотников здесь не обнаружено, а днем начать скрупулезную поисковую кампанию?

Бен Реддл, Скаут и Лорик стали совещаться. Инженеру не хотелось возвращаться назад, хотя он и понимал, насколько неосторожно идти ночью по лесу. Билл Стелл судил о положении более здраво и настаивал на немедленном возвращении. Да и Стоп пребывал в нерешительности. Он оставался у опушки и перестал лаять, как будто ему изменил инстинкт.

И вдруг он совершил огромный прыжок. Видимо, Стоп забыл о своей ране и понесся меж деревьев, лая изо всех сил. Не было сомнений, что он нашел тщетно отыскиваемый след.

— За ним, за ним! — крикнул Бен Реддл.

Все бросились в лес, и тут лай стал не удаляться, а приближаться.

— Подождите! — приказал Билл Стелл, останавливая своих товарищей.

Сразу же появились два человека, и мгновение спустя Самми Ским попал в объятия инженера.

Но первыми словами того были:

— В лагерь... в лагерь!

— Так что же с вами стряслось? — пытался узнать Бен Реддл.

— Что стряслось, расскажу после, — быстро ответил Самми Ским. — Подготовимся к тому, что еще стрясется. В лагерь, говорю вам, в лагерь!

Все быстро зашагали, ориентируясь по огням на верхушке Голден-Маунт, и через час вышли к Раббер-Крик.

Было уже за полночь.

Прежде чем войти в палатку вместе с Беном Реддлом, Лориком и Скаутом, Самми Ским остановился. Он хотел еще раз оглядеть подступы к Голден-Маунт. Инженер и Билл Стелл тоже стали всматриваться. Они чувствовали, что где-то таится угроза, но никаких подробностей так и не вытянули у Самми Скима, пока быстро шли от леса к горе.

Когда они все уединились в палатке, Самми Ским немногословно рассказал обо всем происшедшем между шестью часами утра и пятью часами вечера, о выходе охотников на край леса, преследовании лосей, безуспешной гонке до самого полудня, остановке, опять преследовании, когда они услышали лай Стопа, о том, что, вконец утомившись, они остановились на поляне, где обнаружили пепел давно угасшего костра.

— Ясно, — дополнил он сам себя, — что индейцы или кто-то еще останавливался здесь, и в этом не заключалось ничего необычайного. Костер, судя по виду пепла, разжигали очень давно, и нам незачем было беспокоиться.

— Да, — согласился Скаут, — случается даже, что на этой части побережья высаживаются матросы с китобоев, не говоря уже об индейцах, которые бывают тут летом.

— Но, — возобновил свой рассказ Самми Ским, — только мы собрались двинуться к Голден-Маунт, как Нелуто нашел в траве вот это оружие.

Бен Реддл и Скаут принялись разглядывать кинжал; как и Самми Ским, они признали, что тот испанского изготовления. Им тоже показалось, что кинжал потерян совсем недавно и на нем нет ни малейшей ржавчины.

— Буква «М» на рукоятке, конечно, ничего вам не сказала, господин Ским, — заметил Билл Стелл.

— Напротив, Билл, я могу догадаться, чье имя начинается с этой буквы.

— Чье же? — спросил Бен Реддл.

— Это техасец Мэлоун.

— Техасец Мэлоун?

— Да, Бен.

— Сообщник Хантера? — переспросил Билл Стелл.

— Он самый.

— Они были там несколько дней назад? — в свою очередь спросил инженер.

— Они и сейчас там, — ответил Самми Ским.

— Вы их видели? — спросил теперь Лорик.

— Дослушайте мой рассказ до конца, и вам все станет ясно. — Самми Ским продолжал: — Мы с Нелуто собрались уходить, когда совсем близко прогремел ружейный выстрел. Мы замерли на месте, и нашей первой заботой было не выдать нашего присутствия.

Нам стало совершенно понятно, что по лесу бродят еще какие-то охотники, по всей видимости чужаки, потому что индейцы не пользуются на охоте огнестрельным оружием. В любом случае, надо было соблюдать крайнюю осторожность.

Я-то думал, что стреляли в одного из лосей, за которыми гнались мы с Нелуто. Да, я думал так до той самой минуты, пока вы не рассказали мне, что приключилось с беднягой Стопом, которого я уже не надеялся быстро отыскать. Пуля предназначалась ему...

— Когда мы увидели, что он возвращается без тебя, — прервал его Бен Реддл, — еле тащится, получив рану от чужой пули, ты можешь вообразить, что я пережил! Меня охватила жуткая тревога. Ведь тебя все не было и не было, хотя уже наступило десять часов. Я мог предположить лишь единственное: ты и Нелуто подверглись нападению, в перепалке и была ранена собака. Ах, Самми, Самми, ведь это я сам втянул тебя в такую переделку!

Бен Реддл не скрывал своих чувств. Самми Ским прекрасно понимал, что происходит в душе его кузена, сознающего свою ответственность за всю эту затеянную авантюру. Он схватил его за обе руки и проговорил:

— Бен, дорогой мой Бен, что сделано, то сделано. Не упрекай себя ни в чем, и пусть ситуация осложнилась, все-таки она не совсем уж безнадежная, и мы, надеюсь, выкарабкаемся.

Пожав руку также и Скауту, Самми Ским возобновил рассказ:

— Как только раздался выстрел, а он прогремел с восточной стороны, куда мы и собирались направиться, чтобы вернуться в лагерь, я приказал Нелуто следовать за мной, и мы быстро покинули поляну, где нас могли заметить.

Послышались голоса, много голосов, и мы поняли, что с той стороны на поляну выходит группа людей.

Хотя мы и старались быть незамеченными, нам хотелось узнать, что это за люди. Ты понимаешь, Бен, насколько это было важно! Что они тут делают? Ведь они находились всего в часе ходьбы до Голден-Маунт. Знают ли они о существовании вулкана? Направляются ли к нему? Придется ли нам столкнуться с ними, и не будут ли силы слишком неравными?

Между тем в лесу начало понемногу темнеть. Чтобы не попасть в руки возможных авантюристов, я решил дождаться, когда стемнеет еще больше, и тогда, выйдя на опушку леса, мы сориентируемся по огням вулкана.

Времени на размышления у нас не было. Люди приближались и, по всей вероятности, собирались расположиться на поляне у ручья, который ее пересекал. Мы мгновенно скрылись за густым кустарником всего в десятке шагов от поляны. За высокой травой и кустами нас нельзя было увидеть, зато мы могли видеть и, главное, слышать пришельцев.

Они тотчас же появились. Их было человек пятьдесят, из них примерно тридцать я распознал как американцев, остальные два десятка были туземцами.

Я не ошибся: они принялись устраиваться на ночевку и разожгли костры, чтобы приготовить еду.

Я никого не знал из этих людей, Нелуто тоже. У них были карабины и револьверы, которые они разложили и расставили под деревьями. Они мало разговаривали между собой или говорили так тихо, что я ничего не смог разобрать.

— Ну, а Хантер... Мэлоун? — не утерпел Бен Реддл.

— Они появились четверть часа спустя, — продолжал Самми Ским, — вместе с одним индейцем и старшим мастером, который руководил разработкой сто двадцать седьмого прииска. О, мы с Нелуто сразу узнали их! Эти мерзавцы прибыли в окрестности Гол-ден-Маунт, а все, кто с ними, — банда таких же негодяев, в этом не было никакого сомнения.

— Но зачем они пришли? — допытывался Скаут. — Знают ли они о существовании Голден-Маунт? Знают ли, что сюда прибыл караван рудокопов?

— Именно эти вопросы интересовали меня, мой милый Билл, — сказал Самми Ским, — и в конце концов я получил на них ответы.

В этот момент Скаут дал ему знак замолчать. Ему послышались какие-то звуки снаружи, он вышел из палатки и огляделся вокруг.

Виновником шума был один из компаньонов, который перебирался через канал. Светлеющее небо уже предвещало восход, очень ранний на этой широте.

Просторная равнина была пустынна. Никакая группа людей не появлялась у горы, гудение которой единственно нарушало ночную тишину. Да и собака не обнаруживала никакого беспокойства и лежала, вытянувшись, в углу палатки.

Скаут вернулся и успокоил Бена Реддла и его кузена.

Самми Ским заговорил дальше:

— Оба техасца уселись на поляне с нашего краю, в десяти шагах от тех самых кустов, за которыми мы скрывались. Я слышал все, что они говорили, а говорили они поначалу о повстречавшейся собаке. Но они не сказали, что выстрелили в нее. «Странная встреча, — произнес Хантер. — Да, странная... в самой середине леса. Не может быть, чтобы она прибрела сюда одна... в такую даль от Доусона». — «Тут наверняка охотники, — ответил Мэлоун. — Но где они? Могла бы собака побежать к ним? Она пыталась улизнуть вон в ту сторону». И Мэлоун вытянул руку на запад. «Да кто тебе сказал, — повысил голос Хантер, — что хозяева собаки — охотники? Так далеко не забредают, гоняясь за жвачными или хищниками». — «Согласен, Хантер, — кивнул Мэлоун. — Здесь бывают рудокопы в поисках новых залежей. Ведь говорят же, что на севере доминиона водится золотишко». — «Верно, — поддержал его Хантер. — Тут можно начать разрабатывать богатые прииски, а эти чертовы канадцы хотят все прибрать к рукам. Но мы первые наложим лапу, и пусть они посмотрят, что им останется!» — «Им не останется золотишка, даже чтобы наполнить миску или плошку», — ощерился Мэлоун и гнусно выругался.

— А не упоминали они о Голден-Маунт? — спросил Бен Реддл.

— Упоминали, — ответил Самми Ским. — Хантер сказал: «Тут неподалеку, у побережья Ледовитого, находится Голден-Маунт. Индейцы часто рассказывают об этой горе, и наш проводник Кра-сак знает ее. Когда мы пойдем, если надо будет, берегом океана от мыса Барроу до Гудзонова залива, мы на нее поглядим».

Инженер задумался. То, чего он опасался, случилось. Не один только француз Жак Лорье знал о существовании Голден-Маунт. Этот индеец Красак уже, значит, порассказал техасцам о приморской горе, и, чтобы увидеть ее, им совсем не нужно брести по всему побережью Ледовитого океана. Они будут лицезреть вулкан, как только выйдут из леса, где расположились на стоянку. Они увидят дым и пламя над кратером. Всего за час они доберутся до подножия Голден-Маунт, и, когда обнаружат лагерь своих бывших соседей по сто двадцать седьмому участку на Фортимайлз, что тогда?

Он повернулся к Самми Скиму:

— Ты говорил, что у Хантера много людей?

— Человек с полсотни, и все вооружены, — еще раз подтвердил Самми Ским. — И, мне кажется, он набрал их не из того малого числа порядочных людей, которые есть в Клондайке.

— Вполне вероятно и даже наверняка так, — согласился Скаут. — Из всего этого следует, что наше положение очень серьезное.

Этими словами Билла Стелла и закончилась беседа. Были приняты меры по надежной охране лагеря ночью, однако до наступления дня ничего не случилось.

 Глава XI. ГОТОВНОСТЬ К ОТПОРУ.

Как сказал Скаут, положение складывалось очень серьезное.

И в самом деле, разве можно было надеяться, что Голден-Маукг не будет обнаружена бандой техасцев, пусть это случится и не сразу, потому что Хантер увидит гору, лишь когда выйдет на восточную опушку леса? Но ведь у него проводником служит Красак, который, как слышал Самми Ским, произносил название этой горы. Им не нужно будет двигаться по побережью океана, так как они выйдут сюда с другой стороны, пройдя ручьи, текущие в Поркьюпайн. Если бы они избрали тот же путь, каким шел Скаут из Доусона к устью Маккензи, их можно было бы заметить издалека еще сутки назад, и тогда они двигались бы непосредственно к Голден-Маунт. Но они прошли западнее, двигаясь от Форт-Юкона, что на правом берегу этой большой реки.

В банде насчитывалось пять десятков человек, а у Бена Реддла и его компаньонов всего двадцать. Силы неравные, и вряд ли такое неравенство компенсировалось бы отвагой, хотя люди Бена Реддла были готовы защищаться до последнего.

Оставалось ждать развертывания событий, и ожидание это, видимо, не окажется долгим. Самое большее через двое суток, а может быть, прямо и сегодня Хантер направится к Голден-Маунт. Не было и речи о том, чтобы свернуть лагерь у Маккензи и вернуться в Клондайк, отступив перед техасцами. Скаут и не помышлял предлагать такое своим компаньонам: они ответили бы категорическим отказом. Разве не они первыми заняли это место, не они законные собственники вулканических залежей? Они не отдадут своего без борьбы. Да и сам Самми Ским, мудрый Самми Ским, ни за что на свете не согласился бы отступить перед Хантером, чьих гнусностей он не забыл, когда они встречались друг с другом сначала при высадке с ванкуверского парохода, потом на границе сто двадцать девятого и сто двадцать седьмого участков на Фортимайлз. Надо было еще рассчитаться с ним за те дела, и вот представляется случай, когда он поквитается с ним лично.

Теперь, когда техасцы окажутся у подножия горы, что же произойдет? Билл Стелл много об этом думал, и вот что он сказал Бену Реддлу, когда они возобновили вчерашний разговор:

— Через несколько часов, как я полагаю, мы увидим банду, направляющуюся к Голден-Маунт. И вот когда Хантер подойдет к горе, остановится ли он, чтобы расположиться лагерем, или пройдет мимо и устроит стоянку на берегу Маккензи, то есть то же самое, что проделали мы?

— Мне кажется, Билл, — ответил инженер, — что техасцы захотят прежде всего совершить восхождение на Голден-Маунт, и это вполне естественно. Они, как и мы, пожелают узнать, не попадется ли на вершине золотоносный кварц или самородки.

— Возможно, — согласился Скаут. — Но, исследовав кратер и обнаружив, что в него нельзя спуститься из-за паров и огня, они сойдут обратно, и вот тут-то встает вопрос, останутся ли они дожидаться извержения или прекращения вулканического процесса, чтобы все-таки заглянуть в кратер. В обоих случаях им придется расположиться лагерем.

— Если только они не уберутся восвояси! — вмешался в разговор Самми Ским. — Это было бы самое разумное с их стороны.

— Разумного от них не жди, — возразил Бен Реддл, — и не заблуждайся на сей счет.

— Я и не заблуждаюсь, Бен. Но этим мошенникам, разумеется, не придет в голову ускорить извержение Голден-Маунт, как мы пытаемся это сделать.

— Конечно, Самми, они будут просто ждать.

— А для того станут лагерем по соседству, — добавил Скаут. — Не надо забывать, между прочим, что собака в лесу внушила им сильные подозрения. Они захотят выяснить, не опередил ли их кто-нибудь в устье Маккензи, и примутся за осмотр эстуария.

— Да, надо это учитывать, — согласился Самми Ским. — Они быстро обнаружат наш лагерь и попробуют нас оттуда выгнать. Что ж, я встречусь лицом к лицу с Хантером! Добрая дуэль на французский или американский лад — выбор я предоставлю ему — покончит с этим делом и избавит нас от банды, предварительно избавив от ее главаря!

Однако ожидать «доброй дуэли» явно не приходилось. Имея численное превосходство, техасцы не преминут воспользоваться им, чтобы разгромить караван Скаута или по меньшей мере обратить его в бегство и остаться единственными хозяевами Голден-Маунт.

Следовательно, надлежало готовиться к отражению нападения, и с этой целью была произведена необходимая передислокация.

Прежде всего Билл Стелл вновь разместил повозки в углу, образуемом Раббер-Крик и горой. Животных увели с открытых пастбищ под деревья, шагах в ста пятидесяти позади канала, где тоже была трава, которой хватило бы им на несколько дней. Чтобы вернуться в Клондайк до первых зимних холодов, во что бы то ни стало нужно было сберечь скот. Разобрали все палатки — их решили поставить к ночи тоже позади канала. А сам канал, когда по нему пустят речные воды, станет надежной линией обороны, которую не так-то просто преодолеть, особенно под огнем карабинов.

Если действительно придется сделать это ради защиты лагеря, то Бен Реддл с товарищами быстро разроют перемычку на берегу Раббер-Крик. Тем не менее ему хотелось воздержаться от этой операции как можно дольше, чтобы не спровоцировать извержение в тот момент, когда Хантер будет находиться у подножия Голден-Маунт.

Привели в порядок все оружие. На двадцать человек каравана насчитали с дюжину ружей, револьверов, ножей и тесаков, не говоря уже о карабинах Бена Реддла, Самми Скима, Лорика, Билла Стелла и Нелуто.

Само собой разумеется, с этого момента прекращается всякая охота, но рыбаки продолжат ловлю в реке или в бухточках морского побережья, чтобы экономить запасы продовольствия.

Излишне говорить, что работы на канале не прервутся. Наоборот, они будут ускорены со стороны горы. Надо заполнить канал водой по всей длине — от реки до галереи, пробитой в вулкане. Но инженер откажется от всех частичных и предварительных взрывных работ: взрывы далеко слышны. Заряды достаточной силы будут заложены сразу перед тем, как понадобится разрушить перегородку, отделяющую галерею от жерла кратера.

Между тем симптомов приближения естественного извержения по-прежнему не было. Внутренние шумы тоже не усиливались. Пары, газы и пламя не увеличивали высоты и плотности. До дня, когда Голден-Маунт разразится извержением, могли пройти недели и целые месяцы.

Весь день Скаут и его люди были настороже. Все сосредоточились в самой удаленной части лагеря. Чтобы их заметить, надо было выйти к левому берегу Раббер-Крик и даже дойти до западного рукава, отграничивающего дельту Маккензи.

Бен Реддл и Самми Ским, Билл Стелл и Лорик несколько раз выходили осматривать равнину. Не видя на ней ничего подозрительного, они даже добирались до восточной оконечности основания горы.

Оттуда, милях в полутора, была видна стена леса, закрывающая горизонт.

Равнина оставалась совершенно пустой: ни маленькой, ни большой группы людей. Не было никого и у морского побережья, вдоль которого, огибая его контуры, тоже могла продвигаться банда.

— Техасцы, — сказал Скаут, — явно еще не выходили из леса.

— Да, — согласился Самми Ским, — они, видимо, направились к западу.

— Не могу в это поверить, — высказался инженер. — Их проводник знает расположение Голден-Маунт. Да они и сами, быть может, уже увидели ее с лесной опушки. Вероятно, они пока что остаются на поляне, где ты их видел, Самми.

— Они не очень-то торопятся, Бен.

— Возможно, они думают, что их опередили рудокопы, и хотят прояснить обстановку; если техасцы и двинутся к Голден-Маунт, то не раньше ночи, не так ли?

— Очень вероятно, — заключил Бен Реддл, — так как совершенно немыслимо, чтобы они не заметили горы.

— Поэтому, — подвел итог Билл Стелл, — будем готовы к любым неожиданностям.

Убедившись в последний раз, что равнина пустынна, Бен Реддл, Самми Ским, Скаут и Лорик вернулись в лагерь, и вечером Билл Стелл проверил и перепроверил все, что касалось обеспечения безопасности.

Ночь не была нарушена ничем. Самми Ским по привычке заснул сразу и спал крепко. Сон Бена Реддла был неспокойным, прерывистым и длился считанные часы. Беспокойство и досада терзали его душу. Досада, потому что в момент, когда он почти достиг цели, судьба обернулась против него. Беспокойство, потому что теперь — он в этом не сомневался — ему предстоит схватка за обладание Голден-Маунт, а сможет ли он одолеть банду Хантера? Какая тяжесть ответственности лежит на нем! Он почти физически ощущал этот груз.

Разве не по его, и только его, настоянию была организована экспедиция к устью Маккензи? Не он ли был и остается душой всей этой кампании, которая рискует так несчастливо закончиться? Не он ли буквально заставил Самми Скима провести второй год в этих забытых Богом местах доминиона? Он как-то еще может оправдать себя, когда после смерти дядюшки Джосайаса решил приехать в Клондайк, получить его наследство. Вполне оправданно, что с ним поехал и Самми Ским. Прибыв в долину Фортимайлз-Крик, он не устоял против соблазна эксплуатировать сто двадцать девятый участок и извлечь из него максимальную прибыль. И это тоже можно понять, в конце концов. Можно даже понять и то, что он пренебрег возражениями, которые ему высказал тогда мудрый Самми Ским. Но после землетрясения и наводнения, после разрушения приисков по всей приграничной части Клондайка как надо было поступить? Чего требовала мудрость? Она требовала навсегда оставить ремесло золотодобытчика и немедленно покинуть Доусон, перезимовав и как следует поправив здоровье. Не стремиться на север, к Ледовитому океану, а вернуться в Монреаль.

По злосчастному стечению обстоятельств он, Бен Реддл, связался с французом Жаком Лорье, и тот поведал ему, что существует такая гора — Голден-Маунт. Не менее достойной сожаления была и его решимость воспользоваться этим открытием. И вот теперь оказывается, что не он один знает тайну горы. Преступный сброд намерен отнять, вырвать у него силой это открытие!

Так размышлял в долгие часы бессонницы Бен Реддл, готовый каждую минуту услышать сигнал тревоги от людей со сторожевых постов. Он сам раза два-три вставал оглядывать окрестности лагеря.

Конечно, над караваном нависла серьезнейшая угроза. Вряд ли удастся отбить нападение Хантера, ведь соотношение сил — два против одного. Так не лучше ли уступить им место, чем бежать, неся потери. Как раз в эту ночь, пока Хантер еще не появился, нетрудно свернуть лагерь, запрячь мулов и двинуться к Доусону. Караван исчез бы из поля зрения еще до наступления дня. Но это значило отказаться от целей и выгод экспедиции, это были бы напрасно потраченные усилия, напрасно перенесенные тяготы — и все накануне, на пороге успеха. Нет! Никогда Бен Реддл не решился бы дать приказ к отбытию, да и компаньоны его не исполнили бы такой приказ.

В пять утра Бен Реддл и Скаут поднялись и пошли не к западному склону Голден-Маунт, а на другую сторону канала, удалившись на сотню туазов. Вскоре они вернулись, не приметив ничего нового.

Погода устанавливалась хорошая, стрелка барометра почти не отклонялась от среднего на эту пору показателя. Температура воздуха была довольно высокая, но свежий ветерок с океана смягчал солнцепек. Под этим бризом пары и дымы кратера сбивались к югу. Однако они стали более разреженными, чем накануне, и как бы побледнели. Это заметили инженер и Билл Стелл.

— Вулканическая деятельность явно снижается, — вслух размышлял Бен Реддл.

— Отлично! — отреагировал Скаут. — Если кратер погаснет, наше дело упростится.

— И дело Хантера тоже, — уточнил инженер. — Все-таки не станем бездействовать и завершим канал.

— Он будет закончен сегодня, господин Реддл.

— Да, Билл, и тогда останется убрать перемычку на берегу и стенку в галерее. Когда придет время, мы это сделаем. Все зависит от обстоятельств.

Люди принялись за работу. Потребовалось всего несколько часов, чтобы убрать всю лишнюю землю и камень. Теперь канал длиной в триста футов и галерея в шестьдесят могли в любой момент принять воды реки и устремить их в жерло Голден-Маунт.

После завтрака работники позволили себе немного отдохнуть, не забыв, разумеется, оставить дозорных на подходах к лагерю.

После полудня Нелуто отправился на разведку к равнине. Его сопровождал Стоп, уже почти совсем оправившийся от раны. Банды видно не было, но даже если бы хоть один из людей Хантера рискнул побродить у подножия горы, чуткий пес сразу бы унюхал его след.

Около трех часов дня Бен Реддл и Самми Ским осматривали участок берега, где будет снята перемычка, как вдруг услышали громкий собачий лай.

Лай раздавался оттуда, куда ушли на разведку индеец и Стоп.

— Что такое? — вскричал Скаут.

— Наверное, наша собака заставила взлететь какую-нибудь дичь, — предположил Бен Реддл.

— Нет, — возразил Самми Ским, — тогда она лаяла бы совсем по-другому.

— Пошли! — коротко бросил инженер.

Они не сделали и сотни шагов, как увидели поспешно возвращающегося Нелуто.

Еще издалека индеец кричал:

— Тревога... тревога!

Добежав до Бена Реддла, Скаута и Скима, он проговорил, запыхавшись:

— Они идут.

— Все? — спросил Билл Стелл.

— Все, — ответил индеец.

— На каком расстоянии они сейчас? — задал вопрос инженер.

— В семи-восьми сотнях шагов от вулкана, господин Бен.

— Они тебя не заметили? — решил уточнить Самми Ским.

— Нет, вряд ли. Но зато я их хорошо разглядел. Они продвигаются все, с лошадьми и повозками.

— Куда они направляются? — не терпелось узнать Скауту.

— К реке.

— Так, значит, они слышали лай собаки? — сразу встревожился Самми Ским.

— Нет, наверняка не слышали. Они были еще очень далеко.

— В лагерь! — распорядился Бен Реддл. — И приготовимся к обороне.

Спустя несколько минут все четверо дошли до канала, пересекли его по перемычке и скрылись под деревьями.

Остановятся ли Хантер и Мэлоун с бандой, когда достигнут оконечности Голден-Маунт ? Устроят ли там стоянку или продолжат путь к дельте Маккензи?

Последнее было более вероятным. Им ведь тоже нужно разбить где-то лагерь на несколько дней. Они будут искать место, где достаточно пресной воды. Между тем даже самая малая речка не орошает равнину к западу от Голден-Маунт, и Хантер не может не знать, что большая река впадает в океан совсем неподалеку. Поэтому, надо думать, он направится к дельте. Но разве можно и в этом случае надеяться, что работы на канале не привлекут его внимания и он не обнаружит лагеря под деревьями?

Бен Реддл и его компаньоны были уверены, что нападения не избежать, и приготовились отразить атаку.

Тем не менее даже в послеполуденное время не случилось никакой агрессии. Ни техасцы, ни кто-либо из их людей не появлялись поблизости Раббер-Крик.

Значило ли это, что Хантер выбрал место стоянки у Голден-Маунт с того ее бока, к которому он приближался? Ведь это место не годится для сколько-нибудь длительного пребывания.

— Но, — заметил Скаут, — может быть, Хантер хочет взобраться на вулкан, а уж потом устраиваться где-нибудь у его основания.

— Да, — невесело рассуждал Самми Ским, — нам на беду, он может как следует разглядеть кратер, удостоверится, что там есть самородки, и одновременно прояснит для себя, не затухает ли вулкан и не освобождается ли жерло.

Предположение это казалось справедливым, и инженер согласился с ним, кивнув головой.

Как бы там ни было, день закончился без визита техасцев в лагерь. Не займутся ли они устройством стоянки вблизи Маккензи лишь на следующий день и только после восхождения на Голден-Маунт? Имелись все основания думать именно так.

Все же, на случай всякой неожиданности, Скаут и его компаньоны решили бодрствовать всю ночь и быть готовыми к отражению нападения в любую минуту. Они по очереди переходили канал берегом реки и подолгу стояли у подножия горы, внимательно оглядывая ее основание.

До половины двенадцатого ночи сумерки еще позволяли ясно видеть, как люди медленно движутся к реке, а с двух часов уже стал обозначаться рассвет.

В эту короткую ночь не произошло ничего, и с восходом солнца положение оставалось таким же, как и накануне.

Пожелают ли Хантер и Мэлоун подниматься днем на вершину вулкана — вот что было важно знать. И можно ли их заметить, но так, чтобы не выдать собственного присутствия?

Нечего и думать двигаться по открытому месту к югу. Тут, на равнине, нет ни единой рощицы, где можно было бы спрятаться. Если же отойти туда, где Раббер-Крик отделяется от главного рукава, то и там не найти укрытия и, следовательно, нельзя будет остаться незамеченными для Хантера и Мэлоуна, когда они достигнут плато Голден-Маунт.

Существовало одно-единственное место для наблюдательного поста, откуда можно видеть техасцев, а самим оставаться незамеченными, когда те будут ходить по краю кратера. Это была группа старых берез на левом берегу, в двух сотнях шагов от лагеря, чуть ниже по течению реки от будущего водоотвода. Между лагерем и березами тянулись невысокие кусты, и позади них надо было двигаться пригнувшись, а то и перебираться ползком.

Ранним утром Бен Реддл и Билл Стелл пошли убедиться, что оттуда будет хорошо виден любой, кто появится на краю кратера. Эта кромка, как они выяснили еще при первом своем восхождении, была усеяна кусками кварца и залита застывшей лавой, по которой можно было ходить. Вниз, совершенно вертикально, как стена крепости, обрывалась пропасть. Такая же пропасть была и на обращенной к морю стороне горы.

— Место отличное, — восхитился Скаут. — Тут никто не разглядит, как мы пробираемся сюда и как уходим. Если Хантер поднимется на плато, он, конечно, увидит с этого края кратера дельту Маккензи.

— Поэтому здесь, — решил Бен Реддл, — будет постоянно находиться наш дозорный.

— Я бы еще сказал, господин Бен, что оттуда сверху наш лагерь на новом месте уже не виден. Теперь его скрывает густая листва. Мы будем следить за тем, чтобы все огни были погашены и не вился никакой дымок. И вот тогда, как мне кажется, банда Хантера вообще нас не обнаружит.

— Хотелось бы, — вздохнул инженер. — И хотелось бы еще, чтобы эти техасцы признали невозможность спуститься в кратер, поскорее отказались от своих намерений и ушли туда, откуда пришли.

— И пусть их поведет сам дьявол! — не сдержался Скаут. И тут же добавил: — Если желаете, господин Бен, поскольку я притомился от всех прочих дел, я останусь здесь, а вы возвращайтесь в лагерь.

— Нет, Билл, я предпочел бы сам остаться в дозоре. А вы идите и удостоверьтесь, что все в готовности, и проследите, как бы какой-нибудь из мулов не забрел далеко.

— Хорошо, — согласился Скаут, — и я скажу господину Скиму, чтобы он сменил вас через два часа.

— Да, через два часа. — И Бен Реддл расположился под березой, не выпуская из поля зрения край плато вулкана.

Билл Стелл вернулся один в рощу к своим товарищам. Утром палатки были свернуты, и ничто не выдавало присутствия каравана в этом углу, который образовывали Раббер-Крик и склон Голден-Маунт.

К девяти часам, по распоряжению Скаута, Самми Ским с ружьем через плечо, будто он шел охотиться, проскользнул между скал и присоединился к инженеру. Он прилег рядом с ним. Первым его вопросом, естественно, было:

— Ничего нового, Бен?

— Ничего, Самми.

— И ни один из этих техасских олухов не торчал над кромкой?

— Ни один.

— Я бы с удовольствием срезал одного или лучше двух. — И Самми Ским показал на свой карабин, заряженный двумя патронами.

— С такого расстояния, Самми? — улыбнулся инженер.

— Да, ты прав, пожалуй, далековато и... высоковато.

— Между прочим, Самми, сейчас надо быть не столько ловким, сколько осторожным. Если в банде станет человеком меньше, это не сделает ее менее опасной для нас, а вот если нас не обнаружат... Я все еще надеюсь, что Хантер и компания освободят нас от своего присутствия, когда поймут тщетность собственных усилий.

Бен Реддл никак не хотел расставаться с такой надеждой, однако существовало множество причин, и все они были слишком весомыми, чтобы позволить этой надежде сбыться.

Поговорив еще несколько минут — было немногим более девяти, — Бен Реддл решил отправиться в лагерь.

— Гляди в оба, Самми, и, если увидишь техасцев на плато, немедленно предупреди нас да возвращайся так, чтобы тебя не заметили.

— Договорились, Бен.

— Тебя заменит Скаут, а ты пойдешь завтракать.

— Билл Стелл или Нелуто, — предложил Самми Ским. — Мы вполне можем положиться на этого парня, у него орлиные глаза. Глаза индейца — этим сказано все.

Бен Реддл уже было собрался заскользить между скалами, как вдруг Самми Ским схватил его за руку.

— Погоди-ка!

— Что такое?

— Взгляни наверх.

Инженер поднял глаза к плато Голден-Маунт.

У кромки появилась сначала одна фигура, потом другая.

— Это они... они! — повторял Самми Ским, указывая рукой.

— Да, Хантер и Мэлоун, — утвердительно кивнул инженер и тотчас спрятался за деревьями.

Это были два техасца, и, видимо, вместе с ними на плато находился кто-то еще. Очень вероятно, что, обследовав состояние кратера, они прошли по его краю, чтобы оглядеть местность с восточной стороны и в особенности разобраться в лабиринте проток, образующих дельту Маккензи. Им, конечно, придет в голову мысль устроить там лагерь, если они решили дожидаться извержения до первых холодов, которые так или иначе заставят их уйти.

— Вон они, — бормотал Самми Ским, — двое бродяг! И подумать только, как раз у меня есть для них две пули, да вот не долетят. По правде сказать, у меня с Хантером должна была бы состояться дуэль, и, если бы не затопление Фортимайлз, я застрелил бы его честь по чести!

В этот момент, разумеется, не дуэль должна была заботить Самми Скима, и Бен Реддл не собирался удариться в воспоминания о том, что произошло в прошлом году на сто двадцать седьмом и сто двадцать девятом участках. Он не отводил глаз от этих двух типов, которые явились сюда оспаривать у него Голден-Маунт. И, хотя и по другим причинам, он ненавидел Хантера и Мэлоуна не меньше, чем Самми Ским.

Примерно с полчаса он наблюдал, как оба техасца прохаживаются по краю плато, явно обозревая местность, притом очень внимательно, даже заглядывая вниз через край, чтобы рассмотреть подножие вулкана со стороны дельты.

Если бы они обнаружили лагерь вблизи горы и удостоверились, что караван опередил их и первым вышел к устью Маккензи, это сразу стало бы заметно по их поведению. Тем не менее они пристально рассматривали реку у основания горы и явно считали ее превосходным местом, чтобы обосноваться здесь на несколько недель.

Вскоре к ним, там наверху, подошли еще два человека. В одном из них Бен Реддл и Самми Ским признали старшего мастера сто двадцать седьмого прииска. Другого, а это был индеец, они не знали.

— Это, может быть, проводник, который вывел их сюда, — предположил инженер.

— Да, да, я видел его на поляне! — сразу вспомнил незнакомца Самми Ским.

Когда он глядел на эту четверку на гребне плато, у него мелькнула мысль: а хорошо бы они потеряли равновесие и грохнулись с высоты в восемь или девять сотен футов. Это упростило бы ситуацию и дало бы ей, быть может, счастливую развязку. После гибели вожаков банда могла бы тихо покинуть возможное поле боя.

Однако вместо техасцев с верхушки вулкана полетел вниз крупный обломок кварца. Те поспешно отошли от края, чтобы не последовать за этой глыбой.

А глыба, падая, налетела на один из выступов склона и раскололась на множество кусков и кусочков, которые взвились фонтаном и попадали на деревья, под которыми укрывался лагерь.

Самми Ским было вскрикнул, но Бен Реддл быстро зажал ему рот рукой.

— Тихо, Самми, тихо.

— Не угодило бы в кого-нибудь из наших друзей!

Оставалось надеяться, что этого не произошло. Но падение обломка и осколков испугало мула. Животное, оборвав веревку, выбежало из рощи, перепрыгнуло через канал и устремилось на равнину.

Послышались крики, слабые из-за расстояния, потому что доносились они с вершины Голден-Маунт.

Вопили Хантер и Мэлоун, зовя своих спутников.

Тотчас на кромке плато возникли пять или шесть новых силуэтов, и по их жестикуляции нетрудно было догадаться, что Хантер теперь не сомневается насчет присутствия каравана в устье Маккензи. Мул мог выбежать только из лагеря, и таковой находился прямо у них под ногами.

— Пошли! — только и мог сказать Бен Реддл.

Оба покинули группу деревьев и проскользнули между скал и кустов к роще, где их с тревогой ждали Скаут, Нелуто, Лорик и все остальные. 

 Глава XII. НАПАДЕНИЕ И ЗАЩИТА.

Билл Стелл и другие еще не знали, что лагерь обнаружен. С того места, где он располагался вблизи подножия Голден-Маунт, им не было видно гребня плато. Они и не ведали, что Хантер с несколькими людьми совершил восхождение и что убежавший мул был ими замечен. Как ни в чем не бывало, Нелуто бросился его догонять и вскоре привел назад.

Все были поставлены в известность о происшедшем и не сомневались, что очень скоро придется отбивать атаку.

— Мы будем защищаться, — объявил Скаут, — и не уступим места этим американским голодранцам!

Его слова были встречены мощным «ура».

Совершится ли нападение сегодня же? Это было весьма вероятно. Хантер заинтересован в ускорении событий. Правда, он будет действовать с определенной осторожностью, не зная, какие силы ему противостоят. Скорее всего, он постарается выяснить это, прежде чем затевать бой. Возможно, он даже попытается начать переговоры и навязать свои условия, если в ходе их обнаружится, что у него сил гораздо больше. Во всяком случае, они с Мэлоуном пока что и не подозревают, что предстоит иметь дело со своими бывшими соседями, хозяевами сто двадцать девятого прииска на Фортимайлз, с которыми у них уже бывали ссоры и стычки. А когда Хантер увидит своего врага Самми Скима, это обстоятельство отнюдь не улучшит ситуацию.

Поэтому Скаут занялся последними приготовлениями к обороне, отлично зная, что у банды Хантера людей вдвое больше, как выяснили это Самми Ским и Нелуто, ведя наблюдение в лесу.

Обсудив обстановку с Биллом Стеллом, инженер высказал ему свои соображения:

— Наш теперешний лагерь с оборонительной точки зрения прикрыт довольно надежно. Он недоступен ни со стороны склона Голден-Маунт, ни со стороны реки Раббер-Крик, которую Хантер и его люди не смогут переплыть, не подставляя себя под огонь наших карабинов.

— Так-то оно так, господин Реддл, — ответил Скаут, — но спереди мы защищены лишь каналом между рекой и горой, а ров в семь-восемь футов ширины и такой же глубины вряд ли остановит нападающих.

— Да, — уточнил инженер, — если он сухой. Но если его до краев наполнить водой, перейти его будет труднее.

— Разумеется, господин Реддл. Значит, вы собираетесь убрать перемычку у берега?

— Думаю, да, Билл, и тогда вода в один миг зальет весь канал.

— Но, — заметил Скаут, — если потом мы захотим взорвать стенку тоннеля, отделяющую его от жерла вулкана, как же мы доберемся туда по галерее, доверху залитой водой?

— Воды там не будет. Вход в галерею пока что перекрыт узкой перегородкой, мы ее не тронем, а потом, когда нужно будет, расколем несколькими ударами кирки.

— Отлично, господин Реддл! — обрадовался Скаут. — Именно так и надо сделать, и немедленно. У нас в запасе всего лишь несколько часов, пока банда не спустится к лагерю. За работу!

Билл Стелл позвал своих людей и сообщил им о принятом решении. Взяв кирки, ломы и лопаты, они вышли на берег к началу канала.

Хватило получаса, чтобы прорыть неширокую канаву, которую хлынувшая вода быстро расширила сама. Остановленная перегородкой у входа в галерею, она успокоилась, когда уровень в канале и реке сравнялся.

Треугольник теперь был замкнут со всех сторон, а внутри него лагерь укрывали деревья.

Пока остальные работали на канале, Самми Ским и Лорик с помощью Нелуто проверяли и приводили в порядок оружие — карабины, ружья, револьверы, а также тесаки и ножи на случай рукопашной схватки. Недостатка в порохе, пулях, гильзах и готовых патронах не было.

— У нас для этих мерзавцев, — говорил Самми Ским, — будет столько выстрелов, сколько они заслуживают. Пусть не ждут пощады!

— Я думаю, — вслух размышлял Лорик, — что они быстренько откатятся и уйдут, откуда пришли, если попадут под плотный обстрел.

— Вполне вероятно, Лорик. К тому же мы укрыты деревьями, а они по ту сторону канала будут как на ладони; это как-то компенсирует их численное превосходство. И если вообще бывает обстановка, когда метко прицелишься и ни за что не промажешь, то здесь как раз тот самый случай. Не забывай этого, Нелуто!

— Рассчитывайте на меня, господин Ским, — ответил индеец.

Подготовка к обороне была завершена быстро. Оставалось только ждать, наблюдая за подступами. Несколько человек были направлены к дальней части канала, чтобы обозревать южное основание Голден-Маунт.

Все понимали рискованность созданной диспозиции. Теперь можно было пройти только через перекрытие у входа в галерею. По нему едва-едва и очень осторожно могли проехать, одна за другой, повозки. Если придется отступать под натиском техасцев, выйти можно было только здесь, чтобы затем двигаться по равнине вдоль левого берега вверх по течению Раббер-Крик. И тем не менее все были убеждены в том, что Хантеру не удастся преодолеть канал. А перекрытие-перегородку легко забаррикадировать, оставив небольшую дыру, но и она будет заделана к моменту нападения.

Пока несколько человек вели с этого места наблюдение, остальные, в ожидании своей очереди сменить их, завтракали под деревьями. Бен Реддл, Самми Ским и Скаут тоже поели вместе с ними. Улов рыбы был обильным в последние дни, и почти все консервы еще оставались в неприкосновенности. Разожгли огонь, поскольку теперь это не создавало никакой опасности, ведь лагерь уже был обнаружен, и веселый дымок свободно вился между деревьями.

Завтрак прошел спокойно; сторожевые, на смену которым заступили другие, сообщили, что абсолютно ничего сколько-нибудь похожего на приближение банды не замечено.

— Может быть, — предположил Самми Ским, — эти негодяи собираются напасть ночью?

— Ночь длится всего два часа, а то и меньше, — возразил Бен Реддл, — и вряд ли они надеются застигнуть нас врасплох.

— А почему бы и нет, Бен? Разве они не могут думать, что нам не известно об их появлении на Голден-Маунт? Они же не знают, что мы их заметили, когда они торчали на кромке плато.

— Возможно, — вмешался Скаут. — Но они видели сбежавшего мула. Собака в лесу, лошадь на равнине — этого более чем достаточно для уверенности в том, что здесь стоит лагерем караван. Либо днем, либо ночью они сюда пожалуют.

В час дня Билл Стелл пошел на каменное перекрытие к людям, которые вели наблюдение за окрестностями.

Тем временем Бен Реддл и Лорик отправились в березовую рощицу, где инженер впервые заметил Хантера и Мэлоуна на гребне плато. Оттуда были хорошо видны дымы вулкана. Теперь он опять активизировался, и летучие вещества, клубясь и завихряясь, поднимались футов на пятьдесят над кратером. Иногда на такую же высоту выбрасывались и языки пламени. Чувствовалась явно возросшая интенсивность внутренних процессов. Не начнется ли вскоре извержение — быть может, через несколько дней?

Это обстоятельство было огорчительно и очень вредило замыслам инженера. Вместе с лавой и шлаком вулкан выбросит золотоносные породы, самородки, золотую пыль, соберут же все это богатство техасцы. Извержение послужит выгоде Хантера, и как тогда Бен Реддл сможет оспаривать у него владение вулканом? Игра неминуемо будет проиграна. Оставаясь в лагере, караван имеет кое-какие шансы на успех, а бой в открытом поле лишит его всех преимуществ.

Инженер вернулся расстроенный: тут он бессилен что-либо изменить.

Не успел он подойти к лагерю, как Самми Ским указал ему на поспешно возвращающегося Скаута, и оба двоюродных брата побежали навстречу ему в сторону каменного перекрытия.

— Они идут! — крикнул Билл Стелл.

— Они еще далеко? — спросил инженер.

— Примерно в полумиле.

— У нас хватит времени выйти на разведку? — в свою очередь спросил Лорик.

— Да, — коротко ответил Билл Стелл.

Все четверо немедленно двинулись вдоль канала, перешли его и достигли места, где несколько человек вели наблюдение.

Было нетрудно, не обнаруживая себя, окинуть взглядом эту часть равнины, ограниченную подножием Голден-Маунт.

Вдоль канала продвигалась компактная, но многочисленная группа. Должно быть, вся банда целиком. Поблескивали стволы ружей. Ни лошадей, ни повозок не было. Все было оставлено на стоянке, которую техасцы устроили два дня назад.

Впереди шли Хантер, Мэлоун и старший мастер. Они двигались с осторожностью, иногда останавливались и даже отходили на пару сотен шагов в сторону, поглядеть на верхушку Голден-Маунт.

— Не пройдет и часа, как они будут здесь, — сказал Лорик.

— Совершенно ясно, что они знают теперь, где наш лагерь, — ответил Самми Ским.

— И идут нападать на него, — констатировал очевидное Скаут.

— Если я подожду здесь, когда Хантер подойдет ближе, — возбужденно заговорил Самми Ским, — я поприветствую его пулей... За сотню шагов собью его как утку!

— Нет... вернемся! — приказал Бен Реддл.

Это было самое мудрое решение, потому что смерть техасца не помешала бы остальным броситься в атаку.

Бен Реддл, Самми Ским, Скаут, Лорик и те, кто был на посту, отошли к каналу. Гуськом перейдя перегородку, они заделали дыру в баррикаде заранее принесенными камнями. Теперь не было никакой связи между берегами канала.

Все отошли шагов на шестьдесят в рощу под прикрытие деревьев на случай, если начнется стрельба, что представлялось весьма вероятным. Оружие было заряжено, оставалось ждать.

По совету Скаута, решили хранить полное молчание, пока банда не подойдет вплотную к каналу, и открыть стрельбу, если она попытается преодолеть его.

Полчаса спустя Хантер, Мэлоун и их люди огибали угол горы. Одни мелкими шажками продвигались вдоль подножия, другие достигли реки и шли по левому берегу с ружьями на изготовку и револьверами, заткнутыми за широкие красные пояса.

Большинство из них были рудокопами, которых Бен Реддл, Самми Ским, Лорик и Нелуто не раз видели на сто двадцать седьмом участке Фортимайлз-Крик, всего человек тридцать, да еще два десятка индейцев, которых Хантер нанял в Серкле и Форт-Юконе специально для этой кампании на побережье Ледовитого океана.

Вся банда собралась на берегу, где остановились и Хантер с Мэлоуном.

Оба, а также старший мастер, стали о чем-то говорить. Разговор, судя по жестам, велся на повышенных тонах. Они не сомневались, что за деревьями располагается лагерь, и указывали руками именно туда. Но их явно огорчал и обескураживал канал, который превратится в труднопреодолимое препятствие, если во время переправы по ним откроют огонь с расстояния полусотни с небольшим шагов.

Увидев свежевыброшенную землю и сохранившиеся кое-где отпечатки башмаков, они сразу поняли, что канал был вырыт недавно. Но для чего он проложен, об этом они не могли догадаться. Вход в галерею, замаскированный кучей ветвей, оставался совершенно невидимым, но, даже заметив его, они бы не поняли, что назначение галереи — влить воды реки в чрево Голден-Маунт.

Хантер и Мэлоун бродили туда и сюда по берегу, прикидывая, как им перейти канал. Им совершенно необходимо было продвинуться к роще, чтобы вступить в контакт с теми, кто там засел, или же убедиться, что те ушли накануне: в конце концов, они могли рассчитывать и на это.

В этот момент к ним подошел старший мастер и показал на забаррикадированный проход — единственное место, по которому можно было пересечь канал посуху.

Все трое направились туда. Увидев баррикаду, не оставлявшую никакой лазейки, они, должно быть, окончательно уверились, что роща занята и, преодолев препятствие, можно подойти к лагерю.

Бен Реддл и его компаньоны следили из-за деревьев за всеми перемещениями банды. Они поняли, что Хангер сейчас разберет камни и проложит себе путь. Пора было этому помешать.

— Не понимаю, — тихо произнес Самми, — почему бы мне сейчас не пустить ему пулю в лоб? Я держу его на мушке.

— Нет, не стреляй, Самми, — ответил Бен Реддл, опуская свое ружье. — Смерть главаря не остановит их. Не лучше ли приступить к переговорам и обмену мнениями, чем к обмену выстрелами. А вы как думаете, Скаут?

— Думаю, можно попробовать, — согласился Билл Стелл. — Положение от этого не ухудшится. А если не договоримся, посмотрим, что делать дальше.

— В любом случае, — заметил Лорик, — не будем показываться все сразу. Не следует давать Хантеру возможность пересчитать нас.

— Справедливо, — одобрил инженер. — Я пойду один.

— И я, — вмешался Самми Ским, который никогда бы не согласился оставить Бена Реддла наедине с двумя техасцами.

Как раз тогда, когда несколько людей Хантера направились было разобрать баррикаду, Бен Реддл и Самми Ским вышли на опушку леска.

Как только Хантер заметил их, он приказал своим людям вернуться, и вся банда приготовилась обороняться в десяти шагах от берега.

Только Хантер и Мэлоун приближались, каждый с ружьем в руке.

Бен Реддл и Самми Ским опустили свои карабины прикладом в землю.

Оба техасца сделали то же самое; голос Хантера, в котором слышалась изрядная нота удивления, прозвучал первым.

— Так это вы, господа со сто двадцать девятого!

— Это мы, — подтвердил Самми Ским.

— Не ожидал повстречать вас в устье Маккензи, — продолжал техасец.

— Да и мы не думали, что вы прибудете сюда вслед за нами, — парировал Самми Ским.

— Между нами, я имею в виду между нами двумя, имеется дельце, которое надо решить...

— И его можно решить здесь не хуже, чем на приисках Фортимайлз!

Хантер, чье удивление сменилось яростью, как только он столкнулся лицом к лицу с Самми Скимом, поднял ружье. Самми Ским поступил в точности так же.

Банда зашевелилась, но Хантер одним жестом остановил ее. Прежде чем развязать бой, ему хотелось увидеть, сколько же все-таки людей у Бена Реддла, но глаза его тщетно прощупывали рощу. Ни один человек не появился среди деревьев.

Бен Реддл почувствовал, что настал его черед говорить, и вышел к берегу канала. От Хантера его отделяли теперь шагов двенадцать. Мэлоун держался позади.

— Чего вы хотите? — твердым голосом спросил Бен Реддл.

— Мы хотим знать, зачем вы явились на Голден-Маунт.

— А по какому праву вы хотите это знать?

— Не о праве речь, — ответил Хантер, — а о факте. А факт таков, что вы находитесь здесь, за восемьдесят семь> миль от Доусона.

— Мы здесь потому, что нам так угодно! — вскипел Самми Ским, которому трудно было сдерживать себя.

— А если нам не нравится, что вы здесь? — Голос Хантера выдавал бешенство, тоже удерживаемое с трудом.

— Нравится вам это или нет, — продолжал Самми Ским, — но мы тут, и мы обошлись без вашего разрешения, когда прибыли сюда, обойдемся без него и чтобы здесь остаться!

— Еще раз спрашиваю, — тоном выше взял техасец, — чего ради вас занесло на Голден-Маунт?

— Ради того же, что и вас, — ответил Бен Реддл.

— Вы хотите разрабатывать это месторождение?

— Оно канадское, а не американское, — подчеркнул инженер, — поскольку оно находится на территории доминиона.

Однако вопрос о национальной принадлежности горы, конечно, не мог остановить техасцев. Хантер, протянув руку в сторону вулкана, торжественно провозгласил:

— Голден-Маунт не принадлежит ни канадцам, ни американцам. Она принадлежит любому.

— Пусть так, — согласился Бен Реддл. — Но она, по крайней мере, принадлежит первому, кто сюда пришел.

— Это не так уж важно, кто пришел и кто первый! — снова разгорячился Хантер.

— А что важно? — спросил инженер.

— Важно уметь защитить свое место, — отрезал Хантер и принял грозный вид.

— Защитить от кого?

— От тех, кто хочет добывать тут золото без всяких посторонних!

— Кто же этого хочет?

— Мы! — заорал Хантер.

— Попробуйте, — спокойно ответил Бен Реддл.

По знаку Мэлоуна бандиты сделали несколько выстрелов. Но пули не задели ни Бена Реддла, ни Самми Скима. Оба они быстро отступили к роще, а Самми Ским успел еще обернуться, прицелиться и выстрелить в Хантера.

Техасец отпрянул в сторону, и пуля смертельно ранила в грудь одного из его людей.

Завязалась перестрелка. Но компаньоны Скаута, укрываясь за деревьями, пострадали неизмеримо меньше, чем люди Хантера. У первых было несколько раненых, а у вторых имелись убитые.

Хантеру стало ясно, что он быстро опустошит свои ряды, если не перейдет через канал, чтобы оттеснить караван Скаута и вообще выгнать его благодаря численному превосходству, которое, как он думал, у него имеется, и как было на самом деле.

Мэлоун с двумя или тремя людьми бросился к перегородке, чтобы пробить брешь в баррикаде. Пригибаясь за обломками скал и грудами камней, они пытались проделать более или менее пригодный лаз.

Это обратило на себя пристальное внимание обороняющихся. Если проход сделать удастся, то банда окажется на опушке рощи; тогда она захватит лагерь и всякое сопротивление окажется в конечном счете безрезультатным: верх возьмет численный перевес.

Хантер понял также, что он не может оставлять своих людей под интенсивным огнем, и приказал всем залечь. Выброшенная во время рытья канала земля служила своего рода бруствером окопа, за которым можно было укрыться, если, конечно, лежать плашмя. Оттуда, примяв землю для маленьких бойниц, можно было вести огонь по лесу, хотя никто из обороняющихся не показывался настолько, чтобы в него успели прицелиться. Всего двух или трех раненых, которых случайно задели пули, пущенные наугад, насчитывал Скаут среди своих. В этот момент Мэлоун с двумя помощниками, перемещаясь по-пластунски, достигли перегородки и, укрываясь за баррикадой, принялись вытаскивать из нее камни и спихивать их в канал.

Из леска по ним зачастили выстрелы, но безрезультатно. Билл Стелл готов был любой ценой помешать нападающим пробить брешь — даже схватиться врукопашную.

Однако опасно было выходить на открытое пространство длиной в шесть десятков шагов, которое отделяло лес от канала. Конечно, такой же опасности подвергнет себя и банда Хантера, когда, пройдя баррикаду, кинется к лагерю.

Бен Реддл посоветовал Скауту немного повременить с выходом из леса. Может случиться так, что удастся вывести из строя Мэлоуна и его помощников, занятых разборкой баррикады, и такая же судьба постигнет тех, кто их сменит. Вот тогда-то не будет ничего удивительного, если Хантер отступит из боязни потерять всех своих людей до последнего. Но для этого надо непрерывно вести прицельный огонь по скальной перемычке, отвечая в то же время на многочисленные выстрелы из земляных окопчиков-брустверов.

Так прошло с десяток минут. Никто на баррикаде не был даже ранен, но когда пролом расширили, пули стали попадать более метко.

Один индеец упал, его унесли, и рядом с Мэлоуном тотчас появился другой.

В этот момент Нелуто произвел очень удачный выстрел. Он успел прицелиться со всей точностью, и пуля ударила прямо в грудь Мэлоуна. Техасец рухнул как подкошенный, его падение вызвало ужасающий вопль всей банды.

— Отлично! Прекрасно! — воскликнул Самми Ским, стоявший рядом с Нелуто. — Твой прославленный выстрел... Но оставь мне Хантера! У меня с ним личные счеты, я беру его на себя.

Когда Мэлоуна оттащили подальше назад, Хантер, видимо, задумался, стоит ли ему продолжать атаку. Она явно не приведет к успеху в такой обстановке, когда чуть ли не все атакующие могут быть перебиты. Не желая больше рисковать людьми, он прокричал что-то в трескотне перестрелки.

То был сигнал к отступлению, и банда, унося раненых, под огнем, который как бы салютовал ее бегству, поднялась вверх по левому берегу Раббер-Крик, вышла на равнину и исчезла за оконечностью склона Голден-Маунт.

 Глава XIII. ИЗВЕРЖЕНИЕ.

Так закончилась первая попытка Хантера завладеть лагерем. Она стоила ему немалого числа раненых, включая Мэлоуна, тогда как всего лишь двое или трое из компаньонов Скаута получили легкие ранения от случайных пуль.

Повторится ли такая попытка и не окажется ли противник в более благоприятных условиях? Хантер исполнен чувства ненависти и мести и непременно захочет стать единственным хозяином Голден-Маунт. Поэтому не приложит ли он новых усилий для захвата лагеря, особенно если узнает, что численный перевес остается в его пользу — примерно двое против одного.

— Во всяком случае, эти сволочи отступили, — с удовлетворением сказал Скаут, — и уж вряд ли они сегодня возобновят атаку!

— Да, но ночью нападение возможно, — ответил Самми Ским.

— Может быть, и так, — согласился Бен Реддл. — Но даже и в сумерках Хантер получит все те же самые неприятности, если попробует преодолеть канал. Я почти уверен, что он не осмелится на это, потому что хорошо знает, что мы настороже.

— Нужно поскорее восстановить баррикаду на перекрытии, — предостерег Лорик.

— Этим мы сейчас и займемся. — И Билл Стелл позвал на подмогу нескольких человек.

— Но прежде, — упредил его Самми Ским, — посмотрим, вернулась ли банда на свою стоянку.

— Пойдем! — одобрительно кивнул Скаут.

Бен Реддл, Самми Ским, Лорик, Билл Стелл и Нелуто с карабинами в руках пролезли через скалистую перемычку и дошли до юго-восточного склона горы. Оттуда открывался вид на платформу Гол-ден-Маунт до самой стоянки техасцев и на всю прилегающую часть равнины.

Было шесть вечера и совсем еще светло.

Достигнув поворота, Бен Реддл понял, что дальше идти незачем.

Хантер и его приятели ушли не далее пяти-шести дистанций ружейного выстрела. Они двигались медленно, несмотря на то, что должны были опасаться преследования. Скаут и в самом деле подумывал о том, не броситься ли вдогонку. Но все-таки лучше было техасцам не знать, что караван состоит всего из двух десятков человек. К тому же, что бы там ни думал Самми Ским, не исключено, что Хантер откажется от новой попытки взять лагерь.

Бандиты шли медленно, потому что несли раненых. Видимо, большинство таковых не могли передвигаться сами, и, конечно, среди них был и Мэлоун.

Около часа Скаут и его спутники наблюдали это отступление. Они видели, как Хантер свернул к оконечности основания Голден-Маунт, но он пошел не по равнине к лесу, а, значит, возвращался на свою стоянку.

К восьми часам Скаут восстановил баррикаду. Там оставили двух сторожевых, а остальные вернулись в рощу поужинать.

Разговаривали о событиях прошедшего дня. Отступление Хантера после неудачной атаки не следовало рассматривать как окончание боевых действий. Тогда банда совсем покинула бы Голден-Ма-унт. Но если техасцы упорно будут находиться по соседству, чего можно от них ожидать? Возможно, извержение произойдет само по себе; придется ли тогда с оружием в руках драться за самородки, выброшенные вулканом?

С другой стороны, пока техасцы остаются на своем месте, следует ли Бену Реддлу завершить свой проект и спровоцировать извержение, направив воды реки в кратер?

К тому же через несколько недель начнется плохой сезон со шквальными ветрами и снежными метелями. Каравану совершенно необходимо вернуться до той поры в Доусон. Но решится ли инженер провести вторую зиму в Клондайке и перенести эксплуатацию Голден-Маунт на будущее лето? Может быть, Хантер тоже собирается вернуться сюда, и сколько тогда придется нанять канадцев и индейцев, чтобы иметь численное превосходство?

Да и убедит ли Бен Реддл своего кузена отсрочить еще на год возвращение в Монреаль?

Вполне вероятно, что Самми Ским никогда не размышлял о подобном обороте дела. Будет ли кампания успешной или нет, он рассчитывал, что не пройдет и двух месяцев, как они с Беном Реддлом покинут Клондайк.

Вечер не принес никаких неожиданностей. Но прежде чем люди улеглись спать, были еще и еще раз приняты все меры безопасности. Скаут, Лорик и Нелуто взялись сторожить всю ночь перемычку, сменяя друг друга, и на их бдительность, безусловно, можно было положиться.

Подняли палатки — теперь это можно было делать без опаски, — и каждый заснул, сразу или не сразу, в зависимости от своей натуры и психики. Одного только Бена Реддла бессонница держала долго: беспокойные мысли о проекте не выходили у него из головы.

Ранним утром Скаут и Бен Реддл, перейдя канал, снова наблюдали за равниной. Она была безлюдна. Никаких передвижений в сторону леса. Хантер не собирался уходить окончательно, да никто на это особенно и не надеялся.

— Досадно, — сказал Билл Стелл, — что мы не можем совершить восхождение на Голден-Маунт со стороны лагеря. Мы бы увидели их с другого края плато.

— Это невозможно, Билл, — ответил Бен Реддл, — хотя, конечно, жаль.

— Я думаю, не будет никакого риска, — предложил тогда Скаут, — если мы отойдем от горы на несколько сотен шагов.

— Да, тут никакого риска нет, Билл. Никого не видно. А если нас заметят, мы успеем вернуться к каналу и заделать баррикаду.

— Пойдемте, господин Бен, посмотрим на дымы вулкана. Может быть, они загустели... может быть, кратер начал изливать хоть немножко лавы.

Оба прошли с полчетверти мили и остановились.

В жерле-дымоходе не произошло никаких перемен. Там по-прежнему крутились пар и дым, перемешиваясь с пламенем, и южный ветер относил все это к морю.

— Да, сегодня извержения явно не будет, — разочарованно протянул Скаут.

— Не будет, — кивнул инженер, — и я хотел бы теперь, чтобы его не было, пока не уйдет Хантер... если он вообще уйдет.

В этот момент Билл Стелл заметил тонкий дымок под крайним выступом Голден-Маунт.

— Да, — проговорил он, — они все еще там. Как у себя дома! И раз мы не пытаемся выдворить их оттуда, они подумают, и не без оснований, что у нас маловато сил.

Рассуждение было здравым, и оно лишь еще больше опечалило Бена Реддла.

В последний раз окинув взглядом равнину, оба направились к каналу и вернулись в лагерь.

Было пятнадцатое августа, и Бен Реддл с тяжелым сердцем видел, как уходит день за днем, а результатов никаких! В конце августа, как предупреждал Скаут, станет уже поздно отправляться в Клондайк: в таком случае караван прибудет туда не раньше пятнадцатого сентября. К этому времени золотодобытчики, которые проводят плохой сезон в Ванкувере, уже покинут Доусон, и последние пароходы спустятся по Юкону, а льды не замедлят забить русло. Как бы там ни было, отбытие нельзя откладывать более чем на две недели. Биллу Стеллу, если зима будет ранней, нелегко придется вести караван по району озер, по проходам Чилкута до самого Скагуэя.

Самми Ским часто беседовал об этом со Скаутом. О том же они говорили и теперь, после завтрака, а Бен Реддл прогуливался по берегу канала.

Пройдя от начала канала у реки до скалистого перекрытия, он раздвинул ветки, скрывающие вход в галерею, вошел туда и добрался до самой стенки, за которой было жерло.

Бен Реддл сам хотел лишний раз проверить, что все в порядке. Он взглянул на расположение шести углублений в стенке, куда будут заложены заряды. Когда их взорвут, они выбьют весь этот кусок. Потом сразу же кирками будет снесен каменный парапет, и мощный поток воды устремится в самое лоно горы.

По правде сказать, если бы не присутствие техасцев, Бен Реддл вызвал бы извержение прямо сегодня. Чего ждать, ведь время уходит, и к тому же нет никаких признаков, что извержение произойдет само собой.

Да, останется поджечь фитили, которые горят несколько минут, а затем, после взрыва, дружно вместе с другими разломать барьер. И тогда, через полдня, через два часа, может быть через час, давление скопившегося пара заставит вулкан действовать самым активным образом.

Бен Реддл стоял в задумчивости у стенки, проклиная собственное бессилие нанести этот последний удар сегодня же и осуществить наконец свой дерзкий замысел. Техасцы окажутся первыми и, видимо, единственными пожинателями плодов. Приходится ждать, опять ждать... А что, если банда не уйдет и Хантер покинет это место только тогда, когда существовать тут будет уже совершенно невозможно, что, если, не возвращаясь в Ванкувер, он пожелает провести зиму в Серкле или Доусоне, чтобы снова направиться сюда в первые погожие деньки? Где будет он, Бен Реддл? В сотнях и сотнях миль отсюда, в своей стране, где ему останется только вспоминать, как постыдно рухнули его надежды и как напрасны были его усилия и на Фортимайлз, и на Голден-Маунт.

Такие мысли бродили в голове инженера. Его больше занимало настоящее, а не прошлое и не будущее. Он волен действовать как хочет, черт возьми! Он сегодня же «выставит свой последний козырь», как любят выражаться французы. Если его проект увенчается успехом, если вулкан выложит свои богатства, то достаточно будет двадцати четырех часов, чтобы нагрузить повозки самородками, и караван двинется в Клондайк.

Рассуждая таким образом, Бен Реддл слушал шумы в жерле. Ему казалось, что они усилились. Он даже как будто улавливал перекаты камней и целых глыб, приподнимаемых парами и снова падающих вниз. Неужели это признаки скорого извержения?

Снаружи раздались крики. Кажется, звали его. Тотчас у входа в галерею послышался голос Скаута:

— Господин Реддл... господин Реддл!

— Что случилось? — спросил инженер.

— Идите... идите сюда! — звал Билл Стелл.

Бен Реддл решил, что банда снова нападает на лагерь, и не замедлил выскочить из галереи.

Рядом с Биллом Стеллом он увидел Самми Скима.

— Техасцы опять тут? — повернулся он к кузену.

— Да, — отозвался тот. — Но теперь эти сволочи появились не спереди и не сзади, а... сверху!

И он вытянул руку к плато Голден-Маунт.

— Взгляните, господин Бен, — подтверждающе произнес Скаут.

И действительно, после вчерашней безуспешной попытки преодолеть канал Хантер и его люди не стали повторять прямого нападения, а решили действовать по-другому — так, чтобы караван сам покинул лагерь.

Поднявшись на вулкан, они вышли вдоль кратера на прежний гребень плато, держась подальше от вырывающихся из жерла паров и газов. В этом месте они могли ломами и кирками, используя их как рычаги, спихивать вниз целые глыбы и огромные куски застывшей лавы, не говоря уже о сотнях крупных камней. Так они и делали. Придвинутые к краю глыбы падали, увлекая более мелкие куски, образуя лавину, ломая и опрокидывая деревья, проделывая глубокие вмятины в почве. Множество камней докатывалось до канала, бухалось в него, заставляя воду выплескиваться на берега.

— Видишь, — кричал Самми Ским, — видишь? Они не смогли выгнать нас, теперь пробуют раздавить!

Бен Реддл не отвечал. Он и его компаньоны немедленно прижались к крутому склону в стороне от каменного града, чтобы не оказаться побитыми и раздавленными. В роще оставаться стало нельзя: камни сыпались и туда.

Караван должен был искать убежище подальше на левом берегу реки. Камнепад уже поломал две повозки. Три человека, застигнутые врасплох, получили серьезные ранения и ушибы, их надо было срочно перенести куда-нибудь. От всего имущества остались почти одни только обломки: палатки повалены и порваны, утварь, орудия труда, инструменты разбиты и искорежены. Это был самый настоящий разгром. Два мула лежали на земле, остальные в диком ужасе перемахнули через канал и рассеялись по равнине.

Сверху слышались свирепые вопли и завывания: банда радовалась уничтожению лагеря. Камни продолжали сыпаться, иногда во время падения налетая один на другой, и их осколки уже густо покрывали часть лагеря между рекой и склоном Голден-Маунт.

— Да они так всю гору обрушат нам на голову! — не вытерпел Самми Ским.

— Что же делать? — спросил Лорик.

— Я не знаю, что делать теперь, — отозвался Самми Ским, — но я знаю, что надо было делать раньше. Надо было всадить пулю в Хантера, а не вести с ним переговоры!

В самом деле, мысль раздавить лагерь камнями явно пришла в голову именно техасцу, и, если бы накануне удалось от него избавиться, ситуация не была бы столь плачевной.

— Скоро мы лишимся всего, если не поторопимся спасти то, что осталось, — сказал Скаут. — Пойдем вытащим повозки и протянем их берегом за пределы этого камнепада.

— Хорошо... а потом? — спросил Лорик.

— Потом? — на секунду замялся Билл Стелл. — Потом мы с оружием двинемся на стоянку этих бандитов. Ведь они же все там, наверху! Мы подождем их и перестреляем, когда они будут спускаться, а их телеги заменят те, что мы потеряли.

План был отчаянно рискованным, но мог оказаться успешным. Конечно, Хантеру и банде не поздоровится под огнем двух десятков карабинов и ружей, когда они потянутся цепочкой по откосам Гол-ден-Маунт. Все еще занятые сбросом обломков с гребня, они уйдут оттуда, лишь когда им будет недоставать камней.

Скаут и его люди имели, следовательно, достаточно времени, чтобы незамеченными пройти к другой оконечности горы. Если там остался кто-нибудь из бандитов, их нетрудно будет перебить, а потом, когда покажутся Хантер и остальные, их можно будет перестрелять, как горных козлов.

— Да будет так! — торжественно возгласил Самми Ским. — Позовем наших, почти у всех оружие при себе, наши карабины тоже при нас. От перекрытия до места полчаса ходу, а этим мошенникам понадобится для спуска не меньше двух часов.

Бену Реддлу напрямую не задавали никаких вопросов. Но решать было ему, и все ждали, одобрит ли он этот план — единственный план, по правде говоря, который так или иначе можно было осуществить и от которого можно было ожидать хоть какого-то успеха.

Но Бен Реддл молчал, как будто и вовсе не слышал, о чем толковали вокруг него. О чем же думал он сам?

Инженер, конечно, все прекрасно слышал и, когда уже стали подзывать других, чтобы двинуться в поход, остановил их.

— Нет... нет.

— Так чего же ты хочешь, Бен? — недоумевал Самми Ским.

— Ответить банде Хантера подобающим образом.

— Как?

— Вызвать извержение! И оно с большой степенью вероятности уничтожит их всех.

Именно так и произойдет, если извержение будет внезапным и застигнет врасплох находящихся на краю кратера.

Бен Реддл сделал шаг ко входу в галерею.

— Что вы собираетесь предпринять, господин Бен? — спросил Скаут.

— Взорвать стенку и устремить реку в жерло.

Заряды были давно подготовлены, их заложили в пазы, оставалось зажечь фитили.

Но когда инженер уже собрался войти в галерею, его остановил Лорик:

— Давайте я пойду.

— Нет! — отрезал Бен Реддл.

Он исчез в галерее и не был виден за полуразобранными маскировочными ветками. Добравшись до стенки, он поджег фитили и поспешно вернулся.

Через несколько минут раздался приглушенный взрыв, но казалось, что вся гора затряслась до самого основания.

Не было нужды задаваться вопросом, пробил ли взрыв стенку. Почти тотчас из галереи послышалось шипение: оттуда, видимо, не торопясь пошел первый поток лавы, а густые дымы и пары уже показались из входного отверстия.

— За работу! — приказал Бен Реддл.

Теперь надо было разрушить запруду и пустить воду в кратер. Все трудились рьяно, круша парапет кирками и заступами и отбрасывая лопатами щебень и землю. Через четверть часа вся эта работа, проделанная только наполовину, была уже не нужна: ее довершила вода.

Поток из неиссякаемого Раббер-Крик, пройдя по наклонному каналу и такой же наклонной галерее, ударил в бок Голден-Маунт. Пересилит ли этот поток встречный нажим паров и лавы из галереи? Таков был последний вопрос, и ответ на него вот-вот будет получен.

Инженер и все остальные с тревогой и нетерпением ждали, не забывая хорониться от глыб и осколков, которые по-прежнему сыпались с верхнего плато.

Прошло полчаса, прошел час. Вода продолжала течь, чуть ли не выходя из берегов канала, и обрушивалась в галерею, оттесняя пары. Она уходила в гору!

И вдруг раздался ужасающий взрыв. Пламя и дым, выходившие наверху, вздыбились на пять или шесть сотен футов. В воздух взлетали тысячи камней, кусков затвердевшей лавы, шлак, клочья пепла, и все это крутилось и взвихрялось, производя величайший треск и грохот. Верхнее плато наверняка растрескалось и местами рухнуло. А может быть, оно теперь все перекорежено или вообще провалилось? Может быть, кратер сильно расширился, чтобы излить огненную массу, восходящую из центрального очага.

Однако извержение каким-то образом получило направление на север. Камни и куски лавы сыпались в морские волны!

Да, Голден-Маунт извергалась в Северный Ледовитый океан.

— О-о-о... — протянул Самми Ским в крайнем изумлении, — а наши самородки...

Бен Реддл, Лорик, Билл Стелл сделали бы то же самое, но потеряли дар речи и с этой минуты думали не о техасцах, а о сокровищах одного из богатейших месторождений Северной Америки, которые на глазах у них исчезали в пучине океана.

В общем-то Бен Реддл не ошибся в расчетах. Пустив воду в кратер, он через час получил извержение. Земля тряслась и чуть ли не разверзалась. Пламя выло, пар свистел. Над вершинным плато поднялось облако в несколько сот футов. Выбрасываемые камни и целые глыбы взрывались, как бомбы, и сбрасывали с себя золотую пыль.

— Наши самородки взрываются! — причитал Самми Ским.

Все в отчаянии взирали на это страшное зрелище. Да, инженер сумел ускорить извержение Голден-Маунт, но он не сумел управлять им, и дело его закончилось поражением.

Караван мог теперь не бояться банды. Должно быть, Хантер и его сообщники, застигнутые столь внезапным явлением природы, не успели ни убежать, ни укрыться. Может быть, плато прямо-таки провалилось под их ногами? Может быть, их поглотил кратер, и они, сгоревшие, выброшены в пространство и теперь покоятся в глубинах Ледовитого океана?

— За мной... за мной! — спохватившись, прокричал Скаут.

Поскольку все они из предосторожности уже перешли на другую сторону канала, им было легко выйти на равнину и следовать вдоль подошвы Голден-Маунт. Быстро, почти бегом, достигли они стоянки техасцев. На это потребовалось минут двадцать.

Все остановились. Несколько людей Хантера, которые оставались на стоянке — примерно десяток, — бежали к лесу. Их лошади метались по равнине, перепуганные грохотом и видом извержения.

Стоянка была пуста. Но тут Скаут и его товарищи увидели, что пять или шесть бандитов, чудом уцелевших на плато, торопливо спускаются с Голден-Маунт, рискуя поскользнуться и переломать себе руки и ноги.

Среди них они заметили и Хантера, видимо получившего серьезные травмы, потому что он едва волочился на высоте в сотню шагов. Он цеплялся за кусты, падал, поднимался, сильно отставал от других, а те, оказавшись у подножия горы, тотчас пустились в бегство.

В этот момент раздался выстрел. Стрелял Нелуто, которому никто не успел помешать.

Хантер, пораженный в грудь, подскочил, покатился, кувыркаясь со скалы на скалу, и вдребезги разбился о землю у подножия Голден-Маунт.

 Глава XIV. ИЗ ДОУСОНА В МОНРЕАЛЬ.

Вот так нежданным образом закончилась эта кампания. Развязка оказалась совсем не той, на которую рассчитывали Бен Реддл и его товарищи и которая подарила бы им несметные сокровища вулкана. Конечно, происки техасцев сильно навредили планам Бена Реддла. Ради защиты людей он вынужден был в срочном порядке вызвать извержение. Но, так или иначе, он все равно вызвал бы его в свой день и час, и тогда золото, заключенное в кратере, точно так же оказалось бы вышвырнуто в Северный Ледовитый океан вместе с другими продуктами извержения.

— Вся беда в том, — рассуждал Скаут, — что вулкан уже проснулся, когда мы пришли к устью Маккензи.

— Да, — согласился Самми Ским, — Жак Лорье думал, что он потух, а он всего-навсего заснул и проснулся на несколько недель раньше, чем надо.

Все это было сущей правдой. Такое невезение лишило Бена Реддла всякой прибыли от экспедиции, и, что бы там теперь ни утверждали, он не утешится никогда!

— Ну, ну, бедняга Бен, — пробовал все-таки примирить его с судьбой Самми Ским, — отнесемся к случившемуся философски и мудро! Теперь остается только вернуться в родные места, которых мы не видали уже целых полтора года.

Ничего не ответив, Бен Реддл зашагал в лагерь. Поскольку стоянка Хантера обезлюдела, а выжившие бандиты исчезли, Билл Стелл счел справедливым прихватить оттуда две телеги взамен тех, что были разбиты в щепы камнями. Его спутникам удалось отловить на равнине двух-трех хантеровских лошадей. Их запрягли, и вся компания отправилась к Раббер-Крик.

Отбытие было назначено на завтра. И как не раз твердил Скаут, не следовало задерживаться, если Бен Реддл с Самми Скимом хотят вовремя вернуться в Доусон и затем отправиться в Ванкувер, прежде чем снежные бураны сделают путь непроходимым, а первые морозы остановят навигацию по рекам и озерам.

Лагерь кое-как подправили, чтобы провести в нем последнюю ночь.

Что касается водоотвода, он продолжал действовать, и как знать, не будет ли он вбирать в себя воды обширной дельты еще целые недели и даже месяцы.

— В конце концов, — предположил Скаут, обращаясь к Самми Скиму, — вода загасит вулкан.

— Вполне возможно, Билл, но не будем ничего говорить Бену. Он ведь способен ждать и ждать! А в кратере уже больше ничего нет. Прииск Голден-Маунт — теперь то же самое, что и прииск номер сто двадцать девять на Фортимайлз-Крик. Тот затоплен наводнением, этот вылил свое содержимое в море.

Последняя ночь была спокойной. Не было нужды охранять подступы к стоянке. Но несколько часов сумерек являли роскошную картину извержения во всей его красе и силе. Огни поднимались к облакам, рассыпаясь фейерверками, золоченый пепел обрамлял причудливыми завитушками вершину Голден-Маунт.

Наутро, в пять часов, караван Скаута закончил последние приготовления. Прежде чем дать сигнал к отправлению, Бен Реддл и Лорик решили исследовать полосу вокруг вулкана в радиусе примерно с четверть мили. Не выбросило ли сюда извержение хоть несколько золотосодержащих кварцевых кусков, хоть малую толику оплавленных самородков? Они непременно должны были выяснить это, прежде чем покинуть, по-видимому навсегда, эту землю на севере доминиона.

Ничего, абсолютно ничего! Извержение никуда не отклонялось, и все камни, шлаки, лава, пепел направлялись прямехонько к северу, падали и погружались в море, иногда в семи или восьми сотнях туазов от берега. Полная пустота со стороны равнины! Интенсивность извержения не снижалась, а, наоборот, усиливалась. Нечего было и думать подниматься к кратеру. Если Бен Реддл и пожелал бы совершить последнее восхождение на Голден-Маунт, ему бы это никак не удалось. Да, впрочем, чего ради восходить?

Караван выстроил свои повозки и двинулся в путь с двуколкой Нелуто впереди, в которую уселись инженер и Самми Ским. Повозки двинулись, дорогу указывал Скаут. Груза было мало, только лагерное снаряжение и запасы. Люди, канадцы и индейцы, тоже ехали в повозках, а не шли пешком, так что движение ускорилось. Как и при переходах сюда, предполагалось останавливаться в полдень на два часа и ночью на восемь часов.

Запасов пищи было на полмесяца, так как охота и рыбная ловля позволяли почти не трогать консервы в течение нескольких недель, проведенных у Голден-Маунт. Да и на обратной дороге охотников вряд ли ждет нехватка куропаток, уток или даже более крупной дичи. А если бы Самми Скиму снова удалось повстречать знаменитых лосей и убить одного, то кто бы сказал, что он сожалеет о длинном путешествии и долгом отсутствии дома?

Погода стояла неустойчивая, благоприятный сезон заканчивался. Однако можно было надеяться, что караван вернется в столицу Клондайка до сентябрьского равноденствия. Температура постепенно снижалась, с каждым днем солнце все ниже описывало свою дневную дугу. Предстояло еще страдать от холодов на ночных стоянках в почти лишенных деревьев равнинах бассейна Маккензи.

Когда караван сделал первую дневную остановку, чтобы позавтракать и накормить скот, Голден-Маунт еще была видна на горизонте. Бен Реддл долго не мог оторвать взгляда от драгоценных завихрений на верхушке.

— Да ну же, Бен! — взбадривал его Самми Ским. — Все превращается в дым и прах в этом мире. Подумаем-ка лучше вот о чем: ведь мы все еще в <двух тысячах восьмистах пятидесяти> милях от нашего дома на улице Жака Картье в Монреале!

Караван старался двигаться как можно быстрее, держа направление на Форт-Мак-Ферсон. Он поднимался по левому берегу Пил-Ривер, а этот пост Компании Гудзонова залива стоял, как известно, на правом берегу. Начались дожди и сильные порывы ветра, что очень затрудняло путь. Люди и скот утомились. Поэтому, когда караван добрался до форта после полудня двадцать второго августа, пришлось отдыхать сутки.

Люди Скаута не скрывали своего глубокого разочарования. Каждый рассчитывал на свою долю из богатств Золотого вулкана, и вот они возвращались с пустыми руками.

Утром двадцать четвертого августа поход возобновился. Погода теперь стала совсем отвратительной, начались снежные метели и вихри, которых так опасался Билл Стелл.

Из Форт-Мак-Ферсона караван уже не пошел берегом Пил-Ривер, так как река отклонялась к западу, в район, расположенный среди могучих хребтов Скалистых гор. Пришлось взять направление на юго-запад — кратчайший путь от Форт-Мак-Ферсона до Доусона. Полярный круг пересекли примерно в той же точке, что и в прошлый раз, оставив справа притоки Поркьюпайна.

Очень утомлял и обессиливал по-зимнему холодный ветер, хотя он и дул с юга. Повозки тащились кое-как. К тому же Самми Скиму и Нелуто не везло в охоте, потому что почти вся дичь уже улетела в южные края. Удавалось настрелять только немного уток, но и те должны были скоро исчезнуть.

К счастью, состояние здоровья всех было вполне удовлетворительным. Никто не заболел. Стойкие и выносливые индейцы и канадцы превозмогали усталость и утомление.

Наконец третьего сентября показались холмы, обрамляющие с востока столицу Клондайка, и после полудня караван остановился перед «Нортен-отелем» на Фронт-стрит.

Не было ничего удивительного в том, что о прибытии каравана Скаута немедленно узнал весь город.

Первым прибежал в гостиницу доктор Пилкокс, всегда спешащий, всегда радостный, который сразу же засвидетельствовал обоим двоюродным братьям свою глубокую к ним привязанность.

Первым делом он спросил:

— Как себя чувствуете?

— Хорошо, — ответил Самми Ским.

— Очень устали?

— Нет... не очень, доктор.

— Довольны?

— Довольны... что вернулись, — промямлил Самми Ским.

Доктора Пилкокса посвятили во все перипетии этой бесплодной экспедиции. Ему рассказали о крупных и мелких событиях, о встрече с бандой техасцев и нападении на лагерь, о том, как инженер задумал ускорить извержение вулкана, как с его помощью Бен Реддл и компаньоны освободились от злодеев и, наконец, о том, как громадные усилия кончились ничем, потому что золото Голден-Маунт покоится теперь в глубинах Ледовитого океана.

— Подумать только! — вскричал доктор. — Вулкан не сумел изрыгнуть свое содержимое в нужную сторону. И зачем только ему давали рвотное?

Под рвотным доктор подразумевал воду из Раббер-Крик, которая устремилась в чрево Голден-Маунт.

В качестве утешения он мог лишь повторить Бену Реддлу то, что говорил ему Самми Ским, но, разумеется, со своими, докторскими, вариациями:

— Будьте философом! Философия — самая гигиеническая вещь в мире. Если ты настоящий философ...

Но от доктора Пилкокса никогда нельзя было добиться, каковы же бывают следствия его медицинского «если».

В тот же день оба кузена посетили монастырскую больницу. Сестра Марта и сестра Мадлена были счастливы снова увидеть своих старых компаньонов по путешествию. А Самми Ским нашел двух монахинь такими же, какими знал их раньше, то есть целиком отдавшимися своему неустанному служению. Доктор же сказал:

— С такими ассистентками дело идет само по себе, и мы в состоянии излечить триста пятнадцать видов болезней, которыми страдает род человеческий.

На устроенной доктором вечеринке для своих соотечественников обсуждался вопрос, куда им ехать дальше.

— Вам не следует терять времени, — посоветовал доктор, — если только, конечно, вы не пожелаете провести вторую зиму в обожаемом Клондайке.

— Обожаемом... — машинально повторил Самми Ским. — Нет, я предпочитаю оказаться в обожаемом Монреале.

— Пусть так, господин Ским, но Доусон — молодой город, и его ждет великое будущее!

Бену Реддлу захотелось узнать, что сталось со сто двадцать девятым участком на Фортимайлз-Крик.

— Ах, господин Бен, — сказал доктор, — он по-прежнему скрыт водами новой реки, и Господу угодно, чтобы эта новая река никогда не иссякла.

— Почему же? — поинтересовался Самми Ским.

— Потому что ей присвоили мое имя, — приосанился доктор. — Река Пилкокс! Я испытываю некоторую гордость оттого, что фигурирую в перечне географических названий прекрасного Клондайка.

Да, теперь надеяться или опасаться, что вода спадет, не приходилось — сто двадцать девятый, как и сто двадцать седьмой, навеки скрыт рекой Пилкокс.

Бен Реддл и Самми Ским твердо решили уехать, и пора было собираться в дорогу. Зима обещала быть ранней, как ранним было и лето в этом году; рудокопы-золотодобытчики, зимовавшие до самой весны в Скагуэе или Ванкувере, уже покинули Доусон недели две назад.

В основном золотоискательская страда повсюду прошла удачно. Целые состояния были добыты в бассейне Юкона, на притоках Бонанза и Эльдорадо, на других речных и горных разработках. Прогнозы кадастра Огилви оправдывались и даже более: копи Клондайка дали столько же миллиардов, сколько миллионов дали залежи Африки, Америки и Океании.

На следующий день Бен Реддл и Самми Ским обсудили со Скаутом последние детали отбытия. Они рассчитывали на услуги этого преданного и умного канадца и попросили его сопровождать их до Скагуэя. Но вот что ответил им, по зрелом размышлении, Билл Стелл:

— Господа, я был бы счастлив и дальше послужить вам в роли проводника. Не скрою, однако, что уже слишком поздно путешествовать по равнинам Пелли. Через две недели реки и озера замерзнут, навигация прекратится, и мы вынуждены будем вернуться в Доусон.

Быть может, такая перспектива и не огорчила бы Бена Реддла, но он не стал высказывать своего мнения, опасаясь, что Самми Ским встанет на дыбы.

— С каждым днем становится холоднее, — продолжал Билл Стелл, — и если нам даже удастся пересечь озера, мы наверняка будем заперты в проходах Чилкута и вы не сможете добраться до Скагуэя.

— Что же делать? — заволновался Самми Ским, который в нетерпении расхаживал взад-вперед и никак не мог усидеть на месте.

— Нужно, — ответил Скаут, — постараться попасть в Сент-Майкл в устье Юкона. Там вы найдете пароходы, плывущие в Ванкувер.

— Но как спуститься по Юкону? — спросил Бен Реддл.

— Последний пассажирский пароход отчаливает из Доусона через два дня и прибудет в Сент-Майкл как раз перед тем, как ледяные заторы прекратят навигацию по всей реке.

Совет был разумен, тем более что он исходил от столь практичного человека, каким был Скаут, и надо было не колеблясь соглашаться.

— Ну, а вы как же? — поинтересовался Самми Ским.

— Я? — ответил Билл Стелл. — Я перезимую в Доусоне, что делал не раз, и подожду, когда можно будет вернуться на озеро Беннетт.

Когда о таком проекте было сообщено доктору Пилкоксу, тот одобрил его, тем более что и сам ожидал скорых и сильных морозов, а на его опыт можно было положиться. Впрочем, он принадлежал к людям, кто не побоялся бы пятидесяти и шестидесяти или даже сотни градусов мороза.

Решение было принято, отправляться предстояло через сутки, и сборы никого не затруднили.

Бен Реддл предложил Лорику ехать вместе с ними.

— Спасибо, господин Бен, — вежливо ответил мастер, — но я предпочитаю остаться в Доусоне. В будущем сезоне я наймусь на какую-нибудь концессию. Работы всегда хватит. Да и потом... вы же остаетесь собственником сто двадцать девятого, и что бы там ни говорили, а вдруг река Пилкокс вернет вам в один прекрасный день вашу собственность.

— И в этот день, — тихо проговорил Бен Реддл, чтобы его не расслышал кузен, — депеша...

— Да, — тоже вполголоса продолжил Лорик, — депеша будет отправлена мною господину инженеру Бену Реддлу, улица Жака Картье, Монреаль, Доминион.

Инженер и мастер всегда отлично понимали друг друга.

Но если Лорик не принял предложения Бена Реддла ехать вместе, то совсем иначе поступил Нелуто. Самми Ским, высоко ценивший преданность храброго индейца, спросил его:

— А ты, Нелуто, не собираешься ли ты остаться в этом краю восьмимесячных ветров и снегов?

— Куда же мне деваться, господин Ским? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Почему бы тебе не отправиться со мной в Монреаль?

— Как вам угодно, господин Ским.

— Я поселю тебя в Грин-Вэлли, а весной мы с тобой отправимся на охоту. Лоси тоже не замедлят сбежать из этого проклятого Клондайка и от всяких хантеров и мэлоунов, и мы убьем пару-тройку этих расчудесных животных.

— Господин Ским, я готов ехать, — ответил Нелуто с заблестевшими от радости глазами.

Осталось лишь оплатить Скауту расходы по экспедиции к Гол-ден-Маунт, и ему было воздано со всей щедростью. Правда, кошельки обоих двоюродных братьев сильно похудели, да и досадно было инженеру, когда он вспоминал, что все расходы могли бы с лихвой покрыться частицей богатств сто двадцать девятого прииска или Золотого вулкана.

Утром семнадцатого сентября настало время прощаться. Сестра Марта, сестра Мадлена и доктор Пилкокс проводили Бена Реддла и Самми Скима до юконского парохода, где они заказали два места для себя и одно для Нелуто. Мастер Лорик уже ждал их там.

У монахинь увлажнились глаза. У Самми Скима сжалось сердце при мысли о том, что, наверное, он больше никогда не увидит этих двух святых дев.

Доктор не скрывал сильнейшего волнения, когда пожимал руки своим соотечественникам, а прощальными словами Бена Реддла на ухо Лорику были:

— Не забудьте... депеша!

Пароход отчалил и скоро исчез за поворотом реки.

Расстояние между Доусоном и Сент-Майклом по Юкону составляет примерно шестьсот лье. Речной пароход длиной в двести футов и шириной в шестьдесят, движимый огромным задним колесом, шел быстро по течению реки, на которой уже встречались льдины и льдинки. В шести лье от Доусона он прошел между пиком Старик по левому борту и пиком Старуха по правому. Простояв пару часов в Кудахи, пароход пересек границу в тридцати шести лье от столицы Клондайка, семнадцатого достиг Серкла, этой деревни в полсотни изб, откуда Хантер отправился к Голден-Маунт. Затем было плавание по живописным местам с сотнями островов и островков, поросших разными хвойными деревьями, березами и осинами. Высокие берега эхом отражали резкие пароходные свистки. Потом полдня простояли в Форт-Юконе, некогда столице Клондайка, уже в ста восьмидесяти лье от Доусона. Это была, по всей видимости, очень богатая золотыми жилами и россыпями местность.

Здесь, где в главную реку впадает Поркьюпайн, Юкон достигает своего верхнего предела по географической широте, круто поворачивает на юго-запад и дальше сбрасывает свои воды в залив Нортон.

Бену Реддлу и Самми Скиму в общем было довольно интересно находиться в этом плавании, главными этапами которого для них были Форт-Хамлин, представлявший собой склад продовольствия и другого снабжения, и Рампарт, в устье Мунук-Крик, где жило тогда около тысячи золотодобытчиков, а дальше него поисковые работы еще не велись. Вид этого края привлекал жадные взгляды сотен пассажиров речного парохода, которые в большинстве своем возвращались с пустыми руками после бесплодной летней кампании.

Погода была неустойчивая, дождливая, порою снежная. Давал знать себя холод, льдин встречалось больше, чем предполагалось. Случались и ледяные заторы, и судно, которое к тому же делало остановку каждую ночь, сильно запаздывало. Продолжительность поездки удвоилась: вместо шести-семи дней она заняла целых двенадцать. После остановок у гор Танана, в Новикакате, в Нулато, напротив Воласатука, в Калтаге, в Форт-Гет-Тэе и Анвике — в последнем была основана миссия, за которой очень внимательно наблюдали окрестные индейцы, жившие не поселками, а племенными стоянками, — пароход достиг Старивилипака, самой южной точки реки, которая отсюда поворачивала на северо-запад, и Куллика, откуда начиналась дельта, через которую Юкон вливался в Берингово море.

От этого пункта оставалось тридцать два лье до Сент-Майкла, но они были пройдены за полдня, так как льдов тут не было.

Про этот порт, где обосновались компании навигации на Юконе, господин Арнис Семире сказал, что там непрерывно льют дожди и осадков выпадает больше шести футов за год. Бен Реддл, Самми Ским и Нелуто высадились под проливным дождем после полудня двадцать девятого сентября, проведя в пути в общей сложности четырнадцать дней.

Все же на следующий день им посчастливилось сесть на пароход «Кадьяк», отправлявшийся в Ванкувер. Тысяча сто пятьдесят лье отделяли их от этого города, откуда они уже прямым поездом проследуют в Монреаль. Правда, когда задули боковые ветры с длинного полуострова Аляска, «Кадьяк» попал в шторм, и ему пришлось в течение сорока восьми часов укрываться за островами Прибылова.

Но в итоге все это плавание, речное и морское, заняло меньше времени и было менее изнурительным, чем если бы они двинулись через озерные районы к Чилкуту — Скаут очень мудро советовал Бену Реддлу и Самми Скиму плыть по Юкону.

Семнадцатого октября «Кадьяк» вошел в порт Ванкувера.

Четыре дня спустя Бен Реддл и Самми Ским с Нелуто вернулись домой в Монреаль на улицу Жака Картье после полуторагодового отсутствия.

Но сколько горьких сожалений, сколько неутоленных желаний осталось в душе инженера! Переменился весь его характер, и казалось, он вот-вот разразится сетованиями на свою злосчастную судьбу.

И когда он имел намерение так поступить, Самми Ским всегда приговаривал:

— Ну вот... мой бедный Бен снова готов устроить извержение! В конце концов, если у тебя в жизни был вулкан, от него обязательно что-нибудь останется! 

Маяк на краю света.

 Глава I. НОВЫЙ МАЯК ЗАЖИГАЕТ ОГНИ.

Солнце садилось. Погода стояла прекрасная. Только у самого горизонта в лучах заката виднелись над морем облачка, которые постепенно тоже исчезнут в сумерках. Здесь, в высоких широтах Южного полушария, сумерки длинные.

Когда багряный диск уже наполовину скрылся за холмами, с борта «Санта-Фе» раздался пушечный выстрел, а на мачте развернулся и забился на ветру флаг Аргентинской Республики[111].

В то же мгновение на вершине маяка, возведенного недавно в бухте Эльгор, вспыхнул яркий свет. Смотрители, строительные рабочие, которые стояли на берегу, и команда судна приветствовали огонь первого на этих далеких берегах маяка громкими криками.

В ответ раздались еще два пушечных выстрела, и эхо от них долго перекатывалось по холмам. Затем флаг спустился, как и полагается на военном корабле, и остров, расположенный в месте слияния вод Атлантического и Тихого океанов, вновь погрузился в тишину.

Рабочие поднялись на борт сторожевика, а на суше остались лишь трое смотрителей маяка.

Один из них в это время нес вахту, двое других решили прогуляться по берегу, прежде чем зайти в дом.

— Итак, Васкес, завтра корабль уйдет? — обратился к своему товарищу тот, что был помоложе.

— Да, Фелипе, и, надеюсь, в пути с ним ничего не случится, — ответил Васкес.

— До дома путь неблизкий.

— Ну, дорога отсюда не длиннее, чем сюда, Фелипе.

— Догадываюсь, — ответил тот с улыбкой.

— Хотя, ты знаешь, — заговорил снова Васкес, — иногда на то, чтобы добраться до цели, времени уходит больше, чем на обратный путь. И вообще, полторы тысячи миль[112] — сущий пустяк для парохода, когда машина в порядке и паруса на месте.

— Да и капитан Лафайате отлично знает маршрут. Правда, Васкес?..

— Конечно, сынок, следует идти все время прямо. Чтобы попасть сюда, нужно держать курс строго на юг, а когда возвращаешься домой — строго на север. Если ветер не изменится и будет дуть с материка, корабль пройдет вдоль берега, как по тихой речке.

— По речке, у которой только один берег, — заметил Фелипе.

— Не важно, главное, что этот берег тебе помогает, а берег всегда помогает, когда находится с наветренной стороны.

— Вот именно, — подтвердил Фелипе. — А если ветер вдруг переменится?

— Плохо, если переменится. Но будем надеяться, что счастье не изменит «Санта-Фе». За две недели вполне можно пройти эти полторы тысячи миль и встать на якорь у Буэнос-Айреса.

— А если вдруг подует восточный ветер?..

— Тогда спасения нет ни в открытом море, ни у берега. Да, сынок. От Огненной Земли вдоль всей Патагонии[113] не найдешь ни одной удобной бухты[114]. И чтобы шквал не выбросил судно на берег, придется уйти в открытое море.

— Но погода, кажется, портиться не собирается.

— Да, не должна: лето только начинается... Впереди целых три месяца отличной погоды, вполне достаточно.

— Строительство закончилось вовремя, — добавил Фелипе.

-----------------

1.

2.

3.

— Как раз к декабрю. А декабрь в этих широтах, можно сказать, то же, что июнь в Северном полушарии. Реже налетают эти страшные ураганы, для которых потопить корабль — что унести шляпу с головы. Ну, а когда «Санта-Фе» доберется до гавани, пусть себе дует, пусть все рвет, ревет бурей на радость дьяволу! Нам-то с тобой нечего бояться, наш остров в море не унесет.

— Уж это точно. Капитан тем временем доложит, как здесь обстоят дела, и возьмет на борт наших сменщиков.

— И всего через три месяца вернется сюда.

— И найдет остров на том же месте.

— И нас на нашем острове, — добавил Васкес, потирая руки. Он глубоко затянулся из своей трубки, и густое облако дыма окутало его.

— Да, сынок, остров — не корабль, который волны швыряют из стороны в сторону, с нашего якоря не сорвешься — зацепились за Американский материк. Конечно, мести, здесь нехорошие. Мыс Горн[115] вполне заслужил свою дурную славу. Сколько кораблей разбилось на камнях у острова Штатов[116], какие богатства затонули в этих морях! Но теперь все изменится. На острове зажегся маяк, и никакому урагану, никакой буре его не потушить! Огонь вовремя предупредит об опасности, и даже в самую темную ночь морякам теперь не страшны ни утесы Сан-Дьегос, ни мыс Сан-Хуан, ни скалы Фэллоуз. Мы позаботимся, чтобы на башне у нас всегда ярко светил маяк.

В словах Васкеса слышалась уверенность, и его собеседник, кажется, приободрился. На сердце у Фелипе было неспокойно: предстояло провести три долгих месяца на пустынном острове, вдали от дома, от людей. Одна надежда на корабль, который вернется весной.

А Васкес тем временем продолжал:

— Знаешь, браток, я сорок лет проплавал по морям Нового и Старого Света, сначала юнгой, матросом, потом боцманом, и вот на старости лет повезло — назначили смотрителем на маяк, и на какой! «Маяк на Краю Света».

Очень подходящее название: башня стоит на краю острова, который находится на самой оконечности материка. За сотни миль от всех обитаемых и обжитых человеком мест.

Васкес докурил трубку и выбил пепел на ладонь.

— Ты когда собираешься сменить Мориса на вахте?

— В десять.

— Ладно, а я заступлю с двух ночи.

— Договорились. Пока же лучше всего пойти спать.

— Да, Фелипе, по койкам!

Собеседники повернули к маяку, прошли через калитку в ограде и скрылись за дверью домика рядом с башней.

Дежурство прошло спокойно. Когда начало светать, Васкес погасил прожектор.

На Тихом океане приливы обычно незначительны, особенно у берегов Америки и Азии, а в Атлантике наоборот[117] — идут мощной волной, что чувствуется даже вблизи Магелланова пролива[118].

В тот день отлив начинался в шесть часов утра, и, чтобы утром сняться с якоря, к рассвету следовало полностью подготовиться к плаванию.

Но за ночь работы не удалось закончить, и капитан решил отложить выход в море до вечернего отлива[119].

Пароход военно-морского флота Аргентинской Республики, водоизмещением[120] в двести тонн, мощностью в сто шестьдесят лошадиных сил, с экипажем почти в пятьдесят человек, не считая капитана и его помощника, назывался «Санта-Фе». В те времена еще не знали быстроходных крейсеров, торпедоносцев и скорости в девять узлов[121] вполне хватало для патрулирования берегов Патагонии и Огненной Земли, где плавали только рыбаки на своих суденышках. В тот раз «Санта-Фе» получил особое задание: доставить к самому проливу Ле-Мера[122] рабочих и материалы для возведения маяка. Проект принадлежал одному инженеру из Буэнос-Айреса.

Капитану поручили проследить за ходом работ и дождаться их завершения.

Последние три недели «Санта-Фе» простоял в бухте Эльгор, и теперь, когда выгрузка съестных припасов для Васкеса и его товарищей закончилась и капитан Лафайате убедился, что у смотрителей будет все необходимое, предстояло забрать рабочих и уйти с острова Штатов. Если бы не вышло задержки со строительством, «Санта-Фе» еще месяц назад вернулся бы в порт приписки.

Все это время судно спокойно стояло на якоре в глубине бухты Эльгор, надежно защищенное ее берегами от всех ветров. Опасность поджидала корабль в открытом море. Правда, весна прошла без особых бурь, и хотелось надеяться, что лето на Магеллановом архипелаге[123] тоже сжалится над моряками и ограничится короткими шквалами.

Пробило семь утра. Капитан Лафайате с помощником Рьегалем вышли из своих кают.

Матросы заканчивали уборку, гоня швабрами по палубе воду, которая сливалась в море через шпигаты[124]. Боцман в последний раз проверял, все ли в порядке, готов ли корабль к отплытию. Сниматься с якоря собирались не раньше полудня, но паруса уже расчехлили, а вентиляционные трубы, медные части нактоуза[125] и решетки были начищены до блеска, большую шлюпку с утра подняли на борт и закрепили на месте, а малую пока, на всякий случай, оставили на плаву.

Взошло солнце, и над судном взвился флаг. Вскоре склянки[126] на баке[2] пробили восемь раз, и новая смена заступила на вахту.

После завтрака офицеры вернулись на полуют. Ветер дул с берега, небо почти совсем очистилось от облаков.

Капитан решил отправиться на берег. Прежде чем уйти из бухты, ему хотелось еще раз обойти маяк с пристройками, проверить работу аппаратуры. Шлюпка причалила, прибывшие сошли на берег.

На сердце у офицеров было тревожно: беспокоила судьба людей, которых приходилось надолго оставлять на этом диком острове.

— Нелегко им придется, — сказал капитан. — Они, конечно, бывалые моряки, всего повидали на своем веку, и служба на берегу для них — почти отдых.

— Да, наверное, это так, — проговорил Рьегаль, — но служить на маяке вблизи от обжитых берегов, откуда можно легко добраться до людей в любой момент, — это одно, а остаться на необитаемом острове, от которого корабли стараются держаться подальше, как только завидят его на горизонте, — совсем другое.

— Согласен, Рьегаль. Поэтому и сменят их здесь уже через три месяца, хотя первая вахта приходится на самое благоприятное время года.

— Да, к счастью, зимовать Васкесу и его товарищам на мысе Горн не придется. Зимы-то здесь страшные.

— Действительно страшные, — подтвердил капитан. — Мне пришлось однажды идти вдоль берегов Южной Америки от острова Отчаяния[127] до архипелага Богоматери[128], мимо мыса Пилар[129], и я узнал, что такое настоящий шторм. Но дом на маяке крепкий, бури ему не страшны. Провианта хватит, даже если придется задержаться здесь на два лишних месяца. Со здоровьем у парней все в порядке, будем.

-----------------

1 В старину время на судах измерялось песочными часами, рассчитанными на 30 минут. Каждый переворот часов («склянок») сопровождался ударом в судовой колокол. Отсюда и пошло выражение «бить склянки». Жизнь на корабле делилась на 3 смены (вахты), каждая из которых подразделялась на утреннюю и вечернюю подвахту. Длительность подвахты составляла в обычных условиях 4 часа, или восемь склянок. Смена вахт происходила в полночь, 4 и 8 часов утра, в полдень и т. д. надеяться, что с ними ничего не случится в ближайшее время. Ветры здесь, конечно, холодные, но воздух чистый — продувает сразу с двух сторон. Кстати, Рьегаль, вам известно, что, когда объявили о наборе смотрителей для Маяка на Краю Света, от желающих отбоя не было!

Так, за разговором, капитан и его спутник дошли до ограды, открыли калитку. Васкес и двое других смотрителей уже поджидали их. Моряки приветствовали офицеров по всей форме, те козырнули в ответ и прошли в дом.

Прежде чем заговорить, капитан Лафайате внимательно — от кончиков меховых сапог до капюшона прорезиненного плаща — осмотрел обмундирование остающихся, а затем обратился к старшему смотрителю:

— Как прошла ночь?

— Хорошо, — ответил Васкес.

— Кораблей в море не заметили?

— Ни одного. Воздух чистый, и огни были бы видны за четыре мили от берега.

— С лампами все в порядке?

— Ни разу за ночь не погасли, капитан.

— Во время дежурства не замерзли?

— Нет, капитан. Там все хорошо закрыто со всех сторон, стекла двойные.

— Давайте осмотрим дом, а затем поднимемся на маяк.

— Слушаюсь, капитан, — ответил Васкес.

Жилые помещения располагались в нижнем этаже башни. Толстые стены строения могли выдержать удары самой свирепой бури. Гости с корабля осмотрели все помещения. Дом надежно укрывал людей от ливней, холодов и пурги, которыми так страшны приполярные широты.

Жилые комнаты выходили в коридор, который вел к двери, откуда лестница поднималась наверх, на галерею.

— Пройдемте на маяк, — предложил капитан.

— Слушаюсь, — снова сказал Васкес.

— Нам достаточно одного сопровождающего.

Васкес знаком приказал товарищам оставаться внизу, а сам открыл дверь и стал подниматься, офицеры последовали за ним. Каменные ступени узкой винтовой лестницы, вделанные прямо в стену, освещались через узкие бойницы, прорезанные в башне на разной высоте.

Наконец добрались до вахтенного поста, теперь сам фонарь и осветительное оборудование находились как раз над ними. Офицеры расположились на скамье, которая шла кругом, вдоль всего помещения. Через оконца открывался вид на четыре стороны света.

Внизу ветер казался не очень сильным, а здесь, наверху, в ушах свистело и громкие крики чаек, альбатросов[130] и фрегатов[131] едва доносились с моря. Лафайате с помощником двинулись дальше: по легкой лесенке взобрались на балюстраду[132], которая шла вокруг фонаря; отсюда были видны море и все окрестности. С запада, насколько хватало глаз, — безлюдный остров и пустынное море, на северо-западе, сворачивая к югу, кромка берега описывала широкую ровную дугу, и лишь холмы Сан-Хуана на северо-востоке нарушали однообразие. Вся жизнь сосредоточилась в глубине бухты Эль-гор, у подножия здания, на берегу, где суетились матросы с «Санта-Фе». А дальше, до самого горизонта, снова не виднелось ни паруса, ни дымка над трубой — ничего, кроме бесконечного и бескрайнего океана.

Гости пробыли наверху около четверти часа, а затем вернулись на судно, захватив с собой Васкеса. Там они пообедали и снова отправились на берег, чтобы посвятить оставшееся до отплытия время знакомству с северной частью бухты.

На лоцманов[133] в этих местах рассчитывать не приходилось, и каждый раз, когда корабль возвращался к стоящему маяку, капитан рисковал судном и людьми, поэтому он при всяком удобном случае старался поближе познакомиться с местами, так мало и плохо изученными.

Моряки прошли вдоль берега, затем вернулись к узкому перешейку, соединяющему мыс Сан-Хуан с остальным островом, чтобы осмотреть побережье одноименного залива[134], врезающегося в сушу по другую сторону бухты Эльгор. Здесь можно устроить отличную стоянку: дно глубокое и даже крупнотоннажные суда подойдут прямо к берегу.

— К сожалению, попасть в залив непросто. Но если в паре с нашим маяком зажечь на мысу хоть самый слабый огонек, кораблекрушения будут случаться гораздо реже.

— Да, верно. Ведь от самого Магелланова пролива больше негде укрыться от бурь, — подтвердил лейтенант Рьегаль.

К четырем часам прогулка закончилась, офицеры попрощались с Васкесом и его товарищами и поднялись на борт, а те остались стоять на берегу, дожидаясь отплытия патрульного судна.

Через час паровые котлы «Санта-Фе» хорошо разогрелись, а из трубы клубами повалил густой черный дым. Капитан ждал, когда море успокоится, намереваясь с наступлением отлива сняться с якоря. Без четверти шесть капитан приказал развернуть корабль и немного сбросить давление в котлах. Предохранительный клапан открылся, и лишний пар вырвался наружу.

Второй помощник стоял на носу и наблюдал за работой матросов. Вот якорь пошел вверх, показался над водой, вот его подтянули к борту и закрепили.

Пароход двинулся в путь, провожаемый прощальными криками с берега. И что бы там Васкес ни говорил, все переживали: смотрителям маяка не хотелось расставаться с командой судна, а офицеры и экипаж «Санта-Фе» беспокоились за людей, которым предстояло пробыть три месяца одним на острове, затерявшемся у самой южной оконечности Американского материка.

Прежде чем выйти в открытое море, судно пересекло бухту, держась северо-западного побережья, и, только обогнув мыс Сан-Хуан, корабль вышел в открытое море, увеличил ход и к ночи оказался так далеко от земли, что огонь Маяка на Краю Света превратился в звездочку у самого края горизонта.

 Глава II. ОСТРОВ ШТАТОВ.

Остров Штатов, который иногда еще называют Землей Штатов, расположен на юго-восточной оконечности Нового Света и является последней, самой восточной точкой Магелланова архипелага, который оказался исторгнутым когда-то, давным-давно, из глубин планеты, за пятидесятой параллелью южной широты, всего семью градусами севернее Полярного круга[135].

Два океана омывают остров с запада и с востока[136], и кораблям, которые намереваются попасть из Атлантического в Тихий, приходится огибать мыс Горн и идти мимо этого кусочка суши, независимо от того, куда — на восток или на запад — лежит их путь.

Пролив, отделяющий остров от материка, известен с ХVII века благодаря Ле-Меру — одному голландскому мореплавателю, который дал ему свое имя. Путь через пролив короче и безопасней, так как кораблю не угрожают громадные океанские волны, которые ревут и бьются о южный берег острова Штатов[137].

И парусники и пароходы предпочитают эту полоску спокойной воды шириной около двадцати пяти километров, которую закрывает от океана десятимильный выступ мыса Сан-Антонио и мыса Кемпе.

Протяженность острова — тридцать девять миль вдоль, с запада на восток — от мыса Сан-Бартоломео до мыса Сан-Хуан и одиннадцать миль поперек — от выступа мыса Колнетт до мыса Уэбстер[138].

Океанская береговая линия очень изрезана — сплошные заливчики, бухты, бухточки, но путь туда прегражден островками или торчащими из воды скалами, и с какой стороны ни подойди — даже в тихую погоду, — бешеные волны разобьют судно в щепки о неприступный частокол отвесных скал и подводных камней.

На острове жителей нет[139], но там можно было бы просуществовать, по крайней мере, четыре месяца в году, в течение «лета», с ноября по февраль — теплого времени года в этих широтах. Для скота есть подходящие пастбища на равнине, к востоку от залива Парри, между мысом Конвид и мысом Уэбстер. Когда под лучами антарктического солнца сходит снег[140], из-под земли пробивается сочная зеленая трава, и влаги ей хватает до самой зимы. Здесь вполне можно было бы разводить жвачных животных, которые приспособлены к жизни на широтах Магелланова архипелага. С наступлением холодов скот следовало бы перевозить в Патагонию или на Огненную Землю, где климат помягче.

Кстати, в тех местах встречаются гуанако[141], животные, похожие на сильно одичавших косуль, их мясо, если его хорошо прожарить или проварить, вполне съедобно. По-видимому, зимой эти копытные добывают себе корм из-под снега и таким образом переживают холода и не погибают от голода.

По краям равнины видны редкие рощицы — чахлые деревья с бледной вялой листвой — в основном антарктический бук (высокое, до шестидесяти футов, дерево с горизонтально растущими ветвями), встречаются также местные морозоустойчивые разновидности барбариса и ванильного дерева.

Но растительностью остров покрыт не более чем на четверть, остальная территория — скалистые плато[142], пересеченные глубокими расщелинами или длинными грядами ископаемых лав, оставшихся от извержения древних вулканов, которые сами уже давно исчезли с лица земли. Дальше к западу — сплошные скалы, и чем ближе к берегу, тем выше и обрывистей, а у самой воды — неприступные отроги конической формы, с вершины которых — три тысячи футов[143] над уровнем моря[144] — весь остров был бы виден как на ладони. Они похожи на острые позвонки и являются продолжением хребтов Анд[145], на которых держится весь Американский материк.

Конечно, антарктический климат, ураганные ветры, вымораживающие все и вся, не дают разрастись местной флоре. Лишь некоторым видам растений удалось прижиться, да и то лишь со стороны Магелланова пролива, а также на Мальвинских островах, в ста морских милях от Огненной Земли. Здесь растут ракитник, черноголовник, норичник, вероника, ковыль и некоторые дикие злаки. Их соцветия, бледные, почти незаметные в тени деревьев и на лугу, среди травы, увядают, не успев распуститься. Кроме того, у подножия скал и на плоских вершинах, где скапливается птичий помет, появляются мхи, а в земле — среди древесных корней — можно обнаружить съедобные корешки, например азалию, которую южноамериканские индейцы используют вместо хлеба. Но этим, конечно, не прокормишься. К тому же на всем острове не найти ни речушки, ни ручейка, среди камней не бьет ни одного ключа. Но в озерцах и лагунах[146], сохраняющихся все лето и затем до самых заморозков, воды хватает: за восемь месяцев, пока стоит зима, вьюги наметают большие сугробы, которые начинают таять под косыми лучами солнца с приближением теплого, а точнее сказать, не очень холодного времени года, и наполняют все водоемы, благодаря чему почва не испытывает недостатка во влаге. Вот и сейчас, в самом начале нашей истории, со всех холмов вблизи маяка устремились вниз, прямо в бухту Эльгор и в залив Сан-Хуан, мощные потоки талой воды.

Но если сам остров очень беден живностью, то прибрежные воды просто кишат рыбой, вот почему, несмотря на опасности, подстерегающие рыбаков в проливе Ле-Мер, огнеземельские аборигены часто промышляют в этих водах и не жалуются на улов. Водятся здесь хек[147], корюшка[148], морской налим[149], дорада[150], бычок, бонито, рыба-молот[151] и кефаль.

Количество и разнообразие рыбы могло бы привлечь сюда и большие рыболовные суда, тем более что в теплое время года в водах Антарктики появляются усатые киты, кашалоты, а также морские львы и тюлени, которые, спасаясь от бездумного истребления, вынуждены укрываться в местах, где охота на них — не только опасное, но и трудное занятие. К тому же и сам берег очень привлекателен: отмели, бухточки, выступающие над водой утесы, изобилие двустворок мидий, устриц; моллюски там и сям попадаются между камнями.

Пернатых тоже бесчисленное множество: белоснежные альбатросы, бекасы[152], зуйки[153], улиты[154], морские жаворонки[155], шумные крачки, крикливые чайки, оглушительные поморники.

Но из всего вышеперечисленного не следует, что Аргентинская Республика или Чили[156] уж очень хотели бы присоединить остров Штатов к своим землям. Что бы там ни было, речь ведь идет просто о громадном утесе, на котором никто не живет. Во времена, когда происходили описываемые события, остров, как и весь Магелланов архипелаг, находился в совместном владении обоих государств на оконечности Южно-Американского материка[157]. Летом местным морякам с Огненной Земли иногда приходится укрываться от бурь у его берегов. А торговые суда обычно предпочитают переходить из одного океана в другой через Магелланов пролив, который очень точно показан на всех морских картах и потому гораздо безопаснее для морехода, особенно с тех пор, как появились пароходы. Практически, к острову Штатов подходят лишь корабли, чей путь лежит в направлении к мысу Горн или от него.

Морским державам следовало объявить благодарность Аргентине, решившей построить этот Маяк на Краю Света[158]. Дело в том, что на всем протяжении архипелага в те времена не горело ни одного сигнального огонька, от мыса Вирхенес[159] в Атлантическом океане до самого мыса Пилар при выходе в Тихий океан, и прожектор на башне острова Штатов, конечно, мог оказать неоценимые услуги мореплавателям в этих гибельных местах, тем более что даже мыс Горн, на камнях которого разбилось столько кораблей, не располагал маяком. А кораблекрушения случались бы гораздо реже, если бы навигаторы знали дорогу в пролив Ле-Мер.

Очевидно, все вышесказанное и объясняет решение аргентинского правительства зажечь на берегу бухты Эльгор путеводный огонь. Строительство было закончено за один год, и в тот день, 9 декабря 1859 года, впервые загорелся фонарь на вершине башни.

В ста пятидесяти метрах от кромки берега над поверхностью острова уступом поднимается площадка в четыреста—пятьсот квадратных метров, нечто вроде каменной террасы высотой в тридцать-сорок метров. На этом-то уступе, который упирается другим своим боком в скалу, и выросло здание маяка, а рядом — пристройка: жилой дом и склад. В доме есть спальня с кроватями, платяными шкафами, тумбочками, стульями, здесь же находится печь, труба которой выходит на крышу. Рядом со спальней — столовая с большим столом посередине и лампой над ним, а рядом еще одна печь с плитой. В подвесных шкафах — инструменты: подзорная труба, барометр, термометр, запасные лампы к прожектору, на стене — часы с гирей.

Продукты хранятся на складе. Это разные консервы — солонина всех видов, сало, сушеные овощи, галеты, чай, сахар, кофе, бутылки с виски и спиртом. Там же самые необходимые лекарства и масло для фонаря. Рядом со складом сарай с углем для отопления помещений. Всего этого хватит на целый год, хотя каждые три месяца люди должны меняться и запасы возобновляться.

Все строение целиком имеет округлую форму и походит на мощную башню. Стены ее способны выдержать напор самых грозных бурь и самых яростных ураганов, что так часто возникают здесь, близ границы двух океанов. Строители использовали местный материал и сложили здание из булыжников, которых полно на острове. Тщательно подобранные камни точно подогнаны один к другому и еще скреплены железными скобами. Как говорит Васкес, никакому шквалу не справиться! Люди сумеют сберечь зажженный огонь, несмотря на все штормы, которыми славится Магелланов архипелаг. Фонарь находится на высоте двухсот двадцати трех футов, и с учетом собственных размеров маяка, а также высоты его основания над уровнем моря, свет прожектора виден, по крайней мере, на пятнадцать миль вокруг.

Вообще-то масляный светильник, даже самый совершенный, едва различим уже в десяти милях от берега. Ни газовых, ни электрических ламп тогда еще не изобрели. Устанавливать сложные механизмы здесь нельзя. С ними смотрителям не управиться, а механикам добраться до столь удаленного и труднодоступного места непросто.

Десятимильной зоны видимости, впрочем, вполне достаточно для кораблей, откуда бы они ни шли: с северо-востока, с востока или с юго-востока. При появлении маяка на горизонте у судна остается еще вполне достаточно чистой воды, чтобы завернуть в пролив Ле-Мер или обогнуть остров с юга, и если строго следовать указаниям лоции[160], изданной морским департаментом, то путь совершенно безопасен: нужно только твердо держаться курса: маяк все время должен оставаться с норд-норд-веста[161] или с зюйд-зюйд-оста[162], в зависимости от того, собираетесь вы обогнуть остров с юга или пройти через пролив. Мыс Сан-Хуан и скалы Северал и Фэллоуз останутся либо по левому, либо по правому борту, судно при этом не рискует сесть на мель, ему не страшны ни ветер, ни течения.

В крайнем случае, если придется зайти в бухту Эльгор, корабль, ориентируясь достаточно по этому огоньку, сможет добраться до безопасного места и бросить якорь. «Санта-Фе» в следующий раз легко найдет дорогу к своей стоянке даже в темноте.

Заливчик вытянулся на три мили, если считать от мыса Сан-Хуан, а свет виден за десять, таким образом, до берега у судна остается еще целых семь миль.

Когда-то прожектора имели параболические зеркала, которые вполовину уменьшали их яркость, но с тех пор много изменилось: появились сферические отражатели, в которых почти не происходит потери света.

К тому же, поскольку никаких других огней в тех местах не зажигалось, морякам трудно было спутать его с чем-нибудь, установка получилась довольно простой: не требовалось ни вспышек, ни мигания: на десятки миль вокруг, даже на мысе Горн, ни один огонь не светит в ночи, и нашим смотрителям не придется постоянно возиться с ремонтом сложных механизмов.

Внутри фонаря установлены лампы с двойной продувкой и многорядным круговым фитилем, что дает очень большую яркость свечения при малом объеме, если пламя поместить в самом фокусе линз. Фитили обильно пропитываются маслом благодаря специальной системе подкачки. Линзы внутри фонаря располагаются в несколько рядов, причем стекло лампы имеет самую обычную форму, но оно как бы заключено внутрь целого ряда тонких стеклянных колец, подобранных таким образом, что имеют один общий фокус и свет, проходя сквозь них, собирается в единый пучок параллельно идущих лучей, а не рассеивается во все стороны, из-за чего значительно увеличивается яркость маяка. Патрульное судно снялось с якоря еще до захода солнца, но даже при свете дня у капитана ни разу не возникло сомнений относительно эффективности использования новой оптики или месторасположения сигнальных огней.

Успех дела теперь зависел только от смотрителей, от их внимательности и точности в работе. Если лампы содержать в порядке, вовремя менять фитили, заправлять маслом, точно регулировать его поступление, не забывать зажигать огонь по вечерам и гасить его с восходом солнца, не оставляя без внимания даже самую мелочь, то плавание по окраинам Атлантического океана станет значительно проще. Впрочем, не было оснований сомневаться в честности и трудолюбии Васкеса и его товарищей. Желающих работать здесь оказалось очень много, и этих троих выбрали именно потому, что уже известны были их мужество, выносливость и обязательность.

Напомним еще раз, что строители постарались обеспечить полную безопасность людям, которые оставались совсем одни в нескольких сотнях миль от Буэнос-Айреса, откуда только и могли прийти помощь и поддержка. Впрочем, обитатели материка и архипелага редко показывались в этих местах и никогда надолго не задерживались, даже в теплое время года, к тому же они пользовались репутацией совершенно безобидных рыбаков, которые всегда торопились вернуться с уловом к себе домой — на Огненную Землю или на один из островов архипелага. Никого другого здесь вообще никогда не замечали. Мореплавателям слишком хорошо было известно коварство прибрежных вод, так что никому не приходило в голову спасаться от бури среди скал, в то время как внутри архипелага легко найти укромную бухту или заливчик.

И все же пришлось принять некоторые предосторожности на случай появления в бухте Эльгор подозрительных гостей. Вход в пристройку закрывали толстые двери, запирающиеся изнутри, на окнах жилой части и склада укрепили решетки, Васкеса и его товарищей снабдили запасом патронов к карабинам и револьверам.

Кроме того, коридор, который вел к лестнице наверх, упирался в обитую железом дверь, ее ни пробить, ни высадить нельзя, а иначе в башню не попасть. Остаются еще узкие окошки — бойницы в стене, но они тем более недоступны, так как забраны крестом-решеткой, а на галерею можно забраться только вскарабкавшись по цепи громоотвода.

Рабочие потрудились на совесть, выполнили полностью и в срок задание республиканского правительства Аргентины.

 Глава III. СМОТРИТЕЛИ МАЯКА.

Период с ноября по март — время самого активного судоходства у Магелланова архипелага. Море, правда, не становится спокойнее, и волны двух океанов все с той же силой бьются друг о друга при встрече, но небеса хмурятся реже, а ураганы пролетают быстрее.

Парусники и пароходы стараются именно в этот период «предсказуемой» погоды обогнуть Американский континент, обойдя с юга мыс Горн. Однако слишком редко появляются корабли, чтобы нарушить монотонность бесконечно длинных дней. В те воды и раньше редко кто заходил, а с появлением пароходов и новых, точных морских карт открылся путь через Магелланов пролив — более короткий и надежный.

Но моряки, которые попадают служить на маяк, обычно не боятся скуки и однообразия. По опыту матросской или рыбацкой жизни им известно, что время дольше тянется, если обращать на него внимание, поэтому у них всегда есть чем заняться, чем отвлечься, тем более что обязанности смотрителя не ограничены зажиганием и гашением в определенный час ламп на башне: дежурный должен внимательно следить за морем и за появлением судов вблизи острова, держать под наблюдением побережье от мыса Сан-Хуан до скал Северал, не удаляясь более чем на три-четыре мили от строения, а также вести «бортовой журнал» маяка и заносить туда все, что происходит на острове и рядом с ним: какие парусники, какие пароходы пройдут, их названия и номера, если сообщат, записывать высоту приливов, направление и силу ветра, изменения погоды, продолжительность дождей, частоту гроз, регулярно измерять давление по барометру, температуру воздуха и все прочее, что позволит впоследствии составить метеорологические карты района.

Васкес, так же как Морис и Фелипе, родился в Аргентине. Но именно Васкеса назначили старшим смотрителем маяка на острове Штатов. К тому времени ему исполнилось сорок семь лет. Он успел уже избороздить земной шар вдоль и поперек всех ста восьмидесяти параллелей и не раз попадал в сложнейшие ситуации, где иногда в один миг решался вопрос жизни и смерти. Но крепкое здоровье, необыкновенная выносливость, а главное, решительность и волевой характер помогли ему выстоять. Так что главным его поставили не только потому, что он был старше остальных по возрасту. Все в Адмиралтействе знали боцмана, получившего закалку на службе в морском флоте Республики. Хотя и не дослужился он до больших чинов. Моряки его уважали как человека, на которого можно положиться. Поэтому, когда стало известно о его желании пойти смотрителем нового маяка, ему не колеблясь предложили стать там старшим.

Двое других, тоже моряки, были чуть моложе, Фелипе — сорок, а Морису — тридцать семь. Все трое знали друг друга очень давно, и Васкес сам выбрал их себе в помощники. Семья была только у Мориса, жена которого работала служанкой в меблированных комнатах где-то в Буэнос-Айресе. Ей пришлось на три месяца расстаться со своим мужем.

Когда их дежурство закончится, все трое поднимутся на борт сторожевика, чтобы вернуться домой, а вместо них на острове останутся их сменщики, прибывшие на «Санта-Фе». А еще через три месяца снова заступит на дежурство команда Васкеса.

Тогда им придется прожить на острове на маяке с июня по август — всю зиму. И если в первую смену погода не обещала особых сюрпризов, то по возвращении сюда во второй раз моряков ожидала тяжелая жизнь. Кстати сказать, эта перспектива их не очень беспокоила: успевшим акклиматизироваться в антарктических широтах мороз и вьюги не так страшны.

Уже с десятого декабря все работы были расписаны по дням и по часам. Тот, кому выпадало ночное дежурство, от заката до восхода солнца, оставался на посту и следил за тем, чтобы с лампами ничего не случилось; остальные в это время отдыхали. Днем всю аппаратуру тщательно проверяли, если требовалось — заменяли фитили, прочищали и протирали стекла, чтобы в темноте свет оставался всегда ярким и сильным.

Кроме того, в зависимости от распорядка дня, команда собиралась обследовать бухту, вплоть до устья у выхода в море — либо пешком по берегу, либо в парусной шлюпке, которая стояла рядом с домом, в заливчике, отлично укрытая береговыми скалами от восточных ветров, самых опасных здесь.

Само собой разумеется, команда никогда не отправлялась в такие походы в полном составе: маяк нельзя оставлять без присмотра, поэтому кто-то из троих постоянно находился наверху, на башне. Дело в том, что внизу, у подножия строения, обзор закрывали скалы со всех сторон, кроме востока и северо-востока, так что моряки на острове могли не заметить идущие мимо корабли и пропустить их сообщения.

Первые дни после отплытия «Санта-Фе» прошли спокойно, без приключений. Погода стояла хорошая, довольно теплая. Термометр поднимался иногда выше десяти градусов по Цельсию. Легкий бриз[163] дул днем с моря, а после захода солнца — с северо-запада, со стороны материка. Несколько раз принимался дождь, и, поскольку становилось все теплее, скоро следовало ожидать гроз и изменений в погоде.

Под лучами солнца, которое постепенно набирало силу, начали пробуждаться растения. На лугу, рядом с постройками снег уже совсем сошел, и земля покрылась нежно-зеленым ковром. В перелеске ветки антарктического бука выпустили молодые листочки. Ручей, полный талой воды, сбегал с кручи к заливу. Стволы деревьев и скалы покрылись мхом и лишайниками, появилась ложечная трава, которая так хорошо помогает при цинге. Короче, наступало лето (на Магеллановом архипелаге не употребляют поэтического слова «весна»), и оно могло простоять здесь, на краю Америки, еще месяц-полтора.

В тот день, как обыкновенно к вечеру, пока еще не настал час зажигать огни, команда собралась на верхней галерее, и, когда все устроились на балконе, что идет вокруг фонаря, Васкес начал беседу.

— Ну, ребята, — заговорил он, набив до краев трубку и подав тем самым пример остальным, — как вам на новом месте? Привыкаете?

— Ну, вообще-то, — ответил Фелипе, — прошло так мало времени, что мы еще не успели ни заскучать, ни устать.

— Да и три месяца тоже пролетят так быстро, что мы и не заметим, — добавил Морис.

— Вот именно, — подтвердил старший смотритель, — пронесутся как легкий корвет[164] на всех парусах.

— Кстати, за весь день сегодня не показалось ни одного судна, даже далеко в море.

— Покажутся еще, вот увидишь, — сказал Васкес и поднял к глазам руки, сложенные в виде трубы. — Если бы здесь не ходили корабли, то незачем было и башню ставить, и фонарь зажигать. Такое замечательное сооружение, и светит на десять миль вокруг.

— Так ведь зажегся он совсем недавно, — вставил Морис.

— Конечно! Потребуется некоторое время, чтобы о его появлении узнали. Как только морякам станет известно, что на берегу появился ориентир, то сначала попробуют пройти поближе, а там, глядишь, и пролив освоят. Мореходство, конечно, сразу оживится. Но есть еще одно обстоятельство: мало знать, что построен маяк, важно быть уверенным, что свет регулярно зажигается каждый день с заходом солнца и не гаснет до утра.

— А для этого нужно, чтобы «Санта-Фе» добрался до Буэнос-Айреса и доложил об окончании работ, — заметил Фелипе.

— Всего пять дней, как он снялся с якоря. А плыть ему...

— Доплывет, — не дал закончить Морису Васкес, — с неделю еще осталось или около того. Погода отличная, море спокойно, ветер ровный, дует без устали и откуда надо. Думаю, при парусах да на паровом ходу он делает не меньше девяти-десяти узлов в час.

— Недавно они должны были пройти Магелланов пролив и обогнуть мыс Вирхенес, милях в пятнадцати от него.

— Да, впереди Патагония.

— Но никакой индеец, как ни скачи, не догонит, хоть и летят они на своих лошадях как фрегат при полных парусах.

Не было ничего странного в том, что сторожевик все еще занимал думы моряков, оставшихся на острове. Мысленно они оставались там, где находился сейчас кусочек их родины, стремившийся к отеческим берегам.

Тем временем Васкес обратился к Фелипе:

— Как сегодня рыбалка?

— Неплохо, десятка три бычков взял на удочку да краба поймал на мелководье, фунта[165] на три потянет.

— Отлично! Рыбы в море достаточно. Ее чем больше ловишь, тем больше останется, как говорят. И мясные запасы сэкономим. Вот бы еще так с овощами...

— А я тут сходил в лес, — вступил в разговор Морис, — корешков набрал. Мне кок[166] показал, как готовить, выйдет полное блюдо отличного гарнира.

— Будем очень рады! Одни консервы, даже самые хорошие, — не лучшая пища. Всегда приятнее что-нибудь свежее, которое недавно бегало, плавало или росло. Да если бы парочка лам подошла к нам поближе.

— Я вам скажу, филе из них преотличное. И вообще, дичинка хорошо идет. Если приготовить как следует — язык проглотишь. Так что пусть только какое-нибудь копытное забредет к нам, ему не уйти. Но упаси вас Бог, братцы, уходить далеко, какая бы дичь ни поманила. Важнее всего для нас — работа и выполнение инструкции: от дома — никуда, и вести наблюдение за морем, за бухтой Эльгор.

— А если подойдет к самой ограде, на расстояние выстрела? — вырвалось у Мориса, заядлого охотника.

— Да хоть на три выстрела, пожалуйста. Но ламы очень осторожные, людей не любят, а охотников особенно. Думаю, нам даже ро-жек их не увидеть — ни в лесу, ни у скал.

Действительно, пока шло строительство, ни одно копытное ни разу не показалось на берегу, и даже второй помощник с «Санта-Фе», который за свое пристрастие к охоте получил прозвище Нимрод[167], не сумел ничего добыть, хотя несколько раз он уходил довольно далеко в глубь острова. Дичи водилось на острове предостаточно, но она не подпускала охотника на расстояние выстрела. Может быть, следовало уйти дальше на запад, за перевал, но места там непроходимые, и никто из экипажа «Санта-Фе» не отважился отправиться пешком через весь остров к мысу Сан-Бартоломео.

В ночь с шестнадцатого на семнадцатое декабря, около десяти часов, когда на вахте стоял Морис, в шести милях на восток от острова в море показались огни, очевидно, шел какой-то корабль, впервые с тех пор как зажегся маяк.

Никто из команды еще не ложился, и, когда вахтенный сообщил новость, Васкес с Фелипе сразу поднялись в смотровую будку, захватив подзорную трубу.

— Там горит белый фонарь, — сказал Васкес.

— Значит, это не бортовые огни, которым полагается быть либо зелеными, либо красными, — заметил Фелипе.

Действительно, на судне обычно горит зеленый свет по правому и красный — по левому борту.

— А из этого следует, — продолжал Васкес, — горит сигнальный фонарь на штаге[168] фок-мачты[169], что означает: «Мы, на борту, видим остров».

Относительно того, что команда парохода видит остров, сомнений быть не могло: судно заходило со стороны мыса Сан-Хуан. Вопрос в другом: завернет он на юг или пойдет через пролив Ле-Мер.

Корабль продолжал двигаться вперед, а на маяке не сводили с него глаз, пока не убедились, что он пошел прямо в пролив мимо бухты Сан-Хуан, красные огни по левому борту ясно светились в ночи, прежде чем исчезнуть в темноте.

— Ну вот, теперь о Маяке на Краю Света узнали моряки, — воскликнул Фелипе.

— А скоро узнают и все остальные, — сказал Васкес.

Спустя еще один день, поутру, показался большой парусник. Воздух был чист и прозрачен, легкий бриз с юго-востока разогнал туман, и Фелипе заметил мачты, когда судно находилось в десяти милях от берега.

Васкес и Морис сразу поднялись на обзорную галерею. Судно виднелось из-за прибрежных скал, справа от бухты Эльгор, как раз между утесами Сан-Диего и Сан-Северал. Корабль стремительно мчался по волнам, делая не меньше двенадцати — тринадцати узлов. Он шел левым галсом к ветру и держал курс прямо на остров Штатов, пока еще трудно было определить, с какой стороны он собирается его обходить. Как и полагается морякам, команда маяка горячо спорила, обсуждая этот вопрос. Оказалось, что угадал Морис: барк[170] не пошел через пролив.

В полугорах милях от берега он еще круче развернулся к ветру, намереваясь пройти у мыса Северал.

Это был большой трехмачтовик, водоизмещением не менее тысячи восьмисот тонн, один из тех быстроходных кораблей, которые строят в Америке.

— Могу спорить на свою подзорную трубу, наверняка его делали на американских верфях, — воскликнул Васкес.

— А он не сообщит данные о себе? — проговорил Морис.

— Конечно, он обязан это сделать, — ответил Васкес.

Действительно, вскоре на гафеле[171] барка затрепетали сигнальные флажки, и Васкес, посмотрев для верности в свои записи, расшифровал сообщение.

Это «Монтанк» из Бостона, штат Массачусетс, Соединенные Штаты Америки.

На маяке, в свою очередь, подняли аргентинский флаг и продолжали наблюдать за движением судна, пока верхушки его мачт не скрылись за отрогами скал на мысе Вебстер, с южной стороны острова.

— Ну ладно, теперь пожелаем «Монтанку» доброго пути, — сказал Васкес, — и дай Бог, чтобы его не настигла буря возле мыса Горн!

Затем в течение нескольких дней в море никто не появлялся. Пару раз на востоке, у самого горизонта, показывались паруса, но, по всей видимости, корабли не собирались подходить ближе чем на десять миль к Американскому континенту. По мнению Васкеса, это были китобои, направлявшиеся за своей добычей в антарктические воды. Смотрители маяка, кстати, замечали и кашалотов, которые шли сюда из высоких широт и, держась на хорошем удалении от мыса Северал, продолжали путь в сторону Тихого океана.

Вплоть до 20 декабря никаких записей, кроме метеорологических наблюдений, в журнале не появилось. Погода была неустойчивой: направление ветра все время менялось: то дул с северо-востока, то с юго-востока. Прошло несколько сильных дождей, иногда даже с градом, что указывало на скопление атмосферного электричества. Следовало ожидать гроз, особенно опасных в это время года.

Утром двадцать первого декабря Фелипе вышел покурить на лужайку перед домом, вдруг на опушке у буковой рощи мелькнуло какое-то животное. Присмотрелся получше, не разглядел и решил, что лучше сходить в дом за подзорной трубой.

Животное оказалось гуанако и находилось от него как раз на расстоянии выстрела. Фелипе крикнул Васкеса и Мориса, те вышли, как только услышали, что он зовет их.

Решили, что не стоит упускать возможность поохотиться: в случае удачи вместо надоевших консервов в меню зимовщиков появится свежее мясо.

Договорились, что Морис со своим карабином выйдет за ограду и попытается незаметно обойти ламу с другой стороны, пока та стоит на месте, а затем спугнет животное и погонит в сторону берега, где будет поджидать Фелипе.

Васкес предупредил: главное, не забывать, что у этих копытных очень чуткие уши и тонкий нюх, и как только гуанако заметит или услышит Мориса, то унесется прочь, тогда ее не достанешь пулей, не подгонишь к берегу, от охоты придется отказаться, так как с берега далеко уходить нельзя.

— Понятно?

— Понятно, — ответил Морис.

Васкес с Фелипе остались у дома, наблюдая в подзорную трубу за гуанако, которая стояла на том же месте, где ее увидели в первый раз. Затем они перевели трубу на Мориса. Тот двигался в сторону буковой рощи, надеясь укрыться за деревьями, добраться до скал и, выйдя на гуанако с другой стороны, заставить ее бежать к бухте.

Его было хорошо видно до тех пор, пока он не скрылся в зелени.

Прошло около получаса. Морис, наверное, подошел на расстояние выстрела. Васкес с Фелипе ждали залпа, от которого животное либо упадет раненое, либо понесется вскачь.

Но залпа не последовало, а охотники, крайне удивленные, увидели, как гуанако, вместо того чтобы со всех ног броситься прочь, вдруг легла на камни и вытянулась, как будто в ее теле и ногах не было больше сил ни двигаться, ни даже просто стоять.

Почти одновременно с этим из-за скалы показался Морис, который, пробравшись между скал, бросился к безжизненному животному, склонился над ним, потрогал рукой и вдруг резко поднялся.

Затем он повернулся в сторону башни и сделал знак, который нельзя было понять иначе, как просьбу немедленно подойти туда к нему.

— Пошли, там что-то случилось, — сказал Васкес.

Оба охотника, оставшиеся в засаде, бегом бросились к буковой роще и через десять минут оказались на месте.

— Что с гуанако? — спросил Васкес.

— Вот, смотри, — ответил Морис, кивнув в сторону неподвижно лежащего тела животного.

— Не дышит? — спросил Фелипе.

— Нет, мертвая, — ответил Морис.

— Что, очень старая? — удивился Васкес.

— Нет, от раны!

— От раны? Значит, ее ранили?

— Да, видишь, ей пуля в бок вошла.

— Пуля!

Сомнений быть не могло. В животное стреляли, ранили, и, добравшись до рощицы, оно упало замертво.

— Это что же, здесь кто-то охотится? — пробормотал в задумчивости Васкес и тревожно обвел взглядом остров, не трогаясь с места.

 Глава IV. БАНДА КОНТРЕ.

Если бы наши смотрители маяка перенеслись на западную оконечность острова, они обнаружили бы, что берег здесь — у мыса Сан-Антонио — очень отличается от восточного побережья. Сплошь камни и скалы, отвесно поднимающиеся на двести футов к небу и уходящие глубоко под воду, камни и скалы, о которые грозно бьется прибой, даже в хорошую погоду.

Голый гранит, иссеченный ветром и морем, бесчисленные трещины и разломы, где находят приют мириады крикливых птиц. Каменистый берег постепенно погружается в воду, выступая кое-где над поверхностью в виде банок[172] и рифов[173], уходящих далеко в море. На время отлива камни обнажаются. Узкие протоки между ними несудоходны и доступны только для плоскодонок. Повсюду песчаные и каменистые отмели с кустиками морской травы и осколками раковин, разбитых волнами о камни. В скалах можно обнаружить массу глубоких пещер, внутри которых сухо и темно, входное отверстие довольно узкое, и внутрь не задувают ветры, не попадают брызги прибоя, даже в осеннее ненастье. Дорогу к ним преграждают крутые откосы и каменистые осыпи, которые грозят обвалами при каждой мощной волне.

Глубокие вертикальные разломы в скалах образуют лощины, которые ведут прямо к плато в центральной части острова, но попасть туда можно, только перебравшись через отроги скал высотой до девятисот метров и пройдя пешком не меньше пятнадцати миль. В целом, с западной оконечности остров выглядит еще более диким и пустынным, чем со стороны бухты Эльгор.

Несмотря на то, что острова Магелланова архипелага укрывают западную часть острова от северных шквалов, морские волны буйствуют на западе с той же силой, что на востоке, и маяк у выхода в Тихий океан был бы нужен не меньше, чем тот, который указывает путь в Атлантику. Возможно, чилийское правительство, по примеру аргентинского, планировало в скором времени позаботиться о моряках, направляющихся в пролив Ле-Мер от мыса Горн.

Во всяком случае, если бы зажглось сразу два маяка, у банды грабителей, которые промышляли у мыса Сан-Бартоломео, значительно сократились бы доходы.

Разбойники обосновались в тех местах еще несколько лет назад: в глубине скал нашлась для них пещера, чтобы укрыться от непогоды; людских глаз бояться не приходилось: корабли на остров Штатов никогда не заходили.

Банда насчитывала двенадцать человек, все — выходцы из Южной Америки. Главаря звали Контре, помощника — Каркайте.

Кроме пятерых то ли аргентинцев, то ли чилийцев, в это разноплеменное сборище входило несколько островитян с архипелага, завербованных самим Контре, которые знали места, потому что по хорошей погоде ходили сюда на рыбный промысел.

О Каркайте было известно, что он — чилиец, и больше ничего: ни где родился, ни кто родители. Невысокого роста, лет тридцати пяти — сорока, худощавого телосложения, но очень сильный — сплошные жилы и мускулы, он прослыл скрытным и лживым, всегда готовым ограбить или даже убить кого угодно.

Прошлое главаря скрывалось под покровом абсолютной тайны.

Действительно ли его звали Контре, откуда он родом — сам главарь никогда не обмолвился об этом ни единым словом. Правда, в Магеллании и на Огненной Земле это имя носили многие из местных жителей. Известно, что однажды к капитану Дюмон-Дюрвилю[174], который вел «Астролябию» и «Зеле» через Магелланов пролив, во время стоянки в заливе Пекета приходил на борт один патагонец с таким же именем. Но маловероятно, чтобы наш бандит происходил из местных жителей. Ничто в его физиономии не указывало на патагонца, у тех лицо сужается кверху и расширяется книзу, лоб узкий и покатый, удлиненные глаза и приплюснутый нос, и ростом они высокие. К тому же в выражении лица Контре не хватало кротости и доброты, которые отличают местные народности.

Контре, по натуре очень вспыльчивый и энергичный, имел резкие и грубые черты лица, почти не смягченные окладистой бородой, в которой блестело уже много седых волос, хотя ему едва исполнилось сорок. Это был отъявленный бандит, страшный человек, на совести которого лежало столько преступлений, что везде, кроме заброшенного и пустынного острова, ему грозила тюрьма.

Но как же сумели выжить здесь эти люди в течение нескольких лет? На этот вопрос мы сейчас постараемся вкратце ответить.

Когда Контре с Каркайте, совершившим преступления, за которые полагается виселица, удалось удрать из Пунта-Аренаса[175], главного порта в Магеллании, они укрылись на Огненной Земле, где их никто не мог найти. Прожив там некоторое время, от местных жителей они узнали, что в море, вблизи острова Штатов, корабли часто терпят крушения — Маяк на Краю Света еще не освещал тогда морякам путь. Сделав вывод, что побережье сплошь усеяно остатками погибших судов, Контре и его сообщник решили сколотить банду и заняться грабежом на том берегу, обчищая обломки, выброшенные прибоем. В банду вошли несколько таких же мерзавцев, к которым присоединились еще с десяток отпетых туземцев. Все они отправились через пролив Ле-Мер на обычной лодке, но, несмотря на моряцкий опыт главаря и Каркайте, которые избороздили в свое время весь Тихий океан, суденышко разбилось: налетевший порыв ветра понес их на восток, а там водоворотом лодчонку закрутило и, не дав войти в спокойные воды залива Парри, выбросило на скалы у мыса Колнетт. Уже пешком вдоль берега они добрались до бухты Эльгор, где обнаружили все, что надеялись найти: обломки давних и недавних кораблекрушений усеивали все вокруг: тюки и чемоданы, ящики с провизией, которой можно прокормиться целый год, пистолеты и ружья, нуждавшиеся лишь в легкой починке, заряды, прекрасно сохранившиеся в металлических коробках, и бесценные слитки золота и серебра, очевидно, с богатых торговых судов, шедших из Австралии, а еще — мебель, куски обшивки с кораблей, какие-то доски и еще много всяких деревянных обломков. Кое-где — останки скелетов, но ни одной живой души, никому, видно, не удавалось спастись после несчастья в море. И неудивительно: всякому мореходу известно: остров Штатов тем и страшен, что если корабль налетит на его подводные скалы, то экипажу до берега не добраться.

Бандиты решили разбить лагерь не в глубине бухты, а у самого входа, поскольку для реализации их планов требовалось наблюдать за морем. Случай помог обнаружить пещеру, вход в которую скрывался за кучами высохших ламинарий[176] и еще каких-то водорослей. Внутри она оказалась довольно просторной, всем хватило места. Благодаря тому, что грот выходил на противоположную от моря сторону, бриз не задувал внутрь. Новые обитатели перенесли в укрытие все, что нашли среди корабельных обломков: одежду, одеяла, а также банки с мясными консервами, коробки с галетами, бутылки с водкой и вином. В другой пещере, по соседству, сложили самую ценную добычу: золото, серебро, ювелирные украшения, найденные на песке. Если однажды удастся заманить какое-нибудь судно в бухту и захватить его, то Контре со своей бандой все награбленное погрузят на борт, прежде чем снова отправятся пировать в Тихий океан.

Но пока подходящего случая, чтобы уйти с острова Штатов, еще не представилось. За прошедшие два года разбойники разбогатели за счет потерпевших, и добра все прибывало. Случилось несколько новых кораблекрушений, и грабители хорошо поживились. Более того, по примеру береговых пиратов Старого и Нового Света некоторые кораблекрушения они сами же и спровоцировали. По ночам, когда восточные шквалы бушевали вовсю, на берегу разжигались костры, которые указывали кораблю дорогу не в бухту, а на рифы; тех из пострадавших, кому случайно удавалось добраться до берега, тотчас убивали.

Такой разбой шел на острове, считавшемся необитаемым.

При этом бандиты сидели в своей пещере у моря, как в тюрьме. Заманить судно на подводные камни у Контре получалось, но заставить моряков войти в бухту Эльгор и захватить их корабль не удавалось. Никто не отваживался по своей воле бросить якорь у острова Штатов: капитаны о гавани просто не знали. К тому же трудно было надеяться, что экипаж без борьбы сдастся горстке бандитов.

Шло время, сокровищница уже не вмещала все драгоценные находки. Легко представить себе, как не терпелось Конгре и его команде выбраться с добычей на волю, как бесила их вынужденная задержка. Все разговоры шли только об этом.

— Застрять на острове, как какие-нибудь несчастные жертвы кораблекрушения, когда у нас богатства на сто тысяч пиастров[177].

— Да уж, во что бы то ни стало надо уходить, — поддакивал Конгре.

— Когда и как? — возражал Каркайте.

Вопрос оставался обычно без ответа.

— Съестные припасы в конце концов съедим, какое-то время сможем прокормиться рыбой, охота — не очень надежное занятие. Но каково здесь зимой!

— Упаси, Господи! Как подумаешь, какие снова предстоят холода и бури!..

Что ответишь? Конгре вообще не отличался красноречием, он в основном молча слушал. Но от собственного бессилия кровь в нем просто закипала от бешенства.

Что делать? Корабли в бухту не заходят, якорь не бросают, а пока они в море — не нападешь. Хоть бы лодка какая подошла к острову, Конгре сумел бы захватить ее, а затем — прямым ходом к Магелланову проливу, а оттуда, при случае, можно добраться до Буэнос-Айреса или до Вальпараисо[178]. Каркайте или кто-нибудь из чилийцев вполне справились бы с заданием. С такими деньгами легко приобрести отличный корабль, тонн на сто пятьдесят — двести. Там же, в порту, можно взять на борт несколько матросов, привести судно в бухту Эльгор, а здесь разделаться быстренько с экипажем, погрузить добытое добро и отправиться на Соломоновы острова[179] или к Новым Гебридам[180].

Так обстояли дела на острове, когда, года за полтора до начала нашей истории, положение вдруг коренным образом изменилось.

В начале октября 1858 года какой-то пароход под аргентинским флагом появился однажды у бухты Эльгор и стал разворачиваться, чтобы зайти в залив и бросить якорь. Контре сразу определил, что корабль военный и что его компании с ним не справиться.

Островитяне поспешили уничтожить следы своего присутствия и, хорошенько укрыв вход в пещеру, ушли в глубь острова, где собирались дожидаться, когда сторожевик уйдет.

На борту «Санта-Фе», пришедшего из Буэнос-Айреса, находился инженер, автор проекта, которому поручили уточнить расположение будущего маяка на острове Штатов. Судно простояло на рейде всего несколько дней и отправилось в обратный путь, так и не обнаружив убежища пиратов.

Но Каркайте, пробравшись поближе, подслушал, зачем приходил корабль: здесь собирались возводить маяк. Положение безвыходное, разбойникам нужно уходить с острова. Они бы ушли, если бы смогли.

Контре пришлось принять единственно возможное решение. Он знал, что на западном побережье, в районе мыса Сан-Бартоломео много пещер, где легко укрыться от глаз строителей, которые скоро высадятся на берег. К тому времени, когда вернется «Санта-Фе», следовало переправить на новое место все, что могло понадобиться в течение года. До мыса Сан-Хуан оттуда далеко, и можно надеяться, что их не обнаружат. Но времени оставалось мало, все унести не успевали. Контре приказал забрать большую часть запасов: консервы, выпивку, постельные принадлежности, одежду, кое-что из драгоценностей, а вход в старые пещеры завалить камнями и забросать травой и поручить дьяволу охранять оставленное добро.

Прошло пять дней, как банда перебралась на новое место, и «Санта-Фе» снова появился у острова, бросив якорь в бухте Эльгор. Рабочие выгрузили все необходимое и сразу принялись за дело. Как уже говорилось, площадка для возведения маяка не требовала дополнительной подготовки, башня и пристройки росли быстро.

Контре со своей компанией пришлось укрыться на западной оконечности острова. Воду брали из ручья, стекавшего с ледника, ловили рыбу, иногда охотились, чтобы сэкономить консервы, которые принесли с собой, и с нетерпением ждали, когда завершится строительство, а «Санта-Фе» уйдет обратно и не вернется, пока не кончится срок первой смены.

Главари, разумеется, старались быть в курсе событий, происходящих в бухте: то подберутся по воде — с южной или с северной стороны, то прокрадутся по суше через центральное плоскогорье, то устроят наблюдательный пост на какой-нибудь горе, из тех, что высятся прямо над бухтой Нового Года. Короче, Конгре с Каркайте знали все: как идет работа и к какому времени все должно закончиться. Тогда, может быть, их планы сбудутся. Благодаря прожектору, освещающему путь в море, в бухту зайдет какой-нибудь корабль, который удастся захватить, внезапно напав на экипаж.

Конечно, оставалась опасность, что капитан с помощником отправятся с досмотром кругом острова, но было маловероятно, что им захочется высадиться как раз там, где море на каждом шагу наставило коварных ловушек. Впрочем, на всякий случай обитатели пещер решили поостеречься и особенно не показываться. К счастью для бандитов, их опасения оказались напрасными: наступил декабрь, строительные работы близились к концу, скоро смотрителей оставят на острове одних, и известит об этом Конгре зажегшийся в ночи свет прожектора.

Теперь каждую ночь кто-нибудь из банды отправлялся дежурить на одну из горных вершин, в семи-восьми милях от маяка, чтобы сразу, как только заметит огонь на башне, сообщить новость Конгре.

В ту ночь, с девятого на десятое декабря, в дозоре стоял Каркайте, именно он первым принес долгожданное известие.

— Есть! Маяк, дьявол его забери, наконец зажегся! — воскликнул он, найдя Конгре в пещере.

— Обойдемся! — прозвучал ответ, сопровождаемый угрожающим жестом в сторону восточного побережья.

Прошло еще несколько дней, и вот неделю спустя Каркайте, охотясь неподалеку от залива Парри, подстрелил ламу, которой, как известно, удалось скрыться от преследователя и добраться до каменистой площадки рядом с буковой рощей. Животное упало без сил как раз в тот момент, когда появился Морис. Тогда для Васкеса и его команды открылось, что остров обитаем и что окрестности бухты Эльгор требовали более пристального наблюдения.

А разбойники тем временем задумали вернуться на восточное побережье. С собой предполагалось взять провизии только на дорогу, на три дня, и не трогать остальное, так как в дальнейшем шайка рассчитывала на склады провианта, оставленные «Санта-Фе» для смотрителей. Наступило двадцать второе декабря, бандиты отправились в дорогу рано утром. Маршрут пролегал по центральному плато. В первый день предстояло пройти около трети всего пути, почти десять миль по камням, с тем чтобы ночью укрыться в рощице или в какой-нибудь расселине. На второй день предстояло, поднявшись до восхода солнца, пройти еще столько же, тогда на третий день к вечеру можно было добраться до бухты.

Конгре показалось, что на маяке не трое, а двое смотрителей. Разница, конечно, небольшая. Бандитам не составит труда разделаться с Васкесом и его помощниками, которые и не подозревают, что у дверей их дома засела шайка бандитов. Первыми погибнут те, что окажутся внизу, в доме, а последнему, который будет в это время на дежурстве, не выдержать осады башни.

Маяк окажется в руках Конгре, и тогда все добро с восточного берега, не торопясь, перенесут поближе, на старое место, в пещеру у самого устья бухты Эльгор.

Вот какой страшный план созрел в голове у Конгре. Разбойник не сомневался, что все пройдет как задумано. Ну а дальше? Повезет ли им, не отвернется ли от них судьба и удача? Оставалось надеяться на счастливый случай. Кто знает, когда в бухту зайдет какой-нибудь корабль? Конечно, «Санта-Фе» известит мореходов о новом маяке, об удобной бухте, и, вполне вероятно, капитан одного из небольших судов, застигнутых бурей, предпочтет не рисковать понапрасну, а переждать ураган в тихом заливе, на берегу которого теперь горит спасительный огонь. Конгре давно обдумал план действий: захватить корабль, бросивший в бухте якорь, и уйти на нем в Тихий океан, подальше от людей и возмездия.

Главным условием успеха всего предприятия оставалось следующее: покинуть бухту до возвращения «Санта-Фе». В противном случае придется снова перебираться на мыс Сан-Бартоломео, но при совершенно других обстоятельствах. Когда Лафайате обнаружит, что все трое смотрителей маяка исчезли, он прикажет искать похитителей или убийц, и моряки не успокоятся, пока не обойдут весь остров вдоль и поперек. Где тогда укрыться, как выжить и не умереть с голоду, если сторожевик останется надолго? При необходимости из Аргентины пришлют другие корабли, которые начнут крейсировать в водах пролива и даже, захватив лодку у местных рыбаков, что само по себе почти невероятно, Контре и его шайке не удастся добраться до материка незамеченными. Будет ли судьба так милостива, чтобы дать им вовремя уйти с острова?

Двадцать второго декабря, к вечеру, Контре с Каркайте прогуливались по берегу, разговаривая и, по моряцкой привычке, наблюдая за тем, что происходит на море и в небесах.

Погода стояла неплохая. На горизонте кое-где виднелись облака, с северо-востока дул свежий бриз. В половине седьмого разбойники собрались уходить с берега. Каркайте, заканчивая разговор, уточнил:

— Значит, основные припасы оставляем здесь, на Сан-Бартоломео?

— Да, когда обоснуемся там... спокойно все переправим...

Неоконченная фраза повисла в воздухе. Контре замолчал, вглядываясь в море, а затем произнес:

— Каркайте, смотри-ка... вон там, на траверзе[181] мыса...

Каркайте принялся всматриваться в указанном направлении.

— Да, точно... корабль!

— Который, кажется, направляется к острову, — продолжил Конгре, — хотя ветер ему в лоб и течение сносит в сторону.

Действительно, не более чем в двух милях от берега лавировал какой-то парусник.

Ветер дул с берега, но тем не менее судно понемногу приближалось и вполне могло войти в пролив до наступления сумерек.

— Это шхуна[182], — сказал Каркайте.

— Да, шхуна, тонн на сто пятьдесят или двести, — добавил Контре.

Сомнений быть не могло, судно направлялось в пролив, а не в обход острова. Но до наступления ночи осталось не так уж много времени. Северо-восточный ветер опасен тем, что кораблю приходится бороться с течением, рискуя каждую минуту сесть на рифы.

Бандиты столпились на самом краю скалы. С тех пор как они укрылись на острове, им уже не раз доводилось видеть паруса в море.

Обычно дав морякам подойти поближе, грабители затем заманивали судно на прибрежные камни при помощи обманных огней.

Кто-то из компании предложил еще раз проделать то же самое, но Контре возразил:

— Нет, не стоит губить эту шхуну. Лучше возьмем ее себе. Ветер сегодня дует против течения, ночь будет очень темной, и до утра ей не попасть в пролив. Вот увидите, стоять ей до рассвета на траверзе мыса. А завтра решим, как лучше поступить.

Через час все погрузилось в темноту ночи, ни одного огонька не светилось в море. Ветер переменился, теперь задувало с юго-запада.

На заре, выйдя со своими сообщниками на берег, Контре обнаружил, что шхуну ночью выбросило на рифы, прямо у мыса Сан-Бартоломео.

 Глава V. ШХУНА «МАУЛЕ».

Контре, конечно, разбирался в морском деле. Но когда и куда водил он корабли? Один Каркайте, вместе с которым они когда-то бродили по океанам, мог бы рассказать кое-что, но он молчал. Наверное, эти негодяи не стали бы обижаться на нас, если мы прямо назовем их пиратами. Когда-то они разбойничали на Соломоновых островах или у Новых Гебрид, там раньше часто грабили мореходов.

Затем Великобритания, Франция и Америка решили навести порядок в Тихом океане, и целые эскадры военных кораблей принялись прочесывать моря, а нашим разбойникам пришлось перебраться к Магелланову архипелагу, где они превратились в обычных мародеров: обшаривали обломки, выброшенные на берег после кораблекрушения. К шайке присоединилось несколько рыбаков и матросов с торговых судов, тоже хорошо знавших морское дело, остальные были из местных жителей. Короче, если судно окажется в руках Конгре, за экипажем дело не станет.

Что касается шхуны, то, судя по ее размерам и по оснастке, она могла взять на борт около ста шестидесяти тонн. Ночью шквал, налетевший с запада, выбросил парусник на песчаную косу, усеянную валунами, любой из которых легко мог сделать пробоину в корпусе. Но, кажется, все обошлось благополучно. Судно лежало левым бортом к морю, свесив снасти почти до земли. В таком положении вся палуба, от бака[183] до рубки, открывалась как на ладони; мачты целы: бизань[184], грот-мачта[185], бушприт[186], а также такелаж[187] и паруса; некоторые из них были убраны до конца, другие частично.

Накануне вечером, когда шхуна еще только направлялась к острову, она шла правым галсом[188] и, борясь с сильным северо-западным ветром и местным течением, пыталась войти в пролив Ле-Мер. С наступлением темноты ветер ослаб, скорость судна упала, а когда течением его прибило почти к самым скалам, не давая развернуться и уйти в открытое море, ветер, очевидно, вдруг изменил направление на противоположное. Экипаж бросился к парусам, торопясь воспользоваться благоприятным изменением погоды, но оказалось поздно: днище крепко увязло в песке.

Относительно капитана и экипажа оставалось только строить догадки. Вполне возможно, люди на борту, заметив, что течением и ветром их прибивает к опасному берегу, несет на скалы, поторопились спустить на воду спасательную шлюпку; знай они заранее, что с кораблем ничего не случится, остались бы целы и невредимы, а не пропали бы все до единого в пучине. Но поспешили напрасно. Перевернутая кверху килем шлюпка виднелась теперь в двух милях к северо-востоку от острова, ее сносило ветром в направлении бухты Франклина.

Продолжался отлив, и добраться до парусника не составило труда: на протяжении всей полумили, что отделяла мыс Сан-Бартоломео от той мели, из воды выступали камни. Перепрыгивая с одного на другой, Контре с Каркайте, а за ними следом еще двое разбойников, быстро добрались до места. Остальные, стоя на берегу, наблюдали за волнами, не появится ли вдруг кто-нибудь из команды, кому удалось спастись ночью во время крушения.

Разведчики, подойдя поближе к шхуне, обнаружили, что под днищем у нее совсем сухо. Правда, во время прилива, высота которого достигает семи-восьми футов, судно сойдет с грунта и выровняется, если в корпусе нет пробоин. Контре верно оценил накануне размеры парусника — около ста шестидесяти тонн водоизмещения. Обойдя его со всех сторон, пират прочитал на корме: «“Мауле”, Вальпараисо» — и понял, что судно, потерпевшее крушение у острова Штатов в ночь с двадцать второго на двадцать третье декабря, принадлежало Чили.

— Прекрасно, нам подходит, — сказал Каркайте.

— Если нет пробоин, — заметил один из его спутников.

— Пробоину заделаем, любую поломку можно исправить, — бросил в ответ Конгре и отправился обследовать видневшуюся часть днища.

Шхуна на первый взгляд не пострадала, форштевень[189] зарылся в песок, но, казалось, уцелел; ахтерштевень[190] тоже; и перо руля плотно держится в гнезде. Сказать, все ли в порядке на другом борту, скрытом в песке, можно будет не раньше, чем шхуна окажется на плаву.

— Пошли на палубу, — скомандовал Конгре.

Взобраться на судно, которое практически лежит одним бортом на песке, нетрудно, но передвигаться по нему внутри можно только ползком, цепляясь за снасти. Для первого визита воспользовались вантами[191] грот-мачты. Очевидно, удар в момент крушения оказался довольно слабым: на палубе все осталось на своих местах, если не считать нескольких сорвавшихся рангоутных[192] деревьев, плохо закрепленных в свое время.

Шхуна выглядела скромно: надстроек мало, экипаж на борту, судя по всему, небольшой. Село судно, видно, неглубоко. Во время прилива оно выправится и встанет на воду без посторонней помощи, если только трюмы не зальет через пробоины в корпусе ниже ватерлинии.

В первую очередь Контре пробрался к рубке, дверь которой удалось открыть не без труда; рядом с кают-компанией[193] нашел каюту капитана, проник внутрь; согнувшись дугой и цепляясь за стены, добрался до шкафа, где находились судовой журнал[194] и остальные документы, а затем вернулся к Каркайте, который дожидался его наверху.

Посмотрев бумаги, пираты выяснили следующее:

Шхуна «Мауле», приписанная к порту Вальпараисо в Чили, водоизмещением в сто пятьдесят семь тонн, под командой капитана Паильи, с экипажем в шесть человек, снялась с якоря двадцать третьего ноября и держала путь на Фолклендские острова[195].

Благополучно миновав мыс Горн, «Мауле» намеревалась зайти в пролив Ле-Мер, когда села вдруг на рифы у острова Штатов. Судя по всему, ни капитану, ни его людям спастись не удалось, так как выбраться они могли только на мыс Сан-Бартоломео, а на берегу до сих пор никого не было видно, хотя уже два часа как рассвело.

Судно шло на Мальвины порожняком, трюмы оказались пусты — ничего, кроме балласта[196]. Но главное, у Контре теперь есть куда погрузить все награбленное и на чем уплыть подальше от этих мест. Вернее, все задуманное исполнится, если удастся поднять шхуну на воду.

Осмотреть трюмы можно, только убрав оттуда балласт — лежащие в беспорядке железные болванки, быстро такую работу не сделаешь, а если ветер с моря усилится, шхуну разобьет о рифы. Следовательно, как только придет прилив и поднимет корабль, его следует отвести в безопасное место. Ждать оставалось недолго, скоро вода начнет прибывать.

Контре объяснил Каркайте:

— Мы все приготовим сейчас, чтобы отбуксировать «Мауле» подальше от рифов, как только у нее под килем окажется достаточно воды. Возможно, корпус не особенно пострадал, и в трюмы не наберется вода.

— Скоро увидим, — ответил Каркайте, — прилив начнется. А что дальше?

— Уведем «Мауле» в залив Пингвинов и бросим якорь против пещеры, там эта посудина не сядет на мель даже во время отлива, у нее осадка всего шесть футов.

— А дальше? — снова повторил Каркайте.

— Затем перенесем на борт все, что добыли в бухте Эльгор...

— А что потом?

— Посмотрим, — кратко ответил Контре.

Чтобы не оставлять здесь судно на лишние полсуток и не ждать следующего прилива, бандиты дружно принялись за работу: к полудню следовало все закончить, чтобы отвести шхуну в бухточку, где достаточно воды и где она будет в относительной безопасности, по крайней мере, пока стоит хорошая погода. Прежде всего Контре и еще несколько человек занялись якорем по правому борту: отвели от клюза[197] и опустили на грунт, подальше от мели, отпустив якорную цепь на всю длину. Теперь, как только вода поднимется и киль освободится из песка, шхуну отбуксируют на глубокое место, а оттуда, пока отлив не обнажил снова все отмели, в бухточку, и тогда удастся осмотреть все трюмы до наступления темноты.

Сказано — сделано; к началу прилива подготовительные работы были закончены, вот-вот прибывающая вода зальет отмель. Контре, Каркайте и еще несколько человек поднялись на борт, а другие члены шайки поспешили на берег.

Оставалось ждать, как будут развиваться события, — во время прилива ветер с моря часто крепчает, и это опасно: бриз загонит шхуну еще глубже в песок, отмель тянется почти до самого берега.

Неужели вода и дальше будет прибывать так же медленно?.. Но судьба, кажется, благоволила разбойникам: задул южный ветер, выталкивая судно на чистую воду. Люди на борту собрались в передней части палубы. Моряки рассчитывали, и не без основания, что корма всплывет позже, чем нос, и тогда будет достаточно подтянуть немного якорную цепь, и шхуна форштевнем развернется в сторону моря, так как зарылась в песок не очень глубоко, и, если затем выбрать цепь еще саженей[198] на сто, днище полностью высвободится из песка, и судно выйдет на чистую воду. Море наступало, и корпус вздрагивал от каждого его толчка. Вдали гладь воды не морщила даже легкая рябь, а у берега прилив наступал длинными волнами. Все складывалось как нельзя лучше.

Конгре уже не сомневался, что шхуну удастся снять с мели и укрыть в каком-нибудь заливчике внутри бухты Франклина, но до сих пор никто не знал, насколько серьезно поврежден левый борт, которым «Мауле» увязла в песке и который не смогли еще осмотреть. Если там пробоина, ее быстро не найдешь и не заткнешь: мешает балласт. Шхуна, не успев покинуть своего песчаного ложа, наберет полные трюмы воды, а тогда ничего не поделаешь: придется оставить «Мауле» на месте, и первой же бурей ее в щепки разобьет о берег.

С каким беспокойством и волнением следили моряки за прибывающей водой! Если обшивка повреждена или разошлись пазы, вода зальет корпус, прежде чем шхуна займет нормальное положение.

Но постепенно тревога улетучилась: море продолжало подступать к берегу, левый борт «Мауле» все выше поднимался над водой, волны бились об обшивку, не проникая внутрь, а корабль, слегка подрагивая всем корпусом, мало-помалу выправлялся.

— Течи нет! Обшивка цела! — прокричал Каркайте.

— Давай на брашпиль![199] — скомандовал Конгре.

Люди уже стояли у лебедки и ждали только приказа новоявленного капитана, который тоже находился на носу и не сводил глаз с моря. Прошло два с половиной часа, как начался прилив, форштевень иногда чуть вздрагивал: переднюю часть киля омывала вода, но корма все еще не вышла из песка и руль оставался недвижим. Ахтерштевень раньше чем через полчаса не попадет в воду.

Следовало ускорить подъем судна, и Конгре, не сходя с бака, приказал:

— Вира![200].

Команда налегла на рукоятки вала, якорная цепь натянулась, но форштевень не двинулся в сторону моря.

— Так держать!

Только бы не сорвался якорь, его будет трудно снова закрепить на грунте.

Тем временем шхуна совсем выпрямилась, и Конгре, спустившись в трюм, убедился, что там сухо. Следовательно, если что и пострадало, то не обшивка. Возможно, ни в момент крушения, ни потом, за двенадцать часов, которые «Мауле» провела на мели, особых неприятностей с судном не произошло. В таком случае не придется надолго задерживаться в бухте Пингвинов. К вечеру все добро из хранилища погрузят на борт, и на следующий день можно выходить в море. Погода пока держится. Направление ветра подходящее — хочешь, иди в Тихий океан, через пролив Ле-Мер, хочешь — вдоль острова, в Атлантику.

К девяти часам прилив закончится; как известно, на последнюю четверть луны вода поднимается невысоко[201], но осадка у «Мауле» небольшая, возможно, шхуна сумеет всплыть.

Действительно, в половине девятого корма немного приподнялась и судно слегка покачнулось на волне. Аварии бояться не приходилось: море спокойно, киль пока крепко держится в песке. Обдумав создавшееся положение, Конгре решил, что при благоприятных условиях следует еще раз попытаться снять шхуну с мели. Лебедку снова привели в действие, и, когда якорную цепь выбрали еще на дюжину саженей, парусник развернулся носом в море. Якорь выдержал. Его лапы, накрепко засевшие между обломками скал, скорее обломились бы, чем подались в сторону кабестана[202].

— Дружней, ребята!

Все разом налегли на ворот лебедки, даже Каркайте, а Конгре, перегнувшись через перила кормовой надстройки, наблюдал за тем, как прибывает вода.

«Мауле» на несколько мгновений замерла неподвижно, слышалось только, как скрипел песок под килем. Людей на борту снова охватила тревога. Через двадцать минут вода перестанет прибывать, и, если «Мауле» до тех пор не сдвинется с места, придется ждать следующего прилива. Но уровень полной воды[203] будет пока понижаться, а нарастать начнет не раньше, чем через двое суток.

Последняя попытка. Легко вообразить, какие чувства обуревали людей, чувствовавших свое бессилие. Встать на палубу корабля, о котором так долго мечтали, который обещал свободу, спасение от тюрьмы, — и застрять на мели!

Какие только проклятия и исступленные ругательства не сыпались от лебедки, когда разбойники в последний раз налегли на ворот, каждый миг ожидая, что лопнет цепь или якорь сорвет с грунта. Придется ночью, с отливом, все начинать сначала и добавить к первому еще и второй якорь. Кто знает, что произойдет за сутки, сохранится ли хорошая погода?

На северо-востоке, как раз у горизонта, появились какие-то темные тучки. Хорошо, если ветер не переменится, при восточном шхуне ничто не угрожает, мель находится под защитой прибрежных скал. А вдруг волнение на море увеличится? Прибой способен разбить «Мауле».

К тому же северо-восточный бриз, даже легкий, не очень благоприятствует плаванию, и «Мауле», вместо того чтобы на полных парусах нестись по волнам, придется лавировать под встречным боковым ветром и терять драгоценное время, а на море задержка в пути чревата самыми серьезными последствиями.

Как всегда перед началом отлива, море на мгновение застыло в неподвижности. Прилив скрыл всю мель, виднелось только несколько камней. Последняя волна, достигнув кромки берега, откатилась назад, почти не намочив песок.

Море собиралось уходить, вот-вот обнажатся скалы вокруг песчаной косы.

Снова посыпались проклятья, люди выдохлись, обессилели и собирались оставить лебедку: все равно ничего не получается.

Но в этот момент Контре, схватив топор, бросился к ним с кормы и, дрожа от ярости, закричал, что перебьет всех, если не удержат ворот. Никто не сомневался, что так и будет; все разом дружно налегли на рукоятку, якорная цепь натянулась как струна. Вдруг раздался какой-то звук. Стопор кабестана попал в промежуток между зубцами. Шхуна подалась на нос, румпель[204] повернулся свободно; руль высвободился из песка.

На палубе закричали «Ура!» — «Мауле» качнулась. Ход лебедки ускорился, еще немного подтянулись к якорю, и шхуна, скользнув кормой по грушу, сошла с мели.

Контре бросился к вороту. Цепь ослабла, якорь освободился, его взяли на кат[205] и закрепили.

Двух парусов на фок-мачте будет вполне достаточно, чтобы добраться до места: вода еще не ушла, на море спокойно. Через полчаса «Мауле», оставив позади себя прибрежные скалы, бросила якорь в бухте Пингвинов, в двух милях от оконечности выступающего в море Сан-Бартоломео. 

 Глава VI. В БУХТЕ ЭЛЬГОР.

Итак, снятие с мели прошло удачно. Но на этом проблемы не кончились. Следовало позаботиться о безопасности «Мауле».

Берег рядом с Сан-Бартоломео, хоть и изрезанный заливчиками, не защищал от океанской волны, от шквалов, идущих с северо-запада. А во время высоких приливов[206] шхуну опасно оставлять в таком месте даже на один день.

Контре прекрасно понимал ситуацию и намеревался, не задерживаясь в бухте Пингвинов, с утренним отливом выйти в пролив Ле-Мер. Но прежде следовало хорошенько осмотреть судно изнутри. Правда, Конгре уже убедился, что корпус не получил открытых пробоин, но удар о дно мог через обшивку повредить шпангоуты[207], а отправляться в плавание, не отремонтировав корабль, нельзя.

Чтобы осмотреть трюм, требовалось убрать балласт, который закрывал доступ к внутренним переборкам. Команда принялась за работу. Решили не выгружать болванки на берег, экономя время и силы, время особенно дорого, когда у судна такая ненадежная стоянка. Сначала освободили нос и проверили переднюю часть корпуса. Конгре взял с собой Каркайте и еще одного чилийца, Варгаса, который когда-то работал плотником на судоверфях в Вальпараисо и хорошо знал свое дело. Набор судна от форштевня до фок-мачты оказался в отличном состоянии: ни шпангоуты, ни переборки, ни бортовые доски с крепежными болтами из меди — ничто не пострадало во время крушения. Затем балласт перенесли в носовую часть и обследовали пространство от бизани до грот-мачты. Шпангоуты нигде не погнулись и не перекосились, даже трап, ведущий к палубному люку, не сдвинулся с места. Оставалась последняя треть — кормовой отсек до ахтерштевня. Здесь обнаружилось небольшое повреждение: течи не было, но один шпангоут с левого борта на протяжении полутора метров прогнулся внутрь, очевидно, при ударе о подводные камни, когда шхуну волокло по дну. Вода не проникла в днище благодаря тому, что выдержала внутренняя обшивка и пакля не вышла из швов.

Тем не менее судно требовало ремонта, настоящий моряк не выйдет в море, пока не выправит борт.

Поскольку предстоящий поход должен занять больше двух дней, а гарантии, что небо останется чистым, нет, то без починки не обойтись. Уйдет на нее, может быть, целая неделя, и то при условии, что найдутся инструменты и необходимый материал.

Когда в шайке узнали, как обстоят дела, крики восторга по поводу снятия «Мауле» с мели сменились проклятиями, ругательствами, так как отплытие снова откладывалось и никто не мог сказать, когда они сумеют наконец уйти с острова.

Но Контре сказал:

— Повреждение довольно серьезное, и, если не исправить борт, «Мауле» даст течь в первую же бурю. До островов в Тихом океане сотни миль пути. Шхуна не выдержит, затонет в пути, мы не доберемся живыми. Повреждение достаточно серьезное, но его можно исправить.

— Но где это сделать? — спросил один из чилийцев, не скрывая озабоченности.

— Не здесь же! — добавил другой.

— Нет, в бухте Эльгор! — твердо заявил Контре.

Действительно, до бухты два дня ходу. Шхуна пройдет вдоль берега, обогнув остров либо с юга, либо с севера, и бросит якорь неподалеку от пещеры, в которой хранится награбленное добро, для плотника там найдутся подходящие доски и бруски, нужные инструменты. «Мауле» простоит на якоре столько, сколько потребуется, хоть две недели, хоть три. Лето только начинается, в их распоряжении еще почти два месяца. Но в таком случае вся компания отправится в путь на корабле, которому никакая буря нипочем. К тому же Контре и раньше знал, что, прежде чем уходить с острова насовсем, следует зайти в бухту, где в одной из пещер хранилась пиратская добыча до поры, пока «Санта-Фе» не заберет строителей маяка и не уйдет в море. Таким образом, существенных изменений в планах шайки не произошло: просто шхуна простоит на якоре несколько лишних дней.

Понемногу страсти улеглись, и пираты начали готовиться к переходу, собираясь на следующий день, в прилив, покинуть стоянку в заливе Пингвинов.

Присутствие на маяке смотрителей, по мнению разбойников, никак не могло помешать их планам.

Оставшись наедине с Каркайте, главарь изложил вкратце свои намерения:

— Мы собирались вернуть себе бухту Эльгор и раньше, до появления «Мауле». Так и сделаем, но отправимся туда не по суше, тайно карабкаясь по камням, скрываясь от чужих глаз, а по морю, открыто. Бросим якорь в заливе. К нам выйдут, ни о чем не подозревая, и тут мы...

Жест, которым Контре завершил фразу, не оставил у его помощника сомнений относительно судьбы обитателей маяка.

Какое чудо могло спасти Васкеса и его товарищей?

Ситуация складывалась явно в пользу разбойников, замышлявших очередное преступление.

Остаток дня посвятили подготовке к отплытию: вернули на место балласт, погрузили на борт съестные припасы, оружие и остальное добро, переправленное в свое время на мыс Сан-Бартоломео.

Работа не заняла много времени: за целый год, проведенный на западном побережье, почти все запасы были съедены: питаться пришлось в основном консервами, остаток провизии сложили на камбуз[208]. Постели, одежда, посуда, а также золотые и серебряные слитки разместились частью на кухне, частью в кубрике, в рубке, на корме и в трюме, там же скоро окажутся и вещи, хранящиеся пока в пещерах бухты Эльгор.

Короче, работали споро, и к четырем часам пополудни погрузка закончилась. Шхуна могла сниматься с якоря в любой момент, но Конгре не собирался отплывать в ночь и пробираться в темноте вдоль побережья, усеянного подводными скалами. К тому же следовало решить, каким маршрутом идти к мысу Сан-Хуан — через пролив Ле-Мер или вокруг острова. Все зависело от направления ветра: если южный, то лучше в пролив, а если северный, да посвежее, придется выйти в море и обходить остров с юга, под прикрытием берега. В любом случае, считал Контре, плавание продлится немногим более суток, с учетом одной ночной стоянки.

Наступил вечер. Погода держалась хорошая. На закате ни облачка, линия горизонта так чиста, а воздух и море так прозрачны, что последние лучи заходящего солнца, пронизывая воду, окрашиваются в зеленоватые тона.

Ничто не предвещало ухудшения погоды, и ночь действительно прошла спокойно. Большинство из членов шайки переночевали на шхуне, одни устроились в кубрике[209], другие — в трюме. Контре занял каюту капитана Паильи, а Каркайте — другую, рядом, в которой раньше жил помощник капитана. Боясь перемены погоды, и тот и другой несколько раз выходили на палубу проверить, спокойно ли море, не опасно ли будет для «Мауле» плавание в самый прилив, не придется ли из-за волнения на море отложить переход.

Утро выдалось великолепным. В этих широтах редко случается, чтобы горизонт был так четко виден на восходе солнца.

Чуть рассвело, Контре сел в шлюпку и отправился на берег. Высадился он у самого края мыса Сан-Бартоломео, в лощине, а затем взобрался на гребень скалы. Оттуда открывался почти круговой обзор: только с востока море закрывали нагромождения скал, расположенных между мысами Сан-Антонио и Кемпе.

На юге поверхность моря казалась спокойной, а у входа в пролив виднелись белые барашки волн. Ветер крепчал. Нигде не было видно ни паруса, ни дымка парохода, очевидно, «Мауле» удастся доплыть до мыса Сан-Хуан, не встретив ни одного корабля. Учитывая все обстоятельства, Контре принял решение: поскольку ветер крепчает, а в проливе, конечно, волна окажется еще круче, особенно при смене фазы прилива, «Мауле» лучше держаться южного берега, чтобы избежать ненужного риска и не расшатывать пострадавший борт. Шхуна пройдет вдоль мысов Кемпе, Уэбстер, Северал и Дьегос. Тем более расстояние, независимо от маршрута, примерно одинаковое.

Конгре спустился со скалы, выбрался на берег и направился к пещере проверить, не забыто ли что-нибудь из вещей. Никто не должен знать, что на западной оконечности острова жили люди.

В начале восьмого, с отливом, можно было отправляться в путь. Разбойники быстро выбрали якорную цепь и подняли пару парусов на бизань-мачте, которых вполне хватит при норд-осте[210], чтобы вывести шхуну в море за пределы прибрежных мелей.

Конгре держал румпель, а Каркайте стоял на носу. За десять минут судно проскочило зону рифов и вышло на чистую воду, где волны принялись раскачивать «Мауле».

Конгре распорядился поднять фок и бизань — самый большой парус на шхуне, затем — поставить марсель[211]. Подтянули и закрепили снасти, и судно взяло курс на юго-запад и, развернувшись на двенадцать румбов[212], направилось в сторону мыса Сан-Бартоломео.

Потребовалось полчаса, чтобы обогнуть скалы. Затем «Мауле» взяла круче к востоку, поймала ветер и пошла бейдевинд[213]. Под прикрытием берега, к которому старались не подходить ближе чем на три мили, судно, подгоняемое свежим ветром, огибало остров с юга.

Тем временем Конгре и Каркайте убедились, что шхуна прекрасно держится на волне и по хорошей погоде на ней вполне можно отправляться в Тихий океан и забыть навсегда об островах Магеллании.

Судно вполне успело бы дойти до бухты Эльгор до наступления ночи, но Конгре посчитал, что все-таки лучше при свете дня встать на якорь где-нибудь у берега. Не добавляя парусов, не трогая ни топсели[214], ни марсель, капитан удовольствовался средней скоростью пять-шесть миль в час.

До сих пор им не встретилось ни одного корабля. Солнце уже садилось, когда «Мауле» бросила якорь с восточной стороны мыса Уэбстера, пройдя за первый день перехода почти половину пути. В одном кабельтове[215] от борта, на побережье, сплошь усеянном валунами, громоздились скалы, самые высокие на острове. В заливчике, где «Мауле» встала на ночь, под защитой утеса, судну было спокойнее, чем на рейде в каком-нибудь порту или в доке. Конечно, если ветер переменится и подует с юга, шхуне не поздоровится, полярные шквалы буйствуют у берегов острова Штатов с той же силой, что и у мыса Горн.

Но погода, кажется, не собиралась меняться, дул легкий северо-восточный бриз. Удача сопутствовала пиратскому предприятию.

Ночь с двадцать пятого на двадцать шестое декабря прошла спокойно. Ветер после десяти часов совсем стих, и до четырех утра не чувствовалось даже легкого дуновения.

Как только занялась заря, Контре начал готовиться к отплытию. Паруса, убранные на ночь, поставили, якорь, поднятый лебедкой, лег на место, и «Мауле» отправилась в путь.

Второй день перехода проходил так же, как и первый: шхуна вышла в море и спокойно двинулась вперед, под защитой береговых скал.

Как неприветлив здесь остров! Берег выглядит еще ужаснее, чем вдоль пролива, повсюду громоздятся обломки скал, замершие в неверном равновесии. Весь берег, до самой кромки, усеян валунами, а из воды торчат черные зубья рифов, уходящие далеко в море, и между ними не проскользнуть не только легкой шхуне, но и простой лодчонке. Ни заливчика, где бросить якорь, ни песчаной косы, куда высадиться, ни возведенного природой на острове Штатов укрытия от антарктических шквалов.

Шхуна шла со средней парусностью, держась в трех милях от берега. Контре не знал этих мест и почитал за благо не подступаться ближе. Но выходить в открытое море тоже не стоило: волны расшатают поврежденную обшивку.

Около десяти часов, у входа в бухту Блоссом, «Мауле» не смогла все-таки уклониться от волн. Ветер, задувая в залив, который глубоко врезается в сушу, нагонял длинную волну, и каждый удар вала о борт отзывался стоном в корпусе судна. Контре сначала поставил шхуну по ветру, пока «Мауле» не прошла мыс, ограничивающий бухту с востока, затем пошел крутой бейдевинд[216] и, повернув оверштаг[217], лег на левый галс.

Пришлось самому встать к румпелю. Шкоты[218] натянулись втугую, Контре держал все круче к ветру. Только к четырем часам пополудни Контре посчитал, что уже достаточно вышел на ветер[219] и теперь сможет одним галсом достичь цели. Повернув через фордевинд[220], судно сменило галс и легло курсом прямо на бухту Эльгор, оставляя мыс Северал в четырех милях к северо-западу. Отсюда открывалась вся линия берега, до самого мыса Сан-Хуан.

Одновременно с этим из-за мыса Дьегос показалась башня Маяка на Краю Света, которую Контре увидел впервые. В каюте у капитана Паильи нашлась подзорная труба, и главарь смог различить одного из смотрителей, который с балкона наблюдал за морем. До захода солнца оставалось еще три часа, вполне хватит времени, чтобы войти в бухту и бросить якорь.

Наблюдатель на маяке, конечно, шхуну заметил и о ее появлении сообщил остальным.

Пока «Мауле» забирала все дальше в открытое море, можно было предположить, что судно идет на Мальвины, но когда парусник, встав правым бортом к ветру, пошел бейдевинд, стало очевидно, что он намерен зайти в бухту.

Впрочем, бандитов не беспокоило, кто и когда заметил «Мауле» с берега и что подумал. Они следовали своему плану.

Главное, что переход завершался вполне благополучно. Правда, ветер постепенно менял направление на восточное, паруса на шхуне провисли и были готовы в любой момент совсем опасть, но судно, почти не сбавляя хода, шло тем же галсом, огибая мыс Дьегос.

Обстоятельства складывались очень удачно. С такой вмятиной в борту «Мауле» не выдержала бы маневрирования, течь могла открыться еще до того, как корабль окажется на стоянке.

Так и случилось. Когда до цели оставалось всего две мили, кто-то из команды, спустившись в трюм, обнаружил, что обшивка разошлась и внутрь просочилась вода. Поднялся крик. В корпусе судна образовалась щель как раз в том месте, куда пришелся удар о подводные камни в момент крушения. Но вода начала поступать совсем недавно, обшивка разошлась всего на несколько дюймов[221].

Короче, ничего страшного. Варгас, сдвинув в сторону балласт, без особого труда заткнул отверстие пучком пакли.

Но всем стало ясно, что после знакомства с отмелями у Сан-Бартоломео, шхуна требует ремонта, иначе пойдет ко дну, не успев выйти в открытое море.

К шести часам вечера «Мауле» оказалась в полутора милях от входа в бухту. Контре приказал убрать верхние паруса, без которых мог теперь обойтись, и оставить лишь фок и бизань. Как уже говорилось, главарь шайки так хорошо знал фарватер, что мог бы служить здесь лоцманом, ему не составило труда провести «Мауле» в глубь бухты и выбрать место для стоянки.

К тому же в половине седьмого море осветилось широким лучом света. Зажегся маяк, и так случилось, что первым кораблем, которому он показал дорогу к берегу, оказалась чилийская шхуна, захваченная шайкой пиратов.

Без малого в семь часов, когда солнце собиралось спрятаться за остроконечными вершинами скал, «Мауле», подгоняемая свежим ветром, оставив мыс Сан-Хуан по правому борту, вошла в заливчик у берега.

Когда шхуна проходила мимо пещер с пиратской добычей, Кон-гре с помощником убедились, что тайники не обнаружены: вход, заваленный обломками скал, скрывала густая растительность. Следов пребывания разбойников никто не заметил, и награбленное добро спокойно лежит там, где его оставили.

— Обошлось, — услышал Контре голос Каркайте, который стоял рядом, на корме.

— А сейчас еще лучше обойдется! — услышал он в ответ.

Прошло чуть больше четверти часа, а «Мауле» уже вошла в заливчик, чтобы бросить якорь. Как раз в этот момент островитяне решили «обговорить» ее приход: Фелипе и Морис, спустившись к берегу, снаряжали шлюпку, намереваясь отправиться навстречу шхуне. Васкес был на вахте и находился в дежурном помещении.

Парусник вошел в бухту на одном фоке, бизань убрали раньше, Каркайте собирался спускать и фок.

Морис и Фелипе спрыгнули на палубу, когда якорь лег на дно. В то же мгновение, по знаку Контре, первый получил удар топором по голове, а второй — две пули, и оба одновременно упали на палубу уже мертвые, один рядом с другим.

Васкес услышал выстрелы и увидел, как погибли его товарищи.

Та же участь ждала и его, окажись он в руках бандитов. Убив двоих, они, конечно, не пощадят и третьего. Бедный Фелипе, бедный Морис, как же так! И он ничего не сделал, чтобы спасти их! Васкес не мог прийти в себя от ужаса, перед глазами стояла сцена зверского убийства.

Через некоторое время, немного овладев собой, вахтенный попробовал обдумать положение. Нельзя попадаться на глаза негодяям. Возможно, они еще не знают, что их было трое, но, закончив швартовку[222], кто-нибудь из шайки обязательно захочет осмотреть маяк, поднимется наверх, намереваясь потушить огни, чтобы никто впредь не мог зайти в бухту, во всяком случае, в течение какого-то времени...

Не колеблясь больше ни минуты, Васкес бросился вниз, в жилые комнаты.

Каждая минута дорога, уже слышен плеск воды под шлюпкой, спускаемой на воду, еще немного — и люди с корабля окажутся на суше.

Захватив два револьвера, Васкес засунул их за пояс, быстро положил кое-что из продуктов в сумку и выбежал из дома. Быстро спустился с каменного уступа, где находились строения, и, никем не замеченный, исчез в темноте.

 Глава VII. ПЕЩЕРА.

Какую ужасную ночь предстояло провести Васкесу! И что будет дальше? Его товарищи предательски убиты и выброшены за борт, отлив уносит их тела в море. Ему даже не приходило в голову, что если бы он не дежурил в тот момент на маяке, то сам оказался бы на их месте. Думалось только о друзьях, которых потерял.

— Эх, ребята! Решили предложить негодяям помощь от чистого сердца, а им за это — пулю, — шептал Васкес. — Не видеть мне вас больше, а вам не вернуться к себе домой, не повидать родных... А Мориса жена ждет дома через два месяца... Как я скажу ей, что его уже нет в живых?

Васкесу было очень тяжело. С Морисом и Фелипе его связывала настоящая дружба. Сколько лет они знали друг друга. И на маяк пошли работать по его совету, под его начало. А теперь их нет...

Но откуда взялась эта шхуна и что за люди привели ее? Под каким флагом ходит судно и зачем бросило якорь в бухте Эльгор? Очевидно, капитан знает эти места. Но что им здесь нужно? Почему, едва успев сойти на берег, сразу бросились на маяк гасить огонь? Может быть, для того, чтобы ни одно судно больше не могло подойти к острову?

У Васкеса возникло множество вопросов, и ни на один не находилось ответа. Об опасности, которой подвергался сам, он забыл, хотя разбойники, наверное, уже поняли, что смотрители жили втроем, и отправились на поиски оставшегося в живых. Вдруг его найдут?

Васкес нашел укрытие на берегу, в двухстах метрах от места стоянки «Мауле». Повсюду вокруг: на шхуне, рядом с башней и за окнами домика — ходили, перекликаясь между собой, какие-то люди с фонарями, доносились их голоса. Кто же там? Говорят по-испански. Чилийцы, перуанцы, боливийцы, мексиканцы — для всех них этот язык родной, как и для Васкеса, но, может быть, и бразильцы?

Наконец, около десяти вечера, все ушли, наступила тишина. Оставаться на берегу нельзя, утром его сразу обнаружат, и тогда пощады не жди, нужно спрятаться надежно.

В какую сторону идти? В глубь острова, где у бандитов будет меньше шансов поймать его? Или, наоборот, ко входу в бухту, чтобы с проходящего мимо корабля заметили его и взяли на борт? Но укрыться от преследователей — это еще не все: как продержаться до прихода «Санта-Фе» и не умереть с голоду? Его запасов едва ли хватит на двое суток. А когда сумка опустеет, где взять еще? Даже удочки нет. И как раздобыть огонь? Неужели придется перейти на устрицы? Нет, нельзя сдаваться. Постепенно решимость вернулась к Васкесу. Следовало действовать энергичнее и решаться на что-то, итак, эту ночь он проведет на берегу, у мыса Сан-Хуан, а на рассвете будет ясно, как поступить дальше.

С корабля больше не долетало никаких звуков. Нигде ни огонька, пираты считали, видно, что бояться нечего, и даже охраны на борту не выставили.

Васкес отправился вдоль берега, на север, и, пока пробирался между скал, только плеск волны да иногда крик какой-нибудь птицы, спешившей к своему гнезду, нарушал тишину ночи. К одиннадцати он добрался до оконечности мыса и устроился на ночлег в какой-то расселине меж камней, у самой воды.

Рано утром, еще до восхода солнца, Васкес спустился к морю, чтобы проверить, не идет ли кто со стороны башни или от края утеса.

Никого не видно, берег пуст, на воде тоже ни одной лодки, хотя теперь в распоряжении пиратов целых две шлюпки — с «Мауле» и та, которая принадлежала раньше смотрителям маяка.

На море пусто. Вдруг до сознания бывшего смотрителя дошло, насколько опаснее станет теперь мореходство в окрестных водах, с погасшим маяком. У кораблей больше нет ориентира.

Моряки, надеясь на сигнальные огни в бухте Эльгор, в западном направлении будут идти без опаски, и в любой момент волны могут выбросить их судно на острые камни вокруг этого страшного острова.

— Ах негодяи! Погасить маяк! — воскликнул Васкес. — Поспешили погасить огни, и вновь их зажигать, видно, не будут.

Действительно, ко всем несчастьям прибавлялось еще одно: исчезновение береговых сигналов, что могло обернуться для корабля в море крушением, а грабителям на берегу принести ценную добычу. Разбойникам даже не придется никого заманивать в бухту, разжигать, как раньше, костры-обманки, ведь рулевой, уверенный, что прожектор укажет опасное место, направит судно прямо на рифы, не подозревая ни о чем.

Васкес, сидя на обломке скалы, размышлял о событиях прошедшего дня, посматривая в море: не принесет ли течением тела его товарищей, с которыми судьба обошлась так жестоко? Но отлив, наверное, уже сделал свое дело, и теперь его друзья покоились где-то в морских глубинах.

Моряк отдавал себе отчет, что положение его отчаянное. Как быть? Что предпринять? Ждать возвращения «Санта-Фе»? Но пройдет два долгих месяца, прежде чем сторожевик покажется у входа в бухту. Даже если предположить, что оставшегося в живых смотрителя никто из бандитов не обнаружит, как выжить, где взять пищу? Укрытие найдется в какой-нибудь пещере, среди скал. Теплая погода продержится почти до конца срока. Зимой, конечно, будет хуже: температура тут падает до 30° — 40° ниже нуля, человеку без жилища не продержаться, он погибнет от холода раньше, чем от голода.

Итак, прежде всего следовало найти, где укрыться от преследователей, так как бандиты уже побывали в домике и поняли, конечно, что жили там три человека. Не приходилось сомневаться: с последним из смотрителей они захотят разделаться как можно скорее и, не найдя его на маяке, бросятся прочесывать окрестности.

Но Васкес уже оправился от потрясения. Его недаром уважали за характер и мужество.

Убежища искать долго не пришлось: рядом со скалой, стоящей углом к береговой линии мыса Сан-Хуан, он обнаружил небольшой грот, десять футов в глубину и около шести — в ширину, с довольно узкой входной щелью. Под ногами — мелкий песок, сухо: приливная волна не поднимается так высоко, и ветер с моря не попадает внутрь: мешает выступ скалы. Васкес забрался в свое новое жилище, сложил в уголке пожитки: снедь в сумке и то, что успел захватить, убегая из дома. Пресная вода оказалась рядом, прямо у входа журчал ручеек, который брал начало на склоне горы, от тающих снегов, и тек вниз, к самому морю, так что жажда смотрителю не грозила.

Васкес немного перекусил: съел несколько галет и мясных консервов, и только собрался пойти попить, как вдруг услышал какой-то шум снаружи и замер на месте.

«Это бандиты, — подумал он. — Следует узнать, что происходит, и при этом не обнаружить себя».

Для этого он лег ничком на пол пещеры, вдоль стены, и осторожно выглянул наружу.

Какую-то шлюпку течением несло к берегу. В ней сидели четверо мужчин, двое гребли спереди, двое на корме держали руль. Шлюпка была чужая, со шхуны.

«Что им нужно? — подумал Васкес. — Меня ищут? Судя по тому, как точно маневрировало судно, заходя в бухту, эти мерзавцы хорошо знают фарватер и не впервые на острове, значит, собрались не на экскурсию по берегу. Если не за мной гонятся, то зачем приплыли сюда?» Между делом беглец рассматривал людей в лодке. Наверное, тот, что постарше, у руля, — главарь шайки, капитан на шхуне. Трудно сказать, какой он национальности, но остальные, очевидно, испанцы из Южной Америки.

В этот момент суденышко, пройдя вдоль северного берега залива, оказалось у самой бухточки, в сотне шагов от укрытия Васкеса.

Главарь сделал знак, и гребцы подняли весла. Одно движение руля — и лодка подошла к самому берегу, двигаясь по инерции. Все четверо сразу вышли из шлюпки, не забыв выбросить на песок якорь-кошку[223].

До скалы донеслись слова:

— Точно здесь?

— Да, пещера вон там. Двадцать шагов от выступа скалы.

— Повезло, черт возьми, что люди с маяка о ней не узнали!

— И другие, которые почти полтора года строили его.

— Сюда им ходить было незачем, стройка шла в глубине залива.

— Да и вход мы так завалили камнями, что трудно разглядеть.

— Пошли, — сказал главарь.

Трое из прибывших двинулись в направлении скал, наискосок по песчаной косе, которая достигала здесь ста футов в ширину. Васкес внимательно следил за каждым из них, напрягая слух, чтобы не пропустить ни слова из сказанного. Под ногами у визитеров поскрипывал песок, обломки ракушек, но вскоре все затихло. Теперь на виду остался только матрос у лодки, разгуливавший взад и вперед по берегу.

«У них там пещера, — решил Васкес. — Ясно, что на шхуне пираты, из тех, что грабят потерпевших кораблекрушение, мародеры, которые обосновались на острове раньше, чем сюда прибыли инженеры и строители. Не там ли прячут они добычу? Не за своим ли добром приехали, чтобы забрать все, погрузить на корабль?».

Внезапно пришла мысль, что в тайнике может оказаться и какой-нибудь провиант, который и ему пригодится. Это предположение заронило в душе беглеца надежду. Как только разбойники отплывут, нужно пойти поискать вход в пещеру, забраться туда и запастись провизией, чтобы хватило до возвращения «Санта-Фе».

И если уж ему суждено выжить, хорошо бы судьбе позаботиться и о пиратах, задержать их здесь месяца на два.

«Ах, если бы команда сторожевика застала шайку здесь и всем воздалось бы по заслугам!».

Трудно, конечно, надеяться на исполнение такого желания. Моряк понимал: стоянка может продлиться не больше двух-трех дней, пока на судно не переправят спрятанное в скалах добро. А затем преступники скроются с острова и никогда больше не появятся здесь. Еще немного терпения, и станет ясно, в чем дело.

Проведя в пещере примерно около часа, все трое вышли на берег и пошли вдоль воды, разговаривая. До Васкеса, притаившегося в своей расщелине, долетали реплики, которыми обменивались говорящие. Услышанное оказалось весьма полезным.

— Столько прожили здесь и ничего не тронули, вот удальцы!

— «Маули» отправится в путь с полным трюмом!

— И провизии достаточно, на всю дорогу хватит, не о чем беспокоиться!

— Да, на шхуне провианта оказалось маловато, в Тихий океан с этим не пойдешь!

— Идиоты! За целый год и три месяца не сообразили, какие богатства лежат рядом, и не догадались посмотреть, кто живет на мысе Сан-Бартоломео!

— Да здравствуют честные труженики!

— Да, обидно было бы посадить на рифы столько кораблей и остаться в конце концов ни с чем!

Васкес слушал, задыхаясь от гнева, а пираты встречали громким хохотом каждую фразу. Как хотелось броситься на этих мерзавцев с револьвером, размозжить головы всем троим. Но следовало сдержаться. Лучше дослушать все, наверное, шайка занималась преступным ремеслом как раз в этой части острова. Вдруг у одного из членов шайки вырвалось:

— А этот знаменитый Маяк на Краю Света пусть капитаны поищут! С завязанными глазами!

— Теперь ночью будут плутать как слепые и натыкаться на остров, разбивая в щепки свои корабли!

— Надеюсь, пока мы не ушли отсюда, пару кораблей занесет на камни. Нужно позаботиться о «Мауле» и трюмы набить доверху, коли уж дьявол послал нам ее.

— Дьявол знает, кому посылать. Надо же, корабль в лучшем виде, прямо у нашего порога, и из команды — никого, ни капитана, ни матросов, хотя все равно пришлось бы спровадить их на тот свет.

Васкес знал теперь, каким образом шхуна попала в руки разбойников, промышлявших на западной оконечности острова Штатов, знал, по чьей вине погибали корабли вместе с экипажем и всем грузом, кто завлекал их в опасные воды, разжигая обманные костры на берегу.

— Ну, Контре, куда теперь? — задал вопрос один из компании.

— Возвращаемся, Каркайте, — ответил тот, в котором Васкес безошибочно признал главаря банды.

— Разве не будем пока ничего из пещеры переправлять на шхуну?

— Нет, пока не починим обшивку, а на это уйдет больше месяца.

— Тогда нужно взять с собой какие-нибудь инструменты.

— Когда потребуется, придем сюда еще раз. Варгас посмотрит там, что нужно для ремонта.

— Не стоит тратить попусту время, — снова заговорил Каркайте. — Скоро прилив. Давайте сниматься.

— Пошли! — ответил Конгре. — Как только починим корабль, переправим груз. Никто его здесь не тронет.

— Ты не забыл, что смотрителей было трое и одного мы так и не нашли.

— Не беспокойся, Каркайте. Через два дня он умрет с голода, если только не перейдет на моллюсков и водоросли. К тому же вход в пещеру можно прикрыть.

— Да обойдется! Жаль, что борт у «Мауле» поврежден, а не то уже завтра отправились бы в плавание. Впрочем, пока стоим здесь на якоре, может быть, какой-нибудь корабль сядет на мель, и даже не потребуется специально заманивать. Его груз не пропадет, не дадим пропасть, себе возьмем.

Захватив кое-что из инструментов, доски и брусья, которые могли пригодиться для обшивки бортов и починки шпангоута, пираты на всякий случай завалили вход в пещеру и отправились в обратный путь. Начался прилив. Все четверо сели в лодку, набежавшая волна приподняла ее, гребцы взмахнули веслами, и вскоре суденышко скрылось за ближайшим выступом скалы.

Васкес не сразу вышел из укрытия, опасаясь, как бы его не заметили. Теперь он знал все, что нужно и, главное, во-первых, что у него будет достаточно съестных припасов, что их хватит надолго, во-вторых, на шхуне какие-то поломки и на ремонт потребуется не меньше двух недель, возможно и больше, но не намного, «Санта-Фе», вероятнее всего, не успеет прийти, пока корабль стоит на приколе.

Васкесу не удастся задержать пиратов, нечего и мечтать. Вот если бы мимо мыса Сан-Хуан проходил корабль, можно было бы попытаться привлечь к себе внимание команды или даже попробовать добраться вплавь... а там предупредить капитана о том, что делается на острове. Если в команде достаточно людей, почему бы не войти в бухту и не захватить «Мауле». Не страшно, если преступники скроются на центральном плато, без шхуны им никуда не уйти, а когда вернется «Санта-Фе», капитану Лафайате не составит труда переловить и уничтожить всех бандитов из шайки. Но появится ли поблизости нужный корабль, заметит ли кто-нибудь человека на скале, размахивающего руками?

О собственной безопасности Васкес больше не думал, хотя Конгре, очевидно, знал о третьем смотрителе маяка. Нет, его не найдут. Главное сейчас — проверить, хватит ли съестного до прихода патруля, поэтому Васкес не мешкая отправился в пещеру.

 Глава VIII. РЕМОНТ «МАУЛЕ».

Конгре и компании следовало без промедления заняться ремонтом шхуны, подготовить судно к долгому путешествию по Тихому океану, переправить на борт содержимое тайников и как можно скорее покинуть остров.

В целом сделать предстояло немало. Но Варгас — знающий и опытный плотник, инструменты есть, материала для починки достаточно...

В первую очередь Конгре приказал освободить трюм от балласта, затем вытащить «Мауле» на мель и положить на правый борт.

Такое положение шхуны позволяло работать снаружи, заменяя части шпангоута и обшивки.

Очевидно, исправить повреждения в корпусе судна быстро не удастся, но главарь шайки считал, что времени у них достаточно, хорошая погода продержится еще долго, сроки возвращения «Санта-Фе» известны.

Дело в том, что из вахтенного дневника на маяке Конгре узнал все, что ему требовалось: смотрителей должны сменять один раз в три месяца, и «Санта-Фе» вновь появится у острова только в первых числах марта, а сейчас еще декабрь не кончился.

В том же журнале пираты нашли фамилии всех трех членов бригады. Собственно, для того чтобы определить число обитателей домика, достаточно было зайти в спальню. Итак, один из смотрителей остался в живых, избежав участи своих товарищей, и где-то прятался. Конгре, как мы знаем, мало беспокоило это обстоятельство. Как выжить беглецу без крова, без пищи, совсем одному среди камней?!

Конечно, недостатка во времени разбойники не испытывали, шхуна ремонтировалась, но то и дело возникали задержки. Например, не успев начать работу, пришлось остановиться: после того как выгрузили балласт и Конгре собрался вывести шхуну на отмель, чтобы положить на бок, в ночь с третьего на четвертое января внезапно резко изменилась погода.

С вечера на южном небосклоне начали скапливаться тяжелые тучи. Потеплело: термометр показывал шестнадцать градусов, а давление упало: барометр встал на «бурю». Засверкали молнии, раскаты грома сотрясали небо. Налетел страшный ураган, на море поднялись громадные валы, которые перехлестывали через рифы и всей массой обрушивались на прибрежные скалы. Для «Мауле», стоявшей в глубине бухты Эльгор, обычные юго-восточные ветры не представляли особой опасности. Но в такую погоду даже крупнотоннажное судно — не важно, парусник или пароход, — рисковало оказаться на камнях. «Мауле» же была небольшой шхуной.

Буря разыгралась вовсю, поднявшиеся далеко в открытом море волны проникли с приливом в бухту, вода поднялась выше обычного, и берег до самых скал оказался под водой. Пенистые гребешки подкатывали к самому домику, а мелкая водяная пыль пронизывала воздух в радиусе полумили, достигая буковой рощицы.

Все умение и все силы Контре и его команды теперь шли на то, чтобы удержать «Мауле» на месте. Якорь несколько раз срывался с грунта, шхуну в любой момент могло выбросить на берег. Пришлось отдать второй якорь — с другого борта, чтобы получше закрепить судно. Два раза дело чуть не приняло трагический оборот.

Пираты не оставляли «Мауле» ни на минуту, хотя часть шайки разместилась в пристройке, где нашлось достаточно места.

В помещение снесли постели из кают и кубрика. Разбойники впервые с тех пор, как попали на остров, устроились с комфортом, шторм им был не страшен.

О пище беспокоиться не приходилось: запасов провизии на складе при маяке хватило бы на две такие команды. Кроме того, оставался еще провиант в пещере. Короче, экипажу «Мауле» не грозил голод на время плавания в морях Тихого океана.

Стихия продолжала бушевать, лишь к ночи с двенадцатого на тринадцатое января буря понемногу улеглась. Целая неделя прошла впустую: к работе не приступали. Контре даже счел необходимым вернуть на место часть балласта, иначе судно сильно раскачивало на волнах. Корабль с трудом удалось удержать на чистой воде подальше от берега. Опасность разбиться о камни была тут не меньше, чем в устье бухты Эльгор. И если бы «Мауле» по-прежнему оставалась в заливчике за мысом, ей бы пришел конец, так как ночью ветер вдруг переменился, налетел вест-зюйд-вест[224]. У мыса Сан-Бартоломео, который оказался с наветренной стороны, море вздыбилось, ураган рвал паруса. Впрочем, на расстоянии трех миль от берега без подзорной трубы трудно разобрать, какому государству служит команда, и когда Васкес с мыса Сан-Хуан начал подавать знаки, на паруснике их, конечно, не заметили, не могли заметить, иначе капитан в тот же миг приказал бы спустить на воду шлюпку и подобрать потерпевшего.

Тринадцатого утром балласт снова выгрузили и сложили кое-как на песке, подальше от приливной волны. Корпус шхуны подвергся более тщательному осмотру. Плотник сообщил, что повреждения гораздо серьезнее, чем предполагалось. «Мауле» трудно пришлось во время перехода из бухты Пингвинов, волны и ветер основательно потрепали корабль, из-за чего открылась течь у кормы. По всей видимости, судну не удалось бы уйти дальше бухты Эльгор.

Предстояло заменить две распорки и три балки шпангоута, а также восстановить шесть футов обшивки, а для этого требовалось вытащить шхуну на сушу.

Как известно, в пещере хранилось достаточно всевозможных предметов разного происхождения и разного назначения, которые могли служить материалом для починки корпуса.

Варгас считал, что если взяться дружно, то к сроку можно успеть. Пока не будет сделано все необходимое, нечего и думать о плавании по Тихому океану. К великому счастью, мачты, паруса и снасти не пострадали при крушении.

Первым делом следовало подвести «Мауле» к самому берегу и накренить на правый борт, но для этого нужен прилив, так как никакими вспомогательными механизмами пираты не располагали. Два дня ждали полнолуния, чтобы завести судно подальше на берег, куда вода снова поднимется не раньше чем через месяц.

Контре с Каркайте, воспользовавшись вынужденным простоем, решили сходить в пещеру, и на этот раз отправились туда не в легкой шлюпке, а на баркасе[225], когда-то принадлежавшем команде маяка, более вместительном. Пираты собрались перевезти поближе к домику, где теперь жили, часть ценностей: золото, серебро, камни, украшения, собранные во время «чистки» останков погибших кораблей.

В пещеру отправились утром, во время отлива, и рассчитывали вернуться к обеду, используя приливную волну.

Погода стояла неплохая. Сквозь тучи, которые гнал с юга легкий бриз, пробивалось местами солнце.

Прежде чем отправиться в путь, Каркайте, как всегда, поднялся наверх, на обзорную галерею, чтобы уточнить обстановку на острове и в окрестностях. Море было пустынно, в волнах не виднелось ни одного судна, даже никаких рыбацких лодок с Огненной Земли, которые иногда отваживаются заходить так далеко на восток, за острова Нового Года.

На суше — тоже никого, насколько хватает глаз вокруг.

Моряки пустили шлюпку идти по течению. Контре тем временем внимательно всматривался в заросли на берегу по обе стороны бухты. Что с тем, третьим, которого не поймали, где скрывается? Хотя никто из пиратов его особенно не опасался, но все предпочли бы избавиться от свидетеля и сделали бы это при первом удобном случае.

Но нигде не было видно ни души, только огромные стаи птиц летали над водой и у кромки суши, где в расселинах скал устроены их гнезда.

Около одиннадцати пираты прибыли на место. Баркас, подгоняемый одновременно течением и дневным бризом, пристал прямо напротив нужной пещеры. Оставив двоих матросов сторожить лодку, главарь с помощником отправились на берег, в тайник, и через полчаса вышли оттуда и вынесли два сундука, закрытых крышками и запертых на замок.

В хранилище все стояло на своих местах, в прежнем порядке. Впрочем, на складе, где вещи свалены в кучу как попало, нельзя быть в этом уверенным, даже при свете большого фонаря. В первый раз разбойники решили переправить к себе в пристройку золото и драгоценности — богатую добычу с одного британского барка, разбившегося о скалы. Сундуки спустили к воде, погрузили в лодку и собрались было двинуться в обратный путь, но Контре вдруг передумал и изменил маршрут: шлюпка направилась к мысу Сан-Хуан, откуда хорошо просматривалось прибрежное пространство к северу и югу.

Каркайте с Контре снова сошли на сушу, вскарабкались на каменистую кручу с самого края скалы, откуда открывался прекрасный обзор, в одну сторону — на прибрежные отмели, которые вдавались на две мили в пролив Ле-Мер, в другую — до мыса Северал, и стали вглядываться в морские дали.

— Никого, — проговорил Каркайте.

— Никого, — повторил за ним Контре.

С тем оба и вернулись к шлюпке. Приливной волной баркас понесло в нужном направлении, и в три часа моряки вернулись к месту стоянки, в глубине бухты Эльгор.

Через два дня наступило шестнадцатое декабря, и вся шайка, во главе с Конгре, занялась делом: вытягиванием «Мауле» на сушу.

Полная вода здесь наступает к одиннадцати утра, поэтому все подготовительные работы разбойники постарались провести пораньше: они перебросили и закрепили на берегу канаты, с помощью которых собирались подтянуть судно повыше, на песок, когда уровень воды станет максимальным.

Само по себе предприятие не представляло особых трудностей или опасности — основную работу сделает за людей море.

Как только прилив закончился и волны успокоились, спущенный с борта трос выбрали до конца и начали подтягивать «Мауле» к берегу, как можно выше и дальше.

Затем стали ждать отлива. К часу дня из-под воды показались камни у самого подножия скалистого берега, и киль шхуны коснулся песка. В три часа корабль оказался лежащим полностью на суше, правым бортом к земле.

Теперь почти ничто не препятствовало ремонту. Вот только не удалось подвести «Мауле» к самому берегу, и в течение первых дней приходилось делать перерыв в работе на то время, пока прилив держал корабль на плаву, но постепенно вода начнет отступать, простои станут короче, а затем целых две недели они могут трудиться без всяких помех.

Плотник приступил к делу. В случае необходимости он мог рассчитывать на помощь Контре, Каркайте и еще нескольких членов шайки, то есть всех, кроме бывших рыбаков.

Чтобы снять часть деревянной обшивки, где образовалась пробоина, пришлось сначала отодрать листы меди, которыми для прочности обивают корпус. Открылись ребра шпангоута и распорки внутри корпуса. Принесенного из пещеры материала для ремонта деревянных частей — досок, изогнутых арок — вполне хватало, так что отпала необходимость в тяжелой и долгой работе: добывать дерево в буковой роще, рубить да очищать стволы от веток, снимать кору, распиливать бревна.

Первые две недели погода стояла отличная, и Варгасу с помощниками удалось сделать немало. Самым трудным оказалось снять погнутые и сломанные во время крушения «Мауле» части набора корпуса. Остов судна, отдельные детали которого скреплялись металлическими нагелями[226] и деревянными шпонками[227], был так прочно и крепко обит, что без плотничьего инструмента, обнаруженного среди других награбленных вещей, Варгасу никогда бы не удалось справиться с этой работой. «Мауле» сделали, видно, на одной из лучших верфей в Вальпараисо.

Конечно, первые несколько дней работу прерывали на время прилива, но к концу срока вода не доходила даже до кромки берега и не заливала днище, так что ремонт велся одновременно изнутри и снаружи. Приходилось торопиться. Поврежденная обшивка должна быть исправлена, прежде чем наступит полнолуние.

На всякий случай Конгре приказал проверить все швы ниже ватерлинии, не трогая медную обшивку корпуса. Среди обломков кораблей, выброшенных на берег, пираты в свое время находили паклю и бочки со смолой, которые сейчас очень пригодились, чтобы заново проконопатить и залить пазы в днище шхуны.

Весь январь работа шла ровно, почти без простоев. По-прежнему держалась хорошая погода. Несколько раз, правда, ее нарушали ливневые дожди, но не надолго, всего на несколько часов.

Дважды пираты замечали рядом с островом корабли. Первый — пароход под британским флагом, который направлялся в сторону Атлантического океана. Дело было в полдень. Судно прошло через пролив Ле-Мер и взяло курс на северо-восток, возможно, в Европу. Рано утром пираты заметили его трубу на горизонте, а на склоне дня дымок уже скрылся вдали, поэтому, очевидно, потушенный маяк не возбудил подозрений у капитана.

Вторым оказался трехмачтовый парусник, который поздно вечером появился у мыса Сан-Хуан и двинулся вдоль восточного побережья в сторону Северала. Каркайте, дежуривший в ту ночь на башне, увидел только зеленые огни — корабль шел правым бортом к берегу. Судя по всему, судно находилось в плавании уже не один месяц и никто из команды не знал, что строительство маяка успешно закончено.

Парусник проследовал на юг довольно близко от суши, и на борту вполне могли заметить сигналы, посылаемые с острова, к примеру, костер, разожженный на самой оконечности скалы, выступающей в море. Пытался ли Васкес привлечь к себе внимание моряков? Неизвестно. Как бы то ни было, к восходу солнца лишь верхушки мачт еще виднелись на самом горизонте и вскоре исчезли.

Еще несколько раз показывались вдали мачты и трубы проходивших кораблей, путь которых лежал, очевидно, на Мальвины, но об острове Штатов их капитаны, наверное, даже не слышали.

В конце января, как раз в период высоких приливов, на полнолуние, погода вдруг серьезно испортилась. Поднялся сильный восточный ветер, который задувал прямо в горло бухты Эльгор.

К счастью, ремонтные работы в основном закончились: к этому времени плотник успел заменить на новые сломанные и погнутые части шпангоута и обшивку на месте пробоин, и теперь в трюм вода не проникала — и очень хорошо, потому что подряд двое суток волны ходуном ходили вокруг «Мауле», которая сама почти всплыла на приливной волне, хотя придонный песок еще крепко держал ее киль.

Контре и его команде пришлось немало сделать для того, чтобы корпус судна не получил новых пробоин, из-за которых плавание отложилось бы еще неизвестно на сколько. По очень удачному стечению обстоятельств шхуна, зарывшись в песок, только раскачивалась с одного борта на другой, правда, довольно резко, но оставалась на месте, вдали от острых прибрежных камней.

Впрочем, второго февраля начался новый отлив и судно снова залегло на отмели. Работа возобновилась; стук деревянных молотков не затихал с утра до поздней ночи — конопатили швы надводной части корпуса.

Одновременно с ремонтом продолжалась переправка пиратской добычи: шайка не собиралась задерживаться на острове. Те, кто не работал с Варгасом, ежедневно отправлялись на шлюпке ко входу в бухту, где находился тайник, обычно в сопровождении Каркайте или самого Контре.

Каждый раз привозили очередную партию груза, которым предстояло наполнить трюм шхуны. Пока все складывали в пристройку, рядом с домом, чтобы в нужный момент сразу переправить на корабль, это будет быстрее, чем если бы «Мауле» бросила якорь рядом с пещерой, у входа в бухту, где непогода могла бы серьезно затруднить и затянуть погрузку. В той части берега, которая прилегала к мысу Сан-Хуан, не было другого такого удобного заливчика, как бухточка рядом с маяком.

Еще несколько дней, и ремонт закончится, «Мауле» будет готова отправиться в далекие моря с полными трюмами груза.

Действительно, к двенадцатому февраля матросы зашпаклевали последние швы в обшивке корпуса и на палубе. Нашлось даже несколько банок краски, чтобы подновить борта «Мауле», от носа до кормы. Одновременно с этим Контре решил переименовать шхуну, которую в честь своего помощника окрестил «Каркайте». Не забыли и про остальное: капитан сам проверил все снасти, приказал кое-где починить паруса, хотя ткань казалась совсем новой: наверное, судно шло из Вальпараисо первым рейсом.

Короче, уже двенадцатого числа «Мауле» могла вставать на погрузку, но, к великой досаде Контре и всей компании, которым не терпелось побыстрее уйти с острова Штатов, приходилось ждать новолуния и большого прилива, когда шхуна всплывет. Большая вода пришла четырнадцатого февраля, судно, легко скользнув килем по песчаному дну, стало на волну. Оставалось загрузить трюмы. Если ничего непредвиденного не произойдет, через несколько дней «Каркайте» снимется с якоря, выйдет из бухты Эльгор и, пройдя через пролив Ле-Мер, окажется в Тихом океане, где ветер подхватит корабль и «Каркайте» легко заскользит по волнам курсом на северо-запад.

 Глава IX. ВАСКЕС.

С тех пор как шхуна встала на якорь в бухте Эльгор, Васкес поселился на мысе Сан-Хуан, чтобы держаться поближе к морю: если появится какое-нибудь судно, он не упустит случая и постарается привлечь внимание экипажа. Моряки спустят шлюпку и снимут его с острова. Он предупредит капитана об опасности, сообщит, что маяк захвачен шайкой разбойников и что оставаться здесь опасно, если экипаж на судне небольшой и людей не хватит, чтобы переловить всех преступников.

Но ничто не позволяло надеяться на такую удачу. Зачем вдруг корабль, если с ним все в порядке, зайдет в бухту, про которую даже не все моряки знают.

Желательно к тому же, чтобы судно шло на Мальвины: тогда уже через несколько дней после посещения острова Штатов британским властям станет известно, что здесь происходит. Тогда какой-нибудь патрульный корабль успеет прийти в бухту, пока «Мауле» еще не покинула эти места, и, воздав по заслугам Конгре и всем остальным, поможет наладить работу на маяке.

«Да, видно, придется ждать “Санта-Фе”, — подумал Васкес. — Два месяца! Но шхуна к тому времени будет уже далеко, затеряется в Тихом океане, не отыщешь!».

Итак, читатель, Васкес снова думал не о себе и беспокоился, что его товарищи зверски убиты, а преступники безнаказанными уйдут с острова, что маяк больше не загорается по ночам, и из-за этого могут произойти новые кораблекрушения.

Впрочем, после посещения пиратской пещеры проблема выживания перед беглецом уже не стояла, оставалась лишь опасность, что разбойники обнаружат его убежище.

Бандиты устроили тайник внутри скалы, где сначала и жили в течение нескольких лет, куда сносили добычу — все, что удавалось награбить, снять с обломков погибших кораблей, собрать на песке во время отлива, — золото, серебро, драгоценности. Конгре и его компания провели там долгие месяцы. Сначала питались привезенными с собой продуктами, затем перешли на добытое с кораблей, часто подстраивая крушения — одно за другим.

Васкес взял себе только самое необходимое, так что ни Конгре, ни остальные ничего не заметили: коробку галет, бочонок с тушенкой, переносную плитку, чтобы разогревать пищу, чайник, чашку, шерстяное одеяло, одну рубаху, носки на смену, прорезиненный плащ, два револьвера, а к ним — штук двадцать патронов, и еще зажигалку, фонарь и трут[228], а также два фунта табака для своей трубки. Впрочем, из подслушанного разговора ему было известно, что шхуна простоит на ремонте один или два месяца, так что при необходимости он успеет еще раз сходить в пещеру за провизией.

На всякий случай Васкес решил подыскать себе другое укрытие, так как нора, в которой он прятался, оказалась совсем рядом с пиратским тайником, и в любую минуту его могли обнаружить. Он нашел то, что искал, в пятистах шагах от старого места, по другую сторону скалы. У самой воды. Среди огромных валунов, в беспорядке нагроможденных на побережье, под двумя обломками скалы, как бы подпиравшими утес, находился вход в пещеру. Скрытое в камнях, в щели между валунами, которые ничем не отличаются от десятков других вокруг, снаружи отверстие было совершенно не заметно. В прилив вода подходила к самому подножию скалы, но не попадала в грот, мелкий песок, без единой раковины, оставался в нем совершенно сухим.

Можно было сто раз пройти мимо и даже не заподозрить, что рядом находится пещера, сам Васкес обнаружил это укромное местечко чисто случайно. Сюда перекочевали его пожитки и то, что пришлось взять у пиратов на складе. Впрочем, Конгре с Каркайте редко приходили на эту сторону мыса Сан-Дьегос. Лишь однажды, после второго похода за сокровищами, они оказались поблизости. Васкес увидел, как бандиты прошли к краю утеса, и спрятался в щели у входа в свою пещеру, где никто не мог его разглядеть, и разбойники ничего не заметили.

Само собой разумеется, что, прежде чем выйти, приходилось принимать всякие меры предосторожности: не показываться наружу до наступления сумерек, особенно для посещения пиратского тайника, проверять, нет ли лодки у берега, и лишь тогда отправляться по камням вдоль побережья, чтобы обогнуть выступ скалы.

Но как нестерпимо долго тянется время в одиночестве, как больно вспоминать о том, что злодеи у тебя на глазах убили товарищей, как сверкнул топор, занесенный над Морисом, как прогремел выстрел — и замертво упал Фелипе. Как побороть желание своими руками разделаться с главарем бандитов, отомстить за друзей при первой же встрече, не дожидаясь прибытия помощи.

— Нет, нельзя, — говорил он себе, — рано или поздно наказание их настигнет. Бог не допустит, чтобы преступление осталось без возмездия. Разбойники своей жизнью заплатят за пролитую кровь.

Васкес забывал при этом, что его собственная жизнь висит на волоске, пока шхуна не ушла в море.

— И все же как сделать, чтобы пираты не ушли с острова до возвращения «Санта-Фе»? Боже, помоги, не дай им сняться с якоря!

Услышит ли небо мольбу? Оставалось ждать не меньше трех недель, прежде чем патрульный корабль покажется на горизонте.

Впрочем, ремонт шхуны длился уже так долго, что смотритель маяка терялся в догадках: неужели повреждения настолько серьезны и за целый месяц их невозможно исправить? Из записей в журнале на маяке Контре известно, когда ждать следующей смены, и он отлично знает: если к началу марта не убраться с острова, дело будет дрянь.

Наступило шестнадцатое февраля. Васкес, теряя последнее терпение, места себе не находил и решил наконец разузнать, что к чему. И вот, как только солнце село, он отправился в путь: сначала добрался до горловины бухты, а затем вдоль берега, обойдя залив с севера, спустился к маяку.

Хотя уже наступила ночь, возможность случайной встречи с кем-нибудь из шайки не исключалась, поэтому Васкес осторожно пробирался вдоль скал, вглядываясь в темноту и останавливаясь время от времени, чтобы прислушаться, нет ли чего подозрительного.

Предстояло пройти около трех миль, проделать тот же путь, что и в день трагедии, когда он спасался бегством, но сегодня моряк направлялся в обратную сторону. Его и на этот раз никто не заметил.

Около девяти часов вечера Васкес остановился в двухстах шагах от строений и увидел сквозь частокол проблески света в окнах пристройки. Руки сами потянулись к оружию, от гнева забилось сердце, ведь головорезы расположились в том самом доме, где жили его убитые друзья.

С места, где стоял бывший смотритель, нельзя было разглядеть шхуну, скрытую в темноте. Пришлось подойти поближе, пренебрегая опасностью. Вся шайка сидела в доме, по всей видимости, никто не собирался выходить. Васкес сделал еще несколько шагов и спустился к самому берегу.

Всего два дня назад шхуну во время прилива сняли с мели и поставили на воду. Теперь судно стояло на якоре, спокойно покачиваясь на волнах.

Ах, если бы у него хватило сил, если бы достаточно было одного его желания, с каким удовольствием затопил бы он этот корабль, пробил бы ему днище.

Видимо, повреждения исправлены, но судно сидит неглубоко — от ватерлинии до воды не меньше двух футов, следовательно, ни балласт, ни груз в трюм еще не переправлены. Очевидно, с якоря снимутся не раньше чем через несколько дней. Но других отсрочек не будет, и, возможно, уже послезавтра «Мауле» расправит паруса и, пройдя мимо мыса Сан-Хуан, навсегда исчезнет за горизонтом.

А у беглеца между тем запас продуктов заканчивался. На следующий день Васкес решил сходить за провизией.

Еще только рассветало, но днем следовало ожидать шлюпку с разбойниками, которые явятся за остатками груза для шхуны. Приходилось спешить, соблюдая максимум предосторожностей.

Обогнув утес, он вышел на берег бухты. Баркас еще не появился, кругом пусто, можно отправляться в тайник. Там оставалось еще много всякого добра, частью — не нужные никому вещи, частью — лишние на корабле, по мнению Контре. Но что удивительно, там не оказалось ни галет, ни мяса: пираты вывезли все съестное, а у него еды — на два дня и то не хватит.

Бедолаге не пришлось долго размышлять над случившимся: послышался плеск воды под ударами весел, баркас приближался к берегу, а в ней — Каркайте и еще двое.

Васкес бросился было к выходу, высунул голову наружу, посмотрел вокруг. Шлюпка уже пристала. Ничего другого не оставалось, как пробраться в глубь пещеры и спрятаться, где потемнее, за сложенными в углу парусиной и рангоутными деревьями, рассчитывая, что бандиты приехали не за ними.

Моряк не собирался сдаваться просто так, если его обнаружат. Он никогда не расставался с револьвером и сумел бы им воспользоваться. Но один против троих!

Вошли только двое, Каркайте и Варгас, плотник, Контре на этот раз с ними не было. Первый из прибывших держал в руках фонарь, выбирая, что еще следует переправить на шхуну, второй шел следом, они разговаривали. Плотник сказал:

— Сегодня уже семнадцатое февраля, пора отчаливать.

— Ну, так отчалим, — раздалось в ответ.

— Когда? Завтра?

— Да, завтра, наверное, ведь все готово.

— Только бы погода не подвела, — заметил Варгас.

— Да, конечно, небо что-то хмурится сегодня.

— Дело в том, что если мы задержимся здесь на неделю или больше...

— Вот именно, можем встретиться со следующей сменой, — продолжил его мысль Каркайте.

— Да, — поддержал его собеседник, — нам не справиться с военным кораблем.

— Нет, конечно, это он с нами справится и развесит на реях[229] фок-мачты, черт побери, — смачно выругался Каркайте.

— Скорее бы уйти отсюда, и подальше!

— Завтра уйдем, говорю тебе! — повторил Каркайте. — Если только не налетит ураган, из тех, которые у лам рога сдувает.

Васкес замер и прислушивался к разговору затаив дыхание, а бандиты бродили по пещере, освещая фонарем то один угол, то другой, брали некоторые вещи в руки, откладывали в сторону. Несколько раз они так близко подходили к вороху парусины, где спрятался человек, что тому достаточно было вытянуть руку, чтобы приставить дуло оружия к их груди. Через полчаса пираты закончили работу и окликнули матроса на берегу. Тот сразу подбежал и помог перенести отобранные вещи в лодку. Покидая пещеру, Карканте бросил прощальный взгляд на оставляемую добычу, а Варгас проговорил:

— Жалко бросать!

— Ничего не поделаешь, — объяснил другой. — Будь шхуна чуть побольше... Самое ценное мы забрали, к тому же, думается, в тех местах добыча нас ждет не хуже!

С этими словами оба спустились к воде и сели за весла; вскоре шлюпка, подгоняемая ветром, скрылась за выступом береговой скалы.

Васкес тоже вышел из пещеры и отправился в свое укрытие.

Итак, еды у него на двое суток, потом придется голодать, так как Контре со своими головорезами обчистят, конечно, все склады провизии на маяке, никому ничего не оставят. Как дожить до возвращения «Санта-Фе» через две недели? Положение очень осложнилось. Одним только мужеством и энергией тут не обойдешься. Да и корабль со сменой может задержаться в пути. Стоит, наверное, перейти на съедобные корешки в буковой роще, на рыбу из залива. Но прежде шхуна с бандитами должна уйти с острова. А если какое-нибудь обстоятельство помешает Контре и его шайке сняться с якоря в ближайшие дни? Тогда останется только умереть от голода в своей норе на мысе Сан-Хуан.

Наступил полдень, небо не прояснялось. На востоке у горизонта громоздились тучи, тяжелые, серые. Ветер набирал силу с каждой минутой. Волны, бегущие по морю, только что казавшиеся мелкой рябью, вдруг превратились в длинные валы, забелели пенистыми гребешками, собираясь с грохотом обрушиться на скалистый берег.

Если погода не исправится, шхуне, очевидно, не выйти в море с завтрашним приливом. Солнце садилось, а улучшения не наступало. Напротив, погода становилась все хуже.

У Васкеса не оставалось сомнений: это не гроза и дело не ограничится несколькими часами. Судя по всему, шел шквал. Небо и море налились свинцом, обрывки туч с бешеной скоростью неслись по небосклону, неистово кипели волны, сталкиваясь с подводным течением, и громадные буруны с диким ревом обрушивались на рифы. Опытный моряк, даже не глядя на барометр, мог бы сказать, что столбик давления упал ниже отметки «буря».

Несмотря на беснующийся ветер, Васкес вышел на берег и пошел вдоль кромки воды, не отрывая взгляда от горизонта. Вдруг в последних лучах уходящего солнца далеко в волнах что-то зачернело.

— Корабль... Корабль, который, кажется, направляется в нашу сторону, — вырвалось у смотрителя маяка.

Действительно, с восточной стороны показалось какое-то судно, собираясь то ли пройти через пролив, то ли обогнуть остров с юга.

Тем временем буйство стихии все набирало силу и походило теперь не просто на шквал, а на один из тех ураганов, которые все сметают на своем пути и против которых не устоять даже самым мощным кораблям. Спастись судно может только в открытом море или когда, по выражению моряков, «есть куда утечь», но, если с подветренной стороны у него земля, крушения не избежать.

— А эти мерзавцы держат маяк без огней, — воскликнул Васкес. — Капитан рассчитывает на его свет, чтобы определиться относительно острова, а в такой кромешной тьме он и не заметит, как окажется у самого берега и ветер вынесет судно прямо на скалы.

С минуту на минуту могла разыграться трагедия, и снова по вине Конгре и его шайки. Наверное, с галереи башни корабль уже заметили и поняли, что, не справляясь с разгулявшейся непогодой, экипаж отдался на волю ветра и волн. Совершенно ясно, что без помощи береговых огней судну не найти дороги в океане, не уклониться от встречи со скалами мыса Сан-Хуан при входе в пролив[230], не избежать камней Северала, которые стоят частоколом у южной оконечности острова. Не пройдет и часа, как острые рифы у входа в бухту вспорют днище корабля и моряки, которые на закате дня не успели даже разглядеть появившуюся на горизонте землю и ни о чем не подозревают, окажутся на дне морском.

Шторм разыгрался вовсю. Ночь будет ужасной, да и следующий день — не лучше: маловероятно, что ураган стихнет за одни сутки.

Васкес не уходил с берега и по-прежнему вглядывался в темноту. Корабль рассмотреть не удавалось, но бортовые огни периодически показывались среди волн, которые швыряли судно из стороны в сторону. По-видимому, оно не слушалось руля, а возможно, уже никто не стоял у румпеля, неизвестно даже, все ли мачты уцелели. Во всяком случае, парусов у него не осталось: такой ураган не выдерживают даже кливера[231]. Поскольку огни мелькали разноцветные — то зеленый, то красный, — Васкес сделал вывод, что перед ним парусник, так как пароходы зажигают простой белый фонарь на штаге фок-мачты. Следовательно, в схватке с ветром судну не приходилось рассчитывать на помощь паровой машины.

Бывший смотритель маяка был в отчаянии, чувствуя свое бессилие. Спасти корабль могли только огни с берега, освещающие море в черноте ночи. Напрасно Васкес смотрел в сторону маяка, напрасно тянулась его рука в направлении башни. Никто не собирался зажигать сегодня прожектор, который бездействовал последние два месяца. Видно, судну суждено погибнуть на рифах, вместе со всеми и всем на борту.

Вдруг Васкеса осенило: если капитана каким-нибудь образом предупредить о том, что рядом земля, он сумеет избежать крушения. Пусть даже парусник не способен следовать твердым курсом, может быть, забрав немного в сторону, корабль не врежется в берег, ведь ширина острова — от мыса Сан-Хуан до Северала — всего восемь миль, а дальше открывается морской простор.

На песке валялось много деревянных досок, брусьев — следов кораблекрушений. Быстро сложить из обломков костер на краю утеса, подложить сухой травы и поджечь — разве это так трудно? Ветер быстро раздует огонь, моряки заметят его и, возможно, успеют принять меры, хотя до рифов остается не больше мили.

Васкес бросился выполнять задуманное. Собрал куски дерева, отнес на вершину скалы и сложил шалашиком, сухих водорослей вокруг было сколько угодно — несмотря на шквальный ветер, дождь еще не начался. Сейчас взовьется пламя, и...

Но слишком поздно... В темноте вдруг выросла черная громада корабля и быстро понеслась к берегу на гребне гигантского пенного вала, который минутой позже со страшным грохотом обрушился на острые колья скал. Человек на берегу не успел даже двинуться с места. Раздался ужасный треск и несколько отчаянных криков о помощи. Среди свиста ветра да рева прибоя они вскоре умолкли и, как ни вслушивался Васкес, так и не повторились вновь. 

 Глава X. ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ.

На следующий день, поутру, буря все не стихала. Море до самого горизонта казалось белым от пенных гребней на волнах. У края мыса прибой достигал пятнадцати — двадцати футов в высоту, и брызги пены, подхваченные ветром, взлетали выше скалы. Вода, уходящая с отливом из бухты Эльгор в море, сталкивалась с волной, которую гнал ей навстречу ураган, и ревела в бурунах. Ни одному судну не войти в залив и не выйти в море при такой погоде. Судя по всему, штормить будет еще несколько дней, что неудивительно для южных широт, у Магелланова пролива.

Следовательно, шхуне в ближайшее время не удастся сняться с якоря. Легко себе представить ярость Конгре и всей шайки из-за очередной задержки.

Так обстояли дела на острове, когда забрезжил рассвет. Васкес вышел на берег, где ветром взметало песчаные вихри. Его глазам открылось печальное зрелище. В двухстах шагах от него, у северной оконечности мыса, со стороны залива, лежал разбитый корабль, трехмачтовик, тонн на пятьсот водоизмещением. Вместо мачт, собственно, торчало три обломка, чуть выступая над фальшбортом[232]; капитану либо пришлось рубить снасти, чтобы выправить судно на волне, либо их снесло во время крушения. Никаких обломков на воде не видно, но не исключено, что все вещи, ветром сброшенные с палубы, течением отнесло в бухту. В этом случае Конгре уже знает о случившемся. Требовалась большая осмотрительность, и, прежде чем спуститься к воде, Васкесу пришлось удостовериться, что поблизости никого нет.

Через несколько минут он оказался на месте катастрофы. Море с отливом ушло довольно далеко, парусник остался лежать на суше. Обойдя его кругом, моряк прочитал на корме: «“Сенчури”, Мобил» — и понял, что судно — американское, приписанное к вышеназванному порту в штате Алабама, на юге страны, у Мексиканского залива.

На «Сенчури» никто и ничто не уцелело: вокруг не было видно ни души, от корабля остался лишь покореженный остов. При ударе о скалы корпус развалился на две половины. Волны вынесли наружу из трюма весь груз, и теперь на песке, среди камней, выступавших над водой, несмотря на пенящиеся буруны, валялись доски, обломки шпангоутов и мачт, какие-то ящики, тюки, бочонки.

Следовало осмотреть корабль, пока не начался прилив. Разрушено было все, что можно разрушить. Штормовые волны сорвали обшивку палубы, разбили палубные надстройки — кают-компанию и кубрик, вырвали и снесли руль, а удар о камни довершил содеянное.

И никого в живых — ни офицеров, ни матросов.

Васкес принялся громко звать людей, но никто не отвечал. Моряк пробрался в трюм, но никого там не обнаружил. Трудно сказать, что произошло, может быть, всех смыло волной в море, а может быть, несчастные утонули в момент крушения. Сойдя на берег, Васкес еще раз проверил, не идет ли кто из бандитов по направлению к месту катастрофы, а затем, не обращая внимания на страшный ветер, взобрался на утес.

«Вдруг есть еще кто живой и удастся спасти человека!» — думал он.

Но поиски оказались напрасными, пришлось вернуться вниз и заняться осмотром того, что волны вынесли на песок.

«Не исключено, что найдется что-нибудь из съестного, и я сумею дотянуть до возвращения аСанта-Фе”», — понадеялся Васкес.

Действительно, вскоре он обнаружил среди прибрежных камней ящик и бочонок, с указанием содержимого на крышке. В ящике оказались галеты, а в бочонке — солонина. Теперь хлеба и мяса хватит на два месяца, не меньше. Предстояло переправить продукты в пещеру, до которой оказалось около двухсот метров; сначала пришлось отнести ящик, затем Васкес вкатил к себе в убежище бочонок и снова поднялся на вершину мыса, чтобы заглянуть в бухту. Контре, конечно, уже знал о кораблекрушении. Парусник, направлявшийся к острову, не могли не заметить со смотровой галереи: к тому времени солнце еще не село. Поскольку выйти в море все равно пока нельзя, пираты, конечно, явятся сюда за добычей, рассчитывая поживиться среди обломков. Разве могут эти мародеры упустить случай и оставить на песке нетронутыми вещи погибших моряков, возможно, там и ценности какие-нибудь есть.

Обогнув выступ скалы, Васкес оказался по другую сторону мыса, на берегу бухты. Какой же здесь дул ветер! Шхуне ни за что не побороть такой ураган, и, если даже судно сумеет подойти к входу в залив, в открытое море ей все равно не выйти.

Вдруг на мгновение наступило затишье, и снизу послышался слабый крик, какой-то человек из последних сил звал на помощь. Васкес бросился на голос, который доносился со стороны пещеры, где беглец провел первую ночь, неподалеку от пиратского тайника, и в полусотне метров обнаружил человека, распростертого на песке рядом со скалой. Пострадавший приподнял руку, пытаясь привлечь внимание спасителя. Васкес тут же подбежал. Лежащий на песке мужчина, лет тридцати — тридцати пяти, был крепкого телосложения, одет был в морскую форму. Судя по всему, во время крушения он не очень пострадал, крови на одежде Васкес не заметил, но глаза незнакомец не открывал, дышал прерывисто, время от времени тело его сотрясали конвульсии. Наверное, он ничего не слышал; когда Васкес дотронулся до потерпевшего рукой, тот попытался привстать, но, обессиленный, снова упал на песок. На секунду, возможно, единственный уцелевший с «Сенчури» приоткрыл глаза и прошептал: «Ко мне, ко мне!».

Бывший смотритель, встав рядом на колени, приподнял раненого повыше и осторожно усадил спиной к скале, не переставая повторять:

— Я здесь, посмотрите на меня, я помогу вам, дружище.

Перед тем как потерять сознание, у бедняги только и хватило сил, что протянуть руку к своему спасителю. Следовало немедленно принять меры, чтобы вернуть к жизни этого изнуренного несчастьем человека.

— Только бы успеть! — все время говорил себе Васкес.

Во-первых, следовало поскорее уйти отсюда — в любую минуту на берегу могут появиться бандиты, и, значит, нужно срочно перенести пострадавшего в безопасное место, в укрытие. Но чтобы пройти расстояние в сто саженей, до пещеры, потребовалось целых пятнадцать минут. Васкес пробрался внутрь через свой лаз между скалами. Спасенного пришлось нести на спине. Когда добрались до места, смотритель уложил гостя на одеяло, под голову подложил вместо подушки сложенную вчетверо одежду. Пострадавший не приходил в себя, но еще дышал. Ран не было видно, но, возможно, волнами его било о камни, и тогда велика вероятность того, что у бедняги сломана рука или нога. Васкес боялся этого больше всего: он не знал, что делают в таких случаях. Прощупав конечности потерпевшего, он попробовал их согнуть и пришел к выводу, что все части тела целы. Тогда хозяин пещеры налил немного воды в чашку, добавил туда бренди из фляги и попытался влить немного этой смеси в рот лежащему без сознания человеку, затем переодел его во все сухое и растер спиртом руки и грудь. Большего он сделать не мог. К великой радости, его пациент наконец начал приходить в себя и даже привстал, опираясь на руку своего спасителя, и посмотрел на него, а затем чуть окрепшим голосом попросил: «Пить... пить...» Васкес протянул чашку с питьем.

— Вам получше?

— Да, да, — ответил человек с «Сенчури».

И, как бы припоминая и пытаясь собраться с мыслями, спросил, не отпуская руку собеседника:

— Где я... что здесь... а вы...

Он говорил по-английски — на языке, которым Васкес тоже владел, и потому смог ответить:

— Вы в безопасности. Я нашел вас на берегу, после крушения «Сенчури».

— Ах да, «Сенчури», помню.

— Как вас зовут?

— Дэвис, Джон Дэвис.

— Вы капитан этого парусника?

— Нет, старший помощник. А что с остальными?

— Все погибли. Вы единственный, кому удалось спастись.

— Неужели все?

— Все до единого.

Страшное известие, казалось, оглушило Джона Дэвиса. Больше никто не спасся! Но если все погибли, то как же ему удалось избежать смерти? Да, конечно, своей жизнью он обязан вот этому незнакомцу, который заботливо склонился над ним.

— Спасибо вам, спасибо, — проговорил он, и крупная слеза скатилась у него по щеке.

— Хотите есть? Поешьте, вот галеты, мясо.

— Нет, нет. Еще пить!

Вода из ручья, смешанная с бренди, придала Дэвису силы, и через некоторое время он смог отвечать на вопросы.

Вот краткое содержание его рассказа.

«Сенчури», трехмачтовый парусник водоизмещением в пятьсот тонн, приписанный к порту Мобил, покинул американские берега три недели назад. Экипаж состоял из капитана Гарри Стюарда, его помощника Джона Дэвиса и двенадцати членов команды, включая юнгу и кока. Корабль вез товары в Мельбурн: всякие блестящие штуки и разную мелочь для австралийцев. До пятидесятой параллели южной широты все шло прекрасно, а здесь попали в шторм, который бушевал в Атлантике уже второй день. Первым же ударом шквальной волны у «Сенчури» снесло бизань-мачту, и судно осталось без кормовых парусов. Через некоторое время по левому борту вырос огромный вал и, обрушившись на палубу, проломил переборки кормовой надстройки и унес в море двух матросов, спасти их не удалось.

Капитан Стюард намеревался переждать бурю под защитой острова Штатов, в проливе Ле-Мер. Днем он как раз уточнил местоположение корабля и резонно полагал, что идти в Австралию мимо мыса Горн гораздо опаснее.

Ночью шторм еще усилился. Убрав все паруса, кроме фока и фор-марселя[233], судно шло по ветру. Капитан считал, что подошел к земле не ближе, чем на двадцать миль, так как знал, что, когда «Сенчури» окажется в опасной близости от берегов, будет виден огонь маяка, и если сразу после этого развернуться к прожектору правым бортом, то рифы Сан-Хуана останутся далеко на юге и корабль спокойно войдет в воды пролива.

Но огней он не заметил и потому считал, что находится еще далеко от острова, когда вдруг послышался страшный удар. Трое матросов, которые крепили паруса, исчезли за бортом в волнах вместе с фок- и грот-мачтами. Корпус судна раскололся, волны с бешенством набросились на тонущий корабль, и в один миг капитан вместе с помощником и оставшимися матросами оказались выброшенными в пенистые буруны, где и нашли свою смерть.

Итак, «Сенчури» погиб, вместе со всем экипажем и грузом. Остался в живых только помощник капитана, Джон Дэвис, которого спас Васкес.

Но Дэвис так и не понял, что за рифы встретились им на пути, и снова задал свой вопрос:

— Так где же мы?

— На острове Штатов.

— Как на острове Штатов? — воскликнул Дэвис изумленно.

— Да, вы на острове Штатов, рядом с бухтой Эльгор.

— А маяк?

— Его не зажгли.

Лицо Джона Дэвиса выражало крайнее удивление, он ничего не понимал. Но Васкесу, который собирался все объяснить, вдруг послышался какой-то подозрительный шум, он встал, прислушался. Уж не пираты ли ходят поблизости? Пробравшись наружу, он огляделся. На берегу — никого, ни рядом с пещерой, ни на мысу. Ураган продолжал неистовствовать с прежней силой. Огромные валы со страшной яростью обрушивались на берег, по небу неслись грозные тучи, горизонт по-прежнему скрывался в черной дымке. Шум, который привлек внимание бывшего смотрителя маяка, оказался треском ломающегося дерева: корма под ударами шквала развернулась и встала против ветра, который подхватил ее и, как пустую бочку, погнал к берегу, где она разбилась в щепки об острый край утеса. На месте крушения теперь оставалась только носовая часть парусника и масса обломков вокруг.

Васкес возвратился в пещеру и расположился рядом со своим гостем, прямо на полу. Помощник капитана с «Сенчури» уже вполне оправился и собирался даже вместе с Васкесом выйти посмотреть, что происходит, но тот посоветовал ему остаться на месте. Теперь Джон Дэвис ждал объяснений, почему ночью на башне не зажегся огонь. Он услышал рассказ о страшной трагедии, разыгравшейся полтора месяца назад в бухте Эльгор, о том, как после ухода «Санта-Фе» целых две недели на маяке, где служили втроем Морис, Фелипе и Васкес, работа шла без помех. Мимо острова проходили корабли, сообщали данные о себе и получали ответные сигналы.

Но двадцать шестого декабря, около восьми часов вечера, у входа в гавань появилась шхуна. Васкес дежурил на смотровой галерее и видел, как судно лавировало, входя в залив. По его мнению, капитан, который управлял парусником, хорошо знал эти воды, так как твердо держал курс и уверенно проследовал прямо к бухточке у подножия башни, где встал на якорь.

В этот момент Фелипе и Морис отправились на борт прибывшего корабля узнать, не нужно ли помочь чем-нибудь, и их, безоружных, злодейски убили.

— Бедняги! — вырвалось у Джона Дэвиса.

— Да, бедные мои товарищи... — повторил за ним Васкес, у которого горестные воспоминания вызвали новый приступ тоски.

— А как же вы? — спросил Дэвис.

— А я, как услышал их крики, все понял: на шхуне пираты. Конечно, они скоро догадались: на маяке трое смотрителей, но двоих они сразу убили, а третий уже не представлял для них опасности.

— Как вам удалось спастись?

— Я понял, что нужно бежать, бросился по лестнице вниз, заскочил в дом, взял кое-что из одежды и немного еды, а потом спрятался в расселине между скал на берегу, чтобы меня разбойники не нашли, когда высадятся на острове.

— Мерзавцы! — не удержался от возгласа офицер с «Сенчури». — Итак, маяк захвачен пиратами, которые больше не зажигают огонь на башне, из-за них пропали капитан, весь экипаж «Сенчури» и сам корабль.

— Да, теперь там хозяйничает шайка разбойников. Однажды я подслушал разговор между главарем и его помощником, узнал об их дальнейших намерениях.

И Васкес рассказал Дэвису, чем занимались бандиты в течение последних лет, с тех пор как появились на острове: о кораблях, которые они заманивали на рифы, о том, как уничтожали людей, спасшихся после крушения, о грабеже на судах, разбившихся у берега, о сокровищах, сложенных в пещере в ожидании судна, захватив которое Контре и его компания унесут ноги.

Когда появились строители и начали возводить маяк, преступникам пришлось уйти из бухты Эльгор и скрываться у мыса Сан-Бартоломео, на другом конце острова, и никто ничего не заподозрил.

После окончания строительства банда вернулась на старое место, месяца полтора назад, уже на собственной шхуне — судно это село на мель у мыса Сан-Бартоломео, весь экипаж погиб в море, и парусник стал добычей пиратов.

— А почему же они до сих пор не ушли со всем награбленным добром? — удивился Джон Дэвис.

— Из-за поломок на шхуне — ремонт только что закончился. Я сам видел, Дэвис. Корабль в порядке, груз переправлен на борт, и сегодня на утро назначался выход в море.

— В какую сторону?

— В сторону ближайшего архипелага на Тихом океане, где пиратов никто не побеспокоит и где они смогут заниматься разбоем, как и раньше.

— Но шхуна не сможет выйти из бухты, пока не кончится шторм.

— Нет конечно, — согласился Васкес. — Судя по погоде, им придется задержаться здесь еще на целую неделю.

— И пока шайка не ушла с острова, маяк ведь не загорится, так, Васкес?

— Совершенно верно.

— Значит, еще какое-нибудь судно, и не одно, может, подобно «Сенчури», разбиться о рифы.

— Да, к сожалению.

— И ничем нельзя помочь морякам, если они в темноте подойдут слишком близко к острову?

— Наверное, можно: если разжечь костер на берегу у мыса Сан-Хуан. Я пытался так сделать, когда увидел «Сенчури». Собрал обломки дерева, подложил сухих водорослей, но не сумел развести огонь, мешал ураган.

— Васкес, то, что не удалось вам одному, получится у нас двоих. Дров здесь достаточно. Обломки моего бедного «Сенчури» и всех остальных, которых, к несчастью, было так много, вполне подойдут. Ведь пока шхуна находится в бухте, маяк на острове Штатов не сможет подавать сигналы кораблям в море, и из-за этого может снова произойти кораблекрушение.

— В любом случае Контре и его компании никак нельзя надолго оставаться здесь, и я уверен, что они постараются покинуть остров, как только стихия успокоится...

— Почему?

— Потому что им известно, что скоро должна заступить на вахту следующая смена смотрителей.

— Следующая смена?

— Да, в первых числах марта, а сегодня уже восемнадцатое февраля.

— Придет корабль?

— Да, патрульный, «Санта-Фе», из Буэнос-Айреса, к десятому марта, а может быть, чуть раньше.

У Джона Дэвиса промелькнула в голове та же мысль, что и у Васкеса.

— Но это же совсем другое дело! Только бы непогода держалась подольше. Бог даст, «Санта-Фе» застанет этих мерзавцев на острове.

 Глава XI. МАРОДЕРЫ.

Они уже явились, Контре с Каркайте и еще дюжина молодцов, как стервятники, к останкам корабля. Накануне вечером, когда солнце садилось за горизонт, Каркайте, дежуривший на верху башни, увидел идущий с востока трехмачтовик и сообщил об этом Контре. Тот рассудил, что судно, спасаясь от урагана, постарается войти в пролив Ле-Мер и укрыться у западной оконечности острова. Пока не стемнело, главарь следил за передвижением корабля, а с наступлением ночи продолжил наблюдение по огням на борту. Пират сразу понял, что почти неуправляемый парусник волны вынесут и разобьют о прибрежные камни, ведь никто из команды не видит надвигающейся земли. Если бы Конгре зажег маяк, все бы могло кончиться по-другому, но в планы преступников не входило спасение кораблей. Когда огонь на борту «Сенчури» погас, разбойники отметили для себя, что судно погибло где-то между мысом Сан-Хуан и утесом Северал.

На следующий день шторм не утихал, о выходе в море не приходилось и мечтать. Отплытие, таким образом, снова откладывалось и, возможно, не на один день. Дело принимало серьезный оборот, приближалась дата смены вахты на маяке. Но как ни рвались бандиты побыстрее уйти с острова, приходилось сидеть и ждать у моря погоды. Вообще-то наступило еще только девятнадцатое февраля. До конца месяца буря, конечно, кончится, и, как только небо прояснится, «Каркайте» снимется с якоря и уйдет подальше от этих берегов.

Кстати, раз уж поблизости погиб еще один корабль, как не воспользоваться такой удачей, не пошарить среди обломков. Возможно, найдутся ценные вещи, чтобы добавить к грузу, уже сложенному в трюм шхуны. Хорошая добыча послужила бы оправданием риска, которому подвергалась шайка, оставаясь рядом с маяком.

Никто не стал возражать. В один миг вся банда снялась с места как стая стервятников. В пять минут спустили шлюпку и отправились к месту крушения. Приходилось изо всех сил налегать на весла, чтобы двигаться вперед: ураган задувал внутрь залива, гнал волны навстречу суденышку, не давая выйти из бухты. Потребовалось почти полтора часа, чтобы добраться до крайних скал. Обратный путь, на парусах, будет легче и быстрее. Лодка пристала к северной оконечности острова, недалеко от пещеры. Вся шайка высадилась на берег и бросилась к погибшему кораблю.

На бегу они кричали, окликая друг друга. Васкес и Дэвис услышали голоса и прервали разговор. Хозяин убежища пробрался к выходу и осторожно выглянул наружу. В тот же момент рядом оказался Дэвис.

— Вам нельзя! — сказал Васкес. — Я сам все разведаю. А вы лежите.

— Нет, я в порядке, — заявил Дэвис. — И мне тоже хочется увидеть эту свору.

Крепкий был человек этот старпом, характером ничуть не уступал Васкесу. У американского парня оказалась железная воля, а душа, видать, была «крепко привинчена к телу», раз не рассталась с ним даже во время такого страшного кораблекрушения. К тому же Дэвиса знали как отличного морехода. Раньше он служил боцманом. в военном флоте Соединенных Штатов, затем перешел на торговые суда. По возвращении «Сенчури» из Австралии Гарри Стюарт собирался уйти на пенсию, и компания уже приняла решение о назначении Дэвиса капитаном вместо него. Последнее обстоятельство являлось второй причиной, почему бывший старпом с «Сенчури» так страстно возненавидел банду мародеров. От корабля, на котором он собирался плавать капитаном, остались жалкие обломки, и теперь в них копошились грабители.

Если бы вдруг Васкесу изменило мужество, ему понадобился бы рядом именно такой человек, чтобы вернуть себе уверенность. Впрочем, даже вместе, при всей их храбрости и решительности, что могли сделать эти двое против Контре и его сообщников?

Спрятавшись между скал и соблюдая максимум осторожности, Васкес с Дэвисом осмотрели побережье.

Бандиты сначала направились к утесу, о который разбилась в щепки оторвавшаяся от остального корпуса корма «Сенчури». Грабители подошли довольно близко к укрытию, из которого за ними наблюдали, и Васкес мог хорошо разглядеть их. В прорезиненных плащах, туго перепоясанные, чтобы не продувал ветер, в застегнутых под подбородком зюйдвестках[234], они еле-еле могли передвигаться, с трудом удерживаясь на ногах под напором ветра. Иногда им приходилось опираться на обломок корабля или скалы, чтобы устоять.

Васкес назвал своему новому товарищу тех из бандитов, которых знал по имени после встречи у пещеры.

— Вон тот, высокий, у форштевня «Сенчури» — Контре.

— Главарь?

— Главарь.

— А тот, что с ним разговаривает?

— Это Каркайте, его помощник, я был на смотровой галерее башни и видел, как он убил одного из моих товарищей.

— Вы бы, наверное, без колебаний свернули ему шею?

— Да, обоих пристрелил бы как бешеных собак.

Почти целый час понадобился бродягам, чтобы осмотреть то, что осталось от кормовой части корпуса корабля. Они не пропустили ни одного закоулочка. Бандиты не знали, что делать с никелем, основным грузом «Сенчури», и потому оставили его лежать на песке. С безделушками, которые корабль вез в Австралию, — другое дело: кое-что могло пригодиться. Контре отобрал два или три ящика, несколько тюков и приказал отнести в шлюпку.

— Если этот сброд ищет золото, драгоценности или деньги, то напрасно стараются, — сказал Джон Дэвис.

— Им что-нибудь в этом роде пришлось бы по вкусу. Я видел, какие сокровища прятали они в пещере. Наверное, на рифах разбилось несколько кораблей, которые перевозили ценности. И сейчас в трюме «Мауле» находится очень богатая добыча.

— Понятно, не терпится вывезти свой улов отсюда. А вдруг им не удастся уйти?

— Для этого нужно, чтобы шторм не утихал еще недели две, — заметил Васкес.

— Или чтобы нашлась какая-то другая причина...

Джон Дэвис не закончил фразу.

Вообще-то, как только ураган пролетит и погода немного улучшится, а волны улягутся, ничто не помешает шхуне выйти в море.

В это время грабители, покончившие с кормовым отсеком, двинулись к другой части корабля, выброшенной у самого края утеса.

Пираты оставались в поле зрения Васкеса и его нового товарища, только расстояние до них увеличилось.

Начался отлив, и, хотя ветер гнал волны к берегу, большая часть подводных камней обнажилась. Остов парусника почти целиком оказался на суше. Бандитам не составило труда добраться до корабля. Контре вместе с двумя или тремя членами шайки решил обследовать внутренние помещения.

— Там у нас находился камбуз, — объяснил Васкесу старпом.

Скорее всего, морские волны, которые заливали разбитое чрево судна, полностью разорили склад, но часть продуктов могла сохраниться. Так и оказалось: грабители вскоре вынесли на свет короба с консервами, выкатили бочонки и переправили все припасы на борт шлюпки. Затем обнаружились тюки с одеждой, которые отправились следом. Прошло два часа. Наконец все, кажется, обшарили. Тогда Каркайте с двумя помощниками, вооружившись топорами, принялись за палубную надстройку. Корабль почти лежал на песке, и палуба возвышалась не более чем на два-три фута.

— Зачем это они? — спросил Васкес. — От судна и так одни обломки остались. К чему их в щепки рубить?

— Я догадываюсь, что они делают. Уничтожают последние указания на имя и принадлежность судна, чтобы никто никогда не узнал, что «Сенчури» погиб в этой части Атлантики!

Джон Дэвис оказался прав. Через несколько минут из каюты показался Контре с американским флагом в руках. Очевидно, знамя хранилось у капитана. Теперь пират рвал ткань на куски.

— Вот негодяй! — воскликнул Дэвис. — Корабельный стяг! Флаг Соединенных Штатов!

Васкес едва успел схватить его за руку и удержать на месте: Дэвис, вне себя, чуть не выскочил из укрытия.

Обчистив корабль, нагрузив до краев шлюпку, Контре с Каркайте вернулись к подножию утеса. Наблюдавшие за ними расслышали часть разговора.

— Мы не прогадали, что задержались.

— А я рассчитывал найти что-нибудь более стоящее на таком большом американском судне. В последний раз, помнишь, мы посадили корабль на рифы и добра взяли на полмиллиона долларов...

— Раз на раз не приходится, — философски заметил Каркайте. — Просто нам попались нищие янки, вот и все.

Дэвис, в гневе забыв обо всем на свете, схватился за пистолет и чуть не бросился разнести Контре голову. Васкес еле удержал его.

— Да, вы правы, — опомнился Дэвис. — Но я просто из себя выхожу, как подумаю, что негодяи уйдут безнаказанными. Ведь если шхуне удастся выбраться из бухты, нам их больше не видать.

— Шторм еще вовсю бушует, — ответил Васкес. — Даже если ветер переменится, море не скоро успокоится. Поверьте, им придется еще несколько дней провести в бухте.

— Да, но сторожевик появится лишь в начале следующего месяца, так ведь?

— Может быть, придет и пораньше, кто знает.

— Господи, помоги, сделай так, чтобы «Санта-Фе» поскорее появился! — воскликнул Дэвис.

А пока приходилось утешаться тем, что буря бушевала с прежней силой, а в этих широтах даже в летний сезон непогода держится иногда до двух недель. Если ветер вдруг переменится и задует с юга, следует ожидать китобойных судов: в Антарктике скоро начнется зима, и морским охотникам придется уходить из Приполярья, где к этому времени все пространство океана, даже далеко от материка, покроют бескрайние ледяные поля.

Но возможно и другое: через четыре-пять дней наступит затишье, и шхуна навсегда покинет бухту.

Контре со своими спутниками отправились в обратный путь около четырех часов пополудни. Подняли парус, и шлюпка в считанные секунды скрылась между скал, которыми усеяны воды северного края залива.

К вечеру порывы ветра стали еще резче, из туч, пришедших с юго-востока, потоками полил холодный колючий дождь.

Васкес с Дэвисом не смогли выйти из пещеры. К тому же стало так холодно, что пришлось даже развести огонь, чтобы согреться. Костер сложили у входа в убежище, под скалой. На берегу никого, вокруг все темно, бояться нечего. Ночь прошла ужасно. Разбушевавшееся море как молотом било об утес. Создавалось впечатление, что одновременно идет прилив и отлив, вода яростно клокотала в громадных бурунах, которые, казалось, вот-вот захлестнут берег. В бухте тоже, конечно, расходились волны, и Конгре было отчего волноваться: при такой зыби судно может сорваться с якоря.

— Хоть бы его в щепки разбило, — шептал про себя Дэвис.

От «Сенчури» к утру, вероятно, вообще ничего не останется, кроме последних обломков, которые застрянут между камнями.

Только забрезжил рассвет, обитатели пещеры поспешили на берег: не стихает ли буря?

Ничего подобного. Кто бы мог подумать, что стихия способна дойти до такого неистовства? Все смешалось: небо и море, тучи, потоки ливня, волны, пена. Так продолжалось весь день и еще целую ночь. В течение последних двух суток ни одно судно не появилось у острова, и понятно почему. Капитаны предпочитали держаться подальше от Магелланова архипелага, который оказался в самом эпицентре бури. Ни здесь, ни в проливе Ле-Мер не укрыться от урагана. Единственное спасение — открытое море, простор с подветренной стороны.

Как и ожидали моряки, остов «Сенчури» окончательно разбило, и весь берег, до самых скал, оказался усеянным обломками.

К счастью, Васкесу с Дэвисом не приходилось беспокоиться о пропитании: на консервах, взятых с «Сенчури», можно было продержаться месяц и даже дольше. «Санта-Фе» к тому времени, наверное, вернется. Шторм уляжется, и сторожевик без опаски подойдет к мысу Сан-Хуан.

Все разговоры двух новых друзей постоянно возвращались к долгожданному патрульному кораблю.

— Вот бы буря подольше не кончалась, чтобы шхуна не могла уйти в море. А как только покажется на горизонте «Санта-Фе», хорошо, если бы волны улеглись и дали ему войти в бухту, — воскликнул Васкес простодушно.

— Да, если бы море и ветер подчинялись нам, мы так бы и сделали.

— Увы, стихии человеку не подвластны.

— Но Бог не потерпит, чтобы эти головорезы остались безнаказанными, — заявил Дэвис убежденно, не замечая, что повторяет слова, уже ранее сказанные Васкесом.

Оба моряка одинаково ненавидели бандитов и хотели во что бы то ни стало отомстить им.

В течение двадцать первого и двадцать второго февраля больших перемен в погоде не произошло. Казалось, ветер собирался сменить направление на северо-восточное, но через час страшные шквальные порывы возобновились.

Конечно, никто из шайки не показывался на берегу. Очевидно, им хватало забот со шхуной: трудно уберечь судно от ударов о камни в бухточке, до краев полной воды, которую нагнал с моря ураган.

К утру двадцать третьего погода немного улучшилась. После долгих колебаний ветер наконец устойчиво задул с северо-северо-востока. Небо начало проясняться. Сначала в тучах открылось несколько просветов, затем очистилось почти все пространство по южной стороне до самого горизонта. Дождь прекратился, и, хотя ветер дул с прежней силой, небосвод посветлел. Волны, правда, продолжали буйствовать, и пенные валы один за другим обрушивались на песок, так что выход в море оставался закрытым. Ни сегодня, ни завтра шхуна не сможет отправиться в плавание. А что, если Контре вздумает воспользоваться передышкой и пойти посмотреть, что делается в открытом море? Не исключено, что так и произойдет, и почти наверняка: некоторыми мерами предосторожности не пренебрегают даже пираты.

Впрочем, рано утром встречи опасаться не приходилось. Поэтому Джон Дэвис и Васкес, просидев в пещере безвыходно почти двое суток, осмелились наконец выйти из своего убежища.

— Ветер еще долго продержится? — поинтересовался Васкес.

Дэвис, которого редко подводило морское чутье, ответил:

— Боюсь, на десять дней его не хватит, — а нам ведь нужна непогода не меньше чем на такой срок.

Скрестив на груди руки, моряк смотрел вдаль, на небо, на море. Васкес тем временем прошел вперед, вдоль скалы. Дэвис последовал за ним и вдруг споткнулся о какой-то предмет, наполовину засыпанный песком, отзывающийся при ударе металлическим звуком. Дэвис наклонился и узнал один из сундуков с походным запасом пороха к мушкетам[235] и сигнальным пушкам: два из четырех бортовых орудий на «Сенчури» использовались для подачи сигналов.

— К чему нам это? — подумал вслух моряк. — Вот бы поджечь этот порох в трюме пиратской шхуны!

— Нет, об этом нечего и мечтать! — ответил Васкес, покачав головой. — На обратном пути захвачу с собой, припрячу на всякий случай в пещере.

Пошли дальше. Правда, к самому краю утеса подойти не удалось: прибой, увеличенный приливной волной, закрывал выступ скалы. Вдруг в расселине между камней Васкес заметил одну из пушек, которую, очевидно, вместе с лафетом во время крушения выбросило с «Сенчури» на берег.

— Вот это ваше, — сказал он, обращаясь к Дэвису, — и ядра в придачу.

Тот, как и в первый раз, ответил:

— А что с этим делать?

— Кто знает, — проговорил Васкес. — Есть чем зарядить, может быть, представится случай попалить из пушки.

— Не думаю.

— Но почему же! Ведь маяк не работает, а если однажды к ночи появится корабль, как это получилось с вашим «Сенчури», пушечным залпом можно подать ему предупреждение: «берег близко».

Джон Дэвис как-то слишком пристально посмотрел на своего спутника. Казалось, ему в голову пришла совсем другая мысль, но он только переспросил:

— Вы имеете в виду только это, Васкес?

— Да, Дэвис, думаю, мысль неплохая. Конечно, залп услышат и в бухте, на стоянке, поймут, где мы находимся, и бросятся на поиски. Возможно, нас найдут и нам это будет стоить жизни. Но ценою наших двух сколько других жизней мы спасем и при этом выполним свой долг.

— Возможно, есть другой способ выполнить свой долг, — прошептал Дэвис, но ничего не добавил. Во всяком случае, он не стал возражать Васкесу, который предложил перенести орудие в пещеру. Следом отправились лафет, ядра и сундук с порохом. Работа оказалась очень тяжелой и заняла уйму времени. Покончив с делами, друзья решили перекусить. Солнце поднялось уже высоко, было около десяти часов.

Не успели они укрыться в пещере, как из-за утеса показались Контре, Каркайте и плотник Варгас. Начинался прилив, и на шлюпке пришлось бы одновременно бороться против ветра и течения. Поэтому на этот раз пираты явились пешком, по берегу, и совсем не затем, чтобы продолжить грабеж. Как и предполагал Васкес, разбойники интересовались, не уменьшились ли волны в устье бухты. Отправляться в плавание при такой волне опасно. Прежде чем корабль, держа курс на запад, попадет в пролив и поймает попутный ветер, ему придется пройти мимо мыса Сан-Хуан, и если даже прибой не выбросит шхуну на берег, волны могут швырнуть ее на камни, и тогда не избежать пробоины.

Конгре с Каркайте пришли именно к такому выводу. Пираты остановились рядом с тем местом, где произошло крушение «Сен-чури», о котором теперь напоминали только щепки от кормы. Держаться против ветра удавалось с трудом. Бандиты очень оживленно разговаривали, размахивали руками, указывали в сторону горизонта, иногда им приходилось отступать назад, спасаясь от волн, накрывавших утес белыми пенными гребнями.

Васкес и его товарищ не спускали глаз со своих врагов все время, пока те не закончили наблюдения.

Через полчаса пираты наконец собрались уходить, но прежде несколько раз обернулись.

— Ушли-таки! — проговорил Васкес. — Разрази меня гром, они теперь каждый день будут приходить на мыс, чтобы уточнить обстановку на море.

Но Джон Дэвис покачал головой. Для него не оставалось сомнений, что через два дня непогода стихнет. Волна спадет настолько, что шхуна сможет пройти мимо Сан-Хуана.

Наши моряки почти весь день провели на берегу. Погода заметно менялась. Ветер, казалось, надолго установился северо-северо-восточный, и вот-вот мог показаться какой-нибудь корабль, уже взявший рифы[236] на фоке и убравший марсели, чтобы войти в пролив Ле-Мер.

Вечером Васкес со своим напарником вернулись в пещеру. Поели мясных консервов с сухарями, запили их водой, смешанной с бренди, и Васкес уже собирался завернуться в одеяло и заснуть, как вдруг Дэвис сказал:

— Прежде чем вы уснете, Васкес, выслушайте меня.

— Говорите, Дэвис.

— Я обязан вам жизнью, Васкес, и не хотел бы ничего предпринимать без вашего одобрения. У меня есть предложение, подумайте над ним и дайте ответ. Я не обижусь, что бы вы ни сказали.

— Слушаю вас.

— Буря кончилась, волнение на море скоро уляжется. Думаю, что через два дня шхуна поднимет паруса и двинется в путь.

— Вероятнее всего, так и будет, к сожалению, — ответил Васкес, разводя руками и как бы добавляя: «Что же тут поделаешь!».

Джон Дэвис снова заговорил:

— Да, через два дня судно выйдет из бухты, развернется, обогнет мыс Сан-Хуан, пройдет через пролив, и больше мы его не увидим, а ваши товарищи, Васкес, так же как мой капитан и вся команда «Сенчури», останутся неотомщенными.

Васкес сидел склонив голову, затем поднял глаза и посмотрел на Дэвиса. Отблески затухающего костра освещали лица собеседников.

Дэвис продолжил:

— Но может возникнуть обстоятельство, которое помешает шхуне выйти в море или, по крайней мере, задержит ее в бухте до прихода сторожевика, может случиться какая-нибудь поломка, из-за которой придется вернуться в бухту. Ну так вот, у нас есть пушка, порох, ядра. Что, если установить орудие на лафете у выступа скалы, зарядить его и, хорошенько прицелившись, выпалить по борту проходящего судна? Даже если оно сразу не затонет, эти мерзавцы побоятся идти в дальнее плавание с пробоиной в корпусе, им не останется ничего другого, как снова поставить корабль на ремонт. Кроме того, придется освободить трюм. На все это уйдет не меньше недели. А тем временем «Санта-Фе»...

Джон Дэвис не закончил фразу и ждал ответа, продолжая сжимать руку Васкеса в своей.

Васкес, не колеблясь ни секунды, ответил очень кратко:

— Хорошо.

 Глава XII. НА ВЫХОДЕ ИЗ БУХТЫ.

Как часто бывает после сильного шторма, утром двадцать пятого февраля весь горизонт оказался затянутым туманной дымкой. Но ветер, сменившийся на северный, окончательно стих, погода резко переменилась.

В тот день пираты решили сниматься с якоря, и Контре приказал готовить судно к отплытию. К полудню солнце прогонит утренний туман, в шесть вечера начнется отлив, и течение вынесет шхуну из бухты. К семи часам можно добраться до мыса Сан-Хуан, а поскольку сумерки в этих широтах светлые и долгие, корабль успеет до наступления темноты пройти опасное место. Если бы не дымка, расстелившаяся над водой на рассвете, корабль ушел бы с утренним отливом. К отплытию уже давно все было готово: груз находился в трюме, провианта запасли в избытке: к тому, что взяли с «Сенчури», добавилась еда со складов при маяке. |В пристройке у башни осталась лишь мебель да кое-что из посуды - Контре не хотел загромождать трюм, который и без того оказался полон. Хотя балласт оставили на берегу, судно осело на несколько дюймов ниже ватерлинии, и дополнительно нагружать шхуну не следовало.

Около полудня Каркайте, прогуливаясь с Контре возле башни маяка, рассуждал:

— Туман рассеивается, и скоро горизонт очистится. Когда с утра туман, ветер обычно стихает и море быстро успокаивается.

— Надеюсь, сегодня мы снимемся с якоря и без помех доберемся до пролива Ле-Мер, — подхватил Контре.

— Надеюсь, даже дальше, — добавил другой.

— Ночь, впрочем, будет темной, сейчас новолуние, а в первой своей четверти луна скрывается почти сразу после захода солнца.

— Не имеет значения. Мне не требуется ни луны, ни звезд, чтобы проложить путь: северный берег острова я знаю как свои пять пальцев и сумею пройти у островов Нового Года и мимо рифов мыса Колнетт, не зацепив ни одного.

— А завтра, Контре, мы будем далеко отсюда — ветер дует с северо-востока, можно ставить все паруса.

— Да, завтра мыс Бартоломео скроется за кормой, а к вечеру, надеюсь, весь остров Штатов останется на двадцать миль за горизонтом.

— Не скажу, Контре, что буду сожалеть об этом, учитывая, сколько нам пришлось просидеть на этих камнях.

— Ты считаешь, что сидели напрасно?

— Нет, теперь мы, что называется, при деньгах, и есть корабль, на котором можно вывезти наши сокровища!.. Но, черт побери, когда у «Мауле», то есть у «Каркайте», обнаружилась течь, мне показалось, что ничего у нас не выйдет. Если бы не удалось заделать пробоину, еще неизвестно, сколько пришлось бы прожить здесь. А потом бы сторожевик вернулся — снова перебираться к мысу Сан-Бартоломео? Страшно вспомнить, как мы там зимовали!

— Да. — Лицо Контре потемнело. — На этот раз все было бы гораздо хуже. Капитан с «Санта-Фе», обнаружив исчезновение команды маяка, не оставит дела просто так, возьмется за расследование. Кто знает, как быстро обнаружат его люди нашу пещеру. Да к тому же третий смотритель, которого мы упустили, явится к нему на корабль.

— Ну, это маловероятно. Ведь мы ни разу не обнаружили его следов. Да и как, Контре, человеку продержаться целых два месяца на этом острове без пищи, без крыши над головой? Подумать только, два месяца прошло с тех пор, как «Каркайте» — видишь, я уже называю наш корабль его новым именем — встал на якорь в бухте Эльгор, и если только бывший смотритель не перешел на сырую рыбу и коренья...

— Ладно, все равно, когда придет патруль, нас здесь не будет, вот что важно.

— «Санта-Фе» окажется здесь не раньше чем через неделю, если записи в вахтенном журнале на маяке верны, — вставил Каркайте.

— Через неделю нам полагается быть далеко от мыса Горн, где-нибудь на пути к Соломоновым островам или к Новым Гебридам.

— Понятно. Я еще разок поднимусь наверх, посмотрю, что там на море, может быть, какой-нибудь корабль идет...

— Об этом можно не думать. Океан общий, у «Каркайте» документы в порядке, оформлены по всем правилам, не сомневайся. Даже если мы повстречаемся в проливе с «Санта-Фе», тот отсалютует по всем правилам в ответ на наше приветствие.

Как видно, Конгре совершенно не сомневался в успехе своего предприятия. Казалось, впрочем, что все устраивалось как нельзя лучше для него.

Каркайте отправился на смотровую галерею и пробыл там целый час.

Небо к тому времени совершенно очистилось от туч, и линия горизонта вырисовывалась очень четко, на расстоянии двенадцати миль от берега. Море еще не совсем улеглось, но гребни волн больше не белели пенными барашками, и хотя зыбь не прошла, для шхуны опасности она не представляла. Тем более что как только судно доберется до пролива, то дальше поплывет как по спокойной реке, под прикрытием берегов, с попутным ветром в парусах.

Насколько хватало глаз, никого в волнах не видно, только около двух часов показался на востоке, у самого горизонта, какой-то парусник, но так далеко, что без подзорной трубы Каркайте не разглядел бы мачты. Судно направлялось к северу, следовательно, не в сторону Тихого океана. Впрочем, оно скоро исчезло из виду.

Вдруг на северо-северо-востоке показался дымок. Очевидно, какой-то пароход шел в сторону острова Штатов или к берегам Огненной Земли.

Говорят, нечистая совесть превращает человека в труса. Один вид дымящейся трубы напугал Каркайте до полусмерти.

«А если это патрульное судно?» — подумалось пирату.

По правде сказать, наступило только двадцать пятое февраля, а возвращение «Санта-Фе» ожидалось в начале марта. Но корабль мог выйти заранее, и если Каркайте увидел действительно его трубу, то через два часа сторожевик окажется на траверзе мыса Сан-Хуан... Тогда все пропало... Неужели теперь, когда свобода так близка, придется все отложить и снова забраться в какую-нибудь нору на Сан-Бартоломео ?

А внизу, у подножия башни, изящно покачивалась на волнах шхуна, которая будто подсмеивалась над Каркайте. Все готово, оставалось только поднять якорь — и в путь... Но ветер дует прямо в лоб и прилив еще не закончился. Раньше чем в половине третьего вода не успокоится. Значит, в море им не выйти прежде, чем пароход подойдет совсем близко. А если это «Санта-Фе»?..

У Каркайте, которого душила ярость, вырвалось несколько проклятий. Но, посчитав, что не стоит понапрасну беспокоить Контре, который занимался последними приготовлениями к дальней дороге, Каркайте решил остаться на галерее и не уходить, пока не убедится, что им в действительности грозит.

Судно быстро приближалось к острову, подгоняемое течением и попутным ветром.

Капитан, видно, скомандовал поддать пару, так как из трубы шел густой дым, хотя сама труба скрывалась за распущенными парусами.

Судно сильно кренилось на правый борт. Если и дальше так пойдет, то совсем скоро оно будет на траверзе мыса Сан-Хуан.

Не выпуская из рук подзорную трубу, Каркайте следил, как быстро сокращается расстояние между ним и судном. Чем меньше становилась дистанция, тем больше росло беспокойство Каркайте. До берега осталось всего несколько миль, стал виден корпус корабля. И в тот миг, когда тревога Каркайте дошла до предела, опасения его улетучились. Судно встало по ветру, намереваясь войти в залив, и развернулось бортом, дав возможность хорошо себя рассмотреть. Пароход вместимостью от тысячи двухсот до полуторы тысяч тонн совершенно не походил на «Санта-Фе».

Каркайте, как и Контре, и остальные члены шайки, хорошо знал патрульное судно, часто видел его, пока шло строительство маяка на острове. Парусным вооружением оно походило на шхуну, а приближавшееся судно несло прямые паруса.

С каким облегчением вздохнул наблюдатель на галерее, заодно похвалив себя, что вовремя спохватился и не стал без причины тревожить сообщников. Еще целый час провел Каркайте наверху и видел, как корабль обошел остров с севера, не приближаясь к берегу больше чем на три-четыре мили, то есть слишком далеко от маяка, чтобы послать сообщение о себе и получить ответ, которого, впрочем, не последовало бы по понятным причинам.

Уже через сорок минут пароход, продолжая идти со скоростью двенадцать узлов, исчез за мысом Колнетт.

Убедившись, что больше на горизонте никого не видно, Каркайте спустился с галереи вниз. Приближался час отлива — время, назначенное для снятия шхуны с якоря. Приготовления закончились, паруса были готовы наполниться ветром. Стоит только отдать их[237], и «Каркайте», развернувшись бортом к бризу, который дул с востока-юго-востока, пойдет в полветра[238], срезая верхушки волн, и затеряется в океанских просторах.

К шести вечера шайка почти в полном составе собралась на борту. Последняя группа переправившихся подтянула шлюпку наверх.

Потихоньку море начинало отступать. Сначала из-под воды показалась отмель, на которую в свое время шхуну уложили для ремонта. По другую сторону заливчика вылезли острые зубья подводных камней. Ветер, задувая между обломками скал, поднимал легкую рябь, которая, не доходя до берега, исчезала с поверхности воды.

Наступил час отплытия. Контре приказал поднять якорь, цепь напряглась, заскрипела, и, как только натянулась вертикально и якорь пошел вверх, ее закрепили на битенге[239], — предстояло долгое путешествие.

Развернув паруса так, чтобы набрать побольше ветра, шхуна, под кливерами, марселями и фоком, чуть накренилась на правый борт и, набирая скорость, направилась к выходу из бухты.

Путь «Каркайте» лежал мимо мыса Сан-Хуан, скалистый массив которого отвесно обрывался в море и потому не был страшен шхуне. Контре об этом знал и, стоя у руля, смело вел судно, набирая максимальную скорость.

«Каркайте» шел неровно: стоило ветру ослабеть, шхуна замедляла ход, а когда бриз свежел, она летела, обгоняя отлив, оставляя за кормой гладкий след — свидетельство точно выверенных пропорций судна и его прекрасных мореходных качеств.

В половине седьмого парусник подошел к самому выходу из бухты, еще немного — и пираты скроются в море. На противоположной стороне горизонта садилось солнце. Скоро в небе зажгутся звезды. Сумерки постепенно затягивали легкой дымкой пространство вокруг. В тот момент к Контре подошел Каркайте.

— Наконец-то мы уйдем из этой бухты! — в его голосе слышалось удовлетворение.

— Через двадцать минут я ослаблю шкоты, а как только пройдем Сан-Хуан, сменим галс.

— А когда пройдем проливом, придется побегать по палубе?

— Нет, не думаю, — ответил Контре. — Как обогнем Сан-Хуан, перебросим паруса[240] на правый борт и, думаю, до самого мыса Горн дойдем левым галсом. Сейчас середина лета, и есть надежда, что восточный ветер установился надолго. Во всяком случае, пока будем идти проливом, проблем не ожидается. Маловероятно, чтобы бриз настолько ослаб, что придется лавировать и ловить ветер.

Если маневр Контре удастся и не потребуется менять галс, выигрыш во времени окажется очень значительным. В крайнем случае можно оставить только косые паруса на корме и на носу. Их хватит, чтобы использовать всю силу ветра.

В этот момент кто-то из экипажа крикнул с бака:

— Осторожно, опасность по носу!

— Что там? — спросил Контре.

Каркайте уже подбежал к матросу на баке и взглянул за борт, а затем отдал приказ: «Сбавь ход!».

Судно находилось в этот момент как раз напротив пещеры, когда-то служившей пиратам укрытием. Сюда отливом вынесло часть киля «Сенчури», и если бы «Каркайте» столкнулся с обломками, последствия могли оказаться весьма печальными. Шхуна едва успела уклониться от удара.

Контре положил руль влево, судно развернулось на восемь румбов и миновало торчащий из воды обломок, лишь слегка царапнув его днищем. В результате маневра парусник опасно приблизился к берегу, но Конгре успел выправить курс, когда до выступа утеса оставалось не больше двадцати футов. Вот-вот шхуна обогнет мыс и возьмет курс на север, тогда капитан может отпустить румпель.

Но в этот момент раздался резкий свист, шхуна содрогнулась от удара, за которым последовал сильный взрыв.

Одновременно над берегом поднялось белое облачко дыма, которое ветром стало сносить в глубь бухты.

— Что это? — воскликнул Конгре.

— Кто-то стреляет по судну, — ответил Каркайте.

— Вставай к рулю, — приказал Конгре и бросился к левому борту.

В полуфуте над ватерлинией зияла пробоина. Весь экипаж в одну минуту собрался на баке.

Кто мог атаковать их у этих берегов?

Ядро, которое пробило борт «Каркайте» на выходе в море, попади оно чуть ниже, погубило бы корабль!.. Согласитесь, в такой ситуации было от чего испугаться и было чему удивляться.

Что теперь делать Конгре и его банде?

Спустить шлюпку и отправиться на берег, туда, откуда стреляли, найти и схватить тех, кто выпустил снаряд, уничтожить их или, по крайней мере, прогнать?.. Но кто знает, возможно, нападающих больше, чем пиратов, не лучше ли пока уйти подальше и выяснить, насколько серьезны повреждения?

Однако еще через минуту выбора у бандитов уже не осталось: пушка выстрелила во второй раз. Над тем же местом на берегу вспухло облачко белого дыма, раздался взрыв, шхуна снова вздрогнула: еще одно ядро попало в борт, чуть позади от первой пробоины.

— Разворачивай по ветру!..

— Крепи паруса! Держи прямо! — прорычал Конгре, бросаясь на корму, где Каркайте спешил выполнить полученные команды.

Как только шхуна почувствовала руль, она накренилась на правый борт и через пять минут понеслась прочь от орудия, нацеленного на нее.

Впрочем, новых выстрелов не последовало. На берегу было по-прежнему пусто, до самой оконечности мыса. Скорее всего, новой атаки опасаться не следовало.

Во-первых, предстояло проверить состояние корпуса. Изнутри осмотреть его было нельзя, так как для этого требовалось отодвинуть груз. Не приходилось сомневаться, что оба ядра, пробившие обшивку судна, находятся в трюме.

На «Каркайте» спустили шлюпку и легли в дрейф. Шхуна продолжала двигаться, увлекаемая отливом. Контре с плотником сошли в баркас, чтобы осмотреть борт и определить, можно ли заделать пробоины на ходу.

Выяснилось, что ядра попали в цель и прошли борт насквозь. К счастью, оказалась поврежденной надводная часть корпуса, днище не пострадало: снаряды ударили чуть выше ватерлинии, в нескольких сантиметрах от воды. Еще немного — и корабль дал бы течь, которую не удалось бы заткнуть быстро, и, набрав в трюм воды, «Каркайте» пошел бы ко дну прямо у входа в бухту.

Конгре со своими сообщниками добрались бы до берега на шлюпке, но шхуну спасти им не удалось бы.

Вообще-то повреждение оказалось не столь серьезным, но выходить с ним в открытое море нельзя. Стоит шхуне слегка накрениться на левый борт — и вода зальет чрево судна. Следовательно, прежде чем продолжать плавание, нужно залатать дыры в корпусе.

— Но что за сволочь устроила нам такое? — все время повторял Каркайте.

— Может, как раз тот скрывшийся смотритель? — предположил Варгас. — Да, возможно, он еще кого-нибудь из команды «Сенчури» подобрал. К тому же, чтобы выстрелить, нужны пушка и ядра, не с луны же они свалились?

— Разумеется, — согласился Каркайте. — Орудие у них, очевидно, с последнего корабля. Жаль, что не мы нашли ту пушку среди обломков.

— Речь сейчас не о том, — резко оборвал их Конгре, — надо как можно быстрее починить шхуну.

И правда, зачем спорить о том, кто и каким образом атаковал корабль, когда требуется его отремонтировать? В крайнем случае, можно встать у мыса Дьегос, у противоположного берега бухты. Хода туда один час. Но берег там открыт всем ветрам, и нет ни одного укрытия для судна, до самого мыса Северал. Стоит погоде ухудшиться, и прибой разобьет «Каркайте» о скалы. Конгре принял решение до наступления ночи вернуться обратно в бухту, где все можно сделать быстро и в полной безопасности.

Но отлив еще не закончился, а против течения шхуне не пройти. Хочешь не хочешь, а нужно ждать прилива, который начнется не раньше чем через три часа. А «Каркайте» тем временем постепенно начал двигаться вперед, течение увлекало его к мысу Северал; волны готовы были в любой момент залить трюм. Там уже слышался плеск воды, когда судно чуть сильнее раскачивалось на волнах. Контре не оставалось ничего другого, как бросить якорь в нескольких кабельтовых от мыса Дьегос. Положение пиратов было не из веселых. Приближалась ночь, темнело. Потребовался весь моряцкий опыт Контре, чтоб провести корабль между рифами и избежать столкновения с подводными камнями, которые частоколом выстроились вдоль берега.

Наконец, около десяти, начался прилив, якорь подняли на борт, и к полуночи «Каркайте» вернулся на свою стоянку в глубине бухты Эльгор. 

 Глава XIII. ТРИ ДНЯ.

Нетрудно представить, в каком раздражении пребывали Контре, Каркайте и все остальные! Как раз в тот момент, когда они окончательно собирались распроститься с островом, им снова помешали!.. А всего через четыре-пять дней в бухту явится патрульное судно! Конечно, если бы авария не была такой серьезной, Контре рискнул бы бросить якорь прямо у берега, например, в бухточке у мыса Сан-Хуан, которая вдается глубоко в сушу, как раз позади утеса. Но вести туда корабль в нынешнем его состоянии мог решиться только сумасшедший. Шхуна мигом набрала бы воды и оказалась на дне морском, не дойдя до мыса, поскольку пришлось бы идти по ветру, раскачиваясь на волнах с борта на борт. Уж груз-то, во всяком случае, пираты погубили бы полностью.

Таким образом, выбора не было, и Контре, как умный человек, счел за благо подчиниться обстоятельствам.

Ночью никто на борту не сомкнул глаз. Матросы дежурили, сменяя друг друга на вахте, ни на минуту не забывая о том, что их могут снова атаковать. Кто знает, возможно, с другой стороны острова высадился какой-нибудь отряд, более многочисленный, чем шайка Контре. Или слух о пиратах дошел наконец до Буэнос-Айреса и аргентинское правительство приказало разделаться с ними.

Контре с Каркайте устроились на корме, чтобы обсудить положение. Вернее, говорил только один Каркайте, а Контре, полностью погруженный в свои мысли, изредка вставлял одно-два слова.

Именно Каркайте первым высказал предположение, что шхуну атаковал военный отряд, направленный на остров для поимки пиратов. Но от регулярных войск следовало ожидать совсем других действий: им полагалось открыто напасть на банду, пока она находилась на берегу или если солдаты уже не успевали захватить разбойников на суше, явиться к выходу из бухты и там либо взять судно на абордаж и перебить всех на борту, либо просто не дать шхуне выйти из бухты. Во всяком случае, солдаты не должны прятаться в укрытие после первой перестрелки, как поступили люди, атаковавшие корабль, их осторожность говорит о слабости, о недостатке сил.

Поэтому Каркайте отказался от первой гипотезы и вернулся к той, что высказал Варгас:

— Те, кто стреляли из пушки, хотели только задержать судно на острове, и если их несколько человек, значит, кто-то из экипажа с «Сенчури» спасся и узнал, что скоро явится сторожевик... А оружие, примененное при атаке, явно с погибшего парусника.

— Ну, патруль еще не прибыл, а когда придет, шхуна уйдет уже далеко, — убеждал себя и сообщников Контре.

Действительно, маловероятно, что спасшихся — больше двух или, максимум, трех человек. Трудно предположить, что в такую бурю многие могли уцелеть. И что может сделать целой банде хорошо вооруженных головорезов жалкая горсточка моряков? Судно починят, оно поднимет паруса и отправится в море, только на сей раз уже не вдоль берега. То, что удалось нападающим в первый раз, не удастся во второй.

Вообще, все решало время: следовало быстро отремонтировать корабль.

Ночь прошла спокойно, а наутро экипаж принялся за работу. Во-первых, часть груза из трюма вдоль левого борта перенесли на палубу. На это ушло все утро. Хорошо еще, что не потребовалось выгружать и вытаскивать на сушу сам корабль. Поскольку пробоины находились выше ватерлинии, завести пластырь решили прямо со шлюпки, надеясь, что ядро не задело шпангоут.

Контре, взяв с собой плотника, отправился в трюм, и вот что они там обнаружили: снаряды пробили обшивку, сделав в ней два отверстия почти на одинаковой высоте, подобраться к ним оказалось легко, как только убрали груз. Каркас не пострадал. У пробоин, расстояние между которыми не превышало двух-трех футов, края были ровные, как выпиленные пилой. Такие повреждения можно забить наглухо пробкой, изнутри подложить брусок, укрепить его на шпангоуте, а сверху закрыть листовой обшивкой.

Короче, не так уж много предстояло работы: корпус судна, его каркас — в отличном состоянии, нанесенные повреждения не смертельны, ремонт не займет много времени.

— Сколько? — спросил Контре.

— Сегодня вечером поставлю опорные бруски изнутри — сейчас же этим займусь, — сказал Варгас.

— А затычки?

— За утро изготовим, а к вечеру забьем в пробоины.

— То есть ночью можно будет вернуть груз на место и на следующее утро отправиться в путь?

— Конечно!

Другими словами, потребуется шестьдесят часов на ремонт, и выход «Каркайте» в море откладывается всего на два дня.

Теперь Каркайте поинтересовался у Контре, не собирается ли тот наведаться на мыс Сан-Хуан.

— Нужно посмотреть, что там делается.

— Зачем? — ответил главарь. — Мы ведь не знаем, с кем имеем дело. Идти нужно целым отрядом, человек в десять—двенадцать, значит, у шхуны останутся только сторожа — двое или трое. И неизвестно, что здесь может произойти за наше отсутствие.

— Это верно, — согласился Каркайте. — К тому же мы ничего не выиграем. Те, которые в нас палили из пушки, теперь пусть хоть повесятся. Нам главное — уйти с острова, и как можно быстрее.

— Послезавтра утром будем в море, — твердо заявил Контре.

Таким образом, у пиратов оставался шанс разминуться с патрульным судном, прибытие которого ожидалось через несколько дней.

Кстати, если бы бандиты отправились на мыс Сан-Хуан, то никаких следов Васкеса и Джона Дэвиса не обнаружили бы.

Вот что там произошло.

Накануне, во второй половине дня, они оба занимались выполнением плана Дэвиса. Выбрали место для пушки: на самой скале, где она выступает в море. С лафетом было легко: он сразу крепко встал среди камней и обломков скалы, которые загромождали подход к краю утеса. Но вот когда взялись за пушку, то, прежде чем удалось затащить ее наверх, пришлось попотеть. Сначала орудие волокли по песку, потом по гальке, вскоре на пути оказалась отмель с торчащими из песка обломками скал. Волоком передвигать не получалось, пришлось несколько раз действовать рычагом, а на это ушло много лишнего времени и сил. Но к шести часам все было готово и ствол пушки был нацелен прямо на выход из бухты.

Джон Дэвис принялся заряжать: заложил в орудие туго набитый картуз[241], добавил сухой травы, следом отправил ядро и вставил запал. Оставалось дождаться подходящего момента и поджечь порох.

Закончив приготовления, Дэвис с Васкесом присели отдохнуть. Старпом с «Сенчури» заговорил:

— Я думаю, нужно сделать так: наша цель — не потопить шхуну, ведь эти негодяи все равно спасутся на шлюпке, высадятся на берег, и неизвестно, сумеем ли мы от них ускользнуть. Важно заставить их вернуться на стоянку и встать на ремонт.

— Согласен, — кивнул Васкес, — но пробоину от ядра можно залатать в один день.

— Нет, сначала придется освободить часть трюма от груза, на это потребуется не меньше двух суток, а сегодня уже двадцать восьмое февраля.

— А если «Санта-Фе» придет только через неделю? — возразил Васкес. — Может быть, лучше бить по мачтам, чем по борту?

— Конечно, Васкес, оставшись без одной из мачт, без фока или грота, шхуна не скоро отправится в плавание, — я вообще не представляю, как они смогут тогда починить корабль. Но попасть в мачту труднее, чем в корпус, а нам нельзя промахнуться, ядра обязательно должны достичь цели.

— Тем более что эти мерзавцы снимутся с якоря, наверное, вечером, чтобы выйти в море с отливом, то есть в сумерки. Так что поступим, как вы задумали, Дэвис.

Поскольку для атаки все было готово, оставалось только ждать. Они расположились по обеим сторонам орудия, чтобы дать огонь, как только шхуна окажется на траверзе.

Вы, читатель, уже знаете, чем кончилась атака и как Контре пришлось возвращаться на место старой стоянки. Наши канониры не уходили со скалы, пока не убедились, что шхуна прошла в глубь бухты.

Но затем из соображений осторожности пришлось подыскать себе укрытие где-нибудь в новом месте. Ведь на следующий день.

Контре со своими людьми мог явиться на мыс Сан-Хуан и заняться поисками стрелявших в шхуну людей.

Долго раздумывать не приходилось. Из старой пещеры следует уйти и перебраться в другое укрытие, в одной-двух милях от прежнего, но откуда было бы видно море, чтобы не пропустить корабль, идущий с севера. Как только покажется «Санта-Фе», они бросятся к краю мыса и постараются привлечь к себе внимание. Капитан Лафайате отправит шлюпку, чтобы переправить их на корабль, где они расскажут обо всем, — и наступит наконец развязка: конечно, если шхуна с бандитами все еще будет в бухте. Ну а коль она уже уйдет далеко в море...

— Боже, сделай так, чтобы этого не случилось! — молились Дэвис и Васкес.

В самую темень, ночью, они отправились на поиски нового убежища, захватив с собой провиант, оружие, порох. Прошли около шести миль — сначала вдоль берега моря, обогнув заливчик у мыса, и там, на другом берегу бухточки, нашлась пещерка, которая могла приютить их, пока не возвратится «Санта-Фе». Впрочем, когда шхуна снимется с якоря, лучше будет вернуться в старую пещеру.

Васкес и Джон Дэвис целый день наблюдали за пиратским судном. Пока беспокоиться не приходилось: во время прилива корабль никак не мог выйти в море.

Но когда воды повернули вспять, зародилась тревога: вдруг пираты успеют за ночь закончить ремонт. Контре, естественно, постарается уйти с острова при первой же возможности, ни одного лишнего часа не задержится. Точно так же, как Васкес с товарищем ждали встречи с «Санта-Фе», Контре стремился избежать знакомства с капитаном Лафайате.

Приходилось также все время держать под наблюдением песчаную полоску берега, но никто из шайки не показался.

Если читатель помнит, Контре решил не тратить время на бесполезные, скорее всего, поиски беглецов и заняться ремонтом, работать без отдыха и закончить починку судна в два дня. Похоже, все к тому и шло. Как и обещал Варгас, к вечеру закрепили на шпангоуте брусок-основу. На следующий день в соответствии с планом собирались забить пробку в пробоину.

Таким образом, первое марта прошло спокойно для Дэвиса и Васкеса, но каким долгим показался им этот день! Весь вечер они ожидали, что шхуна вот-вот появится, но наступила ночь, а «Каркайте» так и не покинул стоянку. Очевидно, до утра он простоит на якоре, и можно пойти поспать в свое укрытие: тревога и постоянное напряжение утомляют больше, чем самая тяжелая работа.

Наутро они проснулись с рассветом. Первый взгляд — на море. Но там ничего не было видно: ни «Санта-Фе», ни дымка на горизонте. Когда же шхуна отправится в путь? С утренним отливом... Вода уже уходит; если судно сейчас снимется с якоря, через час оно будет у мыса Сан-Хуан.

Нечего и думать снова атаковать парусник. Конгре, конечно, начеку и постарается пройти на таком расстоянии, чтобы снаряды не долетели до «Каркайте».

Легко представить себе нетерпение и беспокойство Васкеса и его товарища в то утро. Наконец, около семи часов, отлив закончился, течение повернуло в обратную сторону, и стало понятно, что отплытие корабля откладывается до вечера, когда начнется очередной отлив.

Погода установилась хорошая, ветер переместился севернее, дул ровный норд-ост. С моря исчезли последние следы бушевавшей недавно стихии. Высоко в небе плыли легкие облачка, сквозь которые легко пробивались солнечные лучи. Начался еще один бесконечно длинный день. Он прошел так же спокойно, без происшествий, как и предыдущий. Бандиты не отходили от шхуны. Никто из шайки не сделал ни шагу в сторону от стоянки «Каркайте», ни утром, ни после обеда.

— Это доказывает, что мерзавцы ни на минуту не бросают работу, — сказал Васкес.

— Да, торопятся. Пробоины скоро заделают, и ничто больше их здесь не удержит.

— Даже темень, — подтвердил смотритель. — Отлив начнется уже в сумерках, Конгре знает бухту вдоль и поперек и, конечно, найдет дорогу к морю. Прошлой ночью он без труда привел судно на стоянку, а этой вполне может проделать тот же путь в обратном направлении. Шхуна уйдет, а вместе с ней и вся шайка скроется.

— Ну что же делать, Васкес! Мы пытались помешать как могли. Теперь остается надеяться только на Бога.

— Есть еще один способ помочь ему, — пробормотал Васкес сквозь зубы. Казалось, он только что принял какое-то серьезное решение.

Дэвис в задумчивости прохаживался по берегу, все время вглядываясь в линию горизонта на севере. Пусто, совсем пусто.

Вдруг он подошел к Васкесу:

— А если пойти посмотреть, что там делается в бухте?

— У маяка? — переспросил смотритель.

— Да, увидим, в каком состоянии шхуна, готова ли для плавания...

— И зачем?

— Чтобы знать! — воскликнул Дэвис. — У меня все кипит внутри. Я больше так не могу, не выдержу. Душа истомилась!

Действительно, бывший старпом не владел собой.

— Васкес, сколько отсюда до башни?

— Не больше трех миль, если идти через холмы, напрямую.

— Ну, так я пойду! Отправлюсь в четыре часа, к шести буду там, прокрадусь поближе, насколько получится. Пока не стемнеет... они меня не заметят... а я все разгляжу!

Дэвиса не отговорить, Васкес это сразу понял и даже не стал пытаться.

— Вы останетесь здесь наблюдать за тем, что делается на море, — продолжал американец. — Я пойду один, к вечеру вернусь...

— Я с вами, — услышал он в ответ, — мне тоже хочется пройтись в ту сторону, побывать у маяка.

Васкес говорил тоном человека, у которого есть свой план действий.

Так и решили. Но до вечера было еще далеко.

Оставив своего друга в одиночестве на берегу, Васкес скрылся в пещере и целый день не показывался оттуда, занимаясь какими-то загадочными приготовлениями. Дэвис периодически заглядывал к нему в убежище. В первый раз он застал своего компаньона за тем, что тот тщательно оттачивал на осколке камня большой нож, в другой раз — разрывал на узкие полоски свою рубашку и сплетал веревку, какие бывают у альпинистов.

На вопросы Васкес отвечал неопределенно, уверяя, что все объяснит вечером. Дэвис не настаивал.

В четыре часа, закусив сухарями и куском мяса, друзья отправились в поход, не забыв взять револьверы. На холм взобрались по узкой лощине, легко дошли до вершины. Их глазам открылось безжизненное плато с редкими кустиками барбариса. На всем протяжении равнины, насколько хватало глаз, — ни деревца. Только стаи морских птиц, оглушительно крича, носились над пустыней.

Определить, в каком направлении двигаться дальше, оказалось нетрудно: всего в двух милях впереди высилась башня маяка.

— Пошли! — сказал Дэвис.

Двинулись быстрым шагом, меры предосторожности нужно будет соблюдать, подойдя поближе к заливчику, где стоит шхуна.

Через полчаса остановились отдышаться после быстрой ходьбы, но усталости ни тот, ни другой не чувствовали. Идти оставалось около полумили. Пора было подумать о собственной безопасности. Если Контре или кто-нибудь из шайки наблюдает за окрестностями с обзорной галереи, то вполне может их заметить на таком расстоянии. В чистом воздухе видимость прекрасная, на галерее никого не заметно, но Каркайте или кто другой может находиться в вахтенном помещении, откуда через узкие оконца, врезанные в башню по окружности, открывается обзор на весь остров.

Дальше пришлось пробираться, соблюдая максимум осторожности: то скрываясь между валунами, в беспорядке раскиданными повсюду, то перебегая от одного камня к другому, то по-пластунски проползая открытые места. На последнюю часть пути ушло много времени.

К краю плато подошли около шести часов вечера и, спрятавшись за выступом одного из холмов, что окружали бухточку со шхуной, заглянули вниз, на берег прямо под собой.

Снизу увидеть их не могли. Разве что кто-нибудь из пиратов отправится на холм. С галереи тоже не разглядеть. Судно находилось все там же, в своей бухточке, готовое к отплытию. Экипаж занимался размещением в трюме груза, который пришлось вынести на палубу на время ремонта. Шлюпка болталась на привязи за кормой. Раз ее отвели от левого борта, значит, пробоины, полученные от ядер, уже заделаны.

— У них все готово! — прошептал Дэвис, еле сдерживая досаду.

— А вдруг они снимутся с якоря раньше, не дожидаясь отлива, уже через два-три часа?

— А мы будем сидеть и смотреть сложа руки? — переживал Джон Дэвис.

Варгас сдержал слово. Работа оказалась исполненной в срок. Двух дней вполне хватило. От пробоин не осталось и следа. Груз вернулся на место, трюмы были задраены, «Каркайте» готов отправиться в путь.

Тем не менее шло время, солнце село за морем, наступила ночь, а дальше приготовлений на шхуне дело не шло. Васкес со своим спутником прислушивались, сидя в укрытии, к звукам, которые доносились из бухточки. Слышались крики, ругательства, смех, шум передвигаемых по палубе тяжестей. Около десяти явственно раздался стук крышки люка, и все смолкло.

Наблюдатели замерли у своей скалы, тоскливо ожидая, что вот-вот прозвучит сигнал к отплытию.

Но шхуна по-прежнему тихонько покачивалась на волнах, якорь оставался лежать на дне, паруса убраны.

Прошел еще целый час. Старпом с «Сенчури» сжал руку Васкеса:

— Начинается прилив. Вода пошла к берегу.

— Сейчас уже не уйдут!

— Сегодня нет, а завтра?..

— И завтра нет, никогда! — твердо заявил Васкес. — Идемте со мной! — продолжил он, выбираясь наружу из расселины, где они просидели, скрываясь, весь вечер.

Дэвис, заинтригованный, пошел за ним следом, по направлению к маяку. Через несколько мгновений они оказались у подножия каменной террасы, на которой стояла башня. Васкес на ощупь добрался до нужного места и, нажав на один из камней, легко повернул его по оси.

— Залезайте внутрь, — сказал он Дэвису, показывая рукой куда-то под камень. — Я обнаружил эту нору совершенно случайно, когда еще работал на маяке, и никак не мог предположить, что находка когда-нибудь пригодится. Это не пещера, а просто углубление, выемка, вдвоем нам едва хватит места, но зато там можно укрыться так, что хоть целый день ходи мимо, никогда не догадаешься, что внутри кто-то есть!

Дэвис послушался и скользнул вниз, в укрытие, следом за ним туда же спустился смотритель с маяка. Скорчившись в три погибели и прижавшись друг к другу, так там было тесно, они продолжили разговор вполголоса.

— План у меня такой, — сказал Васкес. — Вы останетесь меня ждать здесь.

— Останусь здесь? — повторил за ним Дэвис.

— Да, а я отправлюсь на шхуну.

— На шхуну? — снова повторил за ним Дэвис в изумлении.

— Считаю, что этим негодяям нельзя дать уйти просто так, — твердо заявил Васкес, доставая из-за пазухи два свертка и нож. — Из нашего пороха и полы рубашки, — продолжил он, — я соорудил нечто вроде патрона, остатки пороха и материи пошли на изготовление запала. Сейчас я поплыву к шхуне, пороховое снаряжение привяжу на голову, чтобы не подмокло. Подберусь к судну со стороны кормы, вскарабкаюсь на перо руля, заберусь повыше, прорежу под ахтерштевнем дырку, заложу туда взрывчатку, подожгу фитиль и вернусь назад к вам! Так я решил, и никто не сможет мне помешать выполнить это.

— Отличный план! — воскликнул Дэвис восторженно. — Но одного я вас не пущу. Предприятие очень опасное, я пойду с вами.

— Это ни к чему! — последовал ответ. — Одному пройти незаметным проще, и то, что я собираюсь сделать, вполне выполнимо для одного.

Напрасно Дэвис настаивал, Васкес не уступал. План принадлежал ему, он его выполнит один. Устав спорить, молодой моряк уступил.

Когда скрылась луна и стало совсем темно, Васкес снял одежду, вылез из укрытия и спустился на песок. Затем вошел в воду и поплыл, сильно загребая, по направлению к шхуне, которая лениво покачивалась на волнах, в одном кабельтове от суши.

По мере приближения к судну силуэт шхуны наливался чернотой, корпус казался более массивным и величественным. На борту никакого движения не замечалось, но там не спали. Вскоре пловец разглядел фигуру вахтенного. Тот сидел на баке, свесив над водой ноги, и насвистывал какую-то моряцкую песенку, каждый звук которой отчетливо слышался в ночной тиши. Васкес обогнул шхуну и подплыл к ней сзади, где в тени, отбрасываемой кормой, его никто бы не разглядел. Он увидел над собой закругленное перо руля, скользкое от воды, и, пытаясь подтянуться вверх, вцепился в заклепки. Ценой неимоверных усилий ему удалось добраться до баллера[242]. Там он уселся на него верхом как на лошади и, зажав его между колен, освободившимися руками отвязал сумку с инструментом и, придерживая края зубами, выбрал то, что требовалось в первую очередь, — нож, и тотчас принялся за дело. Постепенно зазор между баллером и ахтерштевнем становился все шире. Лезвие пошло глубже, вот уже образовалась дыра, она продолжала увеличиваться, еще один час напряженной работы — и в образовавшееся отверстие поместился заготовленный патрон, сверху Васкес пристроил запал и полез в мешок за огнивом. В это мгновение уставшие колени ослабили хватку, всего на секунду, но Васкес почувствовал, что соскальзывает в воду. Если это произойдет, вся затея провалится: намокшее огниво не даст огня, а значит, порох не взорвется. Стараясь удержать равновесие, он взмахнул рукой, сумка наклонилась на одну сторону, и нож, успешно выполнивший свою задачу и теперь покоившийся на дне мешка, выскользнул наружу и упал в воду. При этом вверх поднялся фонтанчик мелких брызг, которые затем звонко шлепнулись обратно.

Дежурный прекратил насвистывать. Васкес услышал его шаги по палубе, затем вдоль борта, по ступенькам вверх, на полуют. На волнах возникло отражение человека, который, перевесившись через поручни, пытался разглядеть, что происходит, откуда идет странный звук, настороживший его. Матрос все не уходил, и Васкес, с одеревеневшими ногами, вцепившись негнущимися пальцами в скользкое перо руля, чувствовал, как силы постепенно оставляют его.

Наконец, успокоенный абсолютной тишиной вокруг, вахтенный ушел с кормы, и через некоторое время с бака снова послышалось его посвистывание. Васкес вытащил из мешка кремень и стал высекать огонь, стараясь ударить потише. Сверкнули искры, фитиль занялся и начал исподтишка потрескивать.

В одну минуту Васкес скользнул вдоль руля вниз, погрузился в воду и, беззвучно и размеренно работая руками, быстро направился к берегу.

Для Дэвиса, который остался один в углублении под башней, время тянулось невыносимо медленно. Вот прошло полчаса, еще пятнадцать минут, уже час, как Васкес отправился на «Каркайте». Потеряв терпение, Дэвис выбрался из своего убежища и принялся всматриваться в волны. Что могло произойти? Неужели не получилось? Судя по тому, что на корабле по-прежнему все спокойно, его товарища не обнаружили.

Вдруг тишину ночи разорвал глухой звук взрыва, сразу отозвавшийся эхом на холмах. Вслед за взрывом послышался дикий шум, состоящий из топота ног и громких криков. Через несколько секунд из воды показался человек, весь мокрый, в тине, бегом бросился к подножию башни, затолкнул обратно Дэвиса, следом забрался в укрытие сам и быстро задвинул камень, прикрывая вход.

Почти в тот же миг мимо пронеслась группа людей. Грубые подошвы громко стучали по камням, но топот не перекрывал их крики.

— Держи его! Давай! Не уйдет!

— Я его видел, как тебя сейчас, — говорил другой. — Он один.

— Он где-то здесь, у него не больше ста метров форы.

— Ах, каналья! Ну, мы ему покажем!

Шум стал удаляться и совсем стих.

— Ну как, получилось? — спросил шепотом Дэвис.

-— Да.

— Все, как задумал?

— Надеюсь, — ответил Васкес.

С восходом солнца начался жуткий концерт: вовсю застучали молотки, и последние сомнения исчезли. Раз на борту шхуны шла такая работа, значит, обнаружились неполадки, следовательно, затея Васкеса удалась, все получилось, как было задумано. Но насколько серьезны новые повреждения, в тайнике под башней не знали.

— Хоть бы сломалось что-нибудь поважнее, чтобы за целый месяц не исправить! — вырвалось у Дэвиса, который не подумал о том, что в этом случае и он, и его товарищ умрут от голода в своем укрытии.

— Тихо! — шепнул Васкес, взяв его за руку.

Совсем близко послышались шаги. На этот раз люди шли молча. Возможно, возвращались после бесплодных поисков те же, что проходили рано утром. Во всяком случае, ни один из проходивших не проронил ни слова, тишину нарушал только стук башмаков по земле.

Все первую половину дня Васкес с Дэвисом слушали, как вокруг ходят люди, которых отправили в погоню за неуловимым врагом. Но прошло несколько часов, и пылу у преследователей, видно, поубавилось. На некоторое время все смолкло, и вокруг вновь установилась полная тишина. Потом, около полудня, поблизости раздались голоса, трое или четверо бандитов остановились прямо у норы, где сидели съежившись Васкес со своим другом.

— Видно, нам его не найти! — проговорил один, усаживаясь прямо на камень, закрывавший вход в убежище.

— Хватит за ним бегать, — раздался второй голос. — Остальные уже все вернулись на шхуну.

— И мы сейчас туда отправимся. Тем более что у этого прохвоста все равно ничего не вышло.

Беглецы, притаившиеся за камнем, затаили дыхание, чтобы получше расслышать, что еще скажут пираты.

— Да уж, — согласился четвертый. — Он, видите ли, захотел взорвать руль!

— Это то же, что вырвать сердце и душу у корабля!

— Да, услужил бы он нам, что называется, до смерти.

— К счастью, патрон не взорвался внутри, а вылетел из дыры: часть — в одну сторону, часть — в другую. Осталось только отверстие в обшивке, да одна заклепка вылетела.

— А запал, который он прикрепил к рулю, оказался ерундой, только дерево вокруг немного закоптилось.

— К вечеру все приведем в порядок, — снова заговорил первый. — И тогда... не дожидаясь попутного течения, давай, ребята, налегай, якорь поднимай! На что нам этот придурок, и без того с голоду подохнет!

— Эй, Лопес, не устал еще отдыхать? — грубо прервал говорившего резкий окрик. — Много болтаешь! Вставай, пошли!

— Пошли! — сказали трое остальных и двинулись к берегу.

Васкес и Джон Дэвис в своем укрытии, потрясенные услышанным, не могли вымолвить ни слова и лишь молча смотрели друг на друга. Глаза Васкеса наполнились слезами, две крупных капли выкатились из-под ресниц, но моряк даже не подумал скрывать этот знак отчаяния. Так рисковать, потратить столько сил — и пшик, ничего! Сознание собственного бессилия угнетало больше всего. Он задержал пиратов всего на полдня. Сегодня к вечеру дыру заделают, шхуна отправится в дальние моря и навсегда скроется за горизонтом. Судя по звукам, доносившимся со стороны бухты, Контре не давал спуску своим матросам, стараясь побыстрее починить «Каркайте». В четверть шестого, к великому разочарованию обитателей тайника под башней, стук молотков внезапно стих. Очевидно, ремонт закончен. Через несколько минут послышался скрежет цепи, еще одно подтверждение, что Конгре намерен сняться с якоря. Шхуна вот-вот должна отплыть. Васкес не выдержал. Отодвинув в сторону камень, он осторожно выглянул наружу. Вечернее солнце уже почти касалось верхушек горной цепи, закрывавшей горизонт. Еще через час последний луч погаснет. Бухта находится в противоположной стороне. Шхуна — на прежнем месте. Никаких следов недавних повреждений на ней не заметно. На борту все, кажется, в порядке. Якорная цепь вертикально спускается в воду, как и предполагал Васкес. Теперь, чтобы сняться с места стоянки, пиратам достаточно привести в действие лебедку и поднять якорь с грунта.

Забыв об осторожности, старый моряк наполовину высунулся из-за камня. Его примеру последовал и Дэвис, выглядывая из-за плеча товарища; оба от волнения едва переводили дыхание.

. Почти вся шайка уже была на борту. На берегу оставалось всего несколько человек, в одном из них Васкес сразу узнал Конгре, который прогуливался вместе с Каркайте вдоль забора.

Через пять минут Каркайте отделился от главаря и направился к пристройке.

— Осторожно! — тихо проговорил Васкес. — Он, наверное, собрался наверх, на смотровую площадку.

Два друга забрались обратно в свое убежище.

И правда, Каркайте решил в последний раз подняться на башню маяка. Шхуна через несколько минут снимется с якоря, следовало еще раз проверить, нет ли поблизости какого корабля.

Ночь обещала быть спокойной, ветер к вечеру улегся, и поутру можно было рассчитывать на прекрасную погоду. Из своего укрытия Васкес с Дэвисом отчетливо видели, как Каркайте вышел на галерею, как поднес к глазам подзорную трубу и начал всматриваться в горизонт, поворачиваясь в разные стороны.

Вдруг он вскрикнул, чуть не взвыв. Контре и те, кто стояли рядом, подняли головы, не понимая, что случилось. А Каркайте кричал, да так громко, что только глухие не услышали бы: «На горизонте патрульный корабль. Вон там!» 

 Глава XIV. «САНТА-ФЕ», ПАТРУЛЬНЫЙ КОРАБЛЬ.

Не описать, что тут началось в бухте. Крик Каркайте обрушился на головы пиратов как удар молнии, как смертный приговор. «Санта-Фе» олицетворял собой правосудие, которое само явилось на этот остров, чтобы наказать разбойников за совершенные преступления по всей строгости закона.

А вдруг Каркайте ошибся, действительно ли корабль, направляющийся к острову, и есть то самое аргентинское патрульное судно? Собирается ли оно заходить в бухту? Может быть, его путь просто лежит через пролив Ле-Мер или к мысу Северал и оно, направляясь к югу, пройдет мимо не останавливаясь?

Контре, как только услышал новость, бегом бросился к Каркайте на башню.

— Где корабль? — спросил он.

— Там, с норд-норд-оста.

— Сколько до него?

— Около десяти миль.

— Значит, у входа в бухту он окажется только к ночи?

— Да.

Контре взял у своего помощника подзорную трубу и стал очень внимательно всматриваться в очертания корабля, не говоря ни слова. Совершенно очевидно, что там двигался пароход: над горизонтом явственно вырисовывались густые клубы дыма. Машина работала на полную мощь.

Ни тот, ни другой уже не сомневались, что перед ними сторожевик. За время строительства маяка им столько раз приходилось раньше видеть это аргентинское судно подходящим к острову и в момент отплытия. К тому же пароход держал курс прямо на вход в бухту. Если бы капитан намеревался пройти в пролив Ле-Мер, то взял бы немного западнее; если бы хотел пройти морем, у мыса Северал, то свернул бы к югу.

— Да, — проговорил наконец Конгре. — Так и есть. Это сторожевик!

— Ах, будь он неладен! Дождались! — воскликнул Каркайте.

— Если бы эти сволочи не устроили нам те две аварии, мы были бы уже далеко в Тихом океане.

— Разговорами теперь не поможешь, — возразил Конгре. — Нужно принимать решение.

— Какое?

— Сниматься с якоря.

— Когда?

— Немедленно.

— Но мы не успеем уйти далеко, сторожевик скоро будет у острова.

— Да, на траверзе бухты, но внутрь ему не войти.

— Почему?

— Потому что маяк не загорится, а без ориентира, в темноте капитан не решится заходить.

Расчет Конгре был абсолютно точен. Васкес со своим другом думали о том же. Пока из укрытия им выходить нельзя: могут увидеть сверху. По закону огонь на башне к этому часу должен гореть: солнце уже скрылось за горизонтом. Рискнет ли капитан Лафайате продолжить путь в полной темноте, даже зная, в какой стороне остров? Капитану неизвестно, почему на маяке нет света. Возможно, он предпочтет крейсировать у берегов. Ему, конечно, раз десять доводилось входить в бухту, но при свете дня, а ночью, да еще когда прожектор не работает и некому указать правильное направление, лучше не подвергать корабль и людей опасности. При этом ему не может не прийти в голову мысль, что на острове произошли какие-то драматические события, поскольку смотрителей маяка нет на посту.

— А если вахтенный не заметил сушу и судно будет двигаться вперед, рассчитывая сориентироваться по сигнальному фонарю острова Штатов? Ведь может произойти то же, что и с «Сенчури», — корабль разобьется о рифы и пойдет ко дну, — сказал Васкес.

Дэвис в ответ сделал неопределенный жест рукой. Вполне возможно. Это уж как судьба распорядится! Правда, море сегодня спокойное, и «Санта-Фе» не в таком бедственном состоянии, как «Сен-чури», но никогда нельзя сказать заранее, как все повернется.

— Нужно бежать к мысу Сан-Хуан, на край утеса. Через два часа мы будем на месте; если сразу разжечь костер, может, капитан сумеет отвернуть от земли.

— Нет, не успеем. Уже через час корабль должен показаться у входа в бухту.

— Так что же делать?

— Ждать, — ответил Дэвис.

Наступил вечер, сумерки постепенно окутывали остров. Но на шхуне приготовления к отплытию шли полным ходом, Контре во что бы то ни стало намеревался поднять якорь, не дожидаясь утра. Беспокойство подстегивало пиратов. Если дожидаться в бухте утреннего отлива, не миновать встречи с патрульным кораблем, а капитан Лафайате не пропустит их просто так. Во-первых, «Каркайте» прикажут лечь в дрейф, потребуют капитана и, конечно, спросят, почему на маяке не зажигался огонь. В подобных обстоятельствах присутствие «Каркайте» вполне может показаться подозрительным. А когда шхуна остановится и на борт явится отряд с досмотром, то подозрения превратятся в уверенность — достаточно просто увидеть Контре и познакомиться с его экипажем, чтобы понять, с кем имеешь дело. «Санта-Фе» заставит шхуну вернуться на стоянку и не выпустит из бухты, прежде чем во всем не разберется. А единственным объяснением того, что маяк остался без смотрителей, может быть только разбойное нападение. Вывод напрашивается сам собой: скорее всего, как раз те люди, что намеревались улизнуть с острова, и являются преступниками; исчезновение смотрителей, видать по всему, на их совести.

Кроме всего прочего, нельзя забывать еще об одном: наверное, не только Контре со своей шайкой заметили корабль. Те, кто атаковали «Каркайте» на выходе из бухты, тоже увидели дымок «Санта-Фе». Тайные преследователи пиратов конечно же наблюдают за сторожевиком, и, как только патрульный корабль войдет в бухту, они сразу явятся к капитану Лафайате. Не исключено, что там будет третий из смотрителей, и тогда уж Контре со своей компанией не избежать расплаты за совершенные преступления.

Главарь шайки уже продумал разные варианты развития событий. И потому принял единственно возможное решение: немедленно исчезнуть, воспользовавшись тем, что дует северный ветер. Этой же ночью следует выбраться из бухты в море, опробовав паруса на прочность. Возможно, сторожевик не решится в кромешной тьме, без света маяка подходить близко к суше и будет держаться подальше от берегов. Из соображений безопасности Конгре готов был даже изменить маршрут: уходить не через пролив Ле-Мер, а сразу, свернув к югу, обогнуть остров у мыса Северал и скрыться от патруля в другой стороне.

Джон Дэвис с Васкесом понимали, почему пираты спешат. Другой вопрос: как задержать шхуну, как помешать бандитам выполнить задуманное? Собственное бессилие приводило обоих в отчаяние.

Около половины восьмого Каркайте окликнул матросов на берегу, и, как только те переправились на шхуну, шлюпку тут же подняли на палубу и Конгре отдал приказ сниматься с якоря.

До беглецов на берегу долетело мерное постукивание стопора — лебедкой вытягивали якорную цепь. Через пять минут операция завершилась, и шхуна сразу двинулась вперед на всех парусах, верхних и нижних, чтобы не упустить ни малейшей струйки слабеющего бриза. Судно медленно покинуло место стоянки и направилось к выходу из бухты, стараясь поймать ветер, который рядом с берегом уже совсем не чувствовался.

Вскоре движение «Каркайте» замедлилось. Отлив заканчивался, течение больше не помогало, и при всех своих парусах шхуна совсем не продвигалась вперед. Через два часа, когда начнется прилив, будет и того хуже: течением корабль понесет назад, и даже при самом благоприятном стечении обстоятельств пиратам не попасть к мысу Сан-Хуан раньше полуночи.

Правда, Конгре не очень беспокоила такая задержка: пока «Санта-Фе» не вошел в бухту, можно не бояться встречи с ним. Даже если придется дождаться следующего отлива, на восходе «Каркайте» будет в открытом море. Экипаж старался изо всех сил, но напрасно: скорость все падала. Больше того, возникла новая опасность, и против нее люди оказались бессильны: ветром их сносило к южному берегу бухты. Главарь банды плохо представлял себе те места, но точно знал, что корабль подстерегает там целый частокол острых камней, торчащих из воды. Прошел час с момента подъема якоря, Конгре вдруг показалось, что шхуна подошла совсем близко к суше. На всякий случай он приказал сменить галс, чтобы отойти подальше от камней.

Согласитесь, очень трудно развернуть корабль, когда ветра почти не осталось. А с маневром следовало поторопиться: судно едва не задевало килем за рифы. На кормовых парусах шкоты подтянули, на передних — отпустили, но, поскольку шхуна практически не двигалась, перебросить паруса и встать круче к ветру не удалось, «Каркайте» неумолимо сносило на камни.

Оставалось последнее средство, и Конгре применил его: на воду спустили шлюпку, туда сошли шестеро матросов, на корме лодки закрепили трос и налегли на весла. Буксируемая шхуна сменила галс и слегка накренилась на правый борт. Еще четверть часа — и можно было возвращаться к прежнему курсу, не опасаясь сесть на рифы. К несчастью, ветер совсем затих, паруса повисли. Дальше тянуть «Каркайте» на буксире не получалось: самое большее, гребцы сумеют удержать судно против прилива, который уже давал о себе знать, но о том, чтобы повести шхуну против течения, нечего было и мечтать. Неужели придется снова вставать на якорь, не отойдя и на две мили от места прошлой стоянки?

Что касается Васкеса и его друга, они дождались, пока пираты снялись с якоря, затем спустились к самой воде и продолжали следить за перемещением парусника. Заметив, что ветер улегся, моряки поняли, что Конгре придется сделать остановку и дожидаться утреннего отлива. Правда, корабль успевал при этом еще до рассвета выбраться из бухты Эльгор и, если повезет, уйти в океан незамеченным.

— Ну нет, от нас не уйдешь! — воскликнул Васкес.

— А что мы можем сделать? — раздался голос Дэвиса.

— Идемте! — И Васкес быстро зашагал к маяку, увлекая за собой товарища.

Старый моряк предполагал, что сторожевик крейсирует где-то поблизости, возможно, у самого берега. При полном штиле на море опасности в этом никакой нет. Капитана не могло не насторожить отсутствие огня на башне, конечно, он держится поблизости и с первыми лучами солнца направится прямо в бухту к маяку.

Конгре рассуждал точно так же, но считал, что у его команды есть неплохие шансы сбить патруль со следа. Как только начнется отлив, течение понесет «Каркайте» в море, и даже при полном безветрии через час они окажутся вне бухты. А там Конгре схитрит: он не отправится сразу в океан, а пойдет по течению на юг. Чтобы проскочить те семь или восемь миль до мыса Северал, хватит самого слабого ветерка — даже в тихую ночь может вдруг налететь легкий бриз. Шхуна спокойно пройдет вдоль берега в ночной тьме и окажется под прикрытием скал, в полной безопасности. Главная неприятность — караульные на «Санта-Фе», которые могут их заметить, если сторожевик окажется одновременно со шхуной по ту сторону мыса Сан-Хуан. Капитан Лафайате, если ему сообщат, что «Каркайте» выходит из бухты в море, не даст ему сразу уйти и прикажет остановиться, чтобы расспросить капитана шхуны о маяке. Корабль, снабженный паровой машиной, в два счета нагонит парусник, если тот попытается скрыться у южной оконечности острова.

А пока Контре пришлось смириться с судьбой и бросить якорь, чтобы держаться против течения и дожидаться отлива. Но впереди еще почти шесть часов: течение сменится не раньше трех утра. Шхуна развернулась на якоре и встала носом к морю. Шлюпку уже подняли на борт. «Каркайте» намеревался, не теряя ни минуты, пуститься в путь, как только придет время. Вдруг у бандитов вырвался вопль, который услышали бы в любом уголке бухты. Длинная узкая полоска света прорезала черноту ночи. Огонь маяка полыхал во всю мощь, освещая море за пределами бухты.

— Снова эти шельмы! Они уже там! — послышался голос Каркайте.

— На берег! — приказал Контре.

Действительно, Контре перед угрозой нависшей опасности оставалось только одно: срочно отправиться на берег, оставив только несколько человек сторожить судно, добежать до башни, проникнуть внутрь, к двери, ведущей наверх, добраться до вахтенного поста, разделаться наконец с третьим смотрителем и с помощниками, если они у него есть, покончить разом с ними и с маяком. Если сторожевик уже двинулся ко входу в бухту, ему, конечно, придется остановиться. Если он уже вошел туда, то попытается уйти обратно в море. При погасшем прожекторе капитан не найдет дороги к маяку. В крайнем случае «Санта-Фе» бросит якорь там, где его застигнет темнота, и будет дожидаться рассвета.

Конгре приказал спустить шлюпку на воду, сел в нее сам, а за ним — еще двенадцать человек, с ружьями, револьверами, тесаками. Через минуту шлюпка уже приставала к берегу, и все бегом бросились к башне, от которой успели уйти всего на полторы мили. Путь занял четверть часа, ни один не отстал. Вся шайка, кроме тех двоих, оставшихся на шхуне, в полном составе собралась у подножия каменной террасы. 

 Глава XV. РАЗВЯЗКА.

Патрульный корабль «Санта-Фе» вышел из Буэнос-Айреса девятнадцатого февраля со сменным экипажем смотрителей маяка на борту и благодаря попутному ветру и спокойному морю до острова Штатов добрался очень быстро. Страшный ураган, бушевавший почти целую неделю, севернее Магелланова пролива не пошел. До сторожевика не докатился даже слабый отзвук той бури, и он прибыл на место чуть раньше срока. Отложи капитан до утра свою встречу с Васкесом, шхуна успела бы уйти так далеко, что преследовать Конгре и его шайку было бы бесполезно. Но Лафайате не стал медлить и сразу вызвал к себе старшего смотрителя с маяка, чтобы узнать, как прошли три истекших месяца.

На судно явился один Васкес, без Фелипе и Мориса. Человека, который поднялся на борт вместе с ним, вообще никто не знал — кто он, откуда?

Капитан пригласил прибывших в кают-компанию и первым делом сделал замечание:

— Васкес, вы опоздали сегодня — не зажгли вовремя прожектор.

— Последние два месяца он вообще не зажигался.

— Два месяца!.. Как же так?.. И где ваши товарищи?

— Фелипе и Мориса уже нет в живых. Через три недели после того, как «Санта-Фе» ушел с острова, на маяке из смотрителей остался я один, капитан!

И Васкес рассказал, какие события разыгрались на острове. О шайке пиратов во главе с Конгре, которые, оказывается, обосновались на берегу бухты еще несколько лет назад и все это время промышляли тем, что заманивали проходящие корабли на рифы и грабили, а моряков, которым удавалось спастись после крушения, безжалостно добивали. За все время, пока шло строительство маяка, бандиты, укрывшиеся на мысе Сан-Бартоломео у западной оконечности острова, оставались незамеченными. Когда «Санта-Фе» отправился в обратный путь, Конгре с шайкой вернулись в бухту. Волею случая они завладели шхуной. Через две минуты после того, как судно подошло к маяку, Морис с Фелипе поднялись на борт, но там на них напали и убили обоих. Васкесу удалось избежать смерти только благодаря тому, что в момент совершения злодейства он стоял на вахте и все видел. Пришлось бежать. Скрывался он в расселине между скалами у мыса Сан-Хуан. Питался продуктами, которые обнаружил в пещере, служившей бандитам складом.

Затем Васкес рассказал, как после крушения «Сенчури» ему удалось спасти помощника капитана погибшего судна, как они жили в ожидании «Санта-Фе», все надежды возлагая на то, что поломки на пиратском корабле окажутся серьезными, что ремонт продлится достаточно долго, что шхуна не успеет выйти из бухты и скрыться в море, прежде чем вернется патрульное судно со сменным экипажем для маяка.

Но пираты все равно успели бы уйти с острова до прибытия «Санта-Фе», если бы не Дэвис, который сумел из пушки с берега попасть в борт шхуны и пробить его, из-за чего разбойникам пришлось задержаться еще на несколько дней.

Васкес закончил на том свой рассказ, так как продолжение касалось его заслуг, а хвастаться старый моряк не любил. Но в этот момент заговорил Дэвис:

— Васкес забыл еще вам сказать, капитан, что моих попаданий в борт оказалось недостаточно. Несмотря на полученные пробоины, «Мауле» сегодня утром ушла бы в море, если бы не Васкес. Рискуя собственной жизнью, он отправился на шхуну вплавь и заложил в корпус судна, между ахтерштевнем и рулем, пороховой заряд. Правда, результат оказался менее значительным, чем ожидалось. За полдня экипажу шхуны удалось все исправить. Но именно эти полдня оказались решающими, и то, что «Санта-Фе» застал шхуну в бухте, — заслуга Васкеса, так же, как и все остальное: узнав о приближении сторожевика, он бросился к прожектору, который вынужденно бездействовал в течение последних двух месяцев, и зажег огонь, освещая вам дорогу в ночной тьме.

Капитан Лафайате от всей души пожал руки обоим морякам, которые, действуя так отважно, дали возможность «Санта-Фе» опередить пиратскую шхуну и войти в бухту раньше, чем она ее покинула.

Затем Васкесу с Дэвисом моряки рассказали, как на сторожевике заметили остров Штатов за час до захода солнца; еще утром капитан определился относительно местонахождения корабля и решил, что возьмет курс прямо на мыс Сан-Хуан, как только подойдет поближе к острову. Предполагалось, что земля покажется еще до наступления темноты.

Так и получилось: сумерки еще только начали сгущаться, когда вдали четко проступили очертания берега, точнее, остроконечных вершин, поднимавшихся в глубине острова. До суши оставалось около десяти миль, и капитан рассчитывал не позже чем через два часа прийти на стоянку. Именно в этот момент заметили корабль пираты и узнали о его приближении Васкес с Дэвисом, услышав, как Каркайте с верхнего этажа башни прокричал Конгре о том, что увидел в море, а главарь приказал срочно готовить шхуну к отплытию, с тем чтобы уйти в море до того, как патрульное судно войдет в бухту.

Тем временем «Санта-Фе» шел к острову, держа курс на мыс Сан-Хуан. Все было спокойно, лишь иногда чувствовалось дыхание океанских просторов. Конечно, не будь на острове Штатов Маяка на Краю Света, капитан Лафайате никогда не решился бы приближаться ночью так близко к земле и тем более заходить в бухту, чтобы бросить якорь в заливчике у самого берега. Но теперь, когда есть прожектор, чтобы освещать море и бухту, ждать следующего дня не приходилось.

Итак, корабль продолжал свой путь на юго-запад и оказался в миле от входа в бухту, когда на море опустилась ночь. Пришлось остановиться и, не стопоря машину, ждать, когда маяк соблаговолит зажечься. Прошел целый час, а в темноте так и не блеснуло ни огонька. Ошибки быть не могло. Капитан точно знал, что остров находится в зоне действия прожектора... но все вокруг — сплошная тьма, света не видно.

Чем это объяснить? Только поломкой механизма? Возможно, во время недавней бури разбился фонарь, или испортились линзы, или лампы вышли из строя? Никому из моряков даже на минуту не пришло бы в голову, что на смотрителей маяка напала шайка пиратов, что двое из них погибли от рук преступников, а третьему пришлось спасаться в пещерах, чтобы избежать их участи.

— Я просто не знал, что предпринять, — продолжал капитан Лафайате. — Давно наступила ночь. В темноте искать вход в бухту — безрассудство. Значит, следует ждать рассвета в открытом море. Неизвестность очень тревожила всех на корабле, и офицеров и экипаж, мы чувствовали, что на острове не все ладно. Вдруг, около девяти часов, зажегся прожектор... Наверное, на маяке что-то случилось. Я приказал прибавить пару и взял курс на вход в бухту, а через час мы входили в залив. В полутора милях от берега нам встретилась какая-то шхуна, стоящая на якоре, которая производила впечатление брошенной... Я собирался отправить отряд на борт странного судна, когда вдруг услышал выстрелы. Стреляли на башне, на смотровой галерее... Мы поняли, что люди на маяке в опасности, что они защищаются, возможно, как раз от тех, со шхуны. Я включил сирену, чтобы испугать, остановить нападающих... и через четверть часа «Санта-Фе» бросил якорь.

— Как раз вовремя успели, капитан, — сказал Васкес.

— Успели, благодаря тому, что вы, рискуя жизнью, зажгли фонарь, — ответил Лафайате. — Иначе шхуна сейчас была бы далеко в море. Мы ее, скорее всего, не заметили бы, и пираты, выскользнув из бухты, скрылись бы от нас в океане.

В один миг стало известно всем на корабле о том, что пережили на острове Васкес и Джон Дэвис. Каждому члену экипажа захотелось пожать им руку, поздравить с благополучным завершением испытаний.

Ночь прошла спокойно. На следующее утро Васкес познакомился с новыми смотрителями маяка, которые прибыли на борту «Санта-Фе», чтобы заступить на вахту вместо первой смены.

Само собой разумеется, той же ночью на шхуну отправился отряд матросов, чтобы захватить судно. Иначе Контре, конечно, попытался бы вернуться на борт и с утренним отливом уйти в море.

Капитану сторожевика, чтобы обеспечить безопасность смотрителей, не оставалось ничего другого, как очистить остров от преступников, которые никому не давали житья. Даже теперь, когда Каркайте и Варгаса уже не было в живых, банда насчитывала тринадцать человек, включая главаря, лучше других понимавшего безысходность своего положения.

Учитывая, что остров достаточно велик, маловероятно, что удастся быстро схватить разбойников, нет уверенности даже в том, что их вообще когда-нибудь поймают. Сколько понадобится времени и сил экипажу «Санта-Фе», чтобы прочесать всю территорию? Конечно, Контре и его компании не придет в голову снова укрыться на мысе Сан-Бартоломео, так как о той пещере преследователи могли знать. Но в их распоряжении оставалось все остальное пространство, и пройдет много недель и даже месяцев, прежде чем матросы, которым поручено дело, сумеют переловить всю шайку, до последнего человека. Тем не менее капитан Лафайате ни в коем случае не согласился бы покинуть остров Штатов, пока существует опасность, что на смотрителей могут напасть и маяк снова перестанет зажигаться в ночи.

Правда, оставалась еще надежда, что развязка наступит довольно скоро: Контре и его компаньонам грозил голод. Ни в одной, ни в другой пещере, где они укрывались в свое время — у мыса Сан-

Бартоломео и у бухты Эльгор, — провизии не оставалось. На следующий же день утром капитан Лафайате сам лично отправился с Васкесом в ту, которая находилась рядом с мысом Сан-Хуан, и убедился, что никаких продуктов там нет: ни сухарей, ни солонины, ни консервов. Все съестные припасы давно были переправлены на шхуну, которую моряки с «Санта-Фе» снова привели и поставили в бухточке рядом с маяком. В пещере моряки обнаружили только всякую мелочь, подобранную среди обломков погибших кораблей, да еще одежду, постельные принадлежности, посуду. Вещи перенесли на склад при маяке. Если допустить, что ночью Контре возвращался в убежище, где хранилась добыча грабителей, все равно никаких продуктов он там не нашел. У бандитов, похоже, даже охотничьих ружей с собой не оказалось, судя по тому, сколько их вместе с боеприпасами обнаружили на «Каркайте». Очевидно, пиратам придется перейти на рыбную диету, и в таком случае останется либо сдаться, либо очень скоро умереть от голода. Как бы там ни было, никто не собирался откладывать начало операции.

Матросы, разделившись на несколько отрядов, сошли на землю. Каждое подразделение возглавлял кто-нибудь из офицеров. Одни направились в глубь острова, другие — вдоль воды, по берегу.

Капитан Лафайате обследовал мыс Сан-Бартоломео, но не заметил никаких следов присутствия людей.

Прошло несколько дней, никто из пиратов так и не обнаружился, но вот десятого марта к ограде у башни маяка явилось семеро бродяг, измученных, похудевших, падающих от усталости и голода. Их переправили на борт «Санта-Фе», где накормили, успокоили и посадили под замок.

Еще через четыре дня Рьегаль, помощник капитана, обнаружил во время обхода южной оконечности, у мыса Уэбстер, пять трупов, среди которых Васкес узнал двух чилийцев из шайки Контре. Рядом с телами валялись остатки пищи — рыбные кости, раковины моллюсков, и никаких следов костра, ни уголька, ни пепла, из чего моряк сделал вывод, что у беглецов не было огня, они питались сырой рыбой.

Наконец, к вечеру следующего дня, почти перед самым закатом, в полумиле от маяка, на одной из скал, у бухточки со шхуной, появился человек. Почти на том самом месте, откуда Васкес и Дэвис, предприняв последнюю, невероятную попытку задержать преступников на острове, со страхом наблюдали за подготовкой пиратов к отплытию накануне появления военного корабля.

То был Контре. Васкес, который в этот момент разговаривал с новыми смотрителями и стоял у ограды, крикнул:

— Вот он! Смотрите!

На возглас подбежали капитан Лафайате и Рьегаль, которые прогуливались по берегу у самой воды; вслед за ними появились Дэвис и несколько матросов. Собравшиеся у подножия башни взирали на главаря, который пережил свою банду и теперь остался один.

Что он там делает? Зачем встал у всех на виду? Собирается сдаваться? Зная, конечно, что его ждет суд в Буэнос-Айресе и расплата за все совершенные грабежи и убийства? Отвечать придется головой.

Конгре неподвижно стоял на скале, которая возвышалась над остальными и выдавалась одной стороной в море. Волны разбивались об острый край утеса. Бандит пытался что-то рассмотреть в бухточке. Рядом с пароходом он, верно, заметил шхуну, которую благосклонная судьба привела к нему на мыс Сан-Бартоломео, а затем, передумав, отняла. Сколько мыслей промелькнуло у него за эти минуты! Все могло бы быть иначе. Если бы не патрульное судно, их давно бы и след простыл, плыли бы теперь себе по Тихому океану, пусть бы там погонялись за ним, попробовали бы поймать и отдать под суд...

Ясно, что капитан Лафайате не намерен был упускать главаря шайки. Рьегаль получил приказ и отправился с полудюжиной матросов в сторону буковой рощицы. Отряд незаметно выскользнул за ограду и двинулся в глубь острова, чтобы там, не привлекая внимания Конгре, забраться на гребень холма, откуда легко добраться до разбойника. Васкес шел проводником, чтобы показать самый короткий путь. Они не отошли еще и на сотню шагов, как вдруг раздался выстрел и человеческое тело, сорвавшись в пустоту, рухнуло в море, подняв целый фонтан брызг.

Конгре достал из-за пояса револьвер и приставил дуло ко лбу... Разбойник сам себе вынес приговор, и теперь волны несли его труп в открытое море.

Такую развязку этой драматической истории придумала жизнь. Само собой разумеется, что уже целую неделю маяк работал как полагается. Васкес объяснил вновь прибывшим их обязанности. Из пиратов ни одному не удалось уйти.

Джон Дэвис и Васкес собирались отправиться на «Санта-Фе» в Буэнос-Айрес, первый, чтобы оттуда вернуться к себе в Мобил, где ему, очевидно, недолго придется ждать нового назначения: из Дэвиса, с его энергией, мужеством, твердым характером, выйдет прекрасный капитан корабля.

Что касается Васкеса, ему предстоял путь в отчий край, в родной город, чтобы отдохнуть после пережитых испытаний. Но он возвратится туда один, без товарищей, навсегда оставшихся в пучине моря. Им не суждено вернуться домой.

Восемнадцатого марта во второй половине дня капитан Лафайате, который больше не опасался за жизнь вахтенных на маяке, отдал приказ сниматься с якоря. Корабль вышел из бухты, когда солнце уже садилось. В этот миг на берегу, где-то в глубине, зажегся свет и его отражение запрыгало по волнам. А сторожевик, уходя в темноту наступающей ночи, казалось, хотел унести с собой несколько лучиков от того светоносного потока, который изливался с вершины Маяка на Краю Света.

Граф де Шантелен.

 Глава I. ДЕСЯТЬ МЕСЯЦЕВ ГЕРОИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ.

Двадцать четвертого февраля 1793 года Конвент[243] обнародовал декрет о дополнительном призыве в армию трехсот тысяч человек для отпора войскам коалиции[244]. Сбор новобранцев провинции Анжу должен был состояться десятого марта в Сен-Флорене.

Ни жестокие репрессии в отношении дворянства, ни смерть Людовика XVI[245] не всколыхнули крестьян западных провинций. Но преследования их священников, надругательство над их церквами, раздача приходов святым отцам, присягнувшим новой власти, и, наконец, этот новый призыв переполнили чашу терпения. «Если суждено умереть, умрем на своей земле», — восклицали они.

Толпа крестьян набросилась на комиссаров Конвента и, вооружившись палками, обратила в бегство отряды национальной гвардии[246], выставленные для охраны места сбора новобранцев. Этот день положил начало Вандейской войне[247]. Ядро армии монархистов и католиков было создано под руководством возчика Кателино[248] и егеря Стофле[249].

Четырнадцатого марта маленький отряд овладел замком Жалле, находившимся под защитой солдат 84-го полка национальной гвардии Шаронны. Здесь арсенал восставших пополнился первым орудием, отвоеванным у республиканцев. «Проповедник» — так окрестили эту пушку.

— Надо продолжить начатое, — сказал Кателино своим товарищам.

Продолжением стала война этих крестьян, обративших в бегство лучшие части республиканцев. Вслед за замком Жалле восставшие заняли Шоле. Для изготовления патронов они использовали пушечный порох, захваченный у неприятеля. К этому времени восстание охватило провинции Пуату и Анжу. К концу марта Шантонне был разграблен, пал Сен-Фюльшан. Приближалась Пасха. Крестьяне возвращались к родным очагам: следовало подготовиться к встрече праздника, напечь хлеба и сменить башмаки, стоптанные в погоне за правительственными войсками.

В апреле восстание вспыхнуло с новой силой. Люди Марэ и Бокажа объединились под командованием Шаретта[250], Боншана[251], д’Эльбе[252], Ларошжаклена[253], Лескюра[254] и Мариньи[255]. К ним примкнули бретонские дворяне, среди которых своей смелостью и отвагой выделялся Умбер де Шантелен. Он покинул собственный замок и присоединился к католикам, уже насчитывавшим в своих рядах сто тысяч человек.

Всегда в первых рядах, граф де Шантелен являлся героем всех побед и всех поражений: победитель при Фонтене и Туаре, Сомюре и Брессюире, он так же геройски сражался при осаде Нанта, когда погиб генералиссимус Кателино.

Вскоре восстание охватило все западные провинции. Роялисты[256] одерживали одну победу за другой, и ни Альбер Дюбайе, ни Клебер[257] со своими жестокими майанцами[258], ни войска генерала Канкло[259] не могли устоять под их неукротимым напором.

В смятении Конвент приказал стереть Вандею с лица земли и истребить там «все живое». Генерал Сантерр[260] потребовал сделать подземные ходы и заложить туда порох, чтобы взорвать мятежную провинцию, и призвал использовать усыпляющий дым, чтобы удушить ее. «Превратить в пустыню» — так приказал майанцам Комитет общественного спасения[261].

Известие об этом решении сделало войска роялистов еще более неукротимыми. К тому времени граф де Шантелен командовал пятитысячным корпусом; он геройски сражался при Дуэ, у мостов Сэ, в Торфу и Монтегю. Но радость побед была недолгой.

Девятого октября Лескюр потерпел поражение под Шатийоном, пятнадцатого — вандейцы оставили Шоле, а несколько дней спустя погибли Боншан и д’Эльбе. Мариньи и Шантелен предпринимали героические усилия, чтобы спасти положение, но войска республиканцев преследовали их по пятам. Пора было подумать о том, как переправить через Луару отступающую армию, которая еще насчитывала в своих рядах сорок тысяч человек, способных сражаться.

Войска переправились через реку в полной неразберихе. Там части Шантелена соединились с армией, которой командовал Ларошжаклен, только что произведенный в генералиссимусы, и, несмотря на все усилия Клебера, повстанцы выиграли под Лавалем, последний раз в этом героическом походе.

Однако победа оказалась пирровой[262]. Войска роялистов были дезорганизованы. Шантелен делал все, чтобы восстановить разваливающуюся армию, но на это у него уже не оставалось ни времени, ни средств. Комитет общественного спасения назначил главнокомандующим Марсо[263], и тот преследовал роялистов с необычайным упорством. Ларошжаклена, Мариньи и Шантелена вынудили отойти от Ле-Мана, затем отступить к Лавалю и, наконец, бежать в сторону Ансени, в надежде переправиться обратно на левый берег Луары.

Толпа отчаявшихся крестьян подошла к реке, но возвращение в Вандею стало теперь невозможно: в этом месте не было ни мостов, ни рыбачьих лодок на берегу. Беглецам не оставалось ничего другого, как повернуть на Бретань. В Блене прошло последнее успешное арьергардное сражение, после чего остатки армии отступили к Савене.

Граф де Шантелен не знал ни минуты покоя. Двадцать второго декабря растерянная толпа под предводительством Мариньи и Шантелена достигла окрестностей города. Было решено, что небольшой отряд укроется в двух лесочках неподалеку.

— Вот место, где надо встретить смерть, — сказал Шантелен.

Через несколько часов показался Клебер с авангардом республиканской армии. Генерал бросил три роты на отряд Шантелена и Мариньи и, несмотря на упорное сопротивление, заставил их выйти из леса и отойти к городу. Затем он отдал приказ остановить наступление. Марсо и Вестерман[264] требовали атаковать неприятеля, но Клебер, выжидая, когда все войска роялистов сконцентрируются в Савене, не предпринимал ничего. Он расположил свои части полумесяцем на ближайших высотах, терпеливо ожидая часа, когда противника можно будет разгромить одним ударом.

Наступившая ночь была тихой и зловещей. Чувствовалось, что развязка близка. Командование армии роялистов созвало совет. Они могли надеяться только на решимость обреченных; о пощаде, капитуляции или бегстве нечего было и думать. Итак, оставалось только сражаться и, чтобы лучше сражаться, наступать.

На следующий день, двадцать третьего декабря (3 нивоза[265] II года по республиканскому календарю), в восемь часов утра роялисты бросились в атаку. Погода была ужасной: дождь — холодный, почти ледяной — лил как из ведра, туман поднимался над топями; Луара скрывалась в прибрежной дымке; людям предстояло сражаться по колено в грязи.

Несмотря на численное превосходство противника, вандейцы атаковали с поразительным упорством. В ответ на: «Да здравствует король!» слышалось: «Да здравствует Республика!» Разразилась жестокая схватка; строй республиканцев нарушился, первые ряды смешались, и вскоре теснимые роялистами войска оказались в непосредственной близости от ставки Клебера. Отступающие уже испытывали недостаток в боеприпасах.

— У нас больше нет патронов, — кричали солдаты своему генералу.

— Ну так, ребята, действуйте прикладом! — отвечал им Клебер.

Одновременно он поднял в атаку резервный батальон. Но наступление каждую секунду могло захлебнуться: не хватало ни лошадей, ни боеприпасов. Тогда Клебер собрал конный отряд из офицеров штаба и бросил его на врага.

Ряды роялистов смешались. Им пришлось вновь отойти к Савене. Противник преследовал их по пятам. Отступающие проявляли чудеса храбрости, но они уже были не в силах сопротивляться натиску Клебера. Пирон, Лиро пали с оружием в руках; Флерио, после нескольких безуспешных попыток собрать свой разбитый отряд, решил с горсткой людей пробиваться сквозь ряды неприятеля, рассчитывая найти убежище в соседних лесах. Мариньи и Шантелен сражались с отчаянием обреченных. Армия крестьян редела на глазах: одни истекали кровью на поле брани, другие пытались спастись бегством.

— Все пропало, — сказал Мариньи де Шантелену, с которым он сражался плечо к плечу.

Сорока пяти лет от роду, великолепно сложенный, с благородными и смелыми чертами лица, теперь перепачканного кровью и порохом, граф был прекрасен даже в лохмотьях, в которые превратилась его одежда. В одной руке он держал разряженный пистолет, в другой — погнутую, в крови, саблю; граф присоединился к Мариньи всего несколько секунд назад, проделав брешь в рядах неприятеля.

— Нам больше нечего защищать, — сказал ему Мариньи.

— А эти женщины, дети, старики, оставшиеся в городе! — возразил граф с жестом отчаяния. — Неужели мы их покинем?

— Конечно нет, Шантелен, но куда им идти?

— По дороге на Геранд.

— Тогда вперед, веди их.

— А ты?

— Я? Я прикрою ваш отход.

— До встречи, Мариньи!

— Прощай, Шантелен! — Офицеры пожали друг другу руки.

Шантелен устремился в город, и вскоре длинная колонна беженцев покинула Савене, направляясь в Геранд.

— Ко мне, ребята! — закричал Мариньи, простившись со своим боевым товарищем.

Услышав призыв, крестьяне бросились к своему командиру. Две уцелевшие пушки установили на холме прикрывать отступление. Две тысячи человек — все, что оставалось от его армии, — сомкнули ряды, готовые быть изрубленными на куски.

Но эта горстка людей не могла противостоять огромным силам республиканцев. После двух часов ожесточенного сражения сопротивление восставших было сломлено. Последние из оставшихся в живых обратились в бегство.

В этот день, двадцать третьего декабря 1793 года, армия роялистов и католиков перестала существовать.

 Глава II. ДОРОГА НА ГЕРАНД.

Огромная толпа растерянных, объятых ужасом людей двигалась по дороге на Геранд. Она текла по улицам Савене бурлящим потоком, закручиваясь в водоворот на перекрестках и переливаясь через ров, опоясывающий город. Не один несчастный, израненный, но уцелевший в недавней схватке, находил свою смерть в этой обезумевшей толпе. Однако менее чем за час все население города было эвакуировано; сопротивление, организованное Мариньи, позволило отступающим собрать всех женщин, стариков и детей и вывести их на дорогу. Позади беглецов гремели пушки, прикрывая их отход. Но вскоре наступила тишина, и стон отчаяния повис в воздухе: теперь ничто не мешало неприятелю обрушиться на беззащитную толпу. Как бы в подтверждение этого, ружейные выстрелы, доносившиеся с флангов, стали чаще и громче, и то тут, то там люди падали, сраженные пулями.

Невозможно описать это беспорядочное бегство. Дождь лил как из ведра, плотный туман рассекали вспышки выстрелов, огромные кровавые лужи преграждали путь. Но останавливаться было нельзя. Единственный путь к спасению лежал впереди; справа вдоль дороги тянулись необъятные топи, слева бурлила вздувшаяся река, и если какой-нибудь отчаявшийся беглец захотел бы пробраться этим путем, он увидел бы, что берега завалены трупами, оставшимися еще от битвы при Карье.

Республиканцы неотступно преследовали беглецов, истребляя и рассеивая отстающих; раненые, женщины и старики задерживали продвижение этого траурного шествия; младенцы, только что появившиеся на свет, оказались совершенно беззащитными перед жестокой непогодой — матерям нечем было укрыть их, а голод и холод лишь усиливали их мучения; животные, бредущие вместе с людьми, перекрывали своим мычанием завывания бури и временами, объятые непреодолимым страхом, врезались рогами в толпу, оставляя позади себя кровавые коридоры.

Здесь, в этой толчее, смешалось все — и классы и сословия; множество молодых женщин из самых знатных семей Вандеи, Анжу, Пуату и Бретани, последовавшие за своим братом, отцом или мужем, делили страдания с простыми крестьянками. Некоторые из этих смелых женщин, выказывая чудеса храбрости, прикрывали фланги процессии. Время от времени кто-нибудь из них кричал:

— В атаку, вандейки!

И, пробираясь среди придорожных зарослей, они по примеру мужчин перестреливались с солдатами республиканской армии.

Тем временем близилась ночь. Граф де Шантелен, забыв о себе, старался ободрить этих несчастных, спешил на помощь тем, кто увяз в грязи, и тем, у кого не осталось больше сил. Он спрашивал себя, прикроет ли темнота отступающих или позволит противнику скорее разделаться с ними. Сердце его обливалось кровью при виде стольких страданий, а на глаза наворачивались слезы; он никак не мог привыкнуть к этому ужасному зрелищу.

За десять месяцев войны перед его глазами прошло немало подобных картин. Услышав о восстании в Сен-Флорене, он покинул свой фамильный замок, жену, дочь — все, что любил, поспешив на защиту святой веры. Храбрый, преданный, несгибаемый, неизменно в первых рядах всех сражений королевской армии, один из тех, про кого генерал Бопюи[266] сказал: «Войска, которые победили таких французов, могут считать, что одержали победу над всеми народами Европы, объединившимися против них».

Однако даже разгром в битве при Савене не означал для него окончания борьбы. Он замыкал арьергард огромной колонны, подбадривал, торопил отстающих, отстреливаясь последними патронами и отгоняя ударами сабли слишком рьяных республиканцев. Но, несмотря ни на что, ряды его товарищей редели, и он слышал их предсмертные крики в ночи.

Всеми силами он стремился ускорить продвижение колонны.

— Ну, шевелитесь же, — кричал он мешкающим.

— Офицер, я больше не могу, — отвечали ему одни.

— Я умираю, — стонали другие.

— На помощь, на помощь, — кричала женщина, сраженная пулей в бок.

— Дочка! Дочь моя! — вскрикивала мать, потерявшая своего ребенка.

Граф де Шантелен пытался утешить, поддержать, ободрить этих людей, чувствуя, что все его усилия — лишь капля в море.

Около четырех часов утра его нагнал одинокий крестьянин. Граф сразу узнал этого человека, несмотря на темноту и туман.

— Кернан!

— Да, мой господин!

— Живой!

— Да. Но вперед, вперед! — отвечал крестьянин, увлекая графа за собой.

— А что же с этими несчастными? — воскликнул тот, указывая на виднеющиеся то тут, то там отдельные группки людей. — Мы не можем оставить их!

— Ваша отвага не спасет их, мой господин! За мной! За мной!

— Кернан, чего ты хочешь от меня?

— Я хочу сообщить, что вас ожидают большие несчастья!

— Меня?

— Да, мой господин! Госпожа графиня, моя племянница Мари…

— О, моя жена, моя девочка! — воскликнул граф, схватив Кернана за руку.

— Да, я видел Карваля!

— Карваля? — вскричал граф и, не выпуская руки своего собеседника, бросился сквозь толпу.

Тот, кого граф называл Кернаном, носил широкополую шляпу, из-под которой виднелась коричневая шерстяная шапочка. Волосы, ниспадавшие до самых плеч, обрамляли его суровое и энергичное лицо. Штаны из грубого полотна едва прикрывали покрасневшие от холода колени, разноцветные подвязки перетягивали сбившиеся гетры, а ступни утопали в наполовину расколотых огромных сабо[267], с подкладкой из соломы, пропитавшейся кровью. Плечи бретонца прикрывал козий полушубок, а из-за пояса с широкой пряжкой виднелась рукоять кухонного ножа; в правой руке крестьянин держал ружье.

Могучая фигура Кернана наводила на мысль об огромной физической силе этого человека. И в самом деле, у себя на родине он прослыл необыкновенным силачом. О нем рассказывали удивительные истории; и ни разу на праздничных поединках, так любимых бретонцами, этот неустрашимый боец не повстречал достойного соперника.

Его лохмотья, пропитанные грязью и кровью, достаточно красноречиво свидетельствовали о том участии, которое он принял в последних сражениях повстанческой армии.

Он следовал за графом размашистым шагом; последний, в свою очередь, стремясь сократить путь, пробирался по рву, наполовину заполненному водой и грязью. Слова, произнесенные Кернаном, ужаснули его. Достигнув передних рядов колонны, граф заметил в стороне от дороги небольшую рощицу. Туда-то он и увлек своего спутника.

— Так ты видел Карваля? — спросил граф изменившимся голосом.

— Да, мой господин!

— Где?

— В сегодняшней драке, среди республиканцев.

— Он узнал тебя?

— Да.

— И он говорил с тобой?

— Да, после того, как разрядил в меня свои пистолеты.

— Ты не ранен? — живо воскликнул граф.

— Нет пока что, — ответил бретонец с печальной усмешкой.

— И что сказал этот негодяй?

— «Тебя ждут в замке Шантелен», — вот что он крикнул перед тем, как скрыться в дыму сражения. Я бросился за ним вдогонку, но — куда там!

— «Тебя ждут в замке Шантелен», — повторил граф. — Что он хотел этим сказать?

— Да уж ничего хорошего!

— А что он делал в республиканской армии?

— Командовал шайкой таких же бандитов, как и он сам.

— А! Доблестный офицер армии Конвента, которого я выгнал за воровство из моего дома!

— Да, бандитами становятся не сразу. Но от этого его слова внушают мне не меньше беспокойства. «В замке Шантелен», — так он сказал. И туда стоит поспешить!

— Да, да, конечно! — подхватил граф, томимый горестными предчувствиями. — Но эти несчастные, наше движение…

— Мой господин, — Кернан постарался придать своему голосу возможно большую убедительность, — сначала семья, а потом родина. Что станется без нас с госпожой графиней и с моей племянницей Мари? Вы исполнили свой долг дворянина, сражаясь за Господа Бога и короля. Вернемся в замок и, как только наши близкие будут в безопасности, снова возьмемся за оружие. Католическая армия разгромлена, но война еще не закончена. Поверьте! Снова зашевелились в Морбиане[268]; я сам знаю некоего Жано Котро, который способен доставить немало хлопот республиканцам, а мы уж похлопочем вместе с ним.

— Тогда в дорогу, — сказал граф. — Ты прав, в словах этого Карваля содержится угроза. Я увезу своих жену и дочь за пределы Франции и вернусь сложить голову на родной земле.

— Мы вернемся вместе, мой господин, — откликнулся Кернан.

— Да. Но как добраться до замка?

— Я думаю, нам надо идти до Геранда, а оттуда пробираться вдоль берега либо на Пирьяк, либо на Круазик, чтобы затем выйти в море.

— А на чем? — воскликнул граф.

— У вас есть золото?

— Да, около полутора тысяч ливров[269].

— Ну так на это можно купить лодку у какого-нибудь рыбака, а если потребуется, и самого рыбака в придачу.

— И как же мы поступим?

— У нас нет выбора, мой господин. На суше мы скоро столкнемся с одним из отрядов республиканцев или же, прячась в зарослях и избегая проезжих дорог, рискуем добраться до цели слишком поздно. Если вообще сможем добраться…

— Тогда в путь, — сказал граф.

— В путь, — ответил ему крестьянин.

Граф де Шантелен полностью доверял Кернану, который был его молочным братом. Можно сказать, что храбрый бретонец являлся частью семьи де Шантеленов. Дочь графа Мари он называл не иначе как «моя племянница», а та, в свою очередь, звала его «мой дядя Кернан». Господин и слуга были неразлучны с малых лет, причем Кернан, получивший хорошее воспитание, выделялся среди людей своего круга. Разделив со своим господином забавы детства и бурные годы юности, он смело последовал за ним, чтобы разделить все тяготы и лишения военного похода. Решив присоединиться к армии Кателино, граф собирался оставить Кернана в своем замке, но разлучить братьев оказалось невозможно. Впрочем, в замке оставались другие слуги, способные защитить графиню в случае опасности. И наконец, еще одно обстоятельство, которое более или менее успокаивало графа: замок находился в самом центре Филистера[270], затерянный где-то между Фуэнаном и Плугастелем, вдали от Кемпера и Бреста — оплота республиканцев. Итак, считая свою семью в безопасности, граф без колебаний примкнул к восстанию. Но встреча с Карвалем, его бывшим слугой, которого граф выгнал год назад за воровство, и особенно его слова, полные угрозы, явились для него предупреждением о надвигающейся опасности, которую следовало опередить.

В тот момент, когда толпа беженцев приблизилась к топям Св. Жоакина, граф и Кернан свернули с проезжего тракта, решив двигаться напрямик. В последний раз они бросили взгляд на эту обезумевшую толпу, медленно растворявшуюся во мраке ночи. Скоро последние крики замерли вдали, и наступила тишина.

В восемь часов вечера путники прибыли в Геранд, опередив на верных полчаса авангард отступающей колонны. Городские ворота закрывала решетка, но наши друзья воспользовались потайным ходом и вскоре очутились на пустынных улицах городка.

Какая жуткая тишина после грохота битвы! И ни одного освещенного окна, ни одного запоздалого прохожего: ужас загнал жителей в собственные дома с крепкими ставнями и засовами на дверях. Все утро Геранд прислушивался к грому пушек. И каким бы ни был исход битвы, обыватели боялись бегства обезумевших побежденных так же, как и нашествия жаждущих крови победителей.

Граф и Кернан быстро шли по выщербленным мостовым, и звук их шагов, далеко разносившийся в мертвой тишине пустого города, казался зловещим. Они достигли церковной площади и вскоре оказались на крепостной стене.

Отсюда уже ясно слышался нарастающий гул, доносившийся со стороны предместья; этот гул, похожий на угрожающий шепот, перемежался эхом выстрелов.

Дождь прекратился, и сквозь рваную завесу низких свинцовых облаков проглянула луна. Дул западный ветер. Казалось, что под его порывами звезды, внезапно вспыхивая и озаряя своим светом крыши домов, кружатся в каком-то беспорядочном танце, очерчивая с поразительной четкостью мельчайшие детали и отбрасывая на землю быстрые и причудливые тени.

Граф и Кернан обратили свои взоры к морю. Бухта Геранда лежала перед ними позади множества бассейнов, издали напоминавших огромную шахматную доску. Слева от них из-за желтеющих дюн виднелась колокольня местечка Бас. Еще дальше, в пелене тумана, проступали очертания стрелки Круазик — узкой полоски суши, уходящей в океан. Справа, у оконечности бухты, зоркие глаза Кернана еще могли различить очертания колокольни Пирьяка. А дальше небо и вода соединялись друг с другом, переливаясь в неверном свете звезд и сиянии луны.

Оголенные ветки молодых деревьев дрожали и гнулись под порывами сильного ветра, и время от времени какой-нибудь камень, расшатанный в своем гнезде, с громким стуком скатывался с крепостной стены и исчезал в жидкой грязи, заполнявшей ров.

— Итак, — наклонясь против ветра, обратился граф де Шантелен к своему спутнику, — там — Круазик, здесь — Пирьяк. Куда направимся?

— В Круазике мы скорее отыщем лодку, но если придется возвращаться, эта полоска суши вполне может превратиться в ловушку.

— Я полагаюсь на тебя и следую за тобой, Кернан. Только выбери самую короткую дорогу, а еще лучше — самую верную.

— Думаю, надо обогнуть бухту и идти на Пирьяк. До него едва ли больше трех лье, и, скорым шагом мы доберемся туда менее чем за два часа.

— В дорогу, — сказал граф.

Путники покинули город в тот самый момент, когда колонна вандейцев входила в него с противоположной стороны, взламывая ворота и рекой переливаясь через рвы, словно идя на приступ. В окнах один за другим вспыхивали огоньки. Мирный Геранд наполнился непривычным шумом обезумевшей толпы. Звуки выстрелов заставляли дрожать ветхие стены, и вскоре с колокольни городской церкви донеслись тяжелые раскаты набатного колокола.

От этой картины у графа защемило сердце. Его рука судорожно сжала ствол ружья. Еще мгновение — и он бросился бы на помощь своим недавним товарищам по оружию.

— А госпожа графиня? — донесся до него строгий голос Кернана. — А моя племянница Мари?

— Идем, идем! — отвечал граф, поспешно сбегая по склону холма прочь от крепостных стен.

Вскоре хозяин и слуга уже оставили город далеко позади. В стороне от проезжей дороги, они пробирались вдоль берега среди солончаков, в которых рапа[271] искрилась в свете луны. Зловещий шепот рождался за деревьями, сгорбившимися под напором ветра, — наступил час прилива.

Несколько раз со стороны города доносились душераздирающие крики, и временами шальная пуля с сухим треском разбивалась о прибрежные скалы. Горизонт то и дело озарялся неясными отблесками пожара, и стаи голодных волков, чуя свежую плоть, оглашали окрестности жутким воем.

Граф и Кернан шли молча. Но одни и те же мысли волновали обоих, и каждый так же хорошо знал, что творится в душе другого, как если бы они разговаривали. Время от времени беглецы останавливались, чтобы, оглянувшись, осмотреть местность, и, не обнаружив погони, снова пускались в путь.

Не было еще и десяти вечера, когда путники достигли местечка Пирьяк. Не доверяя темноте его улиц, друзья решили отправиться прямиком на мыс Кастелли. Отсюда их взорам открылось бескрайнее море. Справа проступали скалистые очертания островка Дюме, слева маяк Ле-Фур посылал в туманные дали регулярные вспышки света, вдалеке возвышалась неясная темная масса — остров Бель-Иль.

Не обнаружив на побережье ни единой лодки, друзья вернулись в Пирьяк. Здесь в глаза им бросилось сразу несколько баркасов, покачивающихся на приливной волне. На одном из них Кернан заметил рыбака, который уже свернул парус и собирался сойти на берег.

— Эй, друг! — окликнул он.

Рыбак подпрыгнул как ошпаренный и приблизился весьма настороженно.

— Ну подойди же, не бойся, — сказал ему граф.

— Вы не из здешних мест, — произнес рыбак, сделав несколько шагов вперед. — Что вам нужно?

— Можешь ты выйти в море сегодня же ночью, — ответил Кернан, — и доставить нас…

— Куда? — спросил рыбак.

— Куда? Когда будем на борту, скажем, — продолжил граф.

— Море сегодня скверное, да и ветер с юго-запада ничего хорошего не сулит.

— А если тебе хорошо заплатят? — не отступал Кернан.

— Мне никогда не заплатят «хорошо» за мою собственную шкуру, — упирался рыбак, стараясь получше разглядеть своих собеседников.

После недолгого молчания он сказал:

— Эге, да ведь вы идете со стороны Савене! Там давеча было жарко!

— Твое-то какое дело? Ты берешься нас отвезти?

— По правде говоря, нет.

— Тогда найдем ли мы в округе моряка похрабрее?

— Вот уж не думаю. Впрочем, постойте, — добавил рыбак, подмигнув, — вы же не сказали и половины того, что принято говорить в подобных случаях. Сколько вы платите?

— Тысячу ливров, — ответил граф.

— Дрянные бумажки!

— Золото, — уточнил Кернан.

— Золото? Настоящее золото? Не худо бы на него взглянуть!

Граф развязал пояс и высыпал оттуда с полсотни луидоров[272].

— Твоя лодка не стоит и четверти этой суммы.

— Да, — ответил рыбак, жадно пожирая золото глазами, — но моя шкура как раз стоит всего остального.

— Так что же?

— Садитесь, — согласился рыбак, забирая у графа деньги.

Он подтянул суденышко поближе к берегу. Граф и Кернан вошли по колено в воду и взобрались в лодку. Якорь был вызволен из песка. Кернан поставил парус, и красноватое полотнище натянулось под напором ветра.

В тот момент, когда рыбак в свою очередь собирался запрыгнуть в лодку, Кернан проворно оттолкнул его и одним ударом багра отогнал легкое суденышко на десяток футов от того места, где оно только что находилось.

— Так что же? — крикнул рыбак.

— Побереги свою шкуру, — прокричал ему в ответ Кернан, — по правде говоря, нам она ни к чему. А деньги за посудину ты уже получил!

— Но… — начал было граф.

— Мне знакомо это ремесло, — успокоил его Кернан.

Закрепив шкот, он взялся за руль, и суденышко увалилось под ветер[273].

Потрясенный рыбак не мог произнести ни звука. А когда дар речи вернулся к нему, два слова полетели вдогонку беглецам:

— Проклятые республиканцы!

Но к этому времени лодка уже скрылась во мраке среди чернеющей пены волн.

 Глава III. ПУТЕШЕСТВИЕ.

Кернан, как и говорил, не испытывал никаких затруднений в управлении баркой. Этому он научился еще в молодости, будучи простым рыбаком, и все побережье Бретани от стрелки Круазик до мыса Финистер знал как свои пять пальцев. Не было ни одной скалы, о которой бы он не ведал, ни одного залива или бухточки, в которые бы не заглядывал. Он помнил часы прилива и отлива и не пугался ни рифов, ни отмелей.

Суденышко, на котором плыли теперь наши друзья, представляло собой узкую рыбачью лодку с глубокой осадкой кормы и приподнятую в носовой части. Она обладала завидной остойчивостью на морской волне даже при плохой погоде. На лодке ставили два паруса красного цвета: фок и грот[274]. В настиле, покрывавшем ее во всю длину, была выемка, предназначенная для рулевого. Таким образом, волны, не причиняя вреда, могли свободно перекатываться через палубу, что, впрочем, случалось не раз во время ловли сардины на траверзе острова Бель-Иль и потом, когда приходилось пробираться в устье Луары, чтобы подняться до Нанта.

Две пары рук оказались совсем не лишними при управлении лодкой. Вскоре паруса были поставлены, и суденышко, накренившись на борт, рванулось вперед. Подгоняемое юго-восточным ветром, оно стремительно летело по волнам. Бретонец решил не брать на парусах ни одного рифа, несмотря на сильный ветер, хотя лодка так кренилась под его напором, что волны лизали ликтросы[275]. Но точное движение руля, вовремя подтянутый шкот помогали Кернану восстановить равновесие, и суденышко продолжало свой стремительный бег.

В пять часов утра они прошли между Бель-Илем и полуостровом Киброн, которому через несколько месяцев суждено было захлебнуться французской кровью и стать позором для англичан[276].

Запас провизии на лодке состоял из нескольких копченых рыбин, и друзья смогли наконец немного подкрепиться — в первый раз за последние пятнадцать часов.

Путешествие проходило в молчании. Граф де Шантелен находился во власти глубоких переживаний. Перед ним смутно проплывали картины прошлого, причудливо переплетенные с видениями будущего, которые рисовало его воображение. В тот миг, когда он бросился на помощь своей жене и дочери, опасность, казалось, еще больше нависла над ними. Он пытался предугадать развитие действия и старался воскресить в памяти последние события, согласно известиям, полученным из замка.

— Карваля хорошо знают в округе, — сказал граф, обращаясь к Кернану, — и если он появится в окрестностях замка, его ожидает отнюдь не радушный прием.

— Верно, — согласился бретонец, — ваши люди не упустят возможности расправиться с ним. Однако если этот оборванец решит навестить замок, он придет не один. Да что там! Хватит и одного его доноса, чтобы госпожа графиня и моя племянница Мари были брошены за решетку. Две несчастные женщины, никому не причинившие вреда! В какое же время мы живем!

— Да, ужасное время, Кернан, — время, когда гнев Господень пал на нас. Но мы должны подчиниться воле Божьей. Счастливы те, кто не имеет семьи — они могут бояться лишь за самих себя! Мы, Кернан, мы боремся, защищаемся, сражаемся за святую веру, тогда как нашим матерям, дочерям, сестрам, женам остается лишь плакать и молиться.

— К счастью, мы здесь, — ответил Кернан. — И враги смогут добраться до них только через наши трупы. Что бы там ни случилось, вы правильно поступили, что оставили госпожу графиню и Мари в замке; ведь они собирались последовать за вами на поле брани, как это сделали госпожа де Лескюр[277], госпожа де Донисан и другие. Сколько же страданий выпало на долю этих женщин.

— И все же, — возразил граф, — мне жаль, что их сейчас нет рядом. Так я бы не тревожился за них, а после угроз этого Карваля меня охватывает страх.

— О, к завтрашнему утру при попутном ветре мы достигнем побережья Финистера, а оттуда до замка уже рукой подать.

— Они, бедняжки, наверняка будут немало удивлены, увидев нас, — заметил граф с грустной улыбкой.

— И счастливы наконец, — добавил бретонец. — Вижу, как моя племянница Мари прыгает на шею своему отцу и падает в объятия своего дядюшки! Но потом надо, не теряя времени, перевезти их в надежное место.

— Да, ты прав. Гвардейцы[278] могут нагрянуть в замок в любую минуту. Власти Кимпера скоро получат соответствующие указания.

— Тогда, мой господин, вы знаете, чем вам следует заняться сразу же после прибытия?

— Да, — со вздохом ответил граф.

— У нас нет выбора, остался только один путь.

— Какой же? — спросил граф.

— Собрать все наши деньги, нанять корабль, сколько бы это ни стоило, и бежать на нем в Англию.

— Эмигрировать! — вскричал граф с болью в голосе.

— Так надо! — твердо произнес Кернан. — В стране, где мы живем, ни вы, ни ваша семья больше не можете чувствовать себя в безопасности.

— Ты прав, Кернан! Комитет общественного спасения непременно развернет жестокие репрессии в Бретани и в Вандее. Победив, они начнут истреблять.

— Все так и будет. Они уже направили своих самых непримиримых эмиссаров в Нант, Затем они доберутся до Кемпера и Бреста, и скоро реки Финистера так же вздуются от трупов, как и Луара.

— Да, — воскликнул граф. — О, жена моя, дочь моя! Прежде всего нужно спасти их! Несчастные и кроткие создания… Но если мы покинем страну, ты последуешь за нами, Кернан?

— Я догоню вас, мой господин.

— Ты не уедешь вместе с нами?

— Нет! Я еще должен шепнуть кое-кому пару слов наедине перед отъездом.

— Этому Карвалю?

— Вот именно.

— Э, оставь, Кернан. Ему не избегнуть суда Всевышнего.

— Мне думается, мой господин, что для него этот суд должен начаться еще на земле.

Граф знал упрямый характер своего слуги и понимал, что тот так просто не откажется от идеи мщения. Поэтому он умолк и обратил все мысли к жене и ребенку.

До боли в глазах всматриваясь в береговую линию, он считал часы и минуты, не думая о сюрпризах бурного моря. Все ужасы этой войны, жестокой и беспощадной с обеих сторон, всплывали в его памяти. И никогда еще его близкие не оказывались в такой опасности. Он видел, как на них нападают, заключают в тюрьму… А может быть, спасаясь бегством, они прячутся сейчас среди этих прибрежных скал, тщетно ожидая помощи? И граф прислушивался, стараясь не пропустить слабый крик среди неистовых завываний бури.

— Ты ничего не слышишь? — спрашивал он Кернана.

— Нет, — отвечал бретонец, — это кричит чайка.

В десять часов вечера зоркие глаза Кернана заметили вход в гавань Лорьян и огонек, слабо мерцающий в сумраке ночи, — форт Пор-Луи. Сначала он направил лодку в проход между островом Груа и побережьем, а затем вновь взял курс в открытый океан.

Ветер оставался по-прежнему попутным, но по силе он больше походил на ураган. Кернану, несмотря на желание поскорее добраться до места, пришлось убрать паруса. Граф принял руль, и лодка с прежней скоростью понеслась по волнам, рассекая носом пенистые гребни.

Уже пятнадцать часов длилось это опасное плавание. Ночь выдалась ужасной. Шторм разыгрался не на шутку. Вид гранитных утесов, о которые разбивался прибой, должен был, казалось, устрашить самых отважных. Суденышко держало курс в открытое море, чтобы избежать многочисленных рифов, которые снискали печальную славу этой части бретонского побережья.

Беглецы ни на минуту не сомкнули глаз. Неосторожное движение руля, секундная растерянность — и лодка тут же скрылась бы в морской пучине. Друзья отчаянно боролись со стихией и черпали силы в воспоминаниях о дорогих им существах, на защиту которых они спешили изо всех сил.

К четырем часам утра ураган начал понемногу стихать, и сквозь просвет в туманной мгле Кернан увидел на востоке очертания Тревиньона. Он едва мог говорить и лишь указал дрожащим пальцем на мерцающий огонек маяка. Граф де Шантелен сложил окоченевшие руки, словно шепча молитву.

Лодка теперь шла по направлению к бухте Форе, расположенной между Конкарно и Фуэнаном. Море стало спокойнее, волнение стихло. Через час лодка наскочила на каменистую гряду у мыса Коз. Столкновение было почти неизбежно, и, хотя Кернан заранее убрал паруса, удар оказался страшным. Преодолев ярость бушующих волн, друзья наконец выбрались на берег. Им казалось, что они еще видят очертания разбитого суденышка среди бурлящей пены прибоя.

— Следов не останется, — заметил Кернан.

— Хорошо! — отозвался граф.

— А теперь — в замок, — сказал бретонец.

Их путешествие длилось двадцать шесть часов.

 Глава IV. ЗАМОК ШАНТЕЛЕН.

Замок Шантелен находился в трех лье от Фуэнана между Пон-л’Аббе и Плугастелем и меньше чем в лье от бретонского побережья.

Владения графа принадлежали династии Шантеленов с незапамятных времен: этот род по праву считался одним из самых древних в Бретани. Замок строился во времена Людовика XIII[279], но во всем облике этого сооружения присутствовала та природная суровость, которую гранитные стены придают любой постройке; он казался таким же массивным, величественным и непреклонным, как прибрежные скалы, однако в его архитектуре не угадывалось ни малейшего сходства с крепостным сооружением — ни башен, ни галерей с бойницами, ни потайных ходов, ни сторожевых вышек по углам, напоминающих орлиные гнезда. На мирной бретонской земле феодалам никогда не приходилось защищаться от кого бы то ни было, даже от своих вассалов.

В течение многих веков предки графа практически безраздельно властвовали на своей земле. Шантелены, чуждые лести и угодничеству, были редкими гостями при дворе; их присутствием королевский двор мог похвастать едва ли чаще, чем в триста лет. Эти люди всегда чувствовали себя бретонцами и никогда — французами. Они отказывались признать брак Людовика XII и гордой Анны Бретонской[280], открыто называя его мезальянсом и даже предательством.

Короли в собственных владениях, они могли быть поставлены в пример королям Франции и даже преподать им урок в управлении государством, что, впрочем, не требовало громких доказательств, ибо Шантеленов всегда любили собственные крестьяне.

Этот аристократический и уважаемый род, отличавшийся мирным нравом, дал стране немного блестящих военачальников. Шантелены никогда не мечтали о военной карьере. В те времена, когда отправиться в поход составляло предел мечтаний дворянина, они мирно коротали дни в своих владениях и были счастливы тем благополучием, которое царило вокруг. Со времен Филиппа-Августа[281], когда их предки принимали участие в крестовых походах в Святую землю, ни один из Шантеленов не надевал боевых доспехов. Стоило ли удивляться их не слишком широкой известности при дворе, от которого они, впрочем, не ожидали никаких милостей и поэтому не пытались их заслужить.

Благодаря рачительному хозяйствованию их родовые вотчины достигли внушительных размеров. Владения Шантеленов в лугах, солончаках и пахотных землях считались одними из самых значительных в округе. Однако уже на расстоянии пяти-шести лье от замка мало кто слышал о них. Это обстоятельство стало для графа решающим, когда он впервые вознамерился покинуть семейный очаг, чтобы присоединиться к восставшим: замок каким-то чудесным образом оставался нетронутым, тогда как Фуэнан, Конкарно и Пон-л’Аббе уже изведали кровавые ужасы, творимые отрядами республиканцев из Кемпера и Бреста.

Лишенный всякой воинственности, граф тем не менее выказал в ходе сражений незаурядные способности к военному делу. Тот, кто уверен и смел, — везде солдат. Граф де Шантелен держался геройски, что трудно было предположить, зная его мягкий характер. В молодости он принял решение посвятить свою жизнь служению Богу и даже провел два года в ренской семинарии, прилежно изучая теологию. Но свадьба с мадемуазель Лаконтри, его кузиной, направила жизнь графа совсем по другому пути. Вместе с тем более достойную спутницу жизни он вряд ли смог бы сыскать. Соблазнительная молодая девушка стала храброй и преданной женой. Первые годы совместной жизни, воспитание маленькой Мари в этом древнем родовом гнезде, среди почтительных слуг, состарившихся вместе со стенами замка, были наполнены таким счастьем, о котором можно только мечтать.

Это ощущение блаженства распространялось и на всех окрестных жителей, которые чуть ли не обожествляли своего господина. Они чувствовали себя в большей степени подданными графа, чем французского короля. И этому не приходилось удивляться: последний не утруждал себя заботами о своем народе, тогда как семья Шантеленов при любых затруднениях приходила на помощь собственным крестьянам. Так, в их владениях не встречалось ни одного нищего, ни одного обездоленного, с незапамятных времен эта земля не знала ни одного преступления. Нетрудно представить, какой разорвавшейся бомбой стала кража, совершенная этим Карвалем — бретонцем, который два года назад поступил в услужение к графу. Последний был вынужден изгнать вора из своих владений, но этим он только предупредил расправу, которую не преминули бы учинить над Карвалем сами крестьяне, никогда бы не потерпевшие вора на своей земле.

Карваль был бретонцем по рождению, но бретонцем, который много странствовал, побывал во многих уголках Франции и, несомненно, видел не только примеры образцового поведения. Говорили, что он побывал даже в Париже, городе, который местные крестьяне считали оплотом мракобесия, а некоторые — наиболее суеверные — полагали, что это и есть ворота в преисподнюю. Естественно, они готовы были ожидать что-нибудь в этом роде от человека, который вернулся оттуда, ибо всякий, кто туда попадал, становился преступником и вообще человеком пропащим.

Событие, вокруг которого разгорелся такой большой скандал, произошло два года назад. Карваль покинул Бретань, заявив, что жестоко отомстит своим обидчикам. Тогда все лишь пожали плечами в ответ.

Но если можно было с презрением относиться к словам мелкого воришки, то те же слова, брошенные одним из тайных агентов Комитета общественного спасения, заслуживали самого серьезного отношения. И граф, ускоряя шаг по мере приближения к замку, начинал верить в самые худшие свои предположения. Впрочем, сама доброта графини должна была служить ей охранным листом. В течение двадцати лет, с 1773 по 1793 год, она отдавала всю себя для счастья людей, которые ее окружали. Так, ее нередко можно было застать у постели больного; она утешала стариков и, заботясь об образовании детей, основывала школы, а когда Мари исполнилось пятнадцать лет, приобщила и ее к своей благотворительной деятельности.

Мать и дочь, объединенные идеей милосердия, в сопровождении аббата Фермона — местного капеллана[282], объездили все рыбацкие поселки от мыса Ра до Лесной гавани. Они помогали, чем могли, семьям рыбаков, в чей дом буря так часто приносит горе.

— «Наша госпожа», — звали ее крестьяне.

— «Наша заступница», — вторили им крестьянки.

— «Наша матушка», — говорили дети.

И с завистью смотрели на Кернана, который был так близок всей семье.

Когда граф отправился на войну, графине впервые довелось испытать тяжесть разлуки. Мучительны были минуты расставания, но Умбер де Шантелен, влекомый чувством долга, оставался непоколебим, и храброй женщине пришлось смириться с неизбежным.

В первые месяцы войны супруги часто обменивались новостями через верных людей. Но граф никак не мог найти возможность навестить свою семью — события крайней важности требовали его неотлучного присутствия в войсках. Десять долгих месяцев не видел он своих близких, а последние три — и вовсе не имел от них известий.

Понятно, с каким нетерпением граф, сопровождаемый своим верным Кернаном, возвращался теперь в родовое гнездо. Можно только догадываться, какие чувства теснились в его груди, когда он ступил на берег близ Фуэнана. Не более двух часов отделяло его от объятий жены и поцелуев дочери.

— Давай, Кернан, поспешим, — сказал он.

— Поспешим, — отвечал бретонец, — к тому же быстрая ходьба согреет нас.

Четверть часа спустя хозяин и слуга пересекли местечко Фуэнан, еще погруженное в глубокий сон, и пошли вдоль кладбища, разоренного во время недавнего набега республиканцев.

Жители Фуэнана первыми выступили против революции. Поводом для этого послужили богохульные проповеди священников, присланных новыми властями. Девятнадцатого июня 1792 года триста жителей городка под предводительством своего мирового судьи Алена Недлека схватились с отрядами национальной гвардии, присланными из Кемпера. Восстание подавили. Победители пустили пастись своих лошадей на местное кладбище, а церковь превратили в казарму. На следующий день три подводы с пленными въезжали в Кемпер, и Ален Недлек стал первой на земле Бретани жертвой новой машины смерти, которую бретонские власти прозвали «машинкой для снятия голов». По поводу этого изобретения во все концы страны были разосланы инструкции, составленные самим главным прокурором и членом парижского муниципалитета, с подробным описанием порядка использования. С тех пор городок так и не смог оправиться от пережитого.

— Видно, что здесь побывали республиканцы, — заметил Кернан. — Все надгробия разрушены и осквернены!

Граф оставил это замечание без ответа и зашагал напрямик через бескрайние равнины, простирающиеся от самого моря. Было шесть часов утра. Дождь сменился пронизывающим холодом. Ночная тьма еще скрывала поросшие утесником широкие пространства, враждебные всякой другой растительности. Земля затвердела от стужи, лужицы воды подернулись корочкой льда, и кустарник, покрытый инеем, казался окаменевшим.

По мере того как путники удалялись от моря, перед ними все отчетливее проступали вдали белесые контуры чахлых деревьев, сгорбившихся от порывов жестокого западного ветра.

Вскоре бесплодные равнины сменились полями гречихи, здесь и там перерезанными оросительными рвами и отделенными друг от друга рядами приземистых дубков. Поля окружали ограды с узкими калитками, снабженными в качестве противовесов большими камнями и увитыми засохшей колючкой. Кернан распахивал калитки перед графом, а когда отпущенная дверца с силой захлопывалась, с веток деревьев со стуком падали на землю белые бусины.

Граф и его спутник шагали по узкой тропке, тянувшейся между пашней и изгородью; временами, сами того не замечая, они переходили на бег.

Около семи часов забрезжил рассвет. До замка оставалось не более полулье. Вокруг все было тихо и спокойно. Даже чересчур спокойно… Граф не мог не обратить внимания на эту странную тишину.

— Ни одного крестьянина, ни одной лошади на выгоне, — заметил он тревожно.

— Еще слишком рано, — ответил Кернан, который сам встревожился не меньше своего спутника, но не хотел пугать его понапрасну. — В декабре любят поспать поутру!

В этот момент они вошли в огромный еловый лес, заметный даже с моря. Лес этот уже относился к владениям графа.

Ковер из еловых шишек — засохших, посеревших, невышелушенных — устилал землю; казалось, уже давно нога человека не ступала здесь. Между тем графу было известно, что каждый год дети окрестных сел весело сбегались сюда собирать шишки, а женщины заготовляли их на растопку. Однако в этом году бедняки не пришли убирать ставший уже привычным лесной урожай, и вся масса шишек вперемешку с засохшими ветками лежала нетронутой.

— Ты видишь, — сказал граф, — их здесь не было! Ни женщин, ни детей!

Кернан молча покачал головой. Что-то в самом воздухе настораживало его, а сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди. Он прибавил шагу.

По мере того как путники приближались к замку, из-под ног у них то и дело бросались врассыпную зайцы, кролики, вспархивали куропатки. Столько дичи прежде здесь никогда не водилось! Разумеется, в этом году графу было не до охоты, но он никому не запрещал охотиться в своих землях.

Теперь уже нельзя было не заметить того запустения, которое царило вокруг. Несмотря на свежесть морозного утра, лицо графа покрылось мертвенной бледностью.

— Наконец-то замок! — воскликнул бретонец, указывая на островерхие крыши двух башен, показавшиеся над лесом.

В этот момент они находились в двух шагах от фермы Ла-Бордьер, которую граф сдавал в аренду Луи Эгонеку. Этот неутомимый труженик вставал ни свет ни заря, и сразу же вся округа наполнялась звуками песен, которые он распевал, запрягая быков и лошадей, и окриками, адресованными своей супруге. Но в это утро с фермы, скрытой за деревьями, не доносилось ни звука. Мертвая тишина. Граф, охваченный ужасными предчувствиями, был вынужден опереться на руку верного Кернана.

Обогнув край леса, они одновременно устремили свои взгляды на жилище фермера, до того невидимое за деревьями.

Жуткое зрелище открылось перед ними.

Куски разрушенных стен с обуглившимися балками, почерневшая крыша, обломки печных труб, узкие дорожки копоти, вьющиеся по ограде, сорванные с петель двери, сами петли, похожие на кулаки, угрожающе торчащие из каменных стен, — все следы недавнего пожарища разом предстали их взорам. Ферма была сожжена. Все вокруг хранило следы жестокой борьбы. Следы ударов топора на дверях, отметины от пуль на коре старых дубов, разбитые и покореженные орудия земледельца, опрокинутые телеги, голые ободья колес свидетельствовали о жаркой схватке. Трупы коров и лошадей, брошенные на поле брани, отравляли воздух.

Граф почувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

— Республиканцы! Опять республиканцы! — произнес Кернан глухо.

— В замок! — закричал граф не своим голосом.

Теперь Кернан едва поспевал за тем, кого ему только что приходилось поддерживать под руку. Во время этой гонки по разбитому проселку им никто не повстречался. Окрестности казались не просто пустынными, они были опустошены.

Друзья бежали по деревенским улицам. Большинство домов превратились в обугленные развалины, а те немногие, что уцелели среди пожарища, стояли заброшенными. Только страшная жажда мести могла стать причиной подобного опустошения.

— А, Карваль, Карваль! — повторял бретонец сквозь зубы.

Наконец граф и Кернан остановились перед замком.

Огонь пощадил его, но замок стоял мрачный и безмолвный; ни одна труба не выпускала к небу свой утренний дымок. Друзья направились было к воротам, но замерли, объятые ужасом.

— Смотри, смотри! — воскликнул граф.

Огромный плакат белел на столбе у ворот. Верхнюю его часть занимала революционная эмблема: недремлющее око закона и римские фасции[283], увенчанные фригийским колпаком[284]. Ниже шло описание поместья; рядом стояла цена. Замок Шантелен, конфискованный Республикой, назначался к продаже.

— Негодяи, — вырвалось у Кернана.

Он попытался отворить дверь, но даже это оказалось ему не под силу. Дверь не поддавалась. Граф де Шантелен не мог даже присесть отдохнуть в усадьбе своих предков. Отчаяние охватило его.

— Жена моя! Дочь моя! — взывал он голосом, от которого разрывалось сердце. — Где моя жена? Где мой ребенок? Они убили их, они убили их!

Крупные слезы катились по щекам Кернана, который тщетно пытался утешить своего господина.

— Не стоит нам ждать чуда у этой двери, которая не откроется, мой господин, — сказал он наконец.

— Где они? Где они? — повторял граф.

Вдруг они увидели, как какая-то старуха, до этого времени прятавшаяся во рву, вскочила на ноги, словно подброшенная пружиной. Не будь наши друзья так убиты горем, облик обезумевшей старой женщины и ее трясущаяся голова ужаснули бы их.

Граф бросился к ней со словами:

— Где моя жена?

После долгих усилий старуха произнесла:

— Погибла при штурме замка!

— Погибла! — заревел граф.

— А моя племянница? — спрашивал Кернан, встряхивая старуху за плечи.

— В тюрьмах Кемпера, — выговорила та наконец.

— Кто это сделал? — грозно спросил Кернан.

— Карваль!

— В Кемпер! — вскричал граф. — Идем, Кернан, идем!

И они поспешили прочь, оставив позади эту несчастную, уже стоящую на пороге смерти женщину — последнего уцелевшего обитателя поместья Шантелен. 

 Глава V. КЕМПЕР В 1793 ГОДУ.

Этому городу довелось увидеть, как покатилась на плаху голова Алена Недлека — первой жертвы революции; здесь же бретонская церковь начала отсчет своих мучеников — первым из них стал епископ Конан из Сен-Люка. С этого дня в Кемпере чинили произвол муниципалитет и органы революционной власти.

Следует отметить, что бретонцы — жители городов — стали наиболее ярыми приверженцами республиканской партии и без колебаний вступали в общенациональное движение. От природы люди энергичные, они не останавливались ни перед чем, заходила ли речь о благих делах или о злодеяниях. Федералы из Кемпера и Бреста были первыми «героями», которые десятого августа ворвались в Тюильри[285] и арестовали короля Людовика XVI. Но эти же люди откликнулись и на призыв Учредительного собрания одиннадцатого июня 1792 года, когда перед лицом враждебной коалиции Пруссии, Австрии и Пьемонта[286] оно объявило: «Отечество в опасности!».

Услуги их получили такую высокую оценку, что Бретонский клуб Парижа стал ядром будущего Якобинского клуба[287], а отделение пригорода Сен-Марсо позднее — в их честь — получило название Финистерского. Кемпер превратился в один из самых оживленных центров общественной жизни страны, чего трудно было ожидать от недавнего уездного городишки, затерянного в бретонской глуши. Местом заседания сторонников Конституции стала бывшая часовня монастыря кордильеров[288]. В городе множились конституционные клубы, и впоследствии по приказу одного из них младенцев будут отрывать от груди кормилицы, чтобы они могли слышать крики «Vive la Montagne!»[289], а детей постарше заставят, запинаясь, отвечать наизусть «Декларацию прав человека»[290].

Между тем власти Кемпера вскоре осознали положение вещей и, поняв, куда движется революция, решили дать задний ход. Они запретили издание некоторых газет, таких, например, как «Друг народа» Марата[291]. Реакция Парижа не заставила себя ждать: Коммуна[292] направила в Кемпер консула, чтобы образумить городские власти. Жители Кемпера заключили его в форт Торо. Теперь их голос против монтаньярской фракции в Конвенте звучал даже громче, чем выступления жирондистов[293] в Париже. Готовясь отстаивать свои позиции с оружием в руках, Кемпер и Нант отправили в столицу две сотни вооруженных добровольцев. Ответом стал декрет, обвиняющий власти Кемпера в массовом неповиновении. Но после смерти Людовика XVI, после расправы над жирондистами, когда в обезумевшей стране господствовал режим террора, левым реакционерам Бретани стало не до Кемпера — у них появилось много других дел.

Однако если жители городов в основном приняли революцию, то деревня проявила непокорность, и в первую очередь по отношению к священникам, присягнувшим новой власти: последние с позором изгонялись крестьянами. Затем, когда вышел закон о воинской обязанности, недовольство крестьян Финистера, Морбиана, Нижней Луары и Кот-дю-Нор уже трудно было сдержать. Генерал Канкло едва справлялся с ними при помощи армии и муниципальной милиции, а девятнадцатого марта у Сен-Поль-де-Леона вынужден был дать настоящее сражение по всем правилам военного искусства.

Тогда Комитет общественного спасения решил принять к непокорным городам и деревням самые строгие меры. Посланные им проконсулы Гермер и Жюльен установили власть санкюлотов[294] на всей территории Бретани и особенно в Кемпере. С собою они привезли «Закон о подозрительных» — произведение Мерлена де Дуэ[295], — составленный в следующих выражениях:

«Считаются подозрительными:

1. Лица, которые своим поведением или связями, устными или письменными высказываниями показали себя сторонниками тирании, федерализма и врагами свободы;

2. Лица, которые не смогут указать источник средств к существованию и подтвердить свою благонадежность;

3. Лица, признанные неблагонадежными;

4. Бывшие дворяне, их мужья, жены, отцы, матери, сыновья или дочери, братья или сестры, а также отдельные эмигранты, которые не доказали свою неуклонную приверженность делу революции».

Вооруженные этим законом, посланцы Комитета общественного спасения стали хозяевами департамента. Кто мог вообразить себя недосягаемым для подобных революционных указов? Невозможно было найти человека, который не подпадал бы в той или иной степени под действие этих жестоких статей. Начались повальные репрессии, и жесточайший террор стал единственной формой правления на всей территории департамента Финистер.

Гермера и Жюльена сопровождал помощник — один из многочисленных агентов Комитета общественного спасения, ничтожный винтик огромной машины. Это был тот самый Карваль, которому поклялся отомстить Кернан.

Мужчина среднего роста, с печатью ненависти, подобострастия и злобы на лице — каждый новый порок оставлял на нем свои стигматы. Он казался человеком неглупым, но, присмотревшись, можно было безошибочно заключить, что определяющей чертой его характера является трусость. Как и многих героев революции, страх делал Карваля жестоким и жестокосердным одновременно — и ничто не могло пробудить в его сердце жалость к другим.

Добравшись до Парижа, этот негодяй стал завсегдатаем клубов, где собирались революционеры. Он присоединился к ним и часто сопровождал их делегатов, так как отлично знал департамент Финистер. Все это время им владела идея мщения той земле, которая изгнала его. Вооружившись «Законом о подозрительных», этот человек без труда мог привести в исполнение свои угрозы в отношении семьи де Шантелен.

Четырнадцатого сентября, на следующий день после прибытия в Кемпер, Карваль начал действовать. Разыскав Гермера, он сказал ему:

— Гражданин, мне нужна сотня гвардейцев.

— Что ты собираешься с ними делать? — спросил Гермер.

— Надо кое-кого навестить в родных краях.

— Где же это?

— Во владениях де Шантеленов, между Плугастелем и Пон-л’Аббе. Там целое гнездо вандейцев!

— Ты уверен в том, что сведения точны?

— Уверен! Завтра я доставлю тебе и отца и мать.

— Не упусти выводок! — добавил со смехом проконсул.

— Не беспокойся, я знаю свое дело. Вчера я наткнулся на гнездо дроздов и хочу выучить их свистеть «Ca ira!»[296].

— Ступай же, — сказал Гермер, подписывая приказ, о котором просил Карваль.

— До встречи, товарищ! — произнес Карваль, уходя.

На следующий день он вышел из города во главе отряда отборных головорезов и в тот же день прибыл в поместье Шантелен.

Крестьяне, завидев Карваля, которого они хорошо помнили, поднялись на защиту своей благодетельной госпожи. Вступив в неравную схватку с карателями, они понимали, что их ждет либо победа, либо — смерть. Но победа досталась не им.

Графиня находилась в замке рядом с дочерью, аббатом Фермоном и слугами и с нескрываемым беспокойством ожидала исхода сражения. Ожидание длилось недолго: Карваль во главе отряда гвардейцев ворвался в покои с криком:

— Смерть дворянам! Смерть роялистам! Смерть вандейцам!

Графиня в растерянности хотела бежать, но у нее уже не оставалось времени. Головорезы Карваля настигли ее в часовне замка.

— Арестуйте эту женщину и ее дочь — жену и дочь бандита! — приказал Карваль, опьяненный кровью и сознанием собственной победы. — И не забудьте священника! — добавил он, указывая на аббата Фермона.

Мари, потерявшую сознание, оторвали от матери.

— А твой муж, граф, где он? — в голосе Карваля зазвенела угроза.

Графиня бросила гордый взгляд на своего врага, но не произнесла ни звука.

— А Кернан?

То же молчание. Бешенство Карваля, увидевшего, что двое его заклятых врагов сумели ускользнуть, не поддавалось описанию. В порыве безудержного гнева он ударил графиню. Удар оказался смертельным — несчастная женщина повалилась на пол, бросив на свою дочь последний, полный ужаса взгляд. Карваль обыскал все помещения замка, но никого не обнаружил.

— Они в этой армии бандитов, — сказал он. — Хорошо же, я их разыщу!

Затем он обратился к своим людям:

— Заберите с собой девушку! Это все же лучше, чем ничего.

Мари и аббата Фермона присоединили к группе арестованных крестьян. Им связали руки и погнали в Кемпер, словно стадо животных. Потрясенная происшедшим девушка не сознавала, что происходит вокруг.

На следующий день Карваль привел пленников к Гермеру.

— А где же самец? — спросил тот смеясь.

— Ему повезло! — ответил Карваль. — Но будь спокоен, — добавил он с мерзкой ухмылкой, — я его сцапаю!

Мари де Шантелен и ее собратьев по несчастью бросили в тюрьмы города, и лишь в тюремной камере сознание наконец вернулось к ней.

Но вскоре все тюрьмы оказались заполненными до отказа, и революционные власти спешили их разгрузить. Машина смерти на главной площади Кемпера работала вовсю. Рассматривался даже вопрос о переносе ее прямо в зал заседаний суда, чтобы дело шло быстрее.

Известно, каким образом в те времена осуществлялось революционное правосудие, как соблюдались все процедурные формальности и какие гарантии предоставлялись обвиняемым. Несчастной девушке не приходилось надеяться на долгое ожидание своей очереди.

Вот что произошло за эти два месяца, в течение которых граф не получал известий из дома, вот какие события разыгрались на этой сцене, в которую превратился замок де Шантелен.

Теперь Кернан понимал, почему на лице Карваля отразилась утоленная жажда мести, когда он произнес эти ужасные слова: «Тебя ждут в замке Шантелен!» И сейчас, шагая рядом со своим господином, поддерживая его, обессиленного обрушившимся несчастьем, он тихо повторял:

— Карваль, я буду беспощаден! Беспощаден!

Было около восьми часов, когда граф и Кернан покинули замок. Бретонец, оглянувшись, окинул последним взглядом проступавшие сквозь голые ветви деревьев стены замка своих господ. Друзья вновь устремились напрямик через поля, и ни усталость, ни чувство голода не могли заставить их остановиться.

Кернан вел своего господина, почти обезумевшего от горя; верный слуга решил быть отважным и находчивым за двоих. Чтобы избежать нежелательных встреч, он выбирал проселочные дороги и вскоре оказался возле деревушки Корролан, где проходил большак, соединяющий Конкарно и Кемпер.

Граф и Кернан находились теперь не более чем в двух с половиной лье от Кемпера и, двигаясь в том же темпе, могли добраться туда еще до десяти часов утра.

— Где она? Где моя дочь? — Причитания графа могли разжалобить самые жестокие сердца. — Погибла! Погибла, как и ее несчастная мать!

Мрачные видения вставали перед его взором; иные настолько чудовищные, что, пытаясь спастись от них, граф пускался бегом. Как будто можно убежать от собственных мыслей!

Кернан не оставлял его. Теперь он едва поспевал за своим другом в его сумасшедшем беге и порой силой заставлял его сворачивать в придорожные заросли, чтобы не попасться на глаза одиноким прохожим. В их положении любая встреча могла оказаться роковой — необычное возбуждение графа сразу бы привлекло к нему внимание.

Надо сказать, что слуга страдал не меньше, чем господин, но в сердце бретонца боль утраты изрядно разбавляла порция гнева. Крестьянин старательно обдумывал планы мести, о которых и не помышлял граф. К тому же он пытался ответить на мучивший его вопрос: что граф де Шантелен собирается делать в городе? Если его дочь находится в тюрьме, возможна ли будет их встреча? Революционное правосудие никогда не выпускало добычу, раз попавшую в его сети. И несчастный отец при малейшем неосторожном шаге сам мог оказаться под арестом. На самом деле граф не имел готового плана; он шел наудачу, влекомый непреодолимой силой.

Как и предполагал Кернан, около десяти часов утра они вступили в предместье Кемпера. Улицы оказались почти пустыми, но вдалеке слышался какой-то зловещий шепот. Все жители, видимо, собрались в центре города. Тогда Кернан смело зашагал по одной из улиц, увлекая за собой графа, который беспрестанно твердил:

— Дочь моя! Девочка моя!

Отец в нем страдал еще сильнее, чем муж в своем безутешном горе.

Через десять минут ходьбы они оказались на одной из улиц, примыкавших к соборной площади. Перед ними бурлила огромная толпа: одни кричали и улюлюкали, другие, пробравшись к своим домам, в спешке запирали окна и двери. Страдальческие возгласы сливались с проклятиями. Выражение ужаса на лицах соседствовало с безудержной жаждой крови. Что-то зловещее витало в воздухе. Вскоре среди нестройного гула толпы послышались слова:

— Вот они! Вот они!

Но ни граф, ни Кернан, стоя в последних рядах, не могли видеть то, что так возбуждало любопытство толпы. Впрочем, площадь тут же огласилась новыми криками:

— Смерть роялистам! Смерть аристократам! Да здравствует Республика!

Судя по всему, на площади происходило что-то ужасное. Головы людей, стоящих на углу улицы, были повернуты в одну сторону. Большинство из них, обуреваемые нечеловеческими страстями, собрались, чтобы насладиться предстоящим зрелищем.

Временами шепот толпы переходил в гул; и вдруг площадь взорвалась криками, похожими скорее на вой, которые достигли самых последних рядов.

— Нет! Никакой пощады! Никакой пощады!

По лицу графа катился холодный пот.

— Что происходит? — спрашивал он у окружающих.

Но толпа, опьяненная кровью, лишь скандировала:

— Никакой пощады! Никакой пощады!

Кернан и граф решили во что бы то ни стало протиснуться поближе, но их попытка не увенчалась успехом. Впрочем, уже через несколько минут представление закончилось, толпа начала расходиться, и крики постепенно затихли.

Тогда наши друзья заметили на площади глашатаев со списками в руках.

— Казнь шестого нивоза второго года Республики! — донеслось до них. — Кому список казненных?

Граф смотрел на Кернана блуждающим взором.

— Кюре Фермон!

Граф так сильно сжал руку Кернана, что чуть не сломал ее.

— Девица Шантелен!

Граф испустил ужасный вопль и лишился чувств. Кернан едва успел зажать рот графа. Затем верный слуга подхватил бесчувственное тело господина и скрылся в ближайшем переулке прежде, чем кто-либо успел заметить, что произошло.

А глашатай продолжал выкрикивать все новые имена, и со всех сторон доносилось:

— Смерть аристократам! Да здравствует Республика!

 Глава VI. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «У ТРЕУГОЛЬНИКА РАВЕНСТВА».

Положение Кернана было ужасным: следовало во что бы то ни стало укрыть графа от посторонних взглядов, пока к нему не вернулось сознание. Первые же произнесенные им слова могли выдать его с головой! Взывая к дочери, граф де Шантелен, несмотря на одежды бретонского крестьянина, раскрыл бы себя.

Пробираясь сквозь паутину улиц, Кернан заметил заведение, которое, судя по всему, представляло собой не что иное, как постоялый двор. Его вывеску украшали все атрибуты того времени, среди которых выделялись пики и римские фасции. Кернан прочитал:

«У ТРЕУГОЛЬНИКА РАВЕНСТВА»[297]. Мютьюс Севоля. Проживание для конных и пеших.

— Таверна бандитов, — пробурчал он под нос, — но тем лучше, здесь мы будем в большей безопасности. Впрочем, выбирать не из чего.

Действительно, ждать лучшего не приходилось: в городе едва ли нашелся бы трактир, не украшенный подобной «революционной» вывеской.

Поддерживая или, вернее, волоча на себе графа, Кернан протиснулся в низкую залу и, разместив на стуле свою неподвижную ношу, спросил комнату. На звук его голоса вышел хозяин, Мютьюс Севоля собственной персоной.

— Что нужно, гражданин? — спросил он хмуро.

— Комнату.

— И ты можешь заплатить?

— Черт побери! Не зря же мы пошарили в карманах шуанов![298] Вот, держи, это задаток, — добавил он, бросив на стол несколько монет.

— Серебро! — воскликнул хозяин, больше привыкший получать бумажки.

— И настоящее, с печатью Республики!

— Ладно, комната найдется. Но что случилось с твоим другом?

— Видишь ли, братец мой так нахлестывал нашу клячу, стараясь не опоздать…

— К началу казни! — кивнул трактирщик, потирая руки.

— Вот именно, — ответил Кернан не моргнув глазом. — Вдруг лошадь споткнулась, да так неудачно, что сразу околела; да и мой бедный брат чувствует себя немногим лучше. Ну да хватит болтовни! Я заплатил. Где моя комната?

— Ладно, ладно! Сейчас будет тебе комната. Не надо злиться, я же не виноват, что ты опоздал. Но раз уж ты не смог поприсутствовать при казни — так и быть, я расскажу тебе все представление в деталях.

— Ты был там?

— Черт побери! В двух шагах от гражданина Гермера.

— Ему пальца в рот не клади! — подхватил Кернан, который впервые слышал это имя.

— Это уж точно! — согласился трактирщик.

Он проводил Кернана с его ношей наверх, в комнаты для гостей.

— Я тебе не нужен? — спросил он бретонца, когда они остановились у двери.

— Ни ты, ни кто-либо другой, — ответил тот.

— Он не слишком-то вежлив, но он платит! — пробормотал трактирщик, спускаясь по лестнице. — Мне не на что жаловаться!

Итак, Кернан очутился в комнате наедине со своим господином. Только здесь он смог дать наконец волю слезам, что, однако, не помешало верному слуге тотчас окружить графа своими заботами. Он смочил его бледный лоб, и вскоре сознание вернулось к несчастному. Чтобы заглушить первый крик отчаяния, Кернан предусмотрительно зажал его рот своей рукой.

— Да, мой господин, — приговаривал бретонец, — плачьте, но давайте плакать потише, а то кто-нибудь может услышать наши стоны!

— Моя жена! Моя дочь! — повторял граф сквозь рыдания. — Неужели это правда? Погибли! Убиты!.. И я был там! И я не смог!.. О! Я найду убийцу… — Он метался как сумасшедший.

Кернан, несмотря на свою геркулесову силу, с трудом удерживал графа и смирял его крики.

— Мой господин, — говорил он, — вас арестуют!

— Какая мне разница, — отвечал тот, вырываясь.

— Вас гильотинируют!

— Тем лучше, тем лучше!

— И меня тоже!

— Тебя! Тебя… — пробормотал граф и снова впал в состояние глубокой прострации.

Еще несколько минут рыдания сотрясали его грудь, но понемногу он успокоился и, опустившись коленями прямо на голые плиты пола, начал молиться за души тех, кого он так любил.

Кернан преклонил колени рядом с графом. Слезы текли у них по щекам. После долгой молитвы бретонец поднялся и сказал:

— А теперь, мой господин, позвольте мне сходить в город. Оставайтесь здесь, молитесь и плачьте, а я узнаю, что произошло.

— Кернан, ты расскажешь мне все, что узнаешь, — произнес граф, схватив его за руки.

— Клянусь, мой господин! Но вы не покинете эту комнату?

— Обещаю тебе! Ступай, Кернан, ступай!

И граф уронил голову на руки, мокрые от слез.

Тем временем Кернан сошел вниз, где заметил трактирщика, скучающего у входной двери.

— А где же твой брат? — спросил Севоля.

— Он спит, и — слышишь? — пусть его не беспокоят!

— Можешь не волноваться.

— А теперь, — сказал Кернан, — я тебя слушаю.

— А, ждешь рассказа о представлении? Понимаю! — добавил он, рассмеявшись. — Ты пришел, но не смог ничего разглядеть — было слишком много народу?

— Вот именно.

— Но постой, неужто ты способен слушать, не пропустив стаканчик, а, гражданин? Я вот не могу говорить, не промочив горло.

— Ну, так неси бутылку, — сказал Кернан, — и прихвати каравай хлеба. Я не прочь подкрепиться, пока ты будешь рассказывать.

Вскоре мужчины уже сидели за столом. Гражданин Севоля с удовольствием воздал должное вину, заказанному Кернаном.

— Так вот, — начал он, осушив стакан до дна, — уже целых два месяца городские тюрьмы просто битком набиты. Беженцев из Вандеи с каждым днем доставлялось все больше, и скоро заключенных просто негде стало бы содержать. Как видишь, следовало поскорее эти тюрьмы разгрузить. Гражданин Гермер, безусловно, истинный патриот, но он — увы! — не обладает фантазией Каррье[299] или Лебона[300], а потому хотел, чтобы все шло законным порядком.

Кернан под столом невольно сжал кулаки. Однако мужество позволило ему не только не выдать своих чувств, но даже изобразить восхищение.

— Молодец этот Каррье!

— Да, это уж точно! Со своими баржами! В конце концов, в его распоряжении находилась такая чудесная река. Однако и мы последние два месяца тоже не сидели сложа руки. Дела рассматривались по округам, так что приговоренным не приходилось жаловаться — все вместе отправлялись в мир иной. В итоге дело пошло так споро, что тюрьмы почти полностью освободились. Но мы делаем все, чтобы они не пустовали!

— А сегодня утром не казнили ли некую девицу де Шантелен, из бывших?

— Да, такую стройненькую девчушку, хорошенькую, честное слово! И кюре ее вместе с ней, чтобы показывал дорогу! Это Карваль постарался.

— А, знаменитый Карваль!

— Он самый! Вот парень, неплохо устроился! Ты его знаешь?

— Мне ли его не знать! Два друга, мы были неразлучны, как пальцы на одной руке, — спокойно произнес Кернан. — А кстати, он здесь?

— Нет, вот уже с неделю, как уехал. По правде говоря, эта его затея не совсем удалась. Он прибыл со своими людьми в замок Шантелен, рассчитывая схватить графа, с которым у него старые счеты. Но птичка упорхнула!

— И что тогда?

— Тогда он присоединился к армии Клебера в надежде настичь своего врага; и я не удивлюсь, если он уже расправился с ним.

— Вполне возможно; мы там здорово намяли им бока! — откликнулся бретонец. — Но скажи, а что эта девушка?

— Какая девушка?

— Ну та, из бывших, сегодня утром… как с нею?

— Пф! Да так себе, — ответил трактирщик, отпив из стакана. — Как раз с ней получилось совсем неинтересно: она уже была наполовину мертва от страха.

— Итак, — сказал Кернан, едва владея собой, — она в самом деле умерла?

— Черт побери! А ты как думаешь? — рассмеялся трактирщик. — Кстати, во время представления случилась прелюбопытная история.

— Какая же, гражданин Севоля? Слушать тебя — одно удовольствие!

— Да, — трактирщик самодовольно выпятил грудь. — Но я предпочел бы умолчать о том, что сейчас расскажу.

— Это почему же?

— Потому, что это не делает чести Комитету общественного спасения.

— Что? Комитету?

— Один из них подписал помилование!

— И кто же это?

— Кутон![301].

— Возможно ли?

— Суди сам! Сегодня утром все шло обычным чередом. Перед Революцией все равны: крестьяне, дворяне, святые отцы… И вот, когда настал черед этой девицы — а за ней уже не более двух-трех приговоренных, — в толпе послышался шум. Какой-то юноша с растрепанными волосами спрыгнул с лошади, которая тут же, на площади, свалилась замертво, и с криком: «Помилование! Помилование для моей сестры!» бросился сквозь толпу. Он подбежал к гражданину Гермеру и протянул ему распоряжение о помиловании, подписанное Кутоном.

— Ну и…

— А что ему оставалось делать? Да, кстати, тот парнишка, что привез приказ, сам из бывших!

— Как его имя?

— Шевалье де Треголан, так мне сказали.

— Я не знаю его.

— Когда он подошел к гильотине, он чуть в обморок не свалился. Но ему повезло: если бы лошадь споткнулась в дороге, для его сестрицы все закончилось бы по-другому. Девчонка находилась в полном бесчувствии, и палач уже отнес ее на эшафот.

— Так вот почему так заволновалась толпа!

— Ну да! Все закричали: «Нет! Нет!» Но Гермер не мог не выполнить распоряжения Кутона. Впрочем, не важно! Это дело Комитета.

— Ему повезло, этому Треголану, — заметил Кернан. — А что потом?

— Потом он забрал свою сестру, и мы продолжили.

— За твое здоровье, Севоля! — сказал Кернан.

— И за твое, приятель! — ответил трактирщик.

Они выпили.

— А теперь что ты собираешься делать? — спросил Севоля.

— Схожу посмотреть, спит ли еще мой брат, а потом прогуляюсь по городу.

— Будь как у себя дома, не стесняйся!

— Чего мне стесняться.

— Ты рассчитываешь пробыть здесь какое-то время?

— Хотелось повидать Карваля, чтобы пожать ему руку, — спокойно сказал бретонец.

— Но он может приехать в Кемпер со дня на день.

— Будь я в этом уверен, я подождал бы его.

— Черт побери! Не могу за него ручаться.

— Так или иначе мы непременно встретимся. Он останавливается у тебя?

— Нет, он живет вместе с Гермером в доме епископа.

— Отлично, я зайду его проведать.

С этими словами Кернан покинул трактирщика. Невероятное напряжение, в котором он находился все время, пока шел разговор, так измотало его, что теперь бретонец едва смог подняться по лестнице.

— Да, Карваль, я найду тебя! — повторял он глухим голосом.

Наконец Кернан возвратился к графу. Тот, казалось, примирился со случившимся, но страдания его были неописуемы. Убедившись, что никто не сможет их подслушать, Кернан тихо пересказал ему все, что узнал. Слушая, граф не мог удержаться от слез.

Затем бретонец перешел к планам на будущее.

— У меня больше нет ни жены, ни ребенка, — ответил граф, — мне остается только умереть, но я хочу погибнуть за правое дело.

— Да, — подхватил Кернан, — мы направимся в Анжу. Там действуют шуаны, и мы присоединимся к ним.

— Да, мы отправимся туда.

— Сегодня же.

— Нет, завтра. Сегодня вечером я должен исполнить свой последний долг.

— Какой же, мой господин?

— Сегодня ночью я пойду на кладбище — помолиться над общей могилой, где лежит тело моей девочки.

— Но… — начал было Кернан.

— Я так хочу, — тихо сказал граф.

— Мы помолимся вместе, — ответил Кернан.

Остаток дня прошел в слезах. Терзаемые своим горем, несчастные молчали, взявшись за руки. Но вдруг тишину их уединения прорезали песни и радостные крики, доносившиеся с улицы. Граф даже не шевельнулся — ничто не могло пробудить его. Кернан, поднявшись, подошел к окну. Ужасный крик едва не вырвался из его груди, но он быстро овладел собой, решив скрыть от графа то, что предстало в этот миг его взору.

Карваль — гнусный, кровавый убийца, опьяненный радостью победы, возвращался в Кемпер со своим отрядом. Впереди солдаты гнали толпу, состоящую из раненых, стариков, женщин, детей-несчастных вандейцев, которых ждал эшафот. Карваль ехал верхом. Со всех сторон раздавались поздравления и приветственные возгласы его сторонников. Решительно, этот человек становился важной фигурой.

Когда процессия удалилась, Кернан подошел к графу и сказал ему:

— Вы были правы, мой господин, нам следует задержаться. 

 Глава VII. КЛАДБИЩЕ.

Наступил вечер. Погода изменилась: повалил снег. В восемь часов граф поднялся и сказал:

— Пора!

Кернан молча отворил дверь и пошел впереди. Он надеялся избежать встречи с хозяином, но инстинкт трактирщика не подвел гражданина Севоля. Едва заслышав звук шагов, он выскользнул в залу, где чуть не столкнулся с бретонцем.

— Эге, да ты, никак, уезжаешь, гражданин?

— Да, моему брату полегчало!

— Неподходящая погода для путешествия! Что, нельзя подождать до утра?

— Нет! — Кернан, право, не знал, что ответить.

— Кстати, — сказал Севоля, — ты слышал, Карваль вернулся в Кемпер.

— Я знаю, — ответил бретонец, — мы как раз собираемся навестить его.

Произнося эту фразу, он обернулся к графу, который, к счастью, не расслышал произнесенное трактирщиком имя.

— А, так ты направляешься к нему?

— Точно! И, поверь мне, он будет весьма рад нашему визиту.

— Хе-хе! — понимающе подмигнул Севоля, громко захохотав. — Какой-нибудь донос на священников или эмигрантов?

— Возможно! — ответил Кернан и, взяв под руку своего спутника, направился к выходу.

— Удачи тебе, гражданин, — сказал трактирщик.

— До свидания, — ответил бретонец.

Наконец, друзья очутились за дверью.

Город казался пустым. Мертвая тишина царила на улицах, уже припорошенных снегом.

Братья осторожно пробирались вдоль домов. Граф шел за бретонцем, не замечая ночного холода. С тех пор как он поведал Кернану о своем желании помолиться на могиле дочери, он не произнес ни слова. Верный слуга понимал его состояние и тоже молчал.

Через двадцать минут они подошли к ограде кладбища. В этот час ворота уже закрыты, но это не беспокоило Кернана, который вовсе не собирался идти через главный вход, где дежурил ночной сторож. Бретонец направился вдоль ограждения, высматривая наиболее подходящее место, чтобы перелезть через стену. Граф следовал за ним по пятам, словно слепой или ребенок.

После долгих поисков Кернан обнаружил порядочную брешь: ограда в этом месте разваливалась буквально на глазах. Взобравшись на оставшуюся часть стены, едва удерживаемую смесью снега и грязи, он протянул руку господину, и они очутились на кладбище.

Перед ними, насколько хватало глаз, расстилался белый сверкающий снег. Каменные надгробья, деревянные кресты — все укрыла зима своим саваном. Какое печальное зрелище являло собой это кладбище в трауре! Невольно возникала мысль, что умершие, должно быть, тоже страдают от холода в промерзшей земле, а более всего те, которых власти распорядились сбрасывать в общую яму.

Кернан и граф, пройдя быстрым шагом по пустынным аллеям, подошли к этой наполовину заполненной могиле. Выпуклые очертания тел ясно угадывались под снежным покрывалом. Заступы могильщиков валялись тут же в ожидании нового дня.

Когда Кернан приблизился к могиле, ему показалось, что какой-то человек, припавший к земле, внезапно вскочил и скрылся в густой тени кипарисов. Приняв увиденное за плод своего воображения, крестьянин пробормотал:

— Я ошибаюсь; кто может быть здесь в такое время.

Однако, приглядевшись, он заметил, как что-то и впрямь шевелилось в тени деревьев. Был ли это могильщик или сторож, совершающий обход, или кладбищенский мародер?

Кернан остановил графа движением руки. Он подождал несколько секунд, но незнакомец не появлялся. Тогда Кернан подошел к могиле.

— Это здесь, — сказал он.

Граф опустился на мерзлую землю и, обнажив голову, принялся читать молитву. Снег таял от тепла его слез.

Кернан стоял на коленях рядом с графом, но, шепча слова молитвы, он не забывал поглядывать по сторонам.

Бедный граф! Он готов был руками разрывать землю, скрывшую его дитя, чтобы в последний раз увидеть дорогие ему черты и подыскать более достойное пристанище бездыханному телу. Руки графа погрузились в снег, и стоны, от которых щемило сердце, рвались из его груди.

Прошло четверть часа. Кернан не осмеливался прервать своего господина в его горестной молитве. Но он опасался, что громкие рыдания графа привлекут внимание какого-нибудь недремлющего доносчика.

Как раз в этот момент ему послышался звук шагов. Он живо оглянулся и увидел — на этот раз совершенно отчетливо — человека, который вышел из-под тени кипарисов и направился к могиле.

— Ага! — сказал бретонец. — Если это шпион, он дорого заплатит! — И, вытащив нож, двинулся к неизвестному.

Тот, однако, не только не бросился бежать, но, напротив, с решительным видом ожидал приближения своего противника. Когда их разделяло всего три шага, Кернан остановился.

— Что вы здесь делаете? — сурово спросил он.

Незнакомец — молодой человек лет тридцати, в одежде крестьянина — взволнованно ответил:

— То же, что и вы!

— Вы молились?!

— Да, молился!

— А! — произнес Кернан. — У вас здесь близкие?

— Да, — с печалью в голосе ответил молодой человек.

Бретонец внимательно посмотрел на собеседника. У того в глазах стояли слезы.

— Извините меня, — сказал крестьянин, — сперва я принял вас за шпиона. Идемте же.

Они подошли к графу. Тот, выведенный из оцепенения, подскочил от неожиданности, но юноша жестом дал понять, что не хотел его беспокоить.

— Вы пришли молиться, господин? — спросил граф. — У этой могилы хватит места для нас обоих. Перед вами отец, оплакивающий свою дочь. Они убили ее и бросили сюда!

— Бедный отец, — промолвил молодой человек.

— Но кто вы? — спросил Кернан.

— Шевалье де Треголан, — назвался юноша без колебания.

— Шевалье де Треголан! — воскликнул Кернан.

Это имя заставило бретонца насторожиться: припомнив историю, рассказанную трактирщиком, он не мог взять в толк, зачем юноше понадобилось приходить на кладбище.

— Вы тот, кто сегодня утром добился помилования для своей сестры и спас ее?

— Спас! — воскликнул юноша, заламывая руки.

— И это ее вы только что оплакивали здесь?

— Шевалье, — промолвил граф, далекий от всяких подозрений, — вы оказались счастливее меня. Я не успел даже одним глазком взглянуть на свое дитя!

— Так кто же вы? — живо спросил юноша.

Кернан хотел было броситься к своему господину, зажать рот, но опоздал.

— Я — граф де Шантелен! — произнес тот твердым голосом.

— Вы?! Вы — граф де Шантелен?!

— Да, это мое имя.

— Боже мой! Боже мой! — бормотал юноша, схватив графа за руки и стараясь получше разглядеть его.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Кернан.

— Идемте, идемте, — возбужденно ответил юноша, — нельзя терять ни секунды!

— Постойте-ка! — вмешался Кернан. — Что вам угодно? Куда вы собираетесь отвести моего господина?

— Да идемте же! — уже настойчиво повторил юноша, схватив графа за руки и пытаясь увлечь за собой.

Бретонец готов был наброситься на шевалье, когда граф остановил верного слугу.

— Пойдемте, Кернан, пойдемте! Я чувствую, перед нами честный человек!

Кернан, повинуясь, занял место слева от юноши, готовый убить его при малейшем намеке на предательство. Втроем они покинули кладбище через ту же самую брешь и направились вдоль ограды. Де Треголан молчал и не выпускал руку графа.

Они вошли в город и, не доверяя улицам, углубились в лабиринт узких переулков. Они были единственными прохожими в этот час, но это не успокаивало Кернана, который не переставал настороженно оглядываться по сторонам.

Вдруг ночную тишину огласили звуки веселья. Песни и радостные крики доносились из епископского дома, мимо которого как раз проходили шевалье и два его спутника. Там Карваль праздновал победу, судьи танцевали с палачами, и Кернан почувствовал, как его охватывает бешенство.

Наконец юноша остановился возле неприметного домика, одиноко стоящего на окраине.

— Это здесь, — сказал он и схватился за молоток, собираясь постучать.

Кернан перехватил его руку.

— Секундочку, — сказал бретонец.

— Оставь его, Кернан! — вмешался граф.

— Ну уж нет, мой господин! В это подлое время всякий дом подозрителен. Не худо бы знать, куда собираешься войти. Зачем нам туда? — спросил он, пристально глядя на юношу.

— Чтобы увидеть мою сестру! — ответил тот с печальной улыбкой.

Он легонько постучал в дверь. Друзья услышали осторожные шаги, которые замерли у порога. Шевалье постучал снова, на особый манер, и прошептал:

— Бог и король!

Дверь отворилась. В прихожей стояла пожилая женщина; она явно встревожилась, увидев юношу в сопровождении двух незнакомцев.

— Это друзья, — сказал он, — не бойтесь ничего.

Дверь захлопнулась. Пламя свечи открыло перед Кернаном коридор и в конце него — витую деревянную лестницу, уходящую наверх. Шевалье, а следом за ним граф и Кернан стали подниматься по ней. Последний все еще держал оружие наготове. Однако те несколько слов, которыми обменялись шевалье и хозяйка дома, должны были успокоить его.

— Шевалье, — услышал он ее слова, — я очень беспокоилась, пока вас не было.

— А как она?

— Плачет так, что сердце разрывается, — последовал ответ.

— Проходите, господин граф, — произнес юноша.

Лестница заканчивалась дверью, из-под которой пробивалась полоска света. Шевалье широко раскрыл ее перед графом и произнес:

— Господин граф де Шантелен, вот моя сестра!

Прежде чем граф переступил порог, Кернан бросил быстрый взгляд в глубину комнаты, и… дикий крик радостного удивления вырвался из его груди.

Мари де Шантелен, его племянница, предстала перед ним. Она лежала на кровати без движения, но была жива! Жива!..

— Дитя мое! — вскричал граф.

— Ах! Отец мой! — воскликнула девушка, приподнимаясь с кровати и падая в его объятия.

Их чувства не поддавались описанию. Да и как можно передать то, что испытывали в этот момент отец и дочь? Они были словно в бреду. Кернан, расцеловав Мари, теперь плакал в углу комнаты. Шевалье де Треголан, сложив руки, с умилением взирал на эту сцену.

Вдруг Мари вскрикнула: страшная догадка всплыла в ее памяти.

— Моя мать?! — вырвалось у нее.

Она еще не знала, что графиня скончалась в часовне замка.

Граф молча показал на небо, и Мари, почти лишившись чувств, снова упала на кровать.

— Дитя мое! Дитя мое! — бросился он к дочери.

— Не путайтесь, мой господин, — сказал Кернан, приподнимая голову девушки, — это кризис, он скоро пройдет.

Действительно, через несколько мгновений сознание вернулось к ней, и слезы хлынули ручьем. Наконец ее рыдания стихли, и граф спросил:

— Но что за чудо избавило тебя от смерти, дитя мое?

— Сама не знаю, отец! Я находилась почти без сознания, когда меня втащили на эшафот. Потом я ничего не видела и не слышала. И вот я здесь!

— Тогда расскажите вы, господин де Треголан! Расскажите вы!

— Господин граф, — ответил шевалье, — мою сестру бросили в тюрьмы Кемпера. В отчаянии я поспешил в Париж и после долгих просьб добился приказа о ее помиловании. Его подписал Кутон, которому наша семья в прошлом оказала одну услугу. Я бросился в Кемпер, но, несмотря на все мои усилия, приехал слишком поздно!

— Слишком поздно?

— Первое, что я увидел, — продолжал шевалье сквозь рыдания, — голову своей сестры, покатившуюся с эшафота!

— О! О! — Граф взволнованно схватил руку юноши.

— Как я сам не свалился замертво? Как не закричал? Как не потребовал вернуть мне ту, чья жизнь находилась в моих руках? Я не в силах этого объяснить. Но Господь — и я благодарен ему за это — вдруг послал мне счастливую мысль. Все несчастные в глазах палачей были на одно лицо, те даже не знали своих жертв! И вот, в тот момент, когда палач взошел на эшафот, держа на руках потерявшую сознание мадемуазель де Шантелен, я выбежал вперед и, сделав нечеловеческое усилие, закричал: «Помилование! Помилование для моей сестры!» И им не оставалось ничего другого, как отдать ее мне, а я перенес ее в дом этой доброй женщины. Вот почему вы видели меня на могиле той, с кем мне больше не суждено встретиться.

Граф опустился на колени перед юношей.

— Сын мой! — промолвил он.

Кернан, обхватив ноги шевалье, плакал навзрыд.

 Глава VIII. БЕГСТВО.

Можно представить, какую ночь провел граф возле своей дочери, чудом избежавшей смерти. И хотя свидание с ней разбередило еще свежую рану — смерть графини, этой святой и мученицы, — боль утраты заглушалась неизъяснимой радостью. Какие только молитвы не возносил он к небесам! Одни — за упокой своей жены, другие — за здравие своей дочери.

Кернан же обратился к юноше со словами:

— Господин шевалье, отныне я — ваш преданный пес; вся моя кровь не стоит того, что вы сделали для нас.

Бедный юноша! Он не мог разделить с новыми друзьями их радость, ведь за нее заплатила жизнью его сестра!

Наступило утро, и Кернан занялся самыми неотложными делами. Чтобы не подвергать опасности жилище, приютившее их, друзья решили как можно скорее уехать из Кемпера, и Кернану не оставалось ничего другого, как отложить исполнение своих планов мести Карвалю: прежде всего следовало подумать о спасении Мари.

— Господин граф, — сказал шевалье де Треголан, — я подготовил все заранее для того, чтобы спрятать сестру в рыбацкой хижине в деревушке Дуарнене. Как вы посмотрите на то, чтобы дождаться там лучших времен или возможности покинуть Францию?

Граф взглянул на Кернана.

— Идем в Дуарнене, — ответил тот. — Мысль неплоха, и если мы не сможем найти судно, то спрячемся так, что никто и не заподозрит нашего присутствия.

— Не стоит терять ни секунды, надо отправляться сегодня, же утром, — сказал шевалье, — необходимо как можно скорее доставить мадемуазель де Шантелен в надежное место.

— Но сможем ли мы остаться в Дуарнене, не вызвав подозрений?

— О да! Там живет наш старый слуга, добряк Локмайе. Он рыбак и с радостью приютит нас в своей хижине. Мы поживем там, пока не представится возможность уехать из страны.

— Пусть будет так, — согласился Кернан. — И не станем терять времени. До Дуарнене всего пять лье, мы сможем добраться туда к вечеру.

Граф одобрил этот план. Он страстно желал, чтобы бедная девушка как можно скорее обрела покой, в котором она так нуждалась. Но он видел, что его дочь еще очень слаба, и опасался, что она не осилит всех трудностей пути. Перед глазами Мари все время представали картины казни так ясно, что сознание вновь почти оставляло ее. Девушка вздрагивала при малейшем шорохе; ей казалось, что палачи каждую минуту могут вернуться за ней. Однако ласки отца и Кернана придали ей сил, и она объявила, что готова идти навстречу любым опасностям, лишь бы вырваться из этого города, который оставил в ее памяти такие страшные воспоминания. Теперь следовало позаботиться об одежде.

Хозяйка дома, которую граф горячо благодарил за ее доброту, принесла одежду крестьянки. Девушка, оставшись наедине со своей благодетельницей, облачилась в новый наряд, призванный скрыть Мари де Шантелен от посторонних глаз. Отныне на ней были красные чулки, протертые от частой стирки, полосатая шерстяная юбка и передник из грубого полотна, охватывающий всю ее фигурку.

Мари де Шантелен шел восемнадцатый год. Своими кроткими голубыми глазами, теперь покрасневшими от слез, очаровательным ротиком, который уже пытался улыбнуться, она очень походила на отца. То, что ей пришлось вынести во время тюремного заключения, очень изменило ее, но внимательный наблюдатель сразу заметил бы истинную красоту девушки. Остатки белокурых волос, остриженных рукой палача, она спрятала под чепцом, по местному обычаю глубоко надев его на голову. Передник, прикрывавший корсаж, удерживался на лямках, подколотых большими булавками. Белые руки Мари натерли землей, чтобы придать им более естественный оттенок. В таком виде она стала неузнаваема для всех, в том числе и для Карваля — ее злейшего врага.

Через полчаса обряд переодевания закончился. За окнами брезжил рассвет. Часы на здании муниципалитета пробили семь, когда наши друзья, тепло попрощавшись с хозяйкой, незаметно покинули город.

Сначала нужно было выбраться на дорогу, соединяющую Одьерн и Дуарнене. Кернан отлично знал эти места. Он повел маленький отряд обходными тропами, что несколько удлиняло путь, зато делало его более безопасным. Они шли медленно; Мари еле передвигала ноги, опираясь то на руку Кернана, то на руку своего отца. Каждый шаг стоил ей невероятных усилий. Воздух свободы, которого она так долго была лишена в заключении, теперь кружил ей голову, как хорошее вино.

На исходе второго часа Мари остановилась и попросила своих спутников сделать небольшую передышку.

— Нам не успеть до вечера, — сказал Кернан.

— Да, — ответил юноша, — придется попроситься к кому-нибудь на ночлег.

— Я не доверяю домам, — возразил бретонец, — и предпочел бы провести несколько часов в придорожных зарослях.

— Пойдемте, друзья мои, — промолвила Мари спустя четверть часа, — я еще способна сделать несколько шагов. Когда я совсем не смогу идти, я скажу вам.

Маленький отряд снова двинулся в путь. Снег прекратился, но холод давал о себе знать. Кернан скинул с себя козий полушубок и укрыл им плечи девушки.

К одиннадцати часам утра путники преодолели не более двух лье. Они не миновали еще деревню Плонеис. Окрестности были совершенно пустынны; ни одной соломенной хижины — всюду, насколько хватало глаз, расстилались поля, укрытые снегом. Мари теперь не могла сделать ни шагу. Кернану пришлось нести ее на руках; бедняжка, больше не согреваемая ходьбой, была холодна как лед. Граф и шевалье скинули свои куртки и тщательно укутали ноги девушки.

В конце концов, свернув с проезжей дороги, они достигли деревушки Керминьи. До Дуарнене оставалось всего полтора лье, но ударил такой мороз, что путники вынуждены были остановиться. Мари теряла сознание.

— Нельзя продолжать путь, — сказал Кернан. — Ей нужно отдохнуть хоть несколько часов.

Граф присел на обочине дороги, держа свою дочь на руках. Напрасно старался он согреть ее своими поцелуями.

— Что делать? Что делать? — повторял Кернан. — Все же я не хочу просить убежища у людей, которые потом предадут нас.

— Как, — воскликнул граф в отчаянии, — неужели же в округе не отыщется ни одна добрая душа, которая бы сжалилась над нами?

— Увы! — ответил шевалье. — Обращаться к крестьянам — все равно что идти на верную смерть. Республиканские солдаты беспощадны к тем, кто дает приют изгнанникам: таким отрубают уши и отправляют на эшафот при малейшем подозрении.

— Господин де Треголан прав, — заметил Кернан. — Взывать к ним — означало бы подвергнуть риску не только наши жизни, что в общем-то не столь важно, но жизнь этого ребенка!

— Кернан, — сказал граф, — я знаю одно: моя дочь не сможет провести ночь под открытым небом. Она умрет от холода!

— Ну так, — выступил вперед шевалье, — я отправлюсь в деревню и выясню, действительно ли убил страх все добрые чувства в сердцах бретонских крестьян!

— Идите, господин де Треголан, — воскликнул граф, заламывая руки, — идите и еще раз спасите жизнь моей дочери!

Шевалье бросился по направлению к деревне. Спустилась ночь. Через четверть часа юноша выбежал на околицу. В деревне царила тишина. Двери и окна домов не пропускали наружу ни искры света.

— Все прячутся, как и везде, — пробормотал он про себя.

Он обошел несколько домов: стучал в двери, кричал, но нигде не получил ответа. Между тем по дымку, который кое-где вился над трубами, юноша заключил, что жители не покинули своих домов. Он вновь принялся кричать и барабанить в окна и двери. Деревня молчала.

Однако мужество не оставило шевалье. Его неотвязно преследовала мысль об умирающей девушке. Он обошел все дома, постучался в каждую дверь, но повсюду стояла все та же гробовая тишина. Стало ясно, что никто из жителей деревни, запуганных набегами республиканцев, не откроет перед ним дверь. Страх, поселяясь в человеческих сердцах, делал их жестокими и бесчувственными.

После этой неудачной попытки Анри де Треголан с удрученным видом вернулся к товарищам. Он застал графа и Мари в том же положении: сидя на обочине дороги, тот пытался отогреть дочь в своих объятиях, чувствуя, что тело девушки становится все холодней. Теперь она лежала совершенно неподвижно. Граф, встревоженный этим обстоятельством, вгляделся в ее лицо. Мари потеряла сознание.

— Господи! Господи! — закричал граф.

— Деревня словно вымерла, — сообщил шевалье.

— Тогда надо пробираться в лес по ту сторону дороги, — заключил Кернан. — Там мы разведем костер из сухих веток и заночуем под каким-нибудь дубом.

— У нас нет другого выхода, — ответил шевалье.

Кернан сообщил свой план графу, принял у него из рук девушку и направился к лесу. Через несколько минут друзья углубились в чащу. Под ногами потрескивали сухие ветки. Анри шел впереди, расчищая путь. Чтобы укрыться от посторонних взглядов, следовало углубиться в лес как можно дальше.

Через четверть часа Анри заметил огромное дупло в стволе дуба. Оно могло послужить Мари прекрасным местом для ночлега. Девушку бережно уложили на это импровизированное ложе; Кернан достал огниво, и вскоре перед путниками уже весело потрескивал костер.

Почувствовав живительное тепло, девушка тотчас же пришла в себя. Ее пробуждение сопровождалось сильным испугом, но, увидев вокруг дорогих ее сердцу людей, она слабо улыбнулась и тут же уснула.

Всю ночь напролет граф, Кернан и Анри не сомкнули глаз, охраняя ее. Мари была тепло укутана, укрыта от непогоды, и сон ее был покоен.

Кернан поддерживал огонь, подбрасывая в костер сухие ветки, остальные грелись как могли. О том, чтобы вздремнуть, не заходило и речи: ни граф, ни шевалье просто не смогли бы уснуть при подобных обстоятельствах. Между ними завязался длинный разговор.

Шевалье поведал графу де Шантелену свою — не менее трагичную — историю. Треголаны, уроженцы Сен-Поль-де-Лиона, почти все погибли в кровавых сражениях, которые потрясли городок в марте 1793 года. Де Треголан-отец погиб под картечью пушек генерала Канкло, бросившись восстанавливать сообщение через разрушенный инсургентами[302] мост на дороге в Лесневен. Напрасно юноша, потрясенный гибелью своего отца, искал смерти под пулями республиканцев — ни одна из них не задела его. Когда же он возвратился в родной город, оказалось, что дом его объят пламенем, а сестра брошена в тюрьмы Кемпера. Произнося ее имя, юноша не мог удержаться от слез, и граф заключил его в свои объятия.

Потом граф рассказал Анри о своих несчастьях: разграблении замка и смерти графини. Их трагедии разыгрались на одной и той же сцене, а слезы были вызваны общим горем, которое породила Республика.

Так прошла ночь. Кернан следил за костром и стоял на страже. Наконец наступил долгожданный рассвет, и беглецы оставили свое убежище.

Несколько часов отдыха придали девушке сил. Теперь Мари чувствовала себя достаточно бодрой, чтобы идти дальше. Она оперлась на руку своего отца, и друзья снова пустились в путь. Было восемь часов утра.

В девять часов Кернан, возглавляющий отряд, свернул с дороги у деревни Плуаре. Через полчаса они уже подходили к Дуарнене, и шевалье отвел своих друзей прямиком к домику старого рыбака. 

 Глава IX. ДУАРНЕНЕ.

Население Дуарнене на второй год правления Республики насчитывало всего два десятка семей рыбаков. С моря открывался весьма живописный вид на поселок, где дома строились из обломков гранитных скал. Над крышами одиноко возвышалась колокольня расположенной на вершине холма церкви.

Со стороны поселок оставался почти невидимым за изгибами береговой линии. Однако волны и ветер почти беспрепятственно обрушивали на него свой яростный натиск. Огромные камни, наваленные на крыши домов, были совсем не лишними во время порывов свирепого северо-западного ветра.

Все побережье Бретани от Конкарно до Бреста представляло собой сплошную цепь самых различных бухточек. Наиболее значительные из них, вблизи Дуарнене и Бреста, достигали двадцати пяти лье в окружности. Бухты Одьерна, Ле-Трепасе, Камаре и Динана выглядели крошечными заливчиками по сравнению с ними. Гавань Дуарнене пользовалась самой дурной славой на всем побережье: множество кораблекрушений прочно закрепили за ней зловещую репутацию.

У выхода из бухты виднелась узкая полоска земли, устремившаяся в океан. Она напоминала лежащую на боку пирамиду высотой в восемь лье. Близ Дуарнене ширина ее основания достигала четырех лье. Острие этой пирамиды, вонзавшейся в океан, носило название мыса Ра.

Северная оконечность бухты представляла собой гигантскую кривую, обрывающуюся на мысе Козы, где расположены знаменитые гроты Морга. Выше, в туманной дымке, виднелись горные склоны Арэ.

Вокруг бухты располагались селения Ле-Пуан, Бензек, Кледен, Одьерн, Пон-Круа, Плогоф и несколько деревушек помельче.

Бухта Дуарнене, практически ничем не защищенная с моря, испытывала на себе всю ярость океанских штормов. Волнение здесь никогда не утихало, и рыбаки, рискуя выходить в открытое море на своих утлых лодчонках, нередко чувствовали себя на краю гибели, проводя целые дни у входа в гавань в ожидании возможности пристать к берегу.

Поселок Дуарнене находился возле устья маленькой реки, которое обнажалось при отливе. Именно здесь рыбаки прятали свои лодки во время бури. Тогда еще не было дамбы, которая защищает сегодня маленький порт, и волны прибоя подчас разбивались о стены домов на берегу.

Место, где река впадает в залив со стороны поселка, называлось мысом Ле-Ге.

Здесь и примостился домик добряка Локмайе. Из его окон открывался вид на все побережье от мыса Козы до Дуарнене. Домишко казался почти незаметным на фоне окрестных скал. Постройка не отличалась изяществом, но была прочна и надежна.

Первый этаж занимала низкая зала с широким камином, вокруг которого обычно развешивали мокрые сети и другие рыболовные снасти. На втором этаже располагались три маленькие спаленки, откуда рыбак мог наблюдать за своей лодкой, то лежащей на песке во время отлива, то покачивающейся на волнах при высокой воде.

Локмайе было шестьдесят лет, и всю свою жизнь он верой и правдой служил семейству де Треголанов. Он во всем напоминал Кернана, только не получил его образования.

Этому домику и суждено было стать новым жилищем для графа и его дочери. Рыбак дал понять прибывшим, что здесь они у себя дома. Последние же, переступив порог, не могли сдержать возгласа восхищения — убогая хижина предстала перед ними как спасительная гавань, как чудесный остров среди бурного моря.

Несмотря на скромные размеры постройки, Анри нашел способ выделить девушке отдельную комнату. Другая, даже с чем-то вроде маленького кабинета, предназначалась графу. Как принято в тех краях, спальни не имели прямого сообщения с комнатой первого этажа. Наверх вела наружная лестница, сложенная из камней. Нижняя комната вполне подходила Локмайе и Кернану, отныне твердо решившему стать рыбаком в ожидании лучших времен.

Гости быстро устроились. Вскоре в спальне Мари весело трещала в огне охапка сухих виноградных лоз, и полчаса спустя девушка уже чувствовала себя как дома. Впервые после их встречи отец и дочь смогли наконец остаться наедине. Никто не нарушал их покой. За это время Кернан с помощью Локмайе приготовил скромный обед из свежей рыбы и нескольких яиц.

Немного погодя граф и Мари спустились вниз, и все уселись за столом в низкой зале первого этажа. Шершавая поверхность этого стола никогда не знала скатерти, а есть нашим друзьям пришлось из простых мисок почерневшими деревянными ложками. Но зато теперь они чувствовали себя в безопасности.

— Друзья мои, — сказал шевалье, — небо помогло нам укрыться в этом доме, но нельзя надеяться только на Провидение. Надо обсудить наши планы на будущее.

— Дитя мое, — ответил граф, — мы полагаемся на вас; я вверяю вам свою жизнь и жизнь моей дочери.

— Господин граф, — заметил шевалье, — я думаю, что время самых суровых испытаний прошло, и надеюсь на лучшее.

— Я тоже, — добавил Кернан. — Вы славный юноша, господин Анри, и впятером мы просто обязаны выпутаться. Но скажите-ка лучше, наше появление здесь не вызовет ненужных толков?

— Нет, Локмайе заранее пустил слух, что к нему собираются приехать родственники.

— Хорошо, — сказал бретонец, — и все-таки не покажется ли кому-нибудь странным такое прибавление семейства?

— Отчего же? Господин де Шантелен — мой дядя, а мадемуазель Мари — моя кузина.

— Ваша сестра, господин Анри, ваша сестра! Не следует ли мне назваться ее именем?

— Мадемуазель! — взволнованно воскликнул Анри.

— Возможно, возможно! — подтвердил Кернан. — А я стану кузеном достопочтенного Локмайе, если он не против.

— Весьма польщен, — ответил старый рыбак.

— Ну, теперь все семейство в сборе, настоящая семья рыбаков! Надо сказать, нам с графом не в новинку это ремесло: в молодости проворства было не занимать. Надеюсь, и теперь мы не утратили прежней сноровки.

— Прекрасно, — подхватил шевалье, — завтра же мы выйдем в бухту Дуарнене. Локмайе, твоя лодка в порядке?

— В полной исправности, — отозвался рыбак.

— Друзья мои, — взял слово граф, — если мы вынуждены остаться, если здесь нам придется встретить лицом к лицу надвигающуюся опасность, если мы не можем скрыться от врагов, я полностью поддерживаю ваши планы. Но значит ли это, что мы должны отказаться от надежды покинуть Францию?

— Господин граф, — ответил шевалье, — если подобное осуществимо, считайте, что я уже предложил его вам. Я и сам долгое время искал пути бегства в Англию, но безуспешно. И если представится такая возможность, я обещаю вам не упустить ее, чего бы это ни стоило.

— К несчастью, у меня осталось немного средств.

— А у меня всего лишь лодка да пара рук.

— Ладно, ладно! — вмешался Кернан. — Там посмотрим! Но сейчас, мой господин, даже будь у нас доброе судно, я никому не посоветовал бы пускаться в путешествие. В эти зимние месяцы море крайне опасно. Буря запросто выбросит нас на берег, а это может скверно кончиться. Нельзя подвергать мою племянницу Мари такой опасности. Вот погода устроится (если к тому времени Господь еще не сжалится над Францией), тогда и посмотрим, что к чему. А пока нам не придумать ничего лучшего, чем ловить рыбу, поскольку мы рыбаки, и спокойно жить в этом краю.

— Хорошо сказано, Кернан, — заметил шевалье.

— Да, все верно, Кернан, — отозвался граф. — Покоримся судьбе и не станем требовать невозможного. Довольствуемся тем, что посылает небо.

— Друзья мои, — взяла слово Мари, — мы должны прислушаться к тому, что говорит дядюшка Кернан. Ему хорошо известно, что я не отступила бы перед опасностями, которые таит в себе море, но если он считает, что не следует пускаться в путь, то, значит, так оно и есть. Нам остается только ждать. Мы небогаты, но мы будем трудиться; я готова отдать работе и свои слабые силы.

— О, мадемуазель! — живо вскочил юноша. — Наша работа очень тяжела, а вы воспитаны иначе, чем жены и дочери простых рыбаков. Мы не можем подвергать вас таким испытаниям. Впрочем, того, что мы заработаем, хватит на всех.

— Отчего же, господин Анри? — возразила девушка. — А если я найду работу, которая мне по силам? Это будет для меня радостью и утешением. Разве не смогу я шить или гладить?

— Как же! — воскликнул Кернан. — У моей племянницы золотые руки. Я видел, как она вышивала покрывало на алтарь церкви в Ла-Палю, и думаю, что святая Анна могла бы им гордиться.

— Увы, дядюшка Кернан, — заметила Мари с грустью, — теперь не может быть и речи ни о каких вышивках для алтаря! Но есть другие ремесла, скромнее, да и прибыльнее!..

— Право, не знаю, — произнес Анри, который не хотел, чтобы молодая девушка утруждала себя. — Думаю, что в округе вряд ли найдется подходящая для вас работа.

— Разве что шить рубахи из грубого полотна для рыбаков или солдат из Кемпера! — бросил Локмайе.

— О!

— Я согласна, — воскликнула Мари.

— Мадемуазель! — вскричал шевалье.

— А почему бы и нет? — откликнулся Кернан. — Уверяю вас, моя племянница с этим прекрасно справится.

— Да, но они платят пять су[303] за штуку!

— Это же просто здорово, пять су за штуку! — воскликнул Кернан. — Итак, моя племянница Мари, ты будешь белошвейкой.

— Этим же занимались мадемуазель Сапино и мадемуазель де Лалезардьер после их бегства из Ле-Мана, — ответила девушка, — и я могу работать, как они.

— Решено. Локмайе, ты подыщешь работу.

— Договорились.

— А теперь, Мари, мой господин, — ступайте отдыхать. Господин Анри и я, мы осмотрим лодку, чтобы завтра выйти в море.

Анри и Кернан пошли на берег, Локмайе отправился в поселок, а девушка, оставшись с отцом, решила немного прибраться в доме.

Добравшись до мыса Ле-Ге, шевалье и Кернан нашли суденышко в прекрасном состоянии. Снабженное двумя парусами красного цвета, оно было крепко сбито и могло выдержать даже сильный шторм. Несколько рыбаков, развешивающих свои сети неподалеку, подошли «почесать языком». Кернан отвечал им, как заправский моряк, и даже поделился своими опасениями по поводу маленького черного облачка на горизонте, которое, судя по всему, не предвещало ничего хорошего. При этом он, однако, не прекращал готовить лодку к предстоящему плаванию.

На следующий день, как и было решено накануне, шевалье и Кернан вышли в море.

Бретонец очень привязался к своему новому другу. Анри, несмотря на свою молодость (ему едва исполнилось двадцать пять лет), мужественно перенес жестокие испытания, выпавшие на долю юношей его круга. Вовлеченный в водоворот событий, захлестнувших Францию, он повзрослел поразительно быстро. Потеряв свою семью, оставшись совсем один на белом свете, он перенес всю свою преданность и искреннюю привязанность на графа и его дочь. Кернан прекрасно это чувствовал, и в его голове уже складывались определенные соображения на будущее, которые, впрочем, вполне его устраивали.

По тому хладнокровию, которое проявил молодой Треголан, спасая мадемуазель де Шантелен, и по той храбрости, которую он выказал, став рыбаком, Кернан заключил, что юноша находчив, сообразителен и смел, словом — настоящий мужчина, человек, на которого можно положиться, — качество, довольно редкое в то смутное время.

Когда Кернану кто-нибудь нравился, он не стеснялся об этом говорить. Много раз он высказывал графу свое мнение о юноше, и частенько — в присутствии Мари.

Через несколько дней после прибытия в Дуарнене граф вызвался помочь товарищам в их нелегкой работе. Все вместе они вышли в море. Граф все еще находился в подавленном состоянии, но физический труд и свежий морской воздух развеяли его грустные мысли. Погода теперь редко благоприятствовала лову: по пять дней в неделю шторм удерживал рыбаков на берегу.

Рыбу они продавали на площади поставщикам продовольствия из Кемпера и Бреста, оставляя часть себе на пропитание. Деньги, вырученные от продажи, да несколько су, которые зарабатывала девушка, — вот и все, на что жили эти люди, почти счастливые в своей нищете.

Кернан не хотел трогать золото графа. Обстоятельства могли измениться в любую минуту, и тогда потребовались бы все сбережения на тот случай, если возникнет крайняя необходимость или представится возможность немедленно покинуть страну.

Для себя же Кернан твердо решил, что если ему и придется покинуть Францию и бежать вместе с графом — разумеется, он не оставит своего господина, — то он обязательно вернется туда и жестоко отомстит кое-кому. Однако об этом он никогда не заводил разговор и ни одним словом старался не напоминать о Карвале.

Уходя в море, друзья заботились, чтобы девушка никогда не оставалась одна: либо Локмайе, либо отец всегда находились рядом.

К слову сказать, их приезд никого в поселке не удивил. Рыбаки верили, что они — родственники старого рыбака, и вскоре все полюбили наших друзей за их добрый и кроткий нрав. Впрочем, жители Дуарнене почти не имели связи с внешним миром, и буря, поднятая революцией, замирала на пороге их домов.

Первого января 1794 года Мари находилась в комнате рядом с Кернаном и своим отцом, когда туда вошел Анри. Он принес девушке свой новогодний подарок — маленькое кольцо.

— Возьмите, мадемуазель, — взволнованно сказал он, протягивая подарок, — это кольцо моей сестры.

— Ах, господин Анри, — прошептала Мари. И, посмотрев на отца, на Кернана, бросилась к ним на грудь и разрыдалась. Потом она подошла к шевалье.

— Анри, — ответила она, робко подставив щечку, — это единственное, что я могу вам подарить.

Юноша легонько коснулся губами нежной кожи девушки и почувствовал, как бьется ее сердце, готовое выскочить из груди.

Кернан улыбался, а в голове графа невольно переплелись два имени: Анри де Треголан и Мари де Шантелен.

 Глава X. ОСТРОВ ТРИСТАН.

Январь прошел спокойно, и понемногу наши друзья стали чувствовать себя увереннее. С каждым днем Анри все сильнее привязывался к девушке, но, помня, что Мари обязана ему своим спасением, он так же тщательно скрывал свою любовь, как другой — менее щепетильный воздыхатель — выставлял бы ее напоказ. Таким образом, никто не догадывался о чувствах юноши, кроме, быть может, Кернана, от которого ничто не могло ускользнуть.

— К тому и идет, — повторял про себя бретонец, — а лучшей партии нечего и желать.

Жизнь в деревне Дуарнене спокойно текла своим чередом, всего лишь раз это спокойствие было нарушено. И вот при каких обстоятельствах.

По другую сторону реки напротив домика Локмайе, всего в одной восьмой лье от побережья, возвышался островок. Он представлял собой скалу, на вершине которой горел огонь, указывающий по ночам вход в гавань. Его называли остров Тристан[304], и название подходило ему как нельзя лучше. Кернан заметил, что островок внушал рыбакам какой-то суеверный ужас: одни старательно избегали приближаться к нему, другие, проплывая мимо, грозили ему кулаком, третьи — крестились, а их жены пугали детей «проклятым островом».

Можно было подумать, что на острове размещался лепрозорий[305] или какая-то больница. Его боялись.

Частенько рыбаки говорили:

— Ветер задул с острова Тристан. Не к добру это! Много наших товарищей сгинет нынче в волнах.

Страх этот не имел под собой никаких видимых причин. Тем не менее место слыло опасным и роковым. Но, несмотря на это, остров был обитаем. Иногда Кернан замечал, как по скалам бродит какой-то человек, одетый в черное. Жители Дуарнене показывали на него пальцем и кричали:

— Вот он! Вот он!

Часто к этим крикам примешивались угрозы.

— Смерть ему! Смерть ему! — гневно повторяли рыбаки.

Тогда человек в черном скрывался в полуразрушенном шалаше на вершине.

Картина не раз повторялась. Кернан рассказал об этом графу, и они обратились за разъяснениями к Локмайе.

— А! — бросил тот. — Так вы его видели?

— Да, — подтвердил граф. — Можете ли вы сказать, друг мой, кто этот несчастный изгнанник?

— Этот? Дьявол, бесовское отродье! — В голосе рыбака прозвучала угроза.

— Да какой такой дьявол? — спросил Кернан.

— Ивна, богохульник.

— Какой Ивна? Какой богохульник?

— Лучше о нем не говорить, — пробурчал рыбак.

Бесполезно было дальше расспрашивать старого упрямца. Но однажды вечером, в первых числах февраля, разговор вновь коснулся таинственного изгнанника, и на этот раз не без помощи самого Локмайе.

Друзья собрались внизу у зажженного камина. Погода стояла ужасная: за окнами выл ветер и барабанил дождь. Двери и ставни жалобно трещали под напором бури. В широкой каминной трубе вихрями сталкивались разные потоки, отчего языки пламени выгибались вниз, а комната наполнялась дымом. Погруженные в собственные мысли, все прислушивались к завываниям бури, когда старый рыбак произнес, словно ни к кому не обращаясь:

— Хорошая погодка! Славная ночь для богохульника, лучше не придумаешь!

— А, ты имеешь в виду Ивна? — откликнулся Анри.

— Вот-вот, бесовское отродье! Но что бы я о нем ни говорил, по крайней мере, смотреть на него уже осталось недолго.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я знаю, что говорю.

И старик снова погрузился в свои размышления, не переставая, однако, к чему-то прислушиваться.

— Анри, — продолжил граф, — вы, кажется, знакомы с этой историей? Не объясните ли вы нам, кто же на самом деле этот Ивна, этот дьявол, как его здесь называют?

— Да, господин Анри, — подхватила Мари, — я тоже слышала о нем и даже видела на острове Тристан какого-то скитальца, но мне так и не удалось узнать больше.

— Мадемуазель, — ответил Треголан, — этот Ивна — священник, присягнувший новой власти, богохульник, как его здесь называют, которого муниципалитет назначил в наш приход. Теперь он вынужден прятаться на острове от гнева своих прихожан!

— Так это один из новообращенных святых отцов, которые переметнулись к республиканцам! — воскликнул граф.

— Совершенно верно, господин граф, — отозвался Треголан. — И чуть только солдаты сопровождения покинули его — вот что стало с негодяем! Он едва успел запрыгнуть в лодку и спрятаться на скале, где теперь и живет, питаясь какими-то моллюсками.

— Почему же он не сбежит оттуда? — вступил в разговор Кернан.

— К острову не подходит ни одна лодка, и негодяю остается лишь ожидать смерти.

— Ему недолго осталось ждать, — прошептал Локмайе.

— Несчастный! — Граф глубоко вздохнул. — Вот чего он добился, примкнув к рядам изменников, не осознав высшего предназначения сынов церкви в это смутное и ужасное время!

— Да, — откликнулся Треголан, — служителям церкви уготована великая роль.

— Конечно, — продолжал граф, воодушевившись, — их подвиг еще величественнее, чем подвиг тех сыновей Вандеи и Бретани, которые с оружием в руках выступили на защиту святой веры! Я видел вблизи этих посланцев Господних: видел, как они отпускали грехи перед битвой и благословляли целую армию, преклонившую колени; видел, как они служили мессу, поднявшись на холм, с деревянным крестом и с глиняными чашами вместо священных сосудов; потом они бросались в самое пекло с распятием в руке, поддерживая, утешая, исповедуя раненых под огнем орудий, — и здесь, на поле брани, я завидовал им еще сильнее.

По мере того как граф говорил, в нем словно разгорался священный огонь; его взгляд жег пламенем святой веры; во всем облике чувствовалась непоколебимая убежденность истинного сына церкви.

— Вообще-то, — добавил он, — не будь у меня жены и ребенка, эти ужасные времена я встретил бы как служитель Господа.

Все посмотрели на графа. Его лицо светилось.

В этот момент к завываниям бури добавился какой-то глухой ропот. Всего лишь неясный гул, но, вне всякого сомнения, Локмайе догадывался о его происхождении, так как встал со своего места и произнес:

— Так! Вот они!

— Да что же там происходит? — спросил Кернан и подошел к порогу.

Ворвавшись в едва приоткрытую дверь, ураган рванул ее с такой яростью, что бретонцу понадобилось напрячь все свои силы, чтобы снова ее затворить.

Но за тот короткий миг, пока дверь оставалась открытой, Кернан заметил на берегу множество факелов, пламя которых плясало на ветру. Когда буря немного стихла, с берега донеслись леденящие душу крики. Ярость людей не уступала ярости стихии. В наступающей темноте готовилось что-то страшное.

Раньше, до революции, священники пользовались огромным уважением по всей Бретани, выделяясь своей добропорядочностью среди служителей церкви других провинций, ушедших далеко вперед по пути прогресса. В этом уголке Франции они отличались добротой, скромностью, готовностью всегда прийти на помощь и, бесспорно, принадлежали к лучшей, во всех смыслах этого слова, части населения. В одном приходе здесь насчитывалось до пяти, а иногда и до двенадцати священников; только в департаменте Финистер — до полутора тысяч. При этом никому не приходило в голову жаловаться на их многочисленность. Кюре, или, как их называли в Бретани, ректоры, пользовались значительной властью, но никогда не злоупотребляли ею. Они имели штат помощников и записывали акты гражданского состояния, договоры, завещания… Почти все назначались пожизненно и воспитывали множество юных послушников, которые, живя вместе с крестьянами, объясняли им церковные обряды и разучивали с ними Псалтырь.

Когда революция призвала всех священников присягнуть новой власти, в их рядах произошел раскол. Большинство отказались от присяги. Не желая служить новому богу, они вынуждены были выбирать между тюрьмой и изгнанием. Премия в размере тридцати двух ливров выплачивалась лицам, доставившим отказников властям. Наконец, закон от двадцать шестого августа 1792 года провозгласил их вне общества.

Некоторое время опальным священникам удавалось избегать преследований и обвинений по доносам. Но враги не успокоились, пока все отказники не были изгнаны или арестованы; и целые департаменты лишились своих духовных пастырей.

Этой участи не избежал и Финистер, где духовенство подвергалось беспрестанным гонениям. Вскоре в округе не осталось ни одного священника, и некому было позаботиться о спасении душ прихожан.

Тогда-то вот власти и решили прислать на пустующие места новообращенных святых отцов. Прихожане встретили их в штыки. Крестьяне неоднократно устраивали настоящие сражения, не желая признавать власть богохульников, и церемония вступления последних в должность редко обходилась без кровопролития.

Двадцать третьего декабря 1792 года в Дуарнене прибыл отец Ивна в сопровождении национальной гвардии Кемпера. Новый священник вовсе не был плохим человеком; до революции он честно исполнял свои обязанности; со спокойной совестью принял он и конституцию, подписанную самим Людовиком XVI. Вне всякого сомнения, даже присягнув новой власти, отец Ивна мог бы и дальше достойно проповедовать Слово Божие.

Но крестьянам он казался богохульником, и они восстали. Этот бунт не имел под собой никаких конкретных причин; жители действовали, подчиняясь голосу не разума, но сердца. Так, с самого начала у нового священника начались неприятности: никто не хотел прислуживать в его доме; веревки церковных колоколов оказались перерезанными, и невозможно было звонить к службе; также не смог он заставить детей отвечать ему закон Божий, да и родители никогда не позволили бы им говорить с богохульником; и наконец, у него не водилось даже церковного вина — ни один из местных трактирщиков не осмеливался продать вино этому человеку.

Ивна терпеливо ждал, но все оставалось по-прежнему. С ним не разговаривали, лишь осыпали проклятиями при всяком удобном случае. От проклятий до гонений всего один шаг, и вскоре этот шаг был сделан. К слепой ненависти добавилось суеверие. Жители увидели в новом духовнике самого сатану в человечьем обличье, злого демона, проклятие этих мест. Вспомнились недавние ураганы, унесшие столько жизней, разбитые лодки рыбаков. Страсти достигли такого накала, что священника вынудили бежать из собственного домика без оглядки. Он добрался до острова Тристан, где рыбаки оставили несчастного помирать голодной смертью. Больше месяца провел он на голой скале почти без пищи; казалось, милосердие навсегда оставило его в этом мире.

Тем временем на жителей окрестных деревень обрушивались все новые бедствия. Бретонцы, уцелевшие во время кровавых сражений Вандейской войны, возвращались к своим очагам — измученные, израненные, еле державшиеся на ногах. С каждым днем положение крестьян становилось все хуже. Угроза голода нависла над деревнями. Столько несчастий, конечно, вряд ли объяснишь простым стечением обстоятельств. Терпение рыбаков могло лопнуть в любой момент. Их ненависть к богохульнику, оставленному на голой скале на произвол судьбы, вспыхнула с новой силой. Трудно было предугадать, к чему приведет она этих грубых, неотесанных деревенских жителей. И вот наконец настал день, когда все копившееся в них вырвалось наружу с криками, которые только что слышал Кернан.

Анри де Треголан рассказал товарищам подробности жизни Ивна. И когда Кернан, в свою очередь, поделился тем, что увидел на берегу, друзья поняли, что задумали рыбаки. Вне всякого сомнения, эта ночь должна была стать последней в жизни священника.

Граф, Кернан и шевалье разом вскочили на ноги. Ни один из них не мог даже мысли допустить, что одинокий человек, какую бы тяжкую ошибку он ни совершил, оказался отданным на растерзание разъяренной толпе.

— Отец, — воскликнула Мари, — куда вы собрались?

— Помешать преступлению! — ответил граф.

— Не тревожьтесь, мой господин, — возразил Кернан. — Господин де Треголан и я, мы отлично управимся вдвоем. А моя племянница Мари не должна оставаться одна. Идемте, господин Анри, идемте!

— Иду! — откликнулся юноша.

Он торопливо пожал руку графу и бросился вслед за Кернаном, Локмайе неодобрительно покачал головой им вслед.

Анри и Кернан устремились к берегу, ориентируясь по крикам, которые доносились до них. На берегу собралось множество жителей окрестных деревень: Дуарнене, Пон-Круа, Пулана, Крозона. Переправившись через реку, процессия повернула к морю и вскоре оказалась как раз напротив острова Тристан. Помимо мужчин в толпе находилось много женщин и детей. Они шли, размахивая над головами зажженными смолистыми факелами. Бретонец и юноша, выбрав самый короткий путь, вскоре очутились в авангарде шествия. Они понимали, что пытаться остановить людей — пустая затея; следовало подумать, как вырвать жертву из их рук.

В это время наиболее отчаянные из рыбаков спустили на воду свои лодки, и вскоре флотилия из двадцати суденышек устремилась к острову.

Гомон толпы, оставшейся на берегу, превратился в вой. То тут, то там раздавались крики, полные ненависти:

— Смерть! Смерть богохульнику!

— Размозжи ему голову дубинкой!

— Хороший удар шестом, и дело с кондом!

Несчастный священник, разбуженный этими криками, выбежал из своего шалаша, испуганно озираясь. Чувствуя приближение ужасной смерти, он метался по острову, как затравленный зверь. Он носился взад и вперед — с растрепанными волосами, в сутане, порванной об острые выступы скал.

Вскоре лодки пристали к острову, и преследователи бросились к жертве, потрясая горящими факелами. Кернан, словно подгоняемый жаждой скорой расправы, бежал впереди всех.

Ивна в отчаянии устремился к морю. Однако в конце концов священника загнали на скалу, откуда ему уже некуда было бежать — кругом плескались волны. Крики его преследователей раздавались все ближе, и на лице несчастного теперь отражался весь ужас, который испытывает человек в последние мгновения перед смертью.

Несколько рыбаков с занесенными над головой дубинками уже набрасывались на него, когда Кернан — более проворный — схватил священника в охапку и бросился в черную пену волн.

— Кернан! — воскликнул шевалье.

— Смерть, смерть ему! — раздавалось со всех сторон. — Утопи его, как собаку! — кричали рыбаки, склонившись над пропастью.

Тем временем Кернан, невидимый во мраке, вынырнул на поверхность, крепко удерживая отца Ивна, который не умел плавать. Когда сознание вернулось к последнему, Кернан произнес:

— Держитесь за меня!

— Пощадите! — воскликнул священник.

— Я спасаю вас!

— Вы?

— Ну да. Сейчас доберемся до берега! Не бойтесь, держитесь за меня.

Несчастный, теряясь в догадках по поводу происшедшего, понял лишь то, что ему еще может быть дарована жизнь. Он вцепился в могучую фигуру бретонца, который сноровисто плыл к берегу, в то время как страшные крики толпы все еще разносились в ночи.

Через полчаса они выбрались на сушу значительно ниже острова. Силы священника таяли.

— Можете ли вы идти? — задал вопрос бретонец.

— Да! Да! — воскликнул Ивна с неимоверным усилием.

— Ну так идите полями, избегайте деревень. У вас впереди целая ночь. К утру вы должны добраться до Бреста или Кемпера.

— Но кто вы такой? — спросил священник с благодарностью в голосе.

— Враг, — ответил Кернан. — Ступайте! И да поможет вам небо, если оно еще не отвернулось от вас.

Ивна хотел пожать руку своему спасителю, но тот уже растворился в сумраке ночи. Тогда священник повернулся и заковылял прочь по бесплодной равнине.

Кернан же направился вдоль берега бухты и вскоре подошел к толпе рыбаков.

— Сатана! Сатана! — раздалось при его появлении.

— Он мертв! — сообщил бретонец.

Глубокая тишина повисла над толпой. Однако никто не услышал, как Кернан тихонько шепнул своему юному другу:

— Он спасен, господин Анри! Вот доброе дело, которым я буду себя попрекать!

 Глава XI. СЧАСТЛИВЫЕ ДНИ.

После этого ужасного вечера, когда ненависть всей округи обрушилась на одного человека, жизнь в Дуарнене вошла в обычную колею. Рыбаки, обретя спокойствие и уверенность, вернулись к своим повседневным заботам. Со смертью богохульника они перестали бояться неожиданного визита республиканцев, которые и не подозревали о случившемся. Однако граф и Кернан опасались именно такого поворота событий; можно было предположить, что первым результатом освобождения Ивна станет его донос на жителей деревни. Тогда со дня на день здесь появятся гвардейцы из Кемпера и озверевший городской сброд. Над графом и его дочерью нависла серьезная опасность.

Несколько дней прошли в сильном беспокойстве. Кернан принял необходимые меры на тот случай, если придется срочно покинуть эти места. Но минула неделя, и тревожные ожидания графа стали понемногу рассеиваться.

Либо Ивна не добрался до города и угодил в руки прихожан, либо решил отказаться от мести своим гонителям.

Существовало, однако, и третье объяснение: городские власти и делегаты Комитета общественного спасения настолько упивались борьбой с уцелевшими отрядами вандейцев и подавлением зарождающегося движения шуанов, что у них не нашлось времени для рассмотрения жалобы святого отца.

Как бы там ни было, деревня вновь зажила спокойной, размеренной жизнью, и граф вернулся к своим обычным делам. Со стороны было заметно, что он сильно постарел; Кернана подчас пугала та стремительность, с которой несчастье состарило его господина. С некоторых пор бретонец стал обращать внимание, что мысли графа занимает какая-то идея, неизвестная ему, Кернану. Верный слуга, которому граф всегда доверял свои мысли, очень тяготился этой неожиданной скрытностью, однако ни о чем расспрашивать не решался.

Мари также заметила, насколько замкнутым стал отец. Каждый раз, входя в комнату графа, она видела его на коленях возносящим к небу жаркие молитвы. После таких сцен девушка возвращалась в сильном волнении, которое и не пыталась скрыть. Кернан успокаивал ее как мог, хотя и сам не находил себе места.

Дни шли своим чередом. Рыба ловилась плохо, и ее нередко хватало лишь на пропитание многочисленной семьи. Зима выдалась суровой. Мари, как прежде, шила рубахи из грубого полотна, и ее пальчики с честью справлялись с этой неблагодарной работой. Когда же у нее не хватало сил проткнуть иглой толстый подрубленный край, на помощь приходил Анри; юноша в свободное от обязанностей рыбака время смело брался за ремесло портного. Впрочем, многим из бывших аристократов пришлось добывать себе пропитание физическим трудом, и это совсем не считалось унизительным, даже наоборот. Анри часто бывал неловок, и это забавляло Мари; однако, с его помощью или без, ей удавалось заработать не более пяти-шести су в день.

За те несколько часов, когда Анри помогал девушке, он рассказал ей историю всей своей жизни и жизни своей сестры. Мари находила в своем сердце нежные слова утешения.

— Господин Анри, — вопрошала она, — не могу ли я быть вашей сестрой? Не должна ли я заменить подле вас эту святую мученицу, чья смерть спасла меня?

— Да, — отвечал шевалье. — Вы — моя сестра; вы — такая же добрая и прекрасная, как она! У вас ее сердце и ее глаза, и всю ее душу я нахожу в вас! Да! Вы — моя сестра, моя любимая сестра!

Тут он останавливался и часто убегал прочь, чтобы не сказать большего, так как замечал, как другое чувство, более сильное, чем любовь брата к сестре, переполняет его.

Девушка, не подозревавшая, что происходит в душе ее друга, сама чувствовала странное волнение, охватывавшее ее сердце. Впрочем, она считала, что это — лишь бесконечная благодарность своему спасителю.

Однако подобные чувства не могли вечно томиться взаперти в таких честных и открытых душах. Сердце, которое по-настоящему любит, часто оказывается переполненным любовью, и, поскольку Анри никогда бы не осмелился открыть свои истинные чувства девушке, он выбрал в поверенные Кернана.

Бретонец давно все видел, но решил не торопить события.

Анри начал издалека.

— Если граф вдруг покинет свою дочь, — предположил он однажды, — что тогда станется с нею? Не окажется ли бедная сирота на краю гибели? Как сможет несчастная дочь графа защититься от врагов?

— Я буду рядом, — улыбаясь ответил Кернан.

— Конечно, конечно! Но, мой отважный Кернан, кто знает, куда забросит вас судьба! Разве граф не может призвать вас под знамена католической армии? А кто тогда останется, чтобы защитить Мари?

Кернан мог бы резонно заявить, что ни граф, ни слуга никогда не оставят мадемуазель де Шантелен одну, но он сделал вид, что доводы шевалье показались ему неоспоримыми.

— Да, — согласился он, — кто же тогда защитит ее? А, господин Анри, нужно найти храброе сердце, достойного мужа, который оградил бы ее от врагов твердой рукой. Но кто захочет жениться на изгнаннице без приданого?

— Зная ее так, как знаем эту девушку мы, ее мужу вовсе не обязательно обладать большой смелостью, — живо ответил юноша. — Мари прошла через жестокие испытания, она будет достойной женой достойному спутнику, чтобы пройти через революционные бури.

— Вы правы, господин Анри, — подтвердил Кернан, — «если бы ее знали», но кто ее знает? А в Дуарнене вряд ли найдется достойный муж для моей племянницы.

Произнося эти слова, Кернан хотел, чтобы юноша высказался более открыто; но они произвели обратный эффект. Шевалье послышался в словах Кернана приговор, и больше он никогда не заговаривал на эту тему, что очень расстраивало бретонца.

Пролетел февраль. Всю неделю наши друзья работали не покладая рук, а в воскресенье граф читал им службу в большой комнате первого этажа, и эти набожные люди молились с истинно католическим рвением. Они молились и за своих близких, и, как настоящие христиане, за своих врагов — все, кроме бретонца. Последний составлял исключение. Он не был христианином до такой степени, чтобы забыть нанесенные обиды, и каждый вечер его молитвы заканчивались клятвой мести.

Когда выдавался погожий денек, Кернан звал всех на прогулку по берегу моря. Граф редко присоединялся к ним, предпочитая оставаться дома. Анри, Кернан и Мари пробирались среди скал; карабкались по склону холма, на котором раскинулся Дуарнене; поднимались по дороге, ведущей к церкви, откуда открывался вид на всю гавань — клочок моря, широко распахнувшегося на горизонте, то спокойного, то коварного в своих просторах. Какое потрясающее зрелище представляла собой эта бухта во время шторма! Нередко можно было наблюдать, как какая-нибудь лодчонка с убранными парусами боролась с волнами, подчас исчезая в их пене. Иногда шторм относил ее далеко от порта. С высоты холма виднелся мыс Ра — оконечность длинной полоски суши, уходящей в океан.

Анри, хорошо знавший эти места, показывал своей спутнице очаровательные виды. Он называл все колокольни соседних местечек: Пулана, Безека, Пон-Круа, Плугофа, напоминавшие теперь лишь об осиротевших приходах.

Потом эти прогулки продолжились до берега Святой Анны де Ла-Палю; молодые люди обходили все побережье бухты; издали любовались грядой холмов Арэ, которая прогибалась под собственной тяжестью, словно опустившись отдохнуть среди равнины.

Иногда, преодолев расстояние в несколько лье, они приходили слушать, как ревет океан у оконечности мыса Ра. Здесь прибой в восхитительной ярости разбивался о скалы маленькой бухточки, которая носила страшное имя: залив Ле-Трепасе[306]. Зрелище бушующих волн живо волновало воображение девушки. Она прижималась к руке шевалье, наблюдая, как пенные скатерти, вздыбленные ветром, падали вниз шумным каскадом.

Эти края хранили легенды, многие из которых Анри рассказывал своим спутникам. Самая знаменитая из них повествовала о дочери короля Каню, которая отдала дьяволу ключи от бездонного колодца, расположенного среди бескрайней равнины, на том самом месте, где сейчас плещутся волны гавани. Колодец по неосторожности оставили открытым, и выплеснувшаяся вода затопила города, жителей, стада; плодородная страна превратилась в кусочек моря, который получил название залива Дуарнене.

— Что это было за время, когда люди верили в подобные россказни, — говорил Анри.

— Не стоит ли оно нашего жестокого века? — отвечал Кернан.

— Нет, Кернан, — возражал ему юноша, — потому что времена невежества и суеверия всегда достойны презрения; тот век не мог породить ничего доброго. Тогда как в наше время, когда Бог сжалится над Францией, кто знает, не извлечет ли человечество из всех этих ужасов какую-либо выгоду для себя, которую мы не можем и предположить? Пути Господни неисповедимы, и зло всегда скрывает семя добра.

И, беседуя так, ободряя себя надеждой на лучшее будущее, они спокойно возвращались домой. Прогулка на свежем воздухе возбуждала хороший аппетит. Для наших друзей настали действительно счастливые дни; и, если бы не странная озабоченность графа, изгнанникам оставалось лишь пожелать себе продолжения такого счастья.

Анри не пытался больше откровенничать с Кернаном, хотя нередко с удивлением ловил хитрые взгляды, которые бретонец бросал на него и Мари.

А наивная девушка, не замечавшая этой хитринки, не стесняясь, говорила с дядюшкой о шевалье де Треголане с подлинным энтузиазмом.

— Действительно замечательное сердце! — восхищалась она. — Сердце настоящего дворянина, я бы и мечтать не могла о лучшем брате, чем он.

Кернан не прерывал ее.

— Иногда я даже спрашиваю себя, не злоупотребляем ли мы его великодушием? Ведь он, не щадя себя, работает для нас, бедный господин Анри, и мы никогда не сможем расплатиться с ним за все то, что он для нас сделал.

Кернан не отвечал.

— Добавь к этому, — продолжала девушка, которая полагала, что бретонец во всем соглашается с ней, — добавь, что сам он не изгнан, у него есть покровители — ведь он смог добиться в Париже помилования для своей сестры! И, однако же, остался в этих краях, в этом убогом домике, посвятил себя нелегкому ремеслу, рискует жизнью, и все для кого? Для нас! О, Небу следовало бы вознаградить его, поскольку мы сами не в состоянии этого сделать.

Кернан продолжал молчать, едва улыбнувшись при мысли, что вознаграждение не заставит себя долго ждать.

— Ну, а ты не находишь, что он достоин всяческих похвал?

— Безусловно, — согласился Кернан. — Твой отец не захотел бы другого сына, ну а я, моя племянница Мари, не искал бы себе другого племянника.

Это был единственный намек, который позволил себе бретонец, но он не знал, поняла ли его девушка. Однако вполне возможно, что в разговоре с шевалье Мари передала ему мнение Кернана. Действительно, несколько дней спустя Анри, будучи в одной лодке с бретонцем, открыл ему свою любовь к девушке, покраснев и упустив в море сети.

— Нужно сказать отцу, — рассудил бретонец.

— Прямо сейчас? — вскричал шевалье, напуганный таким стремительным поворотом дела.

— По возвращении.

— Но… — начал юноша.

— Поставьте руль по ветру, а то мы потеряем ход.

И всего лишь. Анри взялся за руль, но правил так плохо, что Кернан вынужден был пересесть на его место.

Это произошло двадцатого марта. Все предыдущие дни граф казался более озабоченным, чем обычно; много раз он надолго прижимал свою дочь к груди, не произнося ни слова. Когда Кернан и Анри возвратились с рыбалки, которая, право сказать, не отличалась уловом, — они встретили Мари.

— Где твой отец? — спросил бретонец.

— Отец вышел, — ответила девушка.

— Гм, это довольно странно, — произнес Кернан, — и совсем не в его привычках.

— Он ничего вам не сказал, мадемуазель? — допытывался Анри.

— Нет! Я вызвалась проводить его, но вместо ответа он лишь крепко поцеловал меня и ушел.

— Ну так дождемся его возвращения, господин Анри, — вздохнул Кернан.

— Вы хотели с ним поговорить? — предположила девушка.

— Да, мадемуазель, — пролепетал Анри.

— Да, — добавил Кернан, — безделица, сущий пустяк. Подождем.

Настал час ужина, а граф все не появлялся. Друзья подождали еще, но вскоре их охватило беспокойство. Локмайе рассказал, что видел графа на дороге в Шатолен; он двигался быстрым шагом, опираясь на палку, как это делают путешественники.

— Что все это значит? — воскликнула Мари.

— Как! Он ушел, не предупредив нас?

Анри бросился по лестнице в спальню графа. Вскоре с письмом в руках он сошел вниз и протянул его Мари. Оно состояло всего из нескольких строк:

 «Девочка моя, я уезжаю на несколько дней. Пусть Кернан присмотрит за тобой! Молись за твоего отца.      Граф де Шантелен»  

 Глава XII. ОТЪЕЗД.

Нетрудно представить, какое впечатление произвели на обитателей домика Локмайе эти несколько строк! Мари не могла удержаться от рыданий, и Анри стоило немало труда утешить ее.

Куда отправился граф де Шантелен? К чему такой поспешный отъезд, который не смог предугадать даже верный Кернан?

— Он отправился воевать! Он отправился сражаться с республиканцами! — были первые слова Мари.

— Без меня! — воскликнул Кернан.

Но, рассудив, что Мари осталась на свете одна, он понял, что граф решил возложить на него заботу о дочери.

Предположение о том, что граф присоединился к остаткам армии католиков, вполне походило на правду.

Действительно, борьба продолжалась с еще большей яростью и настойчивостью. Несмотря на множество войн, которые Конвент был вынужден вести одновременно, несмотря на террор, развязанный в Париже после расправы над жирондистами, несмотря на открытую вражду между членами правительства и некоторыми депутатами Конвента, на то, что над Дантоном[307] уже нависла тень эшафота, Комитет общественного спасения в лице Баррера, Бийо-Варена[308], Карно[309], Колло-д’Эрбуа[310], марнского приора[311], Робера Линде[312], Робеспьера-старшего[313], Кутона, Сен-Жюста[314], Жанбона Сент-Андре[315], приора департамента Кот-д’Ор, и Эро де Сешеля[316] демонстрировал бешеную активность.

Нелишне узнать, что думали об этих людях некоторые политические противники Комитета, который своими жестокими и кровавыми мерами спас Францию, беспомощную перед ужасами гражданской войны и угрозами Коалиции.

Наполеон сказал на острове Святой Елены: «Комитет общественного спасения был единственным правительством во Франции во время революции».

Господин де Местр[317], принадлежащий к партии легитимистов[318], имел смелость также признать это, заявив, что эмигранты, отдав Францию королям, никогда не смогут получить ее обратно.

То же думал и Шатобриан об этих двенадцати, чьи имена, по большей части, стали потом презираемы всеми.

Как бы то ни было, Комитет, решив покончить с Вандеей, ступил на путь жесточайших опустошений; адские колонны под предводительством генералов Тюро и Гриньона устремились туда после разгрома при Савене. Они грабили, убивали, разоряли; женщины, дети, старики — никто не избежал жестоких репрессий.

Князь де Тальмон[319] был арестован и казнен перед замком своих предков; д’Эль6е, больной, был расстрелян в кресле в присутствии двух его родных.

Анри де Ларошжаклен, двадцать девятого января 1794 года, после одержанной победы под Нуайе, подошел к двум республиканцам, захваченным в плен на поле брани.

— Идите, — сказал он, — я дарю вам жизнь.

В ответ один вскинул ружье к плечу и выстрелил. Пуля угодила главнокомандующему прямо в лоб, и тот свалился замертво.

В это время в провинции орудовали самые кровавые агенты Комитета. Восьмого октября Каррье, прибыв в Нант, начал работать над своим изобретением, которое он назвал «вертикальная депортация», а двадцать второго января на воду уже спускались баржи с раздвижным дном, предназначенные для пленных католиков.

Но чем больше их истребляли, тем большее упорство проявляли роялисты в своем стремлении сражаться с революцией. Поэтому не было бы ничего невероятного, если бы граф де Шантелен присоединился либо к Шаретту, который, покинув остров Нуармутье, снова возглавил борьбу, либо к Стоффле, который заменил Ларошжаклена.

Обескровленная армия католиков развернула беспощадную партизанскую войну. Стоффле и Шаретт, эти два выдающихся вандейца, не щадили республиканских генералов. Шаретт с десятью тысячами человек в течение трех месяцев успешно сражался против республиканских войск, в итоге он нанес сокрушительное поражение армии генерала Акзо[320]; сам же генерал был убит.

Эти события не оставили в стороне селения бретонской глубинки, и нередко Дуарнене вздрагивал при звуках сражений.

Возможно, графа не было в Вандее, тогда ничто не мешало ему примкнуть к движению шуанов. Жан Шуан в последние месяцы того рокового 1793 года поднял на борьбу все население департамента Нижний Мен, пройдя от Майнца до Морбиана.

Здесь граф де Шантелен мог сыграть важную роль; так почему бы ему не воспользоваться открывающейся перспективой? Треголан и Кернан обсуждали все возможности. И все же неразговорчивость графа накануне отъезда заставляла Кернана колебаться.

— Он не стал бы скрывать от нас, — повторял бретонец, — если бы собирался возвратиться на поле брани.

— Кто знает?

— Нет, здесь что-то другое.

То один, то другой ходили добывать последние новости с полей сражений; они иногда добирались даже до Вандеи и Морбиана, шум битвы наполнял болью их сердца. Однако, несмотря на все усилия, им не удалось узнать ничего определенного.

Мари дрожала и молилась за своего отца и, оглядываясь вокруг, чувствовала себя почти покинутой в этом мире.

Тогда на нее находило отчаяние. Кернан и шевалье безуспешно пытались ее утешить; от графа все еще не было никаких известий; звуки близких сражений настораживали.

Граф исчез двадцатого марта, а шесть дней спустя вандейцы всеми силами перешли в наступление.

Двадцать шестого марта Мортань отбили у республиканцев; операцией командовал Мариньи, старый приятель Шантелена, который после трех месяцев скитаний вновь стал победителем.

Услышав об этом, Кернан воскликнул:

— Мой господин там! Он в Мортани!

Но, узнав все детали недавнего кровавого сражения, в котором полегли лучшие воины армии роялистов, беспокойство мужчин и молодой девушки достигло предела. Когда через две недели после взятия Мортани от графа все еще не поступило известий, она воскликнула:

— Мой отец! Мой бедный отец погиб!

— Дорогая Мари, — утешал Треголан, — успокойтесь! Нельзя утверждать это, не имея доказательств!

— А я говорю вам, он погиб! — повторяла девушка, не желая слушать шевалье.

— Племянница моя, — вмешался Кернан, — в военное время не так-то легко бывает дать о себе знать. Во всяком случае, мы победили республиканцев.

— Нет, Кернан! Нет никакой надежды! Моя мать погибла в своем замке, а отец пал на поле брани! Я осталась одна, совсем одна!

Рыдания сотрясали ее. Это испытание сломило девушку; ее легкоранимая натура не могла вынести сразу столько ударов. И хотя не было никаких известий о смерти графа, она, как это часто случается с людьми в минуты отчаяния, сама убедила себя, и ничто не могло поколебать ее уверенность.

Когда Мари сказала, что осталась одна на этом свете, Кернан почувствовал, как по его щеке скатилась крупная слеза. Его сердце обливалось кровью, и он не мог не утешить бедную девушку:

— Моя племянница Мари, твой дядюшка все еще рядом.

— Кернан, милый Кернан. — Девушка сжала его руку.

— У тебя всегда будет друг, который тебя любит, — продолжал бретонец.

— Два, — воскликнул Треголан, у которого эти слова вырвались помимо его воли. — Два, моя дорогая Мари, потому что я тоже люблю вас!

— Господин Анри! — удивился Кернан.

— Простите меня, простите меня, Кернан, но эти слова сами вырвались из моей груди. Нет, моя дорогая возлюбленная, ты не одинока в этом мире! Нет, и я буду счастлив посвятить тебе всю свою жизнь.

— Анри! — воскликнула девушка.

— Да, я люблю ее, вы это знаете, Кернан, и вы, кому граф вверил свою дочь, вы одобряете мое чувство!

— Господин Анри, зачем говорить все это, ведь…

— Не бойтесь ничего, Кернан, и вы, моя дорогая Мари; я говорю так, потому что собираюсь покинуть вас.

— Покинуть? — воскликнула Мари.

— Да, оставить вас, кого я так люблю и от кого хотел бы взять в дорогу доброе словечко. Если бы я мог остаться, то сохранил бы этот секрет в глубине своего сердца, как и обещал Кернану, но я ухожу. Надолго ли? Не знаю. А теперь простите мне мои неосторожные слова.

— Но куда же вы отправляетесь, Анри? — не отступала девушка, и интонации ее голоса проникли в самое сердце юноши.

— Куда я отправляюсь? В Пуату, в Вандею, в Мортань, повсюду, где смогу встретить вашего отца, повсюду, где смогу услышать о нем, чтобы сообщить вам, что есть еще один человек на этой земле, не считая Кернана и меня, который любит вас!

— Как! — изумился Кернан. — Вы хотите присоединиться к графу?

— Да, и я найду его или погибну!

— Анри! — вскрикнула Мари.

— Коли так, ступайте, господин Анри, — произнес Кернан глубоко взволнованным голосом, — и да хранит вас Господь. Пока вас не будет, я позабочусь о моей племяннице. Но будьте осторожны, знайте, что мы рассчитываем на ваше возвращение.

— Не беспокойтесь, Кернан, я иду туда не с тем, чтобы умереть, но чтобы разыскать вашего господина, и не может быть, чтобы я не нашел его. Место, которое он занимал в рядах армии роялистов, не позволит ему остаться неизвестным. Я доберусь до Мортани и принесу вам весточку от вашего отца.

— Анри, — добавила девушка, — вы собираетесь подвергать свою жизнь стольким опасностям ради нас! Пусть Господь сопровождает вас на вашем пути, и пусть он вознаградит вас.

— Когда вы уходите? — спросил Кернан.

— Сегодня же вечером. Ночью я буду передвигаться на лошади или пешком, смотря по обстоятельствам, но я дойду.

Приготовления к путешествию были недолгими. Когда настала минута расставания, девушка надолго задержала руку молодого человека в своих руках, не произнося ни слова. Кернан очень растрогался. Анри черпал во взгляде девушки неизмеримые силы. После долгого прощания он направился к двери.

В этот момент она распахнулась и на пороге появился человек, закутанный в плащ.

Это был граф.

— Отец! — крикнула Мари.

— Дочка моя любимая! — Граф прижал ее к своему сердцу.

— О, как мы беспокоились, пока вас не было, а господин Анри собрался уже найти и вернуть вас.

— Храбрый юноша. — Граф протянул руку шевалье. — Вы хотели снова пожертвовать собой.

— Полно! Все хорошо, — произнес Кернан. — Я считаю, что удача не отвернулась от нас.

Граф не открыл причин своего отсутствия и ни словом не обмолвился о достигнутой цели. Бретонец связывал эту отлучку с каким-то заданием соратников по борьбе, чем-то вроде нового заговора, но не решился расспрашивать на этот счет своего господина.

Он лишь подумал, что следует рассказать графу о происходящем. И поведал ему о любви молодого человека, поверенным которого стал сам, и о том, как, видя отчаяние Мари, юноша признался ей, не предполагая, что девушка тоже любит его.

— Никогда еще не было более достойных любви! — добавил бретонец. — Но мы все равно не сможем обвенчать их, так как в округе не осталось ни одного священника. Придется ждать.

Граф лишь молча покачал головой. 

 Глава XIII. ТАИНСТВЕННЫЙ СВЯЩЕННИК.

Действительно, отсутствие священников в департаменте повлекло за собой полный упадок духовной жизни края; в особенности страдали от этого жители деревень. И все же они не желали признавать новообращенных святых отцов, предпочитая отсиживаться в своих домах и не показываться в церкви. Новорожденные дети оставались некрещеными, старики умирали без причастия, браки не только не освящались, но и не регистрировались, так как в это смутное время не действовали даже конторы по записи актов гражданского состояния.

Однако во второй половине апреля в окрестностях Дуарнене произошла значительная перемена. Какой-то священник, пренебрегая многочисленными опасностями, явился сюда исполнять святую миссию.

Вначале об этом говорили шепотом: нельзя было привлекать внимание шпионов, которых власти рассылали по всей стране, но в конце концов стало неоспоримым то, что какой-то таинственный священник поселился в этих краях. В любую погоду — в бурю, по ночам — неизвестный, всегда в одиночестве, обходил соседние селения. Его видели в Пон-Круа, в Крозоне, в Дуарнене, в Пулане. Он посещал не только крупные приходы, но заходил и в самые неприметные домишки на отшибе.

Поговаривали, что он отлично знал здешние места и был в курсе всех насущных проблем. Он появлялся сразу после рождения ребенка, приходил утешать и тех, кто находился на смертном одре. Он почти всегда скрывал свое лицо от любопытных взоров. Но вовсе не обязательно было лицезреть его, чтобы распознать в нем милосердного служителя истинной веры.

Эти факты, вначале мало кому известные, не замедлили привлечь всеобщее внимание. Вскоре о нем заговорили в Дуарнене.

— Сегодня ночью он приходил причастить Керденана, — говорили одни.

— Позавчера он крестил ребенка Брезанелей, — отвечали другие.

— Надо пользоваться его присутствием, — с наивной простотой повторяли другие, — так как с ним в любой момент может случиться несчастье.

Жители окрестных деревень, в целом очень набожные, несказанно обрадовались появлению этого неизвестного, который возрождал духовную жизнь края.

На дороге, ведущей из Дуарнене в Пон-Круа, стоял старый дуб. Говорили, что подле него крестьяне оставляли записки со своими просьбами, и следующей ночью таинственный священник приходил к ним.

Из-за уединенного положения домика Локмайе, его гости долгое время ничего не знали о происходящем. Они разговаривали только с ближайшими соседями и предпочитали поменьше выходить из дома. Они и не подозревали, что уже целых два месяца рядом есть тот, кто может им помочь.

Однако как-то раз слухи о таинственном священнике достигли ушей Локмайе. Тот шепнул Кернану. Бретонец поспешил рассказать об этом своему господину. Отблеск удовлетворения проскользнул в его взгляде.

— Право, — произнес Кернан, — этот священник, должно быть, человек отважный и готовый к самопожертвованию, только в таком случае он может действовать подобным образом.

— Да, — ответил граф, — но в качестве награды его окружают благодарностью.

— Без сомнения, мой господин. И я представляю, как счастливы теперь жители! Знаете ли вы, как трудно умирать без покаяния!

— Да, — согласился граф.

— Для меня, — продолжал бретонец с глубокой убежденностью, — это стало бы самой страшной мукой; новорожденный может подождать с крещением, и каждый имеет право занять место священника возле колыбели, да и возлюбленные могут отложить свадьбу до лучших времен! Но умереть без духовника, стоящего у изголовья, — тут есть от чего прийти в отчаяние!

— Ты прав, мой бедный Кернан.

— Но я думаю, что больше всех обрадуется этой новости господин Анри! Мы многим обязаны этому храброму юноше; к счастью, мы знаем, чем отблагодарить его! Моя племянница получит мужа, на которого она сможет рассчитывать! И наверняка, спасая эту девушку его руками, небо предопределило ее будущее.

— Мы должны подумать над этим, Кернан, — ответил граф. — Будет ли моя дорогая девочка счастлива так, как она того заслуживает? Она достаточно много вынесла, чтобы Небо наконец послало ей безбедную жизнь. Но прежде чем говорить об этом священнику, шевалье, позвольте мне самому уладить дело.

Кернан пообещал ничего не говорить, но шевалье однажды сам услышал от крестьян о человеке, которого уже знала вся округа. Тотчас же он сообщил эту новость бретонцу, который не мог сдержать хитрой улыбки, видя оживление юноши.

— Расскажите об этом сегодня за ужином, — посоветовал он ему.

Анри последовал совету Кернана, и тем же вечером свадьба была решена.

— Но кто пойдет к этому священнику?

— Я, — сказал граф.

Мари бросилась к нему на грудь.

— Все складывается удачно, — сказал Кернан. — Любите ее, молодой человек!

— Да, мой дядя, — ответил Анри, бросаясь ему на шею.

Прошел долгий месяц. Граф больше не возвращался к разговору о таинственном священнике. Но однажды вечером он сообщил молодым людям, что их свадьба состоится тринадцатого июля в гротах Морга. До назначенного дня оставалось еще три недели.

Итак, следовало смириться и ждать. Время ожидания счастья кажется самым долгим, но оно же проходит быстрее всего. Нужно было подумать о тысяче разных мелочей. Кернан хотел, чтобы Мари красовалась в подвенечном платье; он истратил несколько старых экю[321], чтобы купить ей немного лент и рюш. Анри, не сказав никому ни слова, израсходовал все свои сбережения в Шатолене — что, впрочем, оказалось весьма нетрудно — на прекрасный костюм бретонской крестьянки.

Нужно заметить, что Кернан считал невозможным участвовать в церемонии без больших добротных башмаков, и все соседи, не исключая Локмайе, не хотели отставать от него.

В конце концов все было готово еще задолго до назначенного срока. Анри не переставал беспокоиться по поводу присутствия священника. Он знал про дуб у дороги и однажды поутру отправился туда и положил записку, в которой напоминал дату и место предстоящего венчания.

Несколько мгновений спустя прятавшийся неподалеку человек с крайне неприятным лицом подобрал записку и тотчас же исчез.

Наконец наступил последний вечер перед знаменательным событием. Все собрались в комнате на первом этаже. Анри не мог сдержать своего счастья. Граф прочел напутственную речь о честной и праведной жизни на этой земле и произнес волнующие слова. Анри и Мари бросились перед ним на колени и попросили благословения.

— Да, — промолвил граф, — да благословит вас Небо, да простятся вам ваши грехи, да хранит вас Господь всю оставшуюся жизнь! О, мои любимые дети, да исполнится отеческое благословение!

А когда молодые люди встали, он прижал их к своей груди. 

 Глава XIV. ГРОТЫ МОРГА.

Мыс Козы замыкал длинную полоску суши, выступавшую от северного берега бухты. Этот высокий мыс отделял своеобразный маленький заливчик, который был хорошо виден из поселка.

В средней части мыса и находятся знаменитые скалы Морга. В большинство из них можно попасть на лодке даже при отливе, но один, самый большой и самый красивый, доступен только при высокой воде.

Он очень велик. Там есть такие уголки, в которые никогда не заглядывал человек. Зажженные факелы гаснут там от недостатка воздуха, и ничто живое не смогло бы выжить в этих условиях. Но основная часть грота огромна, хорошо проветривается и оставляет неизгладимое впечатление.

Именно она была выбрана для совершения свадебного обряда. По окрестным деревням быстро распространился слух, что в гроте будет отслужена торжественная месса. Можно понять эффект, который эти слова произвели на жителей, так долго лишенных церковных служб. Все рыбаки решили вместе прийти в гроты Морга. Впрочем, выбор самого места обеспечивал безопасность церемонии.

Действительно, прихожане, вынужденные слушать мессу в лодках, были недосягаемы для отрядов республиканцев, если бы те появились на берегу. Это обстоятельство и убедило таинственного священника отслужить мессу публично.

Наступил долгожданный день. Дул благоприятный восточный ветерок. С самого утра потянулось множество лодок, на которых мужчины, женщины, дети, старики покинули пристань Дуарнене и направились к дальней оконечности гавани. Величественное зрелище: целая флотилия лодок с рыбаками в своих лучших одеждах.

Лодка Треголана летела впереди остальных. Мари была очаровательна в своем костюме бретонской невесты. Ее лицо, все еще немного печальное, светилось безграничным счастьем. Анри держал ее за руку. Кернан сидел за рулем, а Локмайе — на носу лодки. Граф де Шантелен ушел из дома рано утром: следовало все подготовить к предстоящей церемонии и в особенности позаботиться о присутствии священника.

Итак, флотилия отчалила перед обедом при прекрасной погоде. Несколько раз ветер свежел, и все лодки одновременно наклонялись к волне и разом выпрямлялись, когда дуновение бриза стихало. Уже скрылись из глаз очертания Дуарнене.

Вскоре стал виден грот. Эту церковь не венчала колокольня, и, предвещая праздничную службу, не звонил радостно колокол, но набожность всех присутствующих превратила грот в истинный храм Божий.

Когда лодки приблизились к нему, вода еще не настолько поднялась, чтобы они смогли проникнуть внутрь; все в ожидании застыли вокруг входа.

Вскоре волны закрыли полоску берега, отделявшую грот от моря, вначале вспениваясь на песке, затем успокаиваясь по мере того, как вода прибывала. Рыбаки направили лодки вовнутрь и расположили их кругом вдоль гранитных стен, отбрасывающих красноватые отблески: казалось, стены этой церкви отделаны сердоликом.

В центре грота из воды выступала уединенная скала — островок площадью в несколько квадратных футов[322]. На нем устроили алтарь: несколько свечей горело в деревянных подсвечниках, и даже волны, казалось, обходили стороной эту скалу, в то время как суденышки покачивались на волнах зыби.

Мари окидывала все вокруг беспокойными взглядами.

— А мой отец? — спросила она у бретонца.

— Он непременно объявится, — ответил Кернан.

— Мари, я люблю вас, — шептал шевалье девушке на ушко.

Вскоре в глубине раздался звон, и все увидели, как на середину грота медленно выплывает лодка. В колокольчик звонил ребенок, на носу греб рыбак, а на корме стоял священник, держащий потир[323]. Лодка подошла к скале, священник, выйдя из нее, поставил святую чашу на алтарь и повернулся к присутствующим.

— Отец! — воскликнула Мари.

— Он! Он! — подтвердил Кернан.

Священником был граф де Шантелен, и, в то время как его близкие, глазам своим не веря от удивления, приходили в себя, граф в глубокой тишине начал свою речь:

— Братья мои, друзья мои! Обращается к вам отец, который, овдовев, стал священником, чтобы приносить людям исцеление духа! Святой епископ, укрывшийся неподалеку от Редона, наделил его правом отправлять религиозные надобности, и он пришел обвенчать свою дочь с тем, кто спас ее от эшафота, и просит вас помолиться за нее.

Рыбаки зашевелились, узнав говорившего и почувствовав его безграничную веру. Мари рыдала, а Кернан не мог произнести ни слова.

Теперь они поняли причину отсутствия графа. Учеба в семинарии в молодые годы позволила ему перешагнуть первые ступени, ведущие к возведению в сан, и в несколько дней он был назначен священником.

Тогда, вернувшись, он использовал ночи, чтобы исполнять святую миссию: он выходил из дома по наружной лестнице, и никто не замечал его отсутствия. Он скрывал свое занятие ото всех, не желая пугать свою дочь опасностями, которые его подстерегали.

Движением руки граф подал знак лодке с женихом и невестой приблизиться к скале и начал церемонию. Слышалось что-то трогательное в голосе овдовевшего отца, венчавшего свою дочь; необычность этой ситуации овладела всеми.

Вскоре шелест волн смешался с шепотом священника. Чувствовалось, как он взволнован.

Наконец настал момент подношения даров, раздался звук колокольчика; все склонились в благоговейной молитве, и священник поднял над головой освященную просфору. В этот момент снаружи раздались крики:

— Огонь!

Страшный грохот сотряс воздух.

— Гвардейцы! Гвардейцы! — закричали со всех сторон.

Лодки повернули в море. Военный бриг «Санкюлот» стоял у берега на якоре и вел прицельный огонь из пушек. С борта корабля спустили на воду шлюпки с солдатами, и они устремились к гроту.

Все смешалось; раненые истекали кровью, одни старались зацепиться за скалы и бежать на равнину, другие — тонули; в дыму ничего нельзя было разглядеть.

Шлюпки республиканцев добрались до места церемонии; одна из них направилась прямиком к алтарю. Кто-то проворно выпрыгнул из шлюпки на скалу.

— А, граф де Шантелен, наконец-то я до тебя добрался! — воскликнул он, хватая графа и передавая его в руки солдат. — Священник и аристократ, твоя песенка спета!

Это был Карваль. Записка, оставленная Анри, попала в руки шпиона. Карваль, прознав о готовящейся церемонии, тут же вышел на корабле из Бреста и застиг несчастных врасплох.

Кернан заметил Карваля, но, услышав крик графа, быстро отогнал лодку в самую темную часть грота.

Однако Карваль успел заметить Мари, чему немало удивился, так как считал, что девушка умерла. Он приказал искать ее повсюду, как только дым рассеется, и Кернан решил спрятать лодку в глубокую расщелину в гранитной скале, куда не проникал даже свежий воздух.

Карваль сыпал проклятиями и требовал продолжать поиски.

— Никого! Никого! Девчонка сбежала от меня! Но разве ее не казнили? Как же им удалось выбраться?

Он направился к выходу. Те, кто смог добраться до берега, улепетывали в разные стороны, и Карвалю пришлось удовольствоваться арестом графа.

Того препроводили на борт судна, которое снялось с якорей и вернулось в Брест.

Положение Кернана оставляло желать лучшего; Мари, без сознания, лежала у его ног, Анри тоже задыхался. Наконец шлюпка Карваля покинула грот. Бретонец поспешил выбраться из укрытия, чуть не ставшего для них могилой. Он обрызгал водой белое как мел лицо девушки.

— Она жива! Жива! — воскликнул юноша.

— Отец! — прошептала Мари.

Оставив Мари на попечение шевалье, чей союз с молодой девушкой еще не был освящен, Кернан бросился в море и вплавь добрался до берега. Не замечая поблизости солдат, он вылез из воды. Повсюду виднелись кровь и трупы. Вскоре он присоединился к уцелевшим рыбакам, прятавшимся среди скал.

— Где республиканцы? — спросил он.

— Там.

Они показали на бриг[324], огибающий мыс Козы.

— А священник?

— На борту, — ответили рыбаки.

Кернан вернулся в грот. Мари, едва дыша, лежала в лодке.

— Что с графом? — встретил его Анри.

— Увезли в Брест.

— Ну так надо идти туда, — воскликнул Анри, — и либо освободить его, либо погибнуть!

— Я тоже так думаю, — согласился Кернан. — К тому же нам нельзя показываться в Дуарнене — мы больше не сможем там чувствовать себя в безопасности. Локмайе вернется на лодке, а мы спрячемся в окрестностях Бреста и будем ждать.

— Но как туда добраться?

— По суше.

— А Мари?

— Я понесу ее, — ответил Кернан.

— Я пойду сама, — раздался слабый голос девушки. — В Брест, в Брест!

— Дождемся темноты, — умерил ее пыл Кернан.

Весь день они мучились от страха и безнадежности. Словно удар молнии поразил молодых людей на пороге счастья.

Когда начался ночной прилив, Кернан вывел лодку в море. Друзья добрались до берега, бретонец пожал руку Локмайе и, поддерживая Мари, направился через поля.

Полчаса спустя беглецы достигли деревни Крозон в полулье от грота. На дороге им попадались еще не остывшие трупы. Прошел еще час. Они шли не останавливаясь.

Куда направлялись эти несчастные? Что они собирались делать? На что надеялись? Как спасти графа от смерти? Они и сами не знали этого, но все же шли вперед. Они оставили позади деревни Пен-о-Мене, Лескоа, Ласпило и наконец, после двух часов ходьбы, добрались до местечка Фрет на берегу залива, недалеко от Бреста.

Они уже выбились из сил, но, к счастью, нашли рыбака, который перевез их через залив.

В час ночи они высадились недалеко от Бреста, со стороны Рекувранса, возле местечка Ле-Порзик, где и устроились на ночь в грязном трактире.

На следующий день Кернан узнал, что бриг «Санкюлот» вернулся в Брест с важной добычей, захваченной у берегов Бретани.

С этими вестями он возвратился в трактир.

— Теперь, Анри, — заявил он, — я оставляю вас с невестой и отправляюсь в город, разузнать что к чему.

Кернан пошел вдоль берега на Рекувранс и вскоре добрался до Бреста. Весь день он бродил возле замка.

В Бресте царил невыразимый ужас. Кровь на площадях лилась ручьями. Один из членов Комитета общественного спасения, Жанбон Сент-Андре, развязал здесь жесточайший террор. Революционный трибунал заседал день и ночь. Палачами на гильотину ставили даже детей, «чтобы научить их читать в сердцах врагов Республики».

К кровавому угару примешивалось безумие.

Карваль хотел, чтобы девушку гильотинировали на глазах отца, и поклялся разыскать ее любой ценой.

— Этого не случится, — сказал себе Кернан. — Небо никогда не позволит свершиться такому!

Как бы то ни было, Карваль, получив поздравления от клубов и проконсула, в тот же день возвратился в Дуарнене и продолжил свои поиски.

Кернан в тот же вечер вернулся в Ле-Порзик; он поведал молодым людям, что казнь графа отложена, не раскрывая причин задержки, и объявил, что отныне будет каждый день наведываться в Брест, чтобы быть в курсе происходящего. Но с особой настойчивостью просил он своих друзей не выходить никуда из комнаты.

Впрочем, Мари чувствовала себя совсем разбитой этим последним свалившимся на нее несчастьем.

Тринадцать дней Кернан уходил рано утром и возвращался под вечер, не принося никаких новостей. Большинство рыбаков, арестованных в гроте Морга со своими женами и детьми, казнили. Что же касается графа, то только чудо могло спасти его.

На четырнадцатый день, двадцать шестого июля, Кернан, как обычно, ушел поутру, но не вернулся, и Анри провел ночь в страшной тревоге. 

 Глава XV. ПОКАЯНИЕ.

Причиной отсутствия Кернана стала неожиданная встреча. Было девять часов вечера; бретонец возвращался в смятении: на завтра назначили казнь графа де Шантелена. Карваль, не сумев разыскать девушку, решил не откладывать исполнение приговора.

Кернан поклялся использовать все средства для того, чтобы похитить графа с телеги, на которой приговоренных доставляли к эшафоту. Но сперва он — может быть в последний раз — хотел увидеть шевалье и свою племянницу. Пробродив весь день у тюрьмы, он возвращался быстрым шагом.

Уже миновав порт и пробираясь узкими и кривыми улочками Рекувранса, он вдруг заметил впереди человека, чья походка показалась ему знакомой. Еще не стемнело, и он не мог ошибиться. Некоторые детали наталкивали его на мысль, что перед ним именно тот, кого он так люто ненавидел. Вскоре сомнений уже не оставалось.

«Карваль! — произнес он про себя. — Карваль!».

Ненависть, гнев, жажда мести на мгновение ослепили его. Он уже готов был наброситься на негодяя и прикончить его на месте, но ему удалось сдержаться.

«Теперь тебе не уйти! Побольше хладнокровия», — подумал он.

Кернан пошел за Карвалем; на ходу сняв башмаки и забежав вперед, он следил за своим врагом, идя по следу, как индеец в прериях Америки.

Карваль поднимался по бесчисленным маленькими улочкам квартала. Темнота понемногу опускалась на город. Впрочем, негодяй, не подозревая о том, что бретонец находится в городе, и не узнал бы его. Однако вскоре он заметил, что за ним следят, и ускорил шаг. Кернан, опасаясь, как бы добыча с минуты на минуту не скрылась за какой-нибудь дверью, решил действовать. Он прибавил шагу и настиг Карваля вблизи дороги, опоясывающей город по линии укреплений.

Карваль отступил и спросил неуверенно:

— Что тебе надо от меня, гражданин?

— У меня для тебя донос, — ответил Кернан, хватая Карваля за руку.

— Для этого есть другие место и время.

— Вовсе нет. Для такого патриота, как ты… у меня сообщение государственной важности.

— Ну, что ты хочешь?

— Ты ищешь гражданку де Шантелен.

— А! — заинтересовался Карваль, обретая доверие в своей ненависти. — Ты знаешь, где она?

— Она у меня, — произнес бретонец. — Я могу ее выдать.

— Сейчас же?

— Без промедления.

— А что ты за это хочешь? — спросил негодяй.

— Ничего. Идем же.

— Погоди. Рядом — пост. Я возьму с собой несколько человек. Не позднее завтрашнего дня она сдохнет на глазах у своего отца.

Железные пальцы бретонца так сильно сдавили руку Карваля, что тот не сдержал крика боли. В этот момент свет от уличного фонаря упал на лицо Кернана, и Карваль узнал собеседника. Черты его лица исказились, и нечленораздельный вопль сорвался с его губ:

— Кернан! Кернан!

Он пытался позвать на помощь, но язык не повиновался ему. Бандит — самый трусливый из людей — дрожал всем телом. Впрочем, его можно было понять: Кернан смотрел на него горящим взглядом, сжимая в руке огромный кухонный нож. Острие ножа упиралось в грудь негодяя.

— Одно слово — и ты умрешь, — сказал бретонец глухо. — Пойдем.

— Но что ты хочешь от меня?

— Показать тебе мадемуазель де Шантелен. Возьми меня под руку! Ну же, без церемоний! И без фокусов! Мы пойдем по улицам, мимо постов, и ты будешь все время чувствовать, как мой нож упирается тебе в сердце. Малейший крик — и ты умрешь. Но я знаю, что ты трус, ты не закричишь.

Карваль не мог ответить. Удерживаемый железными тисками пальцев бретонца, он последовал за ним. Двое взявшихся под руки мужчин скорее походили на двух закадычных друзей. Кернан направился к воротам Рекувранса. Много раз запоздалые прохожие встречались им на пути, но Карваль не раскрыл рта. Он чувствовал, как острие кинжала режет его одежду.

Улицы становились все более пустынными. Тяжелые облака погрузили городок во мрак. Временами Кернан так сильно сжимал руку своего спутника, что из его груди вырывались глухие крики.

— Мне больно, — говорил он.

— Ничего, — отвечал бретонец.

Вскоре они пришли к потайной двери в крепостной стене. Здесь находился пост республиканской гвардии, и все пространство освещалось. Солдаты маячили взад и вперед. Достаточно было одного крика, чтобы привлечь их внимание, но Карваль молчал.

В десяти шагах стоял часовой, Карваль едва не задел его; стоило лишь подать знак, но он не сделал этого. Кинжал Кернана царапал ему грудь, и несколько капель крови просочилось сквозь одежду.

Вскоре двойная стена, окружавшая город, осталась позади. Спутники прошли по проезжей дороге уже с четверть лье в полной тишине, Карваль все держался рядом с Кернаном. Затем последний свернул на боковую тропку и очутился на невозделанной равнине, окруженной высокими прибрежными скалами. Было слышно, как волны разбиваются об утесы, уходящие под воду на сотни футов.

Здесь Кернан остановился.

— А теперь, — проговорил он глухо, но с непоколебимой решительностью бретонца, — теперь ты умрешь.

— Я! — воскликнул негодяй.

Быть может, он хотел позвать на помощь, но слова застыли в горле.

— Можешь кричать, — продолжил бретонец, — можешь молить о пощаде, никто тебя не услышит, даже я. Ничто не в силах спасти тебя. На твоем месте я принял бы смерть с достоинством, а не как трус.

Карваль попытался вырваться, но бретонец ухватил его одной рукой и прижал к земле.

— Кернан! — шептал Карваль прерывающимся голосом. — Пощади! Я богат, у меня есть золото; я дам тебе много золота, очень много! Пощади! Пощади!

— Пощадить тебя, несчастный?! — воскликнул Кернан страшным голосом. — Тебя, который своею рукой убил нашу добрую госпожу; тебя, который арестовал нашего господина и послал его на казнь; тебя, который собирался и нашу дочку отправить на гильотину! Тебя, бретонца, который предал свою веру; вора, подстрекателя, который разрушил, разорил и сжег свою страну! А?! Бог проклянет меня, если я не уничтожу тебя! Умри же!

Карваль лежал на земле, и бретонец уже занес руку с ножом, собираясь прикончить негодяя. Но его рука застыла на полпути. Его осенила внезапная мысль. Нередко во время войны те же религиозные чувства, которые поднимали на борьбу вандейских крестьян, останавливали исполнение приговора над пленными республиканцами. То же произошло и на этот раз.

Кернан поднялся и сказал:

— Ты умрешь, но не без покаяния.

Карваль с трудом разбирал его слова. Но, так или иначе, смерть отступила, и он начал слабо надеяться на спасение. Он не мог шевельнуться. Кернан приподнял его одной рукой, продолжая говорить сам с собой и не обращая внимания на негодяя:

— Да, нужно его исповедать. Я не имею права убивать его без покаяния. Но где взять священника? Все же я непременно должен разыскать его, пусть мне для этого придется возвратиться в Брест. Любого, даже продавшегося, даже богохульника. Такой будет в самый раз для этого мерзавца!

Приговаривая так, бретонец возвращался в Брест. Карваль висел на его руке неподвижной массой, и капли крови на камнях отмечали их путь.

Вскоре вдали показались городские стены, Карваль, в котором еще не умер инстинкт самосохранения, решил, оказавшись в городе, сразу же позвать на помощь, даже если это будет стоить ему жизни. Он широко раскрыл глаза и наблюдал, как крепостной вал понемногу выступает из темноты. Еще несколько шагов, и он мог предпринять последнюю попытку спастись.

В этот момент он заметил, как из ложбинки, которая перерезала проезжий тракт, вышел человек. Карваль собрал все оставшиеся силы и рванулся из объятий бретонца. С криком: «Спасите меня! Спасите меня!» он бросился по направлению к неизвестному.

Однако Кернан в два прыжка настиг Карваля. Затем, присмотревшись к человеку, который волей случая оказался на его пути, он испустил полный радости дикий крик.

— Ивна, — воскликнул он, — отец Ивна! Кто осмелится утверждать, что нет правосудия Божьего? Смотри, Карваль, вот священник.

Карваль отшатнулся.

— Ивна, — обратился к нему Кернан, — я тебя знаю. Это я спас тебя с острова Тристан. Ты священник, этот человек приговорен к смерти, исповедуй его.

— Но… — начал священник.

— Никаких возражений! Никакой пощады! Повинуйся!

Ивна начал отказываться, но Кернан занес над ним свою руку.

— Не заставляй меня прибегать к насилию! Исповедуй этого человека. Если он не сможет говорить, я помогу ему освежить память. Он убийца и вор! У него есть всего несколько минут, чтобы раскаяться, прежде чем предстать перед Всевышним.

Тогда произошло нечто ужасное. Негодяй, перед которым внезапно предстала вся его жизнь начиная с детских лет, стал бормотать невнятные признания, плакать, молить о снисхождении. Карваль сам не понимал, что он говорит. Ивна дрожал всем телом, ужас охватывал его, он едва слышал слова приговоренного, не осознавая их. В конце концов, не в силах дольше присутствовать при этой сцене, он наспех совершил отпущение грехов и побежал прочь без оглядки.

Он еще не успел добежать до ложбинки, когда ужасный крик раздался в ночи. Секунду спустя священник увидел человека с трупом другого на плечах. Он медленно подошел к прибрежным скалам и сбросил мертвеца в темные волны бухты. 

 Глава XVI. ДЕВЯТОЕ ТЕРМИДОРА[325].

В полночь Кернан возвратился в Ле-Порзик. Он объявил, что сейчас только убил Карваля. Мари, дрожа, скрылась в своей комнате. Как только она удалилась, бретонец схватил за руку шевалье.

— Завтра казнь, — прошептал он.

Анри побледнел.

— Да, завтра, но перед эшафотом я вырву нашего господина из рук смерти или умру!

— Я пойду с вами, Кернан, — сказал юноша.

— Напротив, нужно, чтобы вы остались, если мне суждено умереть. Мари еще ничего не знает. Бедный ребенок! Завтра она станет сиротой или ее отец вернется.

Анри было заупрямился, но рассудок, в согласии с его чувствами, повелевал ему неотлучно находиться возле своей невесты.

Ни Кернан, ни Анри не спали в эту роковую ночь. Бретонец истово молился.

Утром Кернан обнял Мари, пожал руку шевалье и направился по дороге на Рекувранс. У него не было продуманного плана. Он полагался на то, что обстоятельства сами подскажут ему план действий.

В шесть часов он вошел в город и направился к тюрьме. Два часа прошли в томительном ожидании. Он видел, как подъехала телега, выкрашенная в красный цвет. В восемь часов она выехала из ворот тюрьмы со своим грузом. И среди приговоренных находился граф де Шантелен. Повозку окружали национальные гвардейцы; погребальный кортеж направился к эшафоту.

Граф заметил Кернана в толпе. В его взгляде мелькнул немой вопрос. О чем еще мог спрашивать отец, как не о своей дочери?..

По знаку, поданному Кернаном, он понял, что она в безопасности, и улыбка заиграла на его губах. Он сложил руки в благодарной молитве.

Повозка продвигалась среди огромной толпы. Санкюлоты города, члены клубов, все отбросы общества, собравшиеся здесь, бросали в лицо приговоренным оскорбления, угрозы и грязные ругательства. Граф — аристократ и священник — вызывал самые громкие проклятия.

Кернан шел позади телеги. На повороте улицы он заметил машину смерти, до нее оставалось не более двухсот шагов.

Вдруг возникла заминка. Происходило что-то необычное, толпа заволновалась. Крики мешались с воем. Послышались слова:

— Довольно! Довольно!

— Поверните телегу!

— Долой тиранов! Долой Робеспьера! Да здравствует Республика!

Достаточно было лишь одного слова. В Париже наступило 9 термидора. Телеграф, поставленный на службу Конвенту два года назад по предложению Шапа[326], мгновенно разнес сенсационное известие. Робеспьер, Кутон, Сен-Жюст, в свою очередь, взошли на эшафот.

Тотчас наступило отрезвление, отвращение к крови. Милосердие на миг победило гнев, и страшная повозка остановилась. Кернан тут же бросился к ней, схватил графа под одобрительные крики толпы, и полчаса спустя тот уже сжимал в объятиях собственную дочь.

В течение нескольких дней, пока не рассеялось всеобщее недоумение, вызванное событиями 9 термидора, граф и его близкие смогли покинуть страну и наконец укрыться в Англии. Бог дал этим несчастным то, что они уже и не надеялись получить.

Так заканчивается эта история — история самых жестоких дней Террора. Нетрудно догадаться, что было потом.

Свадьба Анри де Треголана и Мари состоялась в Англии, где вся семья прожила несколько лет.

Как только все эмигранты получили возможность вернуться на родину, граф одним из первых воспользовался этим. Он возвратился в поместье Шантелен вместе с дочерью, Анри и бравым Кернаном.

Здесь они зажили в счастии и спокойствии. Граф стал священником в маленьком приходе, предпочитая этот скромный сан высоким титулам, которые ему предлагали; местные рыбаки и по сей день с благодарностью и грустью вспоминают благородного отца де Шантелена. 

Послесловие.

В ОЖИДАНИИ ВОЗМЕЗДИЯ.

Если определить общую тему соединенных под обложкой этого тома произведений Жюля Верна, то ею будет, безусловно, возмездие. Положительные персонажи всех трех произведений сталкиваются с негодяями, совершающими преступления. Целью жизни благородных героев, а следовательно, и сюжетом верновских произведений, становится совершение возмездия. Разными путями идут эти люди к поставленной цели, и — строго по законам жанра — возмездие настигает мерзавцев в самом конце книги.

Наиболее размыто заявленная тема реализуется в «Золотом вулкане», в самом значительном романе этого тома, одном из восьми законченных романов, найденных после смерти писателя в его столе.

Здесь отмщение не является самоцелью «джентльмена-фермера» Самми Скима и его кузена Бена. Можно даже утверждать, что автором наказывается не столько преступление, сколько порок. В основе сюжета — осуждение алчности. Поддавшиеся этой губительной страсти Хантер и Мэлоун несут наказание за отказ от человечности.

События «Золотого вулкана» связаны с пресловутой «золотой лихорадкой», охватившей полмира после открытия 17 августа 1896 года россыпных месторождений золота на притоках Юкона. По словам Верна, эта эндемическая болезнь привела к великому множеству жертв.

Видимо, автор «Необычайных путешествий» задумал написать роман о золотоискателях по горячим следам. К этому побудили его и события семейной жизни: единственный сын писателя Мишель Верн тоже отправился на поиски призрачного счастья. В октябре 1899 года в письме Этцелю-младшему Жюль сообщает: «Сейчас я целиком ушел в клондайкские прииски. Только вот найду ли там стоящий самородок? Увидим. Во всяком случае, ковыряюсь как настоящий старатель»[327]. Закончен роман был скорее всего в первой половине следующего года, и раньше «Маяка на Краю Света». Однако автор, очевидно, не надеялся на благоприятное отношение к новому произведению издателя — слишком несозвучным духу времени оказался роман. «Вулкан» прочно обосновался в ящике письменного стола, и вопрос об его издании встал только после смерти Верна.

Текст романа не требовал никакой правки, если не считать нескольких невыверенных цифровых данных да разночтений в написании имен. Подобные недоделки характерны для всех поздних произведений писателя, поскольку обычно он работал одновременно над несколькими романами и оставлял проверку личных имен и фактических данных на последний момент, производя перед сдачей издателю последнюю «косметическую» отделку рукописи. Места, требующие такого дополнительного просмотра, выделялись Верном вопросительными знаками на полях беловика.

Естественно, Мишель из всех отцовских рукописей предложил Этцелю прежде всего «Золотой вулкан». Однако издателю роман не понравился. И больше всего — пессимистический финал, да и весь сюжет требовал, по его мнению, существенного оживления. Мишелю срочно пришлось засесть за переделки в соответствии с пожеланиями издателя. Он не останавливается перед такими «мелочами», как изменение названий глав, сокращение пространных отцовских описаний, введение диалогов, часто в «телеграфном» стиле, изменение фамилий и сущности персонажей. Так, вместо директрисы доусоновского госпиталя в новом варианте появляется господин Патрик Ричардсон, который «по совместительству» оказывается дядюшкой юных героинь романа. И сами эти героини из набожных сестер милосердия превращаются в очень красивых кузин Эджертон, Эдит и Джейн, в которых волею судьбы предстоит влюбиться героям кузенам. Из побочных персонажей, занимающих у старшего Верна совсем немного места, кузины становятся первоплановыми персонажами, особенно Джейн-Жанна. Мишель увеличивает вторую часть романа сразу на три главы, для чего, естественно, придумывает новые сюжетные ходы. Не останавливается он ни перед введением новых персонажей, ни перед написанием новых сцен. Так возникает второй приступ лагеря золотоискателей у подножия Голден-Маунт, похищение Жанны, убийство Мэлоуна, по-иному описано и первое столкновение техасцев с девушками во время морского перехода на «Фут-Боле». Хантера в версии сына не застрелит Нелуто: он разобьется, упав со склона Золотого вулкана. В довершение всего к ногам кузенов скатывается золотой самородок, размозживший голову техасского негодяя. Даже один этот самородок будет высоко оценен, что даст участникам экспедиции вполне ощутимое вознаграждение за труды. Больше того, пока братья странствуют на Крайнем Севере, на затопленном клондайкском участке возобновляются работы, а руководит ими Эдит Эджертон! И руководит весьма успешно, так что банковский счет кузенов за время их отсутствия существенно растет. Мишель ведет действие к вполне естественному, по его мнению, финалу: двойной свадьбе. Двоюродные братья Самми и Бен женятся на двоюродных сестрах Эдит и Джейн. Короче говоря, «из строгого и мужественного приключенческого романа, построенного на символичных поисках, получился сентиментальный водевиль»[328]. В итоге у сына вышла апологетика «золотой лихорадки», тогда как отец иронично издевался над нею.

Приводя раз за разом поиски золота к неудачам, Жюль Верн как бы пытался подвести читателя к единственно разумному заключению: «золото приносит с собой только разрушение и нищету»[329]. Исследователи творчества Верна утверждают, что презрение к «желтому металлу» появилось у писателя еще со времен работы биржевым маклером (1857 г.). Промелькнув побочным сюжетом в первом большом романе («Пять недель на воздушном шаре», 1863), оно, оказывается, прошло с писателем через всю жизнь и вновь проявилось в последних романах — тех, что называют «посмертными», а именно, в «Маяке на Краю Света», «Погоне за метеором», «Золотом вулкане», «В Магеллании». Хотя подобные настроения заметны и в более ранних книгах — «Второй родине», «Гекторе Сарвадаке», «Плавучем острове», — именно в последних романах они вырвались наружу, да так, что заполнили собой целые произведения. Читатель согласится, что автор, критикующий бога капиталистического общества, золотого тельца, должен обладать солидным имуществом и смелостью. У Верна, практически никогда не вступавшего в конфликт с общественным мнением, оказалось в избытке и мужества, и смелости. Надо ли говорить, что в эпоху всеобщего стремления к обогащению с подобными идеями вряд ли можно было рассчитывать на большой успех и огромные тиражи. Наоборот, тиражи стремительно снижались: так, если дешевое издание «Пяти недель на воздушном шаре» (а именно дешевые издания среди французских издателей считались критерием популярности) за последние двенадцать лет жизни писателя вышло общим тиражом 76 тыс. экземпляров, «Михаил Строгов» — 54 тыс., «Таинственный остров», «20 000 лье под водой», «Путешествие к центру Земли» — свыше 40 тыс. экземпляров каждый, то «Кловис Дардантор» (1896) и «Завещание чудака» (1899) появились в 6 тыс. экземплярах, «Великолепная Ориноко» (1898) и «Братья Кип» (1902) — в 5 тысячах, «Вторая родина» (1900) и «Путешествие стипендиатов» (1903) — в Фх и т. д.[330]. Этцелям, и отцу и сыну, приходилось бороться с убийственной иронией Верна (они все-таки были коммерсантами, то есть людьми, объективно подверженными «проклятой жажде золота», как пару тысяч лет назад выразился Вергилий). Каков был характер их правки? Во «Второй родине» (гл. XI) автор писал: «Как только проведают про существование золотоносных территорий, как только узнают, что Новая Шотландия богата золотыми самородками, искатели золота устремятся сюда толпами, вследствие чего появятся все беды, беспорядки, преступления, порождаемые добычей этого металла». После вмешательства Этцеля-младшего в тексте романа осталось: «...как бы не наводнили колонию эти золотоискатели, после которых остаются только беспорядок и нищета»[331].

Но одно дело избавиться от отдельных выражений, описаний, совсем другое — переделать сюжет. Писатель на такую переделку никогда бы не согласился, а потому и держал рукопись в ящике стола. Мишелю своеобразное нестяжательство отца было чуждо, и он без особого сопротивления удовлетворил требования издателя.

Впрочем, до конца вытравить язвительную отцовскую интонацию сыну не удалось. Выразителем верновского сарказма в романе является Самми Ским. Вспомните только его замечательные слова: «До чего ужасна золотая лихорадка! Нет, это вовсе не перемежающаяся малярия! Какой-нибудь хиной ее не остановишь! От нее не излечишься и разбогатев! Золота всегда мало!.. Даже тогда, когда его слишком много!» Это, что называется, философия на все времена, как сказал бы один из героев романа, доктор Пилкокс.

Мы можем считать, что Жюль Верн передает свои собственные ощущения, когда вкладывает в уста все того же Самми оценку старательского труда: «Меня действительно охватывает священный ужас от всей этой гнусной жажды золота, от этого безудержного желания разбогатеть... пусть даже ценой неисчислимых бед!.. Это не труд! Это лотерея! Это погоня за крупным выигрышем, за огромным самородком...» Остается только догадываться, как сам Мишель относился к подобным тирадам, обращенным непосредственно к нему. Может быть, он считал, что Самми слишком далек от жизни, слишком неопытен, слишком литературен?

Однако в другом случае сын постарался избавиться от намека отца. Замерзший француз «из добропорядочного семейства», открывший Золотой вулкан, в авторском варианте носит фамилию Лорье (по-французски: «лавровое дерево»). Верн, как известно, считал свою фамилию произошедшей от французского слова «ольха» (vergne). Неизвестно, воспринял ли сын фамилию персонажа как очередной отцовский намек, но он переименовал соотечественника в Ледуна[332].

Есть в романе и другая тема, которой коснулось, хотя и в гораздо меньшей степени, бойкое перо Мишеля. Речь идет о покорении полярных широт. Эта тема с юношеских лет волновала писателя. Жюль только что издал «Ледяного сфинкса». Одновременно с «Золотым вулканом» он работал над «Россказнями Кабидулена». Можно сказать, что до конца своих дней писатель оставался верным своему юношескому увлечению. «Нет труда изнурительнее, чем прокладывать дорогу», — свидетельствовал другой большой писатель, создавший замечательные произведения о Севере[333]. Произведения Джека Лондона во французских переводах стали появляться уже после окончания Ж. Верном «Золотого вулкана». Естественно, свидетельства гениального очевидца были ярче и правдивее верновских фантазий. Сравните, например, относительно беззаботное плавание выдуманного «Фут-Бола» и реальный рейс его нелитературного собрата: «...когда Нарвал проходил залив Королевы Шарлотты и качался, вставал на дыбы, метался как бешеный...»[334]. Возможно, поэтому при издании книги сын решил избавиться от некоторой доли отцовских пейзажей. Но, даже сознавая их неточность, нельзя не пожалеть о самоуправстве сына, потому что Верну принадлежит бесспорное первенство если и не в самом открытии в рамках художественных произведений темы освоения Севера, то уж — и это безусловно! — в ее последовательной и подлинно поэтической разработке.

Переписанный Мишелем «Золотой вулкан» увидел свет в «Магазэн д’эдюкасьон э рекреасьон» за 1906 год. В августе и ноябре того же года вышли книжные издания романа. На русском языке это произведение впервые было опубликовано в предреволюционном сойкинском собрании сочинений Ж. Верна. Оригинальная авторская версия романа выпущена только в 1995 году, в парижском издательстве «Аршипель». Данное издание — первый перевод этой версии на русский язык.

Роман «Маяк на Краю Света» полностью посвящен теме возмездия. Он во многом необычен для Верна. Прежде всего для серии «Необыкновенные путешествия» нехарактерно эдакое классицистское «единство места», строго выдержанное автором на этот раз. В общем соблюдено и «единство действия», поскольку главная сюжетная линия построена на попытке банды мародеров и разбойников покинуть уединенный остров Эстадос (Штатов). Единственное условие классической драматургии, которое автор нарушает, — «единство времени», поскольку действие происходит между 9 декабря 1859 года и 18 марта 1860 года. Автор не случайно отнес события романа на сорок лет назад. Дело в том, что во время работы Ж. Верна над романом на острове Эстадос не только уже существовал маяк на шестидесятичетырехметровом мысу у входа в бухту Сан-Хуан, видимость которого достигала 14 морских миль, но и находилась (вплоть до 1903 г.) каторжная военная тюрьма, которую аргентинское правительство вынуждено было перенести на материк после жестокого подавления мятежа узников. Мало того, этот фундаментальный маяк сменил работавшее с начала 80-х годов временное деревянное сооружение, функционировавшее с меньшей пользой для мореплавателей.

Всей своей атмосферой «Маяк» резко отличается от большинства прежних сочинений Жюля Верна. «В романе с острой интригой нет ни одной из тех забавных сцен, которыми прежде автор имел обыкновение украшать свои произведения. Он суров, подобно острову Эстадос», — характеризует эту книгу Жан Жюль-Верн[335].

Роман необычайно мрачен для такого «легкого» писателя. Объяснение этому внук находит в физическом состоянии деда. Жюль находился в депрессии, когда его здоровье резко сдало. Видел он уже только одним глазом, да и то с трудом. Рука плохо слушалась, хотя гигантской концентрацией воли писателю удалось сделать почерк разборчивым. Писал он, правда, карандашом, старательно обводя текст законченных глав чернилами. Начало работы над романом относится к 1897 году. Завершен он был скорее всего в 1901 году.

Тему возмездия больной Верн доводит до логического конца. «Добро, можно сказать, одержало победу над злом, ибо виновники понесли заслуженное наказание. Но думать так было бы ошибкой, ибо жертв оказалось чересчур много»[336].

«Маяк на Краю Света» начал печататься в «Магазэн д’эдюкасьон э рекреасьон» в 1905 году, уже после смерти автора. 15 августа и 15 ноября, как всегда у Этцелей, вышли книжные издания — дешевое карманного формата и более дорогое, иллюстрированное, «подарочное» издание. В русском переводе роман впервые увидел свет в составе уже упомянутого сойкинского собрания сочинений.

Небезынтересно будет упомянуть, что с романом связан один из эпизодов современной истории авантюрных путешествий. В 1998 году француз Андре Бронер, отмечая столетие романа «Маяк на Краю Света», решил добраться до острова Эстадос, построить копию деревянной хижины, служившей маяком в 80-е годы XIX столетия, и зажечь сигнальный огонь. 24 января он с группой энтузиастов высадился в бухте Сан-Хуан. Десять дней понадобилось для перегрузки с доставившего путешественников посыльного корабля строительных конструкций, иные из которых весили несколько центнеров. Около месяца заняло строительство многогранного сооружения с конической крышей. Общая высота «сарайчика» достигала четырех с половиной метров. Правда, с прожектором сначала возникли проблемы: фотоэлектрическая система не работала. 26 февраля состоялось торжественное открытие маяка, но праздник был прерван: надвигался характерный для этих мест шторм, так мастерски описанный Жюлем Верном. Судну пришлось срочно покинуть негостеприимные берега острова Эстадос, предварительно забрав на борт «маячную команду»[337].

На теме возмездия построена и ранняя повесть писателя «Граф де Шантелен». Здесь автор даже противопоставляет тривиальную корыстную месть, жаждой которой движим негодяй Карваль, и благородное возмездие, которое его поджидает. Естественно, христианская мораль, носителем которой в повести выступает граф де Шантелен, передает наказание в руки высшего существа. Граф так и заявляет о своем бывшем слуге: «Ему не избегнуть суда Всевышнего». Не так полагает Кернан, молочный брат графа: «Для него этот суд должен начаться еще на земле». И — с помощью автора — Кернан осуществляет справедливое возмездие, что совсем неудивительно при резкой антиреспубликанской направленности книги.

Повесть написана в начале 60-х годов, в душной атмосфере Второй империи, когда республиканские идеи — мягко говоря — не приветствовались. Больше того, молодой Верн был свидетелем кровавого разгрома революции 1848 года и надолго проникся недоверием к идеям, возмущавшим одну часть народа против другой. Именно поэтому автор несправедлив к людям, делавшим за семь с лишком десятилетий до написания повести Великую французскую революцию. Его симпатии сначала на стороне вандейских мятежников, а потом их бретонских единомышленников — точно так же, как через шесть лет после написания повести, в скорбном и тяжелом для Франции 1870 году они, симпатии романиста, были на стороне правительства, пытавшегося подавить революционное брожение в народе. Тогда Верн ясно выразил свою позицию в одном из писем: «Очень надеюсь, что в Париже на некоторое время сохранят национальную гвардию и она будет расстреливать социалистов, как собак. Республику можно сохранить только такой ценой, и правительство имеет право быть безжалостным к социализму, потому что только оно справедливо и законно»[338].

«Скорбным недоразумением» называл Вандейское восстание Виктор Гюго. Но недоразумением оно ни в коей мере не являлось. Жан Жорес называет другие причины восстания. В краю полунищих арендаторов и мелких фермеров, в краю редких городов и селений чрезвычайно велика была роль духовенства, по-своему объединившего общество. И крестьянам не понравилось, что священника, «жившего среди них много лет и говорившего с ними на языке близкого и понятного человека», только лишь за отказ присягнуть Революции «вдруг заменяли другим, им незнакомым, который, быть может, и не получил истинной божественной инвеституры»[339]. Не случайно Гюго обронил: «Вандея — это мятеж попов»[340].. Революция отменила не только сословное неравенство. Она снесла и непомерный налоговый гнет, побуждавший в течение доброй половины ХVIII века бунтовать крестьян различных областей Франции. Население Вандеи «при его узком эгоизме и ограниченном умственном кругозоре принимало благодеяния Революции и отвергало налагаемые ею обязанности»[341].

А в числе таковых можно, например, назвать обязанность арендаторов имущества эмигрировавших дворян платить налог не только за себя, но и за владельца-эмигранта. Жорес приводит обширную выдержку из письма прокурора-синдика дистрикта Ле-Сабль-д’Олонн с характеристикой вандейских простолюдинов: «Что касается морали, то я думаю, большая часть народа развращена фанатизмом и стараниями внутренних врагов. Я часто видел приметы того, когда даже клятвопреступление не останавливало этих заблудших людей; я часто видел и примеры их несправедливости и жестокости... Что касается политики, то эти же люди одинаково неспособны как судить о ней, так и что-либо в ней понять. Для них Революция — длинный ряд несправедливостей. Они сожалеют о своих прежних привилегированных господах, в то время как эти честолюбивые люди давили их своей спесью и своей тиранией; они сожалеют о высланных священниках, в то время как эти лицемеры их обманывали, похищая их деньги. Они ненавидят священников, верных закону, потому что, менее скрытные или менее лукавые, чем неприсягнувшие священники, они говорят языком свободы и природы. Они страшатся установленных властей, в то время как эти власти созданы только для того, чтобы сделать их жизнь счастливой»[342].

Виктор Гюго, говоря о непримиримом противоречии между Революцией и вандейским крестьянином, сравнивает эти антагонистические силы: «Поставьте рядом с грозным шествием разгневанной цивилизации, которую со всех сторон обступают враги, грозя уничтожить все ее благодеяния, с этим стремительным, неистовым натиском прогресса, несущего с собой необъятные и непонятные улучшения, — поставьте рядом с этими великими, не знающими себе равных событиями своеобразного, торжественно-серьезного дикаря, длинноволосого, светлоглазого человека, питающегося молоком и каштанами, прикованного к своему полю, к своему двору, к своей соломенной кровле... человека, который умеет только подгонять быков, точить косу, кое-как возделывать землю, печь гречневые лепешки, который прежде всего чтит свою соху, затем свою бабушку... поставьте их рядом и спросите себя, может ли этот слепец вместить это сияние, оценить этот свет?»[343].

Восстание вспыхнуло вроде бы стихийно. Но на самом деле оно тщательно готовилось дворянством и духовенством. Непосредственным толчком для мятежа стала казнь короля. Впоследствии роялисты вспоминали, что с выступлением поспешили на полмесяца. Восстание должно было начаться после высадки английских и эмигрантских войск. Подвела и организация движения: с самого начала оно было децентрализованным и отличалось крайней недисциплинированностью. В каждом районе была своя армия, которая непременно желала сохранить автономное руководство. Восставшие выставили сто пятьдесят четыре дивизии, многие из которых были не только в высшей степени боеспособны, но и искусны в ведении боевых действий. Так началась эта «война темного народа, нелепая и величественная, ужасная и великолепная» (В. Гюго). Верн достаточно подробно, хотя и конспективно, рассказывает о ее ходе. Однако писатель пристрастен при освещении действий сторон. Надо признать, что главари восстания намерены были утопить в крови все слои населения, сочувствовавшие Революции, в крайнем случае — запугать их террором. «Крестьянин из Вандеи знал, кого он убивал: это был революционный буржуа, которого он часто встречал в дни ярмарки, это был господин, ненавидеть которого он научился. Это был патриот, ходивший к мессе, которую служил присягнувший священник...»[344].

В тексте Верна читатель найдет немало примеров жестокости со стороны революционеров. Липший раз стоит подчеркнуть, что это — явно предвзятый подход. Вот свидетельство неприсягнувшего, а значит, оставшегося верным старым порядкам священника Франсуа Шевалье: «Эти ужасы начались и непрерывно продолжались в Машкуле, резня, которую трудно себе вообразить. В первый день, то есть в понедельник 11 марта, захватывая патриотов, их одного за другим вели в тюрьму; но по дороге многие были убиты ударами палок, расстреляны. Правда, жандармерия и национальная гвардия имели неосторожность открыть огонь первыми, и, хотя они никого не убили и не ранили, во всяком случае тяжело, эта пальба послужила сигналом к войне. Им тотчас же ответили с несколько большим результатом, и за этим последовали бесчисленные убийства, кражи, грабежи и насилия»[345]. И это было только началом. Почтенный кюре свидетельствует: «Каждый день был отмечен кровавыми делами, которые только могут вселить ужас во всякую честную душу и найти оправдание только в глазах философов... Дело дошло до того, что люди во всеуслышание говорили, что для мира необходимо и существенно важно не оставить во Франции ни одного патриота. Ярость народа была такова, что достаточно было присутствия на мессе, отслуженной самозванцами, чтобы сначала попасть в тюрьму, а затем быть забитым до смерти или расстрелянным»[346]. Прошло больше месяца разгула контрреволюционного террора в несчастном городке Машкуле, находящемся всего в 30 километрах от Нанта (родного города Ж. Верна), но страсти нисколько не улеглись: «они больше не забивали до смерти, а привязывали заключенных к длинной веревке за руки (разбойники называли это своими четками); затем отводили на широкий луг, где заставляли стать на колени перед большим рвом. Их расстреливали; потом дубинами и пиками приканчивали тех, кто еще был жив. Гражданину Жуберу, председателю дистрикта, прежде чем убить вилами и штыками, перепилили запястья. Эти варвары закапывали людей заживо. Семнадцатилетний юноша по фамилии Жиго выбрался из-под трупов, но у него не было сил уйти далеко, и его вскоре схватили снова и убили»[347]. И такая судьба ожидала почти пять с половиной сотен граждан городка с населением меньше трех тысяч жителей. Послушаем еще раз Виктора Гюго: «При захвате неприятельских городов дело не обходилось без грабежа. Крестьяне-богомолы стали ворами... Крестьян, примкнувших к синим, они называли якобинской челядью и избивали их с особенным ожесточением, они любили бой, как солдаты, и резню, как разбойники. Им доставляло удовольствие расстреливать толстопузых, то есть городских буржуа: у них это называлось разговляться. При Фонтенэ их патер, кюре Барботен, ударом сабли уложил на месте одного старика. В Сен-Жермен-сюр-Иль один из их вождей, дворянин, застрелил из ружья прокурора сельской общины и взял себе его часы... На пленных республиканцев надевали нарочно для этого выкованные ручные кандалы с режущими краями. Их избивали десятками на городских площадях под звуки охотничьих рогов... Госпожа де Лескюр нарочно заставляла свою лошадь идти по телам лежавших на земле республиканцев — мертвых, как говорила она, а может быть, только раненных... Люди были какие-то яростные... Некоторые носили на шее кресты из человеческих костей»[348]. Зверств, жестокостей, как можно видеть, хватало с обеих сторон.

Однако Ж. Верн — стоит отметить это еще раз — был противником резких социальных перемен. Звучит парадоксально, но для проповедника технической революции более естественным казался эволюционный путь развития общества. Именно поэтому писатель выступал против пропаганды насильственного изменения общественного строя, каковой занимались в то время сторонники социалистических идей. Именно поэтому писатель был убежденным противником революционного насилия. В 1871 году, сразу же после кровавого подавления Парижской коммуны, Жюль признавался Этцелю: «Все-таки надо было, чтобы это социалистическое движение имело место. И вот оно случилось, оно побеждено, и если республиканское правительство проявило в репрессиях ужасную энергию — а оно имело право и обязано было это сделать, — то республиканская Франция получит теперь пятьдесят лет внутреннего мира»[349]. Четыре года спустя, в Амьене, Верн, будучи президентом тамошней академии, говорил адвокату Дюбуа: «Протестуя против ужасов Коммуны, вы были стократно правы...»[350].

Вандейские и бретонские крестьяне сражались отчаянно, но их сила должна была уступить превосходящей силе Республики, тем более что многим селянам скоро стали понятны истинные цели дворян. Когда масса восставших осознала, что старые господа обращаются с ними ничуть не лучше новых, сопротивление угасло, и «колоссальная по своему размаху, смелая до дерзости авантюра» (В. Гюго) иссякла. После жестоких боев мятежная область была усмирена. Генерал Лазар Ош (Гош) принудил восставших подписать мир, «и вся область снова стала улыбчивой и дружественной»[351]. Получив жестокий урок, контрреволюционеры отступили, дав возможность простому народу приспосабливаться к жизни при новом строе. «Катастрофы обладают иногда свойством ужасными путями устраивать все к лучшему»[352]. Так и к лучшему устроились судьбы героев повести.

Жюль Верн опубликовал ее в 1864 году в журнале «Мюзе де фамий». В следующем году, также в журнале, появился ее русский перевод. С тех пор на русском языке она не переиздавалась. Больше того, отечественные биографы Верна с неохотой упоминали даже ее название. Теперь поклонникам замечательного писателя, видимо, ясно почему.

Впрочем, и во Франции «Графа де Шантелена» не жаловали вниманием. Неоднократные попытки автора переиздать у Этцеля свое раннее творение успехом не увенчались. Литературоведы даже занесли повесть в список потерянных. Новое открытие «Графа де Шантелена» произошло в 1978 году, когда текст повести был опубликован Франсисом Лакасеном.

А. МОСКВИН.

Примечания.

1.

Эта волнующая драма легла в основу романа из серии «Необыкновенные путешествия», озаглавленного «FamiUe-sans-Nom» («Безымянное семейство»). (Примеч. авт.).

2.

Фортимайлз-Крик («Сорокамильная речка», англ.) — так в оригинале романа; на современных канадских и отечественных картах название гидронима дается в иной форме — Фортимайл.

3.

Доминион — самоуправляющаяся колония в составе Британской империи; правительство доминиона получало права заниматься местными финансами, местным административным устройством и местным законодательством. Вопросы внешней политики и военные оставались в ведении имперской власти. В конце XIX века под названием «Доминион» понимали только Канаду. Такая форма устройства колониальных владений была установлена Актом о Британской Северной Америке, принятым британским парламентом 1 июля 1867 года. Первоначально Доминион составили колонии (ставшие отныне провинциями) Верхняя и Нижняя Канада, Новая Шотландия и Ньюбрансуик. Впоследствии в конфедерацию вошли другие территории. В частности, часто упоминаемая в романе Британская Колумбия стала членом конфедерации в 1871 году, а Северо-Западные территории, где происходит значительная часть действия романа, переданы Канаде в 1870 году.

4.

Нижняя Канада — колония, образованная в 1791 году из восточной части колонии Квебек. В 1840 году принят Акт о союзе Верхней и Нижней Канады, а в 1867 году колония была снова разделена на 2 провинции: Онтарио (Верхняя Канада) и Квебек (Нижняя Канада).

5.

Монреаль основан французами в 1642 году и вскоре стал столицей французской Канады. После принятия Акта 1840 года о союзе Монреаль в 1844—1849 годах был столицей объединенной Канады.

6.

Янки — прозвище уроженцев Новой Англии, северо-восточного района США; к концу XIX века часто употреблялось в отношении всех жителей северных штатов.

7.

Джонатан — прозвище американцев, в особенности — граждан. Возникло от шутливого обращения «Брат Джонатан», употреблявшегося Джорджем Вашингтоном в разговорах с губернатором штата Коннектикут Джонатаном Трабаллом.

8.

Джон Булль — шутливое прозвище типичного англичанина.

9.

Лье — старинная французская мера длины; здесь имеется в виду километрическое лье, равное 4 км.

10.

Речь идет о продаже всей русской Аляски в 1867 году правительству США. В год продажи во владениях Российско-Американской компании насчитывалось 500 — 800 русских служащих и около 30 тысяч туземных жителей.

11.

Рио (исп.) — река.

12.

Британская Колумбия объявлена колонией британской короны в 1858 году. В 1871 году — как уже упоминалось — стала составной частью доминиона Канада.

13.

Гиперборейский — расположенный на Крайнем Севере (от названия таинственного народа гипербореев, жившего, по представлениям античных географов, в далеком краю на северной границе обитаемого мира, за царством бога северного ветра Борея).

14.

Мьюр Джон (1838—1914) — американский натуралист и путешественник; шотландец по рождению, эмигрировал вместе с родителями в США; в 1867 году совершил большое путешествие от Индианы к берегам Мексиканского залива, в ходе которого провел разнообразные наблюдения за флорой и фауной континента; дневники этого путешествия изданы в 1916 году; в 1879 году путешествовал по Аляске, где в числе прочих географических объектов открыл ледник, носящий его имя.

15.

Оттава стала столицей Канады с 1867 года.

16.

Торонто был столицей Канады в 1849 — 1867 годах.

17.

Территория Юкон была образована 13 июня 1898 года.

18.

Селкерк — горный хребет в Скалистых горах, в Канаде и США; высшая его точка находится на отметке 3532 м над уровнем океана.

19.

Золото на территории Британской Колумбии было обнаружено весной 1858 года на реке Фрейзер; россыпи на реке Карибу были открыты в 1860 году.

20.

Очевидное недоразумение. Город Нью-Уэстминстер расположен на материке, в устье реки Фрейзер, к востоку от Ванкувера.

21.

Новая неточность. В пролив Хуан-де-Фука выходит город Виктория. Тогда как кварталы Ванкувера глядят на пролив Джорджия.

22.

Вообще-то остров, впоследствии названный Ванкувером, как и пролив, отделяющий его от материка, первым из европейцев открыл Хуан де Фука, греческий мореплаватель на испанской службе.

23.

Экспедиция Хуана Франсиско де ла Бодега-и-Куадра исследовала этот район с 1775 года, экспедиция Джорджа Ванкувера — в 1792 году; в 1789 году здесь же побывала английская экспедиция капитана Грея (Ж. Верн. Мореплаватели XVIII века, часть вторая, гл. 4, с. 444 — 452; т. 24 нашего собрания сочинений писателя).

24.

Пироскаф — первоначальное название парохода (от греческих слов «пирос» — «огонь» и «скафос» — «судно»).

25.

Шкала Фаренгейта построена на следующей основе: точка замерзания = 32 градусам, точка кипения — 212 градусам. Ноль шкалы соответствует температуре -17,8 градуса по шкале Цельсия.

26.

Неточность. Пароход из Скагуэя должен пройти по проливу Джорджия.

27.

Стимер — пароход (англ.).

28.

Ватерлиния — черта вдоль борта судна, соответствующая его нормальной осадке. Здесь речь идет о грузовой ватерлинии, которая совпадает с уровнем воды, соответствующим водоизмещению судна в полном грузу (при наиболее допустимой осадке).

29.

Дортуар — общая спальня для учащихся в закрытых учебных заведениях.

30.

Релинги — поручни.

31.

Христиания — старинное название столицы Норвегии города Осло.

32.

Полуют — здесь: приподнятая кормовая часть палубы.

33.

Стигма — в Древней Греции клеймо на теле раба или преступника.

34.

Эльдорадо — сказочная, изобилующая золотом и драгоценными камнями страна в глубине Южноамериканского континента, которую тщетно искали белые завоеватели. Отсюда переносное значение: «сказочно богатый край».

35.

«Проклятая жажда золота» — полустишие из эпической поэмы древнеримского поэта Публия Вергилия Марона «Энеида» (гл. Ш, ст. 57).

36.

Около 300 км.

37.

Расстояние от северного острова архипелага Королевы Шарлотты (Грейам) до острова Принца Уэльского, то есть ширина пролива Диксон-Энтранс, составляет около 70 км.

38.

Община сестер милосердия — такое имя носили многие религиозные объединения (в большинство из них могли входить и светские лица), главным образом французские. В Канаде существовали два таких общенациональных объединения: Иисусовых сестер милосердия (основано в Квебеке в 1692 г.) и Монреальских сестер милосердия (основано в 1848 г.). Кроме того, существовали различные местные общины сестер-госпитальерок.

39.

Несомненно, автор имеет в виду остров Баранова, на котором расположен город Сипса.

40.

Здесь автор снова не прав: остров Принца Уэльского, как и примыкающие к нему более мелкие острова, входит в архипелаг Александра.

41.

Первое русское поселение на острове, форт Святого Михаила, основано в 1799 году. Три года спустя индейцы тлинкиты разрушили его. Тогда А. А. Барановым, правителем русских владений в Америке, в 1804 году был основан Новый Архангельск (или форт Новоархангельский), ставший столицей Русской Америки, а после продажи российских владений американцам переименованный в Ситку. Город Ситка оставался столицей Аляски до 1900 года.

42.

С 1884 года Аляска имела официальный статут судебного округа. В 1912 году она получила статут территории, в 1959 году стала 49-м штатом США.

43.

«Возвращать» Ситку англичанам не было никакой необходимости, поскольку русские поселенцы обосновались в этой части Нового Света раньше британских подданных.

44.

Если быть абсолютно точным, то Порт Симпсон находится на берегу другого пролива — Браун; последний отделен от Диксон-Энтранс островной грядой.

45.

Порт Джэксон находится на острове Лонг-Айленд, но тот не является самым южным в архипелаге.

46.

Во время написания романа в составе США было 45 штатов.

47.

Территориальный спор между США и Великобританией возник в 1898 году, сразу же после открытая золота на Клондайке. Старая граница определялась русско-британским договором 1825 года. Окончательное территориальное решение вынес 3 сентября 1903 года так называемый трибунал Аляски, заседавший в Лондоне.

48.

Официальной датой основания Джуно — вопреки утверждению автора — считается именно 1880 год, когда два старателя Джо Джуно и Ричард Харрис, которых сопровождали трое индейцев тлинкитов, открыли в этой местности золото. Через год в горняцком лагере жило 100 человек. В 1900 году селение получило статус общины. В том же году сюда была перенесена столица Аляски.

49.

Около 600 км (по прямой линии).

50.

Дефиле — узкий проход между возвышенностями.

51.

Уайт-Пасс (White Pass) — в переводе с английского означает Белый перевал.

52.

Вавилонское столпотворение. — В Библии рассказывается, что в Вавилоне, крупнейшем городе тогдашнего мира, заносчивые люди решили построить огромную башню («столп») высотой до неба. Строить эту башню собралась огромнейшая масса людей — представители всех племен и народов, но Бог помешал этому строительству, развалив исполинское сооружение.

53.

Население территории Юкон, где разворачивается основное действие романа, представлено индейцами языковой группы атапасков.

54.

Фок — нижний парус на передней мачте судов, в данном случае — косой (то есть треугольной формы).

55.

Базальт — вулканическая порода, бедная кремнеземом; цвет породы обычно черный.

56.

Хуталинга — так у автора. Современное правописание названия реки — Хуталинкуа.

57.

В оригинале автор пишет название реки следующим образом: Сиксти-Майлз-Ривер; на современных канадских и отечественных картах это же название пишется Сикстамайл.

58.

Более точно площадь штата Аляска составляет 1530,7 тыс. кв. м.

59.

Доктрина Монро — декларация принципов внешней политики США, изложенная в послании президента Дж. Монро Конгрессу от 2 декабря 1823 года. В этом послании, в частности, утверждался принцип невмешательства европейских держав в дела государств Американского континента.

60.

Территория Юкон, кроме золота, располагает месторождениями серебра, полиметаллов, угля, вольфрама, нефти и природного горючего газа. Правда, выяснилось это уже в нашем веке, после смерти Жюля Верна. Столь же несправедлив автор и по отношению к Аляске, где открыты богатейшие месторождения нефти и природного горючего газа, олова, меди, платины, полиметаллов.

61.

Автор не точен. Порт Сент-Майкл расположен на берегу залива Нортон, примерно в 170 км на северо-восток от основного русла Юкона.

62.

По официальной переписи населения Аляски, проведенной в 1880 году, здесь насчитывалось около 30 тыс. коренных жителей. Американские этнографы определяют общее число индейцев, алеутов и эскимосов ко времени появления европейцев в 70 тыс. человек.

63.

По современным данным, высота Св. Ильи определяется в 5489 м (см. Американскую энциклопедию).

64.

Автор пользуется весьма недостоверными сведениями. По современным данным, максимальный расход воды в среднем течении Юкона не превышает 5 — 7 тыс. куб. м в секунду, средний расход составляет около 2 тысяч (в то время как средний расход Миссисипи в районе устья Огайо составляет 5,8 тыс. куб. м; максимальные расходы воды в устье Миссисипи достигают 51 тыс. куб. м).

65.

В настоящее время длина Юкона определяется в 3057 км (Американская энциклопедия).

66.

По современным подсчетам, площадь бассейна Юкона составляет 930 тыс. кв. м (Американская энциклопедия).

67.

Настоящих кедров в Северной Америке нет, но название «кедр» закрепилось за различными видами деревьев. В данном случае речь идет об одном из видов ложных кипарисов (Chamaecyparis nootkatensis), дереве, достигающем высоты в 25 метров и забирающемся по горным склонам до отметки 600 м.

68.

Черный медведь (Ursus americanus) называется также барибал.

69.

Арлатан. — Автор имеет в виду рыбу, которую местные индейцы называют эвлахон, а ученые-ихтиологи — талеихт (Thaleichthys pacificus). Это подвид северо-тихоокеанской корюшки, распространенной от устья Кламат-Ривер (Калифорния) до юго-востока Аляски, а также вокруг островов Прибылова. Индейцы используют ее в пищу, а также для изготовления масла. Некогда из жирной суше ной тушки эвлахона индейцы вырезали фитили, которые использовали для освещения — отсюда и приводимое Ж. Верном американское название рыбы.

70.

Констебль — полицейский.

71.

В 1896 году старатель Джордж Вашингтон Кармак, работавший вместе с двумя индейцами — Джимом Скукумом и Чарли Тэгишом, открыл богатое месторождение золота вдоль речек Рэббит (которая сразу же была переименована в Бонан-зу, что на американском слэнге означает «неожиданная удача» или «доходное предприятие», а в горнорудной терминологии — «скопление богатой руды в жиле») и Эльдорадо. Эти речки стекают со склонов купола Царя Соломона, где и расположены коренные залежи драгоценного металла. День находки россыпей, 17 августа, до сих пор отмечается как День открытия.

72.

Округ Клондайк никогда не имел определенных границ. Он также никогда не входил в состав Британской Колумбии. С самого начала эти земли были частью Северо-Западных территорий, из которых впоследствии была выделена территория Юкон.

73.

По современным данным (см., например, Канадскую энциклопедию), длина реки Клондайк равна 100 милям, то есть 160 км.

74.

Примерно в 105 км.

75.

За два года, истекших после открытия золота, население Доусона выросло до 25 тыс. чел. Однако по мере истощения запасов ценного металла пришлые люди стали покидать Доусон: в 1911 году в городе жили 8,5 тыс., в 1921 — 4 тыс., в 1956 году — всего 851 человек.

76.

Квадратный фут равен 929 кв. см.

77.

Унция. — Имеется в виду так называемая тройская унция, равная 31,1 грамма.

78.

Гранд-Опера. — Имеется в виду знаменитый парижский оперный театр.

79.

И так далее (лат.).

80.

Асклепий (рим. Эскулап) — бог-покровитель врачебного искусства.

81.

Синклит — здесь употреблено современное (ироническое) значение этого древнегреческого термина: «собрание, сборище людей». А в Древней Греции так называлось собрание.

82.

Эсквайр — обращение, присоединяемое к имени помещика в Англии; здесь: почтительная титулатура.

83.

Облат — здесь: член религиозной общины, отказавшийся в ее пользу от своего имущества.

84.

Свыше 2100 км.

85.

Цербер (правильнее — Кербер) — в греческой мифологии чудовищный трехголовый пес, охранявший вход в подземное царство. В переносном смысле — свирепый страж.

86.

Буцефал — так звали любимого коня Александра Македонского.

87.

Кадастр — систематизированный свод сведений, составляемый периодически или путем непрерывных записей наблюдений над каким-либо объектом.

88.

Великий океан — часто использовавшееся в старину синонимическое название Тихого океана.

89.

Эти сведения устарели и не соответствуют известным в настоящее время фактическим данным.

90.

Кюре — французское название католического приходского священника.

91.

Максимальная добыча золота на Клондайке была отмечена в 1900 году, когда было добыто 1,35 млн унций (40,5 т) благородного металла, оцененных в 22,3 млн долларов (или — по тогдашнему курсу — примерно в 110 млн французских франков). Но уже в 1907 году клондайкская добыча была оценена в 3,1 млн долларов, а в 1925 году — чуть меньше 1 млн долларов.

92.

Южные моря — общее название тропических морей, хотя чаще всего оно употреблялось по отношению к межостровным бассейнам Австрало-Азиатского архипелага.

93.

Бассейн Маккензи славится огромными запасами железа, месторождениями никеля, меди, полиметаллов, серебра. Месторождения золота известны только в южной части речного бассейна — на реке Йеллоунайф. Их разработка началась в 1934 году.

94.

Плутон — бог подземного мира в античной мифологии.

95.

Нептун — бог моря у древних римлян.

96.

Помпеи, Геркуланум — античные города, засыпанные пеплом Везувия во время извержения этого вулкана в 79 году н. э.

97.

Примерно в 100 км.

98.

Около 750 км.

99.

Около 300 км, если считать от места впадения Пил-Ривер в Маккензи.

100.

Близко к точке с указанными автором координатами в самом деле расположены горы: отрог хребта Ричардсона с высшей точкой — горой Гуденаф (981 м), но этот горный массив находится почти в сотне километров от океанского побережья!

101.

Вообще-то, описываемая автором равнина находится в зоне тундры; в лучшем случае сюда может подняться граница лесотундры, так что вряд ли имеет смысл верить утверждению об «обширном лесе».

102.

Вулканические газы состоят преимущественно из водяных паров, второе место занимает углекислый газ. Помимо этих двух основных компонентов в газах обычно присутствуют сера (преимущественно в виде сернистого газа или сероводорода), бор, азот, аргон и некоторые другие редкие газы (например, хлористый водород и фтористый водород).

103.

Автор верно передает уже замеченную в его времена закономерность: значительное большинство из примерно 800 действующих на планете вулканов приурочено к пограничной зоне континентального и океанического типов земной коры. В пределах континентальных щитов действующих вулканов нет. Такое географическое распределение вулканической активности обусловлено различным строением основных типов коры: мощность континентальной коры составляет несколько десятков километров, тогда как мощность океанической коры не превышает 8 км. Естественно, магматическим расплавам легче прорвать более тонкую океаническую оболочку. Кроме того, вулканизм, как правило, приурочен к зонам высокой сейсмической активности, где многочисленные разломы в коре облегчают подъем к поверхности расплавленного глубинного материала.

104.

Средняя плотность морской воды составляет 1,03 г/куб. см, плотность подземных вод гораздо больше; кроме того, на подземные воды давит толща земной коры (в среднем 1 кубометр коровой породы весит 2,89 т, почти в три раза больше аналогичного объема морской воды), что практически исключает свободное попадание морской (а тем более речной) воды в подземные резервуары.

105.

По современным данным, причинами землетрясений и вулканической деятельности являются процессы, идущие на глубине нескольких сотен километров в верхней мантии Земли. Выход магмы к поверхности по старым, уже использовавшимся или заново пробитым каналам является только результатом этих процессов.

106.

Туаз — старинная французская мера длины, равная 195 см.

107.

Сравнение, конечно, образное, но далекое от истины. Подзорная труба, как и любой оптический прибор, не приближает объекты к наблюдателю, а увеличивает угол зрения.

108.

Для простоты расчетов примем (с небольшой ошибкой), что Золотой вулкан расположен точно на северном Полярном круге. В этой точке солнце достигает максимальной высоты (46°54') в день летнего солнцестояния. В день осеннего равноденствия солнце поднимается над горизонтом на 23°27'. Следовательно, в начале августа (примерно на середине упомянутого временного промежутка) высота полуденного солнца близка к 35° 10'.

109.

Жюль Верн приводит характерное американское название этой разновидности гризли — silvertip.

110.

Конечно, здесь следовало упомянуть не европейского муфлона, а американского толсторогого барана (Ovis montana), ареал распространения которого на севере доходит как раз до 68° северной широты.

111.

Аргентина, Аргентинская Республика — государство в юго-восточной части Южной Америки, занимает также несколько архипелагов и островов. Общая площадь 2,8 млн кв. км. Население во второй половине XIX века — 2,4 млн чел., ныне — 33,6 млн чел. (на 1 января 1994 года), состоит из индейцев и переселенцев из Европы. В первой половине XVI века эта территория была захвачена испанцами и носила название Ла-Плата (по имени реки), входя в состав вице-королевства Перу. В 1816 году, в результате революции получила независимость, в 1826-м преобразована в Федеративную Республику Аргентину.

112.

Миля (англ.) — основная мера расстояний в море; соответствует 1852 метрам.

113.

Патагония — так со времен путешествия Магеллана называлась часть Южноамериканского материка к югу от 38° ю. ш. В 1881 году эта территория была разделена между Аргентиной и Чили.

114.

Это утверждение автора не точно. Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы в этом убедиться. Хорошим укрытием от восточных ветров служит, например, вершина залива Эль-Ринкон или залив Сан-Хосе.

115.

Горн, мыс — на одноименном острове в архипелаге Огненная Земля. Остров открыт в 1616 году голландцами Виллемом Корнелисзоном Схоутеном (1580? — 1625) и Якобом Ле-Мером (1585 — 1616), получил название в честь родного города первого из них (в современном написании — Хорна). Остров — высокая голая черная скала с заостренной вершиной. Площадь 16 кв. км. Не населен.

116.

Остров Штатов (Эстадос) — место, где происходит действие повести. Самый восточный остров архипелага Огненная Земля. Площадь 541,5 кв. км. Отделен от юго-восточного берега главного острова проливом Ле-Мер. Упоминающиеся далее в книге географические пункты в основном относятся к этому острову.

117.

Как общее правило это утверждение автора несостоятельно. Особенно сильные приливы наблюдаются в верховьях узких бухт, и в этом отношении на тихоокеанских побережьях можно найти немало заливов, уступающих по величине прилива только заливу Фанди на атлантическом побережье Канады. Если же говорить о районе, приближенном к месту действия, то приливы на тихоокеанском побережье Огненной Земли достигают максимума у мыса Пилар (2,1 м), тогда как на атлантических берегах архипелага они гораздо выше: повсюду более 4,0 м, достигая 11,3 м у мыса Вирхенес и 12,6 м в вершине бухты Сан-Себастьян (северо-восточная часть о-ва Огненная Земля).

118.

Магелланов пролив — назван в честь открывшего его в 1520 году мореплавателя. Отделяет архипелаг Огненная Земля от материка и соединяет Атлантический и Тихий океаны. Длина 575 км, наименьшая ширина 2,2 км, минимальная глубина на фарватере 19,8 м. Многочисленные подводные скалы и мели затрудняют судоходство по проливу.

119.

Приливо-отливные колебания уровня имеют полусуточный ритм.

120.

Водоизмещение — объем воды, вытесненной плавающим судном. Определяется размерами судна. Обычно исчисляется в весовых единицах.

121.

Узел — здесь: единица измерения скорости судов, соответствует одной морской миле (1852 м) в час.

122.

Пролив Ле-Мер — в архипелаге Огненная Земля, проходит вдоль острова Штатов. Узкий, скалистый, практически несудоходный. Назван по имени первооткрывателя (см. примечание выше).

123.

Магелланов архипелаг — автор использует малораспространенное название архипелага Огненная Земля, чтобы различить главный остров, также называющийся Огненной Землей, и весь архипелаг.

124.

Шпигаты (гол.) — боковые отверстия в палубном настиле для удаления воды с палубы.

125.

Нактоуз (гол.) — деревянный шкафчик, на верхнем основании которого устанавливается судовой компас.

126.

Бак — здесь: носовая часть палубы.

127.

Остров Десоласьон у выхода из Магелланова пролива в Тихий океан.

128.

Имеется в виду остров Мадре-де-Дьос у чилийского побережья.

129.

Выходной (входной) мыс Магелланова пролива (на острове Десоласьон).

130.

Альбатрос — птица отряда буревестников. Длина до 1,5 м, крылья в размахе до 4,25 м. Обитает в Южном полушарии.

131.

Фрегат — здесь: океаническая птица. Длина до 1 м. Плавать не может, большую часть жизни проводит в воздухе.

132.

Балюстрада (фр.) — ограждение балконов, лестниц и т. д., состоящее из ряда столбиков (балясин); перила.

133.

Лоцман (гол.) — специалист по проводке судов в пределах определенного участка (пролив, канал, зона перед входом в гавань и т. п.); от этого высокоценимого моряка требуется особо точное знание местных условий плавания.

134.

Точнее: Сан-Хуан-дель-Сальвамьенто.

135.

Остров Эстадос лежит под 54°45' ю. ш., то есть примерно в 12 градусах к северу от Южного полярного круга.

136.

Строго говоря, это не так: остров Эстадос (Штатов) лежит в Атлантическом океане.

137.

Тем не менее пролив Ле-Мер известен своими водоворотами и сулоями, значительно осложняющими судоходство.

138.

По современным данным (например, «Enciclopedia Argentina»), размеры острова таковы: длина 63 км, средняя ширина 9,4 км.

139.

И это не совсем точно: в начале XX века постоянное население острова Эстадос насчитывало 25 человек.

140.

Зимой (в августе) средняя температура воздуха на острове составляет +3°; к тому же здесь высокая влажность; устойчивого снежного покрова не образуется.

141.

Гуанако — млекопитающее рода лам семейства верблюдовых. Высота в холке 110 см. Распространено в западной части Южной Америки, вдоль горной цепи Анд. Являлось объектом охоты и было почти истреблено; сохранилось только в малонаселенных горных районах.

142.

Плато — возвышенная равнина с ровной или волнистой, слабо расчлененной поверхностью.

143.

Фут — старая англо-американская мера длины, равная 30,48 см.

144.

Высшая точка острова — гора Бакленд (1120 м над уровнем океана).

145.

Анды (Андийские Кордильеры) — горная система на западе и севере Южной Америки; самая длинная (9 тыс. км) и одна из самых высоких (около 7 км) на Земле. Состоит из четырех параллельных хребтов.

146.

Лагуна — неглубокий естественный водоем, соединенный с морем узким проливом или отгороженный б&ром — наносом из песка, гальки, ракушек.

147.

В этом районе океана распространен патагонский хек (Merluccius hubbsi).

148.

Речь идет о малоротой (морской) корюшке.

149.

Трехусый морской налим (Gaidropsarus).

150.

Скорее всего, имеется в виду капский кантарус, или южная дорада (Spondylio-soma emarginatun).

151.

В подлиннике — tiburon, малоголовая рыба-молот, или акула-лопата (Sphyma tiburo).

152.

Видимо, речь идет об американском бекасовидном веретеннике (Limnodromus griseus), зимующем в Южной Америке.

153.

Имеется в виду фолклендский зуек (Charadrius falklandicus).

154.

Это могут быть зимующие в Южной Америке желтоногий улит (Tringa flavipes) или улит-отшельник (Tringa solitaria).

155.

Так у автора, однако, кажется, он ошибся. «Морской жаворонок» по-русски называется чернозобиком (Calidris alpina), но птица эта в Новом Свете живет только в арктических районах. Здесь должен быть назван другой представитель подсемейства песочниковых подотряда куликов — исландский песочник (Calidris canutus), совершающий сезонные миграции в высокие широты Южной Америки.

156.

Чили — государство на юго-западе Южной Америки. Площадь 757 тыс. кв. км (вместе с островами). Население в середине XIX века — около 2 млн, ныне 13,8 млн чел. (на 1 января 1994 г.). В древности территория заселялась индейцами, в 1535 году завоевана испанцами. В результате войны испанских колоний за независимость (1810 — 1826) Чили — независимое государство.

157.

«С 1881 года в соответствии с договором о разделе Магеллании остров Штатов является территорией Аргентинской Республики». (Примеч. автора.) Магелланией здесь и далее Жюль Верн называет Огнеземельский архипелаг и южную часть материка.

158.

До 1903 года (то есть практически во времена написания романа) на острове Эстадос размещался военный каторжный лагерь, ликвидированный после кровавого подавления бунта заключенных.

159.

Мыс Вирхенес на современных картах чаще называется мысом Данджнесс.

160.

Лоция (гол.) — книга, содержащая подробное описание водных бассейнов (моря или его части, крупного озера, реки), характеристику рельефа дна, описание опасных мест, сведения о преобладающих ветрах, течениях, величине и характере приливов и другие полезные судоводителям данные.

161.

Норд-норд-вест (нем..) — северо-северо-запад.

162.

Зюйд-зюйд-ост (гол.) — юго-юго-восток.

163.

Бриз —

1) ветер, возникающий от неодинакового нагревания суши и моря; днем влажный бриз дует с моря на сушу, а ночью — сухой бриз с суши на море;

2) общее название дующих на море ветров слабой и умеренной силы.

164.

Корвет — в XIX веке трехмачтовый парусный военный корабль, вооруженный 20 — 30 орудиями.

165.

Фунт — здесь: старинная мера веса; во Франции конца XIX века был приравнен к 0,5 кг.

166.

Кок (гол.) — повар на судне.

167.

Нимрод (Нимврод, Немврод) — легендарный герой и охотник древности, упоминаемый в Книге Бытия; иногда считается легендарным основателем Вавилона.

168.

Штаг (гол.) — снасть стоячего такелажа, расположенная в диаметральной плоскости и поддерживающая с носа мачту или ее продолжение — стеньгу.

169.

Фок-мачта (гол.) — передняя мачта на судне.

170.

Барк — парусное судно с «прямым вооружением» (то есть с прямоугольными парусами) на всех мачтах, кроме последней, несущей косые паруса.

171.

Гафель — наклонное рангоутное дерево, прикрепляемое нижним концом к мачте судна для привязывания верхней кромкой косого паруса.

172.

Банка — здесь: отдельно лежащая в море мель или отдельное возвышение морского дна.

173.

Риф — здесь: ряд подводных или мало выдающихся над морем скал, препятствующих судоходству.

174.

Дюмон-Дюрвиль, Жюль Себастьен Сезар (1790—1842) — выдающийся французский мореплаватель, обладавший солидными познаниями в ботанике и языкознании; совершил кругосветное плавание, в ходе которого нашел на островах Ваникоро остатки экспедиции Лаперуза.

175.

Пунта-Аренас — порт на полуострове Брансуик. В XIX веке число жителей в нем достигало 1600 — 1800 человек. Являлся до 1877 года местом ссылки.

176.

Ламинария — род крупных бурых водорослей; зола идет на приготовление йода; употребляется в пищу под названием «морская капуста».

177.

Пиастр — название испанского песо в Европе, а также испано-мексиканских серебряных слитков, исполнявших в Южной Америке колониальных времен роль разменных денег.

178.

Вальпараисо — город и порт в Чили. Основан в 1536 году. Население в XIX веке составляло около 20 тыс., ныне — свыше 300 тыс. человек.

179.

Соломоновы острова — архипелаг в Тихом океане к востоку от Новой Гвинеи. 7 больших и множество малых островов общей площадью около 40 тыс. кв. км. Население многонационально. В середине XIX века составляло около 170 тыс.

180.

Новые Гебриды — архипелаг в юго-западной части Тихого океана к северу от Новой Каледонии. Около 80 островов. Общая площадь 14,8 тыс. кв. км. В описываемое автором время население составляло 60 — 85 тыс. чел.

181.

Траверз (фр.) — здесь: направление, перпендикулярное ходу судна.

182.

Шхуна — самый распространенный тип парусного судна с двумя и более мачтами, несущими косые паруса.

183.

Бак (гол.) — носовая часть верхней палубы.

184.

Бизань (гол.) — крайняя к корме мачта на судне, когда число мачт не меньше трех.

185.

Грот-мачта (гол.) — самая большая мачта на судне; у трехмачтовых парусных судов — центральная.

186.

Бушприт — горизонтальный или наклонный брус, выступающий с носа парусного судна и служащий для вынесения вперед носовых парусов с целью улучшения маневренности судна.

187.

Такелаж (нем.) — совокупность судовых снастей (стальных и растительных тросов, цепей и проч.) для крепления рангоута, управления парусами, грузоподъемных работ, подъема и спуска флагов и сигналов.

188.

Галс (гол.) — здесь: курс судна относительно ветра, например: судно идет правым галсом — когда ветер дует в правый борт судна.

189.

Форштевень — вертикальная или наклонная балка набора судна, замыкающая его носовую оконечность; является продолжением киля, связывая последний с набором палуб.

190.

Ахтерштевень — жестко связанная с кормовой частью киля конструкция, которая является основным креплением кормы судна.

191.

Ванты — снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются с боков мачты, стеньги и брам-стеньги.

192.

Рангоут — совокупность круглых деревянных или стальных трубчатых частей вооружения судна, предназначенных для постановки парусов, сигнализации, поддержки грузовых стрел, мачт и т. п.

193.

Кают-компания — общее помещение на судне, в котором его команда собирается для обеда, отдыха и т. п.

194.

Судовой журнал — книга, в которую записывается все, что касается происходящего на судне.

195.

Фолклендские острова — архипелаг на юго-западе Атлантического океана, колония Великобритании. Площадь 12 тыс. кв. км. Население около 2 тыс. чел. Основное занятие — овцеводство в крупных размерах. Открыты в 1591 г. англичанином Дж. Дейвисом, с 1765 г. были испанским владением, с 1821 — аргентинским. Англичане захватили архипелаг в 1833 году.

196.

Балласт (англ.) — здесь: груз, специально принимаемый на борт для улучшения мореходных качеств судна в тех случаях, когда полезного груза для этой цели недостаточно; балластом могут служить вода, камень, чугунные болванки и проч.

197.

Клюзы (англ.) — сквозные отверстия в борту судна для выпуска за борт якорных цепей или кабельтов.

198.

Сажень — морская мера длины, равная 183 см.

199.

Брашпиль — специальная лебедка с горизонтальным валом для выбирания якоря на судне.

200.

В данном случае эта команда означает начало выбирания цепи.

201.

В первую и последнюю четверть Луны происходит так называемый квадратурный прилив, при котором притяжение Солнца и Луны действует в разные стороны, а подъем уровня минимальный.

202.

Кабестан — лебедка с барабаном на вертикальном валу, применяемая для выбирания судовых якорей или швартовки.

203.

Полная вода — максимальная фаза прилива.

204.

Румпель (гол.) — рычаг рулевого управления.

205.

Взять якорь на кат — подтянуть якорь с помощью талей или специального троса к клюзу, не вытаскивая якорь на палубу.

206.

Самое высокое стояние уровня в фазе полной воды наблюдается во время сизигийных приливов, когда силы притяжения Солнца и Луны складываются.

207.

Шпангоуты — криволинейные поперечные блоки корпуса судна, подкрепляющие наружную обшивку и обеспечивающие прочность и устойчивость бортов и днища.

208.

Камбуз — судовая кухня.

209.

Кубрик (гол.) — жилое помещение для судовой команды.

210.

Норд-ост — здесь: ветер северо-восточного направления.

211.

Марсель (гол.) — второй снизу парус на фок- и грот-мачтах.

212.

Румб (англ.) — здесь: единица угловой меры, равная 1/32 доле окружности.

213.

Бейдевинд — курс парусного судна, при котором направление движения образует с направлением ветра угол меньше 90 градусов.

214.

Топсель — особый, т. н. рейковый парус, поднимаемый над рейковым же или косым. На больших судах ставился над бизанью, на малых судах и на судах с косым вооружением — над фоком и гротом.

215.

Ка6ельтов (гол.) — здесь: морская мера длины, равная 1/10 морской мили, или 185,2 м.

216.

Крутой бейдевинд — курс парусного судна, при котором его диаметральная плоскость составляет с линией ветра угол меньше 67,5°.

217.

Оверштаг — поворот корабля, выполняемый против ветра, когда судно пересекает линию ветра носом.

218.

Шкот — снасть для управления парусом.

219.

Выйти на ветер — выйти на наветренную (т. е. обращенную к ветру) сторону от какого-либо предмета.

220.

Поворот через фордевинд — разновидность поворота парусного судна, когда оно меняет галс и пересекает линию ветра кормой.

221.

Дюйм — традиционная англо-американская мера длины, равная 2,54 см.

222.

Швартовка (от гол.) — привязывание судна канатами (швартовами) к пристани, берегу или другому судну.

223.

Кошка — четырехлапый якорь небольшого размера и веса.

224.

Вест-зюйд-вест (гол.) — здесь: ветер запад-юго-западного направления.

225.

Баркас (гол.) — самая крупная шлюпка на корабле; самоходное судно небольших размеров для обслуживания портовых нужд; разновидность речных барж.

226.

Нагель (нем.) — разные виды гвоздей специального назначения; стержень для завертывания снастей на судне; ось у блока, на котором вращается его колесико.

227.

Шпонка (нем.) — деревянный брусок для связки нескольких досок в щит.

228.

Трут — фитиль или высушенный гриб трутовик, зажигающийся от искры при высекании огня.

229.

Рей — горизонтальное рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте и служащее для привязывания к нему прямых парусов.

230.

Неточность автора: м. Сан-Хуан расположен на северо-востоке острова Эстадос, тогда как у входа в пролив Ле-Мер, у северо-западной оконечности острова, располагается мыс Медио.

231.

Кливер (гол.) — косой треугольный парус, который ставится впереди фок-мачты. Изготавливается из особо прочной парусины.

232.

Фальшборт — продолжение борта над верхней палубой судна, служащее ограждением палубы.

233.

Фор-марсель (гол.) — второй снизу прямой четырехугольный парус, поднимаемый на фок-мачте.

234.

Зюйдвестка — головной убор моряков и рыбаков, мягкая шляпа из непромокаемой ткани с широкими полями, прикрывающими шею.

235.

Мушкет — так в XIX веке называли кремневые ружья.

236.

Взять рифы у парусов — уменьшить площадь парусов, свернув их частично с помощью специальных шкотов (риф-сезней), пропущенных через ряды параллельных рею отверстий (риф-гатов).

237.

Отдать паруса — отвязать снасти (сезни), которыми закреплены паруса.

238.

Полветра — такое положение судна относительно ветра, когда тот дует перпендикулярно диаметральной плоскости судна.

239.

Битенг — чугунная или стальная полая тумба, прочно укрепленная на палубе на пути движения якорной цепи; служит для уменьшения скорости движения этой цепи при отдаче якоря.

240.

Перебрасывание парусов — маневр с косыми парусами, выполняемый в условиях, когда судно идет на фордевинд и немного зарыскивает в сторону.

241.

Картуз — мешочек для пороховых зарядов, бумажный или из особой ткани.

242.

Баллер руля — ось для вращения руля судна, скрепленная с пером руля.

243.

Конвент, Национальный конвент — высшее законодательное учреждение революционной Франции, существовавшее с 20 сентября 1792 года по 26 октября 1795 года. Конвент провозгласил 22 сентября 1792 года Францию республикой и осудил на смерть короля Людовика XVI. Осенью 1792 года во все концы страны были разосланы полномочные представители Конвента для проверки исполнения решений революционного правительства и разжигания патриотизма в массах.

244.

Коалиция — так назывались союзы государств, направленные против революционной Франции. Здесь речь идет о  Первой коалиции,  сложившейся в 1792–1793 годах. В нее входили первоначально Пруссия и Австрия, а после казни Людовика XVI к коалиции присоединились Англия, Испания, Сардиния, Королевство Обеих Сицилий и др. государства.

245.

Людовик XVI (1774–1793) — внук Людовика XV, сын дофина Луи и принцессы Марии-Жозефы Саксонской. Король Франции с 1774 года. Казнен по приговору Конвента 21 января 1793 года.

246.

Национальная гвардия — вооруженное гражданское ополчение с выборным командованием, созданное в 1789 году. Формировалась на территориальной основе.

247.

Вандейская война — так называлась гражданская война, разгоревшаяся на западе Франции в годы революции, в которой революционным войскам противостояли поднятые дворянами и католиками ополченцы (главным образом крестьяне), добивавшиеся восстановления монархии. «Это война темного народа — такая нелепая и величественная, ужасная и великолепная — опустошила Францию и составила ее славу. Вандея — рана, которою можно гордиться», — писал Виктор Гюго («Девяносто третий год»).

248.

Кателино Жак (1759–1793) — сын каменщика, прозванный Анжуйским святым, один из руководителей вандейского мятежа; смертельно ранен при штурме Нанта.

249.

Стофле Жан Никола (1751–1796) — егерь в усадьбе аристократа, ставший одним из вандейских военачальников; позднее расстрелян республиканскими властями.

250.

Шаретт (1763–1796) — один из ведущих вандейских военачальников; в подражание Марату повязывал голову платком, завязывая узел на лбу; от роялистов получил в награду титул маркиза, чин генерал-лейтенанта Королевских войск и орден Святого Людовика; был расстрелян по приговору республиканского суда.

251.

Боншан Шарль маркиз де (1759–1793) — один из руководителей вандейцев. Был смертельно ранен в сражении при Шоле. Умирая, сумел добиться помилования для 5 тыс. пленников, которых вандейцы содержали в аббатстве Сен-Флоран и готовились казнить.

252.

Д’Эльбе Жиго (1752–1794) — вандейский военачальник, казненный по приговору революционного трибунала.

253.

Ларошжаклен Анри де (1772–1794) — знаменитый предводитель вандейцев. «Отправился на эту войну с дубиной и парой пистолетов» (В. Гюго). Несколько по-иному оценивает начало его карьеры роялист Лабутерьер: «Невдалеке от Брессюира, у маркиза де Лескюра скрывался как подозрительный его кузен, Анри де Ларошжаклен. Двадцатилетний, пылкий, полный задора, он примчался в лагерь Уа к восставшим. Сапино угадал в этом юноше героя: „Вы рождены приказывать…“ Затем он предложил ему использовать влияние, какое давало ему его имя в окрестностях замка Барбельер, его родового поместья, чтобы встать во главе крестьян из окрестностей Шатильона, по-видимому, преданных делу восстания»  (Жорес Ж.  Социалистическая история Французской революции. Т. 5. М., 1983. С. 350). Стал во главе крестьянских отрядов после смерти Лескюра, но вскоре был убит в сражении при Нуайе.

254.

Лескюр Луи Мари де (1766–1793) — один из ведущих вандейских военачальников. Был даже назначен главнокомандующим, но получил смертельное ранение в сражении при Ла-Трамбле.

255.

Мариньи Гаспар Огюстен Рене Бернар де (1754–1794) — морской офицер, в 1789 году был капитаном-лейтенантом; с начала Революции в Париже; 10 августа 1792 года защищал Тюильри. В начале Вандейского восстания встал во главе повстанческой армии. Один из самых жестоких среди вандейских вождей. С другими повстанческими командирами заключил союз: взаимодействуя друг с другом, повстанческие отряды должны были очистить левый берег Сены от республиканцев, но войска Мариньи разбежались, за что командир был приговорен военным судом к смерти.

256.

Роялисты — сторонники королевской власти, монархисты.

257.

Клебер Жан-Батист (1753–1800) — прославленный революционный генерал; сын каменщика, вступил в республиканскую армию добровольцем в 1792 году, отличился в Вандее, потом в Египте, где и погиб.

258.

Майанцы — то есть войска, участвовавшие в осаде немецкого города Майнца в 1793 году (от французского названия города — Майанс).

259.

Канкло Жан-Батист Камиль (1740–1817) — французский генерал.

260.

Сантерр Жан-Батист (1752–1809) — парижский пивовар, командовавший в 1793 году столичной национальной гвардией, а в Вандее получивший чин дивизионного генерала.

261.

Комитет общественного спасения — правительство революционной Франции, образованное Конвентом 6 апреля 1793 года; упразднен Директорией в 1795 году.

262.

Пиррова победа. — Царь Эпира Пирр (319–272 гг. до н. э.) разбил в 279 г. до н. э. при Аускуле римлян. Однако победа далась ему ценой огромных потерь, истощивших все силы. «Еще одна такая победа, и у меня не останется войска», — сказал царь после битвы.

263.

Марсо Франсуа-Северэн (1769–1796) — генерал французской революционной армии; первым его значительным отличием была война в Вандее.

264.

Вестерман Франсуа-Жозеф (казнен в 1794?) — французский генерал, храбро и искусно руководивший военными действиями в Вандее; после битвы при Савене арестован и обвинен в трусости. Настоящей причиной осуждения революционным трибуналом были его убеждения, близкие к взглядам Дантона, вместе с которым Вестерман окончил свои дни на эшафоте.

265.

Нивоз — четвертый месяц года по республиканскому календарю (с 21 декабря по 19 января).

266.

Бопюи Арман Мишель Башареж (1757–1796) — военную карьеру начал в 1793 году, став командиром добровольцев из Дордони, в том же 1793 году получил звание бригадного генерала, был в числе выдержавших прусскую осаду в Майнце, потом был направлен в Вандею, где умелыми действиями обеспечил победу при Ла-Трамбле. С 1794 года снова в Рейнской армии; участник многих ожесточенных сражений, в одном из которых был убит.

267.

Сабо — грубые башмаки, которые носили крестьяне; изготовлялись из одного куска дерева, иногда верх делали кожаным.

268.

Морбиан — департамент, занимающий юго-западную часть бывшей провинции Бретань и выходящий к Атлантическому океану. Расположен к северо-северо-западу от Вандеи.

269.

Ливр — старинная французская серебряная монета, первоначально соответствовавшая стоимости одного фунта серебра; впоследствии такое значение ливр имел только в качестве денежно-счетной единицы; как обиходная монета с 1667 года был равен 20 су; отменен в 1793 году.

270.

Финистер — департамент, занимающий крайний запад бывшей провинции Бретань.

271.

Рапа — перенасыщенная солями вода соленых озер и отделившихся от моря лиманов.

272.

Луидор — французская золотая монета, чеканка которой началась в 1640 году при Людовике (фр. Луи) XIII — отсюда и название: «золотой луи». Чеканка луидоров прекращена при республиканском правительстве в 1795 году. В конце XVIII века луидор соответствовал 25 ливрам и содержал около 7 граммов золота.

273.

…увалилось под ветер — то есть угол между диаметральной плоскостью судна и направлением ветра увеличился.

274.

Грот — здесь: парус, который ставят позади мачты.

275.

Ликтрос — пеньковый несмоленый трехпрядный трос, которым обшивают кромки парусов.

276.

Киброн — полуостров на юге Бретани, в департаменте Морбиан. Здесь летом 1795 года при поддержке англичан контрреволюционеры предприняли попытку высадки вооруженного отряда, который был сразу же разбит войсками генерала Гоша. Революционный закон предписывал расстреливать всякого поднявшего оружие против Республики, и поэтому 711 плененных эмигрантов были расстреляны.

277.

Госпожа де Лескюр (впоследствии — госпожа де Ларошжаклен) — одна из многочисленных женщин, деятельных участниц Вандейского восстания. «Люди были какие-то яростные. Госпожа де Лескюр нарочно заставляла свою лошадь идти по телам лежавших на земле республиканцев — мертвых, как говорила она, а может быть, только раненых» (Виктор Гюго, «Девяносто третий год»).

278.

Гвардейцы — ополченцы национальной гвардии.

279.

…времена Людовика XIII… — Этот король правил Францией в 1610–1643 годах.

280.

Анна Бретонская (1477–1514) — дочь герцога Бретонского Франциска (Франсуа) II; в 1491 году стала женой короля Карла VIII, принеся в приданое французскому престолу Бретань. В 1499 году, после смерти первого мужа была выдана за нового короля — Людовика XII, представителя младшей ветви династии Валуа, откуда у автора и появляется упоминание о мезальянсе, то есть неравном браке.

281.

…со времен Филиппа-Августа… — Король Филипп II (Филипп-Август) правил Францией в 1180–1223 годах.

282.

Капеллан — здесь: священник при часовне (капелле).

283.

Фасции — в Древнем Риме связанный ремнем пучок прутьев, в середину которого вставлялась секира; символический знак высшей должностной власти.

284.

Фригийский колпак — колпак, подобный тому, который носили древние фригийцы (жители Фригии, страны на северо-западе Малой Азии). С началом Революции был принят как символ свободы.

285.

Тюильри — городская резиденция французских королей. Строительство его было начато в 1564 году архитектором Филибером Делормом. Однако монархи предпочитали этому парижскому дворцу Версаль. После падения Наполеона стал официальной резиденцией французских королей. Сгорел в 1871 году.

286.

Пьемонт — северо-западная часть Италии, расположенная между Альпами, Апеннинами и Средиземным морем. В XVIII — середине XIX века ядро самостоятельного Сардинского королевства.

287.

Якобинский клуб — политический клуб времен Великой французской революции. Назван по месту заседаний в Париже, в бывших владениях монахов-доминиканцев, в монастыре Св. Якова на улице Сент-Оноре. Якобинцы относились к числу самых ревностных революционеров и безоговорочно поддерживали Комитет общественного спасения. Клуб имел много филиалов в провинциях. Бретонский клуб — один из них, действовавший в Бретани.

288.

Кордильеры (букв.: «веревочные») — так во Франции называли монахов ордена Св. Франциска, подпоясывавших свою нищенскую сутану простой веревкой  (фр.  «корд»).

289.

«Vive la Montagne!» — «Да здравствует Гора!»  (фр.) Горой  называли депутатов Учредительного собрания и Национального конвента, занимавших верхние скамьи в зале заседаний. Монтаньяры относились к наиболее радикально настроенным депутатам и стояли на экстремистских революционных позициях.

290.

Автор имеет в виду «Декларацию прав человека и гражданина», политический манифест французской буржуазии, принятый Учредительным собранием 26 августа 1789 года. В декларации были провозглашены основные принципы буржуазной демократии, легшие в основу нового, капиталистического строя.

291.

Марат Жан-Поль (1743–1793) — один из ведущих деятелей Французской буржуазной революции и якобинских вождей, оратор, ученый и публицист. С сентября 1789 года издавал газету «Друг народа», в которой отстаивал интересы простонародья и разоблачал происки контрреволюционеров. Принадлежал к числу руководителей восстания 31 мая — 2 июня 1793 года, приведшего к власти экстремистское правительство Робеспьера. Убит фанатичкой Шарлоттой Корде.

292.

Коммуна — революционный орган управления Парижем, существовавший с 10 августа 1792 по 27 июля 1794 года.

293.

Жирондисты — политическая партия времен Французской буржуазной революции. Партия объединяла депутатов юга Франции, но ядром ее стали представители приатлантического департамента Жиронда. Отражала главным образом интересы крупной торгово-промышленной буржуазии. Сначала жирондисты были враждебны королю и в 1792 году пришли к власти, но после падения монархии выступили с осуждением сентябрьского террора, отказались голосовать за казнь Людовика XVI и требовали суда над Маратом. Выступали против углубления революции, боролись против левых демократических сил. Восстание парижан 31 мая 1793 года лишило жирондистов власти. Они были объявлены вне закона, большинство жирондистов кончили свои жизни 31 октября 1793 года на эшафоте. Остальные присоединились к врагам Революции.

294.

Санкюлоты — распространенное название революционных народных масс во времена Французской буржуазной революции конца XVIII века. Буквально это прозвище означает: «человек, не носящий коротких штанов (фр. "кюлот")». Санкюлотами называли людей в длинных, до пят панталонах, в отличие от дворян и богатых буржуа, носивших короткие штаны и шелковые чулки.

295.

Мерлен де Дуэ Филипп Огюст (1754–1838) — французский юрист и политический деятель; после падения Наполеона эмигрировал.

296.

«Ca ira!» (фр. «Дело пойдет!») — начальные слова припева и название популярной революционной песни.

297.

Треугольник равенства — изображение равностороннего треугольника, вершины которого в революционной символике означали политическое, гражданское и социальное равенство.

298.

Шуаны — общее название участников контрреволюционных мятежей на западе Франции. Происхождение этого названия спорно. Одни исследователи считают, что оно связано с прозвищем одного из ведущих вождей повстанцев Жана Котро — Жан Шуан. По мнению других, прозвище возникло оттого, что повстанцы переговаривались между собою криками, подражающими уханью совы (фр. «шуэт»).

299.

Каррье Жан-Батист (1756–1794) — член Национального конвента. Отличился кровавыми репрессиями против врагов революции в Нанте, где руководил массовыми затоплениями дворян в трюмах барж. Казнен после термидорианского переворота.

300.

Лебон Жозеф (казнен в 1795 г.) — член Национального конвента, известный своей жестокостью к политическим противникам.

301.

Кутон Жорж (1756–1794) — член Национального конвента; вместе с Робеспьером и Сен-Жюстом составлял триумвират лидеров в Комитете общественного спасения. Известен жестоким подавлением Лионского восстания. Обезглавлен после термидорианского переворота.

302.

Инсургенты — ополченцы.

303.

Су — французская мелкая монета, сначала золотая, а потом серебряная и медная. В конце XVIII века составляла двадцатую часть ливра. Чеканилась до 1793 года.

304.

Тристан — Автор сопоставляет это название с французским словом «трист» (triste) — «грустный», «печальный».

305.

Лепрозорий — лечебное заведение для изоляции и лечения больных проказой.

306.

Трепасе — это французское слово переводится как «умерший», «усопший».

307.

Дантон Жорж Жак (1759–1794) — адвокат, талантливый оратор, выдающийся деятель Французской буржуазной революции, член Конвента и Комитета общественного спасения, с 10 августа 1792 года министр юстиции, фактический руководитель внешней политики Республики. Проявил огромную энергию и отвагу при организации обороны Франции от интервентов. Всю страну облетели его слова: «Чтобы победить врага, нужна смелость, смелость и еще раз смелость!» Раскол с экстремистскими членами правительства произошел у Дантона по вопросу отношения к террору. Дантон — в отличие от Робеспьера — считал террор только временным и совсем не обязательным средством управления. На этой почве Дантон сблизился с умеренными республиканцами, призывавшими к союзу жирондистов и якобинцев, союзу, объективно выражавшему интересы буржуазии. Был обвинен в измене делу Революции и казнен по приговору трибунала. Друзья хотели организовать побег Дантона, но тот гордо ответил: «Разве унесешь родину на подошвах своих сапог?».

308.

Бийо-Варен Жан Никола (1756–1819) — член Конвента, способствовавший падению Робеспьера. После термидорианского переворота был сослан в Гвиану, на кайеннскую каторгу. Умер на Гаити.

309.

Карно Лазар (1753–1823) — член Национального конвента и Комитета общественного спасения; знаменитый математик; принял деятельное участие в создании 14-ти революционных армий и разрабатывал планы военных кампаний, за что был назван организатором победы. После падения Наполеона эмигрировал.

310.

Колло-д’Эрбуа Жан Мари (1750–1796) — член Комитета общественного спасения, широко известный своими демагогическими выходками.

311.

Приор — настоятель католического монастыря или старший (после аббата) член монашеской общины. Здесь термин употреблен в значении: старший священнослужитель департамента.

312.

Линде Робер (1746–1825) — член Конвента, во времена Директории был министром финансов.

313.

Робеспьер Максимильен (1758–1794) — французский адвокат, выдающийся деятель Французской буржуазной революции, глава революционного правительства (Комитета общественного спасения) в июне 1793 — июле 1794 годов. Велика заслуга Робеспьера в победе Революции над внутренними и внешними врагами, однако он превратил террор в основное средство государственной политики, чем отстранил от себя народные массы. Был свергнут в результате контрреволюционного переворота и казнен.

314.

Сен-Жюст Луи-Антуан (1767–1794) — выдающийся деятель Французской буржуазной революции, член Национального конвента и член Комитета общественного спасения, один из якобинских вождей, сторонник и друг Робеспьера, один из организаторов побед революционной армии над иностранными интервентами. Казнен на следующий день после термидорианского переворота — 28 июля 1794 года.

315.

Жанбон Андре по прозвищу Сент-Андре (1749–1813) — протестантский священник, член Конвента (некоторое время был его председателем) и Комитета общественного спасения. Революцию, провозгласившую свободу вероисповедания, встретил с восторгом. Голосовал за казнь короля и против наказания организаторов сентябрьского террора. Был вдохновителем реорганизации французского военного флота и способствовал нескольким морским победам над англичанами. В 1794 году занимался реорганизацией администрации на юге Франции. После краткосрочного заключения был назначен Директорией консулом в Алжир. При Наполеоне занимал несколько административных должностей, показав себя умным и ловким организатором. Умер от заразной болезни, ухаживая за ранеными, вернувшимися из России.

316.

Эро де Сешель Мари-Жан (1759–1794) — видный деятель Французской буржуазной революции, председатель Национального конвента; казнен вместе со сторонниками Дантона.

317.

Де Местр Жозеф (1753–1821) — граф, французский писатель и философ, крайний клерикал, ярый враг Революции и философии просветителей. Как в философии, так и в политике защищал авторитарные принципы.

318.

Легитимисты — приверженцы законной власти, то есть королевской династии. Во Франции эта монархическая партия состояла главным образом из крупных земледельцев-аристократов и высшего духовенства. Особенно активно действовали в XIX веке.

319.

Князъ де Тальмон — Антуан Филип де Латремуай (1765–1794), наследственный владелец мелкого княжества Тальмон в Вандее; в 1792 году эмигрировал, но вскоре вернулся в Вандею, был взят в плен и гильотинирован во дворе одного из фамильных замков.

320.

Акзо Никола-Франсуа (1749–1794) — профессиональный военный; с 1791 года командир первого батальона вогезских добровольцев; участвовал в обороне Майнца. В Вандее провел несколько удачных операций, но попал в засаду и, не желая сдаваться в плен, застрелился.

321.

Экю — старинная французская монета с изображением гербового щита на лицевой стороне, сначала золотая, с 1641 года — серебряная. Вес серебряных экю равнялся примерно 26 г (в том числе 23,7 г чистого серебра). Вполне возможно, что автор имеет в виду золотые экю, чеканившиеся до 1683 года. Вес этих монет составлял 3,3 грамма.

322.

Один квадратный фут равен 929 квадратным сантиметрам.

323.

Потир — церковный кубок.

324.

Бриг — двухмачтовый парусный военный корабль водоизмещением 200–400 тонн, с вооружением до 24 орудий.

325.

Девятого термидора второго года Республики (что соответствует 27 июля 1794 года по григорианскому календарю) произошел контрреволюционный переворот. Несмотря на поддержку секций и коммуны Парижа, Максимильен Робеспьер был смещен Конвентом. Во главе противников главы Комитета общественного спасения стояли Тайен, Бийо-Варен и Лежандр. Смещение Робеспьера означало победу врагов Революции, но также и конец якобинского террора. На следующий день ведущие якобинцы были казнены.

326.

Шап Клод (1763–1805) — французский физик и инженер. В 1793 году построил первую линию воздушного телеграфа, идею которого предложил французский физик Гийом Амонтон (1663–1705).

327.

Furnas О. VerneJ. Volcan d’or. Paris: L’Archipel, 1995. P. 8.

328.

Dumas О. Verne J. Volcan d’or. Р. 10.

329.

Dumas О. Jules Verne. Lyon, 1988. P. 186.

330.

Dеhs V. Les Tirages des editions Hetzel. Une mise au point. «Revue Jules Verne», № 5. Amiens, 1998. P. 89-92.

331.

Dumas O. VemeJ. Volcan d’or. Paris: L’Archipel, 1995. P. 9.

332.

Dumas О. VerneJ. Volcan d’or. Р. 10.

333.

Лондон Дж. Собр. соч. Т. 1. М., 1954. С. 54. — (Белое безмолвие).

334.

Лондон Дж. Там же. С. 557. — (Зов предков).

335.

Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. М., 1978. С. 394.

336.

Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. С. 394.

337.

Revue Jules Verne, No 5. Amiens, 1998. P. 112—113.

338.

Dumas О. Jules Verne. Lyon, 1988. Р. 165.

339.

Жорес Ж Социалистическая история Французской революции. Т. 5. М., 1983. С. 343.

340.

Гюго В. Девяносто третий год. М., 1953. С. 179.

341.

Жорес Ж. Цит. соч. С. 344.

342.

Там же. С. 344-345.

343.

Гюго В. Цит. соч. С. 180—181.

344.

Жорес Ж Цит. соч. С. 353.

345.

Жорес Ж Цит. соч. С. 354.

346.

Там же. С. 355.

347.

Там же. С. 358.

348.

Гюго В. Цит. соч. С. 189—192.

349.

Dumas О. Jules Verne. Р. 165—166.

350.

Ibidem. Р. 166.

351.

Balzac R de. Les Chouans. Paris, ed. Gamier Freres, 1966. P. 27.

352.

Гюго В. Цит. соч. С. 197.

Комментарии.

1.

Пробел в рукописи Ж. Верна. (Здесь и далее пробелы в рукописи обозначены угловыми скобками. — Примеч. фр. ред.).

2.

Следует отметить, что добыча золота в Клондайке составила пятьдесят миллионов в 1898 году и восемьдесят миллионов в 1899 году. (Примеч. авт.).

3.

Автор забыл упомянуть ранее о приобретении этой собаки. (Примеч. фр. ред.).

4.

Жюль Верн забыл, что Гарри Браун — англоязычный канадец. [Примеч, фр. ред.).