Золотой миллиард.

Нет ничего неотвратимее невозможного. В.Гюго

Часть I. Заговорщики.

Господь! Большие города. Уже потеряны навеки. Там злые пламенные реки. Надежду гасят в человеке, Там время гибнет без следа… Р.М.Рильке

1.

В Есен-Гу праздновали Восход.

Исполинские фонтаны искр, вспышек, горы дрожащего, взрывающегося огня вставали под облачное небо, цветные блики метались подлинным волнам. Казалось, все пространство бухты, обращенное к Экополису, плавится. Синие, красные, зеленые отсветы судорожно трепетали, дрожали, подергивались над скалистыми берегами. Фиолетовые тени на эмалевой стене. Гай Алдер не помнил продолжения. Просто тени. Фиолетовые и прочие. Этого достаточно. В диковинных словах, всплывающих из памяти, трепетало настроение.

Праздник Восхода.

Не каждый видит такое со стороны рифов.

Флип срывался с волны на волну, сбивал пену, рвал нежную радужную дымку. Широкое днище разглаживало колеблющиеся зеленоватые провалы. Под осыпающимися горами, под пульсирующими огненными фонтанами уже сверкал над входом в канал Эрро прерывистый входной знак. Гай радовался флипу. После аварии на Химическом уровне, летать он не любил. Космонавт, ни разу не поднявшийся над землей, дежурный администратор Линейных заводов, не слишком заметный биоэтик II ранга – он не думал, что в Экополисе ему выделят личный флип. Но сотрудники, входящие в Контроль дальних Станций, пользуются особым вниманием Комитета биобезопасности.

Гай радовался предстоящему дню.

Сегодня он узнает результаты тестирования.

Сегодня увидит Мутти. И прослушает консультацию Дьердя.

Понятно, он предпочел бы иметь дело с Дьердем как с известным ценителем скульптур, выполненных из новых экспериментальных материалов, но Нацбез никого не упускает из виду, так что лучше говорить с человеком, которого знаешь.

И напоследок ужин в «Клер-клубе».

На ужин, говорят, приглашен Отто Цаальхаген.

Гаммельнский Дудочник, как его прозвали, никогда не покидал Экополис, не касался живой травы, не спрашивал далекую кукушку, сколько ему осталось жить. Наверное, надеялся на бессмертие, не связанное с природой. Вся Есен-Гу знала портреты знаменитого писателя: наглые зеленоватые глаза, крупные кудри, венком обрамляющие лоб. Доисторические его предки бродили когда-то по дубовым лесам Вест-фалии, но Катастрофа кардинально изменила Землю. Исчезла Вестфалия, исчезли дубовые леса. Экологический спазм, коллапс власти, потеря контроля над рождаемостью – мир до Катастрофы представлялся детской игрой: вот определенные правила, играйте по ним.

К чему это привело?

Об этом хорошо говорила утром новенькая с Севера.

Выразительно играла ниточками бровей, уголки губ весело поднимались. Медь в волосах, взгляд, может, несколько холодный. На Нижних набережных такую могли принять за стерву или распутницу, но к Комитету прикомандировывают сотрудников только самой высокой нравственности. Гай опоздал на официальное представление новых членов Комитета и жалел об этом. Имя новенькой он не услышал, приходилось гадать: Софья? Наталья? Лиза?

Впрочем, какая разница. Они станут друзьями.

Как Полиспаст и Клепсидра, усмехнулся он. На эту его шутку у новенькой хватило юмора: «Средневековый роман?» Гай, конечно, не удержался: «Стилизованная штучка Цаальхагена». Она и это поняла, весело поднялись уголки губ: «И „Подводная охота на кабанов“ тоже его работа?» – «Разумеется. Он называет ее поэмой».

Гай засмеялся.

Вокруг теснящихся мокрых камней вертелись шапки пены, потемневшую воду устилали вытянувшиеся по течению ленты водорослей. Мощные отбивные струи раскручивали зеленоватую массу, пускали жутковатые водовороты. Нужно было внимательно следить за тем, чтобы флип не выбросило на рифы, на оскаленную злую гряду, украшенную пеной и остовами полузатопленных судов. Сидишь с тростинкой в губах под водой у линии водопоя, ухмыльнулся он, ни один кабан не заподозрит опасность. Это новенькая хорошо придумала. Вот и ловишь кабана за рыло. Прямо из-под воды. Кабан настолько теряется, что сопротивления никакого. Ведь рыба не смеет его пугать, а руке человека не место в мутных глубинах.

Исполинский массив Экополиса в мерцающей шапке цветных световых взрывов резко надвинулся.

Гай сбросил скорость.

Вода кипела. Еще десять минут и откроется выгнутая арка над каналом.

Еще десять минут и воздух заполнится ровным, ни на что не похожим шумом. Светящейся неровной стеной встанут фосфоресцирующие керби. Выращенные из искусственных саженцев, они за месяц достигают стометровой высоты, после чего мумифицируются. Генетики научились получать удивительные результаты. Фабрика кислорода. Чудовищная ветвистая биомасса, полностью подчиненная человеку. Раньше под каждым керби лежали груды сползающей сезонно коры, под нею возились городские крысы. Приходилось задействовать сотни тысяч рук, чтобы бороться с крысами. Но однажды они ушли сами.

Куда? Почему?

На эти вопросы пока никто не ответил.

Светлые правильные квадраты кварталов, ползущие по склонам холмов, теряющиеся в рыжей полумгле Камышового плато; башни трехсот-, четырехсотлетней давности; мосты над ущельями магистралей; световые фонари над закрытыми площадями; исполинские созвездия воздушных приемных пунктов; стиалитовые щиты ангаров, на две трети погруженные в каменное дно бухты или наоборот упирающиеся в облака; ажурные перемычки, наклонные галереи бесчисленных эскалаторов, служебные, переполненные диковинной техникой пригороды – Экополис поистине бесконечен. Отсутствие крыс ему к лицу, хотя вовсе не означает победы. Как ушли, так могут и вернуться. Ведь ушли крысы не по воле людей, а сообразуясь с какими-то собственными, неизвестными нам желаниями.

Гай напряженно следил за входными огнями.

Над Экополисом нет звезд. Их попросту не видно. Яркое зарево смывает с небес даже пятно Венеры. Можно понять протесты и требования космонавтов, ни разу не выходивших на орбиту: все свободные средства Экополиса уходят на расширение сети Станций, на подпитку и освежение Языков. Разработанные когда-то для марсианских станций, эти Языки вскармливают теперь бездельников. Да и в самой Есен-Гу появляются умники, спрашивающие: а чего собственно ждать от выхода в Космос? Установления единства физических законов? Окончательного установления полного нашего одиночества или напротив – сугубой нашей ординарности во Вселенной? Никакого энтузиазма такие открытия не вызывают. За ними не стоит практической значимости, тогда как Языки, желтыми ледниками сползающие в долины Остального мира, сохраняют пусть шаткое, но равновесие. Отправить корабль в Космос? Да никаких проблем! Зато незамедлительно возникнут проблемы с обеспечением Территорий. Миллиарды остальных, голодных, готовых на все двинутся к Экополису.

Что им звезды? Они хотят есть.

Гай резко вывернул руль. Прямо по курсу в кипящую толчею с базальтового обрыва Камышового плато бросился человек.

2.

Экстремалов в Экополисе хватает.

Но этот падал как-то совсем неправильно.

Он дважды перевернулся в воздухе, и хотя вошел в воду ногами, было видно, что это случайность. Взметнулся шумный фонтан. Вода забурлила, выбрасывая массу пузырей. Потом ныряльщик появился на поверхности. Он хрипел, отплевывался и слепо разводил руками.

Гая передернуло. Он не любил слепых.

Широкое лицо, украшенное плоским вдавленным носом. Голова выросла, а нос остался как в детстве. Понятно, что даже стопроцентно здоровый человек не всегда может похвастаться совершенством профиля или разреза глаз, но неожиданный ныряльщик выглядел уродом. К тому же, от него густо несло страхом. Забравшись на борт, он бессильно привалился к подрагивающей переборке, прикрыл сильно косящие глаза мокрой рукой. На малом ходу Гай вывел флип из-под скального обрыва на колеблющееся, дрожащее от далеких отсветов и вспышек зеркало бухты. Исполинские грибы огня, искр, цветного дыма медленно росли и распускались над Экополисом, воздух пронизывало электрическим шелестом, вода булькала, справа по борту подпрыгивали стеклянные фонтанчики. До Гая дошло: сотрудники Нацбеза провалили какую-то операцию и теперь сверху обстреливают его флип.

– Ты с Севера?

– Нет… Я… Юг…

Гай вывел флип на дугу, чтобы выйти из зоны обстрела.

– Зачем прыгнул в воду?

– В меня стреляли…

– Наверное, хотели остановить. Почему ты не остановился?

– Спрячешь меня? – Урод странно глотал гласные, с некоторым сипением.

– Почему я должен тебя прятать?

– Ты биоэтик…

Урод видел эмблему на фирменной рубашке Гая.

По его мнению, биоэтики, наверное, как-то иначе должны были относиться к Остальному миру. Пересекая разделительную линию, урод, как все, пытался замаскировать акцент, свести его к минимуму, может даже добился в этом некоторого успеха, но сейчас, после чудовищного прыжка, сипел и задыхался. Мощное отбивное течение сносило флип к рифам, над которыми проступали сквозь сизую дымку ржавые надстройки и обломанная мачта полузатопленного фрегата – безмолвный след силовых столкновений Экополиса с остальными. Маленькие фигурки все еще толпились на скальном обрыве, блеснула снайперская оптика.

Зачем уроды стремятся в Экополис?

Зачем эти так называемые остальные так жадно стремятся влиться в потную, тесную, стиснутую эскалаторами толпу, слышать никогда не умолкающий шум, нечистое дыхание, чувствовать толчки и проклятия? Не ради же дополнительного пайка. Паек можно добыть и на Территориях.

Оглянувшись, Гай отметил, что урод явно проявляет сообразительность. Ползая по дну флипа, он выбрал единственное место, где его могли не заметить с нависающих балконов Контрольно-пропускного пункта – под низким стиалитовым козырьком. Там он почти слился с тенью.

Гай одобрительно кивнул. Он решил лично отдать беглеца Дьердю.

– Зачем ты перешел разделительную линию?

Бежать уроду было некуда, сопротивляться он не мог. Падение с большой высоты сильно его ошеломило. Сейчас он начнет врать, с некоторым раздражением решил Гай. Сейчас он начнет много врать.

– Хотел есть…

– Когда ты оказался на Камышовом плато?

– Пять дней назад.

– И тебя не задержали сразу?

– Нет… Только вчера…

Это было вранье. Четыре дня на Камышовом плато, где полно патрулей и дежурных отрядов…

– Чем ты питался?

– Кусок Языка… Нес с собой…

– Разве Язык можно хранить больше двух суток?

– Я хранил…

– Это правда, что у Языка вкус банана?

Урод не ответил. Может, никогда не пробовал бананов.

– Где ты пересек разделительную линию?

– Там… – указал урод в сторону Камышового плато.

– Ты пришел к нам через пустыню? – удивился Гай.

– Я шел долго… Всякие места…

Ну да, уроды никогда не говорят правду.

– Но как ты оказался на обрыве?

– Меня заставили…

Говорят, что встречаются уроды, умеющие вести себя совсем как люди, уроды с благородной осанкой, с медальным профилем. Но украсть, убить, обмануть – это у них на генетическом уровне. Время от времени они проникают в Экополис. Не срабатывают самые надежные системы предупреждения, как случилось, например, семь лет назад. Да, уже семь лет, прикинул Гай. Тогда с площади Согласия похитили его сестру. Ее звали Гайя. Не с Камышевого плато ее похитили, не с открытых Северных равнин, даже не с разделительной линии, где всегда можно угодить в западню, а с площади Согласия! Когда-то они поклялись всю жизнь быть вместе, но клятвы не всегда сбываются. А похищенных людей не всегда находят. А если находят, здоровье их обычно настолько подорвано, что Комитет биобезопасности лишает их статуса полноценных граждан. Говорят, на одном из подземных этажей Южного пригорода до сих пор существует некий закрытый квартал, где в тесных каморках доживают несчастные. Списки попавших туда не оглашаются. Одна только мысль о том, что среди таких отверженных может оказаться его сестра, была невыносима для Гая.

– От кого ты бежал?

– От стрелков…

– Почему?

– Они заставили меня работать живой мишенью.

Гай обернулся. Урод смотрел на него, но одновременно и на высокую набережную, косые глаза это позволяли. Конечно, Гай слышал о случаях, когда пойманных уродов использовали, ну, скажем так, нефункционально, не совсем правильно, но это слухи, только слухи, область обывательской мифологии. Из-за какого-то урода рисковать собственной ген-картой?

– Почему тебя не выслали еще четыре дня назад?

– Я согласился…

– На что?

– Работать живой мишенью… Дежурным стрелкам нужны реальные тренировки… Они обещали, что я проживу столько, сколько смогу…

– Тебя кормили?

– Мне вернули мой кусок Языка…

– И тебе хватило сил бегать три дня под пулями?

Урод пожал голыми мокрыми плечами. Большая царапина на груди кровоточила, губы разбиты. Флип как раз проходил третий КПП канала Эрро, на набережных мерцали фосфоресцирующие керби, урод трусливо вжимал голову в плечи. Под цветными фонарями, раскиданными в неподвижной листве, гудела, двигалась, текла густая, расцвеченная всеми оттенками толпа. Каким-то образом люди умудрялись не наступать на ноги друг другу, даже перебрасывались словечком – другим. Несло потом, парфюмом. Живая жизнь. На Камышовом плато, на разделительных линиях службу несли братья и отцы этих людей. Вряд ли нормальный человек три дня будет гонять по плато какого-то жалкого урода.

– Тебя не ранили?

– Я бегал… Быстро…

– Где ты научился так бегать?

– Южная Ацера…

Оказывается, урод перешел границу в регионе Гая. Леса и болота Ацеры острием гигантского клина входят в скалистые равнины Камышового плато. Неожиданная информация изменила мысли биоэтика.

– Ты хорошо знаешь Юг?

– Только там, где болота…

– Ты встречал женщин?

– В Ацере нет женщин…

– Я говорю о похищенных.

– Нет… Я не знаю…

– Ладно.

Гай умело ввел флип в сумеречную нишу, от которой к террасам высокого каменного квартала вела металлическая лесенка, обвитая поблескивающей спиралью перил.

– Запомни. Это частный причал. Если ты сойдешь на набережную, тебя сразу схватят. Если ты поднимешься по лесенке, тебя тем более схватят. – Гай многозначительно позвенел цепью. – Голым здесь не ступишь и шагу. Да и одетый ты не скроешься, нос выдаст. Дождись меня. Позже я переправлю тебя в Нацбез. Ничего страшного, – успокоил он вздрогнувшего урода. – Тебя просто вышлют из Экополиса А перед этим покормят. Ты пробовал жареное зерно?

– Не знаю.

3.

-О, Гай!

Мутти округлилась.

Цветистый халатик подчеркивал размытую талию, зеленые глаза смеялись.

Мутти чувствовала свое обаяние. «Мы учились у Мутти», – молодые художники гордились этим. Декоративная каллиграфия – не полеты в Космос, имя Мутти знали, а вот Гай ни разу не выходил на орбиту. Когда-то в паре с его сестрой Мутти лихо возмущала чопорную верхушку Экополиса, но теперь она – мать пятерых детей, уважаемая гражданка.

– Я столкнулся на лестнице с женщиной…

– О, Гай, это Елин. Вы понравитесь друг другу. Офицеры с разделительных линий пишут ей длинные письма. Она видела тебя на пресс-конференции. Она как ртуть. Она везде. Настоящая молекулярная машина!

Любовь Мутти к непонятным словам была общеизвестна, но Гай чувствовал, что Мутти действительно ему рада. Она горела, так ей хотелось поделиться какой-то важной новостью. На секунду он решил, что она каким-то образом добралась до результатов его тестирования, но тут же выбросил это из головы.

– Я видела списки, Гай!

– Списки?

Она счастливо кивнула.

Гинф шелестел в углу. На плоском подиуме тряс крупными кудрями пучеглазый Гаммельнский Дудочник. В «Торжестве», о котором он говорил, порок был изображен с таким реалистическим вкусом, что возникало сомнение в искренности писателя.

Мутти счастливо погладила Гая по рукаву:

– Я так хотела этого!

Гай все еще не понимал.

Он даже обвел взглядом комнату.

Стильная мебель (вкус Мутти формировала Южная школа), рассеивающие свет шторы (мечта молодых матерей), мощный гинф (новая модель голографических информаторов перехватывает даже нелепые передачи уродов), новомодная приставка для гинф-альманахов. Не обязательно выходить на тесные набережные, толкаться на переполненных площадях, дышать испарениями многих и многих человеческих тел – все можно прочувствовать, не выходя из комнаты.

– Ты знаешь, Гай, что если копить Заслуги, то долго не умрешь?

Он так не думал:

– Покажи список.

– Но я еще не сделала выбор.

Мутти покраснела. Осторожно и нежно провела рукой Гая по своему животу. Сквозь тонкую ткань чудесно ощущалась кожа. Весь вид Мутти подчеркивал: разве я случайно вхожу в список самых здоровых, самых красивых граждан Экополиса?

– Я получила Подарок!

Странно, он почувствовал разочарование.

Ну да, все верно. Мутти не могла знать о результатах его тестирования. Но, как все добропорядочные граждане, она внимательно следила за списками. Их ведь изучают и из чистого любопытства. Тебя нет в списках, но есть о чем поговорить. Все равно, целуя Мутти, Гай чувствовал разочарование. Наверное, я плохой друг. Он представить не мог, какая за Мутти может стоять Заслуга. Есен-Гу – замкнутая система. Это почти миллиард всегда на что-то претендующих красивых и здоровых граждан. Мутти носит шестого ребенка, но есть матери и более известные. Гай никогда не слыхал, чтобы шестая беременность расценивалась как Заслуга.

Мутти еще раз нежно провела его рукой по животу.

– Это Елин увидела мое имя! Она даже не сразу сказала, боялась меня напугать. Я ее люблю. Она уже три месяца слушает лекции в Ген-центре. Не каждый поймет. Мембраны, митохондрии, ядра. С ума сойти! Лизосомы, пластиды. – Непонятные слова Мутти выговаривала с наслаждением. – В прошлом месяце лекции начал посещать Отто Цаальхаген! Он сильно потучнел. Ему отказали в праве на ребенка. И поделом. Дельта-псих! У него все герои уроды. Он говорит, что в Экополисе хотят учредить представительство уродов. Один е го герой утопился в море, будто для этого обязательно надо Покидать Экополис. У нас столько колодцев и каналов, правда, Гай? А в другом романе у него живая собака.

Мутти передернуло от отвращения.

Но Гай знал: Мутти – это легкая болтовня. Мутти – это занятные слухи, непонятные термины. Это культ здоровья, тысячи полезных советов. Это салоны красоты и странные заведения, в которых собираются ее подружки. Клуб любителей гинф-альманахов? Это все тоже она.

И декоративная каллиграфия.

– У Гаммельнского Дудочника, Гай, фальшивая ген-карта!

Мутти сразу увлеклась, зеленые глаза восторженно распахнулись:

– Елин так утверждает. Я ей верю. Помнишь, Гайя изобрела бульон с протертыми овощами? Трансгенные продукты. Отто смеялся, что их даже крысы не жрут. А я до сих заказываю такой бульон. И к нему коричневый рис. – (Видимо, этого было достаточно, чтобы наслаждаться без перерыва). – А этот дельта-псих поссорился с Гайей. Отто никогда не любил Гайю! – Нежные капельки пота легкими жемчужинками выступили над левой бровью Мутти. – У Отто фальшивая ген-карта. Представляешь, он утверждал, что Носителей не существует, что они придуманы пропагандой. – Она ужаснулась. – В салоне «Завтра» он перед всеми нес эту чушь. Все знают, что Носители соберутся в Экополисе. Референдум состоится, когда все Носители прибудут в Экополис. Это совсем особенные люди, Гай. Они не знают, какая информация вложена в их подсознание, но в день Референдума они все по команде, по некоему ключевому слову как бы проснутся. – Зеленые глаза Мутти расширились, в них мерцали яркие искры. – А Отто урод. Он думает, что все это пропаганда. И утверждает, что близок конец света. Понимаешь? Уроды об этом говорят, и Цаальхаген это подхватывает.

– Забудь о Дудочнике.

– И правда. Ну его! Существует столько чудес! Вот одно, – она снова провела его рукой по теплому выпуклому животу. – Всего лишь несколько аминокислот. Елин мне растолковала. Эссенциальные жирные кислоты. То, что мы называем витаминами. Вода, кислород. – («В его молекулярной форме», – улыбнувшись помог Гай). – Нуда, в молекулярной. Усвояемые углеводы. Вот все. Из такого простого набора, Гай, я сама синтезирую настоящего здорового человека!

Синтез, которым Мутти так гордилась, конечно, был по силам и самым недалеким уродам, но Гай не стал ее разочаровывать. Об ограничении рождаемости толкуют пока втихомолку. Официально женщин призывают рожать, это все-таки снимает опасность вырождения.

– Референдум могут провести уже в следующем году, – завелась Мутти. – Все зависит от Носителей, успеют ли они собраться. Мне показывали одного в толпе. Ох, Гай! Он шел в черной накидке, в черном клобуке, как древний монах. – Она уже не хотела видеть противоречий между сказанным и словами, произнесенными чуть раньше. – Никто не знает, кто является Носителем, но мне кажется… Ну не знаю… Един говорит, что Большой Совет налаживает отношения с уродами… Разве так можно? – Мутти задрожала от негодования. – Почему мы не закроем разделительные линии? Пусть уроды ищут свой Абатон. Старший брат болен.

Пристрастие Мутти к слухам было необыкновенным. Гай подозревал, что к некоторым из них она сама имела прямое отношение.

– Я назову сына Стефаном, – погладила Мутти себя по животу. – Ты знаешь, что отец Стефана возглавил Отдел картирования?

Гай знал.

Но дружба с кибернетиком не Заслуга.

Отец еще не родившегося Стефана действительно возглавил Отдел картирования, но какое отношение это могло иметь к Подарку? По слухам, картографы работают в прямом контакте с сотрудниками Отдела 2, самого сверхсекретного, самого загадочного из отделов Совета, но официально это никем не подтверждено.

– Я обожаю туффинг, – радовалась Мутти. Зеленоватые глаза поблескивали теперь влажно. – Это здорово: отзываться на зов, посылать зов собственный. Я люблю гулять по Верхним набережным. Там не так людно. Вдруг приходит желание, Гай, и твой костюм начинает светиться. Эти милые нежные накидки со светящимися рукавами. Я сама выбрала Стефана. Там, на Верхних набережных. Я захотела его и он ответил. Как жалко, что Гайя этого не застала. Туффинг – это чистота. Ничто не испортит впечатления. Мы с ней были самыми красивыми женщинами Экополиса, правда, Гай? Мы хотели, чтобы ты полетел на Марс. Такая программа! Я помню все назначенные маршруты. Теперь ее закрыли еще на пять лет. Значит, надо прибавить столько же, потому что в будущем придется наверстывать упущенное время. Ты бы уже мог побывать на Марсе. Мы бы тобой гордились, – Мутти свято в это верила. – Почему мы отдали Остальной мир уродам? – она выразительно повела плечом. – Зачем мы позволяем уродам безнаказанно плодиться? Миллиард против семи. Они, как мухи, облепили все Языки. Неужели мы никогда не вернем Территории?

Конечно, Мутти прекрасно знала, что любое намерение вернуть хотя бы ничтожную часть Территорий мгновенно вызовет вполне адекватный ответ и шаткое, с таким трудом добытое равновесие рухнет. Все равно она хотела изменений.

– Ты видишь, как я живу? Кристаллы в стакане, серебряные цветы. Вот темная платина, вот сплавы, каких не существует в природе. Но я хочу пространств, Гай, больших пространств! Чувствовать себя уверенно! Елин говорит, что Есен-Гу занимает самое скромное место на планете. Почему?

– Над этим думают, Мутти.

Она уже сегодня повернет мои слова по-своему (Гай знал). Она уже сегодня передаст повернутое своим подружкам. А у них тоже свой взгляд. У них тоже свое понимание. Не удивлюсь, если по Экополису пойдет слух о новом Отделе, где умные головы думают о возвращении Территорий.

– Мне пора.

Она кивнула.

Она и не планировала долгой встречи.

– Гай, это правда, что у Языка вкус банана?

Он с изумлением уставился на Мутти. Кажется, он сам задавал такой вопрос уроду.

– Елин утверждает, что у Языка вкус банана. Я ей верю. Все равно главное рожать, – пришла к справедливому выводу Мутти. – Здоровых крепких младенцев. Дети вырастут и вытеснят уродов. Как-то ко мне заезжал знакомый техник с Масляных заводов, – она счастливо покраснела. – У него руки сильные. Он прямо мне сказал, что мы вернем Территории.

В представлении Мутти далекие Территории выглядели, видимо, прямым продолжением Экополиса. Чистые набережные, обсаженные живыми деревьями. Темного серебра беседки, обвитые живым плющом. Ужас как интересно оказаться на кудрявой полянке, как это показывают в голографических сценах. На специально обработанной, конечно. Мутти ведь не знает, как в Остальном мире все это выглядит. Как и Отто, она никогда не видела плотных зарослей, напитанных влажной гнилью, невидимой пыльцой, омертвелой заразой. Даже фосфоресцирующие керби для нее джунгли. А бледные корни, свисающие с размытых обрывов? А пески, взрытые насекомыми? Тучи гнуса, ядовитые гады?

Гай вспомнил плотную толпу, разворачивающуюся на площади.

На самом деле как бы единое движение всегда складывается из множества отдельных. Это только в камерах слежения толпа разворачивается в некоем едином изумляющем ритме, как воронка водоворота. Семь лет назад Гайя, его сестра, прилетела из Ацеры – с одной из самых отдаленных южных Станций. Чем она там занималась? Не сильно она была разговорчивой, когда тема касалась ее работы. Давняя, свято соблюдаемая традиция – возвращаться с Территорий непременно на площадь Согласия. Ни одного КПП, никаких постов и таможен. Ничто в сердце Экополиса не должно напоминать о печальном соотношении миллиард против семи.

Плотная толпа. Медлительные потоки. Попавшая в объектив Гайя. Летящий холодок легкого платья. Толпа раздавалась перед лазоревым холодком. Восхитительная норма! Но потом появился слепец. Он вызывающе стучал палкой. Всего лишь короткий серый плащ выше колен – ни сумки, ни карманов, ни мешка на поясе.

Это всех обмануло.

Даже невидимую охрану.

Стуча палкой, слепец приблизился.

Вам на эскалатор? Голос Гайи зафиксировала камера.

Конечно. Слепец высокомерно кивнул. Черные очки недобро (так всегда потом казалось Гаю) сверкнули. Он поднял руку, но не протянул ее Гайе, как этого следовало ожидать, а что-то швырнул в толпу.

Ослепительная вспышка смыла изображение.

Площадь Согласия мгновенно оцепили, перекрыли все пути отхода, но никаких результатов поиски не принесли. Гайя и ее похитители исчезли. А когда утешений нет, их придумывают. По Экополису ходили самые дикие слухи. Якобы на Территориях Гайю встретил один из сотрудников далеких Станций, но Гайя почему-то сама не захотела вернуться, а потом ее убили. Якобы Гайя все-таки вернулась, но не прошла тестирование. Якобы она носила рваную накидку, а неизвестная болезнь пурпурными и фиолетовыми пятнами обезобразила ее обритую голову. «Выщепление пуриновых оснований». Это, конечно, блеснула эрудицией Мутти. «Я бы ее узнала даже такой, Гай. Я бы ей помогла. Живое можно разделить на любые составляющие, а потом собрать воедино». У Мутти были свои представления о возможностях науки. «Я бы ее спасла, Гай. Я бы обязательно ее спасла». Хромосомы, гаплоидные наборы, наконец, ДНК – как вершина иерархии всех событий. Не имело смысла вдаваться в детали. Спускаясь по лесенке, Гай знал, что Мутти из окна непременно помашет рукой.

– Ты здесь, урод?

Флип покачивало.

По набережной непрерывно шли люди.

Слышались голоса, смех, шарканье бесчисленных подошв, нежно фосфоресцировали керби, перемигивались цветные фонари. Голый урод с вдавленным носом не мог подняться на оживленную набережную. И в канал он тоже не мог нырнуть, потому что русло подсвечивалось донными фонарями, плыть бы пришлось на глазах многих людей.

Гай вынул носовой платок и осторожно провел им по округлому козырьку.

Платок промок, потемнел. Кровь, отметил Гай без особого удивления. И брезгливо бросил платок под ноги.

В высоком окне появилась Мутти.

Она ничего не могла увидеть в затемненной нише, но все равно махала рукой.

4.

-Тебе будет интересно, – пообещал Дьердь.

От него пахло луком. Толстые губы обмаслились. Наверное, он только что пообедал. Но глаза смотрели остро – умные, холодные глаза. В их зеленоватой глубине угадывалась опасность. Впрочем, Охотником на крокодилов Дьердя прозвали только за то, что всю жизнь ему попадались недобрые девушки.

– Ты увидишь одного человека…

Ощущение опасности не исчезло.

– Если захочешь задать ему вопрос, сделай это через меня…

Конечно, Дьердь знал о Гае все. О его не сложившейся карьере космонавта, о месте дежурного администратора, об Увлечении биоэтикой. Разумеется, знал он и об аварии на Химическом уровне, и о том, что ген-карта Гая до сих пор не Подтверждена. И о том, что Гай не любит слепых и часто слушает передачи уродов, неважно, дают уроды бравурную музыку или отчитываются в придуманных успехах.

Дьердь много чего знал.

Санитарный врач по имени Ким Курагин, сообщил он Гаю, неожиданно дал признательные показания. Неожиданно потому, что ничего особенного от этого врача не ждали, он был приглашен для самой обычной проверки. Но, видимо, заговорила нечистая совесть. «И болевой порог у него ниже критики».

Дьердь подмигнул Гаю.

Ким Курагин занимался санитарным контролем Станций.

Выбор пал на него только потому, что по какой-то случайности он дважды в течение месяца побывал на одной и той же Станции.

Дьердь так и впился взглядом в Гая.

Всем известно, что работают на Станциях неделю, редко две. Иногда срок может быть продлен, но ненадолго. Южная Ацера считается пограничным районом, хотя разделительных линий там нет, просто раскиданы по лесам и по Камышовому плато военные посты. Чаще всего нелегалы проникают в Экополис как раз с Камышового плато. Работать на Станциях дольше указанного срока запрещено, иначе возникает риск незаконных сношений с уродами. А Ким Курагин ни с того, ни с сего в течение месяца дважды оказался на одной Станции.

– Понимаешь?

Еще бы. Гай понимал.

Он уже бывал на Станциях.

Спутниковая антенна, наблюдательная площадка на высоких опорах.

С наблюдательной площадки просматривается Язык, желтым узким ледником сползающий в долину. Зародышевый туннель плотно облегает корень Языка – никаких зазоров между дышащей плотью и шлифованным гранитом стен. А еще видны с площадки неубывающие толпы жаждущих. Они идут к Языку днем и ночью. Скрипят колесные повозки, клубятся тучи пыли, ревут тягачи.

– Тебе будет интересно, – повторил Дьердь.

Узким коридором, затылок в затылок, они прошли в служебную камеру.

Здесь было сумеречно. Пол, потолок, стены выкрашены в синий цвет. Стол, два пластиковых стула. Запах мочи. Со стула с неудовольствием поднялся старший следователь – Маркус, так было указано на служебном бейдже. Он опирался на костыль, красивое лицо напряжено. Чувствовалось, что костыль здорово влияет на настроение следователя. Его помощник – молодой курсант с чудесными, чуть подведенными глазами, тоже поднялся.

Санитарный врач валялся на полу.

Выглядел он неважно, неправильно. Ввалившиеся щеки – в грубой щетине, кожа обвисла. Глубоко удрученный несчастьями человек. Правая рука попала на ребро газовой батареи, несомненно слишком горячей, чтобы терпеть такое, но санитарный врач этого не чувствовал.

Дьердь усмехнулся:

– Нет, нет, он не умер. Просто он так пахнет.

И добавил:

– Плохая кормежка…

Будто в такой вот синей камере обделываются только потому, что в тюрьме плохо кормят.

– Дайте биоэтику лист допроса.

Маркус с сомнением посмотрел на Гая, но ослушаться не посмел.

Три плотных удлиненных листка легли перед Гаем. Четкая распечатка, жирные выделения. Некоторые фразы заклеены скотчем.

«В чем заключались твои обязанности?».

«Санитарный контроль. Станции доступны для пылевых бурь, в сезон дождей болота вокруг зацветают. Да мало ли. Мы должны постоянно следить за меняющимся бактериальным составом, экологической обстановкой».

«Как часто ты бывал в Ацере?».

«Раз пять. Да, точно, пять раз. Я специалист по указанному поясу».

«Как ты получил разрешение на вторичное посещение одной и той же Станции?».

«Как обычно. Через блок Связи. Я знаю о существующих запретах, но мы обязаны выполнять приказ. Это был конкретный приказ. Не я напрашивался на дежурство, мне приказали. У нас все, как у военных».

«Ты уже бывал у Языка?».

«Разумеется».

«С какой целью?».

«Я же говорю. Мы постоянно ведем забор проб. Это наша главная обязанность. Ради этого мы и вылетаем на недельные дежурства. Воздух, состояние почв, ветры, грунтовые воды».

«А передача лекарств? Это входит в функции санитарных врачей?».

«Нет, конечно. Но иногда мы присутствуем при официальной передаче лекарств. Мне тоже приходилось принимать участие в таких акциях».

«Какие лекарства ты передавал?».

«Не помню. Разные. И не передавал, а всего только присутствовал при передаче. Южная Ацера – сложный регион. Эпидемиологическая обстановка там напряженная. Как правило, лекарств туда везут много».

«Но ты же врач. Ты видел маркировку на ящиках и коробках».

«Ну и что? Зачем мне в это вникать? Это вовсе не входит в мои обязанности. Там самый широкий набор. Самые разные лекарства. Самые разные. Но их подбор – дело специалистов».

«Ты знаком с кем-то из уродов?».

«Конечно. Только мы так не говорим. Мы называем жителей Территорий остальными. Так от нас требуют. Так принято. И так рекомендовано Комитетом биобезопасности».

«А ты входил в личные контакты с остальными? Общался с ними?».

«И это мне приходилось делать».

«С кем? Когда? Где?».

Ответ был заклеен скотчем.

Видимо, Гаю не полагалось знать конкретных имен, мест, времени.

«…времени хватает только на то, чтобы раздать лекарства».

«Почему лекарств так много? Ты ведь сам сказал про широкий набор. Спектр заболеваний там широк или не удается погасить очаги эпидемий?».

«Это вопрос к специалистам».

«Остальные, с которыми ты общался, они просили тебя им помочь?».

«Смотря чем».

«Ну, скажем, перевести через разделительную линию или подарить точную карту линий?».

«Мы не прислушиваемся к таким просьбам».

«Значит, они были?».

«Наверное».

«Остальные утверждают, что бегут с Территорий из-за болезней и голода. Ты можешь это подтвердить?».

«Это любой может подтвердить. Я имею в виду сотрудников Станций. Еще остальные жалуются на нарушение их прав».

«Прав? Каких именно?».

«Ну как? Права человека. Они общеизвестны».

«Вот именно» – человека! А речь идет об остальных!».

«Попробуйте сказать им такое. Психически они крайне не уравновешены».

«Значит, ты считаешь, что Права человека должны соблюдаться на всех Территориях?».

«Ничего это не значит. Я никогда не задумывался над этим. Но с другой стороны, почему бы и нет?».

«Это кажется тебе справедливым?».

«Мы братья. Мы все от одного корня».

«Значит, права остальных должны защищаться так же решительно, как защищаются права всех свободных граждан Есен-Гу?».

«Не вижу в этом противоречия».

«Разве такой подход не будет мешать развитию общества?».

«Конечно нет. Общество состоит из отдельных людей. Защищая их права, мы защищает общество в целом».

«Где вы видели, чтобы желания одного конкретного человека полностью совпадали с желаниями окружающих его людей? Всегда возникают противоречия».

«Пусть этим занимаются законники».

«У тебя что, две жизни?».

«Бросьте. Я просто так говорю. Вряд ли даже Нацбез так плотно контролирует будущее».

Как-то это не походило на допрос.

Некая искусственность вопросов мешала Гаю.

«…чтобы реализовать возникающие желания, надо их узаконить. Это известно. Надо сделать личные желания общими. Так в свое время узаконили туффинг. Став статьей Закона, личное желание сразу приобретает права, выполнение которых обеспечивает государственная машина. Твои личные желания сразу становятся общими, присущими многим. Наверное, слышал о лоббировании? Оно всегда являлось главным инструментом политики. Попавшие на высшие этажи власти не сильно-то желают покидать эти этажи, сам знаешь. Вот тут и начинается игра. Если ты действительно хочешь навязать обществу свои желания, прямо объявляй, что, придя к власти, непременно выполнишь желание каждого гражданина. Обман? Возможно. Но только такой подход окупается».

«Зачем вы мне это рассказываете?».

«Понимание приходит не сразу. Разве у остальных не так?».

«Не знаю. Не разговаривал с ними на эту тему. Меня это не интересовало».

«Но ты общался с остальными. Беседовал с ними. О чем ты беседовал с ними?».

«Не помню. О какой-нибудь чепухе. Самые обыкновенные разговоры».

«Кто это подтвердит?».

Три последующих абзаца были заклеены.

Не такие уж великие тайны, с некоторым раздражением подумал Гай.

Неопытность санитарного врача, валявшегося после допроса на синем, казавшемся чистым полу, неприятно его отталкивала. Вопросы и ответы как-то не стыковались с ужасным видом обеспамятевшего человека. К тому же, в камере нехорошо пахло. А заклеенный скотчем текст мог означать одно: Ким Курагин действительно назвал какие-то имена. А значит, попался.

5.

В кабинет Дьердя они поднялись в лифте.

Здесь пахло острым соусом, в углу зеленела искусственная пальма.

Конечно, кабинет был невелик, но он полностью принадлежал Дьердю. В общем-то редкость, если отвлечься от мысли, что находишься в стенах Нацбеза.

– Чего вы добиваетесь от этого парня?

Дьердь молча указал на просмотровую приставку.

Выглядела приставка непритязательно, но имела отдельный выход в Сеть и автоматически фиксировала дату, время, имя пользователя, все прочие необходимые детали. Дьердь открыл пароль и отошел к столу. Этим он давал понять, что все здесь к услугам биоэтика.

Файлы, впрочем, оказались всего лишь служебными отчетами Кима Курагина.

Собственно говоря, Гай не видел нарушений, которые Давали бы право следователям применить к санитарному врачу столь жесткие методы. Ну да, поддался человек слабости, волне объяснимой, кстати. Пожалел уродов или сделал что-то такое, что было принято свидетелями за его слабость. Ну, вел разговоры с остальными. Ну, дважды попал на одну Станцию. Это же не его недосмотр. Работа на Станциях требует нервов и воли. Языки спускаются от Зародышевых тоннелей в долины. Чтобы следить за их течением, приходится задействовать многих специалистов и отправлять инспекционные группы в самую глушь. Питательная биомасса Языка живет, дышит, она постоянно требует подпитки и освежения. От Языков отсекают огромные куски и развозят по ближним и дальним точкам. Одним Язык кажется безвкусным, другим напоминает вкус банана или тушеного коричневого риса. А на самом деле Язык – всего лишь производное особой дрожжевой массы, гениальное достижение генной инженерии. Можно варить, поджаривать, можно поедать сырым. Витамины, минеральные вещества, разнообразные добавки. Без Языков остальные не могли выжить.

Ах, Мутти, далеки мечты от действительности!

– Мои ребята умеют разговорить любого, – как бы в пространство сказал Дьердь, раскрывая серую папку без каких либо обозначений на синей крышке. – Они профессионалы в своем деле. И хорошие психологи. Не следует думать, – стрельнул он холодными зелеными глазами в сторону Гая, – что Нацбез держится на кулаках. Легкий намек, почти незаметный. Чаще всего этого достаточно.

Он откинулся на спинку стула и в зеленоватых глазах вновь проскользнула тень затаенной опасности.

– Этот тип, – он имел в виду Кима Курагина, – чего-то не договаривает. Личное общение с уродами всегда выражение тех или иных чувств. Мы смотрим на это так. Сегодня говоришь с уродкой, завтра спишь с ней. А потом в лесах появляются уроды, организм которых освежен кровью со стороны.

Ну да, миллиард против семи.

Перед Гаем вновь легли распечатки.

Знакомая знаковая система, четкое распределение строк.

Казалось, схватываешь все сразу. Но даты на документах стояли семилетней давности.

«10 час. 30 мин. – объект наблюдения вышел из дома.

10 час. 37 мин. – объект наблюдения вошел в винную лавку. Вышел с упаковкой критского вина. Спустился по эскалатору в бистро «Зодиак». В бистро находилось семь посетителей и хозяин. Человек за отдельным столиком опознан нами как издатель Цвиль. Обсуждались условия публикации будущей книги. Цвиль особо настаивал на выделении мотива крыс. Действие книги должно происходить в городе, в котором нет ни одной крысы. «Эта деталь наделает шуму». (Записано дословно). «Здоровые люди будут рады прочесть о таком городе». – «Некоторые кретины, Цвиль, все равно выглядят здоровее нас с вами. Тот же секретарь Комитета биобезопасности Ингвар Боке. Или чиновники Политисполкома. Или вспомни биоэтика Алдера. Это он выступил в Совете, требуя уравновешенного подхода к Референдуму. Типичный обыватель, путающий будущее с ушедшим днем. Такие, как он, мешают чистке». (Записано дословно). – «А Права человека?» – «Это тоже тема для кретинов и обывателей. Что-то вроде прав сексуальных меньшинств. Сам по себе биологический гомосексуализм всегда бессмыслен, скажем так, игра природы. Он ведет к репродуктивной элиминации, поскольку обусловлен полиаллельными особенностями генотипа. (Записано дословно). Отсюда невысокий уровень гомосексуалистов в любой популяции. Правда, все эти уроды очень активны. Предлагают новые законы, участвуют в гинф-альманахах, регистрируют для таких, как они, специальные каналы. Понятно, что игру природы не стоит относить к сознательным преступлениям, но зачем ее пропагандировать? (Записано дословно). Больных проказой мы ведь не считаем преступниками, зато и пропаганду проказы не ведем».

Гай открыл вторую распечатку.

«12 час. 21 мин. – объект наблюдения спустился на Нижние набережные. Синий квартал, вход № 37.

12 час. 29 мин. – бактериолог Гайя Алдер и объект наблюдения обсуждали тактику выступлений. (Объектом наблюдения, конечно, являлся Отто Цаальхаген, об этом Гай уже догадался). «Активное меньшинство общества ориентировано сегодня совсем не так, как надо». (Записано дословно). «Никто не видит того, что сегодня Права человека превратились в самый эффективный механизм самоуничтожения. Буквальное соблюдение Прав ведет к резкому снижению репродукции, к максимализации роста мутационного груза. (Записано дословно). Там, где соблюдаются Права человека, рано или поздно начинается этническая чистка». (Записано дословно).

14 час. 13 мин. – объект наблюдения и Гайя Алдер продолжили разговор в постели. «Ты не боишься?» (Записано дословно). «Нет… Хочу больше… Вот так… Когда я играла с Марихен…».

– Проклятые суфражистки, – улыбнулся Дьердь.

Гай не откликнулся. Он все еще не понимал, зачем перед ним выложили расшифровки семилетней давности. Ну да, связь Гайи Алдер со скандальным писателем. Но это никогда не было тайной. Болтовня Отто Цаальхагена тоже не могла его удивить. Разве что виза, оставленная на отчете.

Считать Заслугой.

У тайных агентов свои заработки.

Одни следуют за объектом наблюдения по набережным и площадям, другие включаются в систему личной связи. Самый гнусный филер чаще всего выглядит так же благообразно, как Председатель Большого Совета. В прямой зависимости от порядка, в каком записана молекула ДНК, находится появление на свет Божий зеленой плесени, ночного мотылька или птицы, но предсказать – вырастет ли из конкретного сперматозоида Председатель Большого Совета или обыкновенный филер, это пока невозможно.

– Ты меня вербуешь?

– Взываю к здравому смыслу.

Дьердь улыбнулся. В зеленоватых глазах угадывалась та не опасность.

Впервые Гай увидел Дьердя на выставке скульптур из нового искусственного материала. Тогда он не знал, что Дьердь является сотрудником Нацбеза. Посетители сами могли менять форму поставленных в зале скульптур, все они постоянно менялись, тут же застывая как бронза. Это Дьердь, кажется, придал огромному угрожающему изображению урода, скажем так, символические рога.

Но почему бы и нет? Миллиард против семи.

Старший брат болен.

6.

Абстрактное мышление.

Его возникновение позволило развиться разуму.

Мы не похожи на первых людей, не знавших, что вода – это вода, а камень – это камень. Правда, вещами можно пользоваться, не зная их названий. Для уродов, например, названия не имеют большого значения. Какая разница: грязная вода или просто вода? Тяжелая вода или снеговая? Мы вообще не пьем воды, не прошедшей очистку, а уроды черпают ее из грязных ручьев. Оттого у них сморщенные лица, а почки набиты камнями. Толпы слабоумных роются в канавах, отыскивая червей. Другие поджаривают на кострах падаль, едят рыбу из фонящих прудов. Мысль оказаться в чистом поле, открытом всем ветрам, сама по себе ужасна для любого жителя Есен-Гу, а уроды кочуют по дряблым вымирающим лесам Территорий, общаются с болотными тварями.

В сущности, Остальной мир – это биомасса. Косная мысль остальных никак не работает на возможное будущее. Языки – это да, Языки снимают агрессию, но Экополис для уродов всего лишь средоточие самых невероятных благ. До них не доходит, что мы самодостаточны, что мы давно ничего не должны ни им, ни природе. Они не могут обойтись без шелушащихся деревьев, без линяющего зверья, мутных ручьев, нелепых машин, – нам этого ничего не нужно. Мы готовы к следующему шагу, но нас не отпускает Остальной мир. Уроды по прежнему считают нас частью биосферы. Дьердь прав, намекая на некие особые решения. И Мутти права. Чудовищный Остальной мир в тяжелом грязном отрепье висит на наших ногах. Если от него не избавиться, он нас утопит. Все силы и средства Есен-Гу уходят на подпитку и освежение Языков, а семь миллиардов уверены, что так и должно быть.

Жрать Языки или высаживаться на Марсе?

Для уродов это не вопрос. Они смотрят на Экополис с ужасом. Из Экополиса, говорят они, ушли даже крысы. Они не смогли жрать ваши трансгенные продукты. Известно, с какого корабля они бегут.

Ах, Мутти, зелень прекрасных глаз!

Как мы хотим освободиться от вечной зависимости!

Но природа не любит умников. Природа понимает, что опасность для нее грозит как раз со стороны умников. Сами по себе уроды не опасны. Они могут запалить море, отравить лес, это да. Но с тем же энтузиазмом они бросятся восстанавливать погубленное. А вот умники…

Миллиард против семи.

Попробовать договориться? Снять разделительные линии? Позволить серой биомассе захлестнуть Есен-Гу? В природе оно так и совершается. Где бесчисленная тьма существ, достигших биологического совершенства? Где трилобиты, например, заполнявшие теплые моря, в неимоверных количествах ползавшие по дну, зарывавшиеся в ил, сосавшие солоноватую воду? Они стали умничать. Они, скажем так, каким-то образом ограничили свое воспроизведение. И соответственно – попали в ловушку.

Чтобы вид оставался здоровым, необходим переизбыток. Поэтому уроды так бездумно и интенсивно плодятся. Динозавры в свое время тоже, наверное, покусились на право быть самыми умными, и где они теперь? А перволюди? Все эти питекантропы, неандертальцы, кроманьонцы? Ряд волшебных изменений милого лица. Взять в руки дубину еще не означает победить. Дубиной не разгонишь грозовую тучу. С дубиной не пойдешь против бунтующего вулкана.

Эскалатор медленно полз на смотровую площадку, смутная дымка далекой бухты нежно слепила глаза.

Гай вспомнил округлившуюся Мутти и улыбнулся. Продолжать и дальше делиться с уродами, значит, навсегда остаться в прошлом, опуститься до их уровня, перечеркнуть будущее. Среди уродов тоже появляются умники. Они указывают на слуховой аппарат обезьяны и насмешливо спрашивают: а что, разве человек Есен-Гу стал лучше слышать? С нескрываемой издевкой они напоминают: посмотрите на себя! У вас слабые зубы, у вас вялые мышцы. Зрение вы поддерживаете патентованными средствами, мускулы раздуваете патентованными средствами. Какой же это прогресс? Вы просто боитесь живого мира.

И Отто Цаальхаген подпевает уродам.

Крысолов уже поднес дудочку к губам!

7.

Обходя зал, заполненный приглушенными голосами, Гай тщетно искал новенькую, имя которой пока не знал.

Полиспаст и Клепсидра.

Почему-то ему было смешно.

Приподнятые уголки губ, тонкие ниточки бровей.

В Экополисе нет некрасивых людей, но следовало признать, что даже на этом фоне новенькая выглядела красавицей. Целеустремленный отбор дал прекрасные результаты. Хотя вообще-то биотэтика начиналась когда-то всего лишь с желания защитить братьев наших меньших. Люди подбирали бродячих собак, кошек, птиц с перебитыми крыльями, подписывали охранные документы, выступали на бесчисленных конференциях и конгрессах в защиту бизонов, фламинго, бенгальских тигров. Впрочем, в перерывах между всеми этими конференциями они продолжали охотиться на медведей и стрелять вкусных болотных куличков.

Улыбки, смех. Шлейфы платьев, как пороховые дымы.

Искусственные кристаллы в ретортах, железные цветы, серебро.

В платине нет бактерий, золото не бывает хищным. Свет и формы придуманы лучшими дизайнерами Экополиса. Чем изломаннее линия, тем легче воспринимается на глаз. В этом скрыт некий протест. Против живого там – в Остальном мире. Против грязного, вонючего, разлагающегося живого. Этим протестом полны чудесные решетки на потолках, светильники, в которых нежно плавится солнце, сияющие улыбки, зеленоватые глаза. Экополис самодостаточен. Об уродах тут помнят всего лишь как о постоянно ноющей занозе.

Гай покачал головой.

На Линейных и Масляных заводах работают лучшие специалисты.

Сейчас они отвлечены от всех важнейших программ. Они работают только на остальных. И так будет, пока мы не проведем Референдум, пока не решим окончательно распроститься с уродами. Уроды не хотят вкладывать силы в будущее, значит, надо выбрать свой путь. Гай улыбнулся. Возвращение со Станций сулило ему необычайные возможности – уже назначенные встречи с Ларвиком и с Госхином, консультации с астронавтами, когда-то выходившими на орбиту, вхождение в круг специалистов, от которых зависят целые области знаний. Тесный чудесный мир. Чувство причастности к нему заставляла сердце биться учащенно. Пожалуй, эпидемии, захлестывающие сейчас Остальной мир, действуют посильнее призывов к единству.

С некоторым недоумением он всмотрелся в сцену из романа Отто Цаальхагена.

На подиуме гинфа некий человек, без имени, суетливый, еще не урод, но с явными задатками урода, обматывал скотчем мохнатую морду некоего существа.

«Собака», – выдохнул кто-то.

«Тварь», – не согласился другой.

Конечно, отклонения в психике, но несчастный не нашел сил осознать это, а санитарная инспекция, видимо, проморгала. Собаку нельзя держать в Экополисе. Любой биологический объект должен рассматриваться как носитель болезнетворных организмов. Хозяина собаки (или твари) мучила запрещенная любовь к животному. Дежурство на Масляных заводах занимало у него всего одни сутки в неделю, но на эти сутки собака (или тварь) должна была оставаться одна.

Кто-то свистнул. Вместо того, чтобы заняться ликвидацией страшной аварии на Химическом уровне (сердце Гая тревожно стукнуло), хозяин мохнатой твари торопился вернуться в свою тесную комнату.

Гай тщетно искал новенькую.

Разумеется, она не назначала ему встречу.

Она только упомянула имя писателя. Это не повод ее искать.

Собачьи глаза – влажные, преданные – раздражали Гая. Зато будущее радовало.

Где-то через год Носители соберутся в Экополисе и Референдум будет проведен. В конце концов, биоэтика тоже начиналась с эмоциональных порывов. Позиции первых защитников живого страдали многими внутренними противоречиями. С одной стороны, категорическое требование прекратить все виды работ с лабораторными животными (что означало прекращение поступательного движения науки), с Другой – постоянное требование развивать и расширять кормовую базу (то есть, развивать и без того непомерно разветвленную сеть специализированных ферм, где на убой выращивали коров, свиней, птицу). С одной стороны, отчаянные вопли по поводу загубленных озер и рек, мертвой рыбы, вымирающих зверей, с другой, молчаливое поощрение рыбалки – спорта, в котором наибольшие почести получает самый Удачливый убийца.

Биоэтика во все внесла коррективы. Содержание лабораторных собак, крыс, кроликов, даже мушек дрозофил попало под прямой контроль смешанных комиссий. Конечно, научные прогнозы того времени страдали прямолинейностью, поскольку в их основе лежал метод прямой экстраполяции Только создав мощную партию, биоэтики смогли начать планирование по-настоящему нового мира. Уроды тянулись к ужасному единению с матерью-природой, но люди Экополиса энергично отказывались от нефункциональных форм. Долой чумных сусликов, малярийный гнус, больную рыбу, лосей, вонючих скунсов. Только человек!

– Я нашла вас!

Возможно, новенькая и не искала Гая, но, наткнувшись, надо же что-то сказать.

Он готов был принять любой вариант, тем более, что до вылета в Ацеру оставалось всего два часа. Впрочем, само понимание того, что он находится в сердце Экополиса, наполняло Гая гордостью. Командировка на дальние Станции всегда открывает перспективы. Он не Ким Курагин, он не сорвется. Новенькая, конечно, ничем не напоминала Мутти, может, даже слишком спортивна, но в прекрасных зеленоватых глазах Гай видел будущее. Именно оно объединяло всех в этом зале. Прямо как настоящих заговорщиков.

– Почему вы так смотрите на меня?

– Вы похожи на мою сестру…

– Она здесь? Вы нас познакомите?

– К сожалению, это невозможно.

– Вы поссорились?

– О нет…

Она спохватилась:

– Простите меня. Вы же Гай Алдер.

Она, конечно, знала историю похищения Гайи.

– В детстве мы поклялись всегда быть вместе, – зачем-то объяснил он.

Она понимающе кивнула. Ее тоже радовал клуб. Люди вокруг кружились, никого при этом не задевая ни локтем, ни краем шуршащего платья. Напитки в необычных бокалах, мерцающее, ничего не напоминающее стекло, голографическая собака на подиуме гинфа. Фиолетовые тени на эмалевой стене. Надвигался час вопросов. Это тут тонко чувствовали.

«Северный Язык…»

«Ветры с северных Территорий…»

«Нацбез очищает Камышовое плато…»

«Декоративная каллиграфия…»

«Новая мораль…»

Оказывается, новенькая хорошо знала писателя. По крайней мере, Отто Цаальхаген откликнулся на ее зов сразу. В крупных кудрях, как в олимпийском венке, он подошел, окруженный учениками и почитателями, и сразу на Гая пахнуло потом – сладковатым, рассеивающимся.

– Что вы думаете о крысах?

Ученики и почитатели насторожились.

Все они были разные, но любой готов был кинуться на оппонента по первому приказу учителя, по одному лишь его кивку. На слова новенькой кто-то вызывающе приподнял бровь – в отяжеленных веках проглядывали древние северные корни, кто-то агрессивно сверкнул зеленоватыми глазами, вызывающе уставился на нее.

– Сильные твари.

Новенькая не разделяла убеждений писателя:

– Может, и сильные. Но мы никогда ими не восхищались.

– Попробуйте взглянуть на это с точки зрения самих крыс.

Ученики переглянулись. Каждое слово учителя казалось им откровением. А Гаммельнский Дудочник сразу и всерьез заинтересовался новенькой, даже облизнул толстые губы.

– Уроды обожают торты в виде пенных шапок, – сказал он, – Когда крысы разносили по Территориям легочную лихорадку, такие торты вошли в моду. Одни уроды исходили зловонной пеной, другие поедали торты. Сотнями тонн. Понимаете? Это называлось – съесть проблему.

– Кому-нибудь помогло?

– Тем, кто выжил. Сгустившаяся толпа увлекла писателя.

Скорее всего, он не узнал Гая. Или не захотел узнать. Со дня их последней встречи прошло семь лет. Новенькая раскрыла было рот, но человек в чудесном темном костюме потянул ее за руку.

Гай не огорчился.

Теперь он знал, что новенькая в зале, что она где-то рядом, а значит, ее всегда можно найти, надо лишь правильно определить течение человеческих потоков.

«Спешите за горизонт…»

«А если за горизонтом страшное?..»

«Разве вы не готовы к этому?..»

«Но если там нет ничего?..»

– Алдер.

Гай обернулся.

Он знал, что к нему подойдут.

Что-то должно было выделить пилота из толпы.

Человек, который поведет бокко над Территориями, должен чем-то выделяться. Он не раз бывал среди остальных. Он жил среди них. Сперва как беженец (специально подстроенный побег из Экополиса), потом как человек без особых интересов (но по тайному согласованию с Нацбезом). На Территориях никто за ним не следил. Все равно там, где есть нечего, один человек лишнего не съест. Железное здоровье пилота позволило ему трижды пройти реабилитацию. Но на Территории его больше не выпускали. Иногда только позволяли водить бокко в Ацеру. Ничто не выделяло его из толпы, разве что изящная крошечная золотая капелька на лацкане – признание многочисленных Заслуг.

– Тэтлер.

Гай кивнул.

– Я друг Дьердя.

– Это имеет какое-то значение?

– Он просил напомнить вам о сегодняшнем разговоре.

Узкое лицо пилота осветила улыбка – немного кривая, немного неправильная, но в этом был свой шарм. Наверное, он не случайно вспомнил Дьердя, держал что-то в своей удлиненной голове. Повел внимательными глазами в сторону проходившей пары:

– Счастливые лица…

– Здесь много счастливых лиц.

– Но эти счастливы по особому. У них похитили дочь. Всего год назад. Все равно они нашли силы остаться счастливыми, – Тэтлер испытующе разглядывал Гая. – Я знаю на Территории гнилой городок, уроды сплавляют туда похищенных ими женщин. Нечто вроде большого борделя для вымирающих. Там никогда не слышно смеха. А в Экополисе много счастливых пар. Видите, какие хорошие лица. Когда мы начнем строить новое будущее, здоровье пригодится нам прежде всего. Понимание этого помогает прятать тоску. Никто не знает, живы ли похищенные дети. Вам могу сказать, что смерть в таких случаях предпочтительнее. – Он улыбнулся. – Дьердь просил вам напомнить, что в Остальном мире человеческая жизнь вообще не имеет никакой цены. Всего лишь безликая масса, жаждущая грубых удовольствий. И не спрашивайте меня о сестре… – он понимающе коснулся руки Гая. – Я немало времени провел на Территориях, но вашу сестру не встречал, иначе упомянул бы о такой встрече в отчетах. Как живут похищенные, об этом тоже лучше не спрашивать. В конце концов все погибают. От грязи, от насекомых, от постоянных унижений.

– Зачем Дьердь просил об этом напомнить?

– У вас выразительное лицо. – Чувствовалось, что пилот присматривается к Гаю. – К вам хочется подойти. За вами будущее. Это несомненно.

И указал взглядом:

– Видите того человека?

– У него тоже что-то украли?

– Мечту, – кивнул Тэтлер. – Этот человек разработал принципиально новый тип скафандра. Для работы на лунных станциях. На марсианских такой тоже бы пригодился. Чудо-скафандр испытывался в самых гиблых местах, но так и остался без применения. Сами знаете, все космические программы погребены сейчас под проблемами Остального мира. Все наши средства, все наши силы уходят на борьбу с эпидемиями, на освежение Языков, на расчистку химических и радиоактивных свалок. Да, у этого человека украли мечту. Можно сказать и так.

– Об этом тоже Дьердь просил напомнить?

Тэтлер кивнул. В зеленоватых глазах пряталась усмешка.

– Я много жил среди уродов и могу одно подтвердить: они на самом деле уроды. Мы выбиваемся из последних сил, поддерживая жизнь Языков, а они часами могут любоваться какой-нибудь рыжей белочкой, раскачивающейся наживой ветке. Они не хотят видеть, что чудесная белочка обсыпана напившимися ее крови клещами, что шерсть ее лезет неопрятными клочьями, а сам любитель сентиментальных зрелищ до крови расчесывает открытую язву у себя за ухом, и у него плохо гнется искалеченное ревматизмом колено.

Тэтлер улыбнулся:

– Впрочем, и у них есть мечта.

– Это здорово, – искренне сказал Гай.

Тэтлер отвернулся. Может, не хотел, чтобы Гай видел его глаза.

– Да, мечта. Каждый урод мечтает об Экополисе. О том, как однажды ворвется в город с отрядом единомышленников. И уведет вашу сестру, мать, подругу, ему без разницы. И зарежет вашего друга. Урод ведь не ищет понимания. Зачем ему понимание? За ним семь миллиардов. Он просто сожжет обсерватории, Дома матерей, взорвет набережные и забросает каналы дрянью. Выкорчевав керби, разведет живые леса и привезет с Территорий вонючих белочек, чтобы они красиво скакали по веткам, оплетенным гнилыми лишайниками. Видите того благообразного старца? Когда-то он конструировал входные маяки. У него украли ген-карту – случайно, при перевозке действующего архива одного из медицинских центров. По этой карте некий умный урод провел в Экополисе почти месяц. Он заразил кучу народа самыми дикими болезнями. Семь миллиардов. Слишком густой бульон.

– Неужели там некого полюбить?

– На Территориях?

– Ну да.

– Как странно вы говорите…

Кто-то тронул пилота за плечо.

Узкое лицо мгновенно налилось улыбкой.

Тэтлер исчез в толпе, зато в рукав Гая снова вцепилась новенькая.

Правда, при ней теперь находился Гаммельнский Дудочник. Он обнимал новенькую за талию и часто облизывался. Наверное, хотел съесть проблему.

8.

-…этот ваш герой – тоже урод.

– Счастлив, что вы это разглядели.

– Но зачем вы про них твердите? Чего ждете от них?

– Огня, который выжжет все Языки, – Отто Цаальхаген наслаждался. Рукав пышной рубашки изнутри наливался нежным огнем. – Массового террора. Пусть он, как ураган, пройдет по всем Территориям. Презрения к малодушным. Не Думайте, что кто-то избежит наказания. Даже в Экополисе. Слабость будет жестоко наказана. Не забывайте, что отмену особых мер навязывают именно остальные. Они надеются, что мы испугаемся.

«Выявить Носителей невозможно…»

«Но Референдум нельзя оттягивать…»

«Мы все начнем сначала, если потребуется…»

«Обрати внимание на этот кристалл…»

«Разделительные линии…»

– Вы меня пугаете, Отто.

– А вы и должны пугаться. Чудеса радуют только издали. Вам ведь не нравится стригущий лишай и гнойные язвы, разъедающие тело? Вас ведь не устраивает хромота, перемежающаяся лихорадка, скверное зрение, паралич? Вы же не хотите, чтобы ваша дочь или мать задыхались б приступах астмы? Вот видите. Не хотите. Почему же миритесь с тем, что происходит? Почему ничего не делаете для будущего? Или вам достаточно пресловутых пяти минут в какой-нибудь каморке с красивым тупым самцом? – Он мрачно взглянул на новенькую, и рукав его нежно расцвел. – Зачем вам будущее? Каморка и самец. Этого достаточно. Глядя на вас, я готов поверить, что в Космос полетит совсем другое человечество.

– Можете предложить варианты?

«На Камышовом плато отрабатывают защиту…»

«Попробуйте доказать это уродам…»

«Все равно Станции следует расширять…»

«Старший брат болен…»

– Варианты? Какие варианты, если все мы погрязли в трусости? Мы боимся сказать вслух, что надо менять мораль. Мы не готовы отнять будущее силой. Нам, видите ли, жаль остальных, пусть они распространяют самые ужасные болезни. А они хуже крыс! Поскребите себя получше и вы легко обнаружите в себе урода! Вот почему следует сменить калейдоскоп на оптику прицела.

– Но кто сделает такой выбор? – не выдержал Гай.

– Да вы же и сделаете.

– Я?

Но писателя уже втянули в пеструю колеблющуюся толпу.

9.

-Не сердитесь на него.

Гай кивнул. Он чувствовал разочарование.

Почему-то ему казалось, что встреча с Отто Цаальхагеном должна была оказаться не такой. И слова о выборе должен был произнести не Гаммельнский Дудочник. Слишком серьезная тема, чтобы болтать так безответственно. То, что выбор нельзя откладывать, это ясно, это ни у кого не вызывает сомнения, но выбор (каким бы он ни оказался) будет все же делаться не здесь, и, наверное, не нами.

Он издали рассматривал скалившуюся с подиума собаку.

Скотчем, скотчем ее! Чтобы не смела рычать! Выбор будут делать решительные люди.

Он молча смотрел на новенькую.

Точеный профиль, нежные, вздернутые уголки губ.

Рукав ее тонкой блузки вдруг ожил, как волна, полная цветущего планктона.

В этом зале все держится на рефлексиях, подумал он. Каморка и самец. Может, Гаммельнский Дудочник в чем-то прав. Каморка и самец. Он ведь о ней ничего не знает. Туффинг прост и удобен. Пять минут и она получит все, чего хочет ее молодое здоровое тело. И это будет красиво, чисто, гигиенично. Не в пыли, не в грязи, не в свальном грехе, как у уродов. Не на берегу грязной лужи под кислотным дождем, отворачивая лицо от кашляющей партнерши, а в уютном уединенном уголке, украшенном декоративной каллиграфией.

«Новые Дома матерей…»

«А если на Нижних набережных?..»

«Но образцы не вывезены со Станций…»

«Зато мы опять начнем строить…»

– Мне пора.

– Гай…

– Да.

– Когда вы вернетесь?

– Дней десять. Мы рассчитываем на такой срок.

– У вас есть какие-то любимые места в Экополисе?

– Я не очень хорошо знаю город. Но у меня флип. Он останется моим и после возвращения. Бухту я изучил. Пробовали водить скоростную посудину?

– Даже выигрывали гонки в Аназии, – улыбнулась она.

– За рифами, там, где торчит труба затонувшего фрегата… – Он не спускал глаз с ее пылающего рукава. – Фрегат виден издалека… Но там скальный мыс, из-за него вырывается сильное течение… Если войти не под тем углом…

– Хотите, я там вас встречу?

Улыбка приподняла нежные уголки губ.

Возбуждение торопило новенькую, щеки горели. Каморка и самец. Нуда. Пять минут. А потом вернуться в зал. Правда, меня уже здесь не будет, а к возвращению случайные поцелуи забудутся.

– Я не знаю точной даты возвращения.

– Я получаю информацию из Центра, – засмеялась она. – Думаю, что за несколько часов до того, как ваш бокко приземлится в Экополисе, я буду знать, что вы вернулись. И кинусь к своему флипу.

Она так и сказала – кинусь.

Гай кивнул. Напряжение полегоньку спадало.

– Я опоздал на церемонию представления, – признался он. – И мне не у кого было спросить ваше имя…

Она засмеялась:

– Гайя.

Часть II. Герой территорий.

Милый друг, иль ты не видишь, Что все видимое нами — Только отблеск, только тени. От незримого очами? В.Соловьев

1.

Лес просыпался, стонал.

Кричала кукушка, надрывно, будто потеряв связь времен.

Ничто ее не могло успокоить. На многих тропах, которые, прихотливо извиваясь, вели к далеким Языкам, уроды поднимали головы. Внимательно прислушивались, снова ступали через переплетения ветвей, отводили от исцарапанных лиц влажные ветки и лианы, другие разводили огонь, чтобы успеть поесть до восхода солнца. Шли много дней. Иногда возникало обратное движение. Кто-то возвращался или просто менял направление, начинал паниковать. Но значения это не имело: как бы ты ни шел, все равно выходил к лесу или пустыне.

Влажные буреломы.

Песчаные барашки, как рябь на воде.

В оборванной толпе, которая наконец пробилась к выжженной пустыне, шел Алди – человек ниоткуда. Примерно год назад, никто точнее не помнил, люди Болота нашли его в болоте, неподалеку от обломков сбитого бокко. Живых там больше никого не оказалось. Кое-как подлечив в сельской клинике, Алди вывели на дорогу. Все, с чем он отправился к Языку – непереводимое имя и безобразные рубцы на лице. Ну, еще черный хрящ обгоревшего уха, хромота, глаза мутные. Алди никогда не наклонялся над глубокими колодцами, воду поднимал, сурово отвернув лицо в сторону, не любил слепых. Никто не пытался узнать, кто он и откуда. Ну сбили летающую машину бокко, наверное, кто-то из удачливых лесных братьев, пилот сгорел, а искалеченного зачем расспрашивать? Правды не скажет, будет врать. А надавить – все равно не определишь, говорит он правду или нет? Это если об одном и том же в течение дня, а то двух – трех, а лучше целой недели непрерывно спрашивать многих и многих, тогда можно получить некое размытое подобие правды. Но и она никому не нужна, потому что зоны Порядка начинаются только вблизи Языков.

На Алди обращали внимание.

Искалеченный, а выше многих. Сутулится, но скорее от неправильно сросшихся переломов. Лицо безобразно обожжено, как страшной татуировкой разрисовано рубцами и шрамами. Гнев не искажает его, серая кожа на висках морщится. На Территориях стараются не мешать друг другу, но к Алди тянулись. Когда он отдыхал, спутники садились поближе, ждали, когда поднимет голову. Первыми разговор не начинали, но молчание Алди тоже не считалось обязательным. Услышав, что до Языка уже недалеко – не более семисот миль по прямой, он мог с надеждой кивнуть. Узнав, что на самом деле со вчерашнего дня расстояние до Языков увеличилось почти на сотню миль, мог разочарованно покачать головой. Восемьсот миль по палящему зною, среди песков, в которых давным-давно пересохли все неглубокие колодцы, а ночью температура падает до минус пяти, а драная одежда не греет, а дров нет, а оба проводника умерли (зато у вдовы Эрреш появился младенец), – почему не покачать головой?

Один погиб, другой появился.

Так везде говорят на Территориях.

Военная машина бокко, в которой чуть не сгорел Алди, вряд ли принадлежала зоне Порядка. Ждали, что Алди расскажет. Но когда он очнулся и заговорил, ясности это не принесло. Говорил странное. Будто бы за штурвалом бокко сидел не кто-то, а сам Тэтлер, великий Герой Территорий, а летели они с ним якобы в Ацеру из Есен-Гу.

Такое мог утверждать только больной человек. Герой Территорий погиб еще несколько лет назад где-то на юге, об этом все знают, а люди Есен-Гу не летают на старых бокко, густо отравляющих воздух. Такими пользуются только на Территориях. К тому же, только на Территориях наблюдаются устойчивые аберрации памяти, калечащие сознание: в истинную реальность заразившегося человека бесцеремонно вторгаются бесконечные ряды убедительных, но ложных, никогда с ним не происходивших событий.

Алди жалели. Голый черный хрящ обгоревшего уха вызывал симпатию.

Если Алди не спал, к костру присаживались. Одни боялись, что без внимания Алди сбежит, другие боялись, что без внимания он заболеет. Со вниманием слушали про слепящий жар, про трещащий белый огонь, от которого кипела земля, сваривались заживо деревья. Понимали, что человек может ползти, не чувствуя рук и ног, такое случается, но кожа на таком человеке в один миг обгорает, лопается, слезает клочьями. Никак нельзя выжить, а Алди выжил. Утверждает, что выполз к слизням. Такие живут в болотах и на берегах плоских солоноватых озер. Они плоские и величиной с ладонь, и если ползут по обожженному телу, боль уходит. Главное, чтобы тело замокло, чтобы оно обильно сочилось гноем, лимфой, кровью. Это здорового человека слизни могут обжечь едкой кислотой, прожигают дыру в панцире двухсотлетней черепахи, пережившей не один кислотный дождь, но с умирающих всегда течет, а слизни любят возиться в сукровице и гное.

2.

На обожженного наткнулись люди Болот. Озерцо, на берегу которого валялся Алди, стояло в низких берегах, казалось мелким. Слизни уже обработали сожженную кожу, неизвестный мог даже подниматься. Было ясно, что хромота останется при нем навсегда, но ожоги зарубцевалась. Неизвестный ничего не мог объяснить, только все время хотел есть и не приносил никакой пользы. Тогда его продали Носильщикам воды, подрабатывающим на восточном краю пустыни.

«Почему голый? – дивились Носильщики. – Плохо работает?».

«Да нет. Совсем не работает».

«Тогда зачем такой?».

«Часто говорит про культуру».

«Про культуру? – дивились Носильщики. – Это то, что растет в чашках Петри?».

«Наверное».

«А может он носить воду?».

«Если его обильно кормить».

«А кто он? Откуда? Куда идет? – Носильщиков всегда отличало глубокое любопытство. – Если говорит про культуру, будет ли отвечать на другие вопросы?».

«Дети вырастут – разберутся».

Первые пять вечеров Носильщики обильно кормили Алди.

Они сажали его у костра, давали подсушенные корни, и такие, что можно грызть, не обмывая в огне. Перебирали траву, высушенную на ветре или в избе на самом лехком духу, чтобы не зарумянилась. Фильтровали воду, кипятили, калили камни. Убитых сурков вспарывали, удаляли ядовитую печень, омертвелые обрывки. Отжимали водоросли, чистили, выдирали. Задавали много вопросов.

«Почему звезды падают с небес?».

«Почему сухой песок поскрипывает под ногами?».

«Почему вода, если ее много, не уходит вся сквозь землю, а подолгу стоит плоскими озерами, течет, как река?».

Последний вопрос вызывал бешеный интерес.

Прольешь чашку, вода мгновенно впитается в землю. Прольешь две – тоже впитается. Прольешь много-много чашек, и это все тоже впитается. А огромное озеро стоит посреди песков и ничего с ним не происходит. Можно тыкать палкой, везде под водой песок, без обмана.

Вот почему вода не впитывается?

Алди молчал, но иногда поворачивал голову с черным хрящом обгоревшего уха.

Не знаешь, закрой лицо широким рукавом. Не можешь объяснить, не поднимай мутных глаз, закрой их рукавом. А этот Алди глупый – и взгляд поднимал, и рукавом не закрывал лицо.

«Почему человек не горит?» – спрашивал Гатт, Носильщик.

«Как это не горит? – дружно вскрикивали другие. Прикрыв лица широкими рукавами, указывали на Алди. – На ухо смотри, как хорошо горит!».

«Все равно осталось больше, чем сгорело!».

Бородатые Носильщики смеялись. И женщины в черных платках, низко опущенных на узкие глаза, тоже смеялись.

«Можно ли родить от такого человека, как Алди?».

Этого никто не знал, женщины смущенно прикрывали лица рукавами.

«А в Экополисе не так. Женщины Экополиса могут рожать даже от зверя».

Пламя костра начинало метаться. «Какой зверь? Где водится?».

Все смотрели на Алди. Потом поясняли глупому: «В Экополисе ученые давно добились странного. Совмещают зверя и женщину. Спускают Языки на Территории, а самое вкусное оставляют себе». И делились наблюдениями: «Если человека из Экополиса сильно обжечь и повалять в холодном гнилом болоте, и чтобы слизни по нему ползали, и чтобы грязная вода попала в желудок, он не выживет. То, что у них называют здоровьем, только видимость».

«Дети вырастут – разберутся».

Алди тоже поднимал мутные глаза: «Мир велик».

Это казалось странным. Носильщики оглядывались, но ничего такого не видели. Пески, редкие колючие кустики. Никому нельзя верить, особенно человеку с черным хрящом вместо уха. Мир не столь уж велик: тянется до линии совсем близкого горизонта. А что там дальше, того не видно.

«В мире многое происходит».

И это казалось странным. Носильщики непременно придвигались к Алди.

«Разве вы этого не чувствуете?» – спрашивал он.

Колебались.

Если, правда, сильно прислушаться, то что-то такое чувствовали.

«Идрис, это ты опять отравил воздух?».

«Нет, я ничего такого не делал».

«А почему в шатре опять передохли все кошки?».

«Не знаю. Может, мор».

Но, поговорив так, Носильщики опять переставали чувствовать, что в мире что-то происходит. А Гатт отрывал песчаную пиявку, присосавшуюся к ноге, и совал ее в огонь. Вкусно пахло печеной кровью, все смотрели с завистью. Надкусив, Гатт протягивал остатки Алди:

«Ты кем был раньше?».

«Может, биоэтиком», – было видно, что непонятное слово и самому Алди ничего не говорит.

Молодому Фэю, сидящему рядом, слово тоже казалось непонятным. И другим Носильщикам. Поэтому ни Гатт, ни пожилые женщины не бросались в спор. Сами не знали. Алди не знает, и они не знают. Отворачивались, поглядывали на смутные клубы пыли – это, пользуясь короткой прохладой, уходил в пустыню какой-то народ, постоянно кочующий от Языка к Языку.

Выглянули звезды.

«Если всё оценивать по высшему уровню явлений, – умно сказал Гатт, доедая поджаренную на огне пиявку, – то люди Экополиса сильно отличаются от нас».

«Чем?» – спросил молодой Фэй.

«Мы кочуем по миру, многое видим, многое знаем, а они тупые, как червяки, изрыли темную гору, живут внутри земли, боятся появляться на Территориях».

«Мы можем забросать Экополис дымовыми горшками», – добавил хитрый Фэй.

И подтвердил:

«Люди Экополиса жалкие, как черви. Они извиваются от слабости, у них искусственная пища».

«Нет, не совсем так, – не соглашался Алди и все радовались: вот он вступил в разговор. – Они похожи на вас, только во много раз здоровее. – Даже при небольшом умственном напряжении лицо Алди превращалось в серую маску. – Ты, Фэй, боишься песков, страдаешь от насекомых, а люди Экополиса не боятся и не страдают. Им не нужно сдирать с ног пиявку, чтобы поесть вкусно. Съев пиявку, насосавшуюся их собственной крови, они могут заболеть. Но всегда выздоравливают. Они это умеют. У них много чистой воды, они умеют поднимать в небо звезды. Вот вы веками обходите Большую гору, теряете время на бесплодный труд, а они сквозь такую гору просто пробивают туннель».

«У нас тоже можно увидеть много интересного, – важно возражал Гатт. И оборачивался к тем, кто слушал: – Помните морских коньков в соленых бухтах? Они такие волосатые, как самый старый дряхлый Носильщик. А в зонах Порядка живет много умных крыс. Те вообще все понимают, совсем как люди».

«А люди Экополиса изгнали крыс, – покачивал головой Алди. – Волосатыми морскими коньками в Экополисе не стали бы хвастаться. Там испугались бы волосатых коньков. Это вы привыкли к разному. Вам приходится приноравливаться к ветрам, к пескам, к безводью. Начинается буря – вы прячетесь в душных пещерах, выкапываете специальные ямы. Встречаете рощу, полную ядовитых пауков – обходите кусты или мажетесь соком тати. А люди Экополиса опылили бы Рощу специальным облаком, убивающим только пауков, а потом высадили бы искусственные деревья. Вокруг таких искусственных деревьев не живет никакая дрянь, даже гнус не держится, и еще такие деревья сами светятся, под ними не бывает темно. И песчаную бурю люди Экополиса разогнали бы».

«А кто им носит воду?» – прищурился Гатт.

«Они сосут ее из-под земли, и она всегда чистая».

«А почему они редко болеют?».

«Потому что научились укрощать малых существ. Есть много малых существ, попадающих в нашу кровь из внешнего мира. Они так малы, что их нельзя увидеть. От того, как с ними обращаться, зависит – заболеете вы или станете сильнее. Даже Языки растут с их помощью».

«Поэтому Языков так мало?».

«Нет, их мало потому, что вы ничего не делаете, чтобы Языков стало больше».

«Как это мы ничего не делаем? – не выдерживал молодой Фэй. – Мы живем. Это трудно. Чем больше нас будет жить, тем больше должно быть Языков. Тут расчет простой. Разве этого мало?».

Алди медленно качал головой.

«Конечно, мало. Вы только приспосабливаетесь к природе. Поэтому она и насылает на вас болезни и песчаные бури. Вы умеете устоять перед бурями, но малые существа легко справляются с вами, и валят вас с ног миллионами. Помните народ Кафы? Ты сам говорил, Гатт. Народ Кафы был столь велик, что распространялся до зоны снегов. А где теперь эти люди? Видели поля белых костей там, и там, и там? – указал Алди в три стороны света. – Они все умерли».

«И все это невидимые малые существа?».

Алди кивнул.

«Но зачем?».

«Потому что природе тесно. Она любит перемешивать раствор в колбе. Она создала вас, но не любит, когда вы начинаете сильно множиться. Этим вы ей мешаете. Вы съедаете все, что она производит. Она не может всех прокормить».

«Тогда почему люди Экополиса не увеличат число Языков?».

«Чтобы держать вас на коротком поводке».

«А если мы рассердимся?».

«Тогда они уменьшат это число».

«Тебя не понять, – развел руками Гатт, многозначительно подмигивая улыбающимся Носильщикам. – Получается, что люди Экополиса выращивают Языки только для того, чтобы держать нас на коротком поводке? Но получается, что они достигают того же, и сокращая Языки?».

«Да, так получается».

«Жалко, нет Хвана, – вздохнули женщины. – Он бы объяснил. Он здорово умел объяснять».

«А где этот Хван?».

«Он умер».

«Где?».

«Вот бухта, – охотно нарисовал Гатт на рассыпающемся песке. – Смотри. Мы вышли к бухте отсюда. На берегах лес, очень влажно и душно. Улитки облепили каждую косу, как ветку. Хван и три его сына отправились искать сумеречных людей, а мы ждали. У сумеречных людей есть сильные травы, без них нельзя пересечь душный лес. Прошло три дня, а Хван не возвращался. В поисках его мы наткнулись в лесу на завал, перекрывающий тропу. На крик отозвался младший сын. Он был бледный, как снег, и с плачущими глазами. Мы спросили, почему они не вернулись. Он крикнул: „Не ходите сюда. Стойте там, где стоите. Ветер дует от вас, это хорошо если ветер не переменится. Хван умер, и мои братья умерли. Я один. Не подходите ко мне, а лучше вообще уйдите. У сумеречных людей мор“. – „А ты?“ – „Я тоже скоро умру. Видите, кровь проступает сквозь кожу? Мне это страшно“. Он потрогал бледную влажную кожу и из нее правда выступила кровь».

Алди долго смотрел на нарисованный на песке чертежик.

Весь этот год он пытался сопоставлять. Пять Языков находились в большом отдалении, о шестом достоверной информации не имелось. Похоже, ни одна эпидемия не начиналась вблизи Языков, все очаги располагались не ближе, чем за несколько сотен миль. Значит, Языки оправдывают свое назначение. Значит, надо подойти к ним как можно ближе. Надо фильтровать воду, кипятить, отжимать водоросли. Надо все сделать, чтобы добраться до Языков.

«Ты не такой, как мы».

Алди никогда не обижался: «Разве я похож на волосатого морского конька?».

«Нет, не похож. Но тебя боятся крысы. Ни одна крыса не подходит к тебе ближе, чем на сто футов».

Носильщик попал в точку.

Лес, который они недавно прошли, кишел крысами.

Однажды прямо перед Алди на гнилом пеньке оказалась крыса.

Она не успела спрыгнуть. Она смотрела на человека со страхом и недоверием. Возможно, она была из тех, которые когда-то ушли из Экополиса. Она наблюдала за Алди злобно и недоверчиво. Он чувствовал, что крыса безумно боится его. У нее шерсть на загривке встала дыбом. Не случайно на ночевках Носильщики старались укладывать Алди вместе с детьми. Раньше дети часто просыпались искусанными, но с появлением странного человека такого не случалось. «Видишь?» – кричали дети, заметив на дереве крысу. Он видел. Убедившись в том, что Алди действительно видит, дети с камнями и палками кидалась к дереву, но крыса ловко ускользала от их ударов, металась по кривому стволу, весело скалилась и сама пыталась бросаться. «А теперь попробуй ты». Алди делал шаг к дереву и крыса настораживалась. Он делал еще шаг и крыса злобно прижималась к ветке. Она начинала дрожать. И чем ближе подходил Алди к дереву, тем она сильнее дрожала.

«Тебя боятся крысы, – повторил молодой Фэй. – Это потому, наверное, что ты похож на человека из Экополиса. Очень страшный, совсем, как мы, но чем-то похож. Говоришь не так, делаешь не так. Пахнешь по-другому».

Алди кивал.

3.

Он уже трижды пытался добраться до Языков.

Там обязательно должны были находиться специалисты из Экополиса.

В первый раз поход закончился ужасной зимовкой на пустынном полуострове.

Алди сразу указывал на то, что движутся они почему-то на север, но мудрый лесной человек Квинто, взявший на себя роль проводника, ничему такому не верил. И низкое солнце было ему не указ. Пришлось пережидать зиму в полуразрушенных неудобных деревянных домах, в которых густо дымили печи. Одно время казалось, что жестокие морозы никогда не кончатся. Шел тихий снег, сухой бычий пузырь в окне не пропускал света, только резчики по дереву упорно работали. Ухало рядом, упав, насквозь промороженное дерево. Алди тоже пытался резать, но фигурки, выполненные им, получались странными. «Это бык? Нет? Это не бык? – пугались его спутники. – А это растение? Тоже нет? Ну тогда мы не знаем. Мы раньше ничего такого не видели. Такие вещи нигде не растут».

И разводили руками:

«Зачем придумывать то, чего нет?».

Мороз. Запах дыма. Белые облачка вздохов.

Кто-то погиб, кто-то появился. Дети вырастут – разберутся.

Отряд Квинто так здорово отклонился к северу, что возвращаться пришлось уже летом – по реке, начинавшейся ниже Северного хребта. Плыли на плотах, боялись тех, которые ходили по берегам. Таких было много. Держались враждебно. Чем ниже на юг спускался отряд, чем теплей становился воздух, тем больше враждебных кашляющих людей роилось на берегах, на пустырях, на вытоптанных дорогах, на пожарищах, лениво дымящих на месте сведенных под корень лесов. Торчали в небо скучные трубы тепловых электростанций, но они давно не работали. Крутились ветряки, ревели колонны тягачей и грузовых автомобилей. Пахло бензином, химией, горьким.

«Река обязательно вынесет нас к Станции», – утверждал Квинто.

«Ты думаешь, это будет Ацера?».

«Наверное».

«А может, Соа?».

«Может, Соа. Даже скорее Соа. Тут в какую сторону ни плыви, тебя везде вынесет к Соа».

«Но мы плывем и плывем, а ничего такого нет. Как выяснить правильный путь?».

«Дети вырастут – разберутся».

4.

В другой раз Алди отправился к Языку с группой переселенцев из опустевших после мора областей Симы. Сейчас в Симу вошли другие народы, но тогда в серых одноэтажных городах и поселках было пусто. Те, кто выжил, пытались толпами и поодиночке прорвать редкие кордоны синерубашечников. Все были зобатые и сердитые. Сильно кашляли. Тяжелые веки оплывали на глаза, текли, как тесто, тела тоже оплывали. Ни один не производил впечатление здорового человека, но никто такого и не говорил. Выжившие прекрасно знали, что главное добраться до Языка. Если доберутся, то для них закончатся страдания голода, они сразу получат все, что необходимо организму, ведь Языки напитаны полезными веществами. Переселенцы страшно дивились тому, что Алди никогда не пробовал Языка.

«Эти шрамы на твоем лице, они от чего?».

«Однажды я горел в бокко».

«Тебя лечили Языком?».

«Нет, я о таком и не знал».

«И выжил, ни разу не попробовав Языка?» – не верили ему.

«Мне помогли болотные слизни».

После таких слов с Алди на эту тему не заговаривали. В конце концов, Территории свободны, а свободные люди сами знают, кому говорить правду.

В Гуньской степи переселенцев окружили синерубашечники. Короткоствольное оружие, приземистые лошади, гортанные, выкрикиваемые на выдохе слова. Алди вовремя отполз в рощу и спрятался в камышах мелкого застойного озерца. На гнус он не обращал внимания. Происходящее сильно напоминало какую-то уже виденную им голографическую сцену. Может, из средних веков. Полиспаст и Клепсидра. Или из доисторических, сказочных. Сладко несло гарью, перепалка с синерубашечниками перешла все границы.

«Возвращайтесь обратно!» – требовал офицер Стуун.

«Мы не можем. Мы не хотим умереть. За нами уже все умерли».

«Но вы несете смерть другим, поэтому возвращайтесь!».

«Это нам страшно. Лучше убейте нас! – кричали переселенцы. – Мы шли долго и еще не умерли, значит, можем жить. Мы питаемся только корешками, ничего не будем просить. Мы умеем питаться падалью. Мы совсем здоровые люди. Алди! Эй, где Алди? Позовите этого безухого! Пусть покажет, какие мы здоровые!».

Алди вытащили из озерца и поставили перед офицером Стууном.

Офицер весело постучал зубами, будто они у него были искусственные, и торжествующе указал на черный хрящ обгоревшего уха:

«Вот след ужасной болезни!».

«Нет, это не так».

«Почему не так?».

«Наш Алди горел в огне».

«Тем более, здоровье его подорвано».

«Эй, Алди! Покажи, что это не так!».

«Ничего не показывай», – весело постучал зубами офицер Стуун, опуская на рот специальную марлевую повязку. Кавалерийского склада кривые ноги, пятнистый от излеченного лишая лоб, волосы офицера давно отступили к самому затылку, но глаза смотрели остро и с интересом. Ему нравилось говорить с толпой, он привык к россказням свободных народов и никому не верил. «Ничего не показывай, – весело приказал он. – Знаю я вас. Ты будешь кривляться и прыгать, а это вовсе не признак здоровья. Иногда больные прыгают проворней здоровых, так их подстегивает болезнь. Пусть вы и выжили после мора, но все заражены, а значит, все равно умрете. И там, где вы умрете, долго еще будут болеть и умирать птицы и люди».

«Что же нам надо делать?».

«Медитировать».

«Как это?».

«Я научу».

На глазах изумленных переселенцев синерубашечники закопали в землю тяжелый округлый предмет, похожий на металлический бочонок с полым шестом, на конце которого таймер отбивал время.

«Вы должны дождаться, когда на таймере закончатся цифры и появится ноль».

«Просто ноль?».

«Ну да».

«И тогда что-то произойдет?».

«Нуда».

«А нам как быть?».

«Вам можно будет вскрикнуть».

«Всем сразу?».

«Всем сразу, – весело подтвердил офицер Стуун и от удовольствия общения опять постучал зубами. – Пусть вскрикнут старики и малые. Пусть вскрикнут глупые и умные. Все, как один, можете вскрикнуть. Очень советую вам не спать, а сидеть вокруг таймера и думать о том, что вы видели в своей жизни. Каждый пусть думает. Смотрите на прыгающие цифры и вспоминайте о хорошем. Никаких обид. Пусть ваши сердца станут легкими и чистыми. Я обещаю вам настоящее облегчение. Уже к полуночи вам станет хорошо».

«Но нам и сейчас хорошо».

«А станет еще лучше».

Офицер показал переселенцам, как правильно сесть вокруг таймера.

Переселенцы из Симы заняли огромную площадь. Плохо пахло. Сидящие в задних рядах ничего не видели, им передавали цифры голосом. Когда все, наконец, успокоились, офицер Стуун спросил Алди:

«Ты кто?».

«Наверное, биоэтик».

«Ты всегда так отвечаешь?».

Алди пожал плечами. Он не знал, как правильно отвечать.

Ему помогли сесть на мохнатую лошадь, на которой не за что было держаться. От лошади, как и от людей, пахло потом, только вкуснее. Выгнув шею, она красивым глазом сердито посмотрела на Алди, потому что от него тоже пахло. В долгом молчании синерубашечники далеко отъехали от места, где остались медитирующие переселенцы. Даже не видно стало людей и костров. Чтобы окончательно завладеть вниманием Алди, офицер Стуун сказал:

«Я люблю, когда говорят правду».

«Ну да. Но ее трудно говорить».

Офицер весело засмеялся:

«Ты нам многое расскажешь».

«Но смогу ли? У меня в голове путается».

«Мы поможем. Мы здорово научились отделять правду от вымысла».

«Это не очень больно?» – насторожился Алди.

«Разве ты слышал о нашем методе?».

«Наверное, нет».

Звезды светили нежно.

Лошади кивали головами.

Офицер Стуун весело улыбался и время от времени стучал зубами.

Он не понимал некоторых слов, но сам Алди ему понравился. Он решил, что будет показывать странного переселенца на Территориях, подконтрольных синерубашечникам, и еще сильнее к нему расположился. Даже потирал пятнистый от лишая лоб:

«Жалко, у нас Язык кончился».

«Почему жалко?».

«Я бы угостил».

В этот момент далеко позади в ночной степи, затмив низкие звезды, безмолвно встала шапка чудесного неистового света. Белое с синим, потом фиолетовое. Длинные тени метнулись и неимоверно вытянулись. Задрожали, запрыгали колючие кустики. Люди и лошади как бы в одно мгновение достигли далекого горизонта, но тут же укоротились, вернулись на место. Сама земля задрожала, испуская низкий ужасный гул, а потом затряслась, задергалась так, что умные лошади легли.

«Вот хорошо. Теперь все маленькие существа, заполнившие кровь переселенцев, погибли», – удовлетворенно постучал зубами офицер Стуун.

«Но сами переселенцы тоже погибли».

Офицер Стуун удивленно посмотрел на Алди:

«А как иначе? Они несли в себе множество смертей. Да и было-то их всего ничего, тысяч двадцать. Думаю, что не больше. Ты же должен знать, что последняя эпидемия убила в областях Симы почти семьсот миллионов человек. Разве можно сравнивать? – Он засмеялся от удивления. – Теперь в областях Симы отдыхает земля, идут дожди. Когда эти области вновь заселят, можно будет снимать большие урожаи риса. И пиявки там самые вкусные. Чистишь канавку по колено в воде, а они так и присасываются».

«Но эти переселенцы погибли».

«Один погиб, другой появился. – Офицер Стуун мечтательно покачал головой: – Знаешь красивую световую гору? Вся в огнях. Каменные дома. Называется Экополис. Там мы тоже устроим медитацию».

«Ты бывал в Экополисе?».

Офицер Стуун удивился:

«У тебя, правда, в голове путается. Как я мог? Меня бы немедленно убили. Видишь лысину и кривые ноги? Кто меня такого пустит в Экополис? Это офицер Тэтлер. Он был красивый. Он бывал в Есен-Гу и приносил оттуда важную информацию. Он обманул всех. У него было длинное лицо, ему в Экополисе верили. Но потом и он исчез. Так думаю, что заразился. Он сам говорил, что если заразится, то убьет себя. Он никогда не уставал, даже крысы его боялись, а мы любили. Наверное, он заразился и убил себя, – весело постучал офицер Стуун зубами. – Если бы я знал, от кого и где он заразился, я бы выжег весь район».

Алди знал, где лежат кости двойного агента, носившего имя Тэтлер.

Все врут и все говорят правду. Никогда не знаешь, кого к кому влечет.

Например, новенькую по имени Гайя влекло к нему, а она ответила на туффинг Гаммельнского Дудочника, на голове которого, как олимпийский венок, красовались крупные кудри. Самого Алди влекло к нежной Мутти, но отцом ее детей он не стал, потому что Мутти сама выбирала. Это всегда так. Верить никому нельзя. Правда непостижима.

«А ты бывал в Экополисе?».

Офицер Стуун тоже не ждал правды.

Тем не менее, он внимательно слушал Алди.

Он отчетливо видел, как в пережитую действительность странного переселенца активно вторгаются пузыри ложной памяти. «Нуда, да, – кивал он согласно, – замкнутые и хитрые обитатели Экополиса единолично хотят определять будущее народов. Но у них нет истинного понимания свободы. Развитие ума в Экополисе напоминает опасную запущенную болезнь. Они живут там в темном чреве горы, как черви. Они никогда не видят звезд, а думают, что однажды полетят к ним. Конечно, на Территориях ежеминутно сотни тысяч людей гибнут от неизвестных болезней, но только отсюда видны настоящие звезды, разве в Экополисе лучше? Это они пока отделываются Языками. Но скоро нам надоест и мы им устроим настоящую медитацию».

«Огнем и дымом?».

«Огнем и дымом. Конечно».

«А когда такой день наступит?».

«Офицер Тэтлер тоже интересовался».

«И что ты ему отвечал? Есть у тебя ответ?».

«Я отвечал ему так: нам без разницы. Десять лет или тысяча, мы не торопимся. Небо заражено звездами, они как серебряная сыпь, никуда не денутся. Воздух полон зловония, но ведь дышать можно, и в кармане есть сушеные корешки, и завтра будет только хуже. Так давайте радоваться. Так я отвечал офицеру Тэтлеру. И не надо ломать голову, когда придет нужный день. Дети вырастут – разберутся».

«А если не успеют?».

«Как это?».

«Если люди Экополиса сами устроят вам медитацию?».

«Ты что! Они трусливые, – весело заржал офицер Стуун. Волосы на его голове отступили почти к затылку, но глаза все еще смотрели остро. Голубые, немножко выцветшие глаза. – Они нас боятся. Они заняты только тем, чтобы сделать Языки для нас вкусными, даже еще вкуснее. Они все свои силы отдают Языкам. Так и будет. Ты слышал программу Горизонт?»

Алди кивнул.

«Помнишь голос старого Худы?».

Алди помнил. «Очень омерзительный голос».

«Ты говоришь совсем как Тэтлер, – обрадовался офицер. – Нам пение старого Худы нравится. Он поет о нашем торжестве».

«Но воздух зловонный, – потянул носом Алди, – а завтра будет еще хуже. И на детей надежда плоха».

«Ты говоришь совсем как Тэтлер».

«У вас сейчас нехорошее время, – никак не мог остановиться Алди. – И лучше оно уже никогда не будет. Особенно если будете слушать старого Худы. Он поет о полном торжестве, но как такого торжества добиться? Как его добиться, если у вас все только болеют и умирают? И зачем устраивать большую медитацию, если Языки для вас выращивают в Экополисе?».

«Дети вырастут – разберутся».

Офицер Стуун ни разу не снял со рта специальную марлевую повязку и голос его звучал глухо. Отряд между тем выехал на пригорок и внизу открылся чудовищный поселок – грязный, дымный, с извилистыми разбитыми переулками, с рядами ребристых черных домов, с черными шатрами, окруженными зловонными лужами и канавами. Толпы неопрятных людей без всякого видимого порядка слонялись по кривым улочкам. Над плоскими заболоченными площадями, озаренными светом мутноватых фонарей, разносились раздраженные крики вьючных животных. Там фильтровали воду, сушили полезную траву, отжимали водоросли.

Немного подумав, офицер Стуун сказал:

«Конечно, мы устроим медитацию. Но прежде мы всему научимся».

И спросил: «Хочешь помочь нам?».

«Это как?» – удивился Алди.

«Тебе надо будет пойти в Экополис».

Сердце Алди стукнуло раз, другой, потом бешено заколотилось:

«В Экополис? Зачем?».

«Говорят, там созданы банки спермы».

Офицер Стуун не ждал какой-то особой реакции. Он знал, что в голове Алди все путается.

«О банках спермы нам рассказал офицер Тэтлер. Он Герой Территорий. Он знал, что нам надо делать. Мы устроим медитацию, а содержимое специальных сейфов реквизируем и вывезем в Южную Ацеру. Там сейчас совсем нет женщин, почему-то они перестали рожать девочек. Мы раздадим содержимое по лучшим семьям и у нас снова появятся крепкие веселые девочки». Мы научим их любви и всему такому. Но Экополис большой. Мы не знаем его улиц. Нельзя найти банки сразу, ничего не понимая в окрестностях. Ты можешь все разузнать?».

«Разве сперма принадлежит вам?».

«А кому она принадлежит?» – не понял офицер.

«Наверное, тем, кто сдавал ее на хранение. Ее ведь нельзя просто забрать. Там охрана. Нужны документы. И там должны быть разные подписи и печати. Даже копии копий должны быть заверены».

«Нет, ты только смотри. Даже копии копий!» – обрадовался офицер Стуун.

И, весело постучав зубами, крикнул: «Копии ему заверенные! Подписи и документы разные! Эй, Мохов, тащи долбанного в контору! Будешь по ушам бить!».

5.

В третий раз вместо Станции Алди попал в некое местечко, отгороженное от Остального мира глухим становым хребтом. Густая холодная тень всегда падала на травянистую поляну, окаймленную редкими кустами, всегда почему-то желтыми. В массивном доме, сложенном из угловатых неотесанных камней, в многочисленных залах, комнатах, переходах и тупиках обитало множество людей. Сколько – точно никто не знал. Запомнить всех не было возможности.

Заправляла колонией мать Хайке.

Горбатая, ходила, загребая сухой ногой, по утрам подолгу расчесывала перед мутным зеркалом пепельные длинные волосы, и все толковала про русалку по имени Иоланда. Про испортившиеся нравы, растрепанные нервы и про то, что у Иоланды трещинка на верхней обветренной губе. Будто бы русалка ленива. Будто бы валяется в камышах в специальной переливающейся серебряной сети и никому нельзя к ней подходить. Будет плохо.

Мать Хайке непременно отыскивала глазами Алди: «Не делай этого».

Нынешние обитатели пришли в ущелье отовсюду. Некоторые издалека и по разным причинам. А уйти не могли по одной – памяти не хватало, не помнили, как попали в такое уединенное место. Некоторые, правда, указывали на сосенку, склонявшуюся с чудовищной высоты крутого обрыва: вот вроде спускались от нее, даже царапины остались на скальном склоне.

Но говорили без уверенности.

А как оказались наверху? Да кто же помнит!

Особенно настаивал на беспамятстве шестипалый брат Зиберт.

Наверное, хотел что-то скрыть. Зато со многими делился заветной мечтой: попасть в Экополис и выступить на Большом Совете. У брата Зиберта не было зубов, а понятных слов – еще меньше. Шесть пальцев на каждой руке и ноге придавали ему некоторую убедительность. Но край, откуда он был родом, славился и семью, и даже восемью пальцами на руках. Удобно брать в ладонь сыпучее. «Как малый Гекатонхейр».

То, что брат Зиберт считал словами были просто звуки. От вечного напряжения слезились глаза, но ему непременно хотелось обратить внимание жителей Экополиса на то, что все люди на земле – братья. Одно время он так называл зверей, но на болоте его укусила змея. Если не ценить братских отношений, хотел сказать брат Зиберт на Большом Совете, непременно придет конец света. Он изучил все тайные входы и выходы в Экополис, все ловушки и западни. Он готов был привести жителям Экополиса целых шесть неопровержимых доводов в пользу близкого конца света. Пять известны всем, а шестой брат Зиберт держал втайне. Падение мо-Рали, эпидемии, отсутствие высоких целей, жадность и узость интересов, все такое прочее – втайне даже мать Хайке была Уверена в том, что брат Зиберт выступит убедительно.

А значит, Большой Совет подарит остальным еще несколько Языков.

«Мы все братья. Нам надо делиться!» – вот что хотел сказать брат Зиберт жирным, жадным, все загребающим под себя жителям Есен-Гу. Следя за полетом птиц, он делал предсказания. Например, утверждал, что придет такое время, когда счастливчики из Экополиса своею волей выдадут остальным тайны красоты и здоровья, а сами начнут работать много, даже еще больше. Они всегда хорошо жили, пусть и поработают теперь хорошо.

Алди не был уверен, что выступление шестипалого получится удачным, но брату не возражал. Поглаживая грубые рубцы, обезобразившие лицо, он вдруг задумывался об остальных – сотнями тысяч, сотнями миллионов умирающих на пыльных дорогах, в душных влажных лесах, на краю зловонных мертвых болот, десятками тысяч тонущих в мутных реках, в отравленных озерах, вымирающих целыми селениями и городами только потому, что кто-то неудачно чихнул, порезал руку, надышался нездоровых испарений, а то просто провел ночь в облаке крошечных комаров с заводей Нижней реки. Причин было много, вымирали целые регионы, но неисчислимые беспорядочные толпы шли и шли по пыльным дорогам. Они никогда не уменьшались в количестве, они выглядели тучами, чудовищными облаками москитов без роду, без племени, без имен, они питались неизвестно чем, захлестывали одни города, интуитивно обходили стороной другие.

И все мечтали выйти к Языкам.

По слухам, вокруг Языков кипела настоящая жизнь.

После того, как Мохов энергично бил Алди по ушам, слух у него нарушился, но Алди тоже хотелось выйти к Языкам.

А пока – густая холодная тень, серебристые стрекозы, липкие паутинки в воздухе. Чудесное ощущение покоя и одновременно страшной беды. Красный глаз вечерами прожигал небо. Наверное, звезда. Но Алди и в этом не был уверен. Мать Хайке разливала чай, заваренный на травах, растущих по откосам ущелья. Она сама перебирала траву, очищала ее от пыли, подсушивала на легком духу. Расширенные ноздри отца Вонга начинали шевелиться. Он тянулся к костру и мучительно щурился:

«В Экополисе огонь не такой».

«А какой?» – спрашивал отец Олдис, почтенный лысый человек с почти негнущимися кистями. Пальцы у него торчали в стороны, от чего руки походили на растрепанные камышовые метелки.

«Огонь в Экополисе химический, – объяснял отец Вонг. – Он светит, но греть не может. Но таким огнем можно очищать траншеи с трупами. А наш – совсем другой. Он греет».

Сестра Байя, худая, с распущенными по плечам волосами, страдающая приступами неожиданных головных болей, тоже была в этом уверена. И мать Джуди, и многие другие обитатели каменного дома. Только настырный кибернетик брат Перри ни с кем не хотел соглашаться. Даже с братом Худы, который в программе «Горизонт» омерзительным голосом пел о торжестве.

Мать Лайне обычно сидела в стороне. У нее шелушилась кожа.

Глядя на ее сгорбленные плечи, прикрытые чем-то вроде серой пушистой шали, Алди смутно вспоминал давнее. У болотных людей его, умирающего от ожогов, выкормила грудью вот такая же несчастная женщина, незадолго до того потерявшая ребенка. Она старалась не причинять боли распухшим обожженным губам Алди. Никто не знал, откуда он прилетел. Лесные братья подбили зеленую военную машину только потому, видимо, что она летела не включив сигнальных и габаритных огней. В основном бокко принадлежат зонам Порядка, для многих честь – поставить синерубашечников на место. Никто не догадывался, что скрюченный обгорелый труп, закопанный на месте падения, – это Герой Территорий. Молодая женщина, похожая на несчастную мать Лайне, выкормила Алди собственным молоком. Она бережно наклонялась над ним, и даже не сердилась, если он от боли сжимал зубы.

У матери Хайке Алди прожил полгода.

Климат там был один, и порядки всегда одни.

Алди привык. Неторопливость его не раздражала.

Да и куда спешить? Дети вырастут – разберутся. Лично у Алди детей никогда не было, но у него и ген-карты не было. У него теперь вообще ничего не было, кроме хромоты, зарубцевавшихся ожогов и смутных воспоминаний об ужасной и бесконечной боли. Надо привыкать к Остальному миру, убеждал он себя. Звездных центров не существует. Экополиса не существует. Не существует нежной Мутти и многих других когда-то дорогих людей. Не существует даже той новенькой, назвавшейся именем его сестры. Приснилась, наверное.

Чтобы отогнать темную тоску, Алди жевал кору черного дерева.

Где такое растет, знала только мать Хайке, но никому не показывала.

Время от времени, обычно ночью, поднимаемая лунным светом, вытянув перед собой руки, она неслышно уходила в дикие закоулки станового хребта. Возвращалась с корой черного дерева, тогда устраивали праздник. Мелко истолченную кору заворачивали в мягкий, но не рвущийся лист низенького кустарника и жевали медленно, передавая друг другу обслюнявленную жвачку.

Алди никак не мог понять, почему он еще не умер.

Обычно считается, что человек, попавший на Территории, живет не больше года, а он жил и жил. Медленно водил челюстями, поглаживал черный хрящ обгоревшего уха, пытался понять сосущую сердце тоску. Когда-то круглое лицо несколько деформировалось, он боялся смотреть в спокойную воду. Зато звезды над горизонтом покачивались, как проблесковые огни.

Он не торопился. Он пытался объяснить брату Зиберту, что звезды далеко, но вполне достижимы. Брат Зиберт не верил. Отчаявшись объяснить, Алди просто пожимал шестипалую конечность брата. Потом мычал от боли. Невозможность что-то объяснить часто вызывала у него такую вот сильную головную боль. При сильных приступах он падал на землю, судорожно обдирал сжимающимися кулаками холодную влажную траву. Извиваясь, ускользала рассерженная змея, больной горный суслик с высокого камня трепеща смотрел на дергающегося и стонущего человека.

«Не делай этого».

Но Алди полз к берегу.

Там в камышах, в волшебном раскачивающемся разлете серебрились тонкие, почти невидимые нити, как растяжки дымной палатки, будто построенной водяным пауком. Сквозь некую сумеречность Алди прозревал нежную грудь, нисколько не напоминавшую отвислые груди матери Лайне. Ну да, трещинка на обветренной верхней губе, зато голос красивый. Вспыхивали серебряные нити, мерцали нежные перемычки, слышался хрустальный звон. Мир плавился, утончался. Эоловой арфой вскрикивал ветер, солнечные лучи, разложенные на спектр, богато украшали озеро.

«Не делай этого».

Но сияние освещало тихие камыши.

Как сладкие стоны, разносились над заводями призрачные стрекозы. Трепеща указывали на что-то. Утопленники, правда, проплывали южнее, потому что высокий мыс разворачивал неторопливое течение. Но даже если утопленники покачивались в метре от волшебного ложа, это никому не мешало. Алди пускал сладкую слюну. Сердце громко стучало. Фиолетовые руки по эмалевой стене. Русалка Иоланда отрыгивала вкусную зелень. Ну да, трещинка на обветренной губе. Она себе платье скроила из теней. Тихонько смеясь, Иоланда, как насекомое, отставляла одну тонкую ногу, потом другую. Она потирала шершавыми лапками, поводила зеленым плечом, смеялась.

Приятно шуршал хитин.

«Не делай этого».

6.

Станции находились при Языках.

Сотрудников Управления можно встретить только на Станциях.

Алди знал, что искалеченному человеку места в Экополисе нет, но все равно хотел добраться до Языков. Брат Зиберт мечтал о выступлении в Большом Совете, а он об Языках. Зачем торопиться? – Успокаивал его брат Зиберт. По пальцам шестипалого получалось, что времени у них много. А рано или поздно на Экополис обрушится волна остальных. Тогда тебе и стараться не надо, успокаивал брат Зиберт. Тебя просто выбросит на разоренные Нижние набережные. Даже если будешь упираться, все равно выбросит. Посмеиваясь, пуская слюну, брат Зиберт приводил свои пять доводов, и еще хитрее прищуривался: в запасе у него есть еще один. Храпел во сне усталый отец Вонг, всхлипывал отец Олдис – не просыпаясь. В огромной спальной зале сопели, вздыхали, причмокивали многие люди. Шуршали циновки, сплетенные из камыша. Редко, теперь уже совсем редко, Алди представлял новенькую. Имя, правда, помнил. Гайя. Повторяя странное имя, прислушивался, как чавкает под лунной сумеречной паутиной, доедая утаенную пищу, брат Юлдис.

Есен-Гу. Экополис. Биобезопасность.

За знакомыми словами ничего не стояло. Вторгались в сознание пузыри ложной памяти. В каждой избушке свои погремушки. Алди терпеливо поглаживал страшные рубцы на лице. Остальные есть. Они существуют. Они выкормили меня. Они вывели меня из гиблых болот, сбили месяцами мучавшую температуру, не дали умереть от холеры на берегах заиленных рек. Их не интересуют звезды, зато они охотно обсуждают мнимую или действительную свежесть Языков.

Это главное: добраться до Языка, вкусить блаженства.

Язык вкусный, гильотина рубит его на части. Свежий Язык под ножом дергается, как живой. Проще рубить подсохший, некоторые даже любят подсохший, но живой, конечно, вкусней. И, наверное, полезней. Язык не должен стареть. Чем большую массу от него отторгнут, тем эффективнее он восстановится. Запущенный Язык горчит. Тучные сидельцы внимательно следят затем, чтобы этого не происходило. Они никогда не удаляются от Языка. Если надо, их на руках переносят с места на место, лишь бы Язык не сох.

7.

Чудовищная тьма.

Горы, массивы тьмы.

Ночь казалась особенно густой.

Так и хотелось поднырнуть под нее, хотя тьма, несомненно, сама по себе была хищником. С галактиками тоже так. И с близкими планетами так. Время и локальность живого кардинально отличаются от времени и распространенности неживого. Пылевые дьяволы – воронки, несущиеся по марсианской пустыне, изгибаясь, как в пляске, выбрасывая тучи пыли на высоту более десяти километров, ужасают и влекут. Сыпучие дюны Эллады, сглаженные пылевыми бурями, прячут тысячи тайн. Распадки, покрытые изморозью застывшей углекислоты, как червленым серебром, манящие тела бесформенных песчаных русалок. Создавать из неподобного подобное, пускать сладкую слюну. Добраться до области Хрис. К вулкану Арсия. Двигаться вдоль марсианского Языка, гарантирующего жизнь космонавтам. Все живое когда-то портится, выходит из строя, но Язык неуничтожим. Специально созданный для марсианских станций, он пока что вынужден обслуживать Территории.

Во тьме лицо сестры Байи белело как влажный гриб.

«Я сосала соки».

«Это вкусно?».

«Соки сосала я».

«Ну да. Мы знаем. Что было потом?».

«Сосала я соки».

Темные мохнатые бабочки облепляли каждую лужу, в глухое ущелье врывались ветры. Обитатели каменного дома фильтровали воду, калили камни, удаляли омертвелые обрывки со звериных тушек, отжимали водоросли, чистили, выдирали.

На это уходило все время.

«Уйдем», – иногда предлагал Алди отцу Вонгу.

«Я совсем плохо вижу».

«Я буду вести тебя».

«А куда мы пойдем?».

«К ближайшему Языку».

«Это далеко. Но я хочу, – кивал отец Вонг. – Поевшие Языка лучше видят».

«Я тоже слыхал о таком».

Лунной ночью Алди увидел мать Хайке.

Загребающая нога, падающие на плечи пепельные волосы.

Выставив перед собой руки, мать Хайке, как слепая, пробиралась к скальным массивам. Проходов не было видно, но, подчиняясь Луне, мать Хайке не сомневалась ни в одном шаге. Осинки отсвечивали багровым, будто горели, и Гаю стало страшно. Он сказал отцу Вонгу, семенившему за ним:

«Держись за мой пояс и выше поднимай ноги».

«А куда идет мать Хайке?».

«Прямо к каменной стене».

«Думаешь, мы пройдем вслед за ней сквозь камень?».

«Не знаю».

Светила Луна. От горных массивов несло холодом.

Мать Хайке внезапно ступила куда-то вниз. Точнее, стала вдруг ниже ростом, будто провалилась по лодыжку. Потом провалилась по колено, по пояс.

«Что она делает?».

«Не могу понять».

«Но ты же зрячий».

«Зрячие тоже не все видят».

«Тогда зачем зрение?».

Отвечать Алди не стал. Следуя за матерью Хайке, он привел отца Вонга в каменную расщелину, надежно скрытую от любопытных глаз густыми зарослями. Никому бы в голову не пришло искать выход из ущелья так близко от человеческого жилища.

Через какое-то время расщелина стала еще шире и Алди увидел рощицу черных деревьев, залитую мутным лунным светом.

«Что сейчас делает мать Хайке?».

«Обдирает кору черного дерева».

«А теперь она что делает?» – не унимался отец Вонг.

«Теперь размягчает кору».

«У матери Хайке есть вода?».

«Нет. Но в ее теле много жидкостей».

«Она размягчает этим?».

«Ну да, – сказал Алди. – Так легче жевать».

Взглядом попрощавшись с матерью Хайке, он повел отца Вонга через рощу черных деревьев.

«Мы идем в правильном направлении?».

«Других направлений здесь нет».

«Значит, мы выйдем к Ацере?».

«Все так говорят».

«Тогда давай сядем на камень и подождем».

«Чего?».

«Я не знаю. Может, кто-то пройдет, подскажет. Людей везде много, непременно кто-то пройдет. В мире не осталось одиночества».

«Так можно ждать долго».

«А куда торопиться? Или ты думаешь, мы не заметим ангела, когда он пролетит мимо? – Отец Вонг всеми пальцами нервно ощупал лицо Алди, страшно изуродованное рубцами. Он будто боялся, что Алди подменили. – Ты разговариваешь с ангелами?».

«Нет».

«А по строению головы мог бы разговаривать».

«А ты разговариваешь?».

«Ну да. Постоянно».

«А о чем?».

«Ну, спрашиваю, например, что делает тот или иной человек. И еще про всякое. А ты что сейчас видишь?».

«Белочку вижу».

«Она на ветке?».

«Ну да».

«А что делает?».

«Сейчас спрыгнула на Солнце. Оно низко, ветка нависает над ним, вот белочка и спрыгнула прямо на Солнце. Лапкам горячо. Поджимает лапки».

«Хорошо жить», – вздохнул отец Вонг.

Когда-то Алди ненавидел слепых, но это давно умерло. Слепец, похитивший его сестру, помнился смутно. Ну, еще проблесковый маяк. Ну, еще Мутти, неизвестно за что получившая Заслугу. Мечты о Марсе и звездах – это все тоже давно умерло. И Тэтлер, Герой Территорий, умевший водить грохочущую бокко, умер.

«В Ацере нас никто не тронет, – сказал отец Вонг, почувствовав меняющееся настроение Алди. – В Ацере большой Язык. Там я восстановлю зрение. Это правда, что у Языка вкус банана?».

8.

Они всякое видели.

Например, человека, который носил за спиной осиное гнездо.

Ядовитые насекомые ползали по впалым щекам, по бледным векам, по голым плечам, человек чихал, но осторожно.

Видели человека-кочку в мертвой зоне, куда никто не ходит.

Ограждения там давно рухнули, болотные «окна» затянуло черной ряской, человек, как кочка, оброс прямыми зелеными волосами до пояса. И верба над ним переродилась во что-то бесформенное, огромное, все в серых шарах, будто на ветках развесили дохлых мышей. И кожа на человеке клочьями сползала с тела от сырости. Он все время казался голым.

Над дорогами погромыхивало.

Может, гроза. Может, отзвук Катастрофы, когда-то поразившей Землю.

Там и здесь валялись тела. Некоторые умерли сами, другие не хотели больше идти. И везде, переступая через тела, копошились толпы. Это были настоящие котлы ужаса. Те самые семь миллиардов. Они искали дорогу, ведущую к Языкам. И каждому звуку на дорогах сопутствовало необычное эхо. «Наступит время, когда любой человек в любой час дня и ночи сможет получать кусок Языка, – вслух мечтал отец Вонг. – Пусть какие угодно очереди, это не должно мешать. Хотя бы раз в сутки можно будет поесть от души. Больше людям и не надо, верно?».

Отец Вонг любил говорить о пище, о простых вещах.

«У меня никогда не было родителей. Слышишь, Алди? Никто не слышал, чтобы у меня когда-нибудь были родители. Просто однажды я пришел к матери Хайке. А кто меня произвел, было ли вообще такое, этого никто не знает. Дети вырастут – разберутся. Они сделают так, чтобы любой человек мог получать по куску Языка хотя бы раз в сутки. Вот будет счастливая жизнь, правда? Стоит жить ради этого. Каждый день по большому куску! Конечно, придется отстаивать длинные очереди, но мы благожелательные люди, Алди. Куда нам, торопиться? Если нам будут давать по куску Языка, мы будем жить в очередях. Жизнь длинная, это ее скрасит. Вот какое наступит счастливое время! Каждый будет знать место в очереди и никому не будет грозить голод».

«А звезды?».

«О чем это ты?» – настораживался отец Вонг.

И вдруг понимал: «Ты думаешь, Язык будут выдавать даже ночью?».

9.

В грязном городе Терезине они застряли на несколько месяцев.

В Терезине тысячами умирали люди. Закрытый на карантин город охраняли синерубашечники, не слушавшие никого, расстреливавшие всех, кто пытался уйти. На окраинах города громоздились горы разлагающихся, посыпанных специальным порошком трупов, грохотала тяжелая техника, пробивающая глубокие рвы. «Вирусы, это вирусы, – объяснил доктор Пак, которого Алди разговорил, проходя медкомиссию. – Они убивают, они спасают». Странная фраза объяснялась тем, что доктор Пак смотрел на вирусы как на некий божественный механизм, обеспечивающий самую быструю и эффективную очистку Биосферы. «Нас слишком много, – объяснил он Алди. – Способность вирусов вызывать эпидемии – это божественная и спасительная для нас способность. Может быть, она – самый важный контрольный механизм Биосферы».

«Но мы умираем от вирусов».

«Нуда, – соглашался доктор Пак. – Некоторая часть населения Земли обязательно вымрет. Рай на Земле нельзя установить в такой ужасной толчее, как сейчас. Кто-то обязан навязать свою волю другим, иначе как поддержать жизненный тонус? Взгляни на своего спутника, – доктор ткнул крючковатым пальцем в сгорбившегося отца Вонга. – Он давно утратил все резервы жизнеспособности. Он давно не плодится, значит, у него нет будущего. Вирус непременно его убьет, потому что он съел все свои биологические резервы. Зато ты, Алди, как это ни странно, выглядишь приемлемо. Хочешь я рекомендую тебя в отряд синерубашечников? Мне понравились твои анализы. А немного страданий всегда уместно. Даже при самых резких изменениях внешних условий ты способен выдержать многое. Хочешь надеть форму? Уверен, ты еще способен плодиться. Тот, кто хочет жить, должен плодиться. Избыточность, избыточность, избыточность! – вот наш девиз».

«Но в мире и так нет мест, где можно ступить, не толкнув другого человека».

«Не думайте об этом. Умные вирусы все отрегулируют».

«Сколько же нам этого ждать?».

«Дети вырастут – разберутся».

Сладкий запах тления мешался со смолистым дымом.

С грохочущих бокко, ни разу не рискнувших сделать посадку, в Терезин сбрасывали пластиковые мешки с медикаментами и сухими водорослями. Очень много сухих питательных водорослей. Алди спал на матрасе, набитом такими водорослями, и ел их же. Удобно. А на бульваре он и отец Вонг наткнулись однажды на интересного человека, сидящего среди трупов. Человек очень давно не брился, порос клочковатыми волосами, глаза выцвели, как тряпка на солнце.

«Почему ты не умер?» – заинтересовался Алди.

Интересный человек даже не улыбнулся:

«Не знаю».

«А почему все вокруг умерли?».

«И этого не знаю».

«Тогда вставай. Вокруг тебя одни мертвые».

«А что мне делать среди живых? Все, кого я знал, уже умерли. Мне скучно. И ты уходи. Никому не говори, что разговаривал со мной. Это будет для тебя плохо. Иди прямо на запад, там начинается совсем сухая пустыня. Ты об этом догадаешься, когда увидишь черепа. Они рядами лежат по краю пустыни, как дорожка прилива. Иди вдоль этой дорожки, потом поверни на полдень. Правда, воды в колодцах давно нет, они завалены трупами. Но ты ведь тоже умрешь».

10.

Тоска томила сердце.

В Экополисе на площади Согласия, вдруг вспоминал Алди, сквозь любую толпу можно протолкаться и увидеть Фанитную набережную. Там пахнет чистой водой, изысканным парфюмом, молотым кофе, а в грязном Терезине пахнет истощенной землей, тлением, сырым песком и грибами. В Звездном центре горелое железо распространяет приятную кислую вонь, привычно орут сирены предупреждения, а в сером, изрытом гусеницами Терезине несколько кварталов полностью выгорело. Мертвые пожарища, политые мутным ливнем, поросли пузырчатой жирной дрянью, противно лопающейся под босыми ногами. Время от времени отец Вонг слепо проводил рукой по обезображенному лицу Алди. «Я боюсь тебя забыть». Некоторое количество еды можно было получить от синерубашечников. Они же расстреливали всех, кто пытался вырваться из Терезина. Зобастые птицы на полях давно уже не искали червей, предпочитали копаться в растерзанных трупах. У заболевшего человека начинали неметь руки или появлялись участки кожи, рыхло и мягко продавливающиеся под пальцами. Это было безболезненно, но неприятно. На грохочущем нефтяном тракторе Алди помогал свозить бесчисленные трупы к рвам, их заливали напалмом. Запах тления мешался с запахом гари. Во рвах трещало и шипело, как в шашлычницах.

«Тебе нужна женщина».

Алди кивал:

«Наверное».

В ночном небе мерцали огоньки спутников, густо подвешенных над всей зараженной областью. В Экополисе вполне могли видеть лица мертвых – оптика это позволяла. Возможно, бесстрастные наблюдатели не раз видели и Алди. Подумав о таком, он с испугом прятал лицо в рукав. Вряд ли его могли узнать, но не хотелось, чтобы Мутти плакала.

«Тебе нужна женщина», – повторял отец Вонг.

Он ходил за Алди как привязанный. В городе их знали. Иногда отцу Вонгу давали немного активированной воды, потому что слепец, помогающий зрячим, не может не вызывать уважения.

«Сейчас такое время, – говорил отец Вонг, блаженно возвращая чашку. – Мы все заодно».

И выдавал тайну:

«Моему другу нужна женщина».

Он и Алди стали известными людьми в Терезине.

«Придут счастливые дни, – не уставал твердить отец Вонг. – Все болезни исчезнут, и мы будем проводить дни в грандиозных очередях. Это будет счастливое время. Трупы будут закопаны, родятся новые люди, дети во всем разберутся, а очередь к Языку специально пустят по красивому берегу реки, чтобы мы чувствовали прохладу».

Однажды их вызвали в Комитет Спасения.

Комитет только что возглавили люди, ворвавшиеся в город с севера.

Эти люди видели так мало, они привыкли к такой скудной и малой пище, что вымирающий Терезин показался им раем. Они просто сияли, увидев так много красивого и неизвестного. С бокко, патрулировавших воздух, их даже не стали расстреливать. В конце концов, это можно будет сделать, когда бандиты начнут уходить из города. А пока пусть поддерживают порядок.

Человек, командовавший отрядом, такое отношение приветствовал.

Звали его Зоммер. Он был длинный и тощий, как необыкновенная конструкция скелета, на котором не мешало бы нарастить немного мяса. Весь день Алди пьянствовал с Зоммером и с его охраной в каком-то пустом здании. Возможно, раньше это был банк, или какая-то служебная контора. Везде валялись битые диски, рваные магнитные ленты шуршали под сквозняком. Пили какую-то сквашенную дрянь, для отвода глаз один раз пропущенную сквозь змеевик. Отрыжка Убивала мышей, это проверяли на фактах. Охранник ловил взрослую опытную мышь, а Зоммер или Алди дышали на нее. Обычно хватало одного выдоха. А закусывали сухариками, обросшими бледной плесенью. Сухарики сушили на спиртовой зажигалке, отец Вонг счастливо повторял: «Когда-нибудь в очереди… На берегу красивой реки…» А Зоммер вторил ему: «Большая медитация… Банки спермы…» Он проповедовал известную идею офицера Стууна.

Алди кивал.

Он гладил шершавое колено приведенной женщины.

Было темно, он не видел никаких лиц, но слышал хриплый смех женщины. Гладить податливое колено было приятно. Хотелось говорить о звездах, но мешала отрыжка. Кто-то включил дорожный приемник. После обычных призывов к разуму и воле мужественного населения, зазвучала музыка Территорий. «Веете, веет, веет, веет…» Никто не знал, чем заканчивается эта песня. Но может, смысл ее заключался как раз в бесконечности, кто знает?

«Мы распределим захваченную сперму по семьям, в которых нет хронических больных…».

«Каждый получит по куску полезного Языка…».

Тьма, желание, влажная духота, хриплый смех.

Алди повалил женщину на невидимый диван. Скрипела пыль на зубах, из продранной обивки с писком выпрыгивали юркие ящерицы. Женщина укусила Алди в губу, ноне отпрянула. Вкус крови и пыли возбуждал еще сильнее, даже вызвал у Алди рвотную судорогу. Женщина заботливо вытерла ему губы подолом своей грязной юбки и снова крепко прижалась. «Мы войдем в Экополис, мы захватим все банки спермы, – впервые подумал Алди. – Зачем мечтать о звездах, если они недостижимы? Все равно нас уже ничто уже не спасет. Зачем нам звезды, если есть женщины, умеющие смеяться так хрипло, так призывно? Мы устроим грандиозную медитацию. Мы сравняем Экополис с землей».

Он дрожал и ловил поддающиеся мягкие губы.

Теперь уже ясно, что Языки никогда не появятся в ледяных песках Эллады. Он задыхался. Наверное, мы проскочили нужный момент. Женщина под ним была мокрой от пота. Марс останется необитаемым, зато на Земле будет раздаваться хриплый смех. Он стонал, умирая. Кто поменяет живое тело на холод марсианских пустынь?

Когда Зоммер захотел лечь рядом, женщина не возмутилась, а Алди уже устал.

Зато он проснулся раньше всех. И впервые за все время пребывания на Территориях почувствовал некоторый покой. Никто ничего от него не требовал. Никто ничего не просил. Хочешь, иди по пыльным дорогам, хочешь, оставайся в умирающем Терезине, только не надо ссориться с синерубашечниками. Конечно, рано или поздно всех похоронят, но некоторые пока живы. Можно тайком двинуться к Языкам, или так же тайком вернуться к матери Хайке.

Алди, правда, чувствовал некоторый покой.

Может, остаться в Терезине навсегда? Никто больше не будет брать его кровь на бессмысленные анализы, не надо будет нервничать, ожидая результатов тестирования. Просто жить. Такова природа вещей. Разум – болезнь. Природа никогда не любила умников. Конечно, живое занимает совершенно особое место в мироздании, оно постоянно самовоспроизводится, самовосстанавливается, самоконтролируется. У косной материи ничего такого нет, зато мы сильно страдаем.

Устроить медитацию.

От этой мысли Алди окончательно проснулся и обрывком сухой водоросли тихонечко пощекотал за ухом спавшей рядом женщины. Она застонала, потом повернула распухшее от плохого алкоголя лицо.

«Гай!».

Он ужаснулся:

«Кто ты, женщина?».

«Почему ты не узнаешь меня?».

Он застонал. Он не хотел ее узнавать. У нее были пустые глаза, как нежилой дом.

Он видел сестру, когда-то похищенную уродами, он видел, что это его сестра, но не хотел узнавать пухлое тяжелое тело, лежащее рядом с ним. Смутное солнце пыталось прорваться сквозь пыль, поднятую в комнате синерубашечниками. Они тоже хотели короткого хриплого счастья. Они оттолкнули возмутившегося Алди и повели женщину вниз по широкой мраморной лестнице, выщербленной, загаженной нечистотами.

А он наклонялся, смотрел в пролет и шевелил ртом.

Но голос у него отнялся.

11.

Те, кого он расспрашивал, ничего не знали.

Да, есть женщина. Привозят с какой-то окраины.

Женщин в Терезине почти не осталось, поэтому никакого насилия.

К вечеру Алди начал сомневаться, что видел сестру. Гайя не могла так опуститься. Скорее бы умерла. О ней и в Экополисе говорили: умерла, не желая подчиняться уродам. Да мало ли какое имя выкрикнет с перепоя женщина, побывавшая за одну ночь с двумя отравленными мужчинами! Конечно, он обманулся. И этот вопрос – «Почему ты не узнаешь меня?» – мог просто привидеться.

Солнце садилось.

Алди влез в вонючий автобус и поманил отца Вонга, но на сиденье шлепнулся незнакомый косоглазый человек.

«Умеешь понимать знаки?».

«Знаки? Какие знаки?».

«Начертанные кисточкой».

«Что тебе до этого?».

«У меня листок для тебя».

«Листок? Какой листок? От кого?».

«От женщины».

Автобус, рыча, двигался среди руин. На седых от пыли стенах проступали прихотливые буквы старых призывов.

ДРУЖБА НАВСЕГДА. ДРУ. ЖБА НАВСЕГДА. ДР. УЖБА НАВСЕГДА.

Кое-где буквы выпали, кое-где смазались.

Д… УЖБА… ВСЕГДА. … У… БАНАВСЕ… ДРУ… ЕГДА.

На мятом влажном клочке (наверное, косоглазый таскал его за отворотом пояса) было начертано несколько слов. «Где ты, Гай, там я, Гайя».

Алди застонал.

– Это что-нибудь значит? – с любопытством спросил косоглазый.

– Откуда мне знать? Я уже давно ничего не понимаю.

– Тогда отдай листок.

Алди не ответил, но крепко перехватил руку.

Косоглазый побледнел:

«Не делай мне больно. Я ведь только передал листок. Я тоже ничего не понимаю».

«Кто тебе это дал?».

«Одна женщина. Утром я спал с нею».

Вонючий автобус заполнили оборванные больные люди.

Такие же серые люди брели по обочинам, принюхивались, присматривались, нет ли где прохода в многочисленных заграждениях, не сохранилось ли где растение со съедобными листьями? Терезин еще не вымер, но в нем становилось просторно. Большая толпа колыхалась только перед сумрачным серым зданием Комитета Спасения. На пыльной земле, у пересохших фонтанов, на бетонных дорожках сидели и лежали спящие и умершие.

Ночью Алди снова потребовал женщину.

Зоммер отправил за женщиной охранника. Отрыжка сильно его мучила, он торопил охранника. В дверях, столкнувшись с полуслепым отцом Вонгом, охранник случайно выронил гранату. Взрыв выбил все стекла, красиво закружил в воздухе магнитные ленты. Один осколок вошел отцу Вонгу чуть ниже левого глаза.

«Это правильно, – сказал Зоммер, откашлявшись. От него дурно пахло. – Слабые должны умирать».

«А мне жалко. У матери Хайке он был бы жив».

«Это не имеет значения, – настаивал Зоммер. – Слабые должны умирать».

И предложил: «Налей этого дерьма. Что-то мне совсем плохо».

12.

Иногда Алди добывал немного коры черного дерева.

Он подолгу жевал гремучую смесь, отплевывал желтый сок, таскал крюками вонючие трупы ко рвам, не отказывался ни от какой работы. Воду брал только из старого колодца, рядом с которым дымили закопченные ангары спасателей. От воды несло овечьим дерьмом, она горчила, но Алди было наплевать. Кто-то рассказал ему о безлюдных величественных просторах, лежащих на севере. Можно пойти, но там полгода нет Солнца. Алди боялся, что так долго не выдержит. Другой человек (теперь уже умерший) рассказал ему про волшебный Абатон – блуждающий город. Будто бы многие видели на рассвете его белые зубчатые стены. Там шпиль с крестом… Будто бутылка, забытая на столе… А были и такие, кто касался ворот Абатона. Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре, звякают клавиши… Все чаще Алди вспоминал русалку Иоланду с трещинкой на обветренной губе. Она никогда не дышала на него перегаром. Только тончайшее сплетение нежных серебряных нитей, стеклянные стоны, невесомое трепетание стрекоз. Зрение и слуху Алди испортились, но и это его не пугало. В Экополис я вернусь только с Зоммером или с офицером Стууном, думал он. Мы устроим медитацию на берегах канала Эрро.

И сжимался от подозрений: я стал уродом.

Он не хотел больше находиться в городе, населенном вымирающими тенями.

Ему повезло. За несколько часов до рассвета три бокко, ходя по кругу, расстреляли огромную колонну беженцев. На черной земле валялись растерзанные трупы. Казалось, много рыб брошено на замасленную чугунную сковороду. С грохотом, поднимая клубы душной пыли, пошла к месту происшествия тяжелая уборочная техника. Алди вполне мог сойти за вырвавшегося вперед спасателя.

Так оно и получилось.

Санитарный патруль ни в чем его не заподозрил, даже отправил в пригород – поднимать добровольцев.

За рощей больных тополей, покрытых вислыми отрепьями грязного вырожденного пуха, тянулись ветхие кирпичные домики. Из пустого дворика Адди переходил в другой, двери были наглухо заперты, на стук никто не откликался. Правда, за стенами кашляли, опасливо перешептывались. Потом выглянул сумеречный старичок – зеленый, плешивый, с детскими глазами. По виду сытый, но глаза выдавали. Пахло гашеной известью, ракушками, тлением. Какая-то осенняя блеклая радость лежала на всем. Но кашляли в каждом доме.

«Давно это?» – спросил Алди.

Старичок послушно покивал:

«Давно».

«Тебе сколько лет?».

«Скоро тринадцать».

Несоответствие вида и возраста показалось Алди столь разительным, что он даже не ужаснулся.

«Разве ты не старик?».

«Это я так выгляжу. Многие тут выглядят так. Старение клеток идет у нас быстро, – объяснил старичок. – Уже при рождении мы биологически не молоды. Умираем, не успев полюбить. Но нас учит любви хорошая женщина, – спохватился старичок. – Видишь домик? Постучись. Это наша школа любви».

Отмахиваясь от запахов, как от мошкары, Алди подошел к сборному домику и пнул ногой дверь.

«Уходи!» – крикнула женщина из-за двери.

«Это школа любви?»

«Ну да. Только зачем тебе?».

Кричащего понять всегда легче.

Алди сел на порог. Чего нельзя, того и на Земле нет.

Он это знал. От него пахло потом и усталостью. Действие коры черного дерева кончилась, он чувствовал себя измученным. А от Гайи, распахнувшей дверь и вызывающе сложившей руки на огромной груди, несло ужасом и сбежавшим молоком. Впрочем, сарафан был чистый, хотя застиранный и в заплатках.

«Чьи это дети?» – вгляделся во тьму Алди.

«Мои, – вызывающе ответила Гайя, имея в виду светящиеся в глубине дома точки. – Двое от офицера Тэтлера, я жила с ним. Другие от других мужчин. Я даже рожала девочек, но они умерли. Есть такой вид бактерий, Гай. Они умеют опознавать женские зародыши и убивают их прямо на самой ранней стадии развития. Остались у меня мальчики. Их у нас много. А взрослых мужчин я пытаюсь учить любви, они тут к этому не способны».

«Ты и сегодня работала?».

«Конечно».

«Всю ночь?».

«Только первую половину».

Он понял, почему у нее почти свежий вид и кивнул. Но Гайя хотела, чтобы ее поняли правильно:

«У меня школа любви. Я учу живому сексу».

Алди покачал головой:

«С тобой спят уроды!».

«Но ты тоже спал со мной».

«Со мной все иначе. А они берут тебя силой».

«Какая разница? От некоторых у меня дети. Сам видишь».

Он вспомнил нежную Мутти и ее зелененькие глаза. Как отлив изумруда. Ах, нежная Мутти, ты умерла бы от грязи и унижения, но задушила бы уродцев, прячущихся в углах темной комнаты.

«Рожать уродов – преступление», – напомнил он.

«Так думают в Экополисе, – хрипло рассмеялась Гайя. Она была рыхлая, от красоты ничего не осталось, вульгарный налет лежал на всем, что она говорила. – На Территориях все по-другому. Здесь выживают немногие. Здесь надо рожать и рожать. Генетическая катастрофа изменила все нормальные соотношения. Избыток – вот наша норма, иначе мы все исчезнем. Я рожаю уродов, ты прав. Но они – мои дети. Маленькие жалкие уроды. Хочешь, покажу их? – взглянула она на Гая с какой-то странной надеждой. – Ты их полюбишь. Они твои племянники».

«Не надо, не показывай, – сказал он быстро. – Они уроды. Тебя заставили их родить. Заставили против твоей воли. По законам Есен-Гу они не могут считаться твоими детьми. Они даже появиться в Экополисе не могут. Идем со мной. Я ухожу из Терезина. Мы обязательно доберемся до Языков».

«А потом?».

«Вернемся в Экополис».

«А потом?».

«Потребуем реабилитации».

«А мои дети?».

«У тебя нет детей!».

«Неправда. Они есть, – ответила Гайя хрипло. – И это мои дети. И никто не отнимет их у меня. Даже ты. Я всегда буду их защищать. Даже если они законченные уроды, я все равно буду их защищать. От тебя тоже».

Она вдруг успокоилась:

«Видишь, какая я грязная? Не знаю, как ты попал в Терезин, может, правда из Экополиса, но ты выглядишь еще хуже, чем я. И еще у меня есть мои дети, а у тебя никого нет. Да, меня возят по ночам к уродам и я учу их живому сексу. У меня это получается, правда? – презрительно прищурилась она. – Ты ведь это почувствовал? – она легонько провела рукой по рубцам, обезобразившим его лицо. Рука показалась ему тяжелой, а кожа была шершавая и пахла мылом. – Зато потом я возвращаюсь к своим детям и никому не позволяю их обижать».

«Они скоро умрут. Ты разве не понимаешь?».

«Мы все умрем. По другому не бывает. – Гайя махнула рукой и детские глаза в темноте послушно погасли. – Но это мои дети, Гай, скотина. Старшего я понесла от офицера охраны, который в течение месяца насиловал меня Почти каждый день в каком-то грязном закутке. Там кругом бегали пауки. Я тогда еще помнила Экополис, но сказала себе: Гайя, ты уже не сможешь вернуться, поэтому попытайся стать частью этого ужасного мира. Он ужасен, но и в нем тоже найдутся люди, достойные любви. Да, я спала со многими, Гай. Иначе быть не могло. У меня крепкое здоровье, а здесь это ценят. Видишь, даже дети пока живы. Смотри».

Она за руку втянула его в комнату.

Когда дверь распахнулась, тусклый свет упал на прячущихся по углам детей. Светились, оказывается, не глаза, а какие-то гнилушки, которыми они играли.

Темные мордочки.

Поднятые к глазам кулачки.

Настоящие уроды. Алди почувствовал омерзение.

Племянники и племянницы. Алди переполняла ненависть. Что там говорил этот Герой Территорий? «В Остальном мире человеческая жизнь вообще не имеет никакой цены… Одна чудовищная безликая масса…» Да, что-то такое. И еще он врал. «Я немало времени провел на Территориях, но вашу сестру не встречал…» Урод.

«Иди за мной», – позвала Гайя.

Она не хотела, чтобы их видели вместе.

В полном молчании они миновали рощицу больных тополей.

За мохнатыми растрепанными тополями открылось ужасное свинцовое пространство. Заиленный берег, низкое серое небо, ничем не украшенное, вода, плотная, как желе. Иногда вода вздрагивала, по поверхности бежали медленные круги, но ни одно живое существо не пыталось глотнуть воздух.

«Иди по берегу, никто тебя не остановит, – хрипло объяснила Гайя. – Никого тут нет, только мертвые. Еще мои дети топчут песок, но их уродами никто не считает. Если доберешься до Экополиса, расскажи про этот пейзаж, пусть ужаснутся. Расскажи про моих детей. Нежной Мутти. Она, наверное, рожает без перерывов. У нее, наверное, здоровые дети, – Гайя заплакала, растирая слезы по бледному некрасивому лицу. – И уходи! Ни слова больше, Гай. Мне не интересно, что ты думаешь обо всем этом! Дети вырастут – разберутся. Если будешь идти берегом, к вечеру окажешься за постами. А там, если тебя не застрелят, попадешь в зону Порядка. Дня через три, – уточнила она. – Если все еще будешь жив, смени одежду. Трупов везде много, но снимай одежду только с тех, которые мумифицировались. Смело стучись в дома. Тебя не везде накормят, но всегда выслушают. Скажи, что знаешь женщину Героя Территорий. Иногда это помогает. Если проявишь необходимое терпение, рано или поздно тебя, может, устроят поставщиком лука. Или поставят на работы в лесу. А когда ты получишь право на свою порцию Языка, может, доберешься и до Станции».

«Уйдем вместе!».

Гайя хрипло засмеялась.

Алди не знал, что еще можно сказать.

Он был потерян. Он чувствовал, что еще одна его жизнь безвозвратно умерла. Космонавт, никогда не выходивший на орбиту… Дежурный администратор Линейных заводов… Биоэтик… Урод… Не оглядываясь, он пошел по берегу, проваливаясь по щиколотку в заиленный песок.

«Гай!».

Он обернулся.

«Ты уже пробовал Язык?».

«Хочешь спросить, похож ли он вкусом на банан?».

«Значит, не пробовал, – пробормотала Гайя. – Если сможешь, и впредь воздержись от этого».

13.

В зоне Порядка навстречу Алди выехал на серой лошади офицер Стуун.

Кривые ноги, острые глаза, лицо пятнистое от излеченного тишая, волосы на голове лихо отступили к затылку, полсотни сердитых всадников за спиной. Скрипели портупеи, седла, лошади ржали. Офицер Стуун обрадовался:

«Руки вверх! Мордой в землю!».

Пришлось упасть, потянуть ноздрями запах грязи.

В зоне Порядка пахло совсем не так, как на берегу мертвого озера.

Грибами, сыростью, пометом лошадей пахло. Живым веществом. Истоптанным вдоль и поперек пространством. Над крутыми оврагами поднимались столбы веселого дыма. Через зону Порядка колонны к Языкам шли организованно, биваки разбивали в определенных местах. Офицер Стуун по привычке сразу начал отделять правду от вымысла. Первые вопросы задал, даже не поднимая Алди с земли. Правда, Мохова не позвал. Может, убили Мохова, с надеждой подумал Алди. Или он заболел и умер. Этим ведь страдают и убийцы. Чудовищная масса людей, миллиарды и миллиарды грешных и скверных душ крутятся вокруг Языков вовсе не затем, чтобы делать добро. Большинство вообще ничего не успевает сделать, не оставляет никакого следа. Алди чувствовал настоящее отчаяние. Ему хотелось помочь офицеру Стууну, но он не понимал, чего от него хотят.

«Зачем вам все это?».

«Для порядка. Без порядка все вокруг быстро умрет», – весело постучал зубами офицер Стуун.

«Но с порядком все тут умрет еще быстрее».

«Ну вот и разговорился, – обрадовался офицер. – Хочешь, отдам тебя крысам?».

Действительно, кругом в траве шмыгали крысы. Но отдать человека крысам, это значит, как-то собрать их вместе. Алди не верилось, что сердитые всадники займутся таким необычным делом. Но сами крысы проявляли любопытство. Подпрыгивали над редкой травой, чтобы посмотреть, не грозит ли им опасность и что будут делать с человеком, уложенным в вонючую грязь. Блестели черные точечки глаз, воздух в снулой траве гноился, тек мутными струйками.

Алди подвели к огромной воронке.

В глубину она была метров семь, не меньше. А края отвесные.

Такие отвесные, что клубящаяся внизу серая шерстистая масса еще даже не придумала, как ей выбраться наверх. Видимо, в воронку время от времени сваливали отходы, туда же спрыгивали или тоже сваливались крысы. Похоже, что в воронке установилась некоторая иерархия. Особо крупные особи сидели на уступах, основная же масса бессмысленно крутилась, кипела на плоском дне. Скалясь, попискивая, крысы прыгали друг через друга – свободная игра свободных хищников. Даже офицер Стуун смотрел вниз с некоторым содроганием.

«Тебя раздеть?».

Алди подумал и кивнул.

Вопросы – ответы не имели особенного значения, но ему подумалось, что, сняв с себя одежду, он как бы выполнит личную просьбу офицера.

«Где ты так хорошо питался? – удивился офицер, когда с Алди сорвали одежду. – У тебя плотные мышцы. Ты мог бы таскать тяжести».

«Нет, я не люблю таскать тяжести».

Приподнявшись на стременах, офицер заглянул в яму и его опять передернуло.

«Сам прыгнешь или тебя столкнуть?».

«А потом вы зальете крыс напалмом?».

Офицер Стуун постучал зубами:

«У нас нет напалма».

«Я знаю. Я просто так спросил».

Офицер Стуун опять весело постучал зубами. Сердитые косоглазые всадники настороженно следили за пленником.

«Столкните его».

Алди упал на мягкое.

Шерстистая масса под ним бросилась в россыпную. Под руками содрогалось, текло живое вещество. Остро ударило в нос мускусом и пометом. Влажная гниль выплеснулась из-под колен. Скулой Алди ударился о торчащий вверх костяк лошади. Костяк был обглодан до зеркального блеска. Мохнатый поток, взвизгивая, в панике рвался из-под Алди. Он сжался от омерзения, чувствуя быстрые холодные царапающие лапки – на голой спине, на плече, на бедре. Он заорал, вызвав еще большую панику среди крыс. Наверху сразу довольно засмеялись.

Но прошла минута, потом другая, а его не разорвали.

Тогда Алди оперся рукой о голый костяк лошади и сел.

Плохому танцору все мешает, это известно. Алди хотел бы укрыть от крыс то, что обычно мешает плохим танцорам, но увиденное смертельно его испугало. На расстоянии вытянутой руки, а там, где не позволяли стены, почти вплотную к нему, прижавшись друг к другу и вздыбив шерсть, стояли крысы – плотная серая живая стена. Другие сидели на уступах и в выемках. Тысячи черненьких глаз-бусинок жадно и неотрывно следили за голым человеком, шерсть на загривках топорщилась. Алди показалось, что крысы тоже хотят что-то выпытать у него, отделить правду от вымысла, плоть от костей.

«Похоже, ты сам из крысиного племени».

Над краем воронки виднелись кивающие лошадиные головы, обветренные человеческие лица. Привстал на стременах офицер Стуун. Деталей Алди не видел, потому что на фоне низкого неба все размывалось. Особенно крупная старая крыса, встретив взгляд Алди, ошеломленно пискнула и отступила. Он взглянул на другую, та тоже отступила.

«Почему они не бросаются на тебя?».

«Может, они сытые? Недавно они съели лошадь».

«Да нет. Жрать они хотят всегда. Просто ты сам из крысиного племени, – с некоторой гордостью повторил офицер. – Известно, что крысы боятся тех, кто живет в Экополисе. Ты откуда пришел?».

«От матери Хайке».

«Но крысы тебя боятся».

«Какая разница?».

«Нет, ты мне отвечай! – приказал офицер, будто все еще имел власть над Алди. – А то ты ведешь себя совсем как Герой Территорий».

«Герой Территорий сгорел в бокко. Мы были вместе, когда бокко сбили».

«Поэтому ты в рубцах?» – не поверил офицер.

«Ну да».

«А Тэтлер?».

«А Тэтлер сгорел».

«Как думаешь, крысы скоро на тебя бросятся?».

«Не знаю. Ты же сам этого не знаешь. Да и какая разница?».

«А где погиб Герой Территорий? Ты можешь указать это место?».

Крысы злобно пофыркивали, с писком пятились, тесня друг друга. Наверное, скоро все кончится, подумал Алди. Но может, я еще успею рассказать. Может, такая информация окажется кому-то полезной.

«Нас сбили над какой-то рощей, – сказал он, стараясь ни на секунду не терять из виду самых крупных крыс. Правда на уступах за его затылком теснились такие же. – Тэтлер вел бокко. Я тогда не знал, что он Герой Территорий».

И не выдержал:

«На кого он работал?».

Было странно задавать вопросы, глядя на людей снизу вверх. А люди еще в седлах сидели. Впрочем, крысы каким-то образом уравнивали положение Алди и всадников. По крайней мере, они как-то поднимали уровень доверительности. Как ни умны крысы, болтать они вряд ли станут, это понимали все. Синерубашечники выглядели сердитыми, но им явно нравилось, что офицер Стуун ведет беседу с пленником прямо при них. Офицер тоже чувствовал такое настроение, поэтому ответил:

«На будущее».

Алди горестно покивал.

Он как-то не думал, что в такой ответственный момент в офицере Стууне проснется страстный патриот. Ему сразу захотелось со всем покончить. Он выбрал взглядом самую суровую сгорбившуюся крысу и стал подниматься. Задушу хотя бы эту, решил он. Поднимаясь, он смотрел на суровую сгорбившуюся крысу как на личного врага, а сверху смотрели всадники. Крыса что-то поняла и, взвизгнув, стала пятиться. Шерсть на ее мощном загривке встала дыбом.

Алди прыгнул, и крысиный рой сразу разделился.

Два ужаснувшихся потока понеслись из-под его ног по дну воронки – серая обезумевшая ворсистая масса. В этом вонючем ужасе Алди выпрямился наконец во весь рост. Теперь он ничем не напоминал неумелого танцора, а крысы неслись по кругу, по кругу. Они неслись так быстро, что движение превратилось в самый настоящий бег по вертикальной стене. Мгновение – и живая масса с жутким писком выплеснулась за край воронки, тут же разлившись во все стороны под копытами заржавших, вставших на дыбы лошадей.

«Бросьте ему веревку!».

14.

От горизонта до горизонта тянулись дороги.

В грязных колеях застревали гусеничные машины, надрывно ревели тягачи, ржали лошади. Сотни тысяч людей пешим ходом преодолевали затоптанную равнину, везде слышались голоса. Путь к Языку начинался отсюда, здесь окончательно формировались отряды. Правда, отправиться к Языку можно было и в одиночку, на свой собственный риск и страх, но это не приветствовалось. Относительную безопасность синерубашечники гарантировали только в зоне Порядка.

Здесь Алди впервые увидел сидельца.

Это был чрезвычайно тучный тяжелый человек.

Его привезли в крытой машине. Он беспрерывно что-то сосал, чмокал, облизывал жирные пальцы. В казарме сидельцу выделили отдельную комнату – с чистой циновкой на полу. В корзине (тоже на полу) что-то лежало. Какие-то коричневые ломти, вроде вяленых угрей. Аппетита у Алди они не вызвали, он не понимал, как такое можно сосать, но терпеливо слушал вздохи и чмоканье, ведь сидельца доставили в Южную Ацеру специально для разговора с ним.

«Как часто сотрудники Станции появляются у Языка?».

Прежде, чем ответить, сиделец начинал дергаться, пускал обильную слюну, облизывал жирные пальцы. Улыбка бессмысленно облагораживала широкое лицо, пахло кислым. Странные звуки зарождались в широкой груди, какое-то квохтанье, кряхтение. Сиделец начинал колыхаться, как живое тесто.

«Ему не надо мешать, – весело постучал зубами офицер Стуун. – Ты его не торопи. Не сбивай с толку. Сиделец должен подолгу обдумывать свои ответы. И ставь вопросы так, чтобы не волновать сидельца. Это может повлиять на его аппетит. Ты попал к нам в нехорошее время. Сейчас все воюют со всеми, каждому хочется побывать у Языка, поддержать силы. Несколько недавних эпидемий вычистили весь юг, а сотрудники Станций постоянно тянут с поставками лекарств. Говорят, что у Экополиса не хватает сил следить сразу за всеми Языками. Так что, обращайся с сидельцем бережно. Не посей в нем беспокойства. Сиделец должен глубоко верить, Чт о Язык вечен, жизнь неизменна».

«Но как можно спрашивать о серьезных вещах, не посеяв в спрашиваемом хотя бы некоторого беспокойства?».

«А ты проверь это на мне».

«Прямо сейчас? При сидельце?»

«А почему нет? Он понимает только те вопросы, которые обращены непосредственно к нему».

«Тогда скажи, почему это сотрудники Станций стали задерживать поставки лекарств?».

«Не знаю. Раньше с этим все торопились».

«А почему эпидемии теперь разражаются близко от Языков?».

«Тоже не знаю. Но раньше на десятки миль, может, даже на сотни, вокруг было чисто».

«Вы все еще воруете женщин из Экополиса?».

«А как без этого! – весело ответил офицер. – У женщин Экополиса очень хорошее здоровье. – Он даже облизнулся. – Они легко переносят любое насилие».

«Но зачем насилие?».

«В Экополисе нет наших представительств. Договариваться некому».

«Но раньше такие представительства были. Вы отозвали своих людей?».

«Нет, их просто выслали».

«Кто такое мог посоветовать? Нацбез?».

«Комитет биобезопасности».

«И что же вы хотите делать? Как жить?».

«Мы хотим воспользоваться советами Тэтлера. Он Герой Территорий. Он умный человек. Он лучше всех знал, как следует поступать. Он предвидел нынешнюю ситуацию много лет назад. Мы устроим большую медитацию в Экополисе, другого нам не остается. Мы вычистим сейфы банков спермы. Правда, Тэтлер не успел передать нам схемы и карты».

Он посмотрел на Алди:

«Хочешь помочь нам?».

«Погоди, – попросил Алди. – Я до сих пор не понимаю, как удалось Тэтлеру стать Героем Территорий, если в Экополисе его почитают, как деятеля, всегда активно выступавшего за прямое распространение власти Есен-Гу на все регионы?».

«Наверное потому, что он искал добра для всех».

«Это не ответ».

«По другому я не умею».

«Представляю, какую ерунду будет нести сиделец, если даже ты ничего толком не можешь объяснить».

«Тебе это не нравится?».

Алди все не нравилось в Южной Ацере.

В тесной комнате всегда ночевало пять – шесть, а то и все десять человек. У некоторых были лиловые татуировки на левом плече, питались они только молоком, поэтому выглядели сердитыми. Бесконечные очереди день и ночь тянулись к общественным местам. Некоторые возникали стихийно. Тогда появлялись Летучие отряды и наводили порядок. В ночи завязывались короткие перестрелки, взрывались свето-шумовые гранаты, но все же в стороне от Языка. Вдруг без всяких вопросов Сиделец начинал трястись, как желе.

«Может, бросить его в ту воронку? Она, наверное, опять полна под завязку».

«Нельзя, – весело возражал офицер Стуун. – Мы обязаны вернуть сидельца на его постоянное место. Уже на вторые сутки корка Языка, если ее не срывать, начинает сохнуть. Это недопустимо. Кроме сидельца с поеданием корки никто не справится».

«Тогда зачем тебе я?».

«Ты пойдешь в Экополис?».

Сердце Алди дрогнуло. Он утер ладонью вспотевший лоб.

«Ты тайно пойдешь в Экополис. Реабилитации ты не подлежишь, поэтому я тебе верю. На Нижних набережных ты найдешь бывший водный гараж Тэтлера. Он держал там нужные документы. Понимаешь, зачем я спас тебя от крыс?».

Алди поймал свое отражение в зеркале. Бледное, заросшее щетиной лицо, страшные рубцы, волосы на висках вылезли или поседели. «Реабилитации ты не подлежишь». Это точно. С таким лицом не выйдешь на площадь Согласия. С таким лицом можно появиться только в Нацбезе.

Все же он спросил:

«Что в этих документах?».

«Не знаю. Может, список банков спермы. Схемы подступов. Мы хотим, чтобы у нас тоже рождались девочки».

«А если меня убьют?».

«Очень большая вероятность, – весело подтвердил офицер. – Но ты ведь и так умрешь. Видишь эти пятна на руках? Они появились у тебя недавно?».

«Может, месяц назад. Может, чуть позже».

«Если не принимать специальные препараты, ты не протянешь и полгода».

«Значит, мне надо справиться с заданием за полгода?».

Офицер засмеялся:

«За несколько дней. Это самое большее. Ты так выглядишь, что тебя быстро поймают. Через месяц болезнь в тебе станет необратимой».

«Но у тебя тоже пятна на руках».

«И я через полгода умру. Это так. Но если ты принесешь документы Тэтлера, нам помогут. Существует особый препарат. У сотрудников Станции. Мы можем обменять документы Тэтлера на этот препарат».

«Но ты ведь хотел, чтобы в Южной Ацере тоже рождались девочки».

«Все меняется каждый день», – весело ответил офицер Стуун.

«Ты понимаешь, чего ты хочешь?».

«Не больше, чем ты».

«Тогда зачем это все?».

«Дети вырастут – разберутся».

«А если не вырастут? Если они станут старичками где-то в двенадцать лет?».

«И такое может быть. Всякое может быть, – офицер Стуун многозначительно постучал зубами. – В любом случае мы устроим большую медитацию в Экополисе, а захваченную сперму распределим между лучшими семьями Южной Ацеры».

«И как сидельцы сядете возле Языков?».

«Разве это плохо? Ты тоже можешь сесть. Станешь совсем свободным человеком. У тебя появятся мечты. Мечтают только свободные люди. Будешь рассказывать нам про звезды. А потом мы заставим Экополис работать только на нас. Мы не оставим им для себя ни секунды свободного времени. Они будут создавать новые Языки, а мы займемся искусством. Ты знаешь, что такое искусство?».

«Фиолетовые руки на эмалевой стене?»

«Нет, – офицер Стуун засмеялся. – Искусство это другое. Ты не поймешь. Ты совсем дикий. Искусство – это когда тихонько и довольно бормочут сидельцы. Они тихонько и довольно бормочут и неторопливо объедают с Языков горчащую корку. Они обожают горькое, а мы поедаем вкусное. Вот что такое истинное искусство, Алди, ты должен нам помочь».

«А я могу ставить условия?».

«Если будешь помнить, что воронка опять полна крыс».

«Это совсем простое условие».

«Тогда говори».

«Есть озеро с низко стоящей водой. Оно не так уж и далеко, бокко долетит в три часа. Мать Хейке всегда говорила: «Не делай этого», но я любил ходить на то озеро в камыши».

Алди вдруг заговорил быстро, торопливо, боясь, что офицер его прервет.

Он вдруг почувствовал мощный приступ похоти. Она казалась ему любовью.

Самое страшное, что он осознавал происходящее в его голове, но ничего не мог с собой поделать. Очень сильно хотел. «Сперва доставьте меня на то озеро? – предложил он. – Ненадолго. Я много не прошу. День или два. Не больше. А потом я уйду за документами Героя Территорий». И рассказал, как сладко слышать мерцающих стрекоз, видеть волшебное преломление стеклянных плоскостей во влажном воздухе. Человек всегда любит заглядывать за горизонт. Даже за горизонтом ничего не угадывается.

«Понимаешь?».

«О чем это ты?».

«Там на озере есть русалка».

«Звать Иоланда?».

«Да».

«Так вот ты о чем, – дошло наконец до офицера. Он весело, даже доброжелательно постучал зубами. – Послушай, Алди, ты больше урод, чем я думал. Ты там, наверное, часто жевал кору черного дерева, да? Мать Хайке говорила правду, не надо было тебе делать этого. Ты не должен был ходить в камыши. Иоланда – тварь. Она вроде липкой саранчи. Она умело мимикрирует. Почему бы тебе вообще не поселиться в воронке с крысами? Это ничуть не хуже. Ты забыл про генетическую Катастрофу, да? Ты забыл, чем кончилась глобализация на планете? Забыл про экологический спазм и про коллапс власти? Твоя русалка – игра нечистой природы. Она всего лишь стеклянистое тело, сквозь которое видны бесформенные внутренности. Кора черного дерева сильно преображает мир, а самка озерницы жадно жаждет оплодотворения. Она не брезгует никаким существом. У тебя еще есть сперма, зачем разбрасывать семя так бессмысленно?».

15.

Алди вывели к реке.

Он переплыл ее короткими гребками.

Жара стояла такая, что скалы казались оплавленными, текли, а несколько сосен, непонятно как державшиеся на откосе, превратились в дрожащие смолистые сосульки, совсем размазанные горячими потоками воздуха. Алди шел открыто, потому что офицер Стуун твердо обещал: на плато он никого не встретит. В это время патрули на плато не показываются.

Они и не показывались.

Зато с края высокого плато Алди впервые увидел грандиозную панораму Языка, медленно, как желтый ледник, сползающего в долину. Сперва бросилась в глаза именно желтизна – полопавшаяся неровная корка, гладкая только у Зародышевого туннеля, как чудовищный тюбик выдавливающий из себя биомассу. Язык уходил вниз и вспарывал смутный лесной массив. Только привыкнув, Алди различил неясные скопления людей и техники.

Сплошное роение.

Каждый день миллионы людей покидали Язык.

И каждый день все новые и новые миллионы занимали освободившиеся места.

Ревели тягачи, разносились голоса. Расстояние скрадывало звуки, но всхлипы и стоны распространялись далеко. Сверху Алди видел, как разделялись человеческие потоки, как ровными, строго дозированными колоннами уходила к гильотинам техника, как длинные пыльные транспортеры несли куски отрубленного Языка к разгрузочным площадкам. Там и тут горели радуги очистительных фонтанов. Разложенные на все цвета спектра, они казались фейерверками.

Алди зачарованно смотрел на Язык.

Спуститься вниз и попробовать? Экополис никуда не денется, он вечен, а я поддержу силы. Я устал, у меня дрожат руки. Мне будет легче. Появлюсь я в Экополисе уже сегодня или приду через месяц, какая разница? Ну, умрет еще один миллион уродов, они и без того умрут.

Он чувствовал соленый вкус крови.

Говорят, мякоть Языка насыщена веществами, убивающими любую заразу.

Алди чувствовал, как лопаются соленые пузырьки на губах. Как много слюны. Я, наверное, спущусь к Языку. Даже проберусь к самому Зародышевому туннелю. Говорят, что там плоть самая нежная. А биобезопасность…

Термин сам собой всплыл в сознании.

Когда-то Алди свободно пользовался такими вот терминами, но сейчас слово показалось ему нелепым. Какая безопасность? Почему био? Отчего, наконец, безопасность? Разве можно запретить ученым разработку новых биологических препаратов? Разве паралич власти возник не как следствие несанкционированных исследований? Разве многовековая система в один миг развалилась не потому, что на рынок вышвырнули необъятное количество генетически модифицированных продуктов?

Алди удивился. Совсем недавно он сказал бы – генетически измененных.

Разве возможен реальный контроль над созданием, использованием и распространением таких продуктов? Разве кому-то помешали многочисленные запреты, даже угроза сурового наказания за тайное вмешательство в мир живой природы, особенно в наследственный механизм человека?

Нет, я не спущусь к Языку. Это потом. Это все потом.

Сперва я войду в Экополис. Сам явлюсь в Нацбез. Потребую поднять из архива свою ген-карту. Офицер Стуун плохо представляет себе братство людей, неустанно мечтающих о звездах. Я изменю ужасное лицо, подвергнусь всем необходимым пластическим операциям, забуду о Территориях. Алди с гадливым содроганием вспомнил жирную плесень, оползающую со стен, полупрозрачных студенистых змей, ворсистых крыс, несущихся по краю воронки. Мутти подтвердит, что я – Гай Алдер, биоэтик II ранга. Дьердь тоже подтвердит. И новенькая. И Гаммельнский Дудочник. «Мы устроим медитацию в Экополисе… Мы вычистим все сейфы банков спермы…» Нет, это не пройдет. Я уберегу Экополис. Великое братство, рвущееся к звездам, не способно к предательству. Сейчас все работают только на остальных. И так будет, пока мы не проведем Референдум, пока не решим окончательно распроститься с уродами. Они не хотят вкладывать силы в будущее, значит надо выбрать свой путь. Возвращение в Экополис сулило Гаю великие возможности. Он возвращался в круг равных.

Тесный чудесный мир. Ощущение причастности.

– Остановись, урод!

Он решил, что ослышался. Плато выглядело совсем пустынным.

Травянистая поляна уходило к каменной стене. Скорее всего, она обрывается в бухту. А за нею виден весь Экополис.

Сердце Алди забилось.

Он почти дома! Он вернулся.

Рука инстинктивно прошлась по безобразным рубцам, коснулась хряща. Скоро ничего этого не будет. Несколько пластических операций и он снова сможет смотреться в зеркало. Главное, не терять контроль.

Но контроль он уже потерял.

Три человека в хаки и с короткоствольным оружием выросли прямо перед ним.

Он сразу узнал Дьердя. Сотрудник Нацбеза располнел, но все еще выглядел спортивно. Патронташ на поясе. На груди – мощный бинокль. Странно видеть сотрудника Нацбеза в составе обыкновенного патруля, но ведь прошло два года… Целых два года… Многое изменилось…

Алди открыл рот, но его ударили в спину и он упал на колени.

Это ничего. Сейчас все объяснится. Он попытался встать, но патрульный с силой пнул его по ногам:

– Не дергайся!

И не дал перевести дух:

– Почему ты не остановился, урод?

Алди часто кивал. Он понимал: сейчас все объяснится.

– Ладно, встань! – лениво разрешил Дьердь, останавливая патрульных. В его зеленоватых умных глазах таилась какая-то опасность. Настоящий Охотник на крокодилов. Во всех смыслах.

Сердце Алди пело. Сейчас все объяснится!

– Он еле стоит на ногах!

– Не скажи, – возразил патрульный, стоявший в стороне. – Это так только кажется. А дай волю, он запросто добежит до разделительной линии. Смотри, какие крепкие у него ноги. Если бы не морда, я бы и не поверил, что он урод. Но если он тебе не нравится, – засмеялся патрульный, – пусть бежит. Завалишь его сразу за разделительной линией, пусть с его трупом возятся другие уроды.

– Да, это их дело, – подтвердил другой.

Дьердь внимательно (но не узнавая) оглядел Алди.

Он рассматривал его как скульптуру, в которую можно внести изменения.

– У нас остался Язык? Дайте ему кусок. Больно слабым он выглядит.

Алди машинально поймал промаслившийся сверток. Неужели это и есть Язык? Он целых два года мечтал его попробовать. Слабый запах непропеченного хлеба. Почему все вспоминают про вкус банана? С непонятным холодком в животе Алди вспомнил урода, попавшего в его флип два года назад. Он прыгнул с обрыва где-то здесь и ужасно много врал. Будто бы работал живой мишенью. Будто бы его к этому принудили силой. Но если и не врал, ко мне это не имеет никакого отношения.

Алди незаметно повел взглядом и понял, что каменистое плато ему не перебежать.

Нет, не перебежать. Пули быстрее.

Но почему вкус банана? Может, откусить? Может, мне сразу станет легче?

Соленый вкус крови мешал Алди. Сейчас я съем весь кусок. Нельзя умереть, не попробовав. А уж потом…

Но я не умру, вдруг решил он. Я не позволю себя убить.

– Ешь! – улыбнулся Дьердь.

Ему в голову не приходило, что перед ним стоит не урод, не перебежчик, не лазутчик из Остального мира, а настоящий биоэтик, бывший штатный сотрудник Комитета биобезопасности.

– Ешь!

Алди покачал головой.

«Ты пробовал Язык?» – вспомнил он голос сестры.

«Хочешь спросить, похож ли он вкусом на банан?» «Значит, не пробовал, – пробормотала Гайя. – Если сможешь, и впредь воздержись от этого».

Что она имела в виду?

Он устал от всех этих загадок.

Все в нем кричало: проглоти кусок! Все в нем просило: проглоти сколько можешь! Пока ты будешь рвать Язык зубами, в тебя ни за что не выстрелят. Им зачем-то надо видеть меня крепким. Сперва все съешь, потом вступай в переговоры. Ты не самый слабый пока, так утрой, удесятери силы.

– Ну? – спросил Дьердь.

Красивая улыбка приподняла уголки сильных губ. Дьердь даже засмеялся. Очень красивый, очень уверенный человек. Так смеются над извивающимся червем. У червей ведь нет ни единого, даже самого завалящего шанса полететь к звездам, если, конечно, его не задействуют в каком-нибудь биологическом эксперименте. У червей нет мечты, у червя нет желаний. О чем им мечтать? О жирном перегное и палых листьях?

– Ешь!

Патрульные улыбнулись.

Глядя на урода, они расслабились.

Даже стволы казались безопасными. А может, и не были заряжены.

Красивые рослые парни с тонкими черными усиками (наверное, это сейчас модно), в защитных рубашках милитари с короткими рукавами. Сандалии на застежках. В таких удобно бегать и по камням. Алди невольно перевел взгляд на свои голые, покрытые язвами и нарывами ноги. Если съесть кусок Языка…

– Ну!

Патрульные присели на камни.

Невысокое живое дерево распространяло над ними тенистую крону.

Наверное, заранее обработали дерево специальным спреем, потому что ни бабочек, ни мошкары вокруг не наблюдалось.

Надо хотя бы надкусить Язык, тогда они отстанут от меня.

Вместо этого Алди запустил в Дьердя промасленным свертком.

– Не стрелять! – видимо, Дьердь проводил учебную тренировку и хотел, чтобы все соответствовало инструкции.

Пуля свистнула над огрызком искалеченного уха. Алди упал, но сразу вскочил. Он бежал к обрыву. Это успокоило Охотника на крокодилов. Бросившись к разделительной линии, урод имел шанс уйти. Пусть смутный, но шанс. Тень шанса, можно сказать, всего лишь намек на шанс, но мало ли что случается в этой жизни? А вот кинувшись к обрыву, урод сразу терял все шансы. Ведь бежать ему приходилось на фоне плотных диоритовых скал. Сплошная темно-зеленая стена. Ни трещин, ни расщелин.

Но Алди знал, что какая-то расщелина здесь должна быть. Два года назад косоглазый урод бросился в бухту с этого обрыва. Может, я не добегу, думал Алди, но расщелина должна быть. Он уже полз по расщелине, выточенной в камне водой и временем, но никак не мог поверить в удачу. Оказывается, урод не врал. Ударившись коленом, Алди захрипел от невыносимой боли. Пуля больно обожгла лицо разбрызганной при ударе каменной крошкой. Змея, затрепетав раздвоенным языком, в ужасе выскользнула из-под руки. В лицо ударил простор.

Синяя дымка.

Смутная толчея волн.

Чудесно размывались очертания бесконечных рифов, наклонно торчали над белыми бурунами мачта и покосившаяся труба давно потопленного фрегата, по ту сторону бухты исполинская гора Экополиса слепила глаза мириадами зеркальных отражений. Чудесные кварталы, разбегающиеся по холмам, башни трехсот – и четырехсотлетней давности, мосты над ущельями магистралей, изящные зонтики воздушных приемных пунктов, стиалитовые щиты ангаров и перемычек.

А внизу – флип.

Прямо под обрывом.

Он стремительно несся с волны на волну.

Когда-то Алди все это видел. Когда-то он точно все это видел, но никак не мог вспомнить – когда. За спиной слышались возбужденные голоса, азартная ругань. Алди тоже выругался и захромал к обрыву. Выбора у него не было. Надо было всего лишь оттолкнуться и прыгнуть. Но он боялся.

И все же пересилил себя.

И рухнул вниз, в бездну.

Часть III. Пароход философов.

– Так кто же здесь хотел свободы и когда? – Никто и никогда. Хотели хлеба и покоя. Все обман. Н.Бромлей

1.

Пневматика сработала бесшумно.

Так же бесшумно дверь вернулась в пазы.

Связать ноги, обмотать скотчем рот… Как той собаке…

Правда, собаку в известном романе Гаммельнского Дудочника прятали в тесной комнатке где-то в Верхних кварталах, а здесь был просто водный гараж. Самый обыкновенный гараж. Зачем Гайя вытянула меня из воды? Алдер не понимал. Он видел, что глаза Гайи полны брезгливости. Она не могла скрыть этого. Ниточка бровей, приподнятые уголки губ, – она вполне может сойти за стерву или распутницу. И все же вытянула его из воды.

– Я урод.

– Понимаю.

Гайя вкладывала в ответ какой-то особый смысл.

– Как ты оказалась на флипе?

– Ты забыл? – ответила она без улыбки. – Я обещала встретить тебя.

– Два года назад! Целых два года!

– Но я обещала.

Он кивнул. Два года. Пузыри беспамятства мешали ему.

«За рифами… Против затонувшего фрегата…» Действительно он говорил это новенькой из Комитета. Но мало ли, что он говорил два года назад. Запомнилась мерцающая оборка ее рукава. Туффинг. Желание. Он улетел на Территории, а Гайя ушла с Гаммельнским Дудочником. Он был уверен, что в тот вечер она выбрала писателя. Но при этом запомнила про течение, в которое нужно входить под правильным углом. Он тогда успел сказать ей про течение.

Кто мог подумать, что до встречи пройдет два года.

Забившись в угол большого дивана, повязав на бедра тонкий халатик (ничего другого в гараже не нашлось), Гай осматривался. Он жадно искал каких-то прицепок, чего-то такого, что могло бы ему напомнить…

Что напомнить? Он не знал.

Полка с инструментами. Аварийный люк. Вездесущий подиум гинфа.

Гай еще не просох, наверное, от него пахло, потому что Гайя старалась держаться в стороне. Она считает меня уродом, беспомощно подумал Гай. В отполированных плоскостях мелькали смутные слабые отражения.

– Как Отто?

Он не собирался никого жалеть.

Когда-то он сам вот так привез на флипе урода и хотел сдать его в Нацбез (но тому уроду повезло), теперь из воды выловили его самого. Два года назад он не поверил ни одному слову косоглазого, почему Гайя должна ему верить? Два года отсутствия, ген-карта отправлена в архив, имя из всех списков вычеркнуто… Действительно, что ей о нем думать? Обезображенное рубцами лицо… Ее-то линии совершенны. Рядом с Гайей мать Хайке выглядела бы ночным чудовищем: потрескавшиеся от работы руки, секущиеся пепельные волосы…

Гайя вызывающе улыбнулась.

И все же она вытянула его из воды.

Правда, ноздри ее брезгливо вздрагивали. Она ведь не знала, как пахнет Терезин в жаркий полдень, когда глубокие рвы доверху набиты полуразложившимися трупами, а тяжелая техника еще не подошла.

– Зачем ты вытащила меня?

– А ты бы как поступил?

– Не знаю.

Она улыбнулась.

Она затеяла опасную игру.

Действительный член Комитета биобезопасности (он видел метку на ее рукаве), – в Нацбезе к ней возникнет много вопросов. Зачем выловила урода? Почему не вызвала патруль и прошла под входными знаками, не сообщив о нежелательном пассажире? Ну и все такое прочее. Рыжеватые волосы, зеленые глаза. Она мало изменилась. Его тянуло к ней, как к Языку.

– Что с Отто? – повторил он.

Гайя улыбнулась. Суше, чем ему хотелось. Она видела его насквозь. Видела страх, надежду, нелепое нежелание признать себя проигравшим. «Где Отто?» Будто главное – узнать, где находится Гаммельнский Дудочник.

– У Отто все плохо.

Ей даже не хотелось на этом останавливаться.

– Никогда не следует афишировать свои пристрастия. Отто этого не понимал. Мы в одной лодке, кричал он, имея в виду нас и уродов, – странно, но рассуждала Гайя не торопясь. – Лодку надо бросать. Крысы сбежали, совсем не стыдно последовать примеру мудрых тварей. Так он говорил. Он всем надоел. Он не делал разницы между нами и уродами. Типичный дельта-псих. – Гайя старалась не смотреть на Гая. – У него был свой взгляд на то, как прорваться из загаженного сегодня в светлое завтра. Взорвать Языки, вот чего он хотел. Взорвать Языки и встретить волну остальных, когда они бросятся на Экополис. – (Ну да, большая медитация, вспомнил Гай.) – Он считал, что только это приведет к великому очищению.

– Но он заигрался, – улыбнулась Гайя. – Существуют бескровные пути.

– Что значит бескровные?

– Процесс великого очищения, если пользоваться этим термином, можно растянуть на некоторое время. – Она запнулась. Видимо, боялась, что он не понимает терминов. – Только в этом случае отбраковка населения может пройти бескровно.

– Отбракована?

– Придумай другой термин.

– Я даже не знаю, о чем идет речь?

– О перенаселении, – ответила Гайя терпеливо. Было видно, что она много думала над сказанным. – Дело ведь во внутренней организации, в новом качестве взгляда на мир. Нам надоели игры в мораль. Мы хотим жить. Для себя, а не для уродов, – подчеркнула она. – Надоели нелетающие космонавты, океанологи, никогда не спускавшиеся в глубину течений, архитекторы, не имеющие возможности реализовать оригинальный проект. Сам знаешь, на девяносто пять процентов мы работаем только на остальных. На умиротворение их желаний. Сколько можно? Мы не хотим спасти человечество только как вид. Мы считаем, что сами заслужили будущее.

– Но Есен-Гу – это миллиард жителей. Целый миллиард.

– Золотой миллиард, – кивнула она, – но мы и его проредим.

– Значит речь идет об остальных?

– Об уродах, – усмехнулась она. И напомнила: – Миллиард против семи.

– Когда-то так говорил Дьердь…

– Он – честный работник. – (По сердцу Гая прошел холодок. На Камышовом плато Дьердь его не узнал. Может, это и хорошо, что он не узнал меня.) – Ты тоже будешь говорить, как Дьердь, когда узнаешь правду. Старший брат болен. Ты два года провел на Территориях, – зеленые глаза блеснули. Это был поразительный блеск, раньше он ничего такого не видел. – Ты жил непосредственно с уродами, наверное, каждый день общался с ними. Тебе ли не знать, что главное Желание уродов – добраться до Языков, насытиться, смотреть в небо и мечтать. Разве не так?

– Но ты сказала – отбраковка!

– Это честный термин. Природа, от которой мы отказываемся, сама тысячи раз устраивала отбраковку. Смерть всегда являлась самым эффективным ее инструментом. Где неандертальцы, овладевшие огнем? Где умные кроманьонцы, изобретшие каменный топор? Где синантропы, питекантропы – надежда будущего? Почему ты не жалеешь миллиарды живых существ, изобретших для тебя колесо, двигатель внутреннего сгорания, построивших мировую Сеть? Почему ты о них не вспоминаешь? Их ведь нет, они давно отбракованы. Природа любит очищать планету от лишнего. Стоит какому-то виду возвыситься, как природа бесцеремонно сбрасывает его со сцены. Тупая, ни на что не претендующая гаттерия может неопределенно долго занимать свою незначительную экологическую нишу, но динозавры, к примеру, быстро лишаются всех преимуществ. Безмозглая латимерия миллионы лет может скрываться в глубинах океана, но саблезубые тигры не протянут долго. Говорю же, природа не любит умников. – Гайя старалась не смотреть на него. Безобразный черный огрызок уха, рубцы и шрамы ее пугали. – Отбор никогда не останавливается. Мы первые, кто выступил против природы. Смотри на наши действия, как на последний отбор. Конечно, потребуется время. Вымирающие группы уродов долго еще будут бродить рядом с Языками, но нас это не должно тревожить. Нелепо тревожиться о судьбе вредных насекомых, правда? Гнилой картофель ни один генетик не возьмется реставрировать, в этом нет смысла, легче вывести и вырастить новый сорт. Все живые формы, выработавшие свои жизненные ресурсы, обречены. Такова реальность.

– Но семь миллиардов…

– Мы им поможем.

– Чем?

– Они уйдут, почти не заметив этого.

– Но семь миллиардов! Ради чего?

– Ради нашего будущего, Гай. Только ради него.

– Остальные тоже хотят будущего. Они нам братья по крови.

– Старший брат болен, – холодно улыбнулась Гайя. – Разве тебя не мучает мысль о твоей несбывшейся мечте? Два года назад ты летел в Ацеру вовсе не для того, чтобы спасать уродов. Разве не так? Ты же знаешь, что эволюция необратима. Ты же понимаешь, что мы никогда уже не станем такими, как прежде. А уроды только этого и хотят. Они готовы жить в очередях к Языку, быть счастливыми без перерыва.

– Я не понимаю…

– Положи сюда руку.

Она ткнула пальцем в клавишу анализатора, спрятанного в стене, и короткая игла, уколов палец Гая, мгновенно спряталась.

– Зачем это?

– Твой единственный шанс. – Гайя усмехнулась. Она из всех сил старалась не отворачиваться. – Твоя кровь ушла на тестирование. Я не указала имя. Действительный член Комитета биобезопасности имеет право на несколько анонимных анализов. Считай, эта капля крови – цена твоего будущего. Если изменения в твоем организме зашли слишком далеко, тебя просто вышлют обратно на Территории. – (Сердце Гая на секунду замерло). – Кстати, скоро туда отправится и Гаммельнский Дудочник. Скоро туда уйдет целый пароход гуманистов. Держать Гаммельнского Дудочника в Экополисе опасно. Если он увел крыс, – намекнула она на древний миф, – то может и детей увести.

– Но ты с ним дружила?

– Мы и с тобой могли подружиться, – беспощадно ответила Гайя. – Отто слишком заигрался. Он посчитал искусство смыслом и назначением жизни. Верная мысль, но он механически переносил ее на уродов. Когда его изолировали, – (Сердце Гая дрогнуло), – он потребовал отправить его на Территории. «Зачем?» – спросили его. – «Я буду помогать вам». – «Каким образом?» – «Раздражать остальных, злить их». – «С какой целью?» – «Чтобы они напали на Экополис. Тогда вам ничего не придется объяснять. Вы их просто уничтожите». – «Если нам понадобится помощник, похожий на тухлую рыбу, мы про тебя вспомним», – ответил Дьердь Гаммельнскому Дудочнику. – (Сердце Гая опять дало сбой.) – Он сказал ему: «Зачем нам твой доисторический опыт? Ты всю жизнь плавал в грязном бассейне, только-только научился различать смутные силуэты, а мы уже вышли на сушу и видим окружающее отчетливо. Сам подумай, зачем нам твой устаревший опыт? Глухих в хор не приглашают». И Отто понял. Он сам додумался до философского парохода. Выслать всех, кто мешает быстрым и точным решениям. В этом Отто получил поддержку. Уроды должны видеть, что мы настроены решительно.

Гай смотрел на Гайю, а видел сестру: мутные глаза, оплывшее тело, поблескивающие из темноты глаза уродцев. Как гнилушки. Сестра прикрывала собой детей, как настоящая самка. И десятки самцов, сотни. Даже от Тэтлера она прижила детей. Герой Территорий не жалел своего семени, его крысята везде.

И не только крысята.

Документы, вспомнил Гай.

Они могут восстановить справедливость и повлиять на события.

2.

Он не знал, сколько у него времени, ведь сотрудников Нацбеза Гайя могла вызвать в любой момент. Он не строил иллюзий по поводу тестирования. Вряд ли капля крови откроет ему вход в счастливое будущее. Скорее оно (не обязательно счастливое) может открыться благодаря тайным документам Героя Территорий. Наверное, это важные документы, если офицер Стуун так хочет их заполучить.

Дети вырастут – разберутся.

Уходя, Гайя закрыла гараж на ключ.

Открыть дверь невозможно, другого выхода нет.

Возможно, Гайя вернется уже с сотрудниками Нацбеза, уйти невозможно. Да Гай никуда бы и не пошел. Все эти гаражи на одно лицо. Диван, подиум гинфа. Бронзовая фигура, вплавленная в стиалитовую стену – раскинувшая руки женщина. Символ жертвенности? Последнее объятие?

Он покачал головой. Чего я так боюсь?

Разумеется, я потерял статус, а Гайя выросла. Но так и должно быть. Два года не могли пройти бесследно. Официально я, наверное, еще не лишен прав полноценного гражданина, но… Вряд ли в Нацбезе встретят меня восторженно. Мой опыт слишком специфичен. Отбраковка, да. Но уроды тоже хотят чего-то такого. Войти в Экополис. Сжечь обсерваторию, космопорт, забросать взорванные каналы дрянью. Срубить фосфоресцирующие керби, разбить живые леса. Пусть заразные белочки красиво скачут по веткам, оплетенным ядовитыми лишайниками… Земля объята гневом, и зыбь морская зла, противу нас под небом народы без числа… Главное сейчас – восстановить статус. Пока еще не поздно и наш не пробил час… Произвести впечатление.

Он включил гинф.

Над подиумом расцвел сноп цветных лучей.

Ежесуточная статистика… Гинф-альманахи… Новости искусства… Отчеты с границ… Сдача нового Языка…

Стоп!

Он увидел трясущегося человека.

Плешивый, морщинистый. Голова обезображена язвами.

Сегодня утром этот урод, сдержанно сообщила ведущая, вынырнул в сообщающемся с Камышовым плато колодце Сары. У него было некое примитивное устройство для дыхания под водой, но уроды сами по себе живучи, как крысы. Формулировки в Экополисе теперь отличаются прямотой, отметил про себя Гай. Указанный урод шел с приятелем, но приятеля застрелили.

С плешивого брата Худы текло.

Он шевелил разбитыми губами, растерянно почесывался.

Колодец Сары теперь придется закрыть, покачала головой ведущая.

Настоящая звезда. В ее улыбке больше обаяния, чем во всех любовных играх уродов.

По словам брата Худы выходило, что он вел в Экополис некоего шестипалого по имени брат Зиберт. Как бы миссия доброй воли, растерянно почесывался брат Худы. Этот Зиберт непременно хотел выступить в Большом Совете, чтобы напомнить жирующим жителям Экополиса, что все мы братья. И еще шестипалый хотел напомнить о конце света. У него было шесть убедительных доводов того, что конец света совсем близок. Пять доводов он никогда не скрывал, их все знают, но шестой держал при себе, таил его, хотел обнародовать только в Большом Совете. Но на Камышовом плато нас даже останавливать не стали, а сразу начали стрельбу, нагло врал брат Худы. Две пули попали в голову шестипалого.

Мы даем вам возможность слышать урода напрямую, заявила ведущая.

Старший брат болен. Кто теперь в этом сомневается? На Камышовом плато расположен всего лишь учебный лагерь. Ни один офицер Экополиса не позволит себе поднять ствол на урода. (Сердце Гая давало частые перебои). Всем известно, уроды не умеют говорить правду. Этот сбой у них на генетическом уровне.

Ведущая улыбнулась.

Наверное, ее хорошо понимали.

Мы не знаем, сказала она, ни одного достоверного случая нарушения дисциплины в учебных военных лагерях. К тому же, урод заранее изучил все подходы к колодцу Сары. Наверное, у него имелись карты и схемы, потому что он удачно обошел все контрольно-пропускные посты.

3.

Сразу после сообщения пошел уличный опрос.

Гай узнал Нижние набережные. Под огромным светящимся керби с чудесной неподвижной листвой стоял молодой человек. Культ здоровья облагородил удлиненное лицо, зеленоватые глаза смеялись. Они поблескивали от возбуждения, как бутылочное стекло.

«Уроды хуже пауков, – уверенно сообщил молодой человек. – Бегают на кривых ногах и растрясают с себя микробов».

«Вы лично сталкивались с уродами?».

«Никогда. Но я за настоящие границы. Хватит разделительных линий, надо четко указать, где и что. Если надо, поставить исполинскую стену из стиалита. Как нам пользоваться колодцами, если каждый день в них будут всплывать трупы?».

«Питьевую воду мы качаем из-под земли».

«Ну и что? Все равно противно. Я вот услышал и мне противно. Во всех Комиссиях сейчас идет переаттестация. Откуда-то появились у уродов карты? Кто-то нарушает установленные правила, ведь так? Я за то, чтобы имена нарушителей постоянно обнародовались. Мы хотим по-новому смотреть на мир, значит, подход должен быть новым».

Гай насторожился.

Но молодого человека явно понимали.

«Значит, вы за тотальный пересмотр всех ген-карт?».

«Я за счастливый свободный мир».

4.

«Как я представляю себе счастливый свободный мир?» Это уже смеялась рыжеволосая (наверное, модный цвет) Девушка.

Совершенство ее подчеркивалось минимумом одежд. Уроды просто посходили бы с ума, увидев мерцающее под шелестящей накидкой тело и серебристую звездочку на голом предплечье.

«Мир искусств, вот как я представляю будущее. Мы ведь непременно достигнем времени, когда не надо будет думать только над развитием Языков, правда? Тогда сама природа начнет работать на нас. Не мы на уродов, а природа на нас! Мы освободимся от ненужного труда, пустим по каналам дрессированную энергию. Это и Мутти говорит, – зарделась девушка. – Фидий, Пракситель, Леонардо, Шекспир, Гете, Толстой – все они только предтечи, вступление в истинное искусство. – Глаза девушки зеленовато поблескивали. – Настоящее искусство возможно лишь в эру великого отдыха, когда природа перестанет нам досаждать. А уроды закрывают будущее. Они как туча. Их не должно быть».

«Но уродов гораздо больше, чем нас», – осторожно заметила ведущая.

«Люди Есен-Гу не должны привыкать к такой мысли».

«Предполагаю, что вы знаете, как это сделать?».

«Для начала закрыть границы».

«Вы знаете, как?».

Девушка засмеялась.

Ответ, наверное, знали все.

5.

«Уроды все врут», – сообщил красивый старик.

Оказывается, он помнил времена самого первого Языка.

«Мы разрабатывали Языки для будущих марсианских станций, но космические программы пришлось закрыть. Уроды хотели жрать, они не давали нам жить, сами знаете. Мы пошли на крайние меры и пустили Языки по Территории. С их появлением уроды стали меньше нам досаждать. Но проблема не снята. Мы – островок в бушующем океане. Я всегда стоял за то, чтобы Языки пускали вдали от Экополиса, вдали от границ Есен-Гу. Может, только по северным областям. Старший брат болен, а климат на севере все-таки здоровее. – Старик многозначительно пожевал красивыми губами. – Среди уродов немало умников. На дармовой пище всякое можно придумать. Уроды смеются: разве у человека Экополиса лучший, чем у них, слух? А обоняние? Может, человек Экополиса за несколько миль, как они, слышит запах самки? Уроды тычут в нас кривыми, изуродованными полиартритом пальцами, и кричат: какой же это прогресс? У человека Экополиса слабые зубы, вялые мышцы, изнеженные тела. Ну и все такое. Я лично за Референдум, – неожиданно закончил старик. – Почему и мои дети, как я, должны работать на уродов?».

«Они наши братья».

«Они уроды», – возразил благородный старик.

«И все равно, как ни крути, старшие братья».

«Тогда смею напомнить: времена майоратов прошли. – Старик много чего знал. – Не имущественное наследство, а здоровье и ум определяют наше родство, наше будущее. Даже последнему уроду понятно, что планета не способна прокормить восемь миллиардов».

«Значит, вы призываете голосовать за Референдум?».

«А вы нет?».

«Я – да».

«Вот и нужно, чтобы все так поступили».

«А если Носители не смогут собраться в назначенное время?».

«Я думаю, такой риск исключен. Нацбез в расцвете. Мы Должны раз и навсегда понять, что планета не вынесет чудовищного скопления. Уроды опасны для цивилизации. Они Дышат нам в лицо отработанным воздухом и отнимают последние средства, ничего не давая взамен. Они отнимают наше будущее, неужели до вас это не доходит? Старший брат болен. Хватит болтать!».

«Вы о расширении Территорий?».

«Ну уж нет, – возмутился благородный старик. – Территории – неотъемлемая часть Есен-Гу. После хорошей термической обработки, – добавил он, подумав.

Комментариев не последовало.

6.

«Первые живые клетки появились на Земле примерно четыре миллиарда лет назад, – забормотал с подиума какой-то ученый тип. Глаза поблескивали, он красиво касался лба длинным пальцем. Такому всегда можно предложить роль первого любовника, подумал Гай. Но ученого интересовало другое. – Первые окаменелые микроостатки находят в горных породах именно такого возраста. Более четырех миллиардов лет! До этого планета находилась в полужидком состоянии. Значит, чтобы создать живую клетку природе понадобилось не менее трехсот-пятисот миллионов лет. Понимаете? Всего-то. Последующие миллиарды ушли лишь на организацию клеток в единое целое, в „нечто“, все более и более усложняющееся по функциям. Живой организм, – коснулся он пальцем лба. – Потрясающее создание! Жаль, что тупиковые отклонения растворяются во времени не сразу».

Это, по-видимому, тоже не надо было пояснять.

7.

Гай сжал виски.

Все-таки брат Худы привел в Экополис шестипалого.

У брата Зиберта не было зубов, а понятных слов еще меньше, все равно он хотел выступить в Большом Совете, дурачок, потому его и застрелили на Камышовом плато. Никто не верит уродам. Гай вспомнил брезгливый взгляд Гайи и сильно засомневался в том, что ему повезло.

«Тут все вранье, – подтвердила его мысль чудесная лохматая девушка. – Зачем вы все время показываете уродов? Они все врут. Нам мало Гаммельнского Дудочника? – Этот намек тоже был, видимо, всем понятен. – Мы выгнали крыс из Экополиса, – наверное, девушка считала это заслугой какого-то специального отдела. – Теперь нужно выгнать уродов. Отовсюду. Со всех Территорий. – Наверное, она плохо представляла себе возможности Есен-Гу. – Я хочу заниматься чистым творчеством. У меня есть мечта. Я хочу поставить здание, не дающее тени. В нашем департаменте разрабатываются чудесные проекты, но все средства отбирают у нас на освежение Языков».

Она решительно взмахнула крошечным, но твердым кулачком:

«Сколько можно? Почему Территории заняты уродами?».

«На указанную проблему можно взглянуть иначе».

«Как это?» – удивилась девушка.

«Как на исконные земли наших старших братьев».

«Братьев? Какой толк от таких старших братьев? Они только плодятся, – девушка обаятельно улыбнулась и помахала пальчиками кому-то за кадром. – Мы не можем из-за них реализовать самые чудесные наши проекты».

«У вас есть конкретные предложения?».

Девушка спохватилась. До нее дошло, что ее хотят вывести на какой-то определенный ответ. А она, наверное, не была совершенно уверена в своей правоте. Поэтому заявила:

«Нужно срочно собрать Носителей».

«То есть срочно проголосовать за Референдум?».

«Только за него!» – обрадовалась девушка.

«И за ликвидацию Языков?».

«За самую полную».

«А чем кормиться уродам?».

«Пусть сами что-то такое изобретут».

«Они не умеют. У них это не получается».

«А мы тут причем? Пусть уходят куда-нибудь».

«Но куда? Куда?» – вкрадчиво спросила ведущая.

«Не знаю, – отмахнулась девушка. – Я их боюсь. Они воруют таких, как я. Пусть уходят на юг. Говорят, там большие плантации риса и водорослей. Или на север. Там климат здоровее».

«Но юг и без того переполнен. Там свирепствуют ужасные эпидемии и земля завалена трупами, их не успевают сжигать. А на севере холодно и нечего есть. Вы не боитесь, что уроды, отчаявшись, повернут на Экополис?».

«Но мы же закроем границы!».

«Миллиард против семи, – без улыбки напомнила ведущая. – Вы и пикнуть не успеете, как наши каналы окрасятся кровью».

«Но зачем это им? Они же ведь тоже люди!».

«Вот это я и хотела услышать!».

8.

Гай переключил канал.

Но войти в деловую Сеть оказалось не просто.

Высветилось требование пароля, а он давно забыл свой пароль.

Что его волновало когда-то? Похищенная сестра, законсервированная программа, авария на Химическом уровне… Мутти… Ну да, нежная Мутти… Он с отвращением провел рукой по обезображенному лицу. Культ здоровья и красоты. Он не может с таким лицом появиться среди людей. Ему невыносимо захотелось услышать голос Мутти, ее нежную болтовню. Как она относится к этому все ожесточающемуся, все набирающему обороты отношению к уродам?

«Повторите».

Оказывается, он произнес имя Мутти вслух.

Он повторил и подиум раскрылся, как прекрасный цветок.

Гай лихорадочно листал сообщения. Он как бы спускался вниз по колодцу времени. Два года. Целых два года. Сердце у него стучало. Два года – это очень много. Он искал результаты своего тестирования двухгодичной давности. Как там? Он хотел, пусть на мгновение, почувствовать себя равным среди равных. Интересно, что чувствовал Тэтлер, помогая уродам? И что он чувствовал, выдавая Есен-Гу тайны уродов?

С подиума глянула на него Гайя.

– Я не должен был входить в Сеть?

– Никаких запретов, – она улыбнулась. – Я оставила тебя одного, значит, ты можешь пользоваться всем, что находится в гараже. Но личный гинф информирует меня о любом вторжении в Сеть. Я правильно поняла? Ты хочешь знать результаты того давнего тестирования?

Он кивнул.

– Но зачем?

– Это меня поддержит.

– Не думаю. Ты должен догадываться. В прошлом утешения нет.

9.

«В прошлом утешения нет…».

Гай машинально прислушивался к уличному опросу.

Результат того тестирования оказался отрицательным. Ряд счастливых изменений милого лица. Значит, он потерял статус еще два года назад. Толпа. Везде толпа. Но ни одной депрессивной физиономии. Мир хочет быть здоровым. Мир страстно тянется к гармонии, к будущему. Гай молча смотрел на прекрасные лица. Никакой холодности, никакой жесткости. Просто они хотят смотреть на мир так, как следует из их сегодняшнего опыта.

Но я уже никогда не вольюсь в эту толпу.

Он чувствовал ревность. Глубинную доисторическую ревность.

Любой человек в толпе может выйти на связь с Мутти, с Гайей, с Дьердем, даже с Отто Цаальхагеном, с сотрудниками Комитета биобезопасности, задать вопрос, выразить сомнение. Существуют любовь, труд, туффинг, дискуссионные клубы. Равные среди равных. Только сбой в здоровье выбрасывает на обочину. Так вылетают с трассы разбитые гоночные автомобили. Конечно, все выскажутся за Референдум, подумал Гай. У одного пропала дочь, другой на Территориях потерял отца, сына, третий заразился от случайного урода. К тому же, уроды воруют и насилуют женщин Экополиса. Почему мы должны их содержать?

Впрочем, доктор Воловский (видимо, большая величина в науке), отвечая на вопросы пользователей, ни разу не нахмурился.

Первый кризис ноосферы был его коньком.

Мы не зависим от живой природы, сразу объявил доктор Боровский. Мы полностью порвали с живым миром планеты. Испытанные механизмы биосферы, миллионы лет контролировавшие все живое, для нас уже не имеют значения. Мы не прячемся от ураганов, а уничтожаем их. Засуха или потопы нас не пугают. Главная проблема: миллиард против семи. Природные ресурсы исчерпаны, планета может прокормить не более миллиарда.

Но это золотой миллиард, значительно подчеркнул доктор Воловский.

Только представители золотого миллиарда выйдут в космос, построят мир, достойный Нового человека. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к той мысли, что мы с вами и составляем этот миллиард. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к той мысли, что Новое человечество – это мы.

Человек разумный, пояснил доктор Воловский, встречая на леднике трибу злобных кроманьонцев, вряд ли испытывал к ним жалость. Они воровали женщин, выжигали леса, грабили угодья. Да, братья, даже старшие братья, мы с ними в кровном родстве, кто отрицает?

Но старший брат болен.

Будущее светит только Человеку новому.

Как в каменном веке оно светило лишь Человеку разумному.

Почему? Да потому что Человек разумный уже меньше, чем кроманьонец, зависел от капризов природы. Он сам строил себе жилища, с помощью хитроумных инструментов облегчал охоту и собирательство. Уроды относятся к виду Человека разумного, никто этого не отрицает, но мы-то уже совсем другие. Мы – Новое человечество. Это произошло незаметно, но произошло. Мы больше не зависим от биосферы, не являемся объектом ее бессмысленного экспериментирования. Все знают, многозначительно улыбнулся доктор Воловский, что основой живого является сформировавшаяся в темных доисторических эпохах сложная функционально-субстратная основа – матричный синтез. Несомненно, доктор Воловский был убежден, что его понимает даже Мутти. А первичным носителем информации для указанного матричного синтеза стала ДНК. Вот великая триада, – глаза доктора Воловского торжествующе блеснули: ДНК – носитель, хранитель и «выдаватель» информации; рибосомальный синтез белка, обеспечивающий обмен веществ; и. мембрана, создающая живую клетку.

Доктор Воловский старался говорить просто, но было видно, что все же он обращается к тем, кто его понимает.

Удачное построение живого предопределило всё, хотя, конечно, матричный синтез не может протекать без сбоев. Поэтому для сохранения информации, обеспечивающей существование каждой отдельной живой клетки, необходим постоянный избыток продуктов матричного самокопирования.

«Так что, рожайте! Сегодня это главное!».

Но уроды, объяснил доктор Воловский, тоже плодятся.

И плодятся интенсивно, плодятся беспорядочно. Они не могут иначе, потому что каждые сутки теряют несколько миллионов нежизнеспособных особей. Только массовое самовоспроизводство сохраняет их численность. Они, можно сказать, Держатся на переизбытке.

Но это ловушка.

Население Территорий над пропастью.

Эпидемии и наследственные болезни выкашивают целые регионы. Есть районы, где в последние несколько лет на свет не появилась ни одна девочка. Нормальная жизнь в обстановке дикой скученности и бушующих эпидемий невозможна хотя бы потому, что в матрице постоянно накапливаются многочисленные повреждения. Один погиб, другой появился. Это только на слух звучит ободряюще. На самом деле, уроды загнали себя в тупик. Чем больше их появится, считают уроды, тем больше выживет. Среди множества поврежденных матриц, считают они, встречаются и неповрежденные. Но не увеличивая все время избыточность самовоспроизводства невозможно сохранить уровень популяции. Вот так попались на удочку природы многие виды, улыбнулся доктор Воловский. Например, трилобиты в свое время пали жертвой своей чудовищной плодовитости. Заселив все моря, они не догадались выйти на сушу. Они попали в тупик, перестали совершенствоваться. Вот природа и стряхнула их со своего роскошного генеалогического древа.

Конечно, уроды смутно, но осознают угрозу.

Все равно выхода у них нет. Они умеют защищаться только одним способом – активным размножением.

А это и есть ловушка.

Я напоминаю об этом для того, улыбнулся доктор Воловский, чтобы вы крепче поняли, чтобы вы поняли раз и навсегда: мы уже не связаны с природой.

Мы – это Новое человечество.

Нам нечего больше брать от природы, все, что могли, мы уже взяли.

У природы нет воображения. Из всех вариантов она подбрасывает уродам самый приятный – половой отбор. Уроды счастливы, они говорят о любви, создают мифы, и рожают уродов. Им невдомек, что только совершенное здоровье дает право называть себя Человеком новым. Любой серьезный сбой в наследственности автоматически выводит человека из активной жизни. Следует понять раз и навсегда: вторую Катастрофу человечество не переживет.

Гай открыл директорию Подарков.

Списки показались ему бесконечными.

Он ввел имя Мутти и это сразу сократило список примерно до двенадцати миллионов. На этот раз удача сопутствовала Гаю: в глаза сама бросилась строка: арабские каллиграфические письмена средних веков. Возможно, это и был Подарок, полученный Мутти два года назад. Правда, сноска оказалась неожиданной. В сноске пояснялась Заслуга. В данном случае, человек, удостоенный Подарка, помог Нацбезу выявить некоторые существенные уклонения в настроениях сотрудников Комитета биобезопасности.

«Помог Нацбезу…».

Это больно укололо Гая.

Он вернул голос доктору Воловскому.

Главное условие существования всего живого во времени, утверждал доктор, это обязательность непрерывной цепи поколений. Биосфера всегда требует избыточности. Только Человек новый подходит к проблеме иначе. Ноосфера – это совершенно новый уровень, а уроды относятся к нашему миру, как к чуду. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к мысли, что любое чудо нуждается в жестком контроле.

Старший брат болен, подчеркнул доктор Воловский.

Миллиард против семи.

10.

Два года назад любую карту или схему Экополиса можно было получить по первому требованию. Теперь на это был Наложен запрет.

Гай вернулся к Подарку. Ведь человек, получивший арабские каллиграфические письмена средних веков (удивительная Редкость, наверное) «…помог Нацбезу выявить некоторые существенные уклонения в настроениях сотрудников Комитета биобезопасности».

Что ж, не исключено. Нежная Мутти могла делиться с доверенными сотрудниками Нацбеза содержанием настораживающих ее разговоров. В том числе, и с ним, с Гаем Алди, биоэтиком II ранга, дежурным администратором Линейных заводов. Патриотизма Мутти вполне на это хватало. Два года назад Дьердь, наверное, не случайно воздержался от каких-то вопросов. Он уже все знал о Гае, и показал Кима Курагина и выписки из допросов исключительно в виде назидания. Да и флип Гая в тот день вели, наверное, до самого гаража.

Нежная Мутти.

Она так радовалась Подарку!

Гай машинально прислушался к уличному опросу.

«В геноме любой живой клетки в течение суток происходит в среднем десять миллионов различных повреждений. В сущности, самый обыкновенный, даже рутинный процесс».

«Хотите сказать, что мы всегда, каждую минуту разрушаемся?».

«Это вы точно подметили».

«Но уроды, наверное, разрушаются быстрее?».

«Это вы тоже точно подметили».

«Тогда почему уроды еще не вымерли?».

«Чудовищная активность самовоспроизводства. Там, где это возможно, они плодятся с невероятной интенсивностью».

«И как долго это может тянуться?».

«Боюсь, что уже недолго. Мы присутствуем при финале. Ведь на клеточном уровне все повреждения реализуются в хромосомных нарушениях. Они уже не репарируются, они элиминируют вместе с клетками. Для лимфоцитов, например, динамическое равновесие между реализацией нерепарированных повреждений в регистрируемые хромосомные нарушения по классу „аберрации хромосом“ колеблется от одного процента до трех – от общего пула клеток. Основные события происходят на уровне генных мутаций, поэтому тестировать их сложно. Не забывайте, что в геноме человека по разным оценкам заложено от пятидесяти до ста пятидесяти тысяч генов. Ежегодно в каждой клетке один ген становится практически неактивным из-за того, что уже не узнается системой репарации. То есть такой ген перестает быть объектом исправления».

– Ты все еще у гинфа? Тебе интересно?

Гайя вошла неслышно и стояла теперь в проеме дверей – великолепная до испуга. На ней была воздушная накидка с широкими рукавами. У ног – сверток. Наверное, принесла одежду для Гая. Мне, правда, подумал он, больше подошла бы шкура какой-нибудь доисторической твари. Я ведь и сам из каменного века.

– Я задержалась. – Гайя не смотрела на него. Боялась смотреть. – Путевой Контроль остановил меня в канале. Их интересовало, почему в такое время я направляюсь в личный водный гараж? Я ответила, что иногда работаю в гараже.

И спросила:

– Что ты ищешь?

– Подробную схему Экополиса.

– Зачем?

– Чтобы проникнуть в тайник на Нижних набережных. Возможно, там спрятаны некие документы. – Он вспомнил, как офицер Стуун при этих словах многозначительно стучал зубами. – Без точной схемы тайник не найти.

– Вряд ли ты ее получишь.

– На это есть причины?

– Еще бы. – Гайя видела его смутное отражение в зеркальных плоскостях. – Уроды все чаще и чаще проникают в Экополис. Они летят буквально, как мухи. Время от времени Нацбез подбрасывает на Территории фальшивые карты-схемы, тогда уроды сами идут в расставленные ловушки. Люди нервничают. Уличные опросы показывают, что многих интересует надежность защиты. Не путь к звездам, Гай, не великое искусство, не потрясающие перспективы, даже неарабские каллиграфические письмена средних веков, – с тайным значением подчеркнула она, – а надежность защиты.

– Но ты-то можешь получить схему?

Она недоверчиво посмотрела на Гая:

– Разве ты не понял? Запрет на схемы и карты – необходимая мера социальной защиты.

Он кивнул:

– Тебе ни о чем не говорит имя Тэтлера?

Гайя промолчала. По ее зеленым глазам ничего нельзя было понять. Она будто не услышала Гая.

– Данные твоего тестирования появятся в гинфе через четыре часа. За несколько минут до появления этих данных я должна буду связаться с Нацбезом, иначе позже мое поведение могут расценить как преступное. А я не хочу рисковать. Даже ради тебя. – Она улыбнулась и чудесное лицо как бы осветилось изнутри зарницами. – Я потяну разговор с дежурным до появления результатов тестирования. Это позволит мне утверждать, что я связалась с Нацбезом еще до того, как узнала результаты твоего тестирования.

Он кивнул.

– Что за документы ты ищешь?

– Они могут восстановить справедливость и повлиять на события. Так сказал мне офицер Стуун. Уроды ведь тоже задумываются о будущем. «О банках спермы нам сообщил Тэтлер, – произнес он надтреснутым голосом офицера Стууна и Гайя усмехнулась, правда, напряженно. – Тэтлер – Герой Территорий. Мы устроим медитацию в его честь, сожжем город и заберем содержимое банков спермы. Женщины Южной Ацеры снова начнут рожать девочек. У нас появится много крепких веселых девочек. Мы научим их любви и всему другому».

– Ты говоришь так, будто жалеешь уродов.

– А почему нет? У них такие печальные голоса…

– А еще зловонное дыхание. И кривые зубы. И отвратительный слух, – сухо напомнила Гайя. – Не жалей. Они страдают плоскостопием, недержанием мочи, всеми мыслимыми и немыслимыми болезнями. И никогда, никогда больше не упоминай про печальные голоса. В Экополисе это не проходит.

Повинуясь ее команде, гинф раскинул счастливую розетку лучей. Он узнавал свою хозяйку. Перед Гаем возникла карта города.

11.

…поясную Связь Гайя не отключила и, бредя по трубе, они слышали бормотание ведущих. А еще звенела невидимая вода, стиалитовые переходы изгибались. В свете фонарей вдруг появлялись знаки, оставленные строителями.

Я ебал Гайю.

Сладко я ебал Гайю.

Хочу еще!

Наверное, это что-то значило.

«Хотите знать, что происходит с уродами?» – спрашивал ведущий.

«Стремительное нарастание мутационной перегрузки превысило допустимый уровень. Если даже уроды введут строгое планирование рождаемости, это им не поможет. Частота носителей рецессивных заболеваний перевалила у них за пятьдесят процентов. Это означает, что каждый второй ребенок на Территориях уже сейчас появляется на свет нежизнеспособным. Речь идет не только о классических наследственных болезнях, но и о многих новых, ранее совершенно неизвестных».

– Почему вы все время говорите об этом?

– Люди должны знать о том, что им мешает.

– Осторожнее. Здесь ступени. Это и есть колодец Эриду?

Гайя справилась с картой и они осторожно вступили в темное помещение.

Плескалась вода. Где-то совсем рядом. Колодец, наверное, готовили к реконструкции: часть стиалитовой стены срезали, сквозь отверстие тянуло влажной плесенью. Никто не назовет каналы Экополиса грязными, но вода в колодцах все же застаивается. В темноте Гайя плохо видела спутника, но только жесткая дисциплина, выработанная годами службы, удерживала ее от вызова сотрудников Нацбеза. Она остро чувствовала присутствие урода.

Минут через пять они достигли коллектора.

Гайя вскрикнула, непроизвольно прижав руки к груди.

На темном угловом выступе в сумеречном свете пыльного фонаря примостилась больная крыса. Может, не справилась с течением и ее затащило в трубы из Остального мира. Черненькие бусинки глаз тускло мерцали, передние лапки обвисли, загорбок топорщился. Задвижка стиалитового люка над нею поблескивала, будто выходом пользовались совсем недавно.

– Ты бывала в гараже Тэтлера?

– Наверное. Кто помнит такое?

– Ты бы узнала гараж?

– Не думаю.

Люк зазвенел.

Гай бесцеремонно столкнул пискнувшую крысу в воду и всей спиной нажал на люк. Автоматика тут не предусматривалась.

Люк откинулся.

Они оказались в водном гараже.

Знакомый диван. Подиум гинфа. Бронзовая фигура, вплавленная в стену.

– Но это же мой гараж!

– Наверное, раньше он принадлежал Тэтлеру.

– Считаешь, нам повезло?

12.

Нет, Гай так не считал.

Все, что находилось когда-то в гараже Тэтлера, конечно, выбросили, а то и уничтожили при ремонтных работах. Карта оказалась точной. Блуждания под Нижними набережными результатов не принесли.

– Куда их отправят?

Гай не решился произнести – нас. Он все еще не видел связи между собой и Гаммельнским Дудочником. Но Гайя поняла.

– Скорее всего. В Ацеру.

Он помнил эти побережья.

Пасмурные пески до горизонта, заиленные отмели. Водоросли, выбрасываемые течениями и приливом, съедаются сразу. По растоптанным дорогам безостановочно движутся плохо организованные колонны в сторону ближайшего Языка. Перенаселенные поселки. Хмурое больное население. Вряд ли к высланным из Экополиса отнесутся там хорошо.

«Но кто мы?».

Молодой человек, появившийся на подиуме, любил задавать патетические вопросы.

Впрочем, отвечал ему сам Шварцшильд – один из столпов биоэтики. Когда-то Гай у него учился.

«Новое человечество».

«Внешне уроды совсем такие, как мы, – продолжал сомневаться молодой человек. – Две руки, две ноги, неплохое обоняние, слух…».

«…и расшатанный геном, и наследственные болезни, – ободрил молодого человека Шварцшильд. – Уроды всего лишь часть биосферы. А мы – новое человечество. Положение уродов не должно нас волновать. Старший брат болен».

Оказывается, непонятливые в Экополисе еще встречались.

«Это же мы с вами – ступень к новой форме разума, – польстил Шварцшильд сомневающемуся молодому человеку. – Носителем разума на Земле всегда был только человек. Поэтому мы и говорили: Человек разумный. Да, конечно, все мы– порождение биосферы. Но мы, наконец, нашли способ встать над природой, мы больше не зависим от ее капризов. Хотите знать разницу? Уроды заняты добыванием пищи, а мы – строим будущее. Уроды зависят от капризов природы, а нам это не мешает. А то, что нам мешает, мы просто отбрасываем».

«Миллиард против семи, – доброжелательно напомнил Шварцшильд. – Голосуйте за Референдум, – напомнил он, обращаясь уже не только к молодому человеку, но ко всем, кто в данный момент следил за подиумами гинфов. – Иначе вас сметет последняя волна уродов. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к мысли, что мы – другие. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к мысли, что мы – совсем другие. С нас начинается другой мир. Пропуском в этот другой мир является совершенная ген-карта. Слышали, наверное, что эмбриональные нервные клетки от разных видов могут быть совместимы, что клетки человеческого мозга, например, можно переносить в мозг крысиного эмбриона?».

«И такие крысы будут жить?».

«Разумеется».

«И мыслить, как люди?».

«Вряд ли. Не увлекайтесь. Речь ведь идет о химерном мозге. Наше мышление в основе своей чуждо крысам. В этом проблема. Скажем так, наши идеи не кажутся им привлекательными».

«Поэтому крысы и ушли из Экополиса?».

«Не думаю, – улыбнулся Шварцшильд. Он был на удивление доброжелателен, но время от времени в зеленых глазах вспыхивали резкие огоньки. – Просто мы уже другие. Мы питаемся генетически модифицированными продуктами, а крысы их не едят. Мы умеем переносить из клетки в клетку искусственно сформированные хромосомы, а крысы обходятся естественным течением событий. Это их пугает. Они инстинктивно чувствуют огромную опасность. Мы научились упаковывать тысячи разных ДНК– копий в одно целое с необходимыми для функционирования регуляторными элементами, вот чему мы научились! Гены по нашему указанию кодируют соответствующие белки в любом организме. Подчеркиваю, в любом. И такие организмы нормально функционируют. Мы умеем воспроизводить сложную функцию млекопитающего… ну, скажем, в бактериях… Разумеется, это не думающие бактерии, как об этом болтают на набережных, но мы можем назвать их послушными».

«Послушными?»

«Я имею в виду бактерии, которые сами устанавливают нужный нам ген или даже целую генную структуру».

«Но…».

«Никаких но, – остановил Шварцшильд пораженного молодого человека. – Я просто стараюсь навести вас на основную мысль. Мы уже не такие, как уроды. Мы не похожи на них. У нас две руки, две ноги, но мы совсем другие. Привыкайте, привыкайте, привыкайте к той мысли, что нам скоро заново придется осваивать всю планету».

И улыбнулся:

«Старший брат болен».

– Ты можешь войти в архив? – спросил Гай.

– Смотря в какой.

– В архив Комитета биобезопасности.

– Интересуешься Тэтлером?

Гай кивнул. Тонкие пальцы Гайи пришли в движение.

– Ничего интересного… Файлы пусты… Архив перенесен в специальное хранилище… Правда, остались пароли для входа в Отдел Z.

– Разве такой существует?

Гайя кивнула.

– И ты можешь в него войти?

– Без проблем.

13.

…потолок, стены – синий фон. Стол крепко привинчен к полу. Низкий стульчак.

В каждой избушке свои погремушки. Гай сразу узнал синюю камеру. Два года назад он был в ней. Тогда в камере было сумеречно, пахло нечистотами. Со стула поднялся старший следователь Маркус. Нуда, Маркус, почему-то он запомнил это имя. Старший следователь опирался на костыль, было видно, что его это раздражает. А на голом синем полу в беспамятстве валялся некий Ким Курагин – кажется, медик, сотрудник, обслуживавший дальние Станции.

– Но почему Z? Откуда такое название?

– Так отдел проходит по документам.

– Это филиал Нацбеза?

– Скорее всего.

Не внезапное овеществление слухов, не туманная легенда, вдруг обратившаяся в реальность – такое иногда случается, почему-то его поразило лицо Гайи. Она с каким-то гадливым интересом уставилась на Отто Цаальхагена. Зеленоватые глаза сузились, неприятный румянец выступил на щеках. Гаммельнский Дудочник сидел на стульчаке, ниже колен скинув мятые синие штаны. Большую голову все еще окаймляли крупные кудри. Правда, теперь они не походили на олимпийский венок. К тому же, писатель не подозревал, что за ним наблюдают.

– Много теперь таких!

Гайя его поняла. И улыбнулась:

– На пароход точно хватит.

Для нее философский пароход был уже решенным делом. Какую-то часть надломившихся людей, считала она, впрямь следует выслать. Их не за что убивать, но они не приносят никакой пользы. Скорее, вред. Кому это нужно? Она смотрела на факты трезво. В этом она всегда оставалась истинной гражданкой Есен-Гу. Она никому больше не хотела передоверять своего будущего, особенно уродам. Отработанный материал должен рассеиваться во времени и пространстве. Так было всегда. У природы не бывает любимчиков. Нельзя же считать любимчиками тупых морщинистых гаттерий, доживающих свой нудный век на островах, полностью отрезанных от потрясенного Катастрофой мира, или пучеглазых латимерий, бессмысленно двигающих хвостами в придонных течениях.

Неудачники. Так точнее.

Природа любит очищать планету для новых видов. Она с энтузиазмом сотрясает целые континенты, обрушивает горные цепи, разражается чудовищными потопами, выжигает цветущие долины раскаленными пепловыми тучами, рассылает по всей Земле мириады все новых и новых вирусов.

Дети вырастут – разберутся?

Но чьи дети?

Гай видел нежную линию лба, чуть приподнятые уголки губ Гайи, – раньше такая малость его смиряла. Но теперь он боялся. Он страшно боялся. Красота действовала на него удушающе. Он предпочел бы общество матери Хайке, а не зеленоглазой красавицы, пытающейся разобраться с его тестированием. В Экополисе он никому не нужен, это, наконец, дошло до него. Все отправились в будущее, а его забыли. Он пытался войти в вагон, а его оттолкнули. Он остался один на грязном безымянном полустанке, которому грозит обязательная и скорая медитация (в понимании офицера Стууна). А в поезде, умчавшемся в будущее, нежная Мутти с наслаждением изучает арабскую каллиграфию. Там много других людей, которые когда-то считались его друзьями. И Гайя рядом только потому, что ее интересуют документы Тэтлера. Они могут восстановить справедливость и повлиять на события. Смешно. Вряд ли она верит в это. Для Гайи эти несколько часов – всего лишь красивое прощание. Она решила расстаться с прошлым вот так. Ничем помочь она мне не могла. Как я ничем не мог помочь брату Худы или той болотной женщине, что выкормила меня грудью. Даже родной сестре… Ведь за ее спиной поблескивали глаза уродцев… Как гнилушки…

Его передернуло от ужаса.

– За что Отто попал в камеру?

– За длинный язык.

Прозвучало двусмысленно.

– Этого теперь достаточно?

Она поняла. И не улыбнулась:

– Мы вынуждены. Все изменилось. Все кардинально изменилось. Тобой два года назад Дьердь тоже заинтересовался не случайно. Вспомни, – она наконец посмотрела на него – Экополис готовится к Референдуму, все ждали событий, и в этот момент появился ты. Из провинции, граничащей с зараженными областями. И у тебя когда-то пропала сестра. А она когда-то жила с Гаммельнским Дудочником. А он провоцировал события во времена и более спокойные. Нет, нет, ты не должен думать о Дьерде плохо, – спохватилась она. – Он обязан следить за событиями. К тому же твоя сестра. В те годы на нее многое было завязано. Она занималась вроде бы обычными бактериями. Риккетсии и вольбахии, я ведь не ошибаюсь? Они не вызывают в организме человека особых осложнений, но штаммы, выращенные твоей сестрой, всегда проявляли заданную агрессивность и избирательность.

– Заданную?

– Нуда. Они убивали только женские зародыши. Я сама видела снимки, сделанные с помощью электронного микроскопа. Зародышевые клетки были набиты риккетсиями, как вечерний паром в час пик. Это достижение твоей сестры, Гай, – послушные бактерии. Ты, правда, не знал об этом? Возможно, твою сестру похитили не случайно. Она ведь добилась весьма выразительных результатов также в работе с белками-гистонами. Тэтлер внимательно следил за достижениями нашей науки. Понимаешь, как все сложно? Гены в живых клетках одинаковы, у них только программы разные, они включаются и выключаются в соответствии с какими-то внутренними причинами. Без знания этих программ даже выясненная последовательность генов ничего не даст самому вдумчивому исследователю. Твоя гениальная сестра сумела расшифровать код более головоломный, чем геном. Он записан не в ДНК, он зашифрован в структуре белков-гистонов. Раньше на эти белки смотрели только как на каркас, как на некую примитивную «скорлупу», в которую упакована ДНК, но все оказалось гораздо сложнее.

– Ты говоришь так, будто я явился сюда за этими сведениями…

– А как мне верить? Твое лицо обезображено. Ты хромаешь. Сломанные кости срослись неправильно. Ты не раз пережил болевой шок, почки работают слабо, сердце дает сбои. У тебя нет никаких шансов на реабилитацию…

Не поднимая глаз, она спросила:

– Хочешь выступить на Большом Совете?

– Мне никто этого не предлагал.

– И не будут, – кивнула Гайя.

Некоторое время они молчали.

Гаммельнский Дудочник не видел их, не мог видеть.

Он умывался. Он делал это неопрятно, вода капала на синий пол камеры. Было видно, что руки Отто Цаальхагена до самых ногтей заросли редкими рыжеватыми волосами.

– Он выглядит совсем как урод…

– А он и есть урод. Он выпал из темы, не вписался в новую жизнь. Ему, видите ли, противны грязь, паразиты, крысы, правда, новая мораль его не привлекает. Он называет мир Экополиса абсурдным, хотя собственные его представления о мире гораздо абсурднее. Как можно одновременно жить в двух абсурдах? – удивленно развела Гайя руками. – Думаю, что высылка ему поможет. Он любит указывать на то, что мы слишком бесцеремонно вмешивались в планетарное развитие, низвели прародительницу-биосферу до уровня подсобного хозяйства. Что ж, на Территориях он убедится в том, что «хозяйственная деятельность» уродов убивает биосферу гораздо интенсивнее. Пусть поживет среди мертвых пустынь, в скученных городах, среди больных уродов и полудохлых зверей. Дело ведь не в личном выборе, Гай. Эту стадию мы уже прошли. Дело в глобальных закономерностях. Бесчисленные трилобиты просто не могли выжить в новых, более холодных морях…

14.

-…проголосуем за Референдум. Тогда программа Языков будет закрыта.

– Разве это не ухудшит ситуацию?

– Чем хуже, тем лучше.

– Я не понимаю…

– Ты пробовал Язык на вкус?

– Хотел, но не получилось. Я не успел дойти до ближайшего.

– Считай, тебе повезло.

– Вы чем-то начиняете Языки? – догадался он. – Вы воздействуете каким-то образом на людей?

– На уродов, Гай. Исключительно на уродов.

– Пусть даже так. Чем вы на них воздействуете?

– Тебя ведь не техническая сторона дела интересует, правда? – глаза Гайи зеленовато блеснули. – Язык полезен. Ничего плохого, кроме хорошего. Язык сам продуцирует белок, убивающий болезнетворные бактерии. Кстати, ген, синтезирующий этот белок, выделен твоей гениальной сестрой. Мы научились встраивать его в геном Языка. Болезнетворные бактерии, надеявшиеся пополнить свой рацион за наш счет, были сильно разочарованы. Да, Гай, с некоторых пор послушные бактерии, выращенные твоей сестрой, входят в состав всех Языков. Попав в кровь, они разносятся по всему организму. Информация, получаемая ими, преображается в поражающий фактор. Только по этой причине женщины Южной Ацеры перестали рожать девочек. Говорят, там и женщин-то уже не осталось.

– Разве это не секрет?

– Время секретов кончилось, Гай. Скоро мы проголосуем за Референдум. Есть большой смысл ускорить события. Теперь в программу послушных бактерий мы закладываем данные об определенной структуре гена или целой комбинации генов. Как ты, наверное, понимаешь, они воздействуют только против определенных объектов. Одно время твоя сестра работала с биохимиком Кимом Курагиным? Ты знал об этом? – Гайя прищурилась. – Если скажем, обработанный нами кусок Языка съест рыжая девушка с зелеными глазами, такая, как я, послушная бактерия не причинит этой девушке никакого вреда. Она будет рожать, она будет рожать и девочек. А вот яркой брюнетке с темными глазами или голубоглазой блондинке это не удастся. Послушная бактерия сразу включит программу. Ты проходил через зараженные города, Гай, и многое видел. Какие-то вещи, наверное, поразили тебя особенно. Выступи на Большом Совете. Это мое предложение, я сумею довести его до утверждения. Пусть все увидят: вот это наш брат. Он был таким, как все мы. А стал уродом. Уверена, сомневающихся после этого не останется. А ты найдешь отдых в Южной Ацере…

– …как латимерия в придонных течениях…

– Если и так, – улыбнулась Гайя. – Лучше умирать в уединенной и тихой бухте под присмотром опытных врачей, чем разлагаться, медленно превращаясь в стонущую мерзкую слизь. Несколько спокойных лет мы тебе обещаем.

– Но…

Гайя остановила его:

– Ты же биоэтик. Ты знаешь, что эволюция необратима. Время от времени на Земле возникают подобные ситуации. Мы больше не хотим их повторения. Мы слишком долго зависели от прародительницы-биосферы. Ротовое отверстие, так удачно расположенное под органами обоняния и глазами, мы получили от акулоподобных предков; эти вот удобные челюсти и костный остов – от кистеперых рыб; набор крепких белых зубов, приподнятость лба, обаятельная улыбка – да, за всем этим стоит природа, но хватит, хватит, мы не хотим больше зависеть от природы!

– Но так можно дойти и до чистки по одаренности.

– А почему нет? Твоя сестра это пробовала. Одно время она занималась геном дефицита внимания. Снабжала послушные бактерии специальным триггерным механизмом. В организме здорового человека бактерии никак себя не проявляли, но стоило ему пожаловаться на рассеянность и начать принимать определенные препараты, как бактерии активизировались.

– Значит, Отто был прав?

Гайя удивленно взглянула на Гая.

– Крысолов уже поднес дудочку к губам?

15.

-…устал.

– Выпей это.

– А если я усну?

– Тебе еще многое предстоит.

– Ну да… На задворках жизни…

– Зато среди тех, кто тебя понимает.

Несомненно, Гайя имела в виду пассажиров будущего парохода.

Один из них – Гаммельнский Дудочник – снова устроился на низеньком стульчаке.

– Он не чувствует, что мы его видим. Привыкай. На Территориях все будут находиться под наблюдением.

Ну да, отдаленный поселок на берегу затерянной бухты. Ежедневные ссоры с Отто Цаальхагеном. Уроды с неустойчивой психикой, беспрерывный поиск воды и пищи, хоть как-то соответствующей нормам. Ряд волшебных изменений милого лица. Правда, я жил так все последние годы, мне ничему не придется учиться. Может для простоты мы там вернемся к представлениям о плоской Земле. Почему нет? Сердце у Гая ныло. Почему за достижения декоративной каллиграфии нужно платить так дорого? Почему за будущую высадку на Марс надо платить массовыми смертями, свирепыми драками из-за самки, унизительным отстаиванием очередей к Языкам?

– Мое выступление в Большом Совете будет считаться Заслугой?

– Не вижу ничего, что может этому воспрепятствовать.

– И я смогу сам выбрать Подарок?

– Конечно, Гай.

Он не ждал другого ответа, но не ощутил ничего.

Это в романах Гаммельнского Дудочника герои постоянно хватались то за сердце, то за голову, то им отказывали руки-ноги. Конечно, я сделаю все, чтобы чудовищный гнойник не разросся по всей планете. Уроды обречены, Гайя не преувеличивает. Но раз так, я тоже не уйду с пустыми руками.

Он почувствовал себя увереннее.

Гаммельнский Дудочник топал по синему полу. Время от времени он некрасиво подергивал головой. Наверное, его так жестоко били, что он частично потерял контроль над собой. Я никогда не стану таким, сказал себе Гай. Пусть мне сломают шею, но таким я не стану.

– Я выступлю.

Гайя облегченно вздохнула.

– А этот пароход? – спросил он. – Куда пароход отправится?

– Сперва на Соа. Думаю, что сперва на Соа. А потом в Южную Ацеру, там все берега изрезаны бухтами…

Она продолжала говорить, но Гай не слышал.

Ему вдруг ужасно захотелось жить. И не в закоулках Экополиса.

Он вдруг захотел пыльных дорог и странных зверей, которые с деревьев бросаются в людей шишками. И чтобы красные ночные звезды висели над головами. И чтобы пейзажи кислотного цвета постоянно менялись. И чтобы вести за собой упрямую женщину, тащить ее за руку, орать на нее, доказывая, что жизнь – это всего лишь жизнь, а разум – всего лишь искусственная надстройка. Любовь под звездами, страстный стон. Скалы, расщелины, вкатывающиеся в них валы. Бессмысленная вечность. Правда, скалы простоят еще миллион лет, а у меня лет пять… Совсем немного… Хотя Гайе и такой срок покажется пожизненной каторгой…

Миллиард против семи. Конечно, неестественное соотношение.

Если судьба уродов предопределена, зачем спорить? Правильный выбор – это выбор победителя.

Всего лишь.

16.

…всего миллиард, зато способный достичь блаженства. Гайя молча смотрела на уснувшего Гая. Язва на щеке спящего напомнила ей фиолетовую розу.

Все, никаких роз!

Даже ассоциации должны быть другими.

Она машинально прокручивала программу гинфа.

Железный кристалл в керамическом сосуде чудесно сверкнул, попав ей под локоть. Но в искусственных цветах нет злобы. Гинф послушно раскидывал пучки волшебных цветных лучей.

Гай Алдер…

Биоэтик II ранга…

Двадцать семь лет…

Дежурный администратор Линейных заводов…

Авария на Химическом уровне… Отравление газами, шок, множественные повреждения внутренних органов… Прошел курс реабилитации…

Командирован в Экополис… Предположительно – пропал без вести при вылете на Территории…

Неужели тот выброс на Химическом уровне был так опасен?

Гайя вошла в Закрытые ссылки. Как член Комитета биобезопасности она имела на это право. Действительно, два года назад биоэтик Гай Алдер проходил контрольное тестирование, но технический сбой не позволил получить надежный результат, а дополнительный ген-анализ, проведенный по крови, взятой с носового платка биоэтика (платок нашли в выделенном Алдеру флипе, оставленном им у причала), окончательно похоронил надежды. Правда, через некоторое время выяснилось, что кровь на платке принадлежала не Гаю Алдеру, а некоему уроду, выловленному им в водах бухты. В Отчете Нацбеза, помещенном в Закрытые ссылки, прямо указывалось на это.

Гайя взглянула на часы. Обычно результаты тестирования поступают в Сеть в точно определенное время. Давно следовало связаться с инженером Кальдером, обещавшим ей обзорную прогулку по возрождаемому космопорту. А в «Клер-клубе» Гайю ждали художники Северной группы. Конечно, снежинки не являются формами жизни, но они прекрасны. Глядя на спящего урода, Гайя не испытывала никакой жалости. В салон Красоты она уже опоздала, но спортивный зал открыт круглые сутки. Конечно, этот урод выступит на Большом Совете. Вряд ли сон освежит его, но это неважно. Невозможно в одночасье привыкнуть к тому, что ты уже не тот, кем привык себя считать. Это так же трудно, как обывателю представить себя в виде ДНК, выделенной из твоей же слюны. ДНК – даже не организм. Но и к этому надо привыкнуть. А Гай отсутствовал два года. Целых два года. Он навсегда выпал из жизни.

Заслуга…

Подарок…

В его голове путаница.

Гайя улыбнулась. Волшебный свет лег на лицо, придал мягкости зеленоватым глазам. Гай действительно превратился в урода. Он решил, что обмануть нас так же просто, как Тэтлер обманывал уродов. Он решил выступить на Большом Совете, а потом указать на меня кривым изуродованным пальцем.

Пусть укажет.

Пусть выкрикнет на весь Экополис: «Эта женщина – мой Подарок!».

Пусть все увидят от южных бухт до самых дальних разделительных линий на что способен переродившийся урод. До него никак не дойдет, что он выпал из круга. Когда-то иудеям разрешалось отрекаться от Бога в час смертельной опасности, – но такой час переживает сейчас Есен-Гу. Пока Референдум не проведен, мы можем обещать все.

Пусть надеется.

17.

…скажет, проснувшись: «С тобой рядом легче дышится». Он обязательно так скажет. Даже скучно читать такие простые мысли. «Зачем человека тянет за горизонт?.. А если за горизонтом страшное?..» Даже во сне мозг Гая усиленно работал.

Над Нижними набережными шелестел дождь. В «Клер-клубе» ждали художники Северной группы. Наверное, я успею. Обычно сотрудники Нацбеза появляются быстро. Сдав урода, я успею в «Клер-клуб», а оттуда Кальдер увезет меня… Лучший из лучших… Такие, как Кальдер, полетят к звездам…

Широкий рукав Гайи медленно наливался нежным ласковым светом.

Она смотрела на Гая: как он ужасен! И приказывала себе: не отворачивайся!

Рукав светился, сердце сладко покалывало. Этот урод решил, что меня, как самку, можно увести в болота Южной Ацеры. Сопротивление только позабавило бы его. Все эти семейные ячейки уродов – одно вранье, грязь и болезни. Их младенцы сразу рождаются уродами. Большинство из них умирает, даже не поняв, не осознав прекрасного мира, в который явились на такой краткий срок. Гаю будет легче дышать в гнилых лесах на берегу серой доисторической бухты. Под ударами ветра вода в бухте будет колебаться и трястись, как желе Можно подумать, что это зарождается новая жизнь. На самом деле умирает прежняя.

Какое у него ужасное лицо. И язвы, как розы.

Вызвав Нацбез, Гайя как бы замешкалась: «Сейчас я сменю канал…».

Это прозвучало убедительно. Гайя любила общаться с профессионалами. Обманывать приятно только профессионалов. Одновременно это является их контролем. Но по честному, она ждала результатов анонимного тестирования.

И цифры появились. Целый букет веселых пляшущих цифр.

Собственно говоря, эти был генетический портрет Гая Алдера – нынешнего и вчерашнего. Его наследственность, отклонения, предрасположенности. Роясь в беспомощной памяти Гая, она все время наталкивалась на руины. Неудавшийся космонавт… Закрывающиеся программы… Какая-то страшная болотная женщина… Нелепые имена… Мысли о жратве… Офицер Стуун, крысы…

Наивность урода изумляла Гайю.

Конечно, документы Тэтлера были найдены еще два года назад.

Практически полный список Носителей – вот какой документ попал в руки Тэтлера, вот что прятал в личном водном гараже Герой Территорий. Почти полный список всех засекреченных гонцов, в течение двух лет обязанных явиться в Счетную комиссию при Большом Совете. Голоса, принесенные Носителями определят судьбу Референдума.

Как Тэтлер собрал такую информацию? Успел ли передать список уродам?

Вряд ли. Он вовремя сгорел в бокко. Его сожгли сами Уроды. Случайно, конечно, но это не имеет значения. Ведь только уроды способны стрелять по собственному будущему. Гай оказался в те минуты рядом с Героем Территорий, так бывает. Любой из нас каждый день проходит мимо узловых моментов чужих жизней. Одному везет, другому Меньше. Гай и не подозревает, что он Носитель. Но уже два года назад он прибыл в Экополис именно в этом качестве: Носитель от Южной Ацеры. И остается им до сих пор. Поэтому мы и выпустим его на подиум. Пусть выложит перед Большим Советом пресловутый Шестой довод брата Зиберта, так уверенно предрекавшего конец света. Пусть считает, что зарабатывает исключительно Заслугу, спасает свое жалкое будущее; на самом деле специальная аппаратура лишь считает из его подсознания голоса, отданные избирателями Южной Ацеры.

Какой парадокс: урод, голосующий за Референдум!

Она улыбнулась. В сонном сознании Гая плавала еще какая-то мысль. Даже не мысль, а легкое воспоминание. Тень воспоминания. Несколько туманных невнятных слов, считанных с какого-то материального носителя. Но они его тревожили, он даже во сне не мог от них отделаться.

Гайя перебросила рыжеватые волосы с плеча на плечо.

Красивое движение. Она повторила его, повернувшись к полированной стене.

Чуть увереннее. Вот так, плавно. Если я помогу уроду, мне никогда не увидеть будущего. Слегка приподнять уголки губ. Если я помогу ему, не будет ни «Клер-клуба», ни звезд, ни праздничного салюта над Экополисом, ни звездных программ, ни фосфоресцирующих керби, ни чудесных набережных. Глаза не следует округлять даже изумившись. Это вульгарно. Туффинг не требует таких движений. Гайя зажмурилась. Свет глаз пугает уродов. Если я помогу уроду, не будет больше снежинок под северным небом, а в салонах Красоты забудут мое имя. Отступников не следует помнить, они вне памяти, вне времени, их нет. Если я помогу уроду, останутся только грязь, усыхающие Языки, бесконечные очереди под сумрачными кислотными дождями, отрыжка от плохой пищи и ужасающие неизлечимые болезни. Руки покроются сыпью, кожа полезет клочьями. Если я помогу уроду, то навсегда останусь на его уровне.

Нет, у меня впереди тысячи чудес.

Гайя чуть приподняла плечо. Художники в «Клер-клубе» хотят поразить меня формами и светом снежинок, но я сама поражу их. Светом, лучащимся из зеленых глаз. Вот так, наивно вскинуть ресницы. Я свечусь, как волшебная снежинка. Весь рукав пылает, кровь плавно обмывает каждый сосуд. Как я хочу!

«Где ты, Гай, тетя, Гайя».

Чего только не плавает в сонной памяти урода, повела она красивым плечом. Наверное, воспоминание о какой-то самке. Любовь под москитами. Даже подумать страшно. Нет, нет, решила она. Пора его разбудить.