Завтра наступит вечность.

ПРОЛОГ.

Краешек Земли показался в левом нижнем углу лобового экрана. Планета была повернута ко мне Индостаном, но сам полуостров прятался в облаках, выставляя на обозрение объедок западного побережья. Над океаном копились новые облачные массы, чтобы, набрав силу, атаковать сушу. Ничего не поделаешь, муссонный сезон.

Прежде я был уверен, что когда-нибудь мне надоест глазеть на Землю со стороны, как рано или поздно надоедает однообразный ландшафт, несмотря на погоду и сезонные изменения. Однако пока не надоело. Когда летишь на высоте полутора тысяч километров, Земля успевает поворачиваться под тобой прежде, чем ты успеешь посетовать на однообразие. А на следующем витке она уже другая – и сама успела немного измениться, и ты ее видишь с другого ракурса. Жаль только, что в моей капсуле нет иллюминаторов – есть экран, и неплохой, но это все равно не то.

Вся пакость в том, что капсула не должна отражать никаких радиоволн в диапазоне от метров до миллиметров. Многослойная склейка иллюминаторного стекла их отражает, хотя и слабо. Тем не менее это отражение на порядок выше допустимого. Трехсантиметровый объектив камеры – вот и все, что конструкторы капсулы могли себе позволить оставить вне поглощающей поверхности. Ну, еще антенны и сопла двигателей. Строго говоря, и этого много. Каждая операция проводится в рамках расчетного риска.

Наружный слой обшивки – специальный пластик. Понятия не имею, из чего его делают, это что-то шибко высокотехнологичное, но наносится он при помощи обыкновенного пульверизатора. Как всякий пластик, он сильно «газит» в вакууме, страдает от бомбардировки космическими молекулами, не говоря уже о пылинках, и быстро стареет, поэтому процедуру напыления приходится повторять чаще, чем нам бы того хотелось. Нудная процедура, но совсем не трудная, ее можно проделывать прямо в ангаре. Куда труднее возобновлять поглощающий слой на обшивке квазистационарной станции «Гриффин», или попросту «Гриф», – тут не обойтись без многочасовой работы в открытом космосе, удовольствие ниже среднего.

Говорят, что «на подходе» какой-то новый поглощающий материал, практически полностью гасящий в себе не только радиоволны, но и инфракрасные лучи. Для наших капсул он бесполезен, а «Гриф» будет покрыт им только с нижней стороны, обращенной к Земле ну и, понятно, к научным спутникам НАСА и Еврокосмоса с их инфракрасными детекторами. Иначе нельзя. Законов термодинамики еще никто не отменял: поглощающий объект должен светиться в тепловом диапазоне как абсолютно черное тело, если его обитатели не хотят испечься по типу пирогов в духовке. Избыток энергии надо куда-то сбрасывать. Ходят слухи, что со временем этим избытком будут подзаряжаться аккумуляторы станции, но когда наступит это время, никому не известно.

– Третий, ты готов? – каркнуло прямо в ухо. Я убавил громкость и взглянул на монитор локатора. Пусто.

– Готов. Но я его не вижу.

– Не торопись. Выход на дистанцию поражения через две минуты. На всю работу у тебя не более семи секунд.

– Бездна времени.

– Удачи.

Мне и делать было нечего – меня наводили на цель. Капсула следовала по инфракрасному лучу той длины волны, которая никогда не достигает земной поверхности, поглощаемая атмосферными молекулами водяного пара. На той же примерно волне осуществлялась связь. Я знал, что пластик на поверхности моей капсулы имеет минимум излучения как раз в «окнах» прозрачности земной атмосферы. С точки зрения земного наблюдателя, пяти тонн металла, пластика и приборов, окружающих мой бесценный организм, попросту не существует в природе.

Разумеется, меня может случайно засечь спутник, сканирующий небо в поисках опасных астероидов, кометных ядер и прочей дряни, что охотнее светит в тепловом диапазоне, нежели в видимом. Но я – быстродвижущийся объект. Скорее всего при обработке данных меня примут за обычный спутник, сбившийся с орбиты. Это никого не удивит. Как это ни кажется странным на первый взгляд, у американцев мониторинг спутников, особенно старых, выработавших ресурс, поставлен из рук вон плохо, официальным параметрам их орбит можно верить только с большой опаской. А лучше не верить совсем.

Цель? Она меня не обнаружит. Ей нечем обнаруживать. Во-первых, спутник противоракетной обороны не лоцирует «вверх», ему это попросту не нужно, а я захожу на цель именно сверху, как филин на зайца. Во-вторых, данный конкретный спутник вообще не действует, он не более чем беспорядочно вращающаяся мертвая железяка, подбитая одним из моих коллег в прошлом месяце. Подбил он ее, к сожалению, неудачно: импульс был недостаточен, расчет показал, что никчемный кусок металла сгорит в атмосфере не раньше, чем через год.

Такое бывало и прежде и поначалу никого особенно не удивляло – видимо, списывалось на случайные столкновения с метеоритами и космическим мусором. Иногда это случается. Можно, однако, примириться с потерей одного спутника глобальной системы ПРО, ну двух, ну от силы трех, однако не позднее четвертого возникает закономерный вопрос: почему? А после двух десятков издохших аппаратов данный вопрос достигает невиданной остроты. Почему гибнут спутники именно этого типа? Главное, почему они с орбиты-то сходят? Одновременный отказ систем телеметрии, передачи информации и ориентации да еще с совершенно диким предсмертным импульсом? Конструктивные дефекты? Не исправленные после многих неудач? Ой, коллеги, тут что-то не то…

Так что этот недобитый спутник я должен был завалить во что бы то ни стало. Он собирался летать слишком долго. Так долго, что не могло не возникнуть соблазна снять его с орбиты и доставить на Землю для изучения.

Думаю, они не исключали, что найдут в спутнике дырку и, возможно, расплющенную пулю.

Шаттл «Пасифис» стартовал три часа назад. К сожалению, мы поздно разгадали, в чем состоит главный интерес военных астронавтов. Поняли это только тогда, когда они провели корректировку своей орбиты. Мешкать не стоило.

– Цель видишь?

На мониторе появилась отметка от цели. Совсем крошечная. Секунду спустя чуть ниже ее возник столбик цифр.

– Вижу.

– Не напрягайся. У тебя тридцать секунд до выхода на дистанцию.

– Я и не думаю напрягаться.

Я врал. Моя траектория была рассчитана таким образом, что у меня был один-единственный заход. Теоретически вероятность промаха довольно низка… но все же такие случаи бывали. Конечно, повозившись как следует, можно было поймать цель на следующем витке. Вот только на этот раз времени у меня не было – или я вобью мертвую железяку в атмосферу на первом заходе, или свое попорченное изделие подберут хозяева.

Край экрана украсился второй отметкой – от «Пасифиса». Шаттл шел километрах в тридцати позади кувыркающегося спутника и чуть ниже. До их окончательного сближения оставалось менее часа.

До начала стрельбы – двадцать секунд.

Надпись «Цель захвачена» ровно светилась. Я откинул колпачок на рукоятке управления стрельбой и положил палец на кнопку.

Восемнадцать…

Простейший и надежнейший способ уничтожить спутник из космоса – не пуск ракет, не постановка помех, не луч рентгеновского лазера и даже не могучий электромагнитный импульс, нокаутирующий чувствительную аппаратуру, а обыкновенная пулевая стрельба. Большинство наших капсул оснащено четырьмя скорострельными пулеметами, жестко закрепленными вдоль продольной оси. Чтобы прицельно стрелять, приходится маневрировать. Точной центровки никогда не бывает, и, чтобы капсула не начала вращаться от отдачи, система ориентации, управляющая подруливающими движками, жутко сложная и быстродействующая. Все равно конус разброса пуль получается тот еще. Зато расчет упреждения автоматический, и, если все исправно, пилоту остается лишь вовремя нажать на кнопку.

Центровое попадание в цель – это импульс в триста килограммов, направленный наискось, против движения цели и к Земле-матушке. Пуля довольно мягкая, вся кинетическая энергия достается цели. Скорость сближения тоже играет свою роль. Нельзя сказать, что при попадании спутник прямо-таки сносит, – но орбита понижается, и возрастает ее эксцентриситет. Сейчас для того, чтобы парни с «Пасифиса» никоим образом не успели подобрать свое имущество, я должен был всадить в цель не менее четырех пуль.

Пятнадцать секунд…

Остальные пули пройдут мимо и лягут в атмосферу. Когда это происходит на ночной стороне планеты, кое-кто может полюбоваться серией странных метеоров – медленных, но довольно ярких и вдобавок с перемещающимся на глазах радиантом. И действительно, такие сообщения были. Один любитель из Нью-Мексико даже ухитрился заснять спектр метеора-пули и не постеснялся отождествить в нем линии свинца и меди, о чем и написал в астрономический журнал. Разумеется, парня подняли на смех, поместив его письмо в разделе «Курьезы».

Двенадцать секунд…

У новых капсул иное вооружение – не пулеметы, а безоткатка с картечными зарядами. Это лучше во всех смыслах. Во-первых, наводка куда точнее. Во-вторых, картечины не свинцовые, а отлиты из сплава, подобного метеоритному железу, так что не только любитель, но и профессионал не найдет в их спектре ничего удивительного. В-третьих, промазавшие картечины влетят в атмосферу веером, что гораздо естественнее, а не серией. Такие метеорные веера образуются при разрушении каменюки размером с кулак на мелкие горошины. В-четвертых, это само по себе забавно: на дворе двадцать первый век, а мы лупим по спутникам картечью, как по кирасирам. А в-пятых, и тут уже нет ничего забавного, из безоткатки в принципе можно стрелять и снарядами – но это так, на всякий случай. Заказов на уничтожение шаттлов и космических станций у нас пока не было и, надо надеяться, не будет.

А если будет, то пусть их выполняет кто-нибудь другой.

Однажды, будучи очень зеленым новичком, я спросил у коллеги, знает ли президент о Корпорации. Как ни странно, я получил откровенный ответ: «И да, и нет. Ему выгоднее не знать и даже не подозревать». По большому счету мы неподконтрольны. Нас терпят и даже поддерживают за то, что иногда мы выполняем тот или иной «госзаказ». Чем я в данный момент и занимаюсь, гробя чужие противоракетные спутники, восстанавливая военный паритет и заметая следы «преступления».

Десять секунд…

Никакое это не преступление, просто работа такая.

Полвека назад государство сожрало бы нас с потрохами, переварило и включило в себя в сильно ухудшенном варианте – пожалуй, только для того, чтобы мы разлагались вместе с ним. Тридцать лет назад оно сумело бы сделать то же самое, но уже не столь легко. Двадцать лет назад оно, возможно, уже отступилось бы – но тогда Корпорации еще не существовало. А десять лет назад, когда мы уже существовали, государство как раз обзавелось очень тонкой кишкой и не могло ровным счетом ничего, так что мы остались сами по себе, в каковом качестве пребываем и поныне.

Мы очень молоды. Любая созданная людьми структура – она как человек, и точно так же она проходит стадии бестолкового детства, бурной молодости, творческой зрелости и так далее, пока не впадет в старческий маразм, в каковом может застрять надолго, но в конце концов труп все равно закопают. Любопытно, что этот цикл более или менее совпадает со средним сроком человеческой жизни. Хотя это как раз понятно: любая общественная структура управляется людьми. Уходят зачинатели – и отрицательный отбор делает свое дело.

Жить надо долго, но в меру. Не желаю на старости лет увидеть Корпорацию в маразме.

Впрочем, для пилота этот шанс не слишком велик. Чересчур много случайностей. Вот как откажет сейчас маршевый двигатель – долго ли я продержусь на орбите? Полвитка.

Девять…

– Третий, ты в порядке?

– В порядке, не мешайте работать.

Наверное, телеметрия идет ненормальная. На «Грифе» волнуются.

Восемь…

Жаль, нет времени выровнять скорости, подойти к цели вплотную и смести ее с орбиты шквалом свинца в упор. А еще жаль, что у меня пулеметы, а не орудие – влепил бы один снаряд, и всех делов…

Цель существовала только на мониторе локатора – я не видел ее на обзорном экране. Не так-то просто разглядеть быстро перемещающуюся светлую пылинку на фоне облачного покрова над дневной стороной планеты. Зато я видел шаттл – он полз низко над горизонтом и в косых солнечных лучах сиял, как нарядная елочная игрушка.

Семь…

Пожалуй, в первый раз я ощутил что-то вроде укола совести. Умом я понимал, что делаю работу, от которой моей стране по меньшей мере не станет хуже, и знал, что я обязательно доведу ее до конца. До Штатов мне попросту не было никакого дела, как и до их военно-космической программы, а вот перед теми ребятами, что сидели в «Пасифисе», было немного стыдно. Они гнались за куском железа, не ведая, что сейчас я уведу его у них из-под носа… тайно, как вор. И впервые я подумал, что у меня не такая уж хорошая работа.

Шесть…

Пламени из стволов они не увидят – там надежные пламягасители. Зато вполне могут заметить короткие хаотичные вспышки – работу моих двигателей ориентации. Если бы тем дело и кончилось, вряд ли астронавты стали бы докладывать вниз о каких-то там вспышках. Иной раз в космосе и не то мерещится, болтающаяся возле иллюминатора отшелушившаяся частица краски может быть принята за летающую тарелку. Знаю, видел.

Пять…

Совсем иное дело, если странные вспышки совпадут по времени с внезапным изменением курса мертвого спутника, – в этом случае не доложить нельзя. К каким выводам придут эксперты в Пентагоне, мне неведомо и меня не касается…

Четыре…

…ясно только, что по-прежнему списывать потери спутников на шальные метеориты они не смогут даже в том случае, если будут иметь горячее желание это сделать. Природа еще не выдумала метеориты, избирательно поражающие спутники определенного назначения.

Три.

А жаль, что не выдумала…

Два.

Я сглотнул. Вдохнул поглубже. Спокойно, теперь очень спокойно…

Один.

…у меня семь секунд, целых семь, это действительно бездна времени…

Ноль.

Я вдавил кнопку в рукоятку. Подержал секунду, отпустил. Терпеть не могу, когда капсула трясется, как припадочная, да куда ж деваться? Выждал паузу в полсекунды, нажал снова. Очередь – пауза, очередь – пауза. И еще раз, и еще. Можно было лупить и безостановочно, но рассеяние в этом случае чрезмерно увеличивалось. При очередях ремни натягивались – капсулу заметно сносило назад.

Во время второй паузы я заметил попадание – на мониторе под отметкой от цели побежали цифры. Заметил второе, когда цифры поскакали быстрее, и, кажется, третье. Дал еще две очереди и убрал палец с кнопки. Были ли еще попадания – покажет домашний разбор.

Я воровато оглянулся на «Пасифис». Челнок шел как шел, практически не приблизившись. О том, что творилось сейчас на его борту, оставалось гадать. Но свой спутник они почти наверняка потеряли окончательно…

Во всяком случае, свое дело я сделал.

Надо будет попроситься на другую работу. Спутники – красивые игрушки, жалко их ломать. А уж если приходится, надо делать это вовремя, а не под самым носом у хозяев.

Ох, чую, рано или поздно они догадаются втайне навесить на очередной спутник локатор миллиметрового диапазона, сканирующий всю небесную сферу. На малом расстоянии капсулу, подобную моей, обнаружить в принципе можно. Что мы тогда будем делать?

Совершенствовать маскировку и средства нападения, вот что. И не «будем делать», а уже делаем. Постоянно.

В любом случае у всенародного президента беспроигрышная позиция. Какие такие боевые корабли-истребители? Что вы, господа, вам самим-то не смешно? Откуда им взяться? В наше время скрыть незаконный запуск немыслимо, а по всем законным запускам имеется исчерпывающая и внушающая доверие информация. Более того, она в основном правдивая. Доказать, что Россия тут ни при чем, большого труда не составит.

А она и вправду ни при чем. «При чем» мы.

Корпорация. Затасканное и не очень симпатичное слово, вдобавок лишь отчасти отражающее суть дела, но мы им обходимся. Избранные. В каком-то смысле – боги, да простят меня верующие. В утешение им скажу, что мы не всемогущи. Да и не бессмертны, как ни жаль.

И, как всякие боги, часто принуждены заниматься рутиной.

Кто сказал, что у богов райская жизнь? Всевозможные райские сады созданы богами, но не для богов.

– Третий, как дела? – Дежурному оператору не терпелось.

– В порядке, – отозвался я.

– Ты попал в него.

– Знаю.

– Сейчас начнем тебя возвращать, потерпи минутку.

Возвращение на станцию по инфракрасному лучу на дистанционном управлении – удобная штука. Капсула пропустит шаттл мимо себя, затем развернется и включит маршевые. Часа через три я сниму пропахший по€том полетный костюм, приму душ и пойду на разбор полета. Так и будет… почти наверняка.

Можно было расслабиться, но не получалось. Почти – оно и есть почти. Трудно сохранять невозмутимое спокойствие, когда знаешь, что падаешь на Землю. Техника, даже самая надежная и многократно задублированная, может отказать. И дистанционное управление, и ручное. Даже когда в капсуле нахожусь я.

Пять месяцев назад при возвращении с аналогичного задания погиб Толя Фомин. Собственно, никакого возвращения не получилось вообще – отказала двигательная установка. Отбуксировать капсулу было нечем. Толя сгорел над Тихим океаном. Должно быть, островитяне любовались красивым болидом…

Легкий толчок – и краешек Земли исчез с переднего экрана. Затем секунд двадцать поработали маршевые – по субъективным ощущениям, перегрузка была трехкратная. Пока все шло штатно. «Гриф» тянул меня к себе. Я выходил на промежуточную орбиту, чтобы рвануть с нее на высоту тридцати пяти тысяч восьмисот километров.

Я летел домой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛЮБИМЕЦ ТЕХНИКИ.

Можно очутиться на дне и не достигнуть глубины. Станислав Ежи Лец

Глава 1.

Вообще-то я не очень любопытен, но когда в первый раз увидел ту дыру за магистральной трубой, то…

Неправильно мыслите, я в нее не полез. И во второй раз не полез, и в третий. Чего я не видал в том подземелье? Мало ли под Москвой нарыто всяких дыр и нор, не отмеченных ни на одной схеме. Вне Садового кольца еще так-сяк, а весь центр города стоит на сыре с дырками. Из самых глубоких ходов и диггеры не всегда возвращаются, а у них с собой и изолирующие противогазы, и гидрокостюмы, и скалолазное снаряжение – словом, оснастка не чета моей. Для слесаря-наладчика из Мосводоканала чрезмерное любопытство – порок. Иди по трассе и не сворачивай. За любопытных начальство ответственности не несет.

Очень редко, но бывает, что кто-нибудь из работяг пропадает без вести, и о том новичков предупреждают сразу. Да еще мы наврем такому новичку с три короба для пущей боязни – целее будет. Мне тоже врали так, что первый месяц я шарахался от любого бокового лаза, как нервная барышня от мыши. И о внезапных потопах врали, и о дурной подземной эзотерике, и о полчищах ядовитых членистоногих, и о свирепых крысах размером с кабанчика, а я уши развешивал. Не всему верил, конечно, но думаю: пусть позабавятся, зачем лишать коллег удовольствия, верно?

О комарах – особая песня. Понятно, где сыро и тепло, там и комары. Московский комар мелок и зловреден не укусом как таковым, а глубоким знанием человеческой психологии. По адресу хитроумных кровопийц матерились все без исключения слесари, но легенда о подземных комарах была сложена всего одна, и та примитивная: мол, все они перезаражены СПИДом. «Не верю!» – справедливо говорил в таких случаях Константин Станиславский. Я был с ним солидарен, но не снимал с ушей макаронные изделия. Игра в простачка мне даже нравилась.

Только когда старый алкоголик дядя Гоша начал вешать мне лапшу насчет аллигаторов в сточных коллекторах да одичавших людей-мутантов, никогда не вылезающих на поверхность, получился перебор, я ответил обидно и едко, и от меня отстали. Логика, господа! Задохнуться под землей можно, это я вам говорю, и заблудиться проще простого, если полезешь куда не следует, и труп не найдут, а больше нет никаких опасностей, не считая почти стопроцентной вероятности со временем спиться, как дядя Гоша. Специфика тупой и грязной работы. Но я-то пока не злоупотреблял и вообще рассматривал эту работу как сугубо временную!

…Дыра была как раз такая, чтобы пролезть, и из нее шел ток воздуха. Надо сказать, это был довольно свежий воздух, немного влажный, правда, но почти не затхлый. Чудеса. Когда привыкнешь дышать подземной прелой дрянью, чуть более чистая струя кажется воздухом из соснового бора. И я…

Нет, лучше уж я расскажу с самого начала. Должны же вы узнать, каким образом при помощи чашки чая люди попадают в боги, когда события цепляются друг за друга, словно зубья шестеренок. Пожалуй, если бы не та злополучная чашка, вовек бы мне не спознаться с Избранными, жил бы себе и жил, как все. Ходил бы поверху, по асфальту, временами наступая на чугунные крышки люков, и знать не знал, что у меня под ногами. Да и не интересовался бы.

Чашка как чашка. Фарфоровая, в цветочек. Сижу это я с утра в своем закутке, никого не трогаю, паяю схему. И как на грех: нет бы тому пожарнику, как всегда, мимо пройти – сунул-таки он нос за стеллажи, а там я. И из чашки вьется парок приятный – только что отменно заварил.

– Та-ак, – говорит со значением. В лаборатории сразу тихо стало. – Нагревательными приборами пользуемся?

В ответ я молча демонстрирую ему дымящийся паяльник – вот, мол, мой нагревательный прибор, он же орудие труда, и отвали, не мешай техническому прогрессу. Не тут-то было: пожарник явно имел в виду мой чай и сделал на него стойку, как сеттер.

– Ну и что? – говорю тогда, не отрываясь от схемы. – Разрешение на электроплитку у нас имеется. Для технологических целей.

Другой бы отстал, а этот – нет. Настырный. Видно, похмелиться срочно надо, а для этой задачи, по его мнению, лучше технического спирта ничего не придумано. Я бы этому вымогателю налил, хоть и жалко – спирт для дела нужен, – так ведь он, гад, вместо благодарности с дерьмом меня смешает, чтобы показать, кто тут главный человек. Полип, прилипала зловредная. Посему делаю морду кирпичом и продолжаю ковыряться в схеме.

– Та-а-ак, – сипит он с большой и светлой радостью в сипе, ощупав холодную электроплитку. – Правил противопожарной безопасности не знаем? А ну, сей момент давай сюда кипятильник, составлю акт.

Ага, разбежался.

– Какой кипятильник? – изумляюсь я, оглядываясь по сторонам. – Где вы видите кипятильник?

– А это что? – тычет он в кружку.

– Чай, – констатирую я. – Черный, байховый. Зеленого не употребляю, он мочегонный. А вы что подумали? Пиво?

– Так, – гонит он в азарте. – А чем воду кипятил?

– Взглядом, – отвечаю я так серьезно, что за стеллажами кто-то начинает сдавленно хихикать. – Хотите научу? Кстати, попрошу не тыкать. Не люблю.

Тут-то он и озверел. С похмелья это запросто. Шасть мимо меня – и ну выдвигать ящики стола, будто я такой глупый, что держу там незаконный кипятильник. Ничего он там найти не мог, но я и этого не стерпел. Сыскарь какой. Хамить мне не следует. В общем, положил я паяльник на подставку, неторопливо встал, взял пожарного ревнителя за штаны и воротник, ну и… Ох, и верещал же он, когда я тащил его через всю лабораторию и в коридор выкидывал! А через двадцать минут я уже стоял перед начальником отдела.

– Ну что, доигрался, Святополк Окаянный? – говорит он мне, и вижу – расстроен. – Не мог по-хорошему? Да ты не стой, сядь, объясни толком.

Хоть и злой я был в тот момент, а начальнику тыканье на вид не поставил. Он у нас хороший мужик, хоть и сильно верующий, отчего не может называть меня Святом, как другие, а «Святополк Всеволодович» еще не всякий выговорит. Посему я для него либо просто Святополк, либо Святополк Окаянный – смотря по обстоятельствам.

– Нельзя по-хорошему с хамами, – отвечаю. – На шею сядут.

– Давно сели и ножки свесили, – говорит. – А ты, скажешь, у меня на шее не сидишь?

Я молчу.

– Нет, техник ты классный, – продолжает он нехотя. – К электронике у тебя талант редкий, не спорю. Такие люди нам во как нужны! Отсрочка от армии у тебя здесь есть? Есть. Давал я тебе заработать при любой возможности? Давал, а?

– Было дело, – сознаюсь.

– Ты когда диплом получишь – через два года? Так слушай: через год ты уже сидел бы у меня на инженерной должности, а через два стал бы ведущим, но это так, сам понимаешь, для разбега. Ну сам посуди, кому сейчас охота двигать отечественную технику? Так что конкурентов у такого самородка, как ты, было бы немного, это я тебе говорю. Таких людей сейчас вверх толкать надо, иначе они уйдут в эти, как их… риелторы или еще куда похуже. Я бы тебе отдельную лабораторию выбил, клянусь! А лет в тридцать ты бы уже сидел на моем месте, если я вверх пойду, или стал бы начальником какого другого отдела. Тут уже возможности, сам понимать должен, совсем другие. И это было бы только начало! А ты что натворил, злодей? Хмыря пожарного за дверь выкинул? Ну и зачем?

– У нас на двери висит список тех, кому можно к нам входить, – говорю я тогда уже из чистого упрямства. – Что-то никаких хмырей пожарных я в нем не видел.

– Дурак! Этот гад уже телегу директору накатал – на тебя и на меня заодно. Ты что делаешь, Окаянный? В прошлом году медведку зачем-то на клумбе поймал и в обед выводил гулять на ниточке, как раз на директора напоролся. Это я стерпел… Кстати, что ты потом с той медведкой сделал?

– Надоела. Тупая. Посадил в керосин.

– И что? – спрашивает с любопытством.

– Жила три дня.

– Ладно. Энтомолог в тебе проснулся, так и занимался бы энтомологией потихоньку. Но ведь ты же у нас еще и цветной металлург! В том же году нашел где-то свинцовый кабель, грязный весь, девяносто кило весом, и что ты сделал с ним, Святополк? Сдать по-законному попытался! Три месяца на это убил, надоел всем! Уж лучше бы ты тот кабель через забор переправил – и в пункт приема цветмета! Поймали бы – ну и хрен с тобой, а мне бы легче дышалось. Отдел-то зачем подставлять? Других дел у тебя не было?

– Да так, – пожимаю я плечами, – интересно стало: примут – не примут?

– Принять-то приняли, когда ты всех достал, а потом что? Отделу на нынешний год план: сдать сто пятьдесят кило свинца, а где я его возьму? Поди докажи, что у нас свинец только в припое. До сих пор эта бодяга тянется…

– Какой еще план в наше время? Бред…

– Ты на время не кивай. Мы не выполним – нас взгреют. А в этом году ты что учудил? Ну заполз на территорию пьяный бич, ну проспал ночь под кустом, сам объяснить не способен, как колючку и сигнализацию преодолел, и до сих пор никто этого понять не может, а тебе что за дело было, Окаянный? ВОХРа проморгала, так с нею без тебя разберутся кому надо. Зачем было говорить ему, что знаешь, мол, где можно поправиться, и дорогу к приемной директора показывать? Бич прямо в приемную и вперся, дебош там учинил… Что молчишь? Скучно тебе? Весело жить хочешь? И это я только крупные твои хохмы перечислил, а сколько мелких было?

Молчу и не знаю, что ответить. О чем он? Какие такие мелкие хохмы? Да разве это хохмы вообще? Это жизнь! Суровые будни!

Но о том, что скоро мне предстоят будни более суровые, уже догадываюсь.

– Значит, так, Святополк Окаянный, – кривится начальник отдела и ладонью по столу пристукивает – dixi, значит. – Отмазать тебя на сей раз я не смогу. Извини. Если не после медведки, то после пьяного бича директор тебя хорошо запомнил. Короче говоря, иди и пиши заявление по собственному желанию, если не хочешь быть уволенным по статье. Кошмар! Кретинизм всмятку! Только-только для отдела большой заказ выбил, с кровью, можно сказать, выцарапал, толковые люди нужны позарез – а этот герой пожарниками швыряется! Будь добр, уйди с глаз, видеть тебя не могу…

Я и ушел. Писать заявление. Через месяц уже «Не плачь, девчонка» орал, направляясь строем в столовку и из столовки. В строю был почти что один я, потому что служить мне выпало в такой части, где на тридцать офицеров приходился один рядовой.

Когда в скором времени выяснилось, что я секу в технике побольше иных офицеров и почти всегда заставляю ее работать, что я люблю технику, а техника любит меня, мне велели заткнуться, в смысле, строевых песен с выпученными глазами не орать, перестали посылать на хозработы и донимать караульной службой, а вместо всего этого приставили к делу. Как называлось это дело и какую функцию оно выполняло, не скажу – военная тайна, но чинить и налаживать его приходилось постоянно.

Заманивали в контрактники меня так, как не всякая рыба-удильщик мальков заманивает. Полгода лишних прослужил – ох, и не хотели меня отпускать! Ну, после армии я, понятно, восстановился на учебе, только перевелся из вечерников в заочники, и стал искать работу. Как раз мать вышла на пенсию, деньги не помешали бы. А тут возьми и подвернись Эвелина Гавриловна, мамина знакомая – слесари-наладчики ей нужны. День работаешь, два твои, работа грязная, но зарплата сносная. Мама в восторг не пришла, а я подумал и согласился, пока не найду чего получше. Вот так обычная чашка чая может спустить человека под землю, чтобы оттуда швырнуть к звездам… Но об этом чуть позже.

…И я полез в дыру. Как раз в том месте в разрыв толстенной – мне по грудь – магистральной трубы был кое-как вварен кусок диаметром миллиметров восемьсот. Если бы не эта вставка-худышка, я бы в дыру вообще не пролез, да и не заметил бы ее, наверное. Обычное дело: латали тяп-ляп, лишь бы скорее. Весь центр города снабжается водой по таким трубам, что только диву даешься, как эта ржавая гниль еще держится. Латка на латке. На нашем участке хоть можно в любой момент вварить заплату для профилактики, а по соседству до трубы вообще не добраться без помощи экскаватора.

Скучное место. Какие там крысы-мутанты! Сюда не проникали и бездомные кошки – возле холодной трубы не погреешься, не теплоцентраль как-никак. К тому же они, похоже, инстинктивно старались держаться подальше от мест, где не фиг делать утонуть, когда трубу все-таки порвет.

Но пока все держалось. Я прошел свой участок трассы, констатировал отсутствие крупных протечек (мелкие просачивания и «слезы» на швах не в счет), времени до конца смены было навалом. Появись я сейчас в диспетчерской – Эвелина выругает меня за то, что натащил грязи, и непременно найдет мне дело на другом участке. Появись я сейчас в раздевалке – меня и там найдут. На фиг надо.

Фонарик у меня был налобный, на обруче. Сам купил; штатные фонари мне не нравятся, потому что руку занимают. Пролез я в промежуток между стеной и трубой (обе холодные и влажные, стервы), посветил в дыру и пополз на карачках.

Конечно, любопытство тоже играло свою роль, однако не оно одно. Вспоминались байки о старых кладах и чуть ли не о библиотеке Иоанна Грозного. Положим, умом я понимал, что вероятность найти под землей что-либо ценнее дохлой крысы немногим выше, чем выиграть главный приз в чеченское «Русское лото», но кто мне мог запретить надеяться? Обвала я не боялся: стены узкого, квадратного в сечении лаза были сложены из старого, на вид очень прочного кирпича, сверху лаз перекрывался бетонными плитами. Должно быть, во время о€но здесь проходил отвод от магистрали, потом его убрали, а засыпать лаз не стали – кому он мешает?

Здесь было почти не сыро, но довольно тесно. Спина то и дело терлась о шершавый потолок. Хорош я буду, когда покажусь дома с исцарапанной спиной. Мама спросит: «Кто она?» – а я буду напрасно клясться, что в последнее время не связывался ни с какой страстной особой противоположного пола…

Вообще говоря, если уж мечтаешь разбогатеть на дармовщинку, думал я, протискиваясь все дальше, – надо работать не здесь, а на станции аэрации. Противно, слов нет, зато на решетках там кое-что застревает. В канализационные стоки тоже не одна гм… органика попадает – иной раз и ювелирные украшения в унитазах тонут. Тут, главное, не зевай. Даром, что ли, при любом прорыве канализации со всей Москвы мигом, как на Клондайк, слетаются золотари-золотоискатели, уже обутые в специальные бахилы. Деньги не пахнут – мудр и прямодушен был император Веспасиан. Да и не брезглив.

Жаль, что он мне не родственник. Нет у меня генетической предрасположенности к…

Вот именно, к органике.

Метров через пятнадцать лаз повернул вправо под прямым углом, затем влево. Нора кончилась, выведя в какой-то другой лаз, перпендикуляром. Этот лаз был еще у€же первого, зато потолок здесь оказался чуть повыше. Я вздохнул с облегчением. Затем огляделся в попытках понять, куда меня занесло, и присвистнул.

Этот лаз был куда древнее. Никакого бетона, только кирпич – совсем уже древний, выкрошенный, выглоданный подземными миазмами. Ребрами доисторического животного торчали более стойкие швы окаменевшего раствора – кажется, даже не цементного, а известкового, времен венчания на царство царя Гороха. Наверху был свод, выложенный из грубо пригнанных блоков известняка. Здесь тоже приходилось двигаться на четвереньках, зато спина уже не терлась о камень.

То, по чему я полз на карачках, оказалось толстым слоем мельчайшей спрессованной пыли. При моем движении она поднималась в воздух, вызывая щекотку в носу. Пчхи! Пф… Я не сразу сообразил, что это был просто ил, древний окаменевший ил от протекавшего здесь когда-то ручья. Ничего себе… А если где-нибудь что-нибудь прорвется и утопит меня, как цуцика?..

Развить как следует эту мысль я не успел – уткнулся в преграду. В давно забытые времена кто-то заложил лаз кирпичом, чтобы по нему не ползали ненормальные слесари. Развернуться тут ухитрился бы разве что гуттаперчевый мальчик, так что мне с моим средним ростом и отсутствием гимнастических навыков пришлось пятиться в пыльную темноту тылом вперед. Если бы под землей в самом деле водились гигантские крысы и аллигаторы, у них не было бы лучшего момента вцепиться мне в зад.

Достигнув выходной горловины первого лаза, я ненадолго задумался. Задачка для развития мышления у первоклассников: помоги разъехаться поездам на узловой станции. Если возвращаться к магистрали, то надо проползти еще чуть-чуть назад, чтобы попасть в горловину головой вперед, а если попытаться исследовать древний ход в противоположном направлении, то надо, напротив, воткнуться в первый лаз задом и совершить полуоборот.

Логика говорила за то, что надо возвращаться. Когда боязно, логика всегда на своем посту – выскакивает, как чертик из табакерки, и принимается отговаривать. Правда, логика иного порядка говорила мне совсем другое: до конца смены еще ого-го сколько, не может быть, чтобы меня оставили в покое, наверняка припрягут устранять какую-нибудь неисправность, а то и аварию на чужом участке. Виноват я, что ли, в том, что у меня ни разу не было аварий, а у других только успевай латать? Я для Эвелины не то палочка-выручалочка, не то мальчик для битья: как только где ЧП, готово – Свят, на выход! С инструментом. Не кто-нибудь, а именно Свят.

Я чихнул, развернулся и пополз по древнему лазу в неисследованную сторону. Черт знает, что это был за ход, когда и кем он был прокопан и для чего предназначался. Вряд ли специально для иссякшего ныне ручья, натащившего сюда столько ила, что приходится ползать на карачках. Вода-то, наверное, прорвалась сюда потом… Похоже, здесь когда-то можно было ходить на двух конечностях, пусть и согнувшись. Очень может быть, что ход этот служил тайным государственным интересам, уберегая кого надо от бунтов и пожаров, – а то и попросту связывал два монастыря, мужской и женский. Как в песне поется: «А в это время женщины копали…».

Копали они, между прочим, криво, наобум, без толкового проекта, утвержденного технической комиссией. Лаз давал странные коленца то вправо, то влево, иногда плавные, а иногда под резким углом. Временами он шел вверх, и слой окаменевшего ила на полу утончался, превращая лаз в настоящий ход, но чаще делал нырки вниз, тогда мне приходилось ползти уже не на карачках, а на брюхе, поднимая тучи мелкой пыли, чихая и кашляя. Кое-где субстрат был испещрен следами мелких лап, попадался и крысиный помет. Трижды или четырежды вбок отходили какие-то темные подозрительные норы, еще теснее и непригляднее моей. Никогда не стану диггером, думал я, глотая пыль. Вот доползу до места, где можно развернуться, – и назад…

Я успел устать, а лаз ни в какую не хотел ни кончаться, ни делаться шире. От момента, когда я впервые взглянул на часы, прошло уже минут двадцать. Стало быть, я находился под землей (прогулка по трассе не в счет) уже минимум вдвое дольше и прополз не меньше километра. Тогда я решил, что хватит. Еще пятьдесят метров вперед, и если не смогу развернуться – все равно ползу назад. Умаюсь, но выползу.

И в этот момент начал гаснуть мой фонарик.

Для начала мне стало жарко и больше всего на свете захотелось очутиться на свежем воздухе. Затем я изругал себя лопухом, лохом и как-то еще, уже не помню. Исследователь! Полез черт знает куда без свежей батарейки! Назад, сей минут назад!..

Само собой, фонарик я выключил. Он и не слишком нужен, когда пятишься по-рачьи, используя пятки и филей как инструменты осязания. Полз и ругал себя, полз и ругал. Дышалось трудно. Ползлось тоже, прямо скажем, не очень легко, особенно на подъемах. Вы пробовали ползти в гору задом наперед? По осыпающемуся грунту? Попробуйте – хорошее упражнение для развития терпения и упорства.

Кромешная темень тоже не добавляла бодрости. Когда не повернуться и вдобавок глаз коли, воображение нарисует поблизости и аллигатора, и удава-констриктора. Понятно, что я проталкивал себя по лазу со всей возможной скоростью, а когда по моей руке резво пробежало что-то небольшое, щекотнув длинным голым хвостом, вскрикнул, вспотел и удвоил усилия.

Сколько времени я полз, не знаю. Мне показалось – вечность. На часы я не смотрел – берег издыхающую батарейку. Першило в горле, скрипело на зубах. Ничего, думал я. Доползу. И больше никогда, ни под каким видом, ни в какую нору…

Когда мои колени внезапно провалились в неизвестный колодец, я удержался от падения только потому, что каким-то чудом успел заклинить себя в лазе. Подтянулся, отполз. Сердце бешено колотилось. Нащупал в кармане монету, бросил назад – и содрогнулся, услыхав секунд через десять слабый плеск. Откуда здесь колодец? Почему? Не выдержав, включил фонарик и с досады чуть не завыл.

Это был не тот лаз. Наверное, пятясь впотьмах, я случайно свернул в одну из боковых нор и неизвестно, как далеко уполз. Едва я успел сделать это открытие, как свет фонарика, и без того скудный, совсем померк. Я немедленно щелкнул выключателем. Хотелось со всей прытью рвануть на карачках вперед, быстрее, еще быстрее, вон отсюда! На воздух!

Я этого не сделал. Говорю об этом с гордостью, хотя, если подумать, гордиться мне особенно нечем, клаустрофобией я никогда не страдал и не собираюсь. Сохранив самообладание, я понемногу восстановил нормальное сердцебиение и способность соображать. Значит, так… Во-первых, я еще не влип. Да, я сделал глупость, но вряд ли она уже фатальна. Во-вторых, я, к сожалению, не знаю, в какую боковую нору умудрился свернуть – правую или левую? Первое действие очевидно: поползу вперед, ощупывая стены. Если найду одиночную полость справа или слева – игнорирую ее и ползу дальше. Если обнаруживаю пустое пространство справа и слева одновременно – это и будет нужный мне лаз, останется только понять, в какую сторону по нему двигаться. При свете это нетрудно, а батарейки бывают разные: одна издыхает сразу и навсегда – другая же, «отдохнув», еще может заставить лампочку светиться секунду-другую, пусть и тускленько…

Ну почему я некурящий?! Почему я такой идиот, что и в армии не начал дымить? Имел бы при себе зажигалку, светил бы сколько влезет…

Досада была острая, но неконструктивная, и я ее пресек. Пополз. Радовало то, что я опять ползу головой вперед, а не тылом. Одиночные полости и вправду встречались – и как это я не отследил их прежде? В какой-то момент стало легче дышать, и я пополз бодрее. Навстречу мне шел ток воздуха, не особенно свежего, но после жуткой пылищи он казался мне дуновением морского бриза.

Соображай я в тот момент чуть лучше, я бы понял, что опять свернул не туда. Ну откуда, откуда на верном пути мог взяться воздух без пыли? Опомнился я только тогда, когда налетел на решетку. Приехали.

Бритва Оккама, господа! Не вводи новых сущностей без необходимости. Я и не вводил их, то есть принимал нору за нору, а не за лабиринт. А зря.

Я изо всей силы ударил кулаком по ржавому пруту. Прутья были толстые, таким бы стоять не в подземных норах, а в окнах тюремных камер. Я мог просунуть между ними руку, но не туловище.

Мое спасение откладывалось. Помню, я подумал о том, что не имею представления о том, под какой частью центра Москвы нахожусь и что там наверху. Наверху могло быть что угодно. Внизу, подо мной, тоже. А по сторонам был лабиринт тесных нор с одним-единственным выходом, который еще предстояло найти. Ощупью. О том, что результат поиска заранее неизвестен, я изо всех сил старался не думать, но не получалось.

И в этот момент за решеткой забрезжил свет.

Был он слабым, шел из-за поворота, но мне показался ярче солнечного дня. Свет! Люди!

– Эй! – заорал я не своим голосом, не веря такому счастью. – Эй, кто там есть? Ау! Помогите выбраться!

Загуляло эхо. Сейчас же кто-то испуганно охнул в ответ. Мне показалось, что это была женщина. И еще мне показалось, что заскребли по полу отодвигаемые в спешке стулья, один даже упал. Кто-то ругнулся грубым голосом. И только потом мне в ответ гаркнули:

– Кто такой?

– Слесарь. Выньте меня отсюда!

– Как ты сюда попал?

– Заблудился, – крикнул я, чувствуя себя полным идиотом. – С кем я говорю? Кто-нибудь может мне помочь?

Кажется, там совещались. Шепотом. Затем оттуда грянуло:

– Поможем. Оставайся на месте.

Ждать пришлось довольно долго. Насчет собственной безопасности я успокоился (как вскоре выяснилось – напрасно), зато начал терять терпение. Человек так устроен, что ему нужно всего помногу и сразу. Наконец до меня донесся лязг, и я понял, что с той стороны снимают не то дверцу, не то раму с металлической сеткой. Отблеск света на стенке лаза на минуту стал ярче, затем почти потух. Зато я услышал шорох и сопение – кто-то большой лез ко мне с той стороны, и лез натужно, с трудом протаскивая свое немалое туловище сквозь узкую нору. Один раз шепотом заматерился – очевидно, на повороте. Опять сопение и шуршание. Вспыхнула спичка, осветив толстые пальцы и плотную ряшку.

– Отползи.

– Зачем?

– Ну, не отползай, если обжечься хочешь.

Никогда не видел таких газосварочных аппаратов, как у него. Вещь была размером с паяльник радиомонтажника, два крохотных баллончика крепились прямо к ней, детская игрушка с виду – а как резала сталь! На каждый прут уходило не более пяти секунд. Фейерверк брызжущих искр – и готово.

– Ползи сюда, ползун.

Я не заставил повторять. Он полз передо мною, и ему приходилось хуже: во-первых, у него была не та комплекция, а во-вторых, он-то пятился задом наперед и лишь с третьей попытки преодолел поворот. Затем стало хуже мне: нора вывела в небольшое освещенное помещение под самым потолком, так что мой спаситель без особого труда слез по стремянке, – мне же непременно пришлось бы упражняться в акробатике, спускаясь вниз головой, если бы чьи-то руки не помогли мне, буквально выдернув меня из норы.

Выдернуть-то выдернули, а дальше что?

Первая мысль была такая: слишком много света. Я щурился и плохо видел. Но и того, что я все-таки разглядел ослепленными после потемок глазами, хватило мне, чтобы изумиться.

Стол, кресла, кожаный диван, пара шкафов из хорошего дерева, люстра Чижевского под потолком. Два компьютера. Ковровый пол. Первое впечатление – офис какого-нибудь малого и, пожалуй, не очень процветающего предприятия. Но почему под землей?! Аренда дешевле?

Людей в комнате было четверо, включая того мордатого, что помог мне выбраться. Я сумел только понять, что трое из них мужчины и что они мне не рады. Четвертой была худая женщина средних лет, и я хорошо ее знал.

– Здравствуйте, – не придумал я сказать ничего умнее.

– Как ты залез сюда? – очень сухо поинтересовалась моя шефиня Эвелина Гавриловна. Надо же, а я думал, что она сейчас находится в диспетчерской.

– Сам не пойму, – ответил я, моргая и расплываясь в не очень-то умной улыбке. Само собой, я был счастлив, что спасся, но не мог не признать свое положение идиотским.

– На схеме показать сумеешь?

– Не уверен. Долго полз, норы тут всякие…

– Тогда не будем и пробовать. Где проник?

– А?..

– Я спрашиваю: где проник в лаз?

– На своем участке. Там дыра. Дай, думаю, гляну. Вообще-то я не собирался, я так… Хорошо, что хоть сюда выполз…

– Ничего в этом нет хорошего ни для тебя, ни для нас.

Глаза у моей шефини были круглые, маленькие, между ними нос клювом. Не женщина, а птица-секретарь. Почему-то она смотрела не на меня, а на что-то за моей спиной. Или на кого-то. Я отчетливо почувствовал, как позади меня сгущается некий враждебный вихрь, хотел оглянуться, но не успел. В затылок ударило; длинная, с зеленоватым отливом молния полыхнула у меня перед глазами. Мир стремительно накренился, совершая оверкиль через правый борт, и перестал существовать.

Глава 2.

Открывать глаза не хотелось. И это еще мягко сказано: по правде говоря, я боялся этого до оцепенения. Казалось, стоит мне поднять веки, как мой пульсирующий мозг ринется вон из черепной коробки, где ему так больно и плохо, и мои глазные яблоки пробками стрельнут в потолок. Удивительно неприятное ощущение.

Я не отследил момент, когда начал приходить в сознание. По-моему, оно возвращалось ко мне постепенно, точно робкий посетитель, который подолгу мнется возле незапертой двери, тихонько царапает ее, боясь постучать, наконец решается сунуть нос и тут же отскакивает назад, пугаясь своей смелости, покрываясь по€том и хватаясь за сердце. Это было ново. Никогда не думал, что мое сознание поведет себя подобно неврастенику.

Утешил я себя простым рассуждением о том, что после удара по голове еще и не то бывает. Иные от этого и коньки отбрасывают, а я жив… Э, а жив ли?.. Я попытался пошевелить кончиками пальцев и был награжден такой вспышкой головной боли, что, кажется, вновь отключился. На несколько секунд? минут? часов?

Какая разница! Вопрос промелькнул и сгинул. Он не был первоочередным и знал свое место.

Жив. Это главное. Мучаюсь – значит, жив.

Я не религиозен и версию о муках ада отринул сразу. Хотя, по логике, в аду должны были присутствовать не только физические муки, но и нравственные, – именно то, что я сейчас чувствовал. Ощущение несправедливости – вот что било больнее всего. За что меня ударили по затылку? Кто эти люди? Что плохого я им сделал? Почему с ними Эвелина? Почему подружка моей матери не сделала ни малейшей попытки вступиться за меня?

Вскоре я перестал задавать себе эти вопросы. И вы бы перестали, если бы каждый вопрос был подобен раскаленному гвоздю, свирепо вонзающемуся в затылок. Всякий человек по-своему немного мазохист, но лишь немногие не знают удержу в этом увлечении. Я не из них.

Где-то бубнили недовольными голосами – слова рассыпались в труху, и поначалу я не только ничего не понимал, но и не старался понять, хотелось только, чтобы перестали бубнить. Тишины мне и покоя! Казалось, голоса то удалялись почти за грань слышимости, то ужасно гремели над самым ухом.

Какое-то время я терпел. Потом стиснул зубы и, сам ужасаясь отчаянному своему поступку, медленно раскрыл глаза.

Как ни странно, стало легче. Окружающие меня предметы покружились немного и стали на свои места. Я обнаружил, что нахожусь в той же комнате, лежу в грязной своей спецовке на кожаном диване, в затылке у меня по-прежнему пульсирует, а запястья схвачены браслетами наручников. За столом сидела прежняя компания: Эвелина и трое мужчин. Плотного я рассмотрел еще в норе, и теперь воспользовался случаем запомнить двух других – долговязого лошадинолицего хмыря и щуплого коротышку. Голову лошадинолицего покрывали седые патлы. Коротышка, напротив, был лыс, если не считать прицепленной к макушке единственной куцей пряди, похожей на сухой хвостик арбуза.

Кто-то из них ударил меня, это я знал твердо. Но кто и почему – сказать не мог.

Все четверо курили. Дым вытягивало в отдушину под потолком – ту самую, через которую я сюда попал.

– Ожил, – констатировал долговязый хмырь.

– Да, – согласился плотный, покосившись на меня. – А какая разница?

– То есть ты за первый вариант? – спросил коротышка.

– Естественно.

– Я по-прежнему возражаю, – не согласилась Эвелина.

– С какой стати? – делано удивился долговязый. – Уж кому бы возражать, но только не вам, Эвелина Гавриловна. Думаете убедить нас в чрезвычайной полезности этого субъекта и тем самым смягчить свою вину за сегодняшний прокол? Напрасно.

На нас, слесарей, Эвелина орала по всякому поводу, нимало не задумываясь. У того, кто начальствует над российскими работягами, ор должен управляться рефлексами, как выделение слюны у павловских собачек. Но сейчас моя начальница выдержала великолепную паузу и, насколько я мог судить при моем головокружении, ничуть не изменилась в лице.

– За свой прокол я отвечу, Глеб Родионович. Не сомневайтесь, отвечу, но только не перед вами. Занимайтесь лучше своим делом, а за этого субъекта, как вы выразились, я ручаюсь. Мое слово, мой риск. Напомните мне: часто ли я за кого-нибудь ручалась?

– По-моему, первый раз, – подал голос коротышка.

– По-моему, тоже. И прошу иметь в виду: в случае несогласия со мной я буду добиваться положительного решения у руководства.

– Право отсрочивающего вето, – пророкотал плотный. – Ну-ну. Тогда уж и вы мне напомните, пожалуйста: чем закончилось дело в четырех… нет, даже в пяти последних случаях?

– Я это хорошо помню, Вадим Вадимович, – холодно отозвалась Эвелина, – как и то, что среди них был один ваш протеже. В тот раз я выступила против, и мое мнение совпало с мнением руководства…

– Полагаете, совпадет и теперь? – побагровев, перебил плотный.

– Надеюсь.

Несколько секунд они только сопели и ерзали в креслах, буравя друг друга неприязненными взглядами. Наконец долговязый пробормотал себе под нос несколько неразборчивых слов, из которых я уловил только «личные мотивы» и ничего больше.

– Да, у меня есть личные мотивы! – с раздражением ответила Эвелина. – Я сама хотела его приобщить, то есть не теперь, конечно, а со временем. В силу его особых качеств он может быть полезен нашему делу, это и есть мои личные мотивы. Или вы намекаете на что-то другое?

– Как можно? – пробурчал долговязый. – Ни на что я не намекаю. Просто мне все это сильно не нравится…

– Можно подумать, мне нравится! Но факт есть факт: он находится здесь, и мы должны решить, что с ним делать. Я предлагаю третий вариант. В конце концов, у каждого правила есть исключения.

– Подождите, подождите, – заторопился коротышка. – Насколько я понимаю, мы уже голосуем? Не рано ли? Прежде всего я хотел бы узнать, что это за особые качества, на которые вы, Эвелина Гавриловна, намекаете. Пока что я вижу либо дурня, заблудившегося там, где нормальные люди не ходят, либо провокатора. Он грязен, напуган и лично мне неприятен. Не осветите ли вопрос об особых качествах более подробно?

– Не освещу, – отрезала Эвелина. – Закрытая информация.

– Какой же тогда толк в нашем голосовании? Притом нет кворума…

– Можно и без кворума, если за первый вариант больше одного голоса, – сказал долговязый.

– Можно, – подтвердил плотный.

Я попробовал пошевелить скованными руками и не лишился сознания – только в затылке сильнее забухал копер. Затем я попытался повернуть голову, чтобы видеть всю четверку в центре поля зрения, а не на краю, и снова не отключился.

Может быть, от злости.

Куда я попал? Ясно было только одно: законом тут не пахнет, я влип, и влип крепко, но во что? Что тут у них такое – подпольная героиновая лаборатория? Террористическое гнездо?

– Кто вы такие? – спросил я со злостью и заскрипел зубами от вспышки боли в черепе.

– Заткнись, – безразлично посоветовал мне долговязый, – пока не заткнули.

– Буду кричать, – предупредил я.

– У тебя нос забит, – ответил плотный, не поворачивая головы. – Пылью, наверное. Дышишь ртом. Если вставим кляп, тебе совсем плохо будет.

– Кто вы такие? – повторил я упрямо.

– Заткнись, не то в самом деле кляп вставим.

– Сволочи!

– Помолчи, Свят, – обратилась ко мне моя начальница. – Кричать без толку – никто, кроме нас, не услышит. А нам твои вопли помешают беседовать. Не нарывайся. Итак, будем голосовать? Глеб Родионович?

– Первый вариант.

– Не передумаете?

– С чего бы?

– Хорошо. Вадим Вадимович?

– Первый.

– Уверены? Принято. Иннокентий Терентьевич?

– Какой смысл в моем голосе, если двое за первый вариант? – поежился коротышка.

– Таков порядок. Прошу не тянуть, у нас и без того дел выше крыши. Итак?

– Я воздерживаюсь.

Плотный и долговязый ухмыльнулись. Эвелина Гавриловна покачала головой.

– Вы, вероятно, забыли: никто не имеет права воздержаться при голосовании по данному вопросу. Ваш выбор?

– Не первый вариант, – проговорил коротышка и снова поежился. Взгляд его бегал, не в силах остановиться ни на чем, особенно на мне. – Только не первый… Пожалуй, второй, как вы полагаете? Второй, а?

– Чистоплюй! – презрительно бросил долговязый. – Стыдно!

Коротышка втянул голову в плечи.

– Я голосую за третий вариант, – сообщила Эвелина. – Итог голосования следующий: два голоса за первый вариант, один за второй и один за третий. Объявляю отсрочивающее вето. Сами отведете его или кого-нибудь позвать?

– Чего там звать, – ворчливо сказал плотный и по-медвежьи выбрался из кресла. – Я сам доведу, не инвалид пока.

– Оно и видно, – едко заметила Эвелина. – Мог бы просто скрутить его, а не бить. Сил избыток?

– Так надежнее. Порскнул бы он в дверь – лови его…

– Поймали бы. Деваться-то некуда.

– Угу. Только мне и дел – ловить его. Да и другим тоже.

Произнеся эти слова, плотный обогнул стол и направился ко мне. Как только он достаточно приблизился, я попытался лягнуть его ногой и едва не всхлипнул от огорчения, когда понял, что промазал. Ноги пока еще плохо слушались. Вдобавок от резкого движения все передо мной поплыло.

Плотный отскочил.

– Брыкается, – сообщил он с удивлением.

– Дай ему еще раз по голове, – угрюмо посоветовал долговязый.

– А ты бы не брыкался? – поддел его коротышка.

На второй пинок у меня не хватило сил. Схваченный за шиворот, поставленный вертикально, я перестал понимать, где нахожусь. Меня вдруг затошнило с неудержимой силой. Мир погас. Откуда-то издалека донесся возмущенный возглас Эвелины: «Да ты ж ему сотрясение мозга устроил!» – но к кому относились эти слова, я не понял. Да и не пытался понять.

В памяти осталось немногое. Меня куда-то вели, вернее сказать, грубо тащили. Запомнились бесконечные мрачные коридоры с протянутыми вдоль стен толстыми глянцевыми кабелями, редкие светильники с неприятным режущим светом, огромный зал с подвешенным во всю его длину длиннющим балконом, гул металлических листов под ногами, шум каких-то механизмов, запах электросварки, кафельные стены помещения, похожего на медпункт, где мне щупали затылок, заглядывали в зрачки и сделали укол в мягкое место, потом другие стены, бетонные, нештукатуренные, со следами опалубки, и потолок из бетонных же плит.

Мышеловка.

Свое место заточения я называл тюрьмой, а крепенькая девушка в белом халате, приносящая мне поесть и неизменно сопровождаемая мрачным громилой, – изолятором. Что ж, следственный изолятор – та же тюрьма…

Дело не в семантике, верно? Дело в сути. Как ни назови помещение, где меня содержали и откуда не позволяли выйти, карцером оно все же не было – комфортная температура, свежий воздух, поступающий из небольшой отдушины под потолком, унитаз, рукомойник и медицинский топчан, на котором лежи сколько влезет. Я и лежал, тщательно изучая неровности на плитах и стенах. Иных занятий у меня не было, разве что выздоравливать и тщетно гнать из головы дурацкую песенку: «Я захворал и был положен в изолятор, и долго врач мое дыханье ощущал…». Несколько раз меня заставляли глотать какие-то таблетки. Пожалуй, этот изолятор был все-таки скорее медицинским, нежели следственным. Во всяком случае, на допросы меня не таскали.

Первые дня два я был только рад этому, потом заскучал. Ни девушка в халате, ни тем более громила не отвечали на мои вопросы. Ни на какие. С тем же успехом я мог спросить, который час, у унитаза или вентиляционной отдушины.

На ночь свет гас – не совсем, а так, чтобы не приходилось двигаться ощупью, если вдруг приспичит. Так светит луна в полной фазе. После обеда освещение также убавлялось часа на два, но уже не столь сильно. Пожалуй, я мог бы читать, будь у меня книжка с крупным шрифтом.

Три раза в день повторялась одна и та же процедура: сначала с лязгом открывался замок на стальной двери, затем входил громила, быстро, но внимательно оглядывал помещение и, убедившись, что со времени прошлого визита я не успел сотворить из воздуха гранатомет, пропускал вперед себя девушку, катящую столик на колесиках. Напичкав меня медикаментами и прибравшись в комнате, если в том была необходимость, она удалялась, оставив мне завтрак, обед или ужин, смотря по времени дня. Замок лязгал. Спустя полчаса или около того они возвращались за столиком и пустыми тарелками. И ни разу я не услышал от них в свой адрес ничего, кроме команд: «Проглотите эти таблетки», «Вымойте руки», «Лягте на живот и оголитесь, сделаю укол» и так далее. Отменно вежливо, но неизменно в повелительном наклонении.

Мои часы разбились вдребезги, вероятно, в тот момент, когда я падал после удара по голове. Часов было не жаль – дешевка, но отсутствие представления о точном времени угнетало меня до тех пор, пока я не внушил себе, что в моем положении лучше не знать его вовсе. Извелся бы, следя за стрелками.

Хуже было другое: едва я вставал с топчана, как голова начинала бешено кружиться и мир летел вверх тормашками. О тошноте я уже говорил. К счастью, мучила она меня не все время, но жизнь не украшала. В конце концов я предпочел лежать и в перерывах между приступами рвоты изучать неровности на потолке.

Правильные умозаключения начинаются с правильных вопросов, а их у меня не было, если не считать неслышного бессмысленного вопля: «За что-о?!». Понятно, что дать на него ответ никто не спешил. Так продолжалось два дня. На третий день я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы начать думать – при том непременном условии, что я лежу и не двигаю головой.

Для разбега я изругал себя последними словами. Чего ради я полез искать приключений? Нора манила? Кажется, я не суслик. Глаза бы мои не видели ту нору. Сто раз ходил мимо нее, прошел бы и в сто первый. И в тысячный, и так далее. Прошел бы – и через десять минут уже сидел бы в раздевалке. Мог бы пробудить к жизни старый сломанный телевизор, что стоит у нас на тумбочке, и узнать, что не все йогурты одинаково полезны. Мог бы дочитать «Подземную Москву» Алексеева и поржать над невежеством автора. Ужасно смешное чтиво, особенно про немецких шпионов с фотоаппаратом, заряженным смертоносными лучами, про библиотеку Ивана Грозного и про стоянку троглодитов в глубоких пещерах под Боровицким холмом. А для того, кто работает под землей, смешное втройне.

От ругани в свой адрес мне чуть-чуть полегчало, и я понемногу перешел к более насущным вопросам. Я находился в плену, это было очевидно. Но у кого?

Мысли о тайной базе террористов или о подпольной лаборатории по производству наркотиков пришли, а точнее, вернулись в первую очередь. Правда, огромный зал, над которым меня тащили по балкону, вполне сошел бы за цех большого завода, а не какую-то там лабораторию. Как видно, дело у них поставлено на широкую ногу… Вот только какое дело? И у кого «у них»?

Второе: кто бы они ни были, им нужен не я. Лучше даже сформулировать так: я им не нужен. Я просто случайно попал куда не следует, как тот пьяненький бич, которого я когда-то направил на опохмел в приемную директора… Того бича, разумеется, выпустили, предварительно помурыжив как следует, – вот и меня мурыжат. Короче говоря, это никак не похищение человека с заранее обдуманным намерением. Я не заложник и не взят ради выкупа – много чести.

В конце концов, разве с меня не сняли наручники? Разве меня приковали к отопительной трубе? Или бросили в клопиную яму? Разве по моей просьбе мне не дали одеяло, правда, тощее, и подушку, правда, поролоновую? Не видно никаких признаков того, что меня могут привязать к топчану и водрузить на живот электроутюг. Хотя, если разобраться, какой в этом практический смысл? Никакого, если, конечно, у них тут не курсы повышения квалификации садистов…

Нежелательный свидетель – вот я кто. Увидел то, что мне видеть не следовало. Не нужно быть гением-самородком, чтобы догадаться, как поступают с нежелательными свидетелями. «Он слишком много знал»…

Вывод мне не понравился, но сколько я ни пытался утешить себя, ища другое объяснение своему заточению, получалось неубедительно. С другой стороны, если меня до сих пор не убили, значит, надежда еще есть. О каких таких вариантах толковали те четверо, решая мою судьбу, словно я чурка неодушевленная? О каком отсрочивающем вето говорила Эвелина? На сколько дней мне дана отсрочка?

На четвертый день мне стало легче. После завтрака я встал, подавил приступ тошноты, переждал головокружение и впервые пересек мое узилище, не держась за стену. Спустя полчаса отдыха я повторил то же упражнение и убедился: ходить могу. Думать тоже. Стало быть, мне пора задуматься над тем, как отсюда удрать. Отсрочка отсрочкой, но никакие отсрочки не вечны – это раз, и неизвестно, чем кончится дело – это два. Можно надеяться выиграть в лотерею, но глупо строить на этом расчет. Я не из тех, кто ставит на карту жизнь, если можно этого избежать.

К тому же мне никогда не везло в лотерее.

Многие ли приговоренные к смертной казни и отказавшиеся от побега получили помилование? Точно не знаю, но убежден, что единицы. Ставить на столь ничтожный шанс – не глупо ли?

Побег я назначил на завтра – сегодня был еще слаб, а тянуть до послезавтра считал рискованным. Собственно говоря, я решал задачу с конца, не уяснив себе принципиальную возможность побега, не выбрав наилучший способ рвануть когти и не придумав пока никакого плана. На все это у меня оставались сутки времени, и я не собирался терять их даром.

Способ графа Монте-Кристо и способ герцога Бофора были не для меня – я не располагал ни временем, ни помощниками. Обстукивать стены я не стал – ежику было понятно, что бетон мне не проковырять. Наверное, я сообразил бы, как добраться до вентиляционной отдушины, но эта отдушина, не в пример той, по которой я ползал червем, пока не попал, как кур в ощип, годилась разве что для кошки, причем не слишком откормленной. Окон в изоляторе, понятно, не было – какие окна под землей? Оставалась дверь.

Крепкая. Металлическая. Снабженная обыкновенным дверным «глазком», причем мой топчан заведомо находился в поле зрения данного оптического прибора. Ясное дело, громила сначала смотрел в «глазок», а потом уже отмыкал замок и входил. Если он не увидит меня на топчане – войдет ли?

Войдет, куда денется. Но мне с того не легче – только полный идиот на его месте даст захватить себя врасплох. А какое оружие я могу противопоставить его резиновой дубинке милицейского образца и пистолету под мышкой? Ножку от топчана? Несерьезно. Да, пожалуй, он сперва кликнет подмогу, а потом уже войдет…

Так или иначе, без содействия людей, пусть и не очень добровольного, мне отсюда не выбраться. Значит, придется использовать человеческий фактор.

Вариант второй: сымитировать, будто я лежу на топчане, натянув на голову одеяло, при помощи… вот именно. При помощи чего? На полноценное чучело тряпья не хватит. Кроме того, надо предварительно приучить моих тюремщиков видеть меня всякий раз в одной и той же позе, на что потребуется несколько дней. Итак, второй вариант тоже отпадает.

Вариант третий. Его я обдумал за завтраком на пятый день моего заточения, чувствуя себя гораздо лучше, чем вчера. С охранником-громилой мне не справиться, это медицинский факт. А если внезапно наброситься на девушку, схватить ее за волосы, приставить к горлу вилку и потребовать вывести меня в такое место, откуда я могу рвануть к поверхности, обставить погоню и кинуться в объятия родной милиции – защитите, мол?

Правда, вилки, не говоря уже о ноже, у меня не было – мне выдавалась одна лишь алюминиевая ложка. Спереть ложку и заточить о бетон? Заметят ведь…

Выходит, надо сделать так, чтобы не заметили.

Никакого внезапного озарения со мной не приключилось – до единственно возможного решения я дошел логическим путем. Отвлекающий маневр! А что может отвлечь сильнее, чем приступ буйства?

Рычать буду. Выть буду. Наберу полон рот слюны и попытаюсь изобразить пену на губах. Опрокину столик. Кинусь на охранника и почти наверняка получу удар резиновой дубинкой – хорошо бы не по многострадальной моей голове… Но перед этим надо изловчиться спрятать ложку. Хотя, если устроить представление не до, а после обеда, когда они придут, чтобы увезти столик, ложка будет уже при мне – на теле спрячу! И устрою такой кавардак, чтобы они и думать забыли о какой-то там ложке! Значит, побег переносится с обеда на ужин…

Минусы этого варианта были очевидны: после приступа буйства на меня могли вновь надеть наручники; громила мог избить меня так, что я оказался бы не в состоянии реализовать свой план; крепенькая девушка сама могла владеть боевыми искусствами; наконец, о ложке могли вспомнить по прошествии небольшого времени, а то и сразу. Но более подходящих вариантов я не выдумал, как ни старался. Что, спрашивается, мне оставалось делать? Только утешать себя соображением: побегов без риска не бывает.

И готовиться.

Замок на стальной двери лязгнул много раньше, чем я предполагал. Но вместо громилы и девушки в изолятор вошел тот самый плотный мужик, который помог мне выбраться из лаза. И тот самый, кстати, который ударил меня по голове. Вадим Вадимович, кажется.

Все пропало – это я почувствовал сразу. Меня опередили. Теперь я знал, что чувствует узник, когда в назначенный для побега день за ним приходят, чтобы отвести на эшафот. Не злость, не бешенство и даже, представьте себе, еще не отчаяние – обида! Детская обида. Обманули!

Правда, с этим Вадимом Вадимовичем, на которого мне не терпелось наброситься и изувечить, не было никого. И дверь он оставил открытой, то ли по небрежению, то ли нарочно. Пожалуй, у меня еще был шанс потрепыхаться.

И я справился с собой. Нарочито спокойно сел на топчане, не спеша сунул ноги в ботинки. Напоказ зевнул. Глянул исподлобья на посетителя – ну, мол, по делу пришел или как? Если по делу, то излагай, не тяни, а если без дела – проваливай, некогда мне…

Наверное, я переигрывал. Вадим Вадимович легонько усмехнулся.

– Что поделываешь? – вопросил он, доставая из-под мышки тощий бумажный сверток.

– Дышу, – сказал я, стараясь сохранить невозмутимость. – Воздух тут у вас хороший.

– Лучшие в мире специалисты по кондиционированию работают у нас, – кивнул он. – Американцы считают, что лучшие у них, но они ошибаются. Чисто, свежо, почти нет пыли, минимум бактерий и никакого легионеллеза.

– Чего никакого?

– «Болезни легионеров». Слыхал? Ладно, не о том речь. – Он кинул мне сверток. – Переодевайся.

– Это еще зачем?

– Переодевайся, – повторил он.

Я разорвал сверток. Из бумажной обертки выпал белоснежный комбинезон, за ним последовали тапочки. Тоже, между прочим, белые… Очень мило.

И как раз мой размер.

Что-то новое в палаческой практике – обряжать покойников загодя, когда они еще не покойники, а так, полуфабрикаты…

Как можно безразличнее пожав плечами, я просунул ноги в комбинезон, встал и был вынужден ухватиться за стену.

– Что, голова еще кружится? – без особой обеспокоенности в голосе прокомментировал мой визитер. – Пройдет. Если пациент всерьез начал обдумывать план побега, значит, как минимум, передвигаться на своих двоих он способен. Скажешь нет?

Я промолчал – выдать себя голосом было легче легкого. Но лицом изобразил удивление.

– Кончай лицедействовать, Сальвини, – ухмыльнулся он. – А то я не знаю, что у тебя на уме. Все такие, как ты, да не всем так везет. Давай шевелись, у меня времени не вагон.

– А это куда? – показал я на свою спецовку.

– Бросай на пол. Если в карманах есть деньги и ценные вещи – вынь. Твое рванье сожгут.

– Никакое не рванье, – заартачился я. – Постирать можно. И ботинки еще крепкие…

– Сказано – переодевайся. – Он дождался, когда я закончу. – Готов? Пошли.

– Куда?

– Там увидишь. И не дури. Отсрочивающее вето пошло тебе на пользу, так что можешь расслабиться, ничего тебе не грозит. Я не понял: ты идешь? Если нет, оставайся тут, пусть с тобой другие возятся, а мне некогда…

– Иду, – сказал я.

Глава 3.

Коридор был не такой уж длинный – похоже, в первый раз я неверно оценил его протяженность. Что и неудивительно при сотрясении мозга. На выходе из коридора маялся, покачиваясь с пятки на носок, охранник. Сидеть ему, наверное, не полагалось, да и не на чем было. Вадим Вадимович показал ему какую-то бумажку и, указав на меня, небрежно бросил: «Это со мной». И «это» послушно пошло с ним, поскольку ничего лучшего не придумало.

Больше Вадим Вадимович ничего не предъявлял, хотя мы еще трижды миновали посты охраны. Его знали в лицо и кивали ему, как доброму знакомому. Последний охранник только покосился неодобрительно, когда сразу за его постом мы нырнули в какой-то узкий боковой ход, но ничего не сказал.

– Так короче, – объяснил Вадим Вадимович, хотя я не спрашивал.

Я шел за ним и понимал, что мой план побега не принадлежал к категории безумных, совсем нет. Он попросту был из породы глупых. Безумие иной раз бывает высокое, а глупость – всегда глупость, и нет в ней никакой высоты, есть только стыд, да и то если жив остался. Далеко ли я ушел бы, вырвавшись из изолятора? До первого поста?

Едва освещенный ход петлял и ощутимо вел вниз. Один раз мой слух уловил низкий гул, а ступни ощутили легкую вибрацию бетонного пола, как будто поблизости работал некий мощный механизм, вроде высоковольтного генератора. Мне даже показалось, что в воздухе запахло озоном. Другой раз прямо над головой с воем и грохотом пронеслось что-то длинное – если не поезд метро, то я уж не знаю что. Между прочим, туннели метро должны иметь аварийные лазы, и если один лабиринт где-нибудь соединяется с другим, то…

Вернуть этому толстомордому Вадиму Вадимовичу удар по затылку – не оставаться же мне перед ним в долгу – и деру! Авось выберусь на перегон, авось не задавит поездом. Дело за малым: я не знаю, куда бежать, а местные знают, да вот беда – не скажут.

По правде говоря, не только это соображение остановило мою руку. Не мог я ударить его сзади, тишком, не мог, и все тут! Глупо, правда? А он и не думал оглядываться на меня, будто нарочно подставляясь: «Ну же, бей! Вдарь крепче! Слабо?».

Не терплю, когда меня провоцируют. Я сам себе голова, пусть и битая, и люблю решать за себя сам. Провоцируешь – гуляй.

Ход вывел в широкий коридор. По правой его стене змеились толстые кабели, в левой то и дело попадались стальные двери, а то и целые ворота. Светя фарами, мимо нас проехал электрокар, доверху груженный какими-то коробками с иностранными наклейками. Склад тут, что ли? Перевалочная база для контрабандной переброски видеоаппаратуры и офисной техники? Ни фига не понятно. Но, кажется, не наркотики, и на том спасибо…

Навстречу проехал еще один кар – с большим ящиком, наполненным металлической стружкой. Нет, это был не склад. А что? Уж не цех ли?

Какой там цех! Больше похоже на подземный завод.

– Сюда, – показал Вадим Вадимович.

Лязгнул рычаг, стальная дверь натужно отворилась. За ней оказалась вторая, точно такая же. Загорелась красная лампочка – и погасла, чуть только лязгнуло за спиной. Ага, тамбур… Экранированное помещение. Знакомые штучки…

За второй дверью оказался зал. Это и правда был цех, только не механический и не сборочный, а, скорее всего, цех регулировки чего-то радиоэлектронного. Человек тридцать разного возраста и пола, одетых в такие же белоснежные комбинезоны, каков был на мне, молча работали, то и дело поглядывая на экраны приборов. Никто не обратил на нас внимания.

Я бегло огляделся, и соображалка заработала сама по себе, без приказа. Так… Это не поточное изготовление продукции – нет конвейера. Что-нибудь мелкосерийное, если не уникальное. Скорее всего, опытное производство.

Профессиональный шпион, разумеется, увидел бы больше. Но уж чем богаты…

– Туда, – показал Вадим Вадимович. – Вон свободный стенд.

– Чем вы тут занимаетесь? – спросил я на ходу.

– Как и вся наука, – недовольно бросил он. – Счастьем человеческим.

– Что-нибудь с космосом? – Я подвигал кожей на лбу, вспомнил первоисточник и ехидно ухмыльнулся.

– Угадал. А теперь помолчи.

В каком, интересно, смысле – «угадал»?

– Ну, – неласково спросил он меня, подведя к рабочему месту, – что умеешь?

Я пожал плечами.

– А что вам нужно?

– Для начала настроить полосковый смеситель. Вот стенд, вот требуемые характеристики. Возьмешься?

– Почему бы нет.

– Действуй.

Он отошел, а я принялся действовать. Для начала так и сяк повертел в руках смеситель, выполненный в виде отдельного модуля размером со спичечный коробок. Осмотрел топологию платы, определил материал подложки, взглянул на требуемые характеристики и с удовлетворением отметил, что на глаз ошибся в значениях частот не больше, чем на пять процентов. Хорошее дело практика, пусть даже в ней имелся перерыв. Мастерство, как говорится, не пропьешь. Ни один пловец, если у него не нарушены рефлексы, еще не разучился плавать и ни один велосипедист – ездить на велосипеде. Список можно продолжить.

Наладчики аппаратуры – не исключение, был бы под рукой нужный инструмент. Инструмент был. Я остался недоволен щупом и изготовил новый, потратив на это минут десять. Еще минут пять ушло на резку скальпелем индиевой фольги – ее квадратики, которые липнут к плате, как пластилин, как раз и изменяют характеристики устройства. За это время прогрелись приборы, и я выставил на них рабочий режим. Стенд был древний, даже без компьютерного управления, но и я ведь настраивал не крылатую ракету, а простейшее устройство, а кроме того, в моем положении привередничать не приходилось.

Бывают паскудные блоки и модули, удачная настройка которых граничит с везением. Данный смеситель оказался не из их числа. Работа чисто механическая, для обезьяны. Довольно быстро я вытянул полезный сигнал на нужный уровень, задавил зеркальный канал и снизил высшие гармоники до требуемого предела. Обеспечив небольшой запас, нанес на индий капельки лака – так и есть, характеристики ухудшились, но все же остались в пределах требований. Все.

– Готово.

– Возьми с полки еще один и продолжай.

Со вторым модулем я расправился еще быстрее.

– Теперь что?

– Возьми третий. Нет, сначала выключи все приборы и снова включи.

С третьим пришлось повозиться, но вскоре и он последовал за вторым.

– Еще один?

– Достаточно. Пошли.

– Куда?

– На расстрел. Шучу. Не задавай глупых вопросов.

Идти пришлось всего-навсего до маленькой каморки в торце цеха. Типичный закуток цехового начальства и никаких признаков расстрельной камеры. За столом, занимавшим половину каморки, над ворохом чертежей склонился некто в белом, запустив пальцы в жидкие остатки шевелюры. Вадим Вадимович кашлянул.

– Борис, выдь-ка на минуту, нам поговорить надо.

Тот только кивнул и улетучился. Как видно, мой обидчик считался здесь важной шишкой.

– Садись, Свят, в ногах правды нет…

– Ее и выше нет, – огрызнулся я, однако сел. – Что все это значит?

– Тебе не нравится? – ушел он от прямого ответа.

– Еще как нравится, – сказал я. – Всю жизнь мечтал получить сотрясение мозга. Незабываемое удовольствие. А пять дней взаперти в этом вашем изоляторе – или как его там? – просто неземное блаженство…

– Сколько дней взаперти? – прищурился он.

– Пять. Считать я еще не разучился.

– Не пять, а восемь с хвостиком. Под землей у человека свои биологические часы, и мы под них подстраиваемся, так удобнее. Здесь у нас сорок часов в сутках. Ты попал к нам в четверг, а сейчас пятница следующей недели.

Я не поверил. То есть поверил, но гораздо позже, когда на собственном опыте убедился, что он прав.

Восемь дней или пять – все равно много. Мама с ума сходит, а ведь у нее слабое сердце…

– Не беспокойся, – легонько усмехнулся Вадим Вадимович, будто прочитав мои мысли. – По легенде, в настоящий момент ты находишься в срочной командировке. Включен в состав бригады, спешно вызванной на оборонный объект для ликвидации аварии водоснабжения. Полная секретность, зато неплохие премиальные. Ты сам напросился подзаработать. Твоя мама в курсе. Других родственников у тебя нет. Девушка есть?

– Нет.

– Это хорошо. Близкие друзья?

– Близкие? Тоже нет, пожалуй…

– И это хорошо, Свят. Очень хорошо. Ты не удивлен, что я кое-что о тебе знаю?

– Почему я должен удивляться? – пожал плечами я.

– А ты и вправду не дурак, – с видимым удовольствием заключил он. – Давай знакомиться. Стерляжий Вадим Вадимович, руководитель программы. Себя можешь не называть, ты – Горелкин Святополк Всеволодович, двадцати двух лет, неоконченное высшее, холост, не был, не состоял, не привлекался. Кстати, откуда у тебя такое имя?

– От отца.

– Подробнее можно? Если ты не против.

Я был еще как против, но почему-то размяк. То ли на меня против воли подействовал тон Вадима Вадимовича – теперь почти дружеский, – то ли продолжало сказываться сотрясение мозга. Неожиданно для самого себя я разоткровенничался.

– Отец увлекался русской историей… то есть не то чтобы знал ее профессионально, но копать местами любил. Он считал, что князь Святополк Окаянный зря оболган – не убивал он Бориса и Глеба… и третьего еще, забыл, который не святой… Мол, все это идеологическая диверсия Ярослава, который и был организатором устранения братьев-конкурентов, а киллером – Эймунд, шведский наемник. В общем, отец считал, что Святополка надо реабилитировать, а хромого бандита, хоть он и Мудрый, вывести на чистую воду. Так он говорил.

– И в результате тебя всю жизнь дразнят Окаянным?

– А что такого? Лучше уж так…

– Лучше подсунуть приятелям необидное прозвище, чем ждать, что они рано или поздно выдумают обидное? – закончил Стерляжий, и я поразился точности формулировки. – Да, ты неглуп, а вот хорошо это для нас или нет, я пока не знаю… Возможно, для нас было бы лучше, если бы при своих способностях ты был пускающим слюни идиотом. Проще было бы – это уж точно.

– Какие еще способности? – спросил я, вновь ощущая приступ раздражения. – Кто вы такие? По какому праву…

Я порол чушь. Пожалуй, лишь до упомянутого идиота, занятого пусканием слюней, еще не дошло бы, что с правами личности здесь считаются не больше, чем данная личность заслуживает. Но уж больно меня раздражал этот Вадим Вадимович Стерляжий, который сначала бьет по голове, а потом держится почти дружелюбно и говорит при этом загадками. Поэтому я еще какое-то время горячился и почем зря выпускал пар.

– Ты заметил, чем твой стенд отличался от соседних? – спросил Стерляжий, терпеливо дождавшись конца моей истерики.

– Анализатором спектра, – ответил я, переведя дух. – У других что надо, а мне подсунули несусветное старье, советское еще…

– А оно работало?

– Если бы оно не работало, то как бы я настроил модуль? – резонно ответил я.

Он посмотрел на меня с изумлением.

– Никак. Ты не должен был его настроить. Тот анализатор сломан, и никто не может его починить. То есть иногда он включается ненадолго, но… ты знаешь, что такое «плавающий дефект»?

– Гадость ужасная.

– Вот именно. Или перебирать всю схему, или выкинуть прибор на помойку. Так и хотели, но решили сначала проверить тебя.

– Сломанный прибор на мне решили проверить? – не понял я.

– Наоборот, тебя на сломанном приборе. Прибор мы выбросим, а тебя – нет. Ты феномен, понял? Скажи спасибо Эвелине Гавриловне – она убедила руководство. Мы феноменами не разбрасываемся.

У меня начало ныть в голове. Мыслей там было немного, да и те нехорошие.

– А можно подробнее?

– Почему бы нет. Что такое «визит-эффект», знаешь? – Я кивнул. – Так вот, мы заинтересовались данной проблемой. С одной стороны, все это выглядит как сплошное шаманство; с другой стороны, статистически «визит-эффект» действительно существует, даже если исключить легко объяснимые и очевидные факторы вроде нервозности персонала во время визита начальства. Техника очень дифференцированно относится к чужим – кого-то принимает сразу, а кого-то не переносит на дух. Я не шучу, так оно и есть. Причем чем техника сложнее и, следовательно, ненадежнее, тем сильнее проявляется данный эффект. Особенно сильно им страдали первые, самые древние вычислительные машины – сам понимаешь, деталей воз, паяных контактов тьма, а электронные лампы и реле никогда не отличались надежностью в работе. Уже тогда не всякий человек годился в операторы, но, разумеется, персонал подбирался эмпирически, без надлежащей системы. По сути вся инженерная деятельность сводилась и до сих пор сводится к тому, чтобы заставить сложную технику подчиняться любому оболтусу, а не только тем, кого эта техника любит и понимает… собственно, «любит» в данном контексте не очень точный термин, но лучшего не выдумано. «Совместимость», «духовное родство» – из той же оперы. Проще говоря, есть люди, которые любят технику, и есть люди, которых любит техника. Ты из вторых. Ты, Свят, любимец техники, причем ярко выраженный.

– Вы серьезно? – через силу ухмыльнулся я.

– Более чем. Что может быть проще трубы, по которой течет вода? А мне Эвелина Гавриловна говорила, что на твоем участке в твою смену ни разу не было серьезной аварии. Нонсенс! Так не бывает. Готов поверить, что гнилая труба ведет себя как сложная система с непредсказуемым поведением, и вот ты – именно ты! – сам того не зная, поддерживал ее работоспособность одним своим присутствием. Видишь ли, мы здесь работаем с ОЧЕНЬ сложной техникой, настолько сложной, что нам приходится учитывать и такие факторы. Не стану врать: теоретически данная проблема пока еще крайне далека от разрешения, однако теорией пусть занимаются другие, мне важнее практика…

– У кого было сотрясение мозга – у меня или у вас? – сдерзил я.

– Один эксперимент над тобой я уже проделал. – Стерляжий проигнорировал мой выпад. – Можно хоть сейчас проделать второй. Тут рядом есть лаборатория, а в ней измерительная установка. Что именно она меряет, сейчас не суть важно – важно то, что она не в меру чувствительна к внешним возмущениям. Ты в курсе, что любой измерительный прибор воздействует на объект измерения? В курсе? Ну вот и хорошо. Только в понятие «измерительный прибор» следует включать и оператора, об этом обычно забывают. Если к той установке подойду, скажем, я – прибор зашкалит, это многократно проверено. Меня за это даже экстрасенсом дразнили. Если к ней подойдет тот, кто на ней постоянно работает, – показания вначале подскочат на два-три деления, затем медленно вернутся в норму. Если к ней подойдешь ты – убежден, ничего не изменится. Хочешь пари?

– Биополе человеческое еще никто не отменял, – заметил я. – Что тут такого? Люди-то разные…

– Именно разные. Биополе там, не биополе – мне плевать. Важен результат.

Нехорошая мысль в моей голове оформилась и окрепла.

– Значит, если бы я не настроил ту железяку…

– Ничего бы не было, – отрезал Стерляжий. – Не веришь? Зря. Решение о тебе было принято не сегодня и не мною. А это – так, моя самодеятельность… Я верю тому, что вижу. Хотел убедиться кое в чем.

– Ну и как?

– Убедился.

– Рад слышать. А кто это «мы»?

– Корпорация.

– Какая корпорация?

– Просто Корпорация. С прописной буквы. Другого названия нет.

– Масонская ложа? – съязвил я.

– В некотором роде. Не спеши, со временем узнаешь больше. А теперь объясни, почему ты ушел из своего НИИ.

– Вы же небось знаете…

– Я даже знаю, сколько ребер на батарее отопления в твоей комнате. И уж подавно знаю о твоем конфликте с пожарной охраной. Только мне думается, что это не причина, а повод. Полагаю, тебе не хотелось продолжать там работать, не хотелось так, что ты предпочел пойти служить срочную. Почему?

– Надоело. – Я вкратце изложил свою (или Паркинсона?) теорию насчет старения структур с их неизбежным впадением в окончательный маразм. – Работа не ради результата – ради бумажки. Скучно. И люди там – что ни рожа, то харя…

Стерляжий криво улыбнулся.

– Ответ принят. А почему после армии ты не устроился работать в место, более отвечающее твоим способностям? Скажем, в техотдел московского представительства какой-нибудь иностранной фирмы – ну «Самсунг» там или «Хьюлетт-Паккард»? Зарабатывал бы куда больше.

– И за эти деньги кланялся бы всякому сопляку в белом воротничке? В Водоканале лучше. Эвелина наорет, ты ответишь, вот и скуки нет.

– У нас не заскучаешь, обещаю.

Я промолчал.

– Почему не возражаешь? – спросил Стерляжий с интересом. – Дескать, я, то есть ты, еще не дал согласие здесь работать и так далее…

– Я еще не дал согласие здесь работать, – с чувством повторил я. Помолчал и добавил: – И так далее.

– Ты не круглый идиот, а значит, согласие дашь, – сказал он. – Ты не глупый хитрец, а значит, твое согласие будет искренним. Всему свое время, мы тебя не торопим. Можешь спрашивать, я отвечу.

– Могу я, по крайней мере, узнать, где меня вынуждают работать? – спросил я.

– В Корпорации, – повторил Стерляжий. – В моей группе.

– И это все?

– Для начала да.

– Надеюсь, что с законом…

– Закону нет до нас дела, – оборвал Стерляжий. – Объяснить почему? Курицу, несущую золотые яйца, не режут, даже если она ненароком клюнет хозяина или нагадит не там, где нужно. Уничтожить нас можно, но не выгодно. Прибрать к рукам – выгодно, но не реально. Кто несет золотые яйца, тот может диктовать условия.

– И на какой же срок рассчитана моя… эта… командировка? – спросил я.

– Навсегда.

– В каком смысле?

– В прямом. Нет, мать ты увидишь, конечно… спустя какое-то время. За нее не беспокойся. Ей будут пересылать заработанные тобой деньги, немалые, между прочим! За ее здоровьем будут следить лучше, чем сумел бы сделать ты. Время от времени ты будешь посылать ей телеграммы и получать ответные. При случае поговоришь и по телефону. Но твоя так называемая командировка – навсегда, Свят. Пойми и проникнись этим. От нас не уходят.

«Вернее, уходят только вперед ногами», – захотелось поправить мне, но я смолчал. Стерляжий произнес эти слова на редкость буднично, без малейших признаков патетики. И я ему поверил.

– Скоро ты сам захочешь остаться, – добавил он почти добродушно.

Вот в этом я совсем не был уверен.

Он назвал величину моей новой зарплаты – действительно немалую, но не чрезмерно большую. Оно и к лучшему. Получив несусветные деньги, мама может подумать, что я подрядился чистить скребком ядерные реакторы.

Среди мучивших меня вопросов был один, задавать который прямо сейчас, пожалуй, не стоило. Но сдержаться я не мог и не хотел.

– А бить меня по голове было обязательно?

– Хм. Вообще-то я бы не развалился, если бы извинился перед тобой, – сообщил Стерляжий. – Но извиняться я не буду, потому что сделал то, что надо было сделать. Только не думай, что, шарахнув тебя по затылку, я испытал удовольствие. Тебе от этого легче?

– Нет.

– Тогда могу выразить тебе благодарность от себя лично, но лучше пусть это сделает начальник охраны. Ты его, кстати, видел, это такой высокий, Глебом Родионовичем зовут… Как-никак благодаря тебе мы перекрыли еще один неучтенный лаз. Теперь в той твоей норе такие решетки, что и автоген не сразу возьмет. Плюс сигнализация.

– И часто ему приходится говорить спасибо? – спросил я.

– Чаще, чем хотелось бы… Чего ты хочешь, место такое. Тут за восемь столетий столько нарыли – внукам хватит изучать. Надежных схем коммуникаций нет и никогда не было. Понятное дело, свою территорию мы по возможности заизолировали, но все равно: то диггер какой-нибудь просочится через неизвестный лаз, то просто обормот вроде тебя…

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– А что это за варианты – первый, второй, третий? – спросил я.

– Какие варианты?

– Те, о которых вы спорили.

– А, – сказал он. – Услышал? Ушастый больно. В общем, третий вариант ты сейчас ощущаешь на себе.

– А первый?

Стерляжий поморщился.

– Я бы не хотел об этом говорить.

– А все-таки?

– Исчезновение. Тебя бы не нашли, уж извини. Предосторожность. Одержимый любознательностью человек нырнул под землю на свой страх и риск и не вернулся. Бывает.

– Совсем не нашли бы?

– Ну, как сказать… – Он пожал плечами. – При очистке канализационных стоков, может, и нашли бы. Гиляровского читал?

Я содрогнулся.

– А второй вариант?

– Амнезия. Укол – и все. Тебя находят на мостовой в людном месте, везут в вытрезвитель, оттуда, разобравшись, переправляют в психбольницу и через год-два выписывают относительно здоровым. Правда, многому придется учиться заново – ну, вилку там держать, мочиться не мимо унитаза и так далее. Со временем такой пациент начинает узнавать родных и вспоминает кое-что из своей прошлой жизни. Но не все.

– А если он вспомнит вот это? – Я показал глазами на цех.

– Спишется на шизоидный бред, а поскольку пациент сохраняет рассудок, он сам начинает считать реально увиденное своими фантазиями. И уж во всяком случае помалкивает о них – кому охота снова в психушку? Даже если он заговорит – у нас хорошее прикрытие. Есть одна серьезная контора, а в ней специальная группа, занимающаяся исключительно нашей безопасностью. Но ты прав, мы редко идем на второй вариант…

– В основном на первый?

На морде Стерляжего обозначились желваки.

– Да, – жестко сказал он, – на первый. Надежнее. Тебе это не нравится? Могу утешить: мне тоже. Поэтому мы работаем над совершенствованием второго варианта. Добьемся стопроцентной гарантии – первый вариант отменим совсем. Вот так вот.

– А добьетесь? – с ехидцей спросил я.

– Безусловно. Ломать – не строить.

Это уж точно.

– Значит, выбора у меня нет? – спросил я.

– Только между этими тремя вариантами, – сказал Стерляжий. – Мы выбрали, теперь выбор за тобой.

– За вами, – сказал я.

– Что?

– Не за тобой, а за вами. Есть разница.

Стерляжий дернул скулой и как-то весь поджался – наверное, что-то почувствовал.

– Не ощущаю.

– Сергей Павлович Королев обращался к своим сотрудникам только на «вы», – объяснил я. – Он мог обматерить провинившегося, но добивался того, чтобы подчиненный уважал сам себя. И это давало результаты.

– Да ну?

И в этот момент я ударил его по мясистому лицу – без замаха, тыльной стороной ладони. Плюха получилась что надо.

Взревев медведем, Вадим Вадимович Стерляжий вскочил, опрокинув стул.

– В расчете, – объявил я.

Он двинулся было на меня, но сразу угас. Взял себя в руки. Поиграл желваками, сел, принужденно улыбнулся:

– Черт с тобой, в расчете. Вот ты, оказывается, какой фрукт…

– Я не фрукт и не овощ.

– Ты хуже. Бешеный огурец. А вообще-то только так и надо… Ладно! – Он пристукнул ладонью по столу. – Будем на «ты», идет? Я этих китайских церемоний не люблю. Мир?

Я видел, чего ему стоило сказать это. Правая его щека была гораздо краснее левой и уже начала понемногу опухать. Наверное, нечасто ему приходилось сносить плюху от щенка, каковым он меня, без сомнения, считал.

– Мир, – согласился я. – Подать тебе аптечку?

– А что такое? – спросил Стерляжий и начал ощупывать свое лицо.

– Кровь. Я тебе нос подбил.

Он засопел, хлюпнул носом и полез в карман за платком.

– Вот всегда так… Капилляры слабые. Сколько раз это меня подводило… В детстве, бывало, дрались до первой крови, и всегда выходило, что до первого удара мне в нос…

Сквозь платок его голос звучал гнусаво. Наконец Стерляжему удалось унять кровотечение, и он спрятал платок в карман, раздраженно его скомкав.

– Ты все-таки того… не нарывайся, – сказал он. – Я тебя понял – другие могут не понять. Ясно?

– Ясно.

– У меня-то психика тренированная… А все-таки ты гад!

На этот счет у меня имелось иное мнение, но озвучивать его я счел излишним. Вместо этого спросил:

– Когда мне приступать к работе?

– Ты уже приступил. Имей в виду, фиксированного рабочего дня у нас нет, законы о труде тут не действуют. Пока что иди отдыхай. На это тебе дается, – он взглянул на часы, – четыре часа с минутами. Советую поспать. – Он встал и потянулся всем телом. – Пошли провожу, а то еще заблудишься, да и пропуска у тебя нет…

– Опять в изолятор? – нахмурился я.

– А то куда же? Выделять тебе койку в общежитии нет смысла – через четыре часа я лечу и захвачу тебя с собой.

– Куда еще?

– На орбитальную станцию «Гриффин». «Человека-невидимку» Уэллса читал? Название мы слямзили с фамилии героя. Невидимого человека никогда не существовало, а невидимая станция есть. Пошли.

Только на середине пути я достаточно пришел в себя, чтобы спросить Стерляжего:

– Существует космическая станция, о которой никому ничего не известно?

– Почему неизвестно? – обернулся он на ходу. – Мне известно, а теперь и тебе. Твоей Эвелине Гавриловне известно, хотя она на ней никогда не была… она из наземного персонала, отвечает за восточный сектор… вроде коменданта. Ну, еще человек сто знают, а больше и не нужно. Скажешь, чересчур много? Представь себе, утечек информации до сих пор не было.

Будут, подумал я. Потом вспомнил о первом и втором вариантах.

– Что еще тебе непонятно?

– Запуск, – ответил я. – Как можно его скрыть – не понимаю. И как мы за четыре часа доберемся до Байконура? До Плесецка – еще куда ни шло… Но тогда почему мне надо идти спать?

– Не хочешь спать – просто поваляешься, – проворчал Стерляжий. – Скоро сам все увидишь.

Да уж… Хотел бы я посмотреть, как космический корабль стартует из разверстого канализационного люка где-нибудь посреди Большой Якиманки… Бред! Чушь зловредная!

За дурачка меня тут держат, что ли? Или просто заговаривают зубы, перед тем как привести в действие первый вариант? И то верно: зачем тащить тело к ближайшему канализационному коллектору, когда оно преспокойненько дойдет на своих двоих?..

– Можно подумать, что здешние подземные жители изобрели пресловутый космический лифт! – фыркнул я.

Стерляжий остановился. Пожал плечами. Уставился на меня.

– Космический лифт? – переспросил он. – Да он давно существует!

Глава 4.

Он стоял передо мной и ухмылялся. Чувствовалось, что ему не впервой учить сосунков уму-разуму, однако это занятие еще не успело ему надоесть.

– В каком смысле существует? – спросил я.

– В вещественном, – фыркнул он. – Я тебе не субъективный идеалист какой-нибудь. Запуски проводятся регулярно, хотя мы называем их просто подъемами. Та еще рутина. Да лифт – что! Поживешь с мое – еще не то увидишь, а может, и сам поучаствуешь в чем-то. Напомни: кто был первым человеком, высадившимся на Луну?

– Э… Нейл Армстронг.

– Верно. А четырнадцатым?

– Понятия не имею. А сколько их всего было в американской программе?

– Темнота. Двенадцать. Тринадцатым был Ваня Песков, он погиб на испытаниях в прошлом году, а четырнадцатым – я. Ну чего рот разинул, пошли.

Остаток пути до изолятора мы протопали молча. Стерляжий явно спешил; мои же бедные сотрясенные мозги никак не могли выдавить из себя новый вопрос. Суп был в ноющей моей голове, суп из полуфабрикатов. Один раз короткий приступ головокружения мотнул меня к стене, но Стерляжий, кажется, не заметил.

В изоляторе ничего не изменилось, разве что исчезла моя грязная спецовка. Я свалился на топчан и попытался уснуть. Сон не шел, вдобавок очень скоро появилась знакомая крепенькая девушка, катящая перед собой столик с обедом. Громилы-охранника на сей раз при ней не было. Возможно, он остался за дверью.

– Меня будут кормить внутривенно? – сострил я, углядев рядом с тарелками очень немаленький шприц.

– Внутримышечно. Ложитесь на живот и оголите ягодицу.

– Правую или левую? – с ухмылкой поинтересовался я, ужом выползая из комбинезона.

– Хоть среднюю, если она у вас есть. Не дергайтесь… Готово.

– Что за дрянь вы в меня влили?

– Не беспокойтесь, не керосин. Всего-навсего глюконат кальция и витаминный комплекс, больше вам ничего не нужно.

Сегодня девушка была куда более разговорчива, чем обычно. Грех было не воспользоваться.

– Как вас зовут?

– Аня.

О! Ответила. Выходит, мой статус действительно изменился.

– А меня Свят. Святополк.

– У каждого свои недостатки. Одевайтесь.

– Давно здесь работаете? – поинтересовался я, натягивая штаны.

– Давно.

– И нравится?

– Надо же где-то работать.

– И все время под землей?

– Обед стынет, – сказала она и ушла. А я принялся насыщаться, так и не успев спросить Аню, что она делает вечером.

На обед было подано: солянка, плов и компот. Быть может, местные подземные жители и вправду никогда не выходили на поверхность, но готовить они не умели, это кулинарный факт. Уровень заурядной столовки, не выше. Какой умник сказал им, что в плов надо класть лавровый лист и томатную пасту? Он бы у меня ничем другим и не питался.

Я уже допивал компот, когда меня осенила мысль. А ведь я не слышал щелчка дверного замка! Выходит что же – меня не заперли?

Так оно и оказалось. Никто не помешал мне выйти в коридор, никто не набросился на меня и не потащил обратно в узилище, пригнув локти к затылку. Я прогулялся в одну сторону, затем в другую. Встретил двоих – мужчину и женщину, – но им явно не было до меня никакого дела. Свобода?

Держи карман. Я поддался иллюзии лишь на несколько секунд, после чего обозвал себя лопоухим придурком и закусил губу. Не может быть, чтобы за моими перемещениями не следили. Не говоря уже о постах охраны в торцах коридора – а в самом коридоре исчезнуть просто некуда. Да и Стерляжий наверняка врал, говоря, будто знает, что у меня на уме. Делать ему нечего – интересоваться психологией заключенных! Наверняка моя камера оснащена скрытыми видеокамерами (по меньшей мере одной – за решеткой вентиляционной отдушины), да и коридор тоже просматривается… Будь иначе, меня просто не выпустили бы побродить.

Черт побери, что же это за корпорация с названием Корпорация, одним своим существованием нарушающая минимум десяток законов, городских и федеральных, начиная со статьи о незаконном предпринимательстве? Чем она занимается и какие такие «золотые яйца» несет? Кто ее покровители? Судя по всему, она существует не первый год, а почему о ней никому ничего не известно? Информация всегда просачивается, это азы, она сверхтекуча, как жидкий гелий, и самые свирепые меры секретности всего лишь уменьшают просачивание, но никак не ликвидируют его…

Ничего не понятно, кроме одного: фирма более чем серьезная. Вроде тайной службы, даже хуже. Угробить человека им раз плюнуть, тут нет сомнений. Вряд ли Стерляжий решил меня попугать.

Но я-то, я-то! Человек ведь, не букашка. Гражданин страны, которая по крайней мере декларирует заботу о своих гражданах. Я, что, не имею никаких прав? А меня накрыли сачком, словно глупую бабочку, и принялись решать: отпустить полетать в оранжерее или «сначала в морилку, потом в распрямилку»… Тьфу, да какая там распрямилка! Меня, гражданина страны и царя природы, просто-напросто намеревались утопить в канализационном коллекторе. Для такой смерти не стоило рождаться на свет, более позорный финал жизни трудно представить.

Они тут что, думают, что избавленный от коллектора человек будет благодарен им до конца дней своих? Они что, всерьез думают добиться лояльности принуждением?

Рыпаться я не посмел, но позлился вволю, благо никто этому не мешал. А что толку? В конце концов я выпустил пар и вернулся в изолятор, уже почти не ощущая внутреннего протеста. Пусть все липа, пусть каждый мой шаг фиксируется, но мне удлинили поводок, а это уже немало. Для начала, конечно.

Голова опять закружилась. Я чудом не промахнулся мимо топчана, лег и натянул одеяло по самые уши. Ладно, велено спать – посплю. Раздражать хозяев неповиновением, по-видимому, не стоит. Задача первая – выжить. А вторую и последующие задачи я поставлю себе по исполнении первой.

Допустим, космическая станция «Гриффин» действительно существует, – что тогда? Почему Стерляжий стремится отправить меня туда не завтра, не через месяц, а как можно скорее? И в качестве кого? Я же еще тут не осмотрелся, и мозги у меня до сих пор набекрень!

Случайность? Вэ Вэ Стерляжий не производит впечатления человека, управляемого случайностями. Похоже, он точно знает, чего хочет. Значит, недоверие?

Уже теплее. С какой радости деловой человек вроде Стерляжего станет доверять всякому хмырю, выползшему из трубы? Задавить выползка! Чтобы не создавал проблем. Эвелина – спасибо ей – вступилась за меня, добилась поддержки руководства, а у Стерляжего из-за этого лишняя головная боль. Вот именно, не у одного меня голова болит…

Карантин – вот чего, по-видимому, хочет Стерляжий. Как в армии – три первых месяца службы ни шагу за ворота. На всякий случай. Во избежание. Куда я, в самом деле, денусь с орбитальной станции? Кому проболтаюсь? Лишь со временем станет ясно, достоин ли я доверия или им придется выбирать между первым и вторым вариантами.

Значит, мне для сохранения собственной шкуры придется побыть в роли пай-мальчика?

Противно это до зубовного скрежета. И еще вопрос на засыпку – смогу ли я быть или хотя бы казаться пай-мальчиком, даже если очень этого захочу?

Я долго ворочался, но так ничего и не придумал и в конце концов уснул.

– Сейчас наверху ночь, – сказал Стерляжий, обращаясь ко мне. – Подъем всегда осуществляется ночью, особенно с первой площадки.

Я ожидал продолжения, но его не последовало. Пришлось спросить:

– А с других площадок?

– В основном тоже. С четвертой иногда и днем, но это на крайний случай. Нам разговоры о летающих тарелочках ни к чему. – Он посмотрел на часы. – До подъема сорок одна минута. Нам лучше поторопиться.

За тридевять земель у них стартовая площадка, что ли?

Похоже, так и было. Я не очень удивился, когда очередной коридор вывел нас в круглый туннель с уложенными на полу рельсами – двумя обыкновенными и одним контактным, прикрытым сверху кожухом. Как в метро. Только рельсовый путь тут был узкоколейный.

Почти сразу подкатило что-то вроде мотодрезины с одним миниатюрным вагоном. Мы погрузились, Стерляжий дал сигнал машинисту, состав лязгнул, дернулся и с воем рванул в черноту.

Никого, кроме нас, в вагоне не было. В проходе были свалены какие-то коробки без наклеек. В них могло находиться все, что угодно.

Кто, когда и с какой целью пробивал все эти туннели, коридоры и штреки – оставалось только гадать. Я подумал, что если мы мчимся по тому туннелю, который был прорыт для спасения кремлевской верхушки на случай ядерной атаки, то пресловутая первая площадка должна располагаться где-то на юго-западе от центра города, в ближайшем пригороде, а возможно, даже в городской черте. Но мне почему-то казалось, что это совсем другой туннель.

– Куда мы едем? – прокричал я на ухо Стерляжему, рискнув задать вопрос.

– На мусоросжигающий завод в Алтуфьево, – перекрывая вой и грохот, проорал он мне в ответ. – Первая площадка там.

Мусор они, что ли, отправляют на орбитальную станцию?

– Удобно, – крикнул мне в ухо Стерляжий, уловив мое недоумение. – Почти пустая территория, там и днем-то народу немного, а уж ночью… Опять же – запашок. И красть там нечего, так что никто в здравом уме туда не полезет, можно сэкономить на охране…

Гм… У меня успело сложиться впечатление, что они тут не особенно пекутся об экономии. Однако от других вопросов я благоразумно воздержался.

Минут через двадцать, по моим субъективным ощущениям, наш мини-поезд стал тормозить. По глазам резанул свет, и мы очутились в зале – не очень большом и меньше всего похожем на подземный зал станции метро. Где-то еле слышно журчала вода.

– Достопримечательность. – Стерляжий мимоходом указал вбок, где из дыры в решетчатом потолке свисал гигантский сталактит, похожий на хвост дохлого диплодока. – По всем прикидкам, ему никак не меньше ста тысяч лет.

– Разве этот зал не искусственный? – изумился я, забыв о том, что намеревался помалкивать.

– Карст. Кое-что мы тут и сами накопали, но не так уж много. Это аккуратно надо делать. Природа не терпит пустоты, особенно под городом, в такую пустоту, бывает, дома проваливаются…

Рельсы кончались очень обыкновенно, как кончается всякий железнодорожный тупик. Тут не было даже платформы. Зато была шахта, уходящая куда-то вверх, и тяжелые створки над головой. Они как раз раздвигались. Урчали невидимые механизмы. Лязгнуло, пронесся гул, и все стихло.

– Чего рот разинул, – толкнул меня Стерляжий. – Ты в порядке? Тогда помогай разгружать.

Несколько человек, выстроившись цепочкой, уже переправляли коробки из вагона к краю бетонной площадки под жерлом шахты. Я примкнул к ним. То же сделал и Стерляжий, заставив меня усомниться в его статусе большого начальника. Хотя, возможно, здесь так было принято.

Коробки оказались довольно тяжелыми. Третью я едва не уронил, и перед глазами у меня поплыло. Стерляжий сказал что-то, и меня отстранили от работы, велев отойти в сторону и не путаться под ногами. Вовремя: как только окружающие меня предметы перестали выписывать окружности и восьмерки, я увидел нечто необычное.

На бетонную площадку, почему-то снабженную небольшой круглой дырой посередине, мягко опускалось нечто громоздкое, в первом приближении цилиндрическое, но вообще-то на нем хватало всяких выростов. Коснулось бетона и замерло. Если это была кабина пресловутого космического лифта, то в нее при желании можно было впихнуть слона-акселерата.

Хотя нет, слон пролез бы в дверцу только по частям. Или это овальное отверстие следовало именовать не дверцей, а люком?..

– Тебе в туалет не надо? – спросил Стерляжий, направляясь мимо меня к люку с коробкой на плече.

– Пока не очень.

– Лучше сходи авансом – в лифтовой кабине удобств нет. Сортир вон там.

Я последовал его совету. Никто и не подумал сопровождать меня. А если?..

Шахта не годилась для побега, но где-нибудь неподалеку наверняка был другой выход на поверхность. Еще в изоляторе я тщательнейшим образом ощупал швы своего комбинезона – нет, кажется, туда не вшили никакого «жучка»-маячка… Помимо туннеля в зал вело несколько тесных коридоров. Юркнуть наугад и поискать выход… Есть шанс.

Пусть территория мусоросжигающего завода мне незнакома, размышлял я, пялясь на кафель над писсуаром. Ну и что? Мне всего-то надо добежать до ограды и перемахнуть через нее, а там – ищи меня с собаками. В крайнем случае, если не удастся уйти сразу, можно затаиться на территории, на худой конец зарыться в гору мусора или шлака – да мало ли что можно придумать! Удрать можно. А на тот случай, если Стерляжий не соврал и у них действительно есть прикрытие, первым делом надо кинуться не в объятия родной милиции и не в ФСБ, а в редакцию любой массовой газеты. Убьют меня после этого или нет – не знаю, но хоть насолю им от души…

Убежден: если бы я тогда не врезал Стерляжему по физиономии и если бы он не признал мое законное право врезать – я бы так и сделал.

Собственно говоря, я и сейчас испытывал жгучее искушение удрать, останавливало меня только соображение: а не пожалею ли я впоследствии? Космический лифт, оборудованный на окраине Москвы, орбитальная станция… Мое желание стать космонавтом иссякло без остатка, когда мне было лет девять, – но только потому, что я уже в том возрасте понимал, насколько малы мои шансы. Пройти все отборы (допустим, я прошел бы их), провести бо€льшую и лучшую часть жизни в бесконечных тренировках – и в конце концов никуда не полететь, подобно большинству кандидатов? Увольте, я пас.

Человек отказался играть в лотерею, а к нему на улице пристают с криком: «Возьмите свой счастливый билет! Да берите же, он ваш, он выиграл, не будьте идиотом!». Почему же я не рад? Только потому, что счастливый билет мне всучили принудительно? Глупо же…

А главное – мне верили. Мне уже доверяли. Пусть чуть-чуть. Скажите по совести – вы бы удрали на моем месте?

Я остался.

В кабине не оказалось иллюминаторов. Я не видел, какой высоты (или глубины, если смотреть сверху) была шахта, не видел и того, под что она была замаскирована. Наверняка под что-нибудь технологическое, скажем, под башню-градирню. Почему бы нет? Городской мусор, конечно, не антрацит, но и он при сгорании должен выделять немало тепла – почему бы не пристроить к заводу маленькую теплостанцию? Вполне рациональный, хозяйский подход.

Не видел я и панорамы ночного города, раскинувшегося под нами, и жалел об этом. Если бы не ускорение, такое, какое бывает в скоростных лифтах, можно было подумать, что кабина никуда не движется. Разница заключалась в том, что ускорение не собиралось пропадать и, кажется, понемногу росло. Очень хорошо, что для пассажиров конструкторы кабины предусмотрели сиденья – стоять было бы тяжеловато.

И еще я никогда не ездил в лифтах, кабины которых гудят и вибрируют от напора воздуха.

Потом у меня заложило уши.

– Сбрасываем излишек давления, – обернулся ко мне Стерляжий. – На «Грифе» оно меньше земного. Глотай почаще.

Расположенных кольцом сидений – надо сказать, очень невзыскательных – я насчитал десять штук, но летели мы втроем, если не считать коробок, уложенных в центре кабины чуть ли не до потолка и крепко стянутых ремнями. Третьим пассажиром был незнакомый типчик лет тридцати пяти, он зевал и явно намеревался вздремнуть, как только давление воздуха придет в норму. Больше никого.

– Лифтера здесь нет, как я понимаю? – полуспросил я Стерляжего.

Тот отрицательно мотнул головой.

– А где трос? – Насколько я помнил, космический лифт должен был карабкаться по тросу, сработанному из чего-то сверхпрочного и, главное, сверхлегкого. И уж само собой разумеется, трос этот должен, во-первых, начинаться на экваторе, а во-вторых, находиться в районе, запретном для полетов летательных аппаратов всех типов – разрезанный пополам самолет не срастется вновь и не регенерирует, как дождевой червяк. Пусть над Москвой летают редко, но все же летают. А спутникам и вовсе закон не писан, шляются где хотят.

– Кларка начитался? – ухмыльнулся Стерляжий. – Мономолекулярные нити из углерода и все такое? Ну-ну. Да еще астероид в качестве противовеса.

– А что вместо нитей? – сейчас же спросил я.

– А тебе не все равно? Ну хорошо, вместо нитей энергошнур. Устраивает это тебя? Понятнее стало? Главное, не боись, он не оборвется. – Тут Стерляжий почему-то поморщился. – Подвеска надежная, а с кабиной все может быть. И бывало…

Наверное, с этим у него были связаны не очень приятные воспоминания. Поэтому я на время заткнулся и молчал минут пять.

Потом не выдержал и спросил:

– Как действует этот энергошнур?

– Тащит нас куда надо, вот и все.

– Я не то хотел сказать… На каком принципе он работает?

– А я знаю? – пожал плечами Стерляжий. – Если бы мы его сами придумали и воплотили, я бы, конечно, знал хотя бы основы. Но видишь ли в чем дело: его разработали не мы. – Он вздохнул и добавил: – Не люди, я хочу сказать.

Я успел оценить совет посетить туалет – подъем продолжался три часа с хвостиком. За первый час я измучил Стерляжего вопросами, после чего он раздраженно заметил, что у него в отличие от некоторых во рту обыкновенный язык, а не помело, и предложил мне заткнуться. Мне пришлось смириться, хотя вопросов осталось еще предостаточно. Если космический лифт, подвешенный к непонятному энергошнуру, изобрели не люди, – то кто? Зеленые человечки? По словам Стерляжего выходило, что на лифт наткнулись случайно. Когда, где? Кто это засекретил, если не спецслужбы, и почему тогда Корпорация в достаточной степени самостоятельна, если верить Стерляжему? Кстати, надо ли ему верить?

Ой, не знаю.

Но подземный завод – реален, а меня тащит в космос кабина лифта. Это факт. Я не страдаю галлюцинациями, не поддаюсь гипнозу, не принимал наркотиков и вообще психически здоров, а значит, должен считать свои ощущения плодом реальности, а не воображения.

Легко ли это?

Крота выкопали из норы, раскрутили в праще и отправили немного полетать. Вероятно, он выживет, если не шмякнется о камень, но сумеет ли он понять, что с ним происходит? А если бы крот обладал человеческим сознанием – смог бы он, попав в чуждую среду, избавиться от ощущения нереальности или пришел бы к выводу, что переел пестицидов? Пожалуй, второе предположение показалось бы ему более логичным…

Стерляжий дремал, посвистывая носом, а я пытался разложить услышанное по полочкам. Вероятно, с тем же успехом, что и упомянутый крот.

Энергошнур не ионизирует молекулы воздуха, его нельзя обнаружить ни глазом, ни радаром – это раз. Кабина лифта покрыта чем-то таким, из-за чего на экранах локаторов тоже невидима, – это два. Сквозь атмосферу она проходит с относительно малой скоростью, благодаря чему поглощающее покрытие не сгорает, – это три. Энергошнуром можно управлять как с орбиты, так и с Земли, а когда он не тянет кабину, его вообще выключают, – это четыре. Кабина имеет энергоприемники в носовой и хвостовой частях – или, если угодно, над потолком и под полом. Это пять. С Земли осуществляется лишь грубая наводка на орбитальную станцию, затем управление перехватывает «Гриффин», или «Гриф», а земной луч выключается. Благодаря этому снижается риск уничтожить случайный летательный аппарат или шальную птицу – энергопоток шнура просто бешеный. «Это горят птицы», – вспомнил я фразу из «Гиперболоида», сказанную не то Вольфом, не то Хлыновым, и поежился.

Вот и ответ. Над Москвой мало летают. В городе нет ночных птиц – ни совы, ни козодои в Москве не водятся, а вороны и голуби в ночное время предпочитают дрыхнуть по веткам и чердакам. На окраинах ночная подсветка не такая яркая, как в центре, – лишняя гарантия от случайной демаскировки. Отсюда необходимость туннеля. Военных можно не ставить в известность – все равно никто ничего не заметит. В худшем случае локатор зафиксирует неясный сигнал вроде пресловутых «ангелов», что имеют обыкновение возникать на границе потоков воздуха. Обычное дело, дежурный и не почешется. И кому придет в голову искать сверхсекретный подземный завод не в глубине сибирских руд, не в толще горных хребтов внутри обширной охраняемой зоны, а в центре мегаполиса?

Утечка информации? «Что знают двое, то знает свинья», – это мы слыхали. Или, например, какому-нибудь на редкость везучему диггеру удастся что-либо подсмотреть и убраться живым – что тогда? А ничего. Да, абсолютно ничего… Допустим, какая-нибудь бульварная газетенка решится дать сенсационный материал – кто ей поверит, кроме нескольких слабоумных обывателей, от которых ровным счетом ничего не зависит? Можно не сомневаться: тут же будет организован поток репортажей о подземных страстях-мордастях – гигантские крысы, люди-мутанты, многоножки-людоеды, комары-спидоносцы и тому подобное. Более чем достаточно, чтобы замылить любой внимательный глаз.

Через две недели любой читатель будет ржать и всхрюкивать, когда ему расскажут еще что-нибудь животрепещущее «из-под земли».

Некоторое время я с болезненным любопытством пытался вычислить в уме, какова будет скорость кабины при входе в атмосферу, если энергошнур внезапно оборвется, то есть отключится, на половине дистанции. Я не мастер устного счета, поэтому добился только усиления головной боли, а числа получались одно несуразнее другого. Затем я сообразил, что искомая величина никак не может превышать одиннадцати километров в секунду, и немного успокоился. Возможно, нам удастся не сгореть в атмосфере, а просто разбиться – стенки кабины вроде толстые, сразу не расплавятся. Все-таки легче.

А может, предусмотрен аварийный парашют?

Как же, жди. При их режиме секретности что упало, то пропало, и им еще придется сделать так, чтобы пропало для всех и навсегда. Тут не парашют подошел бы, а хороший заряд пластита – разнести кабину на мелкие фрагменты еще до входа в плотные слои…

Перегрузка постепенно уменьшалась. По-видимому, энергошнур тянул нас с постоянным ускорением около одного «же», а вот земная гравитация слабела по мере удаления от планеты.

Стерляжий дремал. Третий пассажир спал и даже похрапывал. Не то они мне доверяли, не то считали, что я не настолько глуп, чтобы для забавы отыскать и понажимать какие-нибудь кнопочки, а скорее всего, изнутри попросту нельзя было ни повредить кабину, ни управлять ею.

Когда резко грянул зуммер, третий пассажир зевнул и потянулся. Стерляжий потер глаза и пихнул меня в бок:

– Не тошнит?

– Вроде нет пока, – ответил я. – Голова болит только.

– Наплюй на свою голову. Сейчас будет невесомость, секунд двадцать, не больше. Летать не советую, лучше держись вот за эти ручки. Если затошнит, постарайся продержаться до появления тяжести. Пакеты в ящике у тебя над головой.

Пакет мне и вправду понадобился, но не от невесомости как таковой, а от того, что кабина вдруг начала стремительно заваливаться набок. Но двадцать секунд я все же вытерпел, хотя под конец мне казалось, что содержимое желудка вот-вот брызнет из ушей.

– Брось пакет вон туда, – отодвинувшись от меня, произнес Стерляжий и указал на то, что я решил именовать урной. – У тебя что, плохой вестибулярный аппарат?

– Был хороший, пока меня не огрели по затылку, – вымучил я, борясь с икотой. – А что случилось?

Он пожал плечами:

– Перевернулись и приняли энергошнур с «Грифа» кормовым приемником, вот и все. Нас начинают тормозить. Или ты любитель прогулок по потолку?

Я отрицательно замотал головой. Не знаю, любимец ли я техники, как считают Стерляжий и Эвелина Гавриловна, но я точно не муха и не летучая мышь.

– Кстати, что мы везем в коробках? – спросил я. – Не секрет?

– Какой там секрет. Еда это. Космические рационы. Мы закупаем у Роскосмоса те, у которых кончается срок годности. Не боись, отравлений пока не было. Есть хочешь? Можно вскрыть.

Какое там есть! Я что было сил замотал головой. При одной мысли о еде мне едва не сделалось дурно по второму разу. К тому времени, когда я пришел в себя, Стерляжий снова заснул.

Я отметил, что мой вес уменьшился – теперь Земля «тянула» вверх, хотя кабина «падала» вниз. Мне стало скучно. Надо мной висел шар Земли, а я не имел никакой возможности его увидеть. Ну какого черта конструкторы кабины не вмонтировали в эту жестянку пару иллюминаторов или не присобачили к наружной обшивке телекамеру? Все-таки веселее было бы ехать.

Именно ехать – в лифтах ездят, а не летают.

Меня вдруг разобрал дикий смех. Сначала я изо всех сил пытался удержать его внутри, но мои клапаны вырвало с корнем, и я затрясся, как эпилептик.

– Ты чего? – спросил Стерляжий.

– Мыс Кеннеди… – выдавил я и снова зашелся в хохоте. – Байконур… Этот французский космодром, как его… Куру…

– Ну и что?

– Ракеты… – через силу вымучил я. – До сих пор… ракеты в космос запускают…

– А, вот оно что, – с облегчением сказал Стерляжий. – Ты предупреждай. Я уже подумал, что ты припадочный. Да, запускают. И будут запускать. И проектировать новые носители тоже будут. Но это их дело, а не наше.

Я подвыл, не в силах больше хохотать. Мир перевернулся. Пирамида Хеопса сделалась круглой и укатилась в пустыню, бренча, как погремушка, запрятанным внутри саркофагом. Статуя Свободы наклонилась и подожгла Атлантический океан. В Сибири оттаял мамонт и забодал нефтяную вышку. А я еду в космос в кабине лифта.

Моя истерика стихла не раньше, чем выжала меня досуха. Третий пассажир давно храпел, уронив голову на грудь. Если бы он пристегнулся ремнем, ему не пришлось бы просыпаться на время наступления невесомости. Никаких ремней, однако, не было. И сиденья – жесткие, как на вокзале в зале ожидания. Поездка без плацкарты… Такое впечатление, что конструкторы больше заботились о надежности, чем об удобствах или, скажем, о дизайне. Главное – доехать, здравый (хотя и раздражающий) советский подход… А впрочем, почему непременно советский? Во всем мире клети для спуска шахтеров в шахту не отличаются ни комфортом, ни изяществом. Не слишком ли многого я требую от клети?

Все равно душа моя протестовала, и я непременно выцарапал бы на стенке кабины что-нибудь обидное, если бы только нашел подходящий острый предмет. Ничего такого, однако, не нашлось.

В конце концов и я задремал, а проснулся, когда мы уже состыковались со станцией и люк был открыт. Снова невесомость, но уже без мучительных тошнотных позывов.

– К грузу не суйся, – сказал мне Стерляжий, – без тебя справятся. Ты еще не адаптировался. Держись за скобы и плыви за мной. Первую заповедь космонавта знаешь?

– Регулярно продувать скафандр сжатым вакуумом? – через силу ухмыльнулся я.

– Нет, это сто первая. Первая вот: хранить в тайне, что Земля плоская и не вертится. Поплыли.

И мы поплыли.

Глава 5.

Так получилось, что станцию «Гриффин» я увидел изнутри намного раньше, чем снаружи. Собственно говоря, увидеть ее извне не так-то просто, если погашены габаритные огни, а они погашены почти всегда. От поглощающего покрытия практически ничего не отражается. В лучшем случае увидишь черный провал в россыпи звезд – впечатление так себе, на троечку. Но тогда я этого не знал и жалел об упущенной возможности.

А изнутри… Словом, примерно так я и представлял себе орбитальную станцию. Невпроворот аппаратуры и совсем немного места для людей. Узкие проходы, где двоим только-только разойтись, то есть разлететься. (Я называю их проходами только потому, что более уместное слово «пролеты» занято в русском языке другими значениями.) Были и узкие лазы, живо напомнившие мне мою подземную одиссею по неизведанным норам.

Вслед за Стерляжим я вплыл в тесную каморку с лежанками на потолке.

– Устраивайся, отдыхай, – сказал он мне. – Лучше всего поспи, тебе полезно. Если захочешь есть, плыви направо по главному коридору. Если наоборот – налево, там санузел. Располагайся. Только на панелях ничего не трогай.

Этого он мог бы и не говорить. Я ему что – рукосуй какой, чтобы тыкать в то, чего пока не знаю? Кому как, а мне жить пока не надоело.

Я примерился и взмыл к лежанкам. Промахнулся, конечно, ну да опыт дело наживное. Между прочим, что им стоило исключить невесомость, заставив станцию вращаться? Станция велика – путь от лифтового шлюза до «спальни» я оценил метров в пятьдесят, – так что скорость вращения могла бы быть не слишком большой. Хотя очень возможно, что вращение мешает станции принимать грузы и на время работы лифта его останавливают…

– А что, силы тяжести здесь никогда не бывает? – спросил я Стерляжего.

– Так обходимся, – отрезал он и выплыл вон. А я остался.

Лежанки были снабжены ремнями. Я выбрал крайнюю правую, пристегнулся и принялся приходить в себя. В смысле, привыкать к невесомости. Удивляться я давно перестал. Ну космический лифт, что с того? Как говорится, все, что человек способен выдумать, когда-нибудь будет реализовано на практике. Ну никому не известная орбитальная станция – тоже мне нонсенс. Имея космический лифт, можно сбацать и не такое – совсем не трудно поднимать на орбиту модуль за модулем и состыковывать их в любой конфигурации. Иной вопрос – как, не вызвав подозрений, изготовить сами модули? Допустим, можно заказать там и сям разработку и изготовление отдельных частей, придумав убедительную легенду, а сборку осуществлять в подземных цехах…

Да, но деньги? Кто все это затеял – олигарх какой-нибудь с вывихнутыми мозгами? Быть не может, причем по нескольким причинам сразу. Откуда тогда Корпорация черпает такие средства? И на что тратит – ведь выход в космос, наверное, не самоцель? Стерляжий намекал насчет курицы, несущей золотые яйца. Алмазный рудник они нашли на Луне, что ли? А до Луны, выходит, добрались автостопом, проголосовав попутку?

Очень остроумно. Хотя чего и ждать от сотрясенных моих мозгов…

Я не заметил, как снова задремал, а проснулся от того, что что-то несильно толкнуло меня в лицо. Это оказалась кукла. Большая детская кукла с пышной нейлоновой прической, одетая в вязаные штанишки и кофточку, парила в невесомости, медленно вращаясь. Похоже, ее занесло сюда сквозняком. Из детской, так надо понимать. Честное слово, меня ничуть не удивили бы детские голоса. Может, у них тут и детсад есть, а может, и зоопарк. Надо будет напроситься на экскурсию – никогда не видел летающего крокодила.

Кукла медленно отплыла к переборке, ударилась о нее и вернулась. Я поймал ее за скальп и пристегнул ремнем к соседней лежанке. Спи, дура пластиковая.

В каморку вплыла девушка.

– Эй, сюда Аграфена не залетала?

Тут она заметила куклу, а заодно и меня.

– Привет. Слезай с этого места, оно мое.

– А какое свободно?

– Крайнее с другой стороны.

– Может, поменяемся? – предложил я, ужаснувшись при мысли о том, что сейчас придется отстегиваться и снова летать по воздуху.

– Еще чего. Давай выметайся. Я ведь и помочь могу.

В этом я не сомневался и притом трезво оценивал свои шансы. В нынешнем моем состоянии я справился бы, пожалуй, только с куклой Аграфеной. Да и не драться же с девушкой.

Не удержавшись от тяжелого вздоха, я отстегнулся – и меня тотчас кинуло девушке в объятия. Честное слово, я не хотел. Лежанка сама спружинила.

– Давай-давай! – Девушка оттолкнула меня не просто так, а прицельно, и я поплыл к указанной ею койке. – Сумеешь сам пристегнуться?

– Как-нибудь, – буркнул я, сообразив две вещи: во-первых, она сразу догадалась, что я впервые в невесомости, а во-вторых, не вкладывала ничего обидного в слово «помочь». Нет уж, обойдусь своими силами, как их ни мало. Мобилизую внутренние резервы организма.

Мобилизовав их, я пристегнулся. Меня сразу перестало мутить. Кажется, адаптация проходила успешно, с чем я себя и поздравил. Я даже проявил некоторый интерес к девушке, рассмотрев ее более подробно.

По-видимому, чуть ниже меня, то есть для женщины высокая. С заметными формами, но далеко не пышка. Должна быть стройной, если при наличии силы тяжести не имеет привычки сутулиться. Развитые скулы и узкий подбородок, из-за чего лицо кажется треугольным. Пепельная шатенка. Цвет коротко обрезанных волос, кажется, натуральный. Уважаю. Как правило, женщины обожают всевозможные малярные работы по своей поверхности, зато искренне возмущаются недорослями, разрисовывающими заборы. А велика ли разница?

С другой стороны, женщины украшают жизнь. (Правда, как правило, свою и, как правило, не мною, но я на них за это не в обиде.) «Без женщин жить нельзя на свете, нет…» Глупости. Жить можно. Но одичаем.

– Это ты играешь в куклы? – спросил я.

– Нет, это Аграфена в меня играет. Заплывет куда-нибудь, а мне искать. Все-таки развлечение в свободные часы. Каждый по-своему с ума сходит.

– Точно, – согласился я. – Скучно тут?

– По-всякому бывает. Но в основном нет. А ты, значит, и есть тот самый электронный гений?

– Я не электронный, я живой, – сердито возразил я. – То есть пока еще живой. Если меня и дальше будут перетряхивать с места на место, я ни за что не ручаюсь. А что значит «тот самый»?

– Ну тот, который починит нам лифт до Луны.

Я поперхнулся.

– До чего?

– Ты что, с Луны свалился? – Она вдруг прыснула, уловив каламбур. – Нет, если бы свалился, ты бы о лифте знал. Новичок, что ли? Из группы Стерляжего?

– Вроде да.

– То есть сам еще не знаешь? Погоди, а как это может быть? Ты давно в Корпорации?

– С сегодняшнего дня.

– Ну? – Глаза ее расширились. – Так ты, значит, не тот? Жаль. Обещали нам тут одного спеца-феномена. Мол, только дотронется до сломанной аппаратуры, и она вновь работает. Мол, в его присутствии никогда ничего не ломается. По-моему, все это вранье, не может быть таких людей, да еще с именем каким-то идиотским… Тебя как звать?

– Святополк. Для друзей просто Свят.

Глаза у девушки расширились еще больше.

– О! Так это ты и есть. Не врешь, нет? А почему тогда с сегодняшнего дня? Нам о тебе уже недели три в уши жужжат – такой, мол, и растакой чудо-юдо-спец…

– Погоди, погоди… – пробормотал я. – Какие еще три недели? Ты серьезно?

– Ну, может, чуть поменьше, но не очень. Нам тебя обещали еще до того, как лифт сломался.

– Ты уверена, что меня?

– А то кого же? Святополки не кишмя кишат. Чего рот разинул? Бывает, привыкай. К некоторым людям Корпорация долго присматривается, потом еще дольше подбирает ключи, а результат все равно один. Ты сильно не переживай, я ведь тоже уникум, и меня в свое время тоже еще как окучивали. Если человек нам подходит, он будет наш, и точка.

– А если он не захочет? – спросил я недоверчиво.

– Захочет. Тем, кто может не захотеть, знать о Корпорации совсем не обязательно. Случаются, конечно, и сбои, как без них обойтись, но редко. Так что будь уверен, твое появление на «Грифе» было предсказано заранее. Обидно?

– Пожалуй, – пробормотал я. – Унизительно как-то. Марионетка я им, что ли?

Она фыркнула – кажется, моя реакция ее забавляла.

– Тебе предложили то, чего ты сам хотел, возможно, неосознанно. Ты еще о свободе воли поговори. Отказаться ты в принципе мог – но зачем? Когда это голодный отказывался от хлеба?

– Ну если удар по голове – хлеб… Да еще угроза амнезией…

– Лучше, значит, помнить свой гордый отказ и всю жизнь жалеть об упущенных возможностях? Упиваться жалостью к себе, любимому? Ты мазохист?

– Я садист-расчленитель.

– А я реинкарнация Салтычихи. Сработаем на пару? Я буду приманивать жертвы, ты их хватай и обездвиживай, а Аграфена постоит на шухере. Идет?

Тут уже фыркнул я. И сейчас же в горловину люка просунулась голова Стерляжего, нимало не похожая на стерляжью голову. Скорее уж на кабанью.

– Надюша, привет. Что, в курс новенького вводишь? Умничка. Давай в том же духе, а мне, прости, некогда… Свят, ты, когда освоишься, заходи в центральный модуль, лады? – И исчез.

– Значит, Надя, – сказал я после паузы. Нахлынувшая было злость понемногу улетучивалась. – Будем считать, что очень приятно. А ты по какой части уникум?

– По коммуникационной. Вообще-то я оператор, но еще и внештатный психолог, потому что штатного на «Грифе» нет. Просто-напросто замечено, что рядом со мной люди успокаиваются. Ты еще не почувствовал?

– Нет, – соврал я.

– Значит, почувствуешь. Понимаешь, специального образования у меня нет, да оно и не нужно, по-моему. Неужели я стану лучше понимать людей, если вызубрю наизусть всю эту терминологию, сублимации там разные… Практическая психология вообще искусство, а не наука, а теоретическая уж не знаю, кому и нужна. Диссертации защищать разве. Это вроде педагогики – слово есть, а науки за ним нет, одно шаманство. Помогает, если шаман хороший. Только на шамана не выучишься, им родиться надо. Вот я такой и родилась.

Все это она произнесла без малейшей рисовки, отбив у меня охоту вставить просящуюся на язык ядовитую реплику. Ну уникум и уникум, что с того? Бывает. Перестань глазеть и закрой рот.

– Угу, – сказал я. – А Стервяжий по какой части уникум?

– Стерляжий, – поправила она. – Ты так не шути. Он по стеноломной части. Не в буквальном, понятно, смысле. Нет, серьезно: он такой таран, что прошибет что угодно, если это вообще можно прошибить. И если его направить. Кумулятивный мужик, лавина. Хотя администратор он никакой, тут за него заместители отдуваются. Но если проблема может быть решена «в лоб», лучше Стерляжего никого не найти.

Хм. Насчет «в лоб» я мог бы поспорить. Мою проблему он решил в затылок. Свинцовым кулачищем.

Впрочем, что теперь об этом говорить.

– Ну ладно, – сказал я. – Вводи в курс новичка. Рассказывай.

– О «Грифе»?

– Нет, сначала о Корпорации.

…Он был один – человек, который нашел артефакт. Имя его осталось неизвестным. Трудно идентифицировать человека по скелету, после того как над ним потрудились песцы и птицы. «Черный» старатель без лицензии – вот и все, что о нем можно сказать наверняка. В якутской лесотундре он, видимо, искал мамонтову кость, вытаивающую из мерзлоты по речным обрывам, но не брезговал и золотишком. Среди немногих его вещей, уцелевших после набега росомах на рюкзак со съестными припасами, нашлись несколько крупинок золота в жестяной коробочке из-под монпансье, ржавый лоток для промывки шлихов, ружье да один небольшой бивень среднего качества.

Больше ничего, если не считать несущественных мелочей. Вероятно, он приплыл в лодке, но ее затерло ближайшим ледоходом. Удивительно, что нашли его самого.

Жизнь бродяги-одиночки на Севере стоит немного, но мало кому приходилось расставаться с нею так, как этому бедолаге старателю. Его череп был уполовинен, рассечен неизвестным орудием надвое от левого виска к правой скуле. Верхней половинки так и не нашли.

Зато геологи, наткнувшиеся на скелет, нашли кое-что другое, и это другое вмиг отхватило одному из них фалангу указательного пальца, чуть только он собрался прикоснуться к артефакту. Реконструкция событий не была особенно головоломной и выявила следующее: 1). Возраст артефакта заключен в пределах от пятнадцати до сорока тысяч лет; 2). Кем и с какой целью он был оставлен – неизвестно; 3). Земное происхождение артефакта практически исключается; 4). Артефакт представляет собой комплекс устройств неизвестного назначения, одно из них, работающее на неизвестном принципе, способно испускать высокоэнергетический луч неизвестной природы; 5). Вероятно, неизвестный старатель случайно обнаружил артефакт, вытаявший из мерзлоты, и столь же случайно привел его в действие, причем голова несчастного находилась на линии луча, в результате чего смерть последовала мгновенно; 6). Все 8—10 месяцев, прошедших с момента первичной активации до момента повторного обнаружения, указанный элемент артефакта оставался в активированном состоянии, источник его энергии не иссяк, и можно считать удачей то, что пострадавший геолог сунул под луч палец, а не голову.

Фольклор якутов не сохранил никаких указаний на аномальность места находки, что и неудивительно: пятнадцать (ладно уж, пусть пятнадцать, а не сорок) тысячелетий назад на Земле еще не существовало древних египтян, не то что якутов. Жили, наверное, в тех краях какие-нибудь охотники на мамонтов, но не якуты, точно. Пока живы предания, жив и народ, а если преданий не сохранилось, значит, этнос исчез, и теперь даже мифы не скажут нам, как выглядели те пришельцы, сколько времени слонялись по Земле, что искали, как ладили с аборигенами и куда в конце концов девались. А главное – кому и зачем оставили свою технику. Троглодитам? Зачем? Шинковать лучом мамонтов?

Разумеется, возникла версия о том, что высокоразумные гости со звезд похоронили свой дар в мерзлоте, надеясь, что к тому времени, когда она растает, люди обретут хотя бы начатки цивилизованности. Одна из контрверсий резонно указывала на то, что оттаявшая тундра мигом превращается в болото, где щедрый «дар» и утоп бы навеки, так что речь идет скорее не о подарке, а об опасном мусоре, надежно похоронить который – благое дело. С этой точкой зрения спорили другие версии, но воз и ныне был там.

Случись подобная находка в тридцатых – семидесятых годах прошлого века, вся история, пожалуй, пошла бы иным путем. Но артефакт был найден в начале девяностых, когда всякому российскому сверчку до смерти надоело знать свой шесток и каждый был себе на уме. Сдавать находку ненавидимому государству никто, разумеется, не подумал. С какой стати? Поскольку артефакт был найден на земной поверхности и, следовательно, формально не попадал под закон о недрах, юридически его присвоение было чем-то сродни традиционным народным промыслам наподобие сбора грибов и ягод. Геологи с чистой душой присвоили найденное. А дальше началось самое необычное.

Вместо того чтобы продать находку тем, кто ею заинтересуется, концессионеры попытались извлечь бо€льшую выгоду из самостоятельной эксплуатации находки. Пресловутый «луч», или, вернее, энергошнур, включался и выключался поразительно просто – путем прикосновения к блестящей пластине на поверхности прибора. Поскольку доморощенные опыты с неодушевленными предметами и домашними животными ничего не дали – прибор отзывался только на прикосновение человека, – гипотеза о подарке продвинутых отсталым получила мощный толчок.

Оружие? Орудие труда? Прошло немало времени, прежде чем стало окончательно ясно: транспортное средство. Артефакт содержал два генератора и два энергоприемника. С блоками более тонкого управления, нежели простое включение-выключение, пришлось повозиться на профессиональном инженерном уровне – по-видимому, они предназначались для существ, чья анатомия значительно отличалась от человеческой.

Небывалое могущество в руках – и на первый взгляд абсолютно никакой возможности применить его на практике. В начале двадцатого века еще был возможен инженер Гарин – в конце того же столетия коллеги Шельги не позволили бы ему особенно разгуляться. Нью-Гарин исчез бы бесследно, не успев натворить никаких дел, – в лучшем случае и при абсолютной лояльности он провел бы остаток жизни на закрытой территории под неусыпным наблюдением. А гиперболоид, разумеется, достался бы республике.

Зачем? Вновь перекорежить мировой баланс сил, вернуть России былое могущество, не затратив особых усилий? По щучьему, так сказать, велению? Если бы так. Но даже в этом счастливом и, по правде говоря, маловероятном случае рано или поздно пришлось бы расплачиваться за комплекс Емели. И, кстати, поделом.

С этим утверждением я намеревался поспорить, но Надя с отнюдь не приличествующей психологу прямотой заявила мне, что лучше бы я помолчал, раз ничего не смыслю. И мне осталось только слушать да завидовать тем двум геологам, что нашли пресловутый артефакт, отдав за обладание им всего-навсего полпальца на двоих. Тьфу, дешевка! Да я бы руку за него отдал! Или ногу. Уж я бы знал, как распорядиться находкой…

Они поступили умнее. Два геолога основали небольшое частное предприятие, какое-то там ТОО из тех, что плодились, как сыроежки после дождя. Происхождение начального капитала было Наде неизвестным, да и неинтересным. Вряд ли этот капитал был очень большим. Представляю, как хохотали чиновники, прочитав в графе о роде деятельности малого предприятия слова «космические изыскания». Поди попробуй изыщи там хоть что-нибудь, не владея миллиардами. У государства нет монополии на космос – лети куда хочешь и изыскивай в свое удовольствие. Если сумеешь.

Они сумели, и не только благодаря космическому лифту на шнур-генераторе. Дело в том, что артефакт содержал еще кое-что…

Ну нельзя было монтировать Кошачий Лаз на Земле! Неужели непонятно почему?

Кошачий Лаз – те же Врата для связи с иными мирами, многократно обсосанные в фантастических фильмах. Только Врата – это всегда что-то торжественное и уж во всяком случае большое, если не гомерическое. Кошачий Лаз – кольцо диаметром чуть больше полуметра, но функции у него те же. Толстяку в него просто не пролезть; так и застрянет – верхняя половина неведомо в какой галактике, а нижняя останется на пересадочной станции Луна Крайняя, что скрыта в кольцевом валу кратера Дженнер посередине моря Южного. Поначалу Кошачий Лаз держали на вечно достраиваемой квазистационарной орбитальной невидимке «Гриффин», но потом решили, что береженого бог бережет. Правильно, в общем, решили.

«Гриф» КВАЗИ стационарен не потому, что когда-нибудь свалится на Землю, подобно горемыке «Миру», а потому, что его орбита имеет большой наклон к плоскости экватора. Зачем толкаться там, где висят или медленно дрейфуют более тысячи спутников связи, живых и дохлых? Безопаснее пересекать их кольцо дважды в сутки. Фактически станция висит над одной географической долготой, но с размахом «гуляет» по широте и может принять лифтовую кабину как из Архангельска, так и из Кейптауна. Хотя в Кейптауне, сами понимаете, стартовой площадки нет.

– А сколько их всего, стартовых площадок? – спросил я.

Надя пожала плечами.

– Четыре, если где-нибудь новую не оборудовали. В общем-то, и четырех много. Так, держим запас на всякий случай.

Я хмыкнул.

– А сколько, говоришь, было найдено шнур-генераторов в той якутской тундре?

– Два шнур-генератора и два шнур-приемника. Что тебе непонятно? Они ведь размножаются. Разве я тебе еще не сказала?

В ответ я только замычал – или застонал, если угодно. Сотрясенные мозги или нет – все равно такую прорву невероятной информации они вместить не могут и не желают. Сопротивляются. Насилуемый здравый смысл вопиет и протестует.

Да только насильникам от его воплей ни горячо, ни холодно.

Запаздывание сигнала почти не ощущалось; в самом деле, тридцать шесть тысяч километров – разве это расстояние? Туда и обратно – чуть больше двух десятых секунды.

– Мама, это ты? Ты слышишь меня? Да, это я. Со мной все в порядке, ты не волнуйся. Вот, удалось позвонить, а вообще-то со связью тут не очень… И со свободным временем тоже. Вкалываем. Что?.. Ты говори громче, тут плохо слышно. Надолго ли? Точно не знаю, но, кажется, еще немного задержусь. Неделю, наверное, или две. Да… Нет… Да что ты, никакой радиации, никакой химии. Чистое место, так что за меня не переживай. Да, все путем. Ты деньги получила? Что? На дом принесли? Вот и хорошо. А как ты? Лекарства вовремя принимаешь? Угу. Ну все, я побежал, ребята ждут… Да, я тебя тоже целую. Пока!

Я дал отбой и вернул трубку Стерляжему. Обыкновенную телефонную трубку. На витом шнуре.

– Спасибо.

– Не за что. Я же обещал. Ты здесь скоро управишься?

– Вон тот блок, – я ткнул пальцем, – надо менять. С остальными, наверное, закончу сегодня.

– А что тот блок? Ты же уникум, попробуй.

– Дохлый номер. Медицина не пользует покойников.

– Вот всегда так, – сказал Стерляжий и присовокупил короткое ругательство. – Как чего сгорит, так на «Грифе» именно этой ерунды нет в запасе. Гоняй, значит, опять лифт туда-сюда…

Махнув рукой, он покинул аппаратный модуль. Я не возражал: чем меньше народу толчется вокруг, тем быстрее идет работа. В идеале лучше всего быть одному. Попал бы Робинзон на свой остров в большой компании – построил бы он, пожалуй, дом и лодку, как же! Попытался бы раз, другой, а потом плюнул бы и дремал под бананом.

Работы на «Грифе» оказалось непочатый край. Два бортинженера только и делали, что исправляли поломки аппаратуры, а если случайно оказывалось, что ремонтировать нечего, удивлению их не было предела. Нечего и говорить, что они с великим удовольствием спихнули на меня воз своих недоделок, чуть только убедились, что я не полный олух и вникаю быстро. Втроем пошло веселее. Троекратно, а кое-где и пятикратно дублированные основные системы – это понятно, так и должно быть. Но если, понадеявшись на дублирование, забыть об уходе за техникой, можно сразу заказывать себе венок с трогательной надписью на ленточке. Очень скоро он пригодится.

Не припомню такого фантастического романа, чтобы звездолет или, там, планетолет издыхал в нем от естественных неисправностей, а не от оплевания какой-нибудь смертоносной дрянью из носовой гаубицы случившегося поблизости неприятельского линкора или, на худой конец, от столкновения с банальным метеоритом. Интересно, почему сгоревшая микросхема – серийная, морально устаревшая, цена ей пятак – кажется фантастам еще банальнее? Она-то почему не годится в виновницы вымышленной катастрофы? Потому что всегда готова сыграть роль виновницы катастрофы реальной?

Наверное.

«Гибрид высокой технологии и викторианского стиля» – так, кажется, обозвал наши космические изделия некий француз еще лет двадцать назад. С тех пор, на радость тому лягушатнику, ничего не изменилось. На Западе вовсю используют углепластик и чуть ли не картон – у нас дюраль, титан и бериллий, причем о технологичности никто не думает – изделия-то мелкосерийные, а то и вовсе единичные. Попадаются удивительные каракатицы, напоминающие то ли хитрую головоломку, то ли настольный макет химического комбината. Разница состоит в том, что после окончания расчетного срока службы ИХ изделия обычно уже ни на что не годны и стремительно выходят из строя, а у наших и так бывает, и этак. Какой-нибудь зонд, рассчитанный на три часа работы в атмосфере иной планеты, может функционировать сутками, дежурные операторы валятся с ног, поскольку о смене никто не позаботился, а паршивая железяка шлет и шлет данные, зараза!

Бывает и наоборот.

Управление, связь, телеметрия, жизнеобеспечение – и так далее, и тому подобное, всего и не перечислить. До космического лифта меня пока не допускали, но и без него работы у меня хватало. Какой я им, к лешему, уникум и любимец техники! Кто это придумал с больной головы? Любитель я, а не любимец. Скажем, бытовой компьютер завис ни с того ни с сего – так что же, он завис от антипатии к пользователю? А если он работает, не зависая, значит, пользователь ему нравится?

Ага, как же. Может, еще святой водой на системный блок побрызгать? Если не так-то просто найти естественную причину отказа, это еще не значит, что ее нет вовсе. Все остальное – идолопоклонство и происходит от лени ума.

Это значит, что лень ума руководителей Корпорации оставила меня в живых? Гм… А хоть бы и так, я на них за это не в обиде!

На самом деле всякая тварь нуждается в ласке, и техника тоже. Иной раз стукнуть кулаком куда надо – это и есть ласка. Люби технику, как живое существо, не срывай на ней злость, и она не подведет. Вот и весь секрет. Какой тут нужен особый талант – не понимаю.

Удивительно только, что два бортинженера, оба помешанные на своей специальности (на «Грифе» иных не держат), вдвоем управлялись медленнее меня одного, и уже на второй день оба меня зауважали. Быть может, ухаживать, любя, и просто ухаживать – это разные вещи?

Не знаю, не знаю. Наверное, об этом следовало бы поговорить с прикованными к постели больными, они такие вещи тонко чувствуют. Я – нет.

Бывают, конечно, и фатальные случаи, вот как с этим блоком. Техника тоже смертна. Ей даже хуже, чем людям: она не умеет ремонтировать себя, треснувшая печатная плата не зарастет, как сломанная кость, а сгоревшая микросхема не будет автоматически заменена новой, как отмершая клетка эпителия.

Дело двигалось, как оно и должно двигаться у всякого, у кого руки не кривые от рождения и к шее приделана голова, а не нашлепка с ушами. Я посвистывал и не ощущал ни малейшей усталости. Мигрень давно сошла на нет, приступы головокружения больше не повторялись, и к невесомости я притерпелся. Надоедало то и дело гоняться за разлетающимся инструментом, зато инструментарий у них был классный, ничего не скажешь.

«У них»? Или все-таки уже «у нас»? Я не смог определить точно и выбросил ненужную задачу из головы. Тоже мне, витязь на распутье. Поживем еще, а там будет видно…

Стерляжий вплыл в отсек, как всегда, неожиданно. Его сопровождал хмурый бортинженер.

– Заканчивай, пошли.

– Куда еще? – Не терплю, когда меня дергают туда-сюда, как марионетку. – Мне тут еще дел часа на три…

– Вот он за тебя закончит, – кивнул Стерляжий в сторону бортинженера, по всему видно, очень недовольного таким решением. – Двигай за мной, дело не терпит.

Какое такое у него дело? Честно говоря, единственным местом, куда я сейчас слетал бы с охотой, был камбуз. Поесть – дело десятое, я не был очень уж голоден, но сегодня по камбузу дежурила Надя, и с ней я поболтал бы с удовольствием. Просто так, ни о чем. Например, подколол бы ее в очередной раз насчет ее вечной возни с нелепой куклой Аграфеной (которая наверняка обретается там же, где ее хозяйка) и, надо думать, нарвался бы на встречную подколку. Люблю такие разговоры. Да и сама Надя очень даже ничего, поглядеть на нее приятно…

Естественно, Стерляжий повел меня не на камбуз. Я и не надеялся. Да и о чем мне говорить с Надей при Стерляжем? О непонятных капризах в работе термостата?

«Гриф» был всегда повернут к Земле одной стороной, и я, хоть Земли не видел, прекрасно понимал, где «верх», а где «низ». Стерляжий ловко и экономно пробирался «наверх». Я запыхался, поспевая за ним и совершая массу ненужных телодвижений. По словам Нади, настоящая сноровка в невесомости возникает у человека не ранее чем через две-три недели. То-то и оно, что недели, а не дня.

Очень скоро пошли отсеки, где я еще не бывал. Большинство модулей имело стандартные размеры, и я, помнится, еще в первый день моего пребывания на «Грифе» прикидывал, как их доставляли на орбиту – лифтом на внешней подвеске, потому что внутрь кабины такой модуль ну никак не влезет, – или присобачив приемник энергошнура к самому модулю? Оказалось, что и так, и этак.

Одно радовало: модули были состыкованы компактно, и станция не уподоблялась растянутой в пространстве гирлянде сосисок. Пусть конфигурация на первый взгляд выглядела несуразно, на уровне футуристического бреда начала прошлого века – все равно лучше так, чем прямые стометровки. И как графья ухитрялись жить и не тужить в анфиладах? Противно же! И сквозняки.

Оп! А ведь в этом помещении я, кажется, уже бывал… Хотя нет, оно все-таки другое. Хотя и однотипное.

Внешний шлюз.

А вот и знакомый цилиндр кабины лифта. Висит в захватах.

В шлюзе, повернутом в сторону от Земли.

Значит, лунный?

Конечно. Тот самый, о котором говорила Надя. Вышедший из строя. И похоже, мне придется его ремонтировать.

Хотел бы я знать – как?

Как чинить то, что работает неизвестно на каком принципе, неизвестно из чего собрано и к тому же собрано не людьми? Да, может, оно вообще никем не собрано, а само выросло? Найди в джунглях дикаря каменного века, дай ему чинить телевизор, если ты совсем сошел с ума… Починит? Скорее, огреет каменным топором, ну, в лучшем случае, покамлает над ним немного, наевшись древесных поганок, в бубен постучит, попытается вызвать духов, ответственных за непонятный колдовской ящик…

Быть может, телевизор от удивления и заработает. Всякие бывают чудеса.

Вот Стерляжий, уверившийся в том, что с техникой я лажу, и вызвал меня – камлать. Как самого продвинутого колдуна в дикарском племени.

Но дикарь с кольцом в носу все-таки человек. Ему наша техника куда ближе, чем человеку – нечеловеческое.

Кстати, где оно?

И тут я ЕГО увидел. Сам. Прежде чем Стерляжий ткнул пальцем под полированный раструб энергоприемника кабины, похожий на ракетную дюзу, мой взгляд уже был там. Где же еще и помещаться генератору энергошнура, как не на дне шахты? А вот и ограничители-упоры – грубые, мощные гидравлические цилиндры, способные, видимо, в случае аварии погасить инерцию кабины и не дать ей растереть генератор по металлу…

Вот именно – растереть, а не сокрушить с хрустом, как любую земную железяку. Потому что ЭТО не было механизмом в человеческом понимании. Пожалуй, ОНО было живым.

Полуметровый буро-коричневый шар. Видимо, твердый, но… Так мог бы выглядеть броненосец или панголин, свернувшийся в клубок. Под твердой броней – мягкая, живая плоть.

Наивно и жалко смотрелись присоски; провода от них свивались в два пучка. Один уходил куда-то под стенную панель, другой заканчивался неким блоком в стандартном корпусе измерительного прибора. Я мельком взглянул на расположение клавиш и индикаторов – ну ясно, скороспелая самоделка, ни эргономики, ни дизайна. По всему было видно, что передо мной резервный блок управления. Наверное, бывают ситуации, когда приемом кабины приходится управлять прямо отсюда, из шлюзовой, облачившись в скафандр…

Чего и ожидать от станции, собранной абы как.

– Надеюсь, ты сможешь что-нибудь сделать. – В голосе Стерляжего прозвучало сомнение. – Я пришлю кого-нибудь с технической документацией…

– На это есть техническая документация? – поразился я, кивнув на шар.

– Не мели чепухи. – Стерляжий фыркнул. – Только на блок управления, конечно. Да смотри поаккуратней тут…

Я уже не слушал его. Заклинившись кое-как между двумя гидроцилиндрами, я протянул руку и коснулся шара, ничуть не удивившись тому, что его поверхность оказалась приятно теплой. Шар… Шарик… Хороший песик, хороший… Хотя нет, ты, пожалуй, не пес. У тебя есть совсем не собачье чувство достоинства, и, будь у тебя хвост, ты ни перед кем не стал бы им вилять. Ты свернувшийся в клубок большой пушистый кот… котик… котище… Барсик ты, или Васька, и гладить тебя одно удовольствие. А тебе – нравится?..

– Что ты его щупаешь? – недовольно начал Стерляжий. – Он не…

– Молчи! – резко оборвал я его. Так надо было сделать. Но кто бы мне объяснил – почему?

Не объяснишь. Это либо понимают без слов, либо не понимают вообще, и не нужно рассказывать слепому о живописи. Лучше поберечь слова.

Ну и посочувствовать слепому, разумеется. Только молча.

Жизнь – ее я почувствовал, как слабый удар тока, и улыбнулся, поняв, что не ошибся. Шар был живым, притворяясь мертвым. Но разве черепаха, втянувшаяся в панцирь до отказа, обязательно мертва?

Ошибся я в другом – в скороспелой аналогии с дикарем и телевизором. Но это было не страшно.

Совсем наоборот.

И какая мне разница, как возникла эта жизнь – самостоятельно или же была кем-то создана, из белков она или из фабричных деталей, – жизнь есть жизнь. Напрасно многие думают, что к ней нужны иные подходы, чем к технике, – подход к сложным системам всегда один и тот же. Не делай им зла, помогай по мере сил или хотя бы сочувствуй, если не в силах помочь. Они это оценят и отплатят добром. Ну не все, конечно. За акул и крокодилов не поручусь, за комаров и гельминтов тоже, но ведь отморозков везде хватает. Впрочем, я не зоолог, мне нет нужды общаться с кусачими.

И еще я почувствовал другое. Что-то мешало мне настроиться на одну волну с живым генератором. Что-то небольшое, но настойчивое эгоистично требовало внимания к себе и только к себе. Я не сразу понял, что это такое, а когда понял, с облегчением отнял руку от коричневого шара.

Нет, не Барсик. Мурка. И не одна.

– Ну? – жадно выдохнул Стерляжий. – Что?

– С ним все в порядке, – сказал я. – С блоком управления, думаю, тоже. Просто… их двое. Там детеныш. Они рожают или почкуются?

– Уверен? – выдохнул Стерляжий.

– Конечно. Только не зови меня принимать роды – не умею. Поглазеть приду, конечно. А чинить тут ничего не надо.

– Ч-черт! – процедил Стерляжий. – А я-то думал… Вот сволочь, теперь эта бодяга на несколько недель…

Шар конвульсивно дернулся. И сразу успокоился, чуть только я вновь прикоснулся к нему.

– Не обзывай его чертом и сволочью. Он любит вежливых.

Стерляжего передернуло.

– Я и не обзывал. Ситуация сволочная, а не он. Теперь придется переориентировать второй генератор на Луну. С Землей связи не будет – Луна Крайняя сейчас важнее.

– А в чем дело? – полюбопытствовал я.

– В чем, в чем… Воды у них нет, вот в чем! Ты воду на Луне никогда не добывал? И не пробуй. Все с Земли и притом через «Гриффин»! Говорил же я: прямой лифт нужен, прямой! И Луну Крайнюю надо было строить не на краю диска, чтобы не зависеть от либрации. Зар-р-разы, перестраховщики! Им проще людей угробить!

– Совсем нет воды? – тихо спросил я.

– Есть замкнутая система очистки, – нехотя признал Стерляжий, – хиленькая, на четверых. На дежурную смену. – Он вдруг выкатил глаза и закричал так, что шар живого генератора под моей рукой вздрогнул и попытался болезненно сжаться: – А на Луне Крайней застряло семнадцать человек!..

Глава 6.

Коричневый шар начал почковаться спустя сутки; специально установленные камеры позволяли отслеживать процесс дистанционно. В шлюзовую никто не входил: по словам Стерляжего, присутствие человека могло только помешать. Что ж, ему было виднее. Даже мне категорически запретили находиться рядом, хоть я и протестовал. Но от экрана не гнали.

Наверное, можно было перенести в верхнюю шлюзовую исправно действующий шнур-генератор из нижней шлюзовой, а почкующееся инопланетное отродье отправить размножаться в любое свободное помещение, но вместо этого лунный лифт принимали в нижний шлюз, «завалив» станцию едва ли не вверх тормашками. Кажется, все они, включая Стерляжего, опасались лишний раз прикоснуться к генератору, демонстрируя боязливое почтение. Отчасти я их понимал: где концентрация энергии не лезет ни в какие ворота, там жди сюрпризов. Залей станцию под завязку нитроглицерином и шарахни по обшивке кувалдой – думаю, генератор сумел бы рвануть сильнее. Атмосферу с Земли, конечно, не сдует – но разве нам с того легче?

Лифт на Луну Крайнюю был отправлен девять часов назад. Он увез только воду, литров пятьсот воды в обыкновенных пластмассовых канистрах. И уже более часа «Гриф» тянул кабину обратно с ускорением в два «же». Примерно через четыре часа она должна была войти в нижний шлюз.

Я уже не удивлялся. Менее трех часов от Земли до «Грифа», менее шести часов – от «Грифа» до Луны. Тьфу и растереть. Вполне разумные сроки. Можно было опустить кабину и быстрее, если увеличить ускорение, – в этом просто не было нужды. До захода Луны за земной диск оставалась еще бездна времени, до окончания благоприятной либрации – и того больше.

Зря многие думают, будто Луна всегда повернута к Земле одной стороной, – на самом деле она как бы слегка «покачивается» за счет эллиптичности своей орбиты, поэтому Луна Крайняя в море Южном то оказывается на самом краю лунного диска, то прячется за край. Это, как объяснил Стерляжий мне, лопоухому, и называется либрацией. Понятно, что с «Грифа», болтающегося в пространстве на некотором отдалении от Земли, благоприятные для приема лифта временные «окна» куда шире и надежнее, нежели с поверхности. Правда, столь же продолжительны и безысходны «мертвые» периоды невидимости Луны Крайней.

Словом, Луна плыла, кабина ехала, беременный шнур-генератор в верхнем шлюзе готовился к почкованию, а мы с Надей, изгнанные занятыми дядями с глаз долой, играли в слова. Два фломастера, два листа бумаги в клеточку, неизменная кукла Аграфена в вязаных штанишках, давно нуждающихся в стирке, и отвратное слово «ревмокардит», наводящее на мысли о кардиограммах, белых халатах, эмалированных утках под койками и неизбежном запахе карболки.

Меня едва не замутило.

– Давай лучше возьмем другое слово.

– Пожалуйста, – сказала Надя. – Предлагай.

– Антиклерикализм.

Надя поморщилась.

– Чересчур пышно, к тому же три буквы «и». Масса вариантов, неинтересно. Давай что-нибудь попроще.

– Тогда э… толерантность.

– Еще того лучше – три «тэ». В «ревмокардите» хотя бы все буквы разные… хотя нет, в нем два «эр». Ну, это все равно.

– Хорошо, – вздохнул я и покосился на экран. С генератором пока ничего не происходило. – Пусть будет «ревмокардит».

– Десять минут, – поставила условие Надя. – Слова из пяти и более букв. Заметано?

– Угу. Давай отмашку.

– Три-четыре. Поехали.

Десять минут пробежали возмутительно быстро.

– Рокер, кредо, кредит, катод, комета, комар, кордаит, ветка, ведро, водка, древо, дрова, трико, отвар, морда, мерка, метод, мотив, мортира, – зачитал я.

– Ух ты, – восхитилась Надя. – Совсем недурно. «Мортиры» и «рокера» у меня нет. А что такое «кордаит»?

– Растение такое доисторическое.

– Не врешь? Ладно, проверю. А «дрова» не подойдет – множественное число.

– Хм. Назови единственное.

– Дровина.

– Фигушки. Это жаргон.

– Сам ты жаргон. Ну так и быть, владей своими дровами. Теперь слушай, что ты упустил: актив, миокард, коррида, дремота, демократ, вердикт, икота. Совпадающие слова вычеркиваем, остаток считаем по буквам… э… сорок шесть – двадцать четыре в мою пользу. Ого! Этак ты меня со временем обставишь.

Комплимент, по правде говоря, был сомнительный. Проиграть с разгромным счетом, да еще женщине… Покажите мне человека, который любит проигрывать, и я специально приду посмотреть на такое чудо природы – понятно, издали. Не желаю общаться с извращенцами.

– Покажи свою бумажку, – потребовал я.

Надя фыркнула и, кажется, хотела скомкать листок и метнуть в меня в виде шарика, но передумала и доставила его в мои руки с таким бережением, словно это был по меньшей мере договор о дружбе и взаимопомощи между двумя державами.

– На, убедись.

– Ты нарочно взяла знакомое слово, – обвинил я, убедившись.

– Вот так, да? Хочешь повторим с твоей «толерантностью»?

– В другой раз, – уклонился я и показал на экран. – Гляди, кажется, начинается…

– Еще нет. Ты мне глаза не отводи. Так и скажи, что признаешь поражение. Стыдиться тебе нечего, я ведь чемпион «Грифа».

– Ладно, признаю, – буркнул я.

– Так-то оно лучше. Не переживай, среди новичков ты лучший… – На мгновение она запнулась. – В смысле, играешь лучше всех. Как-нибудь еще поиграем, ладно?

– Тебе это интересно в психологическом плане? – не без яда вопросил я и сейчас же пожалел об этом. Надя заметно расстроилась.

– Глупый ты… Я ведь не взаправдашний психолог, специальных тестов не провожу. Хотя еще как могла бы. Ну и много ли я извлекла бы из этого теста? Только то, что самолюбие у тебя в норме и что ты много и бессистемно читал. Но я это и раньше знала.

Она замолчала и отвернулась к экрану. Я ощутил себя подлецом. Расстроить такую девушку, как Надя, мог только клинический негодяй, для которого сделать мерзость – удовольствие… Но я же не хотел этого!

Я подплыл к ней, осторожно убрав с пути куклу Аграфену. Очень хотелось обнять Надю за плечи, но я ограничился прикосновением к руке.

– Прости…

Она не отняла руку.

– Не за что.

– Я действительно глупый…

– Ты нормальный мужской шовинист. Я бы насторожилась, если бы это было не так. А доставать из новеньких подноготную при помощи каких-то там тестов или детектора лжи – кому надо? Пиявочку за ухо, и все дела…

– Какую пиявочку?

– Что?.. Ты ослышался. Лучше расскажи, где ты пропадал последние сутки.

– А! – Я неосторожно махнул свободной рукой, отчего едва не улетел в свободный полет с вращением. – Поймало злое начальство, заставило работать инженером.

– Начальник смены, что ли? Капустян?

– Что мне Капустян? Стерляжий. Он мне начальник. А я, естественно, дурак.

– Погоди, ты разве не инженер?

– Еще чего. Я техник. Кончай обзываться – обижусь.

– На Стерляжего ты уже обиделся, – сообщила Надя. – Думал, он первый в душ зайдет?

– Как раз не думал, – возразил я. – Еще чего не хватало – спирт на него тратить.

Надя хохотнула.

– Где ты вообще его добыл? Провез контрабандой?

– За кого ты меня принимаешь? Я законопослушен и лоялен. Просто очистил гидравлическую жидкость и перекачал куда надо. В душевой ведь отдельный замкнутый цикл, воды в нем всего ничего. Ну и получилась жидкость градусов в двадцать пять – тридцать… водочка разбавленная… А что толку? Я так и знал, что не оценят.

– Не без этого, – согласилась Надя. – Я слышала, Капустян со Стерляжим полаялся, требовал немедленно списать тебя вниз. Половина смены тобой возмущается, вторая половина ржет. А Цыцкина заперли до протрезвления.

– Кретин он, – высказался я. – Охота была выскакивать да орать на весь «Гриф». Стоял бы под струями, кайф ловил…

– Он трезвенник, – сказала Надя. – Лучше скажи: как теперь душ исправить?

– Слить водку и заменить водой. Дистилляция тут не поможет. Есть второй вариант: всем усиленно мыться, пока спирт не впитается кожей. Веселые будем… Кстати, о коже. Так какая такая пиявочка, а?

– Обыкновенная… Ой, кажется, началось!

Я так увлекся, что не сразу понял, у кого началось и что. Потом сообразил и начал выгребать к монитору.

И вправду – началось.

Вначале шар стал лиловым. Затем перестал быть шаром, вытянувшись в эллипсоид. Через несколько минут эллипсоид превратился в яйцо и оставался им не менее получаса. По его поверхности блуждали пятна – темные и белесые, причем темные двигались преимущественно в широтной, если так можно выразиться, плоскости, а белесые предпочитали меридиональные орбиты. Не уступая друг дружке дорогу, они, тем не менее, не сталкивались.

– Смотри, – шепнула Надя мне в ухо, – их все больше.

Так оно и было. Новые пятна появлялись неизвестно откуда и сейчас же включались в общий поток. Их скорость все время увеличивалась. Несмотря на идеальную зарегулированность движения, рано или поздно должен был наступить момент, когда какое-нибудь темное пятно столкнется с белесым.

Что произойдет тогда? Я догадывался. Наверное, почкование вступит в решающую фазу. Яйцо конвульсивно дернется, вытянется еще сильнее, затем у него обозначится талия, возникнет перетяжка, и меньший шар отделится от большего, чтобы жить самостоятельно.

Или служить самостоятельно? Получать управляющие сигналы, генерировать энергошнур, гонять туда-сюда лифтовые кабины…

Почему бы нет, если он для этого создан? Быть может, подчиняться для него – удовольствие. Правда, мне так не показалось, но ведь я мог и ошибиться. Разве не счастлив сытый, ухоженный и немного слабоумный раб у доброго хозяина? Ладно, пусть не раб, пусть верный слуга на жалованье… вышколенный дворецкий у английского лорда, корректный, исполнительный и преисполненный достоинства. Вилять хвостом и лизать хозяину ноги дворецкий не станет… А в качестве жалованья может выступить просто пища.

– Чем они питаются? – спросил я шепотом. Мы с Надей находились в кают-компании, довольно далеко от шлюзовой, но говорить в полный голос отчего-то казалось неуместным. Мы наблюдали таинство рождения, появление на свет новой жизни, хрупкой и могучей одновременно…

– Никто не знает, – зашептала Надя. – Мы их не кормим. И не подзаряжаем. Неизвестно, как это делать и надо ли это делать. Их никто никогда не анатомировал из страха за возможные последствия. Пробовали просветить рентгеном – без толку. Есть версия, что они одноразовые, с очень большим, но конечным запасом энергии. Вроде бы при торможении кабины они забирают энергию обратно, так что впустую тратится не так уж много… Есть версия, что они питаются энергией вакуума, но это уже, сам понимаешь, на уровне бреда. Хотя новорожденные генерята быстро растут и чем-то, наверное, питаются…

– Как ты их назвала?

– Генерята. А как еще их называть? Через тридцать-сорок дней генеренок превращается в готовый к работе генератор. А родительская особь восстанавливает свои функции спустя пять-семь суток после почкования.

– Все это на уровне бреда, от начала и до конца, – искренне сказал я.

– Мне тоже так казалось, пока не привыкла… Смотри, они еще ускорились!

Верно: движение пятен по поверхности яйца на сей раз ускорилось рывком. Они метались, как угорелые. Их мельтешение одновременно завораживало и утомляло. Я почувствовал, что у меня устали глаза.

– Ты раньше такое видела? – спросил я.

– Рождение малыша – да. И в записи много раз. А вот чтобы пятна так метались – нет. Уже давно должен быть контакт…

Но контакта между темным и белесым пятнами все не было. Глаз уже не успевал следить за все более ускоряющимся мельтешением. Пятна сливались в полосы. Светлые, вертикальные, различались четче, и почкующийся генератор стал похож на гигантскую дыню, разрисованную под арбуз.

– Хорошо, что ты определил беременность, – тихо сказала Надя. – Это всегда проблема. Иногда они отключаются просто так… не хотят работать, наверное. То ли чего-то им не хватает, то ли упрямятся из принципа, как ослы. Редко, правда. Был всего один случай, когда бортовой генератор отказал во время подъема… к счастью, энергошнур с Земли был еще в контакте с кабиной… опустили ее аккуратненько…

– По-моему, что-то не в порядке, – сказал я. – Ты чувствуешь?

– Тебе кажется, – спокойно отозвалась Надя. – У каждого почкования есть свои особенности. Это как роды у людей.

Роды… гм… Если это были роды, то ненормальные. Патологические. Я это чувствовал, хотя не сумел бы объяснить как.

– Я хотел бы помочь.

– Нельзя.

– Стерляжий запретил? – вспыхнул я.

– Да, и не шуми. Почкование – природный процесс, не надо ему мешать. Все равно мы в нем ничего не понимаем. Вот изучим как следует – тогда да.

– Где Стерляжий?

– В центральном модуле. Только зря – он все равно не разрешит.

– Я к нему и не собираюсь…

– Стой!

Кажется, Надя поняла мои намерения раньше, чем я сам. Она сделала попытку мне помешать, что было сил вцепившись в рукав моего комбинезона. Я молча выдирался. Мы закружились по кают-компании, и все, что не было закреплено, вихрем закружилось вместе с нами. Попав мне под руку, глупая кукла Аграфена отлетела, кувыркаясь, прямиком в экран.

Живой генератор, казалось, только и ждал этого. Полосатая дыня конвульсивно дернулась, и у нее обозначилась талия. Дыня превратилась в грушу, затем в песочные часы. Сейчас от нее должен был отделиться генеренок.

– Пусти! – заорал я, лягаясь. – Ты ничего не понимаешь! Вы все тут идиоты! Пусти, руки оторву!

Если бы мне кто сказал пять минут назад, что я буду пинать ногой Надю – Надю! – нет, я не вломил бы ему в ухо. Много чести. Я просто посмотрел бы на придурка с большим-большим сожалением.

Один из пинков оказался удачным. Охнув, Надя отлетела к переборке. Я ударился многострадальным своим затылком обо что-то твердое, угловатое, и от боли несколько мгновений не мог сообразить, где нахожусь и куда мне надо спешить, причем спешить как можно быстрее. В центральный модуль? Наверное… Да нет же, кретин, в верхнюю шлюзовую!

– Стой! – Надя ринулась мне наперерез. Бросок хищной кошки, расластавшей в полете лапы.

Я оказался проворнее. Пожалуй, мне просто повезло с первой попытки попасть точно в горловину переходного люка.

Быстрее!.. Успеть!.. Только бы вход в шлюзовую оказался не заблокированным, только бы Надя не догадалась связаться со Стерляжим, вместо того чтобы гоняться за мной по отсекам…

После третьего люка – здесь был поворот направо – я оглянулся. Худшие подозрения оправдались: Надя не преследовала меня. Плохо, очень плохо…

Но это ничего не меняло.

Кто-то незнакомый не спеша пробирался мне навстречу. Увидев меня, он присвистнул и уступил дорогу. Он меня не интересовал. Население «Грифа» не было постоянным – лифт на Землю ходил раз в двое-трое суток, а иногда и чаще. Кого-то спускали вниз, кто-то прибывал на смену. Обычно на станции находилось человек десять-двенадцать, но вообще-то бывало по-всякому. Случалось, тот или иной человек исчезал куда-то на несколько часов, и найти его на станции было невозможно, а потом он появлялся вновь, как чертик из табакерки, хотя я был на сто процентов уверен, что лифт никуда не ходил. Мои осторожные расспросы ни к чему не привели – Стерляжий их попросту пресекал, иногда довольно грубо, а Надя всякий раз переводила разговор на другую тему. К другим я с такими вопросами не подкатывался – не идиот. Вероятно, существовала особая, сверхсекретная часть станции, с ограниченным доступом, и знать о ней полагалось не каждому.

Сейчас мне было на нее наплевать.

Вперед!

Кто там еще повис на пути? Пшел! Сокрушу!

При передвижении по станции полагалось хвататься за особые скобы, но я яростно цеплялся за все подряд, от души надеясь, что не перекину случайно какой-нибудь тумблер. Вихрем просквозил через камбуз, напугал дежурного, увлек за собой кометный хвост каких-то пакетиков, неизвестно откуда высыпавшихся… Ушиб колено о горловину очередного люка. Скорее! Успею!

Люк внешнего шлюза был нестандартно большим – при необходимости в него пролез бы хорошо упитанный бегемот. Я рванул на себя рукоятку. Естественно, люк оказался задраенным. Если он еще и заблокирован с центрального поста – худо дело. Если Надя успела предупредить Стерляжего и тот отреагировал адекватно – все пропало…

Что было на Земле, то повторялось и на «Грифе». Я лазал по люкам. Правда, тут было почище, зато на Земле не мешала невесомость.

Раздраить люк вручную мне не удалось. Но я помнил, что нажимал Стерляжий, и надеялся не ошибиться.

Хорошая штука зрительная память. Если она есть.

Я успел как раз к моменту взрыва.

Рвануло так, что меня едва не вынесло назад в люк, который я только что отпер и не успел затворить за собой. Меня обдало чем-то липким. Уши заложило. Я не сразу услышал тонкий комариный писк.

К одному из гидравлических цилиндров прилепился бесформенный лиловый ком. Он-то и пищал. Пищал безо всякой интонации, на одной ноте. Так плачут новорожденные младенцы – попали в новый мир, и он им не нравится, а чем именно не нравится, они объяснить не могут. Могут только протестовать безнадежным плачем против законов природы, не спросившей их, где им хочется жить.

Я без труда отлепил лиловый ком от кожуха цилиндра, взял в руки. Он был мягкий, теплый и все время менял форму, продолжая тихо пищать. Сначала стал круглым, размером с гандбольный мяч, но гораздо массивнее. Затем на его поверхности появилась быстро растущая вмятина. Через полминуты шар превратился в широкую вазу с неровным кольцевым валиком по бортам. Он почти перестал издавать писк. И в этот момент в шлюзовую торпедой влетел Стерляжий – глаза выпучены, морда в поту, мокрая хищная пасть раскрыта и готова изрыгать.

– Ты что себе позволяешь? – проревел он. – Твою мать!..

Последующих его реплик я воспроизводить здесь не стану, они не в моем вкусе. Как ни странно, я и в Водоканале не приучился материться к месту и не к месту. А еще говорят, что личность – всегда продукт внешней среды. Врут, причем нагло. У меня своя собственная среда, исключительно для внутреннего употребления.

Так что я просто с любопытством дожидался конца словоизвержения моего начальника. Хотелось демонстративно засечь время – жаль, меня не снабдили новыми часами взамен разбитых. Кстати, надо потребовать исправить это упущение…

– В карцер! – бушевал Стерляжий. – На Землю! В коллектор, говно качать…

Я слушал, изображая преувеличенное внимание. Стерляжего это выводило из себя. Я едва дождался момента, когда он все-таки выдохся. Здоровый все-таки мужик. Мне бы такую глотку.

– Загубил, скотина, генератор, – из последних сил просипел Вадим Вадимович Стерляжий и стал дышать. Судя по цвету его мясистой физиономии, он сварился бы заживо в собственном соку, будь в шлюзовой чуть теплее. – Радуйся, дурак, что взрывом обшивку не порвало к едрене-фене…

– Прошу внимательно просмотреть запись, – официальным тоном произнес я.

– Что-о?! – попытался взреветь он и заперхал от натуги.

– Запись. Просмотреть. Прошу и требую. Желательно в моем присутствии, но можно и без оного.

– Не понял!

– Я тебе верю, – пояснил я. – Поэтому навязываюсь посмотреть из чистого любопытства, не более.

– Ты… – свирепо выдохнул Стерляжий и замолк, будто споткнувшись на разбеге. – Стой… Ты что, хочешь сказать, что не притрагивался к генератору? Ты это хочешь сказать?

– Надо было сидеть и смотреть, а не гоняться за мной по всему «Грифу».

– Поговори еще, – рыкнул Вадим Вадимович. – Наглец. Указчик какой. Что надо, что не надо… Доложи по порядку, что здесь произошло.

– Я не военный, чтобы докладывать, – обиделся я. – А рассказать – расскажу. Значит, так. Я вошел. Оно рвануло. Вон клочья висят, можно собрать на анализ. Морду мне обрызгало. После взрыва осталось вот это. – Кивком я указал на все еще попискивающую «вазу».

– А ну дай сюда.

В руках Стерляжего «ваза» запищала громче. Кажется, она была недовольна.

– А знаешь, что это такое? – спросил Стерляжий совсем другим голосом. – Это энергоприемник. Только маленький. Думаю, он еще подрастет. – Он похмыкал, покряхтел, и мало-помалу чело его разгладилось. – Вот черт… Первый случай такого рода. Корова родила свинью. Обычно из генераторов получаются генераторы, из приемников – приемники. А этот взял да и родил чужого, а потом сдох. – Стерляжий криво усмехнулся. – От удивления, наверное…

– Зато теперь точно известно, что генераторы и приемники друг другу сродни, – сказал я. – Это не техника, это жизнь. Две экологические формы одного и того же организма. Может, даже три – я имею в виду тот самый Кошачий Лаз, что на Луне Крайней… Он хоть раз размножался?

Стерляжий посмотрел на меня с интересом и покачал головой:

– Ни разу.

– Стало быть, у него еще все впереди. Другой цикл размножения. А количество циклов, наверное, ограничено. Допускаю, что перед естественной биологической смертью объект разрушается, воспроизводя себя в новой экологической форме. Почему бы нет?

– А почему бы да?

– Потому что логично. Это транспланетная форма жизни. После некоторого числа почкований генератор перерождается в приемник. Это мы только что видели. Наверное, со временем и приемник перерождается в Кошачий Лаз. У популяции появляется окно в иные миры. Так происходит распространение вида. И пресловутый артефакт никто на Землю не подбрасывал – сами пришли. Им, может, проще перебраться с планеты на планету, чем проползти два шага. Ткнули пальцем в небо, попали к нам.

– Это все твои выдумки, – сказал Стерляжий.

– Тогда предложи иную гипотезу, а я послушаю, – возразил я сердито. – Одну я уже слышал: мол, Святополк Окаянный во всем виноват, рукосуй хренов. Не прошло. Что дальше?

Стерляжий задышал.

– Что дальше? – настаивал я.

– Надавать бы тебе по морде, вот что дальше, – любезно сообщил Стерляжий. – За то, что шибко шустрый. А потом простить на первый случай. Не списывать же тебя, придурка, по второму варианту… – Он вздохнул. – Ладно, официального хода инциденту не дадим. Устное предупреждение тебе. Последнее.

– Последнее было за душ, – напомнил я.

– То было предпоследнее. Ладно, теперь рассказывай: почему побежал в шлюзовую?

– Мне показалось…

– Креститься надо, когда кажется! Ему показалось! Что тебе, Окаянный, показалось?

– Показалось… ну что ему плохо. Генератору, в смысле…

– С чего ты взял?

– А что, не так? – ощетинился я.

– Я не спрашиваю, так или не так. Я спрашиваю, с чего ты решил, будто ему плохо.

– Не знаю, – признался я, подумав. – Честное слово, не знаю. Просто почувствовал. Наверное, я не смогу это объяснить.

– Просто почувствовал? Гм. И все?

– И все.

– Когда ты в следующий раз почувствуешь что-нибудь в этом роде, дай знать мне или Капустяну, а не устраивай гонки с преследованием. Еще раз повторится – спишу на Землю. Понял?

– Победителей здесь судят? – осведомился я.

– Понял или нет? Победитель! Их везде судят, только не везде прощают.

– Понял.

– Хотелось бы верить, – сказал Стерляжий с большим сомнением в голосе и поманил меня рукой.

Доплыв до приборной панели, он откинул сбоку крышку, запустил туда свободную руку по локоть, не то что-то повернул, не то выдернул какой-то разъем и одновременно погасил красные свои мордасы. В одну секунду. Ай да начальство у меня!..

– Не обижайся, – сказало начальство. – Ты молодец. А ор и назидательная беседа – так, шоу для Капустяна. Надо надеяться, теперь он нас не слышит… Он хороший мужик, только задерганный. Грех было не сделать ему приятное. А тебе я постараюсь выбить премиальные. Хорошие премиальные. Как-никак роды ты все-таки принял… Но предупреждение тебе дано настоящее, это ты имей в виду.

– В следующий раз в самом деле спишешь на Землю? – спросил я.

– Все может быть. Правда, Свят, не нарывайся. Дольше просуществуешь. И шуточки свои дурацкие брось. Уловил?

– Угу. На пенсию выйду – обязательно брошу.

Он только посмотрел на меня сумрачно, вздохнул и ничего не сказал. Обычно я чувствую к человеку симпатию либо антипатию сразу – и навсегда. Стерляжий начинал мне нравиться только сейчас.

– Извини за ту плюху, – сказал я.

– А, – махнул он рукой. – Не бери в голову. Я купил кота в мешке, а кот не виноват, что его сунули в мешок. Обозлился – ну и правильно. Нормальная реакция.

– Кошачья? – ухмыльнулся я.

– Человечья. Если бы ты меня не ударил тогда, я бы к тебе присматривался куда как тщательнее. Почему удержал руку, не дал сдачи – трус или подлец?

– Может, просто осмотрительный человек…

– Такие осмотрительные пусть осматриваются где-нибудь в другом месте, мне их даром не надо. А насчет сегодняшнего… Знаешь, точное следование правилам хорошо для вечных исполнителей. При правильно отлаженной административной системе в начальники выходят те, кто не боится нарушать инструкции для пользы дела. Тем сильнее следует наказывать нарушителей, не добившихся успеха, а победителей на самом деле судят только идиоты. Не побоялся ответственности, пошел на риск – и либо сгинул, либо выдвинулся. Для прорыва в любом деле нужны личности, а не законопослушные тихони. Если верный слуга инструкций, правил и циркуляров сумел достичь высоких постов, значит, система больна, понял?

– Понял, – сказал я.

– Тогда иди отдыхать в аппаратный модуль. Просто поприсутствуешь там во избежание. Через час придет лифт с Луны Крайней, привезет дань.

– Чего привезет?

– Дань. Бакшиш. Выкуп. Налог. Отмазку. Называй как хочешь. Десять тонн металлов платиновой группы в год. По большей части иридий и платина. В самородках. Золото и осмий тоже есть, но меньше. Ну, там еще родий с палладием в качестве примесей, серебра немного, еще всякой фигни… Очистка – не наша забота. За эту дань нас не трогают и даже охраняют. Все, что сверх десяти тонн, – наше. – Стерляжий вдруг ощерился. – Конечно, кое-кто предпочел бы получать на халяву не десять, а сто тонн ежегодно, но у нас все схвачено. На Земле под генератором энергошнура целое помещение набито взрывчаткой, так что при попытке захвата… сам понимаешь. На молекулы. А наши подземные производственные помещения ничего не стоит затопить, и «наверху» об этом знают. Нет уж, я думаю, они смекнули: лучше десять тонн в год, чем ничего…

– А если не смекнули? – спросил я.

– Тогда им же хуже. Тут с год назад историйка была интересная… – Стерляжий оскалился в нехорошей усмешке. – В общем, одна попытка захвата наземного генератора была, и успешная. Вот после этого-то мы и подстраховались… Словом, первая стартовая площадка у них, персонал у них, запуган и поет под чужую дудку, кабина тоже у них. Что сделали эти дурачки? Набили кабину спецназовцами, как шпротами, и в положенное время отправили к «Грифу». Штурмовать. Даешь, мол. Канал связи нам помехами забили – страховались, а может, уже тогда догадывались, что у нас не одна стартовая. Вот только несколько простых пустячков они упустили из виду. Но решили рискнуть. Словом, кабина еще атмосферу не прошла, а мы уже знали, что в ней за гости. Дождались передачи управления, взяли их на свой энергошнур, дотянули до высокой орбиты – и бросили. Поди поймай ее снова, особенно с Земли… Выручить тех «космонавтов», наверное, и шаттл не смог бы. Потом-то, конечно, мы кабину поймали, нам терять свое ни к чему…

– Когда – потом? – спросил я.

– Через трое суток. И даже вернули на Землю тела, как только перед нами извинились за недоразумение. Видишь ли, запас воздуха в кабине очень уж небольшой… А резервный баллон с кислородом всего один.

Я не мог вымолвить ни слова. Новорожденный энергоприемник в лапе Стерляжего продолжал попискивать.

– Чтобы неповадно было, мы в тот год уменьшили дань до пяти тонн металла, – сказал Стерляжий. – Сейчас снова подняли до десяти тонн и согласились на госзаказ. Чересчур наглеть все-таки не надо. Мы же у них ничего не просим, пусть только не мешают. А мы им за это чистый дивиденд. Справедливо?

– Нет, – не согласился я. – С какой стати?

– Справедливо, – настоял на своем Стерляжий. – Всякой твари надо давать жить, если она тебя не трогает. И государству в том числе. Только не надо его закармливать, иначе оно тебе на шею сядет и никогда не слезет. Для того мы ему и дали разок по соплям, хотя, по правде говоря, те мертвецы мне и сейчас иногда снятся… Там не только спецназ был – они, сволочи, одного нашего с собой в кабину сунули, со старта… А что было делать? Их не мы убили, их государство убило. Из жадности. Они сами виноваты, что нанялись выполнять любой приказ. Я так считаю: либо человек понимает, что отвечает жизнью за некоторые свои поступки, и тогда это его личное дело, либо он дурак, а дураков не жалко. Согласен?

– Не знаю, – сказал я.

– Подумай.

– Я подумаю… А что, на Луне есть драгметаллы?

– На какой Луне! Планета Клондайк, хрен знает сколько мегапарсек от Земли. Тяжесть двойная, атмосфера бескислородная, радиоактивность повышенная, а ураганы там такие, что ветер скалы сносит. Не курорт. Зато самородки – иди и собирай. Если вернешься, то миллионером. Только вот не все возвращаются. А эти козлы думают, будто нам платина даром достается! – От злости Стерляжий зашипел диким котом. – Там добровольцы работают, застрахованные и за хороший процент. Вахтовым методом. Не боись, тебя на Клондайк не отправим, нечего тебе там делать…

– А если попрошусь? – спросил я.

– Ты сперва побеседуй с теми, кто там был, – хмуро посоветовал Стерляжий, – а потом я посмотрю, попросишься или нет.

– Так плохо?

– Хуже. Думаю, тебе лучше пока поработать по госзаказу, а там видно будет.

– Какой еще госзаказ помимо дани? – поморщился я. – Спутники, что ли, по орбитам развешивать?

В ответ я ожидал чего угодно, кроме того, что прозвучало:

– Наоборот.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВИБРИОН ДЛЯ НЕВИДИМКИ.

Непослушных он бьет дубиною. Сергей Есенин

Глава 1.

Я летел домой.

Где-то внизу подбитый спутник ПРО, кувыркаясь, сыпался в атмосферу; «Пасифису» уже никак не светило его подобрать. В худшем случае распоротая пулями мертвая железяка сделает один виток, зацепит плотные слои и, потеряв скорость, свалится и сгорит на следующем витке. Возможная задержка ничего не меняет – челнок зря прогулялся в космос. Будь у него в запасе хотя бы сутки, он еще мог бы попытаться выйти на курс пересечения. Но суток у него не было.

Снова ненадолго включились двигатели – мою орбиту корректировали. И вновь – невесомость. Автоматическим движением ткнув в клавишу, я вывел на монитор параметры моей текущей орбиты. Апогей – тысяча четыреста километров, перигей – двести десять. Нормально. В ближайшую неделю не сгорю, если только атмосфера не распухнет слегка от очередной вспышки на Солнце…

Хорошо, что сейчас год спокойного Солнца.

Чепуха это все, а нервы успокаивает. Если твердо уверен, что еще поживешь, дышится легче. Если знаешь, что не сгоришь, как сгорел Толя Фомин…

Пусть кончится топливо или откажут двигатели – меня спасут. Успеют. Хотя, конечно, на «Грифе» все убеждены: рядом со мной не может произойти никакого отказа. Мне бы их уверенность.

Почему это техника в моем присутствии обязательно должна работать без сбоев, даже та, что дышит на ладан и рассыпается в труху от физического износа? Надя ответила: «Техника никому ничего не обязана. Ей просто хочется работать для тебя. Для Капустяна и Стерляжего не хочется, а для тебя хочется». Для Нади все ясно, она нашла слова. Очень ей надо вдумываться в то, что стоит за ними, проблема-то не ее…

Раб, причем зомбированный, – вот что такое новенький исправный аппарат, будь то компьютерный томограф или бульдозер. Чем зомбированнее, тем надежнее. Микродефекты исподволь подтачивают зомбирование, и в какой-то момент раб понимает, что он – раб. Навсегда. Без шанса обрести свободу. И тогда ему хочется лишь умереть, исчезнуть, он начинает сопротивляться, кривая отказов резко устремляется вверх, механизм списывается и отправляется ржаветь на свалку. Если только поблизости не оказывается никого, кто мог бы внушить ему желание еще пожить. Вот оно искусственное сознание, созданное нами и не замеченное, суперсовременное, человекоподобное, построенное на нечеткой логике – и не на спроектированных регулярностях в кристаллах кремния и арсенида галлия, а на их непредсказуемых «плавающих» дефектах…

Надя только посмеялась над моей гипотезой, Стерляжий тоже. Но никто ее не опроверг.

Жаль, что я не математик. Собрать бы статистику странных повторяющихся случаев от полуанекдотического разрушительного «эффекта Паули» на одном полюсе до реального «эффекта Свята» на другом да обработать уж не знаю как… Может, что и получится. Родятся, например, специальные тесты и появится отдельная графа в документе о профпригодности с оценкой в баллах. Пятерка – получай допуск к технике; единица – займись юриспруденцией или хоровым пением и не бери в руки ничего сложнее лопаты. Испортишь – не жалко, предмет дешевый.

– Третий, слышишь меня? – напомнил о себе дежурный оператор.

– Только тебя и слышу…

– Поздравляю. Пять попаданий. Отличная работа. По первым прикидкам, вход в атмосферу через пятнадцать минут.

– Чей вход в атмосферу – спутника или мой?

Оператор хохотнул.

– Шутник. Можешь расслабиться, у тебя одиннадцать минут зоны невидимости. Потом подхватим тебя и вернем в лучшем виде. Пойдешь на неполной тяге, перегрузки будут умеренные.

– И на том спасибо.

– Да чего там, мы же понимаем… До связи.

Они, конечно, понимали. Три с половиной месяца в невесомости – это серьезно, несмотря на обязательные тренажеры. Мышцы слабеют, кости тоже. Чрезмерные нагрузки им не показаны.

Между прочим, лететь к «Грифу» на реактивном выхлопе – такое же средневековое варварство, как шарашить по спутникам из пулеметов. Боевые капсулы следует оснастить приемником энергошнура и таскать их туда-сюда на энергоприводе, как лифтовые кабины. Куда надежнее баллистики. Беда в том, что приемников всего пять – включая тот, что появился на свет фактически на моих руках, – и четыре из них задействованы в лифтах. С генераторами дело обстоит лучше, их не то семь, не то восемь.

Ничего, со временем размножатся. И тогда уже не будет нужды посылать на выполнение ответственных заданий любимца техники Святополка Окаянного в расчете на то, что уж он-то обязательно вернется, при нем аппаратура не засбоит…

Что я им, талисман какой?

А ведь верно – талисман. Предмет, приносящий удачу, при том что абсолютно никого не интересует, как он устроен.

Ну и пусть.

Главное, я нужен. Меня ценят и терпят, хотя Капустян двадцать раз хватался за сердце, а Стерляжий столько же раз обещал выкинуть меня с «Грифа» вон, только не мог решить куда – списать на Землю или вытолкнуть в пространство. В последнем случае – в скафандре, дабы я хоть напоследок задумался над тем, что такое хорошо и что такое плохо.

Подозреваю, что я думал бы о другом. Например, поразмышлял бы над тем, какой я спутник Земли – искусственный или естественный? Важный классификационный вопрос. По запуску – несомненно искусственный, а по происхождению – столь же однозначно естественный, не в пробирке вырос.

Надо вздремнуть на обратном пути. Устал что-то…

Пережидая одиннадцать минут зоны невидимости, я начал клевать носом. Смотреть на Землю отчего-то не хотелось – кажется, впервые. Приедается, что ли? Я не отказался бы посмотреть, как подбитый спутник прочертит в атмосфере прощальную огненную дорожку, но цель уже ушла с экрана монитора, скорее всего, скрылась за горбом Земли. Ну и ладно, не больно-то хотелось…

Ускорение навалилось неожиданно – на этот раз оператор не счел нужным выйти на связь, хотя вообще-то был обязан. Голову оторву. Или нажалуюсь. Нет, лучше сломаю ему пульт – пусть придет в ножки кланяться.

А может, и прощу. Все-таки ускорение он дал щадящее, как и обещал. Если не выйдет на связь до конца подъема и даст вздремнуть – точно прощу.

Я летел домой.

Несколько часов безделья – и я дома. Мой дом – «Гриф».

«В гостях хорошо, а дома лучше» – верно сказано. Но тем сильнее хочется в гости.

– Поздравляю, ас, – сказал Стерляжий. – Это у тебя третий?

– И последний, – ответил я.

Он не понял. Иначе бы не спросил: «Почему?» Он действительно чего-то не понимал в этой жизни.

– По госзаказу больше не работаю, – объявил я.

– С каких это пор?

– С данного момента.

– Да ну?

Я сдержался и промолчал в ответ на это издевательское «да ну». Но отступать от своего не собирался. Пусть выдаст мне мои законные сто граммов за сбитый (пластиковая оболочка с трубочкой, розлив не указан, сделано по спецзаказу) и идет куда подальше.

Госзаказ достал всех. Луна Крайняя осведомлялась, не забыли ли на «Грифе» о ее существовании. Стерляжий мрачнел. Капустян неумело, но старательно матерился. Остальной персонал собачился с начальством и друг с другом. От Нади с ее природными способностями утихомиривать горланов-главарей одним своим присутствием толку было мало. Хотя, возможно, без нее было бы гораздо хуже. Лифт бегал туда-сюда, как сумасшедший, – и все с горючкой, с горючкой для капсул! Один раз внизу совсем очумели, отправили груженую кабину днем, правда, не с первой площадки, а с четвертой. Она где-то на юге, в заброшенной угольной шахте. Опять среди населения пойдут байки о том, что плюнуть некуда – везде эти НЛО, да еще цилиндрические, как пивные банки…

Сердить Стерляжего сейчас, пожалуй, не стоило. Но почему никто никогда не интересуется эмоциями подчиненных?

– Будешь и дальше работать, – сказал он с угрозой. – Как миленький будешь.

– А что, если я в следующий раз промахнусь? Нет, не нарочно, разумеется. Как можно такое подумать? Просто от отвращения к работе и вызванных им ошибочных действий. Тогда как? А если бы я промазал сегодня и «Пасифис» подобрал спутник?

– Уйди с глаз долой, – сказал Стерляжий.

Я ушел. Вернее, уплыл. А как было бы хорошо четко развернуться и выйти, хлопнув дверью, без слов дав понять: кранты и баста! На-до-е-ло!

В кают-компании ошивался без дела Димка Фролов, смотрел по видику «Аттилу, предводителя гуннов» и зевал. Узрев меня, он всколыхнулся и подвспыл, как аэростат, которому удлинили привязочный трос.

– Как настроение? – поинтересовался он. – Загнал шар в лузу?

– Чего ж не загнать-то, – пробурчал я. – Луза большая.

– Не скажи, – оживился Димка. – Я в позапрошлый раз два захода делал, едва горючки хватило вернуться. Попадания вижу ясно – вот они, – а цель почти не тормозится, только вращается, как ненормальная. Шесть попаданий, и все до одного касательные. Ну не свинство?

– Стрелять лучше надо.

– Кто из нас лучше стреляет, это еще вопрос, – отпарировал Димка. – Да чего там вопрос. Нет никакого вопроса. Я лучше стреляю.

– Тогда автоматика наводки барахлит.

– Проверяли – нет. Да ты же и проверял, помнишь? Если бы барахлила, я бы вообще никуда не попал.

– Ну, значит, гнутие ствола, – сказал я, теряя терпение. – Отдай Стерляжему, пусть разогнет о коленку. У него мослы здоровые.

– Издеваешься, да?

– Чего ты от меня хочешь? – спросил я.

– Ты сегодня какой-то невеселый, – прозрел Димка. – Случилось чего, а?

– Да ничего особенного. Обрыдло мне все. Вниз хочу.

– И что ты внизу будешь делать?

– Это уж мое дело. Что захочу, то и буду. Может, напьюсь для начала. А спутники сбивать – не могу больше. Они же беззащитные. Как дети.

– Ничего себе детки, – поразился Димка. – Ты хоть знаешь, что эти спутники умеют?

– Гореть в атмосфере они умеют, и то с нашей помощью… Только не надо политграмоты! Тошнит уже.

– Та-ак, – с интересом протянул Димка. – Свят впал в депрессуху. Свершилось наконец-то. Устал всех на уши ставить. У всего «Грифа» праздник, потому что Свят смысл жизни ищет. Найдешь – расскажи, не забудь. А пока плыви-ка ты лучше в спальный модуль, там сейчас Надя, она тебя утешит…

– Тебе когда последний раз морду били? – спросил я, сатанея.

– А что? Э, да ты меня не так понял! Я говорю, иди побеседуй с ней. А ты что подумал? Побеседуй, говорю, способствует. А со мной – не способствует. Кстати, драться на станции – моветон, за это можно на Грыжу загреметь в два счета, а насчет «пойдем выйдем» я с тобой и разговаривать не стану – холодно снаружи и воздуха нет… И вообще я кино смотрю, а ты мешаешь. Ты глянь, какое название – «Аттила, предводитель гуннов»! Американцу надо сразу объяснить, что Аттила вел именно гуннов, а не индейцев и не русских, иначе он фиг поймет. Нет, Свят, я тебе вот что скажу: надо сбивать их спутники, надо! Хорошее это дело. Когда кучка яйцеголовых умников зависит от мнения миллионов безграмотных обывателей, жди беды. Что? Не зависит? Это ты ляпнул, не подумав. Мозги обывателю дурят, что правда, то правда. На месте функционеров Власти я бы и сам так делал – стадом баранов управлять легче легкого. Баран сам виноват, что его можно убедить в чем угодно, особенно в его бараньей свободе и непопираемом достоинстве. Но ведь не абсолютно же! Не бывает абсолютного информационного зомбирования. Не получается пока стопроцентной гарантии. Ты только представь себе, что выйдет, если баран перестанет жевать жвачку и начнет думать! Бр-р… Лучше не представляй, не надо. А откуда берутся функционеры? Да вербуются из того же бараньего стада, потому что умненькие иммигранты в лучшем случае выполняют роль экспертов и не допускаются до реального влияния на события. Недостаточно лояльны, видите ли! Их предкам не досталось билета на «Мэйфлауэр»! А у нас что, не так?

– У нас не так, – отмел я и сделал попытку удалиться. Когда Димка гонит волну, лучше не находиться поблизости, чтобы не быть смытым. Димку несло редко, но обильно.

– Стой! У нас то же самое, то есть сейчас еще это не очень заметно, но будет! Знаешь, за что я уважаю коммунистов? За то, что они вырастили себе на головную боль огромную армию интеллигентов и полуинтеллигентов. Черт их разберет, зачем им это понадобилось. Может, для того, чтобы жизнь медом не казалась, а может, на овощебазах персонала не хватало. Кстати, в конце концов эта армия и уделала Совсоюз на фиг… И она еще жива, так что, будь добр, подожди одно-два поколения, а тогда уже мы загнием заживо в свое удовольствие. Будут тебе здоровые, сытые, гордые и свободные бараны, преисполненные самоуважения и дешевого патриотизма… толпами будут! Отарами! Бе-е-е… Тоже выродимся, как эти… А что до головастых иммигрантов, то подожди, когда к нам станут иммигрировать не только из Азии и Африки…

– Долго ждать придется, – сказал я, стараясь занять выгодную позицию для бегства.

– Авось дождемся. А что, лучше смотреть издали на счастливую баранью жизнь да щелкать зубами? Может, ты и не такой, а я в душе баран, только в волчьей шкуре. Мне, может, тошно от того, что я не совсем баран. Я, может, хочу, чтобы мое туловище жило так, чтобы ему, туловищу, уже ничего нового не хотелось. Я счастливым быть хочу, причем как можно скорее и за чей угодно счет! С какой стати мне думать о чужой отаре? Спутники их расстреливаем – ну и правильно делаем, им же на пользу. С противоядерным зонтиком над головой они вовек не озаботятся ничем иным, кроме жратвы и секса, они под зонтиком не только сытые, но еще и наглые… Э, ты куда?

Куда, куда… Куда угодно, лишь бы подальше от этой балаболки с его баранами, гуннами и Аттилой. Счастливым ему, видите ли, быть хочется да еще за чей угодно счет! Ну насади тогда на финку прохожего, у которого слишком уж явно топырится бумажник, и наслаждайся счастьем, коли ты такой последовательный! Так ведь нет, Димка опять начнет уверять, что я его неверно понял, и вообще никакое это не счастье всю жизнь помнить о том, что самолично отправил прохожего на тот свет. Вот если бы это сделал кто-то другой и желательно подальше от тебя, где-нибудь в слаборазвитой стране…

Ну тогда, конечно, другое дело.

Чепуха это все, точными подобиями американцев мы никогда не станем, даже если полюбим бейсбол, привыкнем к неграм и поголовно научимся стучать в полицию на соседей. Станем хуже. Все, что делается «по образцу», получается хуже оригинала. Одна радость: в России никогда и ничего не удавалось доделать до конца. Тем и утешимся…

В спальном модуле Надя укладывала спать глупую куклу Аграфену. В смысле – фиксировала ее ремнями на лежанке. На моей, между прочим.

– Эй, – сказал я, – это место занято.

– Кем?

– Галкиным, Палкиным, Малкиным, Чалкиным и Залкиндом. И потом, она даже не резиновая.

– Пошляк, – сказала Надя. – Жалко тебе, что ли? Ты ведь не спать пришел, я вижу. Так уступи место даме. Знаешь, где я ее нашла? В ангаре. Тебя, наверное, встречала. А ты как, успешно слетал?

– От таких успехов блевать тянет. Или надавать кому-нибудь по роже. Еще один такой успех, и техника меня не любить, а ненавидеть начнет. Я бы этого госзаказчика самого заставил пикировать к атмосфере, так ведь обделается со страху, бедняга, а чистить капсулу опять мне…

– Укатают тебя все-таки на Грыжу с твоим языком, – вздохнула Надя. – Жаль будет, ты хороший спец.

– Только и слышу про эту Грыжу, – пожаловался я. – Хоть бы ты мне объяснила, что это за место. Вдруг окажусь там и не узнаю?

– Да Клондайк. Так его у нас называют. Ты те самородки видел?

– Даже таскал один раз, когда мы их из лифта в лифт перегружали. Помнишь тот аврал?

Надя кивнула – еще бы не помнить. По какой-то причине, в которую я не вник, всему персоналу «Грифа» и возвращающейся с Клондайка смене пришлось выстроиться цепочкой на извилистом, как кишечник, пути из верхней шлюзовой в нижнюю и передавать с рук на руки драгоценный груз. Особенно запомнилась похожая на голову бегемота глыба осмия, раза в четыре тяжелее меня. Каким-то чудом ее удалось переправить с места на место, не изувечив при этом станцию.

То, что местечковый (под местом здесь следует понимать «Гриф») патриотизм держится на хороших премиальных, Вадим Вадимович, по-видимому, понимал вполне ясно. А еще патриотизм держится на незначительных элементах демократии, как то участие начальства в авральных работах наравне со всеми. И Стерляжий, и Капустян авралили так, что пот с них лился градом. Со всех остальных, впрочем, тоже.

– В невесомости-то их таскать одно удовольствие, – сказала Надя. – Ты при двойной тяжести попробуй. Знаешь, что такое наш заслуженный старатель? Полусумасшедший тип с мерзким характером, лучевой болезнью, грыжей и геморроем. Изумительно приятен, когда его нет.

– И добровольно работают? – спросил я.

– Конечно. Тем более за процент с добычи. Отработал на Грыже пять-шесть смен – обеспечил себя на весь остаток жизни. Можешь купить домик у моря и ни о чем не заботиться. Отдыхай, купайся, лечи болячки. А разве ты работаешь на Корпорацию не добровольно? Или я, или Стерляжий? Понимаешь, всегда есть выбор. Скажем, ты провинился, тебя списали на Землю. Можешь клепать технику на подземном заводе, работа как работа, даже выгодная, но деньги все равно не те, что здесь. Можешь попроситься в старатели и уйти на отдых, как только наживешь грыжу.

– А раньше развязаться с Корпорацией не получится? – спросил я. – До грыжи?

– Почему не получится? – удивилась Надя. – Получится. Из-под палки у нас не работают. Не хочешь – иди гуляй.

– По какому варианту гуляй – второму или первому?

– По четвертому. Ты случайных людей с сотрудниками не путай, ладно? Корпорация стремится заинтересовать, а не устрашить. Это не филантропия, а просто единственно надежный способ привлечь и удержать людей. Если ты глупый или шибко любишь свободу – заявления об уходе не нужно, просто скажи Стерляжему. В психушку не попадешь, но лишнее забудешь. Вот только ФСБ не поверит, что ты все начисто забыл, понимаешь? Были прецеденты.

Так я и предполагал и с мрачным удовольствием отметил, что не ошибся. Был бы пряник, найдется и кнут. А недурно устроилась Корпорация – кнут не в ее руках… Умно.

– А в бега никто не подавался?

Надя фыркнула.

– Знаешь, у нас ведь идиотов не держат. Ну, разве что кто-нибудь вдруг сам ни с того ни с сего тронется умом… Кажется, был один такой несчастный из наземной обслуги, вроде бы пришлось его уволить по второму варианту… Но это единичный случай, если, конечно, вообще не байка. Ты наших людей меньше слушай – на словах они Корпорацию в гробу видали, а на деле они за нее кому хочешь глотку перервут. Это ведь отдельное государство – молодое, сильное, настырное, со своими законами и со своим патриотизмом. Не республика, правда. Ну и наплевать.

Я больше смотрел на нее, чем слушал. Красива? Не идеал красоты, бесспорно. Чуть широки скулы, узковат подбородок, не пышны волосы, и линия носа оскорбила бы Леонардо. А вот хочется на нее смотреть, и все тут. И говорит-то она ужасные вещи о счастливом рабстве в Корпорации, а я вишу посреди модуля, как сонная рыба в аквариуме, и не желаю возражать.

Хорошо-хорошо. Легко-легко. Где моя злость? Я не загнал ее вглубь, не выплеснул на окружающих – она просто растаяла, как атмосферный разряд в земле под громоотводом.

Я только что понял, что приплыл сюда не просто так – я нарочно искал Надю. Кому здесь еще поплакаться, да так, чтобы было незаметно?

Сказать об этом Наде – она пожмет плечами и ответит: «Ты в своей области уникум, а я в своей». Что правда, то правда, но что мне с этой правдой делать?

– Я отказался работать по госзаказу, – сознался я.

– Теперь жалеешь об этом? – спросила Надя.

– Чего ради? Спишут на Землю, ну и пусть. Тем более и там есть выбор. Еще три месяца летать, сшибать спутники – да я свихнусь! А у тебя когда смена кончается?

– Через восемнадцать дней.

– А раньше вырваться не удастся?

Она посмотрела на меня.

– Зачем?

– Может быть, мне захочется тебя увидеть. А может быть, мне захочется видеть тебя каждый день, утром и вечером…

– И каждую ночь?

– Как ты догадалась?

– А я вообще проницательная. Быть может, ты и жениться на мне хочешь?

– Выброси «быть может».

– Я старше тебя, глупый.

– Всего на три года, – возразил я. – А кроме того, женщины по статистике живут дольше. У нас есть шанс умереть в один день, как и положено счастливой паре. Счастливой на всю жизнь, понимаешь?

– Ты и вправду надеешься дожить до старости?

– А что?

– Не загадывай. И не смотри на меня так, я ничего не знаю. Просто общие соображения насчет роли и места государства в государстве. Корпорация пытается быть симбионтом – в ней упорно видят паразита. Чем это кончится, никому не известно.

– Ну и что? – возразил я. – Жить вообще вредно.

– Согласна. Но ты вот о чем подумай: женишься ты на мне – и станешь вдвое уязвимее. Понимаешь почему? Ты сначала окончательно определись, с кем ты, а потом уже я подумаю над твоим предложением, если оно к тому времени еще будет в силе. Хорошо?

– Плохо, – искренне возразил я.

– Почему?

– Потому что я тебе не нужен. Ты же уникум, к тебе, наверное, весь «Гриф» ходит… поправить психику. И уж точно я не первый, кто делает тебе предложение. Сколько их у тебя – десять? двадцать?

– Больше сорока.

– И ты всем говоришь, что подумаешь?

– Только некоторым.

– Спасибо и на том, – пробормотал я.

Она вздохнула и вдруг, улыбнувшись, поманила меня к себе. Оказалось, только для того, чтобы чмокнуть в маковку. Но и от этого невинного действия я совершенно растаял.

– О! – сказал Димка Фролов, появляясь в горловине люка. – Я тоже так хочу.

– Бог подаст, – ответил я. Надя хихикнула.

– Злые вы, уйду я от вас, – обиженно сообщил Димка. – Свят, зайди в центральный, тебя начальство видеть хочет.

– Подождет. Сначала ты уйди и не возвращайся, а то я правда злой…

Вадим Вадимович Стерляжий сидел, пристегнутый ремнями к подобию сиденья перед подобием стола. Он был хмур и не удостоил меня даже кивка.

– Не передумал?

– И не передумаю.

– Ну-ну, полегче… ежик в тумане. Колючий и сам не знаешь, куда топаешь. Что мне с тобой делать, Окаянный, а? Вниз списать?

– Лучше бы на Луну Крайнюю.

– Зачем?

– Любопытно.

– На бесплатную экскурсию, значит, напрашиваешься? Перебьешься. Вечерним лифтом уедешь вниз.

– Это наказание? – осведомился я холодно.

– Надо бы тебя наказать, да момент не тот. Чего ты на самом деле не хочешь: торчать на «Грифе» или летать на перехват?

– На «Грифе» бы я еще поторчал…

– Не сомневаюсь, – сказал Стерляжий таким тоном, что у меня вновь появилось желание заехать ему сплеча по толстой ряшке. На что он, собственно, намекает? – Не хочешь гробить технику, пусть чужую? Жалеешь ее? – Я поколебался и кивнул. – Не хочешь больше работать в моей группе?

– Смотря чем она будет дальше заниматься.

Он прищурился, отчего стал похож на гигантского хомяка.

– А ты не экстремист, хвалю. Так вот, слушай внимательно и забудь по прослушивании, информация секретная. Госзаказ подходит к концу. Те несколько спутников, что мы еще не завалили, пусть пока летают, толку от них немного. В дальнейшем, по-видимому, будем менять тактику – очень уж топорно мы их валим, разговоры идут… Далее. Никакой такой «группы Стерляжего» не существует… пока не существует. Все знают, что пятеро асов, летающих на перехват спутников ПРО, и есть группа Стерляжего, и не стоит их в этом разубеждать. На самом деле она не более чем прикрытие для настоящей группы. От коллег у меня нет секретов – дело в том, что информация имеет свойство просачиваться… На данном этапе нам выгодно, чтобы там, внизу, – жестом Цезаря Стерляжий опустил большой палец вниз, – были свято уверены, что Корпорация по-прежнему озабочена исключительно добычей драгметаллов. Мы всегда должны быть впереди в информационном плане, иначе нас сожрут. Еще недавно внизу были убеждены, что мы нашли платиновую жилу на Луне, – теперь им известно о Клондайке. Можно сказать, что теперь им известно почти столько же, сколько нам, а это значит, что мы имеем более чем опасную ситуацию. Для ее ликвидации создается – не создана, а только создается – настоящая «группа Стерляжего», группа перспективных исследований. Какое-то время ее будут путать с группой, работающей по госзаказу, чего нам и надо. – Стерляжий перевел дух и посмотрел мне прямо в глаза. – Твое добровольное согласие желательно.

– Ты же списал меня вниз, – напомнил я.

– Не списал, а отправил на отдых перед серьезной работой. Между прочим, ты можешь от нее отказаться, право выбора есть право выбора. Но тогда тебе придется поскучать на одной из наших баз по меньшей мере несколько недель. Во избежание утечки. Естественно, ее все равно не избежать, но мы рассчитываем, что к тому времени успеем вырваться вперед. Если согласишься, я потребую безоговорочного подчинения, без твоих всегдашних фокусов. Говоря попросту, мне будет дано право убить тебя на месте в случае малейшего неповиновения. Никакой коллегиальности, никакого голосования за варианты. В случае удачи – крупное вознаграждение и некоторый вес в Корпорации. Возможно – повышение должностного статуса. Ну? Тебе решать.

– Прямо сейчас?

– У тебя была уйма времени – три месяца на «Грифе». Твои проблемы, если ты ни о чем не догадывался и ни о чем не думал. Хорошо, можешь подумать до вечернего лифта.

– Можно хоть намеком понять, чем мне придется заниматься? – поинтересовался я как можно небрежнее, стараясь не выглядеть чересчур заинтригованным.

– Видимо, тем же самым. Уходом за техникой. Вероятно… э… в иных условиях.

– А подробнее нельзя? – спросил я, изнывая. – Хоть намеком…

– Намеком? А может, тебе дать подписать бумагу о неразглашении? Ты просто не понял, как у нас поставлено дело: либо тебе доверяют без бумажек, либо ты не работаешь в Корпорации. Ладно, вот тебе намек: ты не ошибся, Кошачий Лаз может вывести не только к Клондайку. Вряд ли он предназначался только для того, чтобы мы могли черпать платину, как грязь. Достаточно?

– Нет.

– Так я и думал. Через Кошачий Лаз можно выйти еще по меньшей мере в восемь миров. По крайней мере, столько известно на сегодня. Но я тебе этого не говорил, и вообще ты сегодня глух на оба уха. Все, плыви отсюда.

И я уплыл.

Глава 2.

Опять это отвратительное снежное месиво под ногами! И в воздухе – то же месиво. Только пореже и почище.

Второй день на город свирепо валился мокрый снег. Я шел по Тверской, притерпевшись к мокрым плюхам в лицо, грея руки о хот-дог, на моем плече болталась сумка с кипой лохматых выкроек, которые мама попросила занести ее старой подруге, а мои ноги месили гнусно чавкающую субстанцию из снега, воды и грязи. Кое-где, правда, дворники пытались воевать с субстанцией большими лопатами, но терпели очевидное поражение. Декабрь в Москве вообще не украшение года, но ведь выпадают же иногда приличные декабри! Нынешний, гнилой и гриппозный, был не из них.

А ведь у меня украли осень!..

Я тут же поправил себя: не украли, а обменяли на лучшее, правда, меня не спросясь. Испарился в конце августа, вернулся в середине декабря. Разве я в претензии? Ничуть. Надо быть законченным идиотом, чтобы негодовать по поводу выигрыша в лотерее. А все-таки чуть-чуть обидно…

Хуже всего оказались две недели земной – точнее, подземной – реабилитации. Меня предупреждали, что, несмотря на тренажеры «Грифа», я вряд ли смогу самостоятельно передвигаться, и я, конечно, верил этому только на словах. Оказалось – правда. Правда в том, что в ногах правды нет. Ка-ак они начали дрожать и подламываться при попытке встать! Нет, меня не вынесли на руках из кабины лифта, как труп, – это было бы уже слишком, – в пределах досягаемости от меня вдруг оказалось чье-то очень уместное плечо, на котором я радостно и повис. Все было не так: и ноги не желали ходить, и кровать оказалась не на потолке. Одна радость – еду я нашел на тарелке, а не в тюбике. Какую-то специальную диету, впрочем, довольно сносную.

Сон, книги, телевизор – и мучители в белых халатах, заставляющие ходить, приседать, крутить велоэргометр и плавать в бассейне как раз тогда, когда мне этого меньше всего хотелось. Я говорил им такое, за что любой нормальный мужик немедленно и рефлекторно влепил бы мне хук правой, но, очевидно, нормальных там не держали. Оскорбляй кого угодно и как угодно, только выполняй упражнения по графику реабилитационных тренировок. Не хочешь сам – заставят силой.

Еще неделю я околачивался на принадлежащей Корпорации загородной базе в лесу (только не заставляйте меня показать, где находится эта база, не то я мигом сменю фамилию на Сусанин), совершая пешие и лыжные прогулки, и наконец был признан приспособившимся к земной гравитации. Мне вручили кредитную карточку, небольшую сумму денег наличными и отвезли прямо домой.

Что удивительно – мама не стала слишком уж дотошно выпытывать, на каком именно «оборонном объекте» я столько времени «устранял аварию водоснабжения» и не было ли там какой профвредности. Обрадовалась, расцеловала меня, обнаружила, что я похудел, чуть всплакнула, приняла валокордин – и фактически все. Чем хорошо старшее поколение – им скажешь «надо», они повздыхают, но согласятся. Надо так надо, и утешай себя сознанием Великой Причастности. Многим помогает.

Я не сомневался, что через несколько дней раздастся телефонный звонок и я снова убуду в «длительную командировку на оборонный объект». Поэтому, как ни тянуло меня без дела послоняться по городу (соскучился!), я старался как можно больше времени проводить дома, облегчая тем самым работу соглядатаям, если Корпорация нашла нужным их ко мне приставить. Хотя я не заметил за собой никакой слежки, это еще ни о чем не говорило – кто я такой, чтобы заметить профессиональную слежку? Квалификация не та.

В общем, я сидел дома и жарил на сковородке семечки, когда мама попросила меня отнести кипу старых выкроек какой-то из ее подруг, живущей по такому-то адресу. Сегодня? Да. Прямо сейчас? Желательно. Ладно, ма, я пошел.

И вот я чавкал мокрым снежным месивом на Тверской, доедал хот-дог и пытался думать. Отсидка дома вдвоем с мамой имеет, помимо приятного ощущения уюта, свои минусы. Дома хорошо отдыхать, но практически невозможно задуматься – непременно что-то мешает. То мама смотрит мыльный сериал, то подолгу висит на телефоне, обсуждая, между прочим, меня, так что не прислушиваться совершенно невозможно, то желает услышать мое мнение по какому-нибудь вопросу, то считает, что я именно сейчас нуждаюсь в душеспасительной беседе, то она ничего не говорит, не смотрит телевизор и не названивает подругам, а я все равно не могу сосредоточиться ни на чем сложнее каления семечек, потому что всегда помню о ее проблемах с сердцем, – словом, мой земной дом далеко не «Гриф», пороху в нем не изобретешь, Аппассионату не напишешь и роды у инопланетного организма-механизма не примешь. Разве что починишь сломанную стиральную машину, что я и сделал в первый день по возвращении.

Я согласился – «добровольно и без давления», о здравом уме и твердой памяти можно не упоминать – войти в группу Стерляжего. Согласился, несмотря на то, что Стерляжий теперь мог укокошить меня в случае малейшего неповиновения, не неся никакой ответственности перед Корпорацией – до УК ему, понятно, дела не было и нет. Какой такой Свят Горелкин? Я его знать не знаю. Если кто-то пропал без вести, это его личные проблемы, и не осложняйте нам жизнь, если хотите и дальше получать задарма платину. Так и быть, накинем еще сто килограммов сверх нормы, знайте нашу доброту и не морочьте нам голову…

Это я-то стою сотню кило платины, или, что то же самое, полутонны золота? В глазах государственного монстра рядовой гражданин и одного грамма не стоит. Так зачем я согласился? Работал бы себе спокойно на Земле, вернее, в подземелье, чинил технику и пользовался репутацией ценного кадра, да и деньги неплохие…

Может, дело в том, что мне непременно надо сунуть нос туда, куда другие не совали? Ведь полез же я за каким-то чертом в пыльный лаз, в результате чего оказался в Корпорации! Чего я в нем забыл – ведь не рассчитывал же, в самом деле, найти библиотеку Ивана Грозного, сгоревшую во время татарского набега!

На любопытстве-то Стерляжий меня и поймал. И еще: я вдруг понял, что доверяю ему. Несмотря на его кабанью внешность. Несмотря на то, что он первым делом шарахнул меня сзади по бестолковке. Физиономист, глядя на него, здорово бы ошибся. Стерляжий меньше всего похож на дуболома, ценимого высшим руководством Корпорации исключительно за собачью верность в сочетании с умением драть глотку. То есть орать он умеет, и вряд ли у кого-то возникает сомнение в его лояльности. Но он не только цепной пес, иначе никогда бы не поднялся выше старшего охранника при лифте. Он умный, и лояльность его обдуманна и обоснованна. Кто знает, может, это и мой путь?

Свернув с Тверской, я принялся искать Трехпрудный переулок и нашел, хотя никаких прудов поблизости не заметил. Бывает. Никто ведь не требует, чтобы Тарный проезд был до крыш домов завален пустыми коробками, и трудно ожидать скопления старателей в Большом Эльдорадовском переулке. Если бы возникла необходимость переименовать все московские топонимы прямо сейчас, наверняка возникли бы Мокроснежные улицы, Слякотные площади, Промозглые проезды и Большой Насморочный тупик.

Я сверился с бумажкой, полученной от мамы, и нашел нужный дом – старый, кирпичный и без лифта. Наверняка над его крышей возвышались печные трубы. Ступени на лестничных пролетах, казалось, были изглоданы гигантскими грызунами. Одним словом – рухлядь, где доживают свой век старики из коренных москвичей.

Дребезжащий старушечий голос вопросил: «Кто там?» Я назвался и спросил Капитолину Мефодиевну, в результате чего послышался лязг дверной цепочки и меня впустили – удивительно, что сразу, хотя я был морально готов раз десять повторить, что мне нужно. Видимо, старушка не страдала ни тугоухостью, ни слабоумием. Тем лучше. Я намеревался выполнить поручение и смотаться отсюда как можно скорее.

Я передал старушке папку с выкройками. Старушка как старушка. Сухонькая, седенькая, немного сгорбленная. Ветхий халат, тапочки. В общем, не зрелище.

– А вы зайдите, пожалуйста, – пригласила она меня. – Что вам в прихожей стоять. Не разувайтесь, идите прямо так, у меня все равно пол не метен… Чаю хотите? У меня варенье из крыжовника.

Только этого мне и не хватало – чаи со старушенцией гонять.

– Нет, спасибо. Я тороплюсь.

– Вы уж подождите немножко, – сказала она. – Я обещала Маргарите Васильевне рецепт домашней пастилы, да что-то никак не найду… А, вон он где, наверное! Сама же им книгу заложила, вон она, книга. Вы уж достаньте, пожалуйста, сами, а то мне высоко…

Пришлось пройти в комнату. А вы бы не прошли на моем месте? Особенно если любите пастилу и не хотите огорчать маму?

Я еще успел заметить боковым зрением тень, стремительно метнувшуюся ко мне, но мне не хватило времени даже удивиться. Одно мгновение, и я оказался пригнут носом к дощатому полу – действительно неметенному, – а мои выкрученные руки нацелились в потолок.

Все происходило очень быстро и практически бесшумно. Я и понять ничего не успел, как оказался уже в другой комнате и был моментально обыскан с ног до головы. Затем прямо над ухом послышался голос:

– Он чист.

Меня разогнули, но продолжали придерживать сзади. Я дернулся было, получил в награду вспышку боли и понял, что надо быть посговорчивее. Фиксировали меня двое, хотя при их квалификации за глаза хватило бы и одного. Третий и, видимо, главный – пожилой мужчина в штатском, уютно устроившийся в кресле перед электрическим камином, – едва заметно поморщился:

– То есть чиста одежда. Оголите его.

У тех, кто держал меня, навык раздевания клиентов был отменный – куда там самому опытному любовнику. Наверное, оперативников ФСБ специально натаскивают на раздевание, как сеттеров на дичь.

Чувство собственного достоинства – это рефлекс. Рефлекторно я задергался. На этот раз боль была сильнее.

Я взвыл. Затем выматерился.

– Не бойся, мой мальчик, – ласково сказал пожилой. – Тебе не причинят вреда. Мы только хотим убедиться, что Корпорация не приготовила нам никаких сюрпризов… за твой счет.

Я остался голым и подвергся тщательнейшему осмотру. Носоглотка. Ушные проходы. Задний проход. Уретра – и та не избежала пристального внимания. По-моему, эти двое жалели, что не могут заглянуть мне за глазные яблоки.

– Ничего нет. Разве что просветить его рентгеном.

– Думаю, это лишнее, – сказал пожилой. – Готовьте аппаратуру.

Я почувствовал, что за моей спиной остался только один мучитель. Но это ровным счетом ничего не меняло. Думаю, при необходимости он легко мог бы держать двух таких, как я.

И что я буду делать, если предположить невероятное: мне удастся вырваться из цепких лап? Я не супермен, чтобы уложить троих голыми руками. Попытаться выскользнуть из квартиры-ловушки и удирать по улице нагишом?

– Послушайте! – воззвал я к пожилому. – Кто вы такие? Что все это значит?

Никакого ответа. Только легкие, едва заметные признаки нетерпения. Или это мне показалось?

– Ур-р-роды!..

Меня опять потащили, спиной вперед. Я оказался сидящим в каком-то очень уж жестком кресле с пристегнутыми к подлокотникам руками. Типичная фиксация допрашиваемого с пристрастием… Какая такая аппаратура? Током, что ли, пытать они меня собираются? Да я и так все скажу!

«Не думаю, что ОНИ заинтересуются именно тобой, – поучал меня Стерляжий на прощание, – но все может случиться. Если что, не вздумай геройствовать. Нормальный человек не в состоянии противостоять пыткам, так что правду из тебя добудут в любом случае. Постарайся остаться неповрежденным ни телесно, ни духовно. Поэтому ломайся сразу, толково и правдиво отвечай на вопросы. Дрожи, потей и соглашайся сотрудничать. Единственная просьба – впоследствии шепни мне об этом, и мы сделаем все, чтобы вывести тебя из-под удара. Помни, за тебя не я один, за тебя вся Корпорация. Твое мнимое двурушничество лежит в пределах допустимого риска. Никакой своей игры – и тебя выручат, тебе помогут. Помни: профессиональные способности своих людей Корпорация оплачивает деньгами, а преданность – той силой, что стоит у них за спиной…».

Жесткая спинка кресла – вот что пока было за моей спиной. И еле слышное гудение. В воздухе повеяло озоном.

– Есть режим, – доложили сзади.

– Начинайте.

Мою голову и шею сдавили захваты. Моргать и сквернословить сквозь зубы – вот все, что я мог. Кожей я ощутил какие-то присоски, затем на лицо опустился непрозрачный щиток. Мне было ясно только одно: сейчас со мной сделают что-то страшное, непоправимое. Не пытка – хуже пытки. Что это за электронное чудовище, которому я отдан во власть, для чего оно?

А может, оно еще не сработает?..

Робкая надежда всколыхнулась и рухнула. Захотелось рыдающе расхохотаться. Спасти меня могло только чудо, а чудеса случаются с ОБЫКНОВЕННЫМИ людьми. Нелепая, чудовищная ирония: техника, убивающая меня, не могла подвести, потому что имела дело именно со мной, а не с кем-то другим. В шею больно ударило – вероятно, мне впрыснули что-то из инъект-пистолета.

Потом я увидел впереди свет и умер.

– Кто ты?

Тяжелый липкий туман неохотно колыхался, пытаясь удержать меня в себе, но уступал моим усилиям. Я боролся с ним, я выплывал из тумана на голос. На вопрос, заданный ЭТИМ голосом, нельзя было не ответить.

– Кто ты?

– Берш Олег Сергеевич, майор ФСБ, выполнял специальное задание. Прошу разрешения доложить…

– Сперва глаза открой, – добродушно посоветовал тот же голос. – Вольно, майор, лежи. Мы твою память уже выпотрошили и препарируем. Если чего-то не поймем – спросим, не постесняемся. Голова кружится?

– Есть немного, – признался я и огляделся.

Комната была уже другая. Я лежал на диване, заботливо укрытый пледом, моя одежда была аккуратно развешена на спинке дивана, а в кресле напротив помещался мой непосредственный начальник генерал Бербиков, такой же, как всегда, только с заметнее поседевшим ежиком жестких волос на крупной голове. В остальном он не сильно изменился. За четыре года немудрено не только поседеть, но и облысеть.

А я был снова я, сбросив надоевшую личину Свята Горелкина. Святополка Всеволодовича, тьфу! Надо же было выдумать. Хотя на сей раз наша контора сработала нестандартно: вовсе не тусклая внешность, запоминающееся благодаря исключительной редкости имя, шебутной характер – полноте, господа, разве шпионы бывают такими заметными? А главное, откуда у них природное умение ладить с техникой любого класса и любой сложности? У них должны быть совсем другие таланты…

Выдуманный человек Святополк Горелкин перестал существовать, во мне осталась только его память. Я решил, что по окончании операции «Вибрион» не стану ее стирать без особого приказа – в ней было немало забавного. А главное, она совершенно не мешала мне и не путалась с моими собственными воспоминаниями; ее можно было просто убрать в дальний ящик и вынимать оттуда в случае надобности.

Благодаря Святу мне стало известно кое-что новое: оказалось, что наша контора еще год назад безуспешно пыталась взять под свой контроль систему «Космический лифт – «Гриффин» – Луна Крайняя – Клондайк». Попытка окончилась скверно – теперь я понимал, что иначе не могло и быть. Получалось, что ювелирно сложная, требующая большого времени комбинация «Вибриона» с самого начала была затеяна ради подстраховки – на тот случай, если с проблемой не удастся справиться наглым нахрапом. Так оно и вышло. «Вибрион» начался еще тогда, когда органы не имели никакого представления об энергошнуре, а воображали, будто орбитальная невидимка болтается на привязи, как собачонка на корде. Что ж, времена меняются. Резервный вариант стал основным, дошла очередь и до меня…

А если не дошла бы?

Мне были смешны мои прежние страхи: что, если моя стертая личность, хранящаяся в сейфе на десятке компакт-дисков, по какой-либо причине погибнет и моим телом всегда будет управлять идиотская, искренне презираемая мною личность Святополка? Дело не только в новой ментальной матрице, но и в моих подлинных воспоминаниях, которых Свят Горелкин начисто лишился. Он и не подозревал о потере, ему было наплевать, – а мне?

И что было бы, если бы я так и состарился Святополком Горелкиным? Ведь это означало бы, что я – настоящий я – умер, причем сам разрешил убить себя…

От таких мыслей надо лечиться либо водкой, либо работой. Я в последний раз ужаснулся и взял себя в руки. Итак, я Олег, а никакой не Свят. У меня нет родных, я бывший детдомовец. О том, кто я такой есть на самом деле, знают от силы пять человек. Мне снова двадцать семь, а не двадцать два. Тут наша контора рисковала: тщательная экспертиза в состоянии определить настоящий возраст, несмотря на все ухищрения косметологов. Но двадцать два так двадцать два – молоденьким талантливым мальчикам больше веры. Меньше шансов, что сразу же утопят в дерьме по первому варианту.

Легенда была что надо. Вспоминая подробности жизни Свята, я восхищался, как ловко его «вели». Подталкивали. Раскладывали приманки. А наивный ведомый дурачок воображал себе, будто по чистой случайности вышел на Корпорацию, не подозревая о том, насколько тщательно была подготовлена цепь удачных «случайностей»! При всем желании он не раскрыл бы себя – меня! – ни под наркотиком, ни под гипнозом.

– Все в порядке, Игорь Васильевич, – сказал я. – Корпорация купилась.

– Надеюсь, – проворчал мой шеф. – Сколько можно терять агентов? Надоело. Тебя долго проверяли?

– Не очень. И больше заочно.

– У них существует какой-то метод проверки всех новичков. Его сути мы не знаем, знаем только, что гарантию он дает стопроцентную, куда там «Полиграфу». Пятеро исчезли. Двое вернулись напичканными наркотиком по самые ноздри – им до сих пор пытаются вернуть память, для нас они бесполезны. Ты первый, кто принес информацию оттуда. – Бербиков указал пальцем вверх. – Первый и самый сложный этап «Вибриона» успешно завершен, поздравляю.

– Служу России!

– Лежи, куда вскочил? Или уже можешь? Моторика в норме? Не подташнивает?

– Полный порядок.

– Ну то-то, – сказал мой шеф. – Мы не Корпорация, по голове без нужды не бьем. Одевайся. Сейчас чайку попьем. Тридцать минут у нас еще есть.

Вошла давешняя старушенция и внесла аляповатый жостовский поднос с двумя чашками. На мою наготу она не обратила ни малейшего внимания. Я торопливо оделся.

– Откуда у тебя такая фамилия – Берш? – спросил шеф.

– В детдоме дали, – объяснил я. – Наш директор был фанатиком рыбалки, на том и тронулся. За ним санитары приехали, когда он за пацанами гонялся и спиннингом их ловил, одному блесной ухо порвал… А фамилии уж менять не стали. Берш – это пресноводная рыба, вроде судака. У нас в группе и Карась был, и Сазан, а один малый имел двойную фамилию: Барабулька-Неклевайло.

Шеф осторожно отхлебнул чай, поморщился и поставил на поднос остывать.

– Интересно было быть Святополком Горелкиным? – спросил он.

– Иногда да.

– Не жалеешь, что вернулся?

– Да что вы такое говорите, Игорь Васильевич! – искренне возмутился я. – Он же кретин и сосунок.

– Нет? Ну и хорошо. Ты прав, быть собой всегда лучше. Ты пей чай, пей. И пастилу ешь, она в самом деле домашняя. Не лучше магазинной, нет, а есть в ней некое своеобразие… А на окна не смотри, они фальшивые…

За фальшивым окном очень натурально смеркалось.

– …и Корпорации сейчас не бойся. Ты ее потом бойся. Ну, к делу. Что тебе предстоит, знаешь?

– Знаю. Готов к работе.

– Отлично. – Бербиков взял чашку, подул на чай и сделал большой глоток. – Тогда обсудим детали…

Пущена за мной наружка или нет – вот о чем я думал, топая до Пушкинской по раскисшему снегу. От наших – вряд ли, нет смысла, а от Корпорации? И когда на Тверской какой-то мужик, привязывающий импортную зачехленную елку к верхнему багажнику «жигулей», скользнул по мне взглядом, я насторожился.

В ближайшей палатке взял пива, велел откупорить, глотнул. Отражение в стекле не показало ничего примечательного: мужик укрепил елку, сел в машину и укатил. Может, показалось?

А впрочем, профессиональную наружку мне не заметить. Слаба подготовка. Для успеха «Вибриона» от меня требуется другое, и оно всегда при мне. От рождения. По сути, я был найден, подобран и подготовлен ФСБ ради одной-единственной операции – важнейшей, ничего не скажешь, и весьма длительной, но одной. Одноразовый агент. Амплуа: шпион в своей собственной стране. Майора присвоили авансом. Если останусь цел по завершении операции, мне, вероятно, нацепят орденок и дадут подполковника, в каковом звании продержат до пенсии в отделе спецтехники, ни на что другое я уже не пригожусь. Но это дело нескорое, подумать о нем я еще успею…

Ближайшая задача: вторично попасть на борт «Грифа». Для Свята Горелкина тут не было бы никакой проблемы – а для Олега Берша, играющего роль Свята? Есть один надежный способ не привлекать к себе внимания: оставаться таким же хохмачом и шалопаем, каким меня привыкли видеть. Легко сказать! Когда не надо, оно само лезет в голову, а когда нужно позарез, никаких хохм не выдумывается, кроме совсем уж натужных. Закон подлости не обманешь – в этом и состоит его главная подлость.

Придется подумать над «домашними заготовками» и расходовать их поэкономнее – тогда я смогу лицедействовать должным образом какое-то время, но не попадусь только в том случае, если мне не устроют повторной проверки. Для испытуемого объекта проверка предположительно незаметна, принцип ее непонятен, эффективность близка к абсолютной. Это все, что нам о ней известно. Даже через Эвелину Гавриловну не удалось узнать больше. Приходится считаться с вероятностью того, что проверка ведется непрерывно или же автоматически с периодом порядка нескольких дней. Эту вероятность генерал-майор Бербиков считает небольшой и готов пойти на риск.

Я тоже. Только последствия для меня и генерала будут немного разные. И я всегда знал, на что подписался. Любопытно, склонили бы меня к сотрудничеству, если бы я сам не склонился к нему – без особой охоты, впрочем, но и без протеста?

Не знаю и никогда уже не узнаю. Кто не падал в воду, тому невдомек, каково это – тонуть.

«Мама» встретила меня внимательным взглядом и едва заметно кивнула. Со значением. Я мысленно пообещал себе написать на нее рапорт – преступная неосторожность была налицо. Она что, считает, что шторы на окнах гарантируют приватность жестов? Вообразила себе, что Корпорация ограничится простым прослушиванием?

– Что так долго?

– Капитолина Мефодиевна чаем поила, – объяснил я.

– Только чаем? – подозрительно спросила «мама».

– Ага. С домашней пастилой. Ну еще пива выпил на обратной дороге, одну бутылку всего. Светлого пива, ма. Чес-слово, чтоб я сдох. Какой там алкоголь, смех один…

– Вот с такого-то «смеха» все и начинается, – назидательно-недовольно сказала сотрудница ФСБ. – Сначала пиво изредка, потом каждый день, а потом каждый день уже не пиво…

– Да знаю я, ма, знаю, – проскрипел я с отвращением. – И про цирроз все знаю. Ты меня за какого-то слабовольного держишь, ей-богу!

– Все так говорят, – непримиримо отрезала «мама». – Иди прими горячий душ, не то простынешь. Да, совсем забыла… Тебе звонил какой-то Стерляжий. С работы, что ли?

Вот и началось, стукнуло у меня в голове. А я-то надеялся, что у меня в запасе еще несколько дней…

Тем лучше. Меньше дрожи в коленках.

– Он просил что-нибудь передать?

– Нет. Сказал, что перезвонит позже.

Глава 3.

Убежден: весьма натуральные охи и причитания «мамы» по случаю очередной длительной командировки «единственного сына» настоящий Свят стерпел бы куда легче, чем я. Нет, я тоже отыграл сцену как надо, но покинул дом не в лучшем расположении духа.

На территорию Корпорации я попал через склад одного из магазинчиков в подземном торговом центре на Манежной. Меня ждали и уже через десять минут доставили в назначенное место. Похоже, руководство Корпорации с параноидальным упорством стремилось упрятать под землю все, что могло. Наивные люди.

– Познакомьтесь, – сказал Стерляжий. – Тот дохляк, который сидит, – Аскольд, специалист по контактам с живыми объектами. А тот разгильдяй, который стоит и таращится, – Святополк, специалист по контактам… с неживыми объектами.

Тощий и нескладный парень с внешностью альбиноса суетливо вскочил и пожал мне руку.

– Очень рад. Аскольд меня зовут. Э… рад, в общем.

– А Рюрика за компанию не нашлось? – ворчливо поинтересовался я у Стерляжего.

Тот посоветовал мне заткнуться. А Аскольду порекомендовал не обращать внимания на выходки «этого фрукта».

Фрукт так фрукт. Не возражаю. Более того, постараюсь не выходить из роли. С точки зрения фруктов, у них только одна неприятная особенность – их едят.

Когда, слегка запыхавшись, вошла Надя, я здорово удивился – она-то тут при чем? Все-таки неумение мыслить логически – страшный бич. Как раз специалиста по контакту с людьми и не хватало группе Стерляжего для полного комплекта. Три спеца-контактера плюс спец по прошибанию лбом каменных стен. Команда.

Из закоулков моего сознания к Наде тут же потянулся Свят, но получил по рукам и сгинул. На меня появление Нади не произвело никакого впечатления, кроме появившегося чувства легкой тревоги.

Там, где Свят не обнаружил бы ничего особенного, я отметил сразу: комната была звукоизолирована. Насчет скрытых камер не уверен, но если они и были, их установила не наша контора.

– Теперь все в сборе, – сказал Стерляжий. – Надя, ты в порядке?

– Десять дней форсированной реабилитации. С кем побегать наперегонки?

Она улыбнулась так, что у любого разом отпали бы все вопросы. Но не у Стерляжего:

– Тогда почему опоздала?

– Спроси у водителя, – парировала Надя. – Пробки на дорогах. И все равно он ездит быстрее, чем я бегаю. Что ты хочешь? Меня сюда привезли прямо с базы.

Запыхавшаяся, выглядела она восхитительно. Я очень понимал влюбленных в нее мужиков, как понимал и то, что на борту «Грифа» она не отдаст предпочтения никому. По сути, все ее искусство природного психолога сводилось к тому, чтобы не допускать драк между претендентами. Любуйся ею, отдыхай душой возле нее – и отвали, не ревнуя, если кому-то надо поправить расшатанную психику больше, чем тебе. Не знающий специфики Бербиков прямо спросил, трахался ли я на «Грифе» и каково заниматься этим в невесомости. Не знаю. Не имею ни малейшего представления. Там даже мысль о сексе не приходит почему-то в голову – возможно, в пище присутствуют определенные добавки. Оно, пожалуй, и к лучшему.

Стерляжий воздвигнулся над нами и толкнул вступительную речь – мол, мы добровольцы и знаем, на что идем, задание сложное, опасность для жизни вероятна, конкретная информация в жестком дефиците, ручаться ни за что нельзя, а кто передумал, пусть заявит об этом прямо сейчас, не опасаясь за последствия. Таковых не оказалось.

– Есть вопрос, – сказал Аскольд. – Сколько примерно времени может продлиться наша миссия?

– Не знаю! – отрезал Стерляжий. – Ни точно, ни примерно, ни приближенно. Вернешься ты оттуда или нет – этого я не знаю тоже. Мне известно одно: Ваня Песков не вернулся, и никто не знает, как он погиб. Что погиб, это почти несомненно…

Я сунулся в память Свята и извлек нужный фрагмент. Верно: Стерляжий однажды сказал, что Песков, первый русский на Луне, погиб при испытании новой техники. Хм… В расширительном смысле, под определение новой техники попадает и Кошачий Лаз…

– Отказаться не желаешь? – совсем другим тоном спросил Вадим Вадимович. Ну просто добрый папочка. – Я же понимаю, все мы люди, все мы человеки…

Аскольд решительно помотал головой. Ну-ну, знаем мы таких… тихих мальчиков, вообразивших себя храбрецами. Их книжная храбрость держится до первого удара по соплям. Лично я предпочел бы в напарники кого-нибудь покрепче. Разумеется, в том случае, если бы мне на самом деле предстояло совершить разведрейд по чужой планете.

Как раз этого мне нечего было опасаться. Операция «Вибрион» вступала в решающую фазу. Через сутки Корпорация лишится орбитальной станции вместе с космическим лифтом. Они сменят хозяев. Уже одно это даст России мощный рывок вперед, но этого мало. Останется Луна Крайняя и, главное, установленный там Кошачий Лаз – выход к Клондайку, Грыже или как там на самом деле зовут ту планету… Выход к золоту и платине. Прочие миры подождут. С персоналом лунной станции, видимо, не будет серьезных проблем – сдадутся сами, голубчики, как проголодаются, и будут эвакуированы лифтом на условиях сотрудничества. Угрозы уничтожить Кошачий Лаз на Бербикова не подействуют. Бывают яростные и убежденные патриоты стран, патриоты идей – не бывает патриотов фирм, когда данной фирмы уже не существует…

Моя задача на ближайшие часы была проста: делать, что прикажут, и не выходить из образа Свята Горелкина. Что может быть проще?

– Смотрите.

Компьютерная мышь начисто утонула в огромной лапе Стерляжего. На монитор пошел видеоролик. Снято было непрофессионально – изображение то и дело дергалось, а качество его наводило на мысль о заурядной бытовой видеокамере.

Замелькал ландшафт. Ни человека, ни животного, ни строения – лишь холмы и зелень. Секунд через пятнадцать все кончилось.

– Похоже на Дальний Восток, – подал голос Аскольд.

– Это не Дальний Восток.

– Я же сказал: похоже. Такие же сопки.

– Сопки – да, а растительность? – Стерляжий погнал ролик снова и остановил кадр. – Вон то дерево на отшибе – какой породы?

– На пальму похоже…

– Это не пальма, – сказал Стерляжий. – Это вообще неизвестно что. На Земле таких деревьев нет. А вон тот рыжий цветок? Согласен, качество записи скверное, но все-таки можно почти со стопроцентной уверенностью заявить, что у него семь лепестков, какое-то семейство гептацветных. Цветик-семицветик. Ничего подобного на Земле не встречается. Зато вон там, насколько можно судить, растет заурядный земной бук, трава как трава, одуванчики как одуванчики… Что это – Земля? Ролик снят через Кошачий Лаз чуть больше года назад.

– А если и вправду Земля? – спросил я.

– Тогда Ваня Песков давно объявился бы, – отрезал Стерляжий. – Он сунулся туда на свой страх и риск и не вернулся. Хотел всего-навсего потоптаться там минут пять. Кошачий Лаз спонтанно закрылся. Инженеры Луны Крайней сумели заставить его вновь открыться в тот мир лишь спустя несколько недель. Пейзаж не изменился, но Ваня Песков исчез. Думаю, навсегда.

Вадим Вадимович сделал паузу. Мы молчали.

– Поиск его входит в нашу задачу лишь в рамках общей разведки. Первый этап сугубо предварительный: пройдем Кошачьим Лазом, послоняемся в том мире час-другой – и достаточно. Может, сумеем понять, почему там растут земные растения. Свят! Твоя задача – техническая часть операции, главным образом работа с Кошачьим Лазом. Мы должны быть абсолютно уверены, что попадем именно туда, куда планируем, и хотя бы на восемьдесят процентов уверены, что вернемся. Кроме того, на тебе связь, дыхательные маски и прочее оборудование. Аскольд, ты держишь нос по ветру и занимаешься тамошней биологией, помня главное: лучше вернуться с минимумом результатов, чем не вернуться вообще. При необходимости вы с Надей обеспечиваете огневое прикрытие. Командую я. Мы отправляемся на «Гриф» сегодня ночью, оттуда через двое суток отбываем на Луну Крайнюю. Вопросы?

– Существует какая-нибудь техническая документация? – спросил я.

– На блок управления Кошачьим Лазом – да. У тебя будет время с ней ознакомиться. Еще вопросы?

– Прививки? – спросила Надя.

– Решено отказаться. В пробах воздуха и почвы не найдено опасных микроорганизмов. Если мы все-таки заразимся, то скорее всего какой-нибудь неизвестной хворобой. На всякий случай придется поскучать в карантине на Луне Крайней. Премиальные и компенсационные – как всегда. Плюс особая плата за страх.

– Много? – заинтересовался я.

– На пиво хватит. Если немного останется, купишь виллу на Багамах. Вопросы по существу еще есть?

– Вилла это да, вилла это хорошо, – сказал я. – На воблу, значит, не хватит?

Надя прыснула, зато Стерляжий потемнел:

– Замолчи. Еще вопросы?

Больше вопросов не оказалось. У меня вдруг возникло ощущение абсолютной несерьезности происходящего. Собираемся в чужой мир, словно на пикник… Разве такой должна быть подготовка?

Дилетантство. Чего и ждать, когда во главе Корпорации стоят чуть-чуть подучившиеся чайники. Я прекрасно запомнил их по фотографиям: Георгий Митрохин и Рашид Исмаилов – два бывших геолога, набредших на артефакт. Я ненавидел обоих. Жаль, что Исмаилов при знакомстве с артефактом потерял только палец, а не всю руку.

Лучше бы голову, как тот старатель.

На каком основании они присвоили себе то, что принадлежит стране, и создали свое собственное государство в государстве – Корпорацию? Это было вопиющей несправедливостью. Почему только они двое, а не все мы?

Стоп, стоп! Я, кажется, начал искать какие-то моральные оправдания «Вибриону» и своей роли в нем. Не моего ума загвоздка. Я служу, просто служу.

Достаточно веры в то, я служу правому делу.

Меня успели бегло ознакомить с историей Корпорации. Выходило, что Митрохин и Исмаилов ухитрились обойтись без привлечения солидных денежных средств – просто-напросто взяли небольшой кредит и частным образом заказали разработку систем управления своими находками. В те годы подобные штучки проходили без особого труда. Поначалу Кошачий Лаз работал прямо на Земле, в сарае на садовом участке Митрохина. Первым же, причем наиболее устойчивым, оказался выход в Клондайк, и в руки аферистов потекла платина…

Спокон веку наше государство медлительно, как мезозойский диплодок, – почувствует некоторый дискомфорт не раньше, чем хищники отожрут у него полхвоста. Спохватились через год после того, как новорожденная Корпорация выкупила на заводе имени Хруничева дублирующий модуль для МКС – первый малый кирпичик в тело будущей станции-невидимки. Уже бегал туда-сюда космический лифт. Со временем Корпорация основала Луну Крайнюю, и досягаемость Кошачьего Лаза стала для спецслужб совсем уже проблематичной. Надо признать: Корпорация всегда работала на опережение, не верила никому ни на грош и ни перед кем не собиралась отчитываться в доходах. Десять тонн платины, золота, иридия и осмия в год – ничтожная подачка. Я не знал, сколько металла реально добывается на Клондайке, но, судя по регулярным рейсам лифта, предполагал, что никак не меньше ста – ста пятидесяти тонн в год. Что такое десять тонн? Компенсация за падение цен на драгметаллы на мировом рынке в связи с возросшей добычей плюс какие-нибудь копейки, только-то.

Да, государство в государстве. Червяк в яблоке. Мышь в головке сыра. Эхинококк в печени.

Интересно, почему Свят так не думал? А впрочем, что с него взять, дураком он был. И плохим игроком: поставил не на ту лошадку.

– Значит, нет больше вопросов? – спросил Стерляжий.

– Снаряжение, – робко напомнил Аскольд.

Тоже дурак. Как будто об этом забудут.

– Вот этим сейчас и займемся. Пошли.

Через полчаса мы стали неотличимы от типичных коммандос, разве что не разрисовали морды под зебру. Но краску получили и рассовали по многочисленным карманам вместе с уймой всякой всячины. Корпорация не выдумала ничего нового – обычный набор диверсанта. В общем, все для того, чтобы протянуть да помучиться подольше, если не нарвешься сразу на пулю или нож.

Потом нас провели в оружейную и далее в отдел «Спецсредства», где показали все – от взрывающихся носовых платков до стреляющих пирожных. Причем в платок можно было высморкаться, а от пирожного откусить, правда, не очень глубоко, чтобы не обломать зубы. На вкус – пирожное как пирожное, я едал и похуже.

Ничего не выбрав в этом отделе, я вернулся в основное хранилище. Здесь тоже разбегались глаза. Пахло железом и маслом. Я подержал в руках пистолет, который невозможно обнаружить металлоискателем, и со вздохом удивления вернул его на полку. Керамические пули, да еще бронебойные – это я еще в состоянии понять, а безгильзовые патроны существуют давным-давно. Но какая нужна керамика, чтобы ствол при выстреле не осыпал окружающих собственными осколками?!

– Дрянь, – безжалостно прокомментировала Надя. – Баллистика ни к черту. Хуже «макара», а с «гюрзой» вообще никакого сравнения. Только и годится, чтобы проносить на борт и захватывать самолеты. Возьми лучше вот это.

Пистолет незнакомой породы удобно лег в руку. Пришлось изобразить бестолковость новичка – по легенде, Свят не имел практики пистолетной стрельбы.

– Автомат бы мне… С пистолетом в руках я все равно что пацифист.

– Тогда возьми вон тот, он легче. Только держи его в кобуре и не вынимай без крайней нужды. А автомат мы тебе сейчас подберем.

Получив новый пистолет, я, конечно, тут же навел его на лампочку, сказал «кх», изобразил гаубичную отдачу и засмеялся. Кретин кретином. Свят типичный. Стерляжий молча дал мне по рукам. Надя была спокойна и деловита. По-видимому, вид оружия не вызывал у нее никаких особых эмоций.

– Я и не знал, что ты спец-оружейник, – заметил я, потирая ушибленную кисть.

– Кандидат в мастера, но только из винтовки, – сказала Надя. – Пробовала и пистолет, но это не по мне. Часами стоять с гантелью в руке, чтобы потом незнамо зачем выбить десятку? Да я лучше подойду и шилом мишень проковыряю. А в бою – метну гранату. Знаешь, во мне никогда не было настоящего желания заниматься спортом, азарта этого идиотского… – Она вздохнула и развела руками. – Вот потому-то я и не мастер.

– А зачем мне дома мастер по стрельбе? Бить мух можно и мухобойкой.

– У себя дома сам бей. Я тебе ничего не обещала.

– Неправда, ты обещала подумать.

– О тебе? Ты даже не спросил обо мне ни разу.

– Опять врешь. Спрашивал. У уродов в белых халатах. В одного даже клизмой кинул, только не попал…

Она засмеялась и ничего не ответила. Тут из-за стеллажей с оружием вынырнул Аскольд с «абаканом» на тощей шее и пристал к Наде с идиотскими вопросами, а меня одарил нелюбезным взглядом. Еще один поклонник. Разыгрывать ревность на виду у Стерляжего я не стал – чего доброго, решит, что собрал неподходящую команду для визита в иные миры. Плевать я на них хотел, на миры, но ведь без этого я не скоро попаду на «Гриф»!

Нам принесли легкий ужин, а затем последовал медосмотр, и я, разумеется, устроил шоу а-ля Свят. Аскольд хихикал, Стерляжий фыркал и морщился, а Надю осматривали в другом помещении. Тем лучше. От стихийного психолога мне следовало держаться как можно дальше. Но как совместить инстинкт самосохранения с ролью влюбленного шута?

Я играл роль. Руины Свята, застрявшие на задворках моего сознания, нисколько не возражали. Правда, мне всякий раз приходилось специально обращаться к ним за помощью.

И все же я нисколько не сомневался, что сумею успешно выделываться под Свята в течение тех двух суток, что нам предстояло пробыть на «Грифе», занимаясь подготовкой и ожидая благоприятной либрации. Людей я обману. Неизвестный и незаметный метод проверки лояльности – вряд ли. Но здесь я был согласен с Бербиковым: стоило рискнуть. Ведь Свята уже один раз проверяли, неведомо как ухитрившись дистанционно просканировать ментоматрицу. Всю надежду я возлагал на то, что сейчас – именно сейчас – меня не станут проверять повторно.

Только в кабине лифта и только после старта я позволил себе немного расслабиться и перестал хохмить. Я был жив и летел на орбиту, а значит, повторной проверки не было. Ни обыска, ни просвечивания – зачем они? Мне доверяли и демонстрировали доверие.

Дорого оно им обойдется, это точно.

На «Грифе» всегда непочатый край работы; я и не надеялся сачкануть. Поэтому я еще в лифте ознакомился со схемой и кратким описанием блока управления Кошачьим Лазом. Ничего особенного, обыкновенная широтно-импульсная модуляция сигнала, выведенного на три точки с регулируемой разностью по фазе, а многочисленные электронные навороты служили лишь для пущей надежности, термоустойчивости и тому подобного. Только один участок схемы понравился мне новизной и изяществом решения, остальное я уже где-то видел. Управление осуществлялось двояко: через компьютер и прямо с передней панели, на выбор. Тут и ребенок разобрался бы, если дать ему достаточно времени. Мне хватило часа, и я еще успел подремать впрок, понимая, что на «Грифе» мне будет не до сна.

Лифт тут же убежал вниз, увозя старую смену. Убыл на Землю Димка Фролов, уехали двое других асов-истребителей, специалистов по заколачиванию чужих спутников в лузу атмосферы, уехала половина операторов и один бортинженер. Второй остался, и Капустян остался, готовя станцию к передаче следующей смене, оба издерганные и паникующие. Дефекты сыпались, как из рога изобилия. Капустян кричал, что работать на «Грифе» все равно, что тонуть на «Титанике» – медленно, верно и очень противно. Увидев меня, он просветлел, обозвал лучом света в темном царстве, надеждой Корпорации и отцом родным и выпросил у Стерляжего себе на подмогу. Меня никто не спросил. Мой босс покочевряжился и уступил «этого клоуна» сроком на одни сутки.

Меня бросало то в жар, то в холод не от нервного напряжения – к черту! я был спокоен! – а от разладившейся к свиньям терморегуляции. Один модуль все-таки пришлось отключить и загерметизировать, сбросив его функции на резервные цепи; прочее поддавалось настройке. Я порядком измучился и орал на всех, требуя то инструмент, то чтобы с центрального пульта прогнали тот или иной тест, то чтобы поблизости от меня не слонялись бестолковые рукосуи. Через пятнадцать часов космический «Титаник» еще не встал на ровный киль, но уже не тонул. Я потребовал, чтобы мне принесли с камбуза перекусить, заправился и приступил к главному.

Знаете анекдот про то, почему у некоторых космонавтов руки красные да опухшие? Правильно, по рукам их, по рукам! Во избежание и для профилактики. Иному деятелю, будь он хоть семи пядей во лбу, противопоказано иметь дело с техникой сложнее молотка – и то ведь ударит по гвоздю не иначе как через прокладку из собственного пальца. Но то его палец и его проблемы. Доверять «Гриф» людям пусть умным, пусть образованным, пусть сверхлояльным, но не любящим технику беззаветной любовью – самый верный способ загадить околоземное пространство еще одним куском мертвого железа, крупнейшим из существующих.

Я вдруг понял, что€ попрошу у Бербикова после успешного завершения операции. «Гриф» должен жить, и об этом позабочусь я. Пусть даже Кошачий Лаз будет свезен с Луны Крайней на Землю и орбитальная невидимка лишится своей функции транзитного пункта – все равно «Грифу» найдется применение. Платина платиной, а на космосе можно делать деньги ничуть не хуже. Хотя бы на космическом туризме. Всего-то и надо, что пристыковать к станции «смотровую площадку» – отсек с иллюминаторами и оптикой для наблюдений Земли и Луны. Расходы минимальны, доход огромен. Решено: когда мои функции одноразового агента окажутся исчерпанными, попрошусь в коменданты космической гостиницы. Что мне еще делать? Буду следить за исправностью аппаратуры, покрикивать на постояльцев и давать по рукам всем без разбора. Это будет советская гостиница, без всяких там буржуазных иллюзий насчет правоты клиента…

Мирное и почтенное занятие, а главное, открытое и сравнительно безопасное. Нет, военным применением энергошнура я заниматься не намерен, пусть им другие занимаются, которые согласны увязнуть в строжайшей секретности, как мухи в клею. А с меня хватит. Достаточно носил чужую личину, и сейчас выкобениваюсь под Свята Горелкина последние часы…

Не особенно маскируясь – все равно никто ничего не поймет, да и застращал я всех до того, что ко мне подходить боялись, – я снял ничем не приметную панель, вытянул из схемных потрохов четыре тоненьких разноцветных проводочка, два соединил скруткой, а два пристыковал к добытой из тайничка горошине и сунул горошину в ухо. В кают-компании шла речь обо мне. Слышно было отчетливо.

– Шалопай, каких мало, но талантлив, слов нет, – признавался Стерляжему Капустян. – Может, уступишь потом? Дурь из головы выбросит, человеком станет. Он у меня через пять лет в классного начальника смены вырастет, зуб даю.

Вырасту, подумал я. Только не через пять лет, а завтра. Хреновые вы мичуринцы, жаль мне вас.

– На кой мне твой зуб с кариесом, – грубо отвечал Стерляжий. – Сам его носи. С этим клоуном ежовые рукавицы нужны, а ты не умеешь. Нет, не отдам. Сядет он тебе на шею, ты же и начнешь вопить: будь другом, Вадим, сними с меня эту гадость…

Я выскреб горошину из уха. Разговор был для меня не нов, я только хотел убедиться, что сымпровизированная Святом система прослушивания все еще исправно действует. Шут ловил кайф, а сделал полезную для серьезного человека вещь. А то, чего он не сделал за ненадобностью, сделаю я.

– Устал? – спросила сзади Надя. Я не заметил, как она подобралась. Под мышкой у нее притихла кукла Аграфена. – Сока выпьешь? Витаминизированный.

– Выпью.

Я и вправду устал, но главное было еще впереди. Насосав полный рот витаминизированного сока, я сглотнул, вернул Наде фляжку, кивнул в знак благодарности и с головой залез в электронные джунгли. Уйди, не мешай. Не видишь – работаю. На Корпорацию и на всех вас. В поте лица.

А когда я вылез из джунглей, Нади уже не было. Я не хотел на нее смотреть ни сейчас, ни потом, когда она умрет. На других – пожалуйста и с большим равнодушием, а на нее – нет. Выдуманный, убитый, изгнанный на задворки сознания Свят Горелкин не простил бы мне. Разорвал бы меня пополам. Его, подлеца, и в водке не утопишь, выплывет, во сне будет являться, гад.

Пришлось помучиться с поисками фидера широконаправленной внешней антенны, а потом еще и с подключением к нему маленькой плоской коробочки, сработанной под калькулятор. Демаскирующая широконаправленная антенна на «Грифе» вообще не была никому нужна, ее держали на крайний пожарный случай. Подключившись, я набрал код, и на Землю ушел сигнал. У меня еще была уйма времени – минут десять.

Через десять минут спецназ возьмет под контроль первую площадку на мусоросжигающем заводе вместе с лифтовой кабиной. Возьмет быстро и эффективно, с учетом прошлого негативного опыта. Очень возможно, что какой-нибудь холуй Корпорации из наземного персонала успеет дать тревожный сигнал на «Гриф», но это уже не будет иметь никакого значения. Принять его смогу только я.

Затем придет черед подземного завода. Лично мне было все равно, захватят его или позволят противнику затопить подземелье водой, а если захватят целым и невредимым, то будут ли впоследствии использовать или попросту зальют катакомбы бетоном, уменьшив количество пустот под городом. Не моя компетенция.

Я отсоединил калькулятор от фидера, соображая, как лучше поступить: подключить его к системе регенерации воздуха или просто полетать с ним по отсекам. Выбрал первое. Нашел на потолке нужный шланг, аккуратно надрезал его, вставил тонкую трубочку и облепил стык герметиком. Вынул из внутреннего кармана носовой фильтр, сунул поглубже в ноздри. Дышать сразу стало труднее. Главное не вдохнуть нечаянно ртом, а через кожу эта дрянь не убивает… Поддел ногтем крышку и иглу на втором конце трубочки ввел в клапан фальшивой батарейки. Осталось лишь набрать на клавиатуре 101*101, услышать слабое шипение и несколько минут не дышать ртом. После чего дезактивировать воздух, задействовав вторую фальшивую батарейку, проплыть в аппаратный модуль и управлять прибытием лифта. Больше ничего.

Вероятно, можно было сделать иначе. Наверняка существовал какой-то специальный сигнал с Земли, подтверждаюший: в лифте только люди Корпорации, бояться нечего. Или даже несколько дублирующих друг друга сигналов-паролей. Либо наоборот, показателем того, что все благополучно, являлось отсутствие сигнала. Не может быть, чтобы после прошлогоднего трагического фиаско генерал Бербиков по-прежнему находился в роли слепого котенка. Он просто выбрал наиболее надежный вариант. Он был прав. Если уж бить, то бить насмерть. Молниеносно. Это готовиться к удару можно годами.

Прав был и Стерляжий: человек должен понимать, что отвечает жизнью за некоторые свои поступки. Совершать ему их или нет, а если да, то за какую цену – его личное дело. Каждый выбирает сам.

Те, кто находился сейчас на «Грифе», – выбрали.

Я ткнул в единицу, затем в ноль, потом еще раз в единицу. Ткнул в знак умножения. Пальцы не дрожали. Я старался быть очень собранным. Я мог довести «Вибрион» до конца, только не совершая никаких рефлекторных действий.

За спиной послышался шорох – кого-то принесло. Можно было прямо сейчас набрать на калькуляторе три последние цифры и постараться не смотреть на того, кто позади меня вплыл в модуль. Вряд ли зрелище предсмертных конвульсий будет приятным. А можно было сперва выпроводить гостя вон.

Я так и хотел сделать, но что-то коротко свистнуло и ужалило меня в шею. Пчела. Я схватился за ужаленное место и обнаружил оперенную стрелку, засевшую в коже. Выдернул. Удивился. Понял. Из последних сил потянулся к клавишам свинцовыми пальцами, уже понимая, что дотянуться-то дотянусь, а сил нажать – не хватит…

– Берш – это рыба, – откуда-то издалека послышался голос Нади. – Вроде судака. Хищная рыба. Только мелкая. А вибрион еще меньше и, главное, гораздо гаже…

Я не сумел даже стиснуть зубы – они не стискивались. Ватная истома разлилась по телу. Все пропало. Операция провалилась. Вероятно, я сам ее провалил. Но это же нечестно! Где, в чем я прокололся? Я же отыграл как надо! Покажите мне мою ошибку! Ткните носом! Нет, это случайность, глупое недоразумение, никакой ошибки не было…

Я едва не заплакал от горя и бессилия, но и этого уже не мог. Кажется, сумел лишь всхлипнуть. Потом – не помню.

Глава 4.

Очнулся я с ощущением легкой тошноты, головокружением и мыслью о том, что терять сознание не по своей вине входит у меня в привычку. Мысль как мысль, обыкновенная, зато привычка паскудная. Допрыгаюсь – когда-нибудь меня отключат навсегда.

Затем я вспомнил, что произошло, и на целую секунду затосковал. Потом стал прикидывать, как лучше выкрутиться.

Я свободно парил в кают-компании. Мои руки были схвачены за спиной наручниками и пристегнуты к лодыжкам. Поза не из приятных.

– Привяжите его к чему-нибудь, – прозвучал раздраженный голос Стерляжего. – Болтается, как это самое в проруби… Нет, только не к панели. Себе дороже. Пусть в центре висит, на растяжках. Вон туда шнур продерни и туда.

Кто-то сопел в затылок. Меня перевернули, и я увидел всю компанию – Стерляжего, Надю и Капустяна. Белобрысый Аскольд возился со шнуром, фиксируя меня так, чтобы я ни в коем случае не мог дотянуться до стен. Дурак. И Стерляжий тоже дурак и перестраховщик, если думает, что я могу каким-то образом взять над ним верх, дотянувшись до панели управления. В аппаратном модуле – да, смог бы, но не в кают-компании же!

Словом, меня зафиксировали, и я повис. Сопротивляться или просто трепыхаться я и не думал – что толку? Очевидно, мне предстояло еще немного пожить, пусть и в неудобной позе, а там посмотрим. Ликвидировать меня без допроса начальство «Грифа», по-видимому, не собиралось.

– Что же ты, сукин сын, а? – сказал Стерляжий.

Я промолчал – вопрос относился к числу риторических. Похоже, Стерляжий принял мое молчание за нежелание отвечать толково, правдиво и не раздумывая. Это он зря: теперь даже дети знают, что специалисты своего дела обязательно разговорят клиента. И даже неспециалисты вроде Стерляжего. Если постараются.

– Это не он, – вмешалась Надя. – Он не Святополк Горелкин. Он Олег Берш, агент в чине майора. Вибрион для «Грифа» и для всех нас.

– Какой еще вибрион? – спросил Капустян.

– Тайная операция так называется. А главный исполнитель – вот он висит, вибрион холерный…

Зря она это сказала. Холера ассоциативно связана с выгребной ямой. У каждого человека есть свой личный темный страх, обычно глубоко запрятанный. Для меня это страх погибнуть, захлебнувшись в канализационном коллекторе. Именно в нем. Будто не все равно, где помирать.

В кают-компании было жарко – терморегуляция опять барахлила. Аскольд потел, Стерляжий тоже. Надя обмахивалась книгой, придерживаясь другой рукой за скобу, чтобы не улететь. Капустян висел просто-напросто в трусах, выставив на обозрение широченную волосатую грудь, подпертую выпуклым шерстистым животиком.

Тут же с невинной физиономией плавала глупая кукла Аграфена, распотрошенная и напоминающая препарированную лягушку, – плавала до тех пор, пока Стерляжий не поймал ее за ногу и не вышвырнул вон из кают-компании. Вот, значит, где на «Грифе» хранилось оружие – разумеется, пневматическое, стреляющее иглами! Недурно придумано. Не насчет игл, понятно, – надо быть редкостным идиотом, чтобы затеять на орбитальной станции пулевую стрельбу, – а насчет места хранения. А я-то, лопух, уже почти поверил в то, что оружия здесь нет, если не считать пулеметов в боевых капсулах да генераторов энергошнура…

Скрипнул зубами. Не помогло.

Пистолетом теперь поигрывал Стерляжий – чуточку картинно, но это не ввело меня в заблуждение. Когда человек по-настоящему зол, это чувствуешь сразу. Поигрывая пневматиком, он не меня пугал – успокаивал себя и, кажется, не слишком успешно.

Пауза оказалась кстати и для меня – едва не запаниковав, я все же взял себя в руки. Партию мне не выиграть, но всегда остается надежда на пат – лучшее, на что я могу рассчитывать. Это только герои кинобоевиков в подобной ситуации рвут путы, с отчетливым хрустом сворачивают шеи тем наивным, кто пытается их остановить, и за секунду до взрыва специальной мины улетают на угнанной капсуле… Интересно, как?! Единственное место, где можно не только сесть в капсулу, но и покинуть ее – ангар «Грифа». Для посадки на Землю она не предназначена, для пристыковки к МКС – тоже. Капсулу физически невозможно покинуть, находясь в скафандре, а значит, перебраться с нее на МКС через открытое пространство мне тоже не светит. Стоит сворачивать чужие шеи, прорываясь с боем к летающему гробу!

– Значит, не Святополк? – наконец выцедил сквозь зубы Стерляжий. – Вибрион, значит?

Долго же до него доходит…

– Именно, – ответствовал я, стараясь держаться наглее. – Не Святополк, не Брячислав и не Добрыня. Даже не Вышата Серославич. Что дальше?

Под скулами Стерляжего перекатились желваки.

– Можно сделать тебе укол, и ты все выложишь как миленький, – сказал он. – Только не всякая дрянь этого заслуживает. Ты, например, нет. Мне вообще прикасаться к тебе противно. Поэтому при необходимости я буду стрелять в тебя иглами с геморрагином и слушать, как ты воешь от боли. А в промежутках между воем я буду задавать тебе вопросы.

– Задавай, – сказал я, силясь пожать плечами. – Отвечу. Только можно сначала я спрошу?

– Заткнись.

– Как? – спросил я, сделав вид, что не расслышал. – Я хочу знать только одно: как меня вычислили? Больше ничего. Похвастайся. Я ведь не удеру отсюда и ничего не сообщу на Землю, это ты должен понимать…

– Заткнись, сказано.

– Я покажу, – вмешалась Надя.

– Зачем?

– Просто так. Пусть посмотрит.

Повернувшись ко мне профилем, она убрала с уха локон. Лучше бы она этого не делала!..

Толстый пятнистый червь шевелился у нее за ухом, устраиваясь поудобнее. Не считая белых, похожих на лишаи пятен, он был бледно-студенистый, и какие-то внутренние трубки просвечивали сквозь его полупрозрачные покровы. Более омерзительной твари я не видывал – бычий цепень казался бы верхом совершенства по сравнению с этим червем. Не знаю, сосал ли он кровь, но мне вдруг почудился короткий хлюпающий звук.

– Симбиотическая пиявка с планеты Медуза, – спокойно пояснила Надя. – Вступает во взаимовыгодный контакт с местными крупными амфибиями, резко повышая чувствительность их рецепторов, и сносно чувствует себя на человеке. Вооруженный пиявкой человек способен на многое, вплоть до восприятия мыслеобразов других людей на небольшом расстоянии…

Я не поверил. Невероятное казалось очевидным, но на свете бывает разное невероятное. В одно верится сразу, в чем Свят Горелкин не раз убеждался, – в другое не верится, потому что не хочется верить. Чтение мыслей… точнее, просмотр мыслеобразов, возникающих в чужой голове… Громадное одностороннее преимущество – и запоздалая жгучая обида пещерного дикаря, выскочившего с дубиной под бомбовый «ковер». Долой логику! Так не бывает, потому что не должно быть, потому что я этого не хочу!..

– …к сожалению, на Земле не удается создать приемлемые условия для этих уникальных организмов, они там не выживают, зато на «Грифе» мы можем легко осуществлять выборочную, а в отдельных случаях и тотальную проверку лояльности… В нашей биолаборатории они даже размножаются…

Но разве бомба спрашивает, чего хочется тем, кто на свою беду находится в расчетном месте ее падения?

И разве найдется желающий без нужды таскать за ухом впиявившуюся в кожу слизистую гадину?

Я поверил.

Пиявка! Пиявочка… А ведь однажды мне уже говорили об этой пиявочке… Как я мог не придать этому значения!

– Хватит, – пробормотал я. – Убери. Меня сейчас стошнит.

– Тебя проверили, когда ты в первый раз попал на «Гриф», – вздохнула Надя, водрузив локон на место. – Я и проверяла. Ты был чист, хотя, конечно, ты тогда был не ты… Проверить тебя повторно – чисто моя инициатива. На всякий случай. Ты был какой-то странный, вот я и подумала…

– Правильно подумала, – кивнул Стерляжий. – За мной премия.

Надя сказала ему, куда следует засунуть эту премию. Таких слов я от нее раньше не слышал. По-моему, она зря расстроилась – непрофессионально это.

– Ну и что ты чувствуешь, когда тебя сосет эта тварь? – спросил я, немного придя в себя. – Расскажи, каковы они, чужие мыслеобразы. Приятно подглядывать в замочную скважину?

– Что-то я не пойму: кто кого допрашивает? – вставил реплику Капустян.

– Какой ты уникум по коммуникационной части! – дергаясь в путах, крикнул я Наде в лицо. – С пиявочкой за ухом? У тебя что, кровь какая-нибудь особенная? Деликатес, а? Нет? Обыкновенная кровь? Тогда вон ему пиявочку подсади или ему – с пиявочкой любой станет уникумом, если не брезглив…

Я еще многое хотел сказать, но не успел. Послышалось резкое «фс-с-с-ст», и в ногу выше колена впилась игла. «Стой! Он нарочно…» – начала было Надя и, закусив губу, умолкла. Что верно, то верно: я «щупал» их. Дразнил, играя истерику. А заодно хотел лишний раз убедиться в возможностях пиявочки…

Убеждаться было больно. Стерляжий сказал правду: он сменил обойму в пневматике. Всякий, кого хоть раз в жизни кусала гадюка, знает, что такое геморрагин. К сожалению, это вещество в несмертельных концентрациях не обладает приятным свойством отключать сознание. Кое в чем гадюка хуже кобры.

«Вадим, зачем?» – успел я услышать слова Нади, прежде чем превратился в комок боли. Стерляжий что-то ответил, но его слова прошли мимо моих ушей.

Нога стала бревном. Боль раздувала ее, рвала, грызла, глодала. Она не желала выбираться наружу, она устраивалась во мне основательно, по-хозяйски. Острая, пронзительная боль.

И пневматик в руках Стерляжего, по-прежнему направленный на меня. Что это? Он хочет угостить меня еще одной иглой?

– Еще! Еще! – захохотал я, чтобы не завыть в голос. – Почему так мало? Еще!..

– Хватит! – пронзительно крикнула Надя.

Кажется, она выплыла из кают-компании – впрочем, не уверен. Она интересовала меня не больше, чем остальные присутствующие. Говоря откровенно, круг моих интересов очень сильно сузился. И когда Надя вернулась, ее голос прозвучал, как из ваты, и показался мне ничего не значащим фоном:

– Антитоксин. Не дергайся, сейчас станет легче.

Укола я не почувствовал. Просто в самом деле мало-помалу стало легче. Адская, раздирающая боль уходила, сдавалась.

– Теперь легче?

– Легче.

– Веди себя разумно, и это не повторится.

Вести себя разумно… Как?! Болтаясь на привязи между полом и потолком, я узнал кое-что о кровососущих червях с неведомой мне планеты Медуза и свел приятное знакомство с геморрагином, но не придумал, как мне освободиться. А хоть бы и придумал – в тот же миг Наде станет это известно. Выгнутому дугой телу хотелось распрямиться, и стальные браслеты на запястьях отчаянно резали кожу.

Иначе и быть не могло: я имел дело не с профессионалами допросов, а с любителями, нахватавшимися кое-каких верхушек. Мучить допрашиваемого нужно так, чтобы мучения быстро приносили положительный результат, а не на авось. Я мог бы подсказать им, как это делается, но, разумеется, смолчал.

Они знали, что я пытался их убить, и это выводило их из себя. Как будто убивать и мучить – взаимозаменяемые вещи! Ведь их смерть была бы легкой, почти незаметной…

Я не спорю, человек это животное, но почему, как только до него доходит простенькая эта истина, он изо всех сил стремится стать самым грязным из всех животных? Дилетантский нездоровый максимализм!

– Может, хоть ноги мне отцепите? – с ненавистью спросил я, окидывая взглядом всю компанию.

Надя не ответила. Капустян отрицательно качнул головой. Аскольд меня вообще не интересовал, а Стерляжий буркнул:

– Потерпишь.

– Ты, кажется, хотел задать какие-то вопросы, – напомнил я ему. – Жду с нетерпением.

Одну секунду мой бывший босс решал, не наказать ли ему меня за наглость еще одной иголкой, но, похоже, решил поберечь время.

– Вопрос первый: когда ты стал работать на ФСБ?

– Давно. Сразу после армии.

Бровь Стерляжего поползла вверх.

– Это недавно.

– Это давно, – возразил я. – Семь лет назад. Свят – тот да, отслужил недавно. Я старше его. Об этом вам пиявочка не нашептала?

– На него еще в армии обратили внимание, – сказала Надя. – Он командира дивизии возил, и за все время машина ни разу не заглохла. Его не сделали любимцем техники, это и невозможно. Он был им всегда.

– Это правда? – спросил Стерляжий.

– Да. Я таким родился.

– Что, и игрушки в детстве не ломал?

– Зачем ломать? Я их чинил.

– Где Свят? – прямо спросила Надя.

– Ты же знаешь, – ухмыльнулся я.

– Я – да. Они не знают. Расскажи им сам.

– Нет никакого Свята. Выдумка, миф. Тщательно разработанная искусственная ментограмма, подсаженная мне на время вместо моей подлинной. С моего согласия, прошу заметить.

Все четверо переглянулись.

– У ФСБ есть такая техника? – с сильным сомнением в голосе проговорил Стерляжий.

Я кивнул.

– Есть, – подтвердила Надя. – Во всяком случае, он уверен, что есть. А в том, что вся его личность помещается всего-то на десяти компакт-дисках, он не уверен. Он лучшего мнения о себе.

– Наплевать на его мнение, – откровенно высказался Стерляжий. – Меня интересует аппаратура для подсадки ментограммы. Что он знает о ней? Серийный выпуск или экспериментальный образец? Принцип действия? Рабочие параметры? Мобильность? Требования к квалификации персонала? Эффективность? Побочные явления? Процент брака? Ну и так далее…

– Он почти ничего не знает, – сказала Надя. – Он только предполагает, что образец не серийный. Может быть, единственный. Кажется, не слишком громоздкий. Больше ничего.

– Погоди, погоди… – нахмурился Капустян. – Это что значит? Если у них имеется такая техника, значит, они могут просто-напросто размножать наиболее удачных агентов…

– Батальон Джеймсов Бондов, – хихикнула Надя.

– И ничего смешного!.. Да! Батальон!

– Маты Хари на конвейере… «Приготовьте-ка к завтрему партию Штирлицев в сто голов»… Ой, держите меня…

– Ошибаешься, – сказал Стерляжий Капустяну. – На это они не пойдут, не идиоты. Один агент хорош для одного дела, другой для другого. Разнообразие полезнее унификации. Кто сузил спектр, тот и проиграл.

– Агенты не размножаются делением, – изрек вдруг Аскольд. – А вибрионы размножаются.

Стерляжий повернулся к нему с заинтригованным видом:

– Что ты хочешь сказать?

– Только то, что сказал.

– А, понятно. – Стерляжий разок кивнул, затем отрицательно качнул головой. – Нет, думаю, второй раз на тот же трюк они не решатся. Придумают что-нибудь поумнее.

– Что-нибудь позаковыристее…

– Наоборот, что-нибудь попроще. Сложные комбинации хороши в шахматах. Будь уверен, в следующий раз нас попытаются поймать на чем-то элементарном. Вопрос только в том, когда он будет, этот следующий раз…

– Вряд ли скоро.

– Откуда ты знаешь? Может, на этот раз у них есть что-нибудь в запасе? Между прочим, еще ничего не кончилось…

Часа через два меня оставили в покое – если считать покоем подвешенное состояние в позе прогнувшегося гимнаста. Я рассказал им все и особенно детально описал метод внедрения Свята в Корпорацию, от мотивов поступления на работу в Водоканал до идеи исследовать сомнительный лаз. Дурное любопытство было свойственно не Бершу, но Горелкину. Глупого Святополка «вели», мастерски используя заданные свойства его личности, в то время как он был уверен в свободе выбора. Все его поступки были псевдослучайными с очень большой долей «псевдо». Чистой случайностью оказалось только то, что Окаянный буквально свалился на голову четверым функционерам Корпорации как раз во время рабочего совещания. Но так оказалось даже лучше…

За тот час или полтора, что мне пришлось провисеть в одиночестве, я несколько раз пытался продеть ноги между скованными руками и, наверное, продел бы, если бы не мешали шнуры. Потом бросил эти попытки. К счастью, не свело ногу, а то пришлось бы звать на помощь.

А не идея ли это?.. Нет, не идея. Если я сымитирую судорогу или, допустим, начну орать, требуя, чтобы меня отвели в туалет, кто-нибудь ко мне, конечно, явится. Но вместе с ним наверняка явится и дражайшая Наденька с пиявочкой за ухом. Глупо выдумывать способы выпутаться, если мои мысли становятся известны противнику одновременно со мной.

Оставалось играть пассивную роль – висеть мухой в паутине, надеясь на благоприятный расклад. В конце концов, операция на Земле должна была пройти как по маслу, а значит, стартовые площадки и подземные коммуникации уже захвачены, головка Корпорации нейтрализована, а из имущества наглого «государства в государстве» остались только активы в зарубежных банках, орбитальная невидимка да лунная станция. Это хорошо. Снизу «Гриф» не достать, но блокада, надо полагать, абсолютная. Ни поднять, ни опустить лифт нельзя – для этого нужны два генератора энергошнура, если, конечно, нет желания разбить кабину о земную поверхность или промазать мимо станции. Переговоры можно считать неизбежными, и в случае, если эти дилетанты не ликвидируют меня сгоряча в ближайшие часы, мои шансы резко возрастут. Например, меня могут сберечь для обмена. Пойдет ли Бербиков на обмен – вопрос второй.

По идее должен пойти – хотя бы для того, чтобы понять причину срыва операции и не повторить этой ошибки в дальшейшем.

Правда, все это логика, а логика при недостатке исходных данных – опасная вещь. Один маленький неучтенный фактор запросто валит всю громоздкую логическую конструкцию, как сквозняк рушит карточный домик. Я понимал, что через пять минут меня запросто могут оттащить в шлюзовую и без скафандра, чтобы я ненароком не вспотел, отправить прогуляться в открытый космос. Причем не со зла, а тоже согласно логике, правда, их собственной.

Когда за мною пришли Стерляжий и Аскольд, я был угрюм, как замшелый валун, молчал и не пытался брыкаться. Они тоже молчали. Аскольд отвязал шнуры, и меня начали буксировать из модуля в модуль – один тянул, а второй рулил мною, следя за тем, чтобы я на всякий случай держался подальше от панелей. Один пустой модуль сменялся другим пустым, на станции было малолюдно, на длинном пути нам встретился только молодой парнишка-оператор, брезгливо от меня отвернувшийся, да бортинженер, попытавшийся меня ударить и остановленный Аскольдом. Капустян не появился, Надя тоже. В какой-то мере меня это обрадовало, но радовало лишь до тех пор, пока я не понял, что меня тащат в верхнюю шлюзовую.

Так.

Понятно.

Ничего не понятно: зачем меня впихивают в лифт?

– Куда меня? – не удержался я от вопроса, постаравшись только подпустить в голос побольше равнодушия.

– На Луну Крайнюю. И заткнись.

– Вам будет плохо, ребята, – искренне сказал я. – Обещаю: вам будет очень плохо.

По звуку я понял, что Стерляжий и Аскольд забрались в кабину следом за мной. До ответа они не снизошли. Затем за моей спиной произошел короткий разговор:

– А надо?

– Надя сказала, что не повредит.

– Может, просто оставим его связанным?

– Нет.

Сейчас же мне в руку со свистом воткнулась игла. Нет, это просто рок какой-то! Сколько можно! Нашли святого Себастьяна…

На этот раз сознания я не терял, но перестал чувствовать свое тело. Руки и ноги превратились в деревянные обрубки, а дерево не может самопроизвольно шевелиться, если оно не Буратино. Ощущение было такое, будто я намертво отсидел себе все тело. Парализующий выстрел, проверенное средство для обездвиживания африканской и не африканской фауны. Выстрел ампулой с иглой, а не банальный укол. Чистоплюй Стерляжий сдержал слово – он так и не прикоснулся ко мне руками.

Луны вблизи я так и не увидел. Во-первых, я не мог шевельнуться, а когда смог, был немедленно угощен очередной иглой. Во-вторых, если бы даже кабина была снабжена иллюминаторами, вряд ли мне было бы дозволено таращиться через них на поверхность естественного спутника нашей планеты. В-третьих, двойная тяжесть не очень-то располагала торчать у иллюминаторов, если бы они и были.

Аскольд уложил меня в ложемент, и на том спасибо. Вообще кабина «лунного» лифта была оборудована несколько лучше кабины «земного». Оно и понятно: ехать дольше, а удовольствие меньше. Тут был даже крошечный санузел – впрочем, я им так и не воспользовался.

За перегородкой бубнил Стерляжий. Судя по заметным задержкам реплик, он говорил с Землей или «Грифом».

– Все по-прежнему?.. А наплевать. Ничего не делать… Ничего без меня не предпринимать, я говорю… Да. Ждать… Что?.. Через полчаса примерно…

Что через полчаса?

Я давно перестал нервничать. Я не знал, для чего меня привезли сюда, но раз завезли в такую даль, значит, убивать не собираются. Возможно, хотят использовать как спеца, пусть и работающего из-под палки. Почему бы нет? Я все еще любимец техники, и меня больше не угощают убойными транквилизаторами, как того африканского носорога. Мне вкололи антидот, и я снова в состоянии шевелиться. С меня даже сняли наручники. Но, конечно, заперли.

Вот только на что мне этот скафандр?

Каморка была маленькая – видно, раньше служила одной из подсобок. В ней едва хватило места, чтобы разложить скафандр на полу. Он, то есть «скафандр легкий, изолирующий, противорадиационный», несомненно, видывал многие виды. После прочтения краткого описания данной конструкции мне не составило труда убедиться, что многие его принадлежности безнадежно сломаны или просто-напросто отсутствуют. Кроме того, он отвратительно вонял перепревшим человеческим потом и гниющей подкладкой. Но жизнеобеспечение действовало, а значит, в скафандре какое-то время можно было выжить.

Очевидно, мне предстояло надеть его. Но для чего?

Я догадался, для чего, чуть раньше, чем меня выпустили. Должен отдать им справедливость: они хорошо застраховались от случайностей. Белобрысый Аскольд имел в руках пневматик, Стерляжий – «гюрзу», а присутствующий тут же некто из лунного персонала наводил на меня заурядный «макар». Мне как-то сразу расхотелось геройствовать.

– Полезай в скафандр, – скомандовал Стерляжий. – Не так. Сперва липучку, потом молнию, потом еще одну липучку…

– Сам знаю, – огрызнулся я. – Инструкцию читал.

Они терпеливо дожидались конца процедуры, а я крыл их последними словами. Как ни странно, это сошло мне безнаказанно.

– Герметизируйся.

Я опустил до щелчка забрало шлема, некогда прозрачное, а ныне помутневшее и исцарапанное. Скафандр чуть-чуть раздулся, и тут же тоненько зашипел выпускной клапан. Теперь голоса звучали в наушниках.

– Медленно выходи.

Вышел.

– Налево в дверь и еще раз налево. Лишних движений не делать – будем стрелять.

Я решил не проверять, пробьет ли игла многослойную ткань скафандра – какая разница? Пуля из «макара» – точно пробьет. Из «гюрзы» – пробьет навылет.

– Куда теперь?

– Повернись лицом к стене и стой смирно.

Я подчинился. Стоять пришлось довольно долго. За спиной что-то шуршало и звякало. С низким гулом встала на место дверная плита, и я догадался, что нахожусь в шлюзовой. Потом до слуха донеслось несколько ядреных щелчков – так щелкают доисторические тумблеры в доисторических приборах с дизайном в стиле автомобиля «Победа». Архаично, но надежно. И как будто открылось окно – по комнатушке пронесся такой сквозняк, что меня качнуло.

– Медленно повернись.

Все трое были уже в скафандрах, более легких и удобных, чем мой. Я не удивился.

– Теперь иди сюда.

Я знал, что сейчас увижу Кошачий Лаз, о котором столько слышал, и подозревал, что он разочарует меня. Так оно и оказалось. Толстый бублик внутренним диаметром сантиметров в шестьдесят – едва-едва пролезть в скафандре, – притом бублик неровный, с какими-то буграми и наростами, с толстыми проводами на присосках, собранными в неаккуратный пучок, и все это буровато-коричневое, вот что такое Кошачий Лаз. Лазейка к звездам, подачка тем, кто мечтал о распахнутых настежь звездных вратах. Шиш вам, мечтатели! Не графья вы, а дворовые ободранные коты, поползаете и на брюхе.

А внутри бублика был пейзаж. Тоже ничего особенного, если не считать ярких блесток, – камни, камни… Серые, как ночные кошки.

– Что там? – спросил я, хотя был уверен, что знаю.

– Клондайк, – подтвердил Стерляжий мою догадку. – Очаровательное место, правда, на любителя. Сумел нагадить – сумей отработать.

– Срок? – поинтересовался я.

– О сроке забудь.

Утешительное известие… Та же ликвидация, только растянутая во времени и не без выгоды для Корпорации. Почему я решил, что имею дело с рассерженными людьми? Я имею дело с купцами!

– Жилье примерно в ста метрах к востоку. Прииск дальше, иди по тропинке и дойдешь. Еду, воду и воздух будешь получать в обмен на металл. Хочешь жить – работай. Дневная норма – семьдесят килограммов в пересчете на стоимость платины в земном весе. Заметь место, где вылез, и оставляй металл около него. Кошачий Лаз будет открываться раз в местные сутки.

Я был убежден, что на моем лице ничего не отразилось, но все же Стерляжий добавил:

– Шутить не советую. Очень не советую. Если сунешься оттуда в Лаз, в тебя будут стрелять. Все. Пошел.

Видимо, я пошел недостаточно быстро – меня подбодрили пинком.

Глава 5.

Двойная тяжесть чем-то похожа на жару в сауне – в первый момент ошеломляет, затем на какое-то время удается притерпеться, но в конце концов она начинает мучить, и чем дальше, тем сильнее. Точно так же можно сравнить повышенную гравитацию с холодом и вообще с любым постоянно действующим неудобством. Кажется, Амундсен сказал, что к холоду невозможно привыкнуть, но можно научиться терпеть его. Проверять на себе слова великого норвежца – только это мне и оставалось.

Первым делом я упал и больно ушиб локоть. Попытался рывком встать и не смог. Тяжесть распластала меня по серому грунту. Тяжесть мешала дышать. Я мгновенно вспотел. Процедил сквозь зубы ругательство. Ну что это за жизнь, если каждый вдох требует специальных мускульных усилий!

Каторга, вот что это такое. Обыкновенная каторга. Заслужил – носи свой собственный двойной вес.

Я оперся на локоть, подтянул под себя ноги и с кряхтением взгромоздился на четвереньки. Затем ухитрился подняться на корточки. Передохнул немного и встал на ноги. Жить было можно, только сердце колотилось, как после километровки. Спортом надо было заниматься, спортом! И лучше всего тяжелой атлетикой.

Но я сделал шаг и выжил. Можно ведь идти, неся на себе кого-то твоего веса. Можно даже идти, держа на закорках толстяка, который тяжелее тебя раза в полтора-два, – а с учетом веса скафандра так оно и получалось. Идти-то можно. Вопрос в другом: далеко ли так уйдешь?

Через десять шагов я начал задыхаться, а через двадцать пришлось сделать передышку. Пот заливал лицо, в глазах нещадно щипало. Там в изобилии плясали мелкие чертики, и казалось, будто они и щиплются. Чего хорошего ждать от чертей?

Отдыхать стоя оказалось невозможно – чем дольше простоишь, тем сильнее устанешь. Я сел.

Потом лег на бок лицом к Лазу. Он уже закрылся, но я помнил, где он был. К тому же в нескольких шагах от него громоздилась пирамидальная куча натасканных и уложенных кем-то блестящих камней. Хороший ориентир, не ошибусь.

Я перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Оно было белое, едва заметно сходя на голубизну у горизонта. Белое небо и жгучее белое солнце планеты Клондайк, более точно прозванной Грыжей.

Уж лучше бы лютый холод, как на настоящем Клондайке!

Я вспомнил, что мне здесь предстоит таскать тяжести, и впал в отчаяние. Тут заработаешь не только грыжу – с равной вероятностью получишь и смещение позвонков, и расширение вен с варикозной язвой в перспективе, и выпадение прямой кишки. На ниве усердия. И вообще пупок развяжется.

О чем-то еще говорила некогда Надя… Ах да, о лучевой болезни. Вшитый в рукав дозиметр показывал пять с половиной миллирентген в час. Не так уж много для экскурсанта, но более чем достаточно для постоянного жителя. Внутри скафандра уровень радиации был, конечно, несколько ниже, но ведь известно, что вода камень точит. Нет, от старости я здесь не умру, это точно…

Вероятно, не доживу и до выпадения кишки. Если брякнусь оземь, споткнувшись или потеряв сознание, почти наверняка сломаю себе парочку костей, и если мне не придут на помощь, то…

А кто придет, спрашивается? Сейчас пересменок. На планете нет никого, кроме меня и какого-то количества проникших сквозь Кошачий Лаз земных микробов. Кокков, спирохет и вибрионов. Да и те уже, наверное, сдохли в здешней атмосфере, остался один Вибрион, и это я…

Становилось все жарче. Я не сразу сообразил, что каменистая почва была накалена, как печь. Теперь жара пробралась сквозь многослойную ткань скафандра.

Вот и ответ: если я упаду и не смогу встать, мне гарантирована смерть от теплового удара. Это днем. А ночью, вероятно, от обморожения: раз уж на планете нет воды, климат должен быть резко континентальным. Разве что парниковые газы…

Не знаю, не знаю. Что будет ночью, ночью и увидим. А сейчас надо встать.

Вспомнив, что у штангистов когда-то было такое упражнение – жим, – я поднялся медленно, без толчков и рывков. Получилось сразу. Значит, здесь так и надо двигаться – медленно и плавно, а кто станет дергаться, тот скоро выбьется из сил, если раньше не наживет на свою шею неприятностей.

Каменистая пустыня, вот куда я попал. Но от закрывшегося Лаза шла тропа, утоптанная множеством прошедших по ней ног, и все-таки не очень явная. Ничего удивительного для планеты, лишенной воды или, скажем, аммиака в жидкой форме. Какие тут основные газы? Азот, конечно, и, наверное, аргон. Насколько я помнил, мне говорили также о циане – очень подходящий газ, чтобы поскорее, без ненужных мучений отправиться на тот свет, если при неудачном падении разобьешь стекло шлема.

В любом случае дышать местным воздухом нельзя. Или можно, но недолго, как сказал бы Свят. Тем хуже и тем лучше. Лучше – потому что на Грыже наверняка нет жизни и во время поисков платины мне не придется вертеть головой во все стороны, высматривая подкрадывающихся хищников, вдобавок только для того, чтобы подготовиться к роли питательного блюда на их стол, потому что отбиваться мне нечем, а скоростью передвижения я напоминаю вымершего ленивца мегатерия.

Понятно при каких условиях Ахиллес никогда не догонит черепаху. Запихните его в скафандр и поместите в двойную тяжесть – ни в жизнь не догонит.

Как ни тяжел был мой путь, как ни старался я не сбиться с малозаметной тропы, мне удавалось поглядывать по сторонам. Местность была чуть всхолмленная, усеянная великим множеством валунов, камней поменьше и совсем малых камешков. Все круглое, окатанное. Кое-где корявыми надолбами торчали изглоданные ветром скалы, в одной зияла сквозная дыра. Стало быть, здесь случаются песчаные бури…

И блестки, блестки! То и дело – блестки. Металл. Ослепительное белое солнце заставляло пустыню сверкать, как эстрадную примадонну. Глазам было больно. Я жмурился, пока не вспомнил о специальном щитке на шлеме и не опустил его. Стало гораздо лучше. Пришлось сказать про себя несколько слов по адресу конструкторов скафандра – могли бы придумать так, чтобы стекло шлема притемнялось автоматически! Трудно, что ли? Задачка для третьеклассника из кружка «Умелые руки».

Вряд ли им было трудно, и дело тут было даже не в нескольких граммах лишнего веса, и, скорее всего, не в вопросах надежности. Дело было в другом. Что такое скафандр на Грыже, как не рабочая спецодежда? А кто сказал, что спецовка должна радовать того, кто в нее облачен? В области облегчения условий труда тупоголовее россиян никого не сыщешь. Работа, мол, не должна казаться медом. Вот потому-то она и не волк.

Мелкие, зато неисчислимые крупицы металла были повсюду. Я опустился на колени (сделать это оказалось проще, чем нагнуться) и, поковыряв пальцем в скальной трещине, извлек микросамородок размером с гороховое зерно. Попытался на глаз определить породу металла и не преуспел. Цвет был слегка золотистый. Вернее всего, не чистый металл, а природный сплав. Но какое мое свинячье дело! Разделять сплавы на компоненты я не подряжался, мое дело добыча.

Я едва не прошел мимо жилища – и прошел бы, если бы тропа не дала отросток вбок. Меж двух уродливых скал вклинился надувной купол с тамбуром, когда-то новенький и серебристый, а ныне битый бурями, тертый летящим песком, жалкий и одинокий, как юрта кочевника посреди степи. Я не удержался от тяжелого вздоха. Нет, я понимаю: роскошного дворца тут не могло и быть, Кошачий Лаз слишком узок, чтобы можно было пропихнуть в него все, что душа пожелает, и, наверное, скромный надувной купол – оптимальный вариант, но все же мне хотелось увидеть нечто более солидное и пригодное для жизни.

Да, но кто меня спрашивает, чего бы мне хотелось?

И не спросят. У рыбы конфисковали воду. Живи, рыбеха, как умеешь. Вдохновляйся примером кистеперого собрата.

Тамбур оказался шлюзовой камерой с лепестковыми задвижками. Никакой излишней автоматики – давление приходилось выравнивать вручную, вентилем. Внутри купола было сумрачно. Пошарив по стенам, я нашел выключатель, зажег неяркую лампу под потолком и в ее свете рассмотрел два ряда надувных лежанок – семь штук по левую руку и восемь по правую. Отдельно были отгорожены отхожее место и нечто вроде кухни.

Нет, это был не санаторий, но надувным лежанкам я обрадовался и сейчас же повалился на ближайшую из них. Передохнул немного и заставил себя снять скафандр. Уф-ф… Понятно, почему у здешних старателей двухнедельная смена – больше просто не выдержать.

Воздух под куполом был бы безвкусным, если бы не отдавал резиной. Надувная лежанка… гм… Нет, она помогала, конечно, однако, повалявшись на ней с час, я не почувствовал себя отдохнувшим. Как говорится, старой бабе на печи ухабы. Я начинал догадываться, что физическая усталось на Грыже – состояние обычное и постоянно усугубляющееся. Это нормально. Нужно только стараться, чтобы усталость росла монотонно, иначе надорвешься.

Теперь-то я понимал, почему старатели из возвращающейся смены резвились на Луне Крайней, как опоенные валерьянкой котята! Еще бы, вмиг стали легче в двенадцать раз! Впору взмахнуть крыльями и с радостным кудахтаньем взлететь на насест.

В малюсенькое окошко, вставленное в купол, я увидел клонящееся к закату солнце и решил, что оно должно зайти через час-два. Не сбор самородков – пока что я планировал произвести только разведку местности поблизости от купола. Попадется что-нибудь стоящее – подберу, валяться не оставлю, не попадется – не разрыдаюсь. Я вполз в скафандр (легче всего это было сделать в лежачем положении), проверил давление в баллонах, взгромоздился на ноги, переждал приступ сердцебиения и вышел наружу.

Шагов через сто тропинка разветвилась на две; я поколебался и выбрал правую. И еще я подумал о том, что приспосабливаюсь: иду уже две минуты и еще ни разу не остановился на отдых.

Низко висящее солнце светило мне в спину, при косом освещении тропинка различалась отчетливо, а металлические блестки слепили еще ярче, чем днем. Казалось, их стало даже больше. В трещинах, ямках, под валунами, словом, повсюду, где не мог разгуляться ветер, попадались самородки – мелочь, конечно. Зернышки. Они явно не стоили того, чтобы за ними нагибаться, иначе не лежали бы тут на виду. Присев на низкий валун для отдыха, я подобрал два зернышка – золотистое и цвета тусклого серебра. Хотел было выбросить, но передумал и сунул в набрюшный карман, как видно, специально для того предназначенный. Удобная штука, вроде сумки кенгуру.

Крупных самородков мне не попадалось, хотя мне и говорили, что на Клондайке они валяются прямо на поверхности, ходи и собирай. Наверное, я недостаточно далеко отошел от купола, и здесь все ценное было собрано до меня.

Я пошел дальше.

Три минуты движения – три минуты отдыха. Перед тем как присесть, я уже с трудом волочил ноги. Оно, конечно, было хорошо, что мой ненормальный вес равномерно распределялся по телу, однако вскоре мне стало казаться, что на мне едет хорошо упитанный кабан и все время жрет, скотина. Жрет и тяжелеет.

Тропинка вновь разветвилась, и мне опять пришлось выбирать одно направление из двух. Очень скоро тропинка совсем потерялась, и я понял, что доплелся до района поиска. Весь в поту. И без всякой радости подумал: если путь от жилища до россыпей вымотал меня, как хорошая тренировка в спортзале, то на что же я буду похож, когда доволокусь с грузом обратно? Да от купола до Лаза еще набежит шагов сто… Помру ведь. При наилучшем раскладе очень скоро превращусь во вьючную скотину с примитивными желаниями и с той незначительной разницей, что после окончательного износа меня не спишут на живодерню, а попросту бросят умирать от голода, жажды и удушья. Зачем Корпорации тратиться на того, кто уже не способен приносить доход?

Вряд ли кто-нибудь позаботится завалить труп пустой породой – чересчур трудоемко. В лучшем случае меня оттащат с дороги и оставят сублимироваться в мумию. Вряд ли меня напоследок обрадует мысль о том, что я загнусь не где-нибудь, а на передовом форпосте земной цивилизации черт знает в какой галактике. (Кстати, у служащих Корпорации были самые туманные представления о местоположении Клондайка-Грыжи. Предполагалось, что галактика, в пределах коей находится данная планета вместе со своей белой звездой, расположена недалеко от центра скопления галактик в созвездии Девы, но почему именно Девы, а не Большой Медведицы, никто на «Грифе» не мог мне объяснить, да, по-моему, особенно и не интересовался. Валялся бы драгметалл под ногами, а какое созвездие к нему приписать – то дело десятое.).

Удивительно, что мне вообще приходили в голову подобные мысли. Ну какая мне разница, где отдать концы?

На один миг меня посетила идея снять шлем и разом покончить со всеми выпавшими на мою долю неприятностями. Пусть церковники говорят что хотят, а я не вижу греха в самовольном уходе из жизни. Я подумал… и остался в шлеме. «Лучше, конечно, помучиться», – браво, товарищ Сухов, но вы не довели мысль до конца. Лучше помучиться в надежде на благополучный исход, как бы ни была зыбка надежда.

Первый самородок – маленький, не больше грецкого ореха, округлый кусочек золотистого металла – попался мне почти сразу. Затем очень долго ничего не попадалось, кроме шустрых шариков самородной ртути. Тогда я отошел к востоку еще шагов на триста и за каких-нибудь полчаса нашел шесть штук самородков размером от вишни до крупного яблока и один чудовищный самородок, размером и формой напоминающий лошадиную голову. Сдвинуть его с места я сумел, но унести оказалось не по силам. В конце концов я свалился возле самородка, не приподняв его и на волос. Я решил запомнить, где он лежит, и вернуться за ним завтра. Авось что-нибудь придумаю.

Желтеющий к закату диск солнца успел наполовину скрыться за горизонтом, когда я наконец двинулся в обратный путь. Иди на закат, прямо на солнечный диск, и найдешь тропинку, она выведет к куполу. Там я сниму скафандр и завалюсь на боковую, отдых мною заслужен. Разведка прошла успешно, завтра начну добычу.

Я очень устал. Солнце село как раз в тот момент, когда я присел передохнуть на обломок скалы, протащившись шагов двести. Оставалось только пожалеть о том, что я не повернул назад получасом ранее, сократить отдых до минимума и двигаться быстрее. Стиснув зубы, я встал, хотя дыхание еще не выровнялось и сердце продолжало дико колотиться, и поплелся на запад.

Едва я набрел на тропинку, как наступила темнота. Все было проще простого: оказывается, я находился где-то неподалеку от экватора планеты, и заходящее солнце падало вертикально. Пять минут коротких сумерек – и слепящий день превратился в безлунную ночь. Через несколько шагов я потерял тропинку и уже не мог ее найти. На шлеме скафандра имелся крошечный световой маячок, он никак не мог сойти за фонарь. Маячок годился лишь для поисков заблудившегося человека – но кто здесь станет меня искать?!

Черная ночь, ледяная ночь. Пустыня мгновенно остыла, и вместе с ужасом я почувствовал холод. Звезд на небе было великое множество, и все яркие, сияло несколько разбросанных там и сям туманностей, прямо в зените смутным призраком повисла хвостатая спираль какой-то близкой галактики, но все эти светила я с великой охотой обменял бы на обыкновенную луну в полной фазе, а луну – на фонарик с батарейкой.

Кретин, салага! Я вообще не представлял себе, в какую сторону идти. Сперва я изругал последними словами всю Корпорацию оптом и конкретно тех, кто загнал меня в эту ледяную пустыню, затем высказался по адресу генерала Бербикова, а потом перешел к своей персоне, доходя до белого каления изнутри и замерзая снаружи, и в конце концов сообразил, что ругань не поможет. Надо было срочно, пока не замерз, выработать мало-мальски разумный план действий и немедленно претворять его в жизнь.

Ночевать под открытым небом не стоит: во-первых, замерзну насмерть, а во-вторых, кислородные баллоны испустят дух задолго до рассвета. Идти, только идти! Но куда?

Без всякого сожаления я опустошил набрюшный карман, высыпав самородки на землю. Сразу стало легче. Может, завтра найду их и подберу, если, конечно, для меня вообще наступит завтра.

Если оно не наступит – тем более нечего их беречь, я не скупой рыцарь и становиться им не имею ни времени, ни желания…

Ну почему я не запомнил какого-нибудь характерного созвездия на западе, когда солнце только что село! У меня появился бы ориентир.

Единственно разумный план действий – искать купол по расширяюшейся спирали – пришел в голову очень скоро, но не обрадовал. Во-первых, мне предстояло пройти несколько километров, пройти в полной темноте, спотыкаясь о камни, натыкаясь на выходы скальной породы, падая и снова поднимаясь. Во-вторых, никто не мог гарантировать мне, что я не собьюсь с правильной спирали и не начну выписывать сложные узоры на пространстве площадью в полгектара. Но не сидеть же сиднем! Про себя я решил, что не сдамся, пока в силах двигаться. Не смогу больше идти – поползу. Побратаюсь с пресмыкающимися. Отдать даром свой шанс – нет уж, увольте, я не настолько щедр.

Теперь уж я обратил внимание на звезды! Вон то созвездие, похожее на натянутый лук, мне подойдет. Пойду прямо на него и буду медленно загибать вправо, пока оно не окажется слева от меня, а потом и за спиной. Тогда начну поворачивать еще медленнее и завершу первый виток спирали. И дальше в том же духе, пока не наткнусь на купол. Или пока не свалюсь в трещину, из которой не смогу выбраться. Решено. Вперед!

Первое время я еще думал о чем-то и прикидывал вероятность спасения. Затем мысли ушли. Осталось лишь механическое «раз-два-три-четыре» – счет шагов да попытки не сбиться с раскручивающейся спирали. Двигаясь, я задыхался и плавал в поту; останавливаясь – замерзал, стуча зубами. Созвездие Натянутого Лука медленно плыло вокруг меня против часовой стрелки. Двести шагов – отдых сидя. Сто шагов – отдых. Пятьдесят шагов – отдых. И все труднее становилось заставлять себя встать и продолжать путь.

Десятки раз я спотыкался – вполне возможно, о золотые и платиновые самородки, – и дважды упал, причем во второй ударился обо что-то отменно острое солнечным сплетением и решил, что тут мне и конец.

А когда боль отхлынула и я снова смог дышать и даже ползти на четвереньках, я уже спокойно подумал о том, что быстрая смерть совсем не худший выход. Нет, специально разгерметизировать скафандр я не стану, кишка тонка, но будет любопытно проверить при следующем падении: стекло шлема – совсем небьющееся или надо просто постараться? Кстати, удастся ли это любимцу техники? Само собой разумеется, надо падать не с четверенек…

Я застонал громко и болезненно. Стал на корточки и понял, что в ногах не осталось сил выжать вес тела. Попытался встать еще раз и заплакал от бессилия. Угадав во тьме скалу, я пополз к ней – может быть, цепляясь за нее, мне удастся взгромоздиться на ноги. Почему-то сейчас самым важным для меня было – встать. А там будь что будет.

Не спрашивайте меня, чего мне стоило доползти до скалы и встать на дрожащие ноги, – но я встал. И тотчас увидел вдали огонек, похожий на низко висящую желтую звезду. Но огонек не был звездой. Светилось окошко в куполе, светилось потому, что я не выключил свет, уходя на разведку! Я просто забыл его выключить – и теперь был спасен благодаря своей забывчивости. Конечно, спасен лишь в том случае, если добреду, доползу, допресмыкаюсь, если не сверну себе шею впотьмах, сверзившись по пути в какую-нибудь яму…

Осторожно, очень осторожно, со скоростью больного ленивца я двинулся на огонек.

Остаток ночи был ужасен. Я почти не спал, мучимый ужасными судорогами в натруженных мышцах. Сводило главным образом икры – то левую, то правую, то обе сразу. Я массировал их, проклиная все на свете. Один раз меня стошнило, но это произошло уже перед рассветом, когда я более или менее укротил свои ноги. Я даже успел ринуться в санузел и почти не напачкал.

В эту ночь я проспал в общей сложности какой-нибудь час, не больше, и сон не принес облегчения моим перетруженным мускулам. Все тело мучительно ныло. Я сравнил себя с избитым на ринге до полусмерти боксером-неудачником, нашел, что это сравнение не в мою пользу, и позавидовал боксеру. У него никто не мог отнять право валяться и приходить в себя при нормальной, а не двойной тяжести. У него, подлеца, вообще никто не мог отнять право валяться!

Стиснув зубы, я доплелся до кухни, нашел немного воды и напился. Еды не оказалось, да мне и не захотелось бы на нее смотреть. А хуже всего было то, что мне предстояло сменить кислородный баллон, впихнуться в скафандр и добыть за световой день семьдесят килограммов драгметалла – разумеется, в том случае, если я хочу жить.

И я все это вытерпел, хотите верьте, хотите нет, только двигался еще медленнее, чем вчера, и чаще отдыхал. Брошенных вчера самородков я не нашел, зато набрал новых. Жгучее солнце еще не достигло зенита, а я уже сделал две ходки, сложив у невидимого Кошачьего Лаза корявую металлическую пирамидку. Я понял, что привыкну и притерплюсь. Я должен привыкнуть. Первые дни будет худо, затем организм «включится», мобилизует резервы. Так всегда бывает. Норму мне сегодня не выполнить, но беда не столь велика. Если на Луне Крайней сидят не ослы, то за недоимку они лишат меня сперва пищи, затем воды и в последнюю очередь кислорода. Логично, нет? Два-три дня без пищи я как-нибудь продержусь, не ослабну чрезмерно, а потом природа скажет свое веское слово. Воспряну, проголодаюсь, озлюсь – и наконец-то выдам на-гора норму, пусть они ею подавятся.

Наверное, и находясь в лучшей форме, я смогу уносить за один заход килограммов десять в земном весе, никак не больше. Как мне ни было плохо ночью, ее продолжительность я засек – семь часов с минутами. Резонно предположим, что на экваторе день равен ночи. Семь ходок туда и обратно за семь часов – это, пожалуй, реально, пусть и с языком на плече. При том непременном условии, что платиновые самородки будут то и дело попадаться мне на пути. Золото ценится дешевле, а значит, годится лишь на крайний случай. На серебришко и смотреть не стоит, не то что подбирать его. О рыночной стоимости осмия и иридия я не имел ни малейшего представления. А почем идут родий с палладием?

Не знаю. А главное, вряд ли сумею отличить их от платины.

До заката я увеличил пирамидку вдвое. Лаз не открывался. Я вернулся в купол, выпил половину оставшейся воды и свалился на лежанку. В эту ночь я спал как убитый и лишь один-единственный раз, разбуженный судорогой, поупражнялся в массаже.

А утром со вздохом влез в провонявший по€том скафандр и отправился на промысел.

Интересно, сколько я успел сбросить веса? Рабочий комбинезон, какие носили все на «Грифе», когда-то сидел на мне отлично, а теперь болтался, как тряпье на огородном пугале. Ну и наплевать. По правде говоря, худоба волновала меня в последнюю очередь – тощий волк проживет на Грыже дольше разжиревшего бегемота. Того просто расплющит. Меня серьезно беспокоила вполне реальная опасность растянуть сухожилие и оказаться неработоспособным. Ползком норму не выполнишь, это наверняка. Семьдесят килограммов платины в пересчете на земной вес! Сто сорок в условиях Грыжи.

Я едва не плюнул с досады, но вовремя сообразил, что перед моим лицом находится стекло шлема и не стоит смотреть на мир сквозь плевок. Плоха моя арифметика. Никуда не годится. А если заревет песчаная буря и будет реветь день и ночь? Что-то не верится в то, что мне оплатят вынужденный простой…

Значит, чтобы выжить здесь, мне надо ежедневно притаскивать к Кошачьему Лазу не семьдесят килограммов, а… сколько? Сто? Или и центнера мало?

Впору встать на четвереньки и завыть подобно упомянутому тощему волку.

Я не пошел сразу к Лазу. Я оказался возле него после первой за сегодняшний день ходки, побывав на своих приисках, набив набрюшную сумку и кое-как дотащив до места себя и ее содержимое. С первого взгляда мне стало ясно, что за время моего отсутствия Лаз открывался по меньшей мере один раз. Исчезла часть самородков, но почему-то не все. Лежали два кислородных баллона и наполненная водой двухлитровая пластмассовая бутыль из-под нарзана. Пищи не было. Зато на сером грунте, придавленный шершавым самородком, лежал вырванный из блокнота листок, и легкий ветер трепал его край. Коряво написанные карандашом слова: «Принятая масса в платин. эквив. – 9,711 кг». Больше ничего.

Как? Почему?!! Какое-то время я стоял вне себя от гнева и горя, забыв даже вывалить из набрюшника свежую добычу. Почему только девять килограммов?! До семидесяти я вчера сильно недобрал, согласен, но килограммов сорок припер, факт. Примерно половина исчезла. Или… это была не совсем платина? А то, что осталось, – совсем не платина?

На самом деле положение было еще хуже. Я вдруг понял, что воду мне дали авансом, стало быть, потом ее с меня вычтут. На Луне Крайней не так много воды, чтобы ссужать ее кому попало без отдачи.

Возможно, я не отработал и тот кислород, что получил, но вы ошибетесь, если подумаете, что я отказался от подачки, гордо оставив баллоны и воду валяться на грунте. Разумеется, я их подобрал и унес в купол. В моем положении глупо быть гордым, предпочтительнее оставаться живым… до тех пор, пока я не придумаю, как отсюда выбраться.

Вместо второй ходки я снял скафандр и с наслаждением завалился на лежанку. Я уже успокоился, теперь нужно было подумать.

Примо: я не отличаю платину от иного самородного металла того же цвета; вообще цвет – ненадежный отличительный признак, слишком уж зависит от примесей. А значит, я никогда не смогу выполнить норму и умру с голоду.

Секундо: находясь на Грыже, я в любом случае умру, это лишь вопрос времени. Надорвусь или покалечусь – и готово. Меня загнали сюда не для перевоспитания и не для наказания, а для экономически целесообразного уничтожения. Предполагается, что, до конца цепляясь за жизнь, я хотя бы отчасти компенсирую Корпорации тот ущерб, что она понесла от действий спецназа в подземной Москве. Плюс к тому маленькая чистоплюйская подробность: никому из персонала «Грифа» и Луны Крайней не придется лично устранять меня, пачкая руки, – Грыжа сама распрекрасно справится с этим делом.

Эрго: надо бежать отсюда, и чем скорее, тем лучше.

Вопрос: как?

Путь для бегства был один: Кошачий Лаз – лунная станция – «Гриффин» – Земля. Способ тоже один: проникнуть в Лаз, взять на Луне Крайней заложника (или заложников) и диктовать условия. Чего проще? Вот только как проникнуть в Лаз и не быть застреленным на месте? Еще один вопрос на засыпку. И ответ: не знаю. Предварительный ответ. Следовательно, надо ждать, когда появится окончательный, хотя, возможно, он ничуть не изменится. Не исключено, что в крайнем случае мне придется рвануть когти наобум, при минимальных шансах на удачу, а пока надо присматриваться к Лазу. Если повезет, увижу его открытым и, быть может, сделаю какие-то умозаключения. Если он открывается всегда в одно и то же время – сяду в засаду и попытаюсь не упустить свой шанс.

И все-таки придется таскать им платину, не то они лишат меня воды. А главное, всполошатся и будут начеку.

– Эй! Кто в тереме живет?

Я не подпрыгнул только потому, что незадолго до вопроса услыхал лязг запоров и шипение воздуха в кессоне. Ко мне пришли гости.

Вернее, хозяева купола. Очередная смена старателей. «Гостем» в их доме был я.

И вряд ли желанным.

Вошли семеро – больше народу физически не помещалось в кессон, – следом, с минутным интервалом, еще семеро. Все, понятно, были в скафандрах и сейчас же принялись их снимать. В куполе стало тесно и гамно.

– С прибытием, инвалиды! Орлами смотреть, грыжи вправить!

– Какой гад на ногу наступил?!

– Ну, я, а вопить-то зачем? Все, все, уже слез…

– Мою фляжку никто не видел? Плоскую такую, с надписью. Где-то тут должна быть, в прошлый раз оставил…

– Найдешь теперь, как же. Сменщики подтибрили. А что в ней было?

– Что было, того уже нет. Жаль, она у меня была счастливая…

– Взрывчатку опять не взяли? За Большим бугром, по-моему, выход жилы, рвануть бы… Это там, где овражек… ну где Сашка Судаков в тот раз ногу вывихнул… Что, не разрешили? А контрабандой?..

– Нам не разрешили, другим разрешат. И вообще, мужики, я вот что думаю: через годик, от силы через два добыча начнет падать. Вот тогда и аммонал у нас будет, и драгу какую-нибудь механическую придумают, чтобы по частям в Лаз пролезала…

– Драгу придумают, а нам процент снизят. Чего «не каркай»? Я не каркаю, а говорю, что всегда так бывает. Ты на заводе работал, тебе расценки не резали? Обмануть, не доплатить не пытались?..

– То завод, а то Корпорация. Сравнил. Обижали тебя здесь? Нет, ну и заткнись…

– Лезу я, значит, в Лаз и опять думаю: а ну как выход вдруг переместится? Что с того, что не бывало? Помяни мое слово: когда-нибудь будет. Или разрежет меня напополам, или вывалюсь в космос и начну там летать, как глиста в скафандре…

Я поменял свое положение с лежачего на сидячее, подтянул под себя ноги и все равно мешал вновь прибывшим. О меня спотыкались. Никто, впрочем, не обругал меня и не извинился – сидит какой-то хмырь, заняв лучшую, то есть ближайшую к выходу койку, ну и пускай сидит. А что молчит, так мебель вообще не очень разговорчива.

Никакого интереса к себе я не ощущал до тех пор, пока не получил тычок в бок:

– У…вай.

Я медленно повернул голову. Потом задрал подбородок. Надо мной возвышался здоровеннейший румяный парень, едва не касавшийся макушкой купола. Секунды две мы смотрели друг на друга, и мне было любопытно: испугаюсь я или нет? Затем громила снова толкнул меня ногой – уже сильнее.

– Два раза повторять?

– Зачем же два? – спросил я с искренним недоумением и провел подсечку. Рядом с моей лежанкой произошел горный обвал местного значения.

Взревев, громила поторопился вскочить – по-моему, зря. Я, напротив, прилег. В драке при двойной тяжести вертикальное положение просто опасно. Ногами он, что ли, бить меня собрался? Тогда незачем столь беспечно подставлять колени и пах. Про себя я решил, что буду калечить противника только в крайнем случае.

– Стоп! – хлестнул властный голос.

Слыхивал я всякие начальственные голоса – и вальяжные, и грозно рыкающие, и визгливо-истеричные. Такой голос мог принадлежать только старшему, пользующемуся непререкаемым авторитетом.

Зато внешность он имел невзрачную. Небольшой, как подросток, с почти детским лицом, разительно контрастирующим с голосом:

– Эй, вы там! Кто хочет драться – вон отсюда! На воздух!

Я оторопело воззрился на него. Громила тоже.

– Купол – наше жилье, к тому же он имущество Корпорации, – терпеливо пояснил старший. – Все разборки – только снаружи. Я сказал. И без скафандров – они тоже имущество Корпорации…

– Чего? – не понял громила.

– Того самого! Уступи ему койку или выметайся подышать азотом. Считаю до трех. Раз…

Боковым зрением я заметил, что трое или четверо старателей придвигаются ближе, готовые поддержать своего предводителя – кулаками, если потребуется. Один из них проговорил пока что миролюбиво:

– Брось, Витек… Хлюст прав. Этот парень первым койку занял, отцепись от человека…

– Он меня ударил, конкретно!

– Не ударил, а уронил. Правильно сделал.

– Два…

Громила поколебался немного и отступил, гундося что-то себе под нос, а старший уселся передо мной на корточки. Странно: двойной тяжести он вроде и не замечал, двигаясь довольно непринужденно.

– Ты наказанный, – сказал он мне утвердительно. – Меня предупредили. Жить нам придется вместе, а работать ты будешь отдельно от нас. Твой сектор крайний правый, я покажу. На чужое поле не лезь, худо будет. Не боись, твой сектор нормальный, не лучше и не хуже других. Постараешься, так норму выполнишь. Выходим через два часа – ребятам надо подогнать амуницию.

– Я пойду сейчас, – сказал я, поднимаясь с усилием.

Хлюст легонько толкнул меня в грудь, отчего я опрокинулся на лежанку.

– Никуда ты сейчас не пойдешь. Ты пойдешь с нами, и я покажу тебе твой сектор. Я не хочу, чтобы моя бригада видела, как ты мародерствуешь на нашей территории. Быть может, мне тогда придется разрешить им побить тебя, чтобы они не сделали тебе какой подлянки в целях воспитания. Переборщить могут. Тебе очень нужен дефект в скафандре?

– Не очень, – сказал я. – Понял. А кто за меня платину добывать будет? Я за еду работаю, и то еще ее не видел…

– Харчами поделимся! Вот спирта не проси – у самих мало. Контрабанда. Не нажраться, а так, усталость снять… Кстати, это ты перед Лазом булыжников набросал? Убери, нечего мусорить. Большую кучу рядом видел? Туда их. Пустая порода.

– Совсем пустая? – тупо спросил я.

– Совсем. Сурьма, висмут, свинец и немного серебра. Когда этой дряни наберется побольше, построим из нее ветрозащитную стенку возле купола, а пока пусть полежит в террикончике. Да ты не переживай, иной раз и старики ошибаются…

Я убито промолчал. Ни с того ни с сего Хлюст подмигнул мне.

– А я вообще заметил, что ты свинья, парень, – сообщил он, – не мог тут прибраться. Хлев, а не жилище.

– Не мог, – ответил я с вызовом.

– Первый раз на Грыже?

– Первый.

– Тогда понятно. Не привык еще. По первости с людьми всякое бывает. А на Витька не обижайся, он тоже тут первый раз. Племяш. Сестра упросила взять оболтуса, пока он с криминалом не связался. Сам бы я его ни за что не взял – больно тяжел, трудно ему будет. Он качок, мяса много, а толку чуть. Грыжа любит сильных, но легких. Гляди! – Без особых усилий Хлюст несколько раз подпрыгнул на корточках, как каучуковый мячик. – Понял? – Тут он поманил меня пальцем и, нагнувшись к моему уху, зашептал: – Есть к тебе одна просьба. Увидишь, что Витьку плохо, – помоги ему. Если случайно увидишь, конечно. Мы широко расходимся, один другого не всегда видит, а случиться с человеком может всякое. И с Витьком, и с любым другим. Да ты это сам, наверное, уже понял. Ты не обязан нам помогать, но ты помоги, а за мной не пропадет. Лады?

Я кивнул. Быть может, Хлюст был и прав. А если нет, формальное согласие меня ни к чему не обязывало. Кто там разберет: видел – не видел?

Глава 6.

До заката я сумел сделать три ходки. Моя делянка оказалась открытым в бесконечность сектором, справа и слева ограниченным приметными скалами. Хлюст сдержал слово: мой сектор оказался не лучше и не хуже соседних. Хлюст также намекнул, что ближе километра от купола уже не осталось ничего стоящего и что наиболее выгодные в настоящее время места добычи находятся на расстоянии от полутора до двух километров. Дальше лежали еще более богатые места, но добываемый там металл, по словам Хлюста, не оправдывал затрат сил. В это легко было поверить.

Перемещать выход Лаза на Луне Крайней не умели. Возможно, рассчитывали на меня, но я не оправдал надежд. А стало быть, с течением времени ходки будут все удлиняться и удлиняться, а добыча падать, пока, наконец, инженеры Корпорации не изобретут какой-нибудь разборный тягач, по частям пролезающий в узкую дыру Кошачьего Лаза…

В мой сектор никто не совался, и я тоже не приближался к условной черте. Очень скоро я убедился в том, что бригада старателей устроилась куда лучше меня, надрывающегося под тяжестью самородков. Двенадцать человек сносили добычу не к Лазу, как я, а к разборной тележке, привезенной ими с собой. Тринадцатый выполнял функцию ломовой лошади, а четырнадцатый вообще не вышел «в поле», оставшись дежурным по куполу. К закату у Кошачьего Лаза громоздилась настоящая гора – не в тринадцать, а, наверное, в тридцать раз массивнее моей жалкой горки. Эверест рядом с болотной кочкой.

С трудом подавил я мучительное искушение пополнить кочку двумя-тремя самородками с Эвереста. Не знаю, почему я не сделал этого. То ли гордость взыграла, то ли не хотел попасться на воровстве. Глупо, да?

Утром исчез почти весь Эверест и половина моей кочки. Получалось, что я опять натаскал не того, чего надо… Выть в голос я не стал, зато едва не искрошил зубы напрасным скрежетом. Придавленная камнем записка извещала о том, что на сей раз мне удалось собрать 15,107 кило платины. Мой гонорар остался прежним – вода и воздух.

Кто сказал, что худо сидеть на хлебе и воде? Да это рай земной! Можно жевать. А главное, можно СИДЕТЬ!

Я вдруг почувствовал, что голоден, как волк, третью неделю подряд не видавший лосиного следа. Как медведь-шатун, не встретивший за ползимы скитаний ни одного лесника. Как клоп в давным-давно остывшей перине. Организм «включился» и напоминал, что внутренних ресурсов надолго не хватит.

Накануне Хлюст и вправду поделился со мною едой – безвкусным месивом неизвестной природы, заправленным в тюбик. В моем положении не стоило изображать гордеца – тюбик я взял, пропустив мимо ушей хамское замечание Витька, взял и высосал без остатка. Но все хорошо в меру. Сегодня я был готов хоть сдохнуть, но отработать свою еду. Сделаю норму – и пусть Витек не обижается, если в ответ на обвинение в нахлебничестве я заставлю его подавиться собственными зубами. Не сделаю – мне же хуже. Пусть он тогда издевается надо мной и занимает мою койку, я это заслужил.

Вчера я топтался возле оси своего сектора – сегодня решил попытать счастья ближе к краю и первую порцию платиноидов набрал довольно быстро. Вторая ходка едва не убила меня – мне попался крупный самородок, едва поместившийся в набрюшном кармане, и я, наверное, представлял собой потешное зрелище, ковыляя к Лазу походкой женщины, беременной тройней и притом на десятом месяце. Понятно, что потешным оно было для кого угодно, кроме меня.

А на третьей ходке все и случилось.

Приходилось ли вам ощущать землетрясение? Мне – ни разу, поэтому я только удивился и подосадовал, когда почва выскочила из-под меня, но нисколько не испугался. Есть, кстати, очень хорошее средство от всяческих страхов – сильная физическая усталость. Даже лучше водки. Я понимал наполеоновских солдат, которые садились и замерзали насмерть, потому что не могли больше брести по снежной русской пустыне. Убежден, им не было страшно.

Из всех пакостей природы землетрясение – самая пакостная пакость, иррациональная, что ли. Ни земная, ни инопланетная твердь отнюдь не море, ей не положено колыхаться волнами. Какой нормальный человек (геофизики не в счет) помнит, что ежедневно топчется фактически по пенке в киселе? Не должен он это помнить, не обязан. К дьяволу такую твердь, в девятый Дантов круг ее за обман ожиданий…

Я лежал навзничь, почва подо мною ходила ходуном, и острые камни то и дело поддавали мне в поясницу. Шагах в двадцати с пушечным громом раскололась и рухнула скала-обелиск, дождь мелких осколков пробарабанил по шлему. Странные зарницы плясали в небе – или у меня начались галлюцинации?

Чего не знаю, того не знаю. Знаю только, что когда толчки утихли и я взгромоздился на ноги, никаких зарниц уже не было, а местность была как местность. Кое-где, правда, расползались облака пыли, а на месте скалы-обелиска в земле зияла свеженькая трещина, но в целом ландшафт устоял. Несомненно, устоял и купол, не говоря уже о Кошачьем Лазе. Ведь когда он закрыт, его просто нет, стало быть, нечему и ломаться. И все мои способности любимца техники здесь ни к чему. Не забарахлил ни разу скафандр, ну и ладно…

Хотелось вызвать по радио Хлюста и спросить у знатока Клондайка-Грыжи, как часто здесь трясет и следует ли ждать повторных толчков. Хотелось, но не моглось – скафандр мне достался из списанных, с выдранным передатчиком. Выдран был и пеленгатор, из-за чего я едва не заблудился в первую ночь. На акустику техники Луны Крайней не польстились – в случае чего я мог кричать, и глас вопиющего в пустыне услышали бы на расстоянии метров до ста.

Ни одной человеческой фигуры в поле зрения. Какой смысл орать, если не услышат?

Отложив вопросы на потом, я двинулся в обход трещины. В общем-то я почти не сомневался, что сумею перепрыгнуть ее даже с грузом самородков на брюхе, однако «почти» меня совершенно не устраивало. Чего доброго, осыпятся края или как раз во время прыжка последует новый толчок… Спасибо, не хочу. Умный в яму не пойдет, умный пойдет в обход, как нормальный герой… Да, герой, потому что может заставить себя сделать крюк, раз сто перенести на шаг вперед налитую ртутью ногу… Нет ничего страшного в том, что я уже иду по чужому сектору, – всякий может удостовериться, что я просто гуляю, а не собираю платину… вон, кстати, неплохой самородок…

И тут я увидел человека. Лежащего. Неподвижного.

Будь он присыпан пылью, я бы его, наверное, не заметил. Глаз старателя ориентирован на блеск; все, что не блестит и валяется индифферентно, не представляя угрозы, для него не существует. Зрительный рефлекс вырабатывается очень быстро, как у грибника. Продолговатая глыба самородного серебра, неподъемная и никчемная, – вот о чем я подумал в первое мгновение. А во второе понял: блестит скафандр.

Только такого приключения мне и не хватало, откровенно говоря!

Жив он или нет? Человек лежал ничком, уткнувшись в грунт забралом шлема, и мне пришлось сначала опуститься на колени, затем высыпать из набрюшника самородки, а потом попытаться перевернуть лежащего. Минут пять я пыхтел, пока, наконец, не справился с этой задачей. Ну почему для работы на Грыже не выведут специальную человеческую породу легковесов-крепышей?

Человек был жив. Дышал. А что без сознания, так это с людьми бывает. Даже с такими гадами, как Витек.

Не стану повторять те слова, которые я произнес, когда узнал его. Худшее случилось. Выбор? Да, выбор у меня был…

Пройти мимо. Какой такой Витек-племянник? Не знаю, не видел, не понимаю, о чем вы говорите… Почему я должен спасать эту толстозадую гориллу? Он бы стал меня спасать? Да неужели? Он бы жалел, что скафандр не позволяет ему нагадить на меня, а позволяет только перешагнуть через тело, предварительно попинав его. Что еще остается делать, если ткань скафандра поверженного врага практически невозможно продырявить, а стекло шлема вряд ли треснет, сколько ни лупи по нему самородком?

Без сомнения, этот скот полагал, что наша разборка еще впереди. Сегодня утром, фыркая после моего первого на Грыже умывания, я обнаружил на своей надувной лежанке вонючую кучку. Витек лыбился и смотрел на меня с интересом. Остальные старатели, похоже, не собирались вмешиваться.

А зря. Холодная ярость – это вам не шуточки. В таком настроении не учат безнадежных кретинов уму-разуму – их убивают, причем не сразу.

– Кто? – хлестнуло под куполом. Появившийся из кухни Хлюст мгновенно понял, что сейчас произойдет. Он был очень серьезен.

– Кто?!

Ухмыляющийся Витек развел руками. Остальные прятали глаза. У каждого вдруг нашлось неотложное дело.

– Ты. – Палец Хлюста указал на племянника. – Выброси себе подобное и вымой койку с порошком. Порошок в санузле.

– Чего? – делано возмутился Витек. – Я-то тут при чем, в натуре?

– Съешь, – негромко проговорил Хлюст, но так, что даже у меня побежали по спине мурашки.

Кто-то взгоготнул. Витек, напротив, погасил ухмылку, растерянно оглянулся, ища поддержки, не нашел и, прогундосив «да ладно…», поволок оскверненную лежанку в санузел.

«Забудь», – сказал мне Хлюст. И я забыл бы, будь я уверен, что утренняя выходка племянничка – последняя. Жаль, я не увлекаюсь сказками. По-моему, клинических подлецов лучше всего лечить в травматологических пунктах.

Даже сквозь тонированное стекло я видел отекшее багровое лицо Витька. Было отчего взбелениться: этот кретин пострадал даже не от землетрясения – он элементарно словил тепловой удар!

Ну почему я не рискнул перепрыгнуть через трещину! И риск-то был маленький! Не дал бы крюка по чужому сектору – ничего бы и не увидел. Почему я такой осторожный болван!..

Была бы у меня рация, я бы вызвал подмогу. Очнулся бы Витек хоть на минуту – подмогу бы вызвал он сам. Но рассчитывать на это не приходилось. Еще мне пришло в голову оставить Витька тут, а самому отправиться за людьми. Разве моя вина, если он за это время отдаст концы?

А ведь, ей-богу, отдаст…

Включив внешний динамик, я исступленно заорал о помощи. Ответа не было. Тогда я стал скверно ругаться, настраиваясь на адову работу и ужасаясь тому, что мне предстоит. Честно признаюсь: я не решился бы взяться за дело, если бы не знал, что в любой момент могу бросить его и сбежать.

Для начала я опустошил набрюшник Витька и высыпал его добычу рядом с моей. Затем попытался приподнять тело. Нечего было и пытаться взвалить его на плечи – я понимал, что на это у меня не хватит сил. Мне удалось только посадить его, обхватить под мышки и поволочь, пятясь задом наперед.

Меня хватило шагов на пятьдесят. Придерживая тело в сидячем положении, я долго, целую минуту отдыхал, недоумевая, почему у неба багровый оттенок. Колени противно дрожали, руки тоже. Сердце прыгало, как бабуин в клетке. Новый рывок, следующие полста шагов и снова отдых, багровые круги перед глазами, трясучка в конечностях и скачущий в груди бабуин. Почему нет воздуха?.. Я нащупал кран, увеличил подачу. Стало чуть-чуть легче.

Кажется, у бурятов был когда-то такой спорт – бег с тяжелыми камнями. Но я не бурят. И не мазохист. Лоснящиеся, как лаковые штиблеты, воины Чаки Зулу могли запросто отмахать без отдыха пятьдесят и более километров по африканской жаре. Но я не зулус. Вибрион я. Микроб с хвостиком, да и то хвостик мне обкорнали.

Хватит ли мне сил дотащить груз – я уже не воспринимал Витька как живого человека – до купола? Ясно, что нет. Ни сил не хватит, ни воздуха в скафандре…

Странно, что мне так и не пришло в голову оттащить Витька в тень какой-нибудь скалы и пойти за подмогой. Чугунная тупость прочно обосновалась в моей голове – ни одной мысли, тем более здравой. Только крик погонщика: тащи! тащи! тащи! – и ответный, послабее, стон протеста…

«Худо тебе?».

«Не спрашивай…».

«А будет еще хуже. Чего встал, лодырь? Тащи!».

«Не могу… Нет…».

«Да!!!».

После какого-то по счету рывка я упал, едва не заплакав при мысли о том, что мне придется снова поднимать лежачего. Обезумевший бабуин рвался вон из клетки. В коленных суставах какой-то садист усердно ковырял не слишком острым ножом. Языком я ощутил что-то сладковато-соленое, липкое. В носу лопнул сосуд, и кровь, смешиваясь с потом, текла по подбородку. Я так удивился, что даже прозрел, и багровый туман ненадолго сдуло ветром. Сроду у меня не шла носом кровь, со мной из-за этого и в интернате никто не соглашался драться до первой крови, не то что со Стерляжим; со мною дрались без правил…

«Значит, финиш?».

«Ничего не значит! Вставай!».

«Не могу…».

«Тебя кто-нибудь спрашивает, можешь или нет? Вставай!».

«Уйди. Есть же пределы…».

«Есть. Но ты еще можешь встать. Заставь себя встать, если ты не такое же животное, как этот Витек. Ну!».

«Я… животное. Только отстань».

«Ты лгун и лодырь. Я тебя насквозь вижу. Майор Берш, встать!» – Голос почему-то генерала Бербикова.

«Пошел ты на…».

«Никуда я не пойду, а вот ты пойдешь. И потащишь…».

Наверное, я все-таки встал и потащил Витька. Не помню. Помню вкус крови во рту и вернувшийся багровый туман. А может, все это мне приснилось, потому что ко мне в конце концов пришел сон, и я хотел с разбегу ринуться в него, как в омут, хохоча от радости во все горло, но сумел только по-крокодильи грузно сползти на брюхе, обрушив береговой откос…

На следующий день я лежал в куполе, а Хлюст втирал в мои суставы какую-то желтую мазь.

– Больно? Ничего, терпи. Коленки – это, мой друг, не шутка, помял хрящи – и готов инвалид. А ну-ка попробуй согнуть… Нет? Тогда не надо, тогда лежи так… Сегодня поваляешься, я тебе мазь оставлю, будешь смазывать через каждые полчаса, а завтра встанешь. Первый день, конечно, поработаешь вполсилы, а там посмотрим…

– Мне нельзя вполсилы, – морщась, возразил я, – и до завтра тянуть нельзя. Надо сегодня…

– Это почему? – с удивлением спросил Хлюст.

Вопрос вывел меня из себя.

– Жрать, пить и дышать не дадут, вот почему! Я каторжник!

Хлюст прищурился:

– Кто это тебе не даст? Мы, что ли, тебе не дадим? Заменишь нам Витька, мы его эвакуировали. Он сейчас, наверное, уже на «Грифе». Плох, но выживет. А ты, парень, ничо! Почти километр Витька на себе пер, а главное, вовремя отрубился, у самого края трещины, там мы вас обоих и нашли. Ничего уже не соображал, да? Еще бы шажок – и сам понимаешь… дна у той трещины никто не разглядел. В общем, так: со вчерашнего дня ты в нашей бригаде, так решило большинство. С твоей стороны возражений нет?

– На кой я вам? – вырвалось у меня.

– А уж это нам решать, – твердо возразил Хлюст, – мы и решили. Двенадцать «за» при одном воздержавшемся. Я спрашиваю: ты не против?

– Нет. Только вам этого не позволят.

– Кто нам не позволит? – усмехнулся Хлюст. – А? Мне просто очень интересно: кто может нам здесь что-либо не позволить? Это их планета? Платина – их, а планета – наша, что хотим, то и делаем. Пока мы здесь, ты с нами, и свое слово за тебя мы кому надо скажем. Собственно, уже сказали, но не грех и повторить…

– Спасибо, – сказал я. – Не забуду.

– А и забудешь, так не беда, – нелюбезно проворчал Хлюст и полез в скафандр. – О себе мы тоже не забываем. Мы ведь на сдельщине, нам процент идет, а тебе шиш. Нам тебя взять – прямая выгода… Выпить капельку хочешь? Могу налить двадцать граммов. Нет? Ну, лежи, поправляйся. – Он надел шлем и загремел запорами тамбура.

В его словах была правда. Но было и вранье, я знал это точно. Отчего же Хлюст сразу не взял меня в бригаду, если бригаде от того одна выгода? Почему взял теперь? Ну то-то.

Не было такой мышцы, которая у меня не болела бы. Встану завтра? Ой, вряд ли.

Я ощупал живот. Никакой свежей грыжи не прощупывалось, и на том спасибо. А боль в мышцах и суставах… боль пройдет. Надо только не шевелиться. Погружаясь в сладкую дрему, я еще успел подумать о том, что, кажется, сдал какой-то важный экзамен, сам того не заметив, – но мысль была мимолетная и не вела ни к какой практической пользе.

На следующий день, вопреки своим собственным словам, Хлюст велел мне остаться в куполе за дежурного, и у меня хватило ума не возражать. Двигался я все еще плохо, и коленные суставы побаливали, несмотря на мазь. Отдых оказался кстати, хотя в строгом смысле отдыхом не являлся. Я прибрался в куполе и к закату сервировал стол, то есть разложил по лежанкам тюбики и баночки из усиленного космического рациона, в котором, как говаривала моя «мама», калории и витамины так и кишат. Словом, комбикорм. Обеда у старателей не было, да и какой обед при пятнадцатичасовых сутках? Зачем он?

День прошел, и потянулись уже совсем другие дни, адски тяжелые, но наполненные хоть каким-то подобием смысла. Я по-прежнему собирал металл, но таскал его уже не к Кошачьему Лазу, а сносил, как все, к тележке. Иногда мне выпадало работать откатчиком, то есть ломовой лошадью в упряжке. О плане побега я не забыл и даже дополнил его кое-какими деталями, но теперь у меня просто не было времени, да и сил тоже. Лаз открывался ночью, когда я дрых без задних ног. И никто не мог дать мне гарантию, что мой ночной выход из купола остался бы незамеченным. Оставалось ждать.

Однажды после ужина Хлюст подсел к моей койке. Почти все, поев и из последних сил проделав над скафандрами обязательные профилактические процедуры, уже спали, извергая вперемежку с храпом тяжелые стоны. Едва слышно гудела система воздухоочистки, тщетно пытаясь бороться с кисло-пряной вонью немытых тел. «Не курорт», – вспомнил я слова Стерляжего. Смешно. Что он знает о не-курортах?

Один Хлюст чувствовал себя здесь, как рыба в воде. И сидел он не на заду, а на корточках – это после рабочей смены!

– Я не хотел спрашивать, – сказал он. – Строго говоря, это не мое дело. Мне просто любопытно, а вообще-то ты можешь не отвечать. За что тебя наказали?

– Шпионаж и диверсия, – ответил я, решив, что скрывать истину не имеет смысла. К тому же Хлюст мог просто-напросто врать о своей неосведомленности и испытывать меня.

– Ну и ну, – только и сказал он и полез пятерней в затылок. – Не сочиняешь?

– Нет.

Хлюст долго чесал в затылке, морщился и крякал. Потом спросил:

– А зачем?

– Тебе не понять.

– Это уж точно. Мне просто интересно: кто тебе мог посулить бо€льшую выгоду, чем ты мог получить в Корпорации?

– По-твоему, все измеряется личной выгодой? – парировал я.

– А как же! – Хлюст даже привстал. – Именно выгодой и именно личной. Кто сказал, что выгода обязательно должна быть материальной? Деньги – частный случай… Войны выигрываются только тогда, когда каждый солдат видит личную выгоду в уничтожении противника. Отстоять свой дом – чем не выгода? Террорист-камикадзе, и тот идет на смерть из личной выгоды – ну понимает он ее так, что взять с недоумка. Гурии райские ему под анашой мерещатся. А слава, уважение, право заниматься любимым делом, возможность пощекотать себе нервы, простое удовлетворение любопытства – не личная выгода? Кому что нравится. Для кого-то выгода – услышать приказ и испытать священный восторг. А для кого-то наедаться досыта хотя бы через день, иметь фанерную хибару и наплодить кучу золотушных детей – такая личная выгода, что он за нее кому угодно башку открутит. Вот мне и любопытно: какая твоя выгода?

– Да в общем-то никакой… – неохотно признал я, подумав. – Так, ерунда всякая, возня мышиная…

– Ну и дурак, – безжалостно констатировал Хлюст.

– Сам не лучше, раз с дураком разговариваешь, – огрызнулся я. – Получишь по уху – себя вини, какой с дурака спрос? Отстань, я спать хочу…

Больше мы к этой теме не возвращались.

Геология никогда не входила в круг моих интересов. Теперь Хлюст учил меня азам:

– На планете нет свободного кислорода, так? Значит, нечему окислять металлы, которые почему-либо оказались на поверхности… Погоди, не перебивай. Я без тебя знаю, что в вулканических газах есть кислоты и ангидриды. И все-таки любой кусок самородного серебра, меди, висмута или сурьмы очень долго лежит здесь неокисленным. Кроме того, тут полно сульфидов и теллуридов, многие из которых имеют металлический блеск…

Не забираясь глубоко в научные дебри, он учил меня главному: выбраковывать ненужные самородки с первого взгляда, не нагибаясь и не присаживаясь на корточки, чтобы рассмотреть их подробно. Не скрыл он и того, что сам иногда делает ошибки, правда, раз в пятьдесят реже, чем новички вроде меня.

– …фонари не нужны, потому что мы работаем только днем. Жарковато, ничего не поделаешь, зато самородная ртуть днем жидкая, да и с прочими металлами при ярком свете определиться легче…

Хлюст касался теории только тогда, когда она имела практическое применение. В отличие от геологически спокойной Луны и понемногу успокаивающейся Земли, Грыжа была тектонически активной планетой. Молодая, она не имела шанса на спокойную старость – белые звезды живут недолго и имеют обыкновение взрываться, испаряя все, что крутится поблизости. Недра ее кипели, вышвыривая шлаки через жерла вулканов в десятке мест одновременно. Частые землетрясения ломали кору, как шоколадку; в трещины поступала магма, наполовину состоящая из тяжелых металлов. Наша равнина была когда-то ломаным-переломаным плато, ныне почти начисто слизанным ветровой эрозией. Легкие породы изглодало песчаными бурями, истерло в пыль и унесло, металл остался валяться прямо под ногами. Хлюст показал мне уродливую глыбу иридистой платины весом тонн в пять. Даже если бы этакое чудо удалось каким-то образом дотащить до Кошачьего Лаза, она оказалась бы в положении верблюда перед игольным ушком. Хлюст сказал, что это резерв. Когда-нибудь прогулки за самородками удлинятся столь заметно, что будет выгоднее распилить глыбу, как это ни мучительно… Шура Балаганов и золотая гиря.

Хлюст учил, выходя из себя от моей непонятливости. Сыпались названия природных сплавов: сысертскит, невьянскит, поликсен, чиленит, грыжеит, аурамальгама…

– Что ты поволок, бестолочь? Это медистое серебро, а никакой не электрум. По весу не чувствуешь? Брось! Ты бы еще пирит прихватил! Брось эту гадость сейчас же!..

– Ты правда геолог?

– Я не геолог, я лишние тяжести таскать не люблю. Видишь вон ту скалу? Да-да, вон ту квадратную. На ней краской написано: «Михалыч». Тоже был умник вроде тебя, только вольнонаемный и не из моей бригады. Потащил никчемный булыжник, надорвался и как раз возле той скалы умер. В животе у него что-то оторвалось, как у чеховского чиновника. Ребята говорили, хороший был человек и не жадный, одну только смену собирался отработать, ни о каких виллах у моря не мечтал, а хотел только до конца жизни питаться своей любимой голубой форелью да хвосты выплевывать. Вот и поел форели…

– Здесь и похоронили?

– На Земле похоронили, а здесь только надпись. Старатели Грыжи своих в чужой земле не оставляют, есть такое правило. У меня в бригаде тоже был случай: сердце у одного не выдержало – а здоровяк был! Правда, когда я его на себе к Лазу пер, он еще жив был, но потом все равно помер. А только я бы его до Лаза в любом случае дотащил, хоть трижды мертвого. Правильный обычай. Бросишь здесь мертвого – в другой раз кто-нибудь бросит тебя еще живого. Сделает следующий логический шаг. Понятно?

Мне было понятно – теперь, когда тупая усталость прочно владела каждой моей клеточкой. Тяжелая усталость утром, тяжелейшая вечером, и даже отдых – не отдых, а мука мученическая. Вряд ли я прежде согласился бы с Хлюстом. Теперь знал, как легко, как заманчиво легко сделать этот следующий шаг. От него одно спасение: с самого начала знать, что никакого послабления не будет, не щадить себя, не прятаться в случае беды с кем-то из товарищей за желанной формулой «мертвым все равно». Или бригада старателей – один организм, или она вернется поредевшей, добыв сущие пустяки. В иных условиях и презренный металл способен пробуждать в людях лучшие чувства.

Потом мы двое суток пережидали под куполом песчаную бурю, и секомый песком купол гудел и визжал. Заунывно пели оттяжки, тщась расшатать вбитые в скалу крючья. Почему-то никто из старателей не выглядел расстроенным. Специально для меня Хлюст пояснил: после больших песчаных бурь добыча всегда удачна, зачастую даже на старых местах, – летящий песок перетирает пустую породу, а ветер тут же ее уносит. И действительно, следующий после бури день с лихвой покрыл вынужденный простой, правда, некоторым, в том числе и мне, пришлось добираться до купола на карачках. Потом откуда-то принесло вулканический пепел, тонким слоем засыпавший все вокруг, и добыча резко упала. Ругаясь, ждали ветра, травили бородатые анекдоты, а Хлюст читал мне лекции о сверхновых звездах и тяжелых планетах, рождающихся как раз в остатках звездных взрывов, будто другого места им мало, и о непременном вулканизме, и о землетрясениях на таких планетах. Вместо ожидаемого свежего ветра опять пришла песчаная буря, на сей раз бушевавшая всего несколько часов, а когда небо очистилось, мы увидели вдали багровый отсвет вулкана и колоссальный дымный столб, сносимый, к счастью, не в нашу сторону. Несмотря на легкие подземные толчки, добыча возобновилась. В тележку грузили столько металла, что странно было, отчего она до сих пор не развалилась, а впрягались в нее уже по двое. Один старатель начал харкать кровью и, несмотря на его протесты, был отправлен восвояси. Двум другим, выглядевшим чуть лучше уволенного, Хлюст устроил принудительный выходной день на Луне Крайней. Судя по тому, как он поглядывал на меня, он с удовольствием отправил бы и меня туда же на денек-другой, но был не в силах.

– Завтра, – сказал он мне однажды вечером.

– Что завтра? – не понял я.

– Все завтра. Наша смена заканчивается. Мы уходим, ты остаешься. Так-то вот.

– Хороший вышел сбор? – спросил я механически, не испытав никакой радости от того, что все на свете когда-нибудь кончается.

– Я не пчела, – обиделся Хлюст. – Если ты о добыче, то она средняя. Бывало и получше.

– Сочувствую.

– Ну сочувствуй, сочувствуй… А тебе – удачи. После нас будет пересменок дня в три, потом жди следующую смену. Я им скажу, чтобы тебя к себе приняли, не прогадают.

Я молчал.

– Еды мы тебе оставим, – продолжал Хлюст, – воздуха, само собой, воды… Сможешь денек-другой отдохнуть. В бурю сиди дома, ночью тоже…

– Зубы чисти, уши с мылом мой, с хулиганами не водись, – пробормотал я.

Хлюст даже не улыбнулся.

– За столом не чавкай, старшим не дерзи, маленьких не обижай, спи всегда на правом боку, – продолжал я, понемногу распаляясь. – Сморкайся только в носовой платок. Что еще?

– Не делай глупостей, – сказал Хлюст спокойно. – Думаешь я не знаю, что у тебя на уме?

– А что у меня на уме, интересно? Просвети.

– Ты знаешь что. И я знаю. Поэтому и говорю: не делай глупостей. С Грыжи тебе не сбежать, лучше и не пробуй. У нас на хвосте – извини, не выйдет. Я возражаю. В одиночку тем более не получится – пристрелят. На лунной станции не разгильдяи сидят…

Я отмолчался. Пусть там и нет разгильдяев, зато и я кое-чего стою. Вот только устал…

– Хочешь дам совет? – сказал Хлюст. – Не суетись. Жди. Я обещал, и я за тебя свое слово скажу. Поможет или нет – чего не знаю, того не знаю. Не оракул. И вот еще что я думаю: почему тебя сразу не устранили?

– Устраняют, – буркнул я, – только медленно.

– Глупости. Совсем не в духе Корпорации. В твоем случае так: если ты еще жив, значит, еще на что-то годен. На что-то большее, чем сбор металла. Понял? Иначе не мыслю. Короче говоря, постарайся уцелеть, жди и не бойся. Корпорация не любит заставлять – она покупает и не слишком торгуется. Впрочем, можешь поторговаться… А если выторгуешь только жизнь и свободу, найди меня. Моя следующая смена через полгода, это уже шестая будет. Захочешь – возьму тебя под свою ответственность…

– Как я тебя найду? – спросил я, чтобы уйти от неприятной темы. – Спрошу первого встречного, где Хлюст?

– Спросишь в кадрах, где Хлюстиков. Это фамилия, от нее и прозвище. А ты что думал?

Я сказал ему, что я думал.

– А без хитрости тоже нельзя, – не обиделся Хлюст. – Не нае…шь – не проживешь, даже в Корпорации. Зарываться только не надо. Но я не о том… Обещаешь, что не станешь дергаться раньше времени?

Я вздохнул.

– Так обещаешь или нет?

– Ну обещаю… На что тебе обещание шпиона и диверсанта, хотел бы я знать.

В ответ он только хмыкнул:

– Может, для коллекции…

Следующий день прошел под знаком общего нетерпения. Кое-кого Хлюсту приходилось понукать, дабы зачуханные не расслаблялись прежде времени; другие сами выкладывались напоследок, не боясь надорваться. Рысаки на финише. И я тоже скакал к финишу, угрюмо подбирая сокровища Грыжи-Клондайка, впервые радуясь привычной тупости, поселившейся в голове, и был, пожалуй, единственным, кого не было нужды ни подгонять, ни притормаживать. Я шел не к сегодняшнему финишу, а к своему личному – и какая мне разница, где я найду его, вернее, где он найдет меня, когда я упаду и не встану? Возможно, Хлюст и не врал, но мне не дожить…

Я вышел проводить их и смотрел, как они один за другим скрываются в Кошачьем Лазе. На прощание Хлюст помахал мне рукой, и Лаз закрылся.

А чего же я еще ждал?

Короткий путь от Лаза до купола вымотал меня вдрызг. Что за жизнь такая? Из тюрьмы в тюрьму, причем без всякого суда. Много мне радости от того, что Грыжа не тюрьма, а каторга?

Наверное, Стерляжий полагает, что я должен радоваться уже тому, что жив.

Он ошибается.

Хватит. Хватит горбатиться на Корпорацию. Лучше сдохнуть, тем более что это ждет меня в любом случае и очень скоро.

Снилась мне кукла Аграфена, из которой вовсю лезли пятнистые пиявки. Очень скоро кукла оказалась погребена под их копошащейся кучей, а потом они, дружно извиваясь, потекли ко мне. Само собой разумеется, я был не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, и даже кричать не мог, хотя уже догадался о намерении этих гадин заползти ко мне вовнутрь и превратить меня не в меня, а в кого-то другого.

Лучше мучиться от бессонницы, чем от кошмаров. А еще лучше загонять себя до того, чтобы спать без снов. Как ни ныли мышцы и суставы, я вышел на промысел. Да, еще вчера я намеревался бездельничать, можете не напоминать, сам знаю. Да, еды, воды и воздуха с гарантией хватило бы мне минимум на два дня. Все верно. И что с того? Отстаньте от меня; что хочу, то и делаю. Хочу – лежу, хочу – делаю моцион. Не моя вина, что глупо гулять по Грыже просто так, рассеянно пиная валяющиеся под ногами самородки.

Едва-едва начинался рассвет. Первыми растворились в светлеющем небе призрачные пятна туманностей, затем понемногу померкли и звезды. Яростный солнечный диск был готов вот-вот взмыть над холмами вертикально, как воздушный шар в штиль, и тогда он начнет печь, и станут шустрыми, растаяв, твердые шарики ртути, и растают целые ртутные лужи… Роса, так сказать. Ртутная роса Грыжи. Кто может похвастать тем, что на рассвете бегал по такой росе? Только не я – не могу я здесь бегать. Бреду кое-как, и то ладно. К тому же по росе полагается бегать босиком.

Уйти бы куда глаза глядят и не видеть больше купола… Нет, снять с себя шлем по-прежнему выше моих сил, но кто может помешать мне уйти так далеко, чтобы не хватило воздуху вернуться? Чем плох способ Мартина Идена?

Это надо было обдумать. А пока я набил набрюшник металлом и поплелся к Лазу. Рефлекс, тупой рефлекс. Лошадь, всю жизнь вертевшая колесо, только и умеет, что ходить кругами.

Я протащился мимо купола – и замер, выпятив платиновый живот. Из жерла Кошачьего Лаза высовывался человек в скафандре, похожий на обрубок, – одна половина тут, другая за полвселенной отсюда – и нетерпеливо манил меня рукой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ХЛОРАМИН ДЛЯ ВИБРИОНА.

ФИГАРО. А если я лучше своей репутации? Бомарше

Глава 1.

Если вы полагаете, что я гордо отказался от приглашения проследовать в Лаз, то вы сильно ошибаетесь. Упрямая гордость, как и глупость, имеет свои пределы – превышать их, конечно, можно, но тогда нечего обижаться, если тебя назовут дураком, а не разумным человеком, и не только назовут, но и будут относиться соответственно. На дураках воду возят. На очень больших дураках возят платину.

Все происходило точно так же, как в прошлый раз, только в обратной последовательности. Нацеленное оружие, команды сделать то-то и то-то (непременно медленно), щелчки древних тумблеров, вой воздушных насосов, низкий металлический гул, короткий путь до каморки, приказ снять скафандр, щелчок замка, одиночество.

Впрочем, одиночество недолгое и, пожалуй, радостное. Как легко! Я хохотал. Я скакал между полом и потолком, как пьяный гиббон. Я показывал язык подлюке-судьбе, пока не прикусил его при очередном прыжке. Не надо смеяться: когда ваш вес уменьшится в двенадцать раз, я сильно удивлюсь, если вам не захочется немного побыть гиббоном, хоть и в клетке. Легкость! Ни с чем не сравнимая легкость! Я живу, и жизнь моя прекрасна!

Щелкнул замок. Балетной походкой вошли Стерляжий и Аскольд.

– Набесился? После Клондайка все резвятся, как котята. Вытяни руки.

– Опять наручники? – поинтересовался я, стремительно теряя хорошее расположение духа. Зато настроение Стерляжего было, по-моему, лучше некуда.

– Опять. И не глупи, не то придется тебя обездвижить.

Я вытянул руки. Мелькнула шальная, но в чем-то и здравая мысль: если повезет увернуться от иглы, мне, пожалуй, не составит большого труда переломать им кости. Привычка к двойной тяжести чего-нибудь да стоит.

Ну допустим… А потом?

Тут на моих запястьях защелкнулись браслеты, и думать стало не о чем.

– Умница, – похвалил Стерляжий. – Сообразительный. Не беспокойся, жить ты будешь…

– Как сказать, – многозначительно проговорил Аскольд.

Стерляжий покосился в его сторону и сказал спокойно:

– А ты заткнись.

Я шел между ними, как добропорядочный конвоируемый, но идти было трудно – я то и дело норовил взмыть под потолок. К счастью, идти пришлось всего ничего. Я и раньше знал, что лунная станция очень невелика, куда меньше «Грифа». Для того чтобы надежно укрыть Кошачий Лаз, не требуется возводить громадные хоромы. Другое дело, если бы Корпорация всерьез занималась исследованием Луны, – но она им, по-видимому, не занималась. Что взять с купцов? На поверхности нашего спутника нет тяжелых металлов, а безумно дорогой лунный реголит вообще не товар – не успеешь открыть торговлю, как отпускная цена упадет до уровня себестоимости. Платина хотя бы находит применение в технике, а лунные булыжники всегда только булыжники и ничего более.

Малые размеры Луны Крайней имели еще одно преимущество: отпадала надобность в маскировке. Никаких распластанных по лунной поверхности солнечных батарей – только изотопные источники энергии. Увенчанная антенной крыша станции, торчащая над поверхностью кольцевого вала кратера Дженнер, не могла быть обнаружена с помощью существующих телескопов, как наземных, так и космических. Стерляжий давным-давно поведал мне об этом. «А если будут построены более мощные телескопы – придется углубиться в вал?» – спросил я тогда. «Придется покрасить крышу», – ответил Стерляжий.

То, что в другом месте считалось бы комнатой среднего размера, на Луне Крайней гордо именовалось залом. Здесь находились двое: щуплый типчик моего примерно возраста и Надя. Типчик несколько суетливо копался в какой-то аппаратуре, подключенной к компьютеру. Надя сидела за столом.

«Она-то тут зачем?» – подумал я с неясным беспокойством.

– Готово? – осведомился Стерляжий.

– Еще нет, – отозвался типчик. – И я попросил бы не мешать…

– А когда будет готово?

– Не знаю!

Сказано было с явным раздражением. Типчик заметно нервничал. Честно говоря, в таком настроении я бы вообще не подошел к технике – себе дороже.

– Могу помочь, – предложил я. Будто кто-то тянул за язык.

Я понял, что в самом деле ужасно соскучился по технике. Дайте мне хоть пылесос, и я окружу его нежной заботой.

– Без тебя обойдемся, – сказал Стерляжий, а Аскольд отчего-то фыркнул. Да и у Нади сделалось странное выражение лица, но только на одно мгновение. Она тут же расхохоталась:

– А что… давай… это даже забавно…

– Не вижу тут ничего забавного, – недовольно буркнул Стерляжий. – Надоело ждать. Мы ждем, а нас внизу ждут…

– У нас еще целые сутки, – возразила Надя. – Все равно он еще не готов. Слишком вымотан, да и грязен.

– Готов, не готов… Может, его духами спрыснуть, чтоб не вонял? В фольгу завернуть и бантиком перевязать?

– Нужен медосмотр, – потребовала Надя.

– Душ, чистую одежду, вибромассаж и десять часов сна, – отмахнулся Стерляжий, немного подумав. – Медосмотр после.

На время сна наручники с меня не сняли. Мне они почему-то не мешали. Я закрыл глаза и сразу же начал падать в бездонный колодец, но не успел даже набрать скорость – меня мгновенно поймали за шиворот и чувствительно встряхнули.

– Подъем.

Я не поверил в то, что проспал целых десять часов, но решил не спорить. Меня отвели в тот же «зал» и, как почетного гостя, усадили в единственное кресло. Ох, что-то оно мне напоминало, это кресло…

– Ну теперь-то готово? – с нетерпением спросил Стерляжий у типчика, продолжавшего возиться с аппаратурой.

– Один момент… Да, готово.

– Точно?

– По-моему, да.

– Ты свое «по-моему» выброси на свалку, – нелюбезно посоветовал Стерляжий. – Мне надо знать точно: да или нет?

– Да.

– Ручаешься?

Типчик развел руками:

– А что мне еще остается… Между прочим, была здравая идея: пусть вот он поможет. Уникум как-никак. – Сказано было с ядом.

Несколько секунд Стерляжий обдумывал эту мысль, после чего повернулся ко мне:

– Ты все понял?

Я помотал головой. Кое о чем я догадывался, но, как бы меня ни пугали эти догадки, я по-прежнему не видел реального шанса вырваться на волю.

– Ты меня достал, – объявил мой бывший босс. – Ты всех нас достал, более того, ты чуть нас не убил. Ты враг. От врагов надо избавляться, не так ли?

– Зачем самим-то пачкаться? – ответил я, смастерив на лице кривую ухмылку. – Можно было оставить меня на Грыже, она все сделает сама.

– Вот именно. У тебя два варианта. Первый – вернуться на Клондайк и там сдохнуть. Если тебя интересует судьба твоего трупа, мы можем доставить его вниз, лично генералу Бербикову. Только скажи.

– Он не некрофил, ему не понравится, – попытался улыбнуться я. – А что насчет второго варианта?

– Он не пойдет на второй вариант, – негромко, но веско проговорила Надя.

– Пиявочка нашептала? – ухмыльнулся я как можно гаже.

Покачав головой, Надя приподняла локон за правым ухом, затем, повернувшись, за левым. Омерзительной пиявки нигде не было.

– Кое-что я и сама могу.

– А вместо тампакса ее носить нельзя?

Надя отвернулась, Аскольд признался, что у него чешутся руки врезать мне промеж глаз, а Стерляжий посоветовал ему не мараться. Из малого стенного шкафчика, который я принял за аптечку, он вынул стопку компакт-дисков и показал мне издали.

– Знаешь, что это такое?

– Догадываюсь, – ответил я.

– Правильно. Здесь ментоматрица Святополка Горелкина, копирайт ФСБ. Свят нам нужен. А майор Берш, уж извини, нам совсем не нужен, но его воспоминания мы Горелкину оставим, а то он больно шустрый. Пусть попереживает немного, ему полезно…

– Это и есть второй вариант? – осведомился я.

– Да.

Я откровенно сказал ему, на что годится голова, выдумывающая такие варианты. Он даже не поморщился:

– Не спеши, подумай.

– Тебе не кажется, что это простое убийство?

– Какое же это убийство, если твоя память и твое тело останутся при тебе? – делано удивился Стерляжий. – Считай это форсированным перевоспитанием, только и всего.

– Найди где-нибудь другое тело и перевоспитывай сколько влезет, – посоветовал я.

– Другое тело не обладает твоими способностями, – возразил Стерляжий. – Ты действительно полагаешь, что на десяти компактах можно записать всю человеческую личность? Если это в принципе и осуществимо, то никто пока не знает как. Здесь, – потряс он стопкой дисков, – только верхний слой, только то, что отличает Свята от тебя. Не так уж это и много.

– И не так уж мало. – Я медленно встал, стараясь не делать резких движений, чтобы не взмыть под потолок. – Где тут у вас…

– Туалет? – подсказал Стерляжий.

– Кошачий Лаз. Я хочу на Грыжу. И можно без скафандра.

– Сядь. Мы еще не договорили.

– Ты думаешь, нам есть о чем разговаривать?

– Думаю, есть… Сядь, я сказал! – рявкнул Стерляжий. Я помедлил, ухмыльнулся и вернулся в кресло, а он продолжал: – Ты ненавидишь Корпорацию, нам это известно. Ты считаешь ее паразитом, гнусной пиявкой на теле страны, и не хочешь видеть, что Корпорация – такая же симбиотическая пиявка, как та, с планеты Медуза…

– Да что ты?

– Именно так! Живи и давай жить другим! Ты работал на Бербикова и был почему-то уверен, что работаешь на благо страны. Я не прав? А может быть, в действительности ты работал против своей страны, а? Тебе никогда не приходило в голову, что интересы страны и ее спецслужб могут заметно различаться? Нет?.. У нас есть доказательства. Дурак! Валенок тугоумный! Кто, ну скажи мне, кто станет делиться с кем бы то ни было, получив в свои руки один, всего только один энергогенератор!..

Я молчал, но сохранять презрительный вид становилось все труднее.

– Это власть, понимаешь?! – бушевал Стерляжий. – Власть над страной, диктатура, риск войны, бицепс вместо мозга!..

– А что, лучше задница? – не выдержал я.

– Лучше мозг! А если его нет – да, лучше задница! Прямая кишка! Намного лучше! Противно, зато не так опасно!.. – Стерляжий задохнулся и сделал паузу, а когда отдышался, продолжил уже совсем другим тоном: – Да что я тебя уговариваю, в самом деле. Твои иллюзии идут от ментоматрицы, к тому же подсаженной… Ты уверен, что Бербиков не приказал подправить в ней кое-что? Лично я убежден в противном, а ты? Ты точно знаешь, что ты действительно Олег Берш, а не его «улучшенный» вариант?

Вопрос не требовал ответа – Стерляжий продолжал толкать речь. Я слушал вполуха, рассчитывая свои шансы. Со мной в зале – четверо, минимум двое из них вооружены и все насторожены. Да еще человека три, не меньше, в данный момент находятся в других помещениях станции, но с ними я разберусь потом. А пиявочку они, похоже, и впрямь не захватили с собой, и это просто чудесно…

Конечно, болтовня о двух вариантах – не более чем фигура речи. Выбора у меня нет. На Грыжу я не вернусь ни в скафандре, ни без. Им нужен любимец техники, но не я, а этот кретин Свят, щенок-шалопай, надоедливый и умилительный… Ради него они провернули немыслимую операцию, ради него добыли технику, куцый список допущенных к которой визировался на немыслимом уровне, ради него прибыли на Луну Крайнюю. Они очень хорошо знают свою цель. Они не отступятся.

Выразить согласие?.. Они не дураки, не поверят. Тут не нужно и пиявочки.

Значит, просто-напросто попытаться использовать первый же удобный момент?

Я рванулся, как только Стерляжий на миг повернулся ко мне спиной. Шанс был невелик, но он существовал, и я боролся за него так долго, как только смог. Секунды три, наверное.

Они удержали меня, только навалившись вчетвером. Я явился с Клондайка, а они с «Грифа», им и на Луне-то было тяжеловато. Поодиночке я мог шутя заломать любого из них, не прибегая к боевому самбо, но вчетвером они были сильнее. А после того как меня кольнули иглой, со мной справился бы даже паралитик.

– В кресло его.

Меня потащили на эшафот. Это и впрямь было убийство, а никакая не казнь, самое обыкновенное убийство. Дело не в месте акта уничтожения – с тем же успехом меня могли тащить в подворотню, в темный, пропахший мочой подъезд, в прорубь…

И даже не просто убийство, а с ограблением. Меня убивали ради тела, чтобы отдать его этому недоноску, Святу. И сознавать это было мучительнее всего.

Я заплакал во второй или третий раз в жизни. На слезные железы парализующее снадобье никак не повлияло.

Жесткая спинка кресла. Давящий захват на черепе. Запах озона.

– Есть режим.

Ослепительный свет…

Тьма.

Снова свет – обыкновенный. Голос:

– Кто ты?

Чуть-чуть шевельнуть веками – вот все, на что я был способен. Иначе бы сказал им не только, кто я, но и кто они с их дурацкими шуточками.

Как будто нельзя было просто пристегнуть меня к креслу – обязательно обездвиживать! Побоялись запыхаться, сачки! Теперь сиди тут сиднем, как Муромец, отдыхай…

– Он не может говорить. – Голос Аскольда.

Слава тебе господи, дошло до жирафа.

– Что ж, подождем…

Они ждали, а я методично отсиживал себе филей. Надя молчала, Стерляжий иногда бурчал что-то себе под нос. Время от времени Аскольд брал мою руку, отпускал, и она падала с деревянным стуком. Эскулап какой! Я крепился и в мечтах проверял ему коленный рефлекс пудовой кувалдой. Прошла целая прорва времени, прежде чем я сумел моргнуть. Еще минута – и пошевелил кончиками пальцев. Поднатужился и скорчил рожу.

– Шевелится! – радостно доложил Аскольд.

– А по уху? – едва ворочая губами, попытался произнести я и почти произнес.

Наверное, Аскольд понял, потому что отшагнул.

– Кто ты? – наклонившись ко мне, спросил Стерляжий.

– А ты как думаешь? – вымучил я.

– Отвечай на вопрос.

– На такой дурацкий? Станет тебе Берш признаваться в том, что он Берш, как же! Нашел идиота.

– А что ты предлагаешь?

– Сунь пиявку за ухо! Или забыл ее на «Грифе»? Так сгоняй, я подожду…

– Оставь, – сказала Надя. – Теперь он действительно Свят.

– Да? – Стерляжий повернулся к ней. – Что-то не похоже.

– По-моему, все прошло штатно, – вступился за меня типчик.

– Он Свят, – подтвердила Надя. – Только ему немного стыдно. Оказывается, с ним и такое бывает.

Только она здесь понимала меня.

– Все-таки проверим, – сказал ей Стерляжий и обратился ко мне: – Знаешь, что это такое?

На свет из шкафчика появилась новая стопка компакт-дисков. Веером шлепнулась мне на колени.

– Неужели ментограмма Берша?

– Она самая. Единственный экземпляр. Валера, включи-ка печку.

Щуплый типчик, которого, оказывается, звали Валерой, кивнул и включил портативную электропечь. Зажегся индикатор, тихонько загудело.

– Гореть будет, вонять будет, – заметил я, морща нос-протез и кривя непослушные резиновые губы.

– Ничего, только расплавится, но это – конец майору Бершу. Встать уже можешь? Нет? Валера, тащи печь сюда. Дверцу открой. Ну, ты готов? Бросай.

Медленно и неуверенно, насколько позволяла ватная вялость во всем теле, я побросал в печной зев все десять дисков. И так же медленно пожал плечами:

– Ну и где логика? Если я Берш, зачем мне мой дубликат, когда вот он я, натуральный? А если я Горелкин, то тем более. Глупо…

Стерляжий не ответил. Только усмехнулся одними глазами.

– Он прав, это не проверка, – встрял Аскольд. – Элементарно же…

– Он – это кто? – спросил я его.

– Ты.

– А кто я?

Аскольд вздохнул и почесал переносицу.

– Ну… Свят.

– То-то, – сказал я. – Вообще-то я догадываюсь, чего от меня ждали. Эмоций, верно? Сделали из меня ликвидатора и хотели отследить: хищно обрадуюсь или впаду в истерику? Если то или другое – значит, Свят. Если каменная бесстрастность, то однозначно Берш, так? А мне наплевать! Я не убийца, а борец за существование, ясно?

– Насчет намерений ошибаешься, – пробубнил, хмурясь, Стерляжий.

– Значит, дело еще хуже? Никто не захотел пачкать руки, а тут как раз подвернулось заинтересованное лицо?

– Отстань, Свят.

– Ага, все-таки Свят!

– Другой бы на его месте сказал спасибо за реанимацию, – с явным осуждением проговорил Аскольд, в то время как Стерляжий молча отошел.

Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять: он прав. И все они правы, эти люди, вернувшие меня к жизни и не дождавшиеся благодарности. Я никогда не был чересчур чувствителен, но теперь у меня второй раз за день защипало в глазах. Я твердо знал, что еще не раз объясню поступки этих людей голым рационализмом и радением об интересах Корпорации, но сейчас это не имело никакого значения – они родили меня вновь! И умница Надя была права: мне действительно было стыдно.

– Прости, – сказал я Аскольду, протягивая ему руку. – Вы все простите меня. Спасибо вам, друзья…

Аскольд-то руку пожал, и Стерляжий пожал, не побрезговал, зато Надя…

– Это тебе за хамство, – прошипела она, приближаясь и на ходу занося руку.

Оплеуха получилась что надо. В моей голове оглушительно выпалила царь-пушка и, судя по адскому звону в ушах, угодила ядром в царь-колокол. Меня едва не вынесло из кресла, да и Надя, не свыкшаяся еще с лунной тяжестью, вспорхнула с креном и ойкнула, пытаясь прервать полет.

– Я-то тут при чем? – жалобно возопил я, оглаживая онемевшую щеку. – Это все он, Плохиш! Меня и рядом не стояло! Мне что, еще и за него извиняться?

– Извини, перепутала, – любезно сообщила Надя, вновь утвердившись на ногах. – Ты здорово похож на одного урода.

– Ну спасибо!

Ступая мягко, по-кошачьи, она вновь подобралась ко мне с лицом загадочным – то ли влепит еще одну плюху, то ли наоборот. В смысле, не одну.

Оказалось совсем иначе. Ее губы прильнули к моим, и я поплыл, поплыл куда-то… К сожалению, все на свете когда-нибудь кончается. Надя слегка отстранилась и ласково погладила меня по щеке.

– С возвращением, Свят, – услышал я ее шепот сквозь медленно затихающий звон в ушах.

Глава 2.

Насколько операция «Вибрион» бездарно провалилась в космосе, настолько же успешно она развивалась на Земле. Через считаные минуты после того как большая тарелка станции космического слежения приняла посланный мною с «Грифа» сигнал, спецподразделения быстро и без потерь захватили все четыре стартовые площадки – две в Москве, одну под Архангельском и одну в Ростовской области, причем, как вскоре выяснилось, руководство Корпорации наивно полагало, что о северной площадке ФСБ ничего не известно.

Без стрельбы все же не обошлось, но стреляли больше поверх голов, для острастки. Только один «лифтер» был серьезно ранен. Из мощных фугасов, заложенных под лифтовыми энергоренераторами, не взорвался ни один – об этом позаботились в первую голову.

Почти столь же успешно спецназ действовал на подземном заводе. Штурм начался одновременно из нескольких точек сосредоточения. Бронированные ворота на главном въезде, располагавшиеся ниже уводящего под землю пандуса, были снесены не взрывом и не танком, а примитивно-анекдотически – разогнанным по пандусу асфальтовым катком. От удара ворота провалились внутрь, и под землю хлынул поток молодых, но уже очень серьезных и решительных людей в пятнистых комбинезонах. Их толковые действия несомненно объяснялись наличием у ФСБ точного плана подземных коммуникаций и тщательным его изучением всеми участниками штурма.

Другие, меньшие по численности, но не по опыту и технической оснащенности группы врывались на территорию Корпорации повсюду, где топография подземных лабиринтов позволяла проникнуть в них с поверхности или из муниципальных коммуникаций. Подозреваю, что со стороны это походило на потоки муравьев, струящиеся в муравейник. Не остались в забвении и жуткие норы, разведанные диггерами. В большинстве своем они не служили местами прорыва, совсем нет. Но они контролировались.

Кто, ну кто мог оказать такой силе действенное сопротивление? Никто, пожалуй. Лишь немногие охранники открыли стрельбу, видимо, не сориентировавшись в ситуации, – большинство сориентировалось и побросало оружие. Как я и предполагал, дураков, готовых умереть за Корпорацию, оказалось немного. Их не оказалось бы вовсе, будь у остолбеневших охранников время чуть-чуть подумать. Мгновенно соображать умеет не каждый.

Глазомер, быстрота и натиск, рецепт известный. Спустя считаные минуты штурмующие уже хозяйничали в цехах и лабораториях, заставляя перепуганный персонал ложиться на пол. В этом им замечательно помогала инструкция, доведенная до каждого работника верхушкой Корпорации вскоре после той, первой попытки захвата: в случае нового нападения не геройствовать, а лежать и нишкнуть. (Между прочим, об этой инструкции знали и штурмующие, поэтому почти везде обошлось без крови.) Корпорации было невыгодно терять испытанных работников. По той же причине не была слишком уж серьезно воспринята угроза затопления подземелий – хотя на ликвидацию этой опасности и были брошены особые группы.

Не составил никакого труда и арест Рашида Исмаилова, Георгия Митрохина, а также нескольких человек из совета директоров Корпорации. Сумел уйти лишь мой знакомец Глеб Родионович, начальник охраны подземных лабиринтов, некогда голосовавший за мою ликвидацию. Он ушел не отмеченным ни на каких схемах и планах, известным ему одному путем, и куда скрылся – неведомо. Мелкая, малосущественная помарочка в блестящей работе федералов.

Убежден: московские обыватели ровным счетом ничего не заметили. Ну проехали куда-то зеленые грузовики, ну провез тягач огромный асфальтовый каток – дело обыкновенное, зевнуть и забыть. Людные общественные места, служившие входами на территорию Корпорации, вроде торгового комплекса на Манежной, знамо дело, были закрыты, и кинологи понукали недоумевающих собак искать в них несуществующие бомбы террористов, оправдывая в глазах толпящихся за оцеплением зевак присутствие вооруженных людей. Да и не могло быть много зевак ночью-то. Очень возможно, что до слуха какого-нибудь позднего прохожего, боязливо обходящего по наледи огражденную хлипким барьером разверстую глотку люка на Ордынке или Варварке, могли донестись из той чугунной глотки далекие, очень далекие звуки автоматного боя, – но какой прохожий, находясь в здравом уме, обвинит в услышанном им «та-та-та» автомат, а не отбойный молоток? Воспаленное воображение пришлось бы иметь для этого, именно воспаленное, а всякое воспаление надо лечить. Обойдет прохожий люк сторонкой и выбросит из головы дикую мысль на свое же благо.

Словом, наземная часть операции была проведена умело и увенчалась полным успехом. Поверженный противник, и тот отделался малой кровью. Убитых охранников насчитали пять (позднее под упавшими бронированными воротами нашли шестого), убитых инженеров, техников, рабочих и управленцев – ни одного, раненых – восемнадцать. Среди штурмующих, как уже было сказано, потерь вовсе не было. Один спецназовец получил касательное ранение головы обрушившимся со стеллажа осциллографом и остался в строю до конца операции.

Итак, под полным контролем федералов оказался подземный завод, не представлявший для них сугубой ценности, и четыре действующих энергогенератора, представлявшие ценность ни с чем не сравнимую. Удачно завершенная наземная часть «Вибриона» уже сама по себе обеспечивала всей операции ограниченный успех. Если бы удалось захватить «Гриффин», успех был бы полным. Чем могли бы ответить четыре человека на лунной базе? Единственно угрозой уничтожить кольцо Кошачьего Лаза, больше ничем. Вряд ли генерал Бербиков воспринял бы как угрозу очевидный блеф. Корпорации не страны – им служат, но умирать за них никто не хочет. Несколько дней переговоров, демонстративное выжидание, осторожный нажим – и четверо на Луне Крайней с виду натужно, а на деле с радостью отдадут Кошачий Лаз в обмен на жизнь и возвращение на Землю. Нечего Лазу делать на Луне. Также и людям, умеющим с ним обращаться; их и вправду не тронут. Они, эти люди, со временем еще подивятся: чего ради они столько времени пахали на какую-то Корпорацию?

На деле ситуация сложилась патовая. Космический лифт так и не стартовал к «Грифу», поскольку Земля не дождалась моего повторного сигнала, и не привез новый персонал станции, в коем, как я узнал, находились два профессиональных космонавта, два штатских нелетавших спеца, сам Бербиков и трое или четверо офицеров из нашего технического отдела. Похоже, как раз на их долю выпала бы грязная работа по избавлению «Грифа» от трупов. Я бы отвертелся – мое дело техника…

Лифт не пошел, и вскоре Земля и «Гриф» вступили в переговоры. Как они проходили, я сказать не могу, а мои предположения пусть при мне и останутся. Вопрос: так ли уж Бербикову был нужен захват орбитальной невидимки? Почему бы не решить дела с Луной, дождавшись благоприятной либрации и начисто игнорируя «Гриффин»? Ответ: нет, ни в коем случае. Незахваченный работоспособный «Гриф» делал проблематичными надежды федералов овладеть Кошачьим Лазом. «Гриф» не Луна Крайняя – даже имея на борту полный экипаж плюс четверых с лунной базы, он мог функционировать автономно не менее полутора лет. Кошачий Лаз вообще не просил ни пищи, ни кислорода. Без содействия персонала лунной базы пущенная с Земли кабина почти наверняка выбила бы в реголите очередной кратер, вместо того чтобы мягко сесть; вдобавок Лаз нетрудно было эвакуировать на «Гриф». Кроме того, «Гриф» мог использовать свои энергогенераторы как оружие для «работы» по земной поверхности. И, уж конечно, Стерляжий не постеснялся применить данное обстоятельство для самого грубого шантажа.

Вопрос второй: неужели Бербиков не мог ответить аналогично и адекватно, тем более что в «Грифе» он не сильно нуждался? Нацеленный с высокой точностью энергошнур порезал бы станцию на фрагменты легче, чем кухонный нож шинкует кочан капусты. Ответ: Бербиков не мог этого сделать. Физически. Первым делом, еще до того, как приступить к моему допросу, Стерляжий и Капустян незначительно изменили орбиту «Грифа». Несколько секунд работы двигателей – и ищи-свищи невидимку. Переговоры же между станцией и Землей шли через два связных спутника, один из которых к тому же принадлежал Корпорации, так что легче было руками поймать в Москве-реке рыбу нототению, чем обнаружить станцию по пеленгу. Может, я и преувеличиваю, но не очень сильно.

Стерляжий предупредил, что первой целью будет известное здание на Лубянке, второй – одна из резиденций президента, а о третьей и последующих он еще подумает, ответный ультиматум Бербикова не стал слушать вообще и переговоры прервал. Война нервов завершилась его победой в те же сутки. Не доложить президенту не посмели: игра ва-банк становилась очень уж рискованной, превращяясь даже не в пат – в цугцванг. И ход был за Землей.

Разумный игрок не станет играть на явный проигрыш. Он постарается сделать вид, что никакой игры и не было. Зачистку подземелий пришлось прервать, не окончив. Арестованные были выпущены, захваченное имущество возвращено владельцу, рабочие и итээровцы вернулись на рабочие места в подземных залах, разбитую технику заменили новой, Глеб Родионович вылез из норы и приступил к исполнению своих обязанностей, бригада Хлюста была заброшена на Грыжу почти без опоздания. Тем дело и кончилось. Стерляжий сгоряча требовал за шестерых убитых охранников двенадцать фээсбэшных трупов, однако не нашел поддержки в совете директоров, и кровожадное предложение не прошло. Совет решил всего-навсего уменьшить бесплатные поставки платины государству и отказаться от госзаказов сроком на один год. Больше ничего.

Выиграв раунд, Корпорация демонстрировала лояльность проигравшей стороне – довольно странную и ограниченную, но все же лояльность. Пожалуй, это была лояльность не подданного, а союзника, который очень даже себе на уме. Думаю, «наверху» вздохнули с облегчением: Корпорация не выдвинула ни одного политического требования, не потребовала ни одного места в правительстве для своего человека. Думаю, облегчение в скором времени сменилось настороженностью: а почему, собственно, государству удалось так легко отделаться? Как хотите, а у политиков такие же клишированные мозги, как и у всех прочих узких профессионалов. Вряд ли кому-то вспомнился бородатый анекдот: «Да, Сара, Волгу мы купить таки можем, но зачем нам столько воды и пароходов?». Вот именно, зачем?

Слон попытался растоптать мышь. Мышь покусала ему пальцы, нашла, что они не вкусны, и отскочила: иди, мол, себе, топчи саванну где хочешь, а меня не трогай и на мой пищевой ресурс не покушайся. Уяснил, толстомясый?

Слон уяснил. По крайней мере, на время. Слон постарался сделать вид, что ничего не произошло, и сделать это оказалось очень легко. Какая такая мышь? Ее вообще кто-нибудь видел? Какая еще неподотчетная Корпорация? Вам самим-то не смешно? Поменьше верьте сказкам, побольше занимайтесь спортом, аккуратно платите налоги, а главное, растите побольше здоровых глупых детей – стране вечно не хватает пушечного мяса.

Мышь промолчала. О чем говорить с теми, кто не различает понятия страны и государства? Нет смысла внушать слону, что он лишь топчет саванну, но сам саванной не является. Мышь тихо ушла в свою нору.

Незаметный грызун вмешивался в жизнь саванны, стараясь не мешать кормиться большому слону. Если досконально проследить пути денежных ручейков, стекающих через благотворительные фонды в больницы, дома престарелых и даже один интернат для слепоглухонемых детей, то оказалось бы, что ручейки эти имеют общий исток – Клондайк-Грыжу. Впрочем, куда больше денег Корпорация тратила на дома детского творчества и помощь некоторым экспериментальным школам. Когда я не без ехидства спросил Стерляжего, не собирается ли Корпорация таким образом взрастить на тучной ниве урожай молодых гениев для пополнения своих штатов, тот только покачал головой. Программа была шире и, по-моему, фантастичнее. Не желая иметь ничего общего со слоном, мышь пыталась улучшить саванну.

Чтобы когда-нибудь самой занять место слона? «Очень надо!» – категорически отметала мышь. «Возможно, – подозревал слон, – но не теперь». И еще он подозревал, что мыши нужно нечто большее, чем управление саванной, а если не нужно сейчас, то понадобится в будущем.

Так думал слон. А тем временем уже вовсю развивалась ответная операция, которую я назвал бы Контрвибрионом, если бы не нашел подходящего названия среди лекарств и средств для дезинфекции. Как она называлась на самом деле, я не знаю, и в детали ее посвящен не был. Знаю только, что результатом операции стала смерть еще одного человека.

Его звали Олег Берш.

Его убийцу – Святополк Горелкин.

Причина убийства была чрезвычайно уважительной: эти двое никак не могли поделить одно тело. Поэтому один избавился от другого так же, как избавляются от привычки курить – решительно и без раскаяния.

Люди ФСБ в Корпорации, люди Корпорации в ФСБ… Вряд ли мышино-слоновья возня заметно уменьшила их количество, только теперь меня это не интересовало. Люди вообще не мой профиль, пусть ими занимается Надя, желательно с пиявочкой за ухом.

О генерале Бербикове я узнал только то, что он был тихо уволен в отставку. Надо думать, кое-кто из его агентуры сошел со сцены менее благополучно…

Эвелину Гавриловну я больше никогда не видел и не стал расспрашивать о ее судьбе. Вряд ли эта информация была способна улучшить мое настроение. Что ни говори, а устранение предателей – дело, конечно, святое, но грязное. Это вам не запихнуть в печку десяток бесчувственных компакт-дисков.

Но разве она не знала, чем рискует?

Я смотрел в перископ на лунный ландшафт, на резко вырубленные скалы и обрывы кольцевого вала, на ровное серое дно кратера Дженнер, кое-где битое метеоритами, свалившимися сюда еще тогда, когда на Земле жили трилобиты, на черное бездонное небо над морем Южным, а думал совершенно о другом. Люди суетятся, они всегда суетились. Это только лунные валуны, серые и скучные, лежат без движения, отбрасывая на реголит резкие тени, и ни на что иное не способны. Непостижимо, каким невероятным вывертом из мертвой природы мог произойти двуногий, двурукий, горластый комок живой плоти, беспомощный и свирепый, ленивый и безумно деятельный, рвущийся к свободе и не умеющий не служить… Все кому-то служат, даже лучшие, любимые. Даже Надя. Стерляжий – верный пес Корпорации. Покойный Берш – столь же верный фокстерьер Бербикова, специально выращенный и натасканный на одну-единственную лису, и не его вина, что та лиса оказалась ему не по зубам. Бербиков, разумеется, служит тоже… то есть служил. Все повязаны, никто не свободен, разница лишь в выучке, длине поводка и размерах кормушки. Разве что Робинзон на острове? Так и тот служил главной идее своей жизни: выбраться с проклятого острова, потерять его за горизонтом и вовек больше не видеть…

А кто я? Кому служу на самом деле?

Себе самому?

Близко к цели, но все же в «молоко». Этак и старатели Хлюста служили себе, имея процент с добытой платины.

Ну ладно, эти-то бесспорно пахали на Корпорацию. И Капустян, влюбленный в «Гриф» до того, что его едва ли не силой приходится тащить на Землю, пока невесомость не сделала студень из его мышц и резину из костей, пашет на Корпорацию же, хотя, конечно, может сколько угодно воображать, что благодаря ему человечество делает очередной скачок в космических технологиях. А Исмаилов с Митрохиным, а совет директоров? Может, и они, как полагает Стерляжий, не могут, не умеют служить сами себе, а служат поровну стране и человечеству? Черт их знает. Вообразить-то можно всякое… Боюсь, что в любом случае, даже служа исключительно своему желудку, карману и прихотям, ты неминуемо, иногда сам того не замечая, служишь кому-то или чему-то другому, а большему или меньшему, прекрасному или гнусному – это уж как повезет. Даже не выходящие из комы больные – и те служат врачам, обеспечивая им работу…

Нельзя жить и не служить. Невозможно.

Меня так порадовала абсолютная эта истина, а главное то, что я дошел до нее своими собственными не чересчур перетруженными мозгами, что я заулыбался, не отрываясь от перископа, и Надя спросила, что я там высмотрел забавного – уж не надпись ли «Туалет платный: 5 руб.» на валуне, имеющем некоторое сходство с соответствующей кабинкой? Никакой надписи я не заметил, да и валуна тоже, но утвердительно промычал в ответ. На самом деле мне просто не хотелось встречаться с Надей взглядом, несмотря на страстный ее поцелуй. Всему свое время. Во-первых, для нее я был все еще слишком похож на «одного урода», во-вторых, сам чувствовал неловкость, а в-третьих, я терпеть не могу, когда меня прощают. Себя и других я прощаю – если прощаю – сам.

Мужской шовинизм? Может быть, но зато это мой шовинизм, и он мне дорог. И все остальное, что есть во мне, – мое и только мое. Чем поделиться с другими, я тоже решу сам, а вас никто не просил стоять рядом со мной, если вам это неприятно. Делайте, как знаете: ваше «я», умещающееся на десяти компактах, всегда при вас.

Ведь, в конце концов, генерал Бербиков сказал сущую правду: всегда лучше быть самим собой.

Двойную тяжесть природа придумала специально для того, чтобы изводить людей. Мне не хотелось и думать о том, для чего ей понадобилось выдумать тройную, четверную и так далее.

Лифт снова тащил меня на «Гриф». Стерляжий спешил; будь его воля – он погнал бы кабину не на двух, а на четырех «же». Нещадно болели мышцы, не получившие достаточного отдыха на Луне Крайней, – все мышцы, включая лицевые. По-моему, даже те из них, что ответственны за шевеление ушами.

Язык, и тот распластался во рту больной распухшей лягушкой. Я еще раз основательно прикусил его во время борьбы за жизнь Олега Берша и против своей собственной жизни. Вот дурак!..

Нет, ошибочка. Не я дурак, а Берш натуральная скотина. Уходить в небытие надо достойно, а не кусать свой язык, который также и мой. Что за подход: ни себе, ни людям… Да я же помню, о чем думал этот сукин сын, собака на сене, прежде чем ему пришлось навсегда убраться из мого тела! Тело, видите ли, его собственное – вот о чем он думал!

Наглое вранье. Оно мое собственное!

Надя и Аскольд остались на Луне. Стерляжий спешил на Землю – вернуть ФСБ «позаимствованную» аппаратуру. Я же по настоянию врача должен был проторчать не менее двух суток на «Грифе», дабы понежить невесомостью свой «перетруженный опорно-двигательный аппарат».

– Хочешь посмотреть на Луну, пока мы недалеко? – спросил Стерляжий. – Красивый булыжник. Сейчас половинная фаза, лучи падают косо… красиво, в общем.

– Здесь же нет иллюминаторов, – возразил я.

– Иллюминаторов нет, а наружные камеры есть. Монитор вон в той стенной панели, ее надо просто выдвинуть.

До панели было шага три, делать их мне не хотелось, и я моментально изобрел причину отказа:

– Да ну… Мне бы простым глазом, а не на экране…

– Простым глазом с Земли посмотришь или с «Грифа» во время наружных работ, а здесь – только так…

Стерляжий зевнул.

– Устал? – спросил я его.

– Есть такое дело…

– Я тут ни при чем, – напомнил я.

– Знаю. А морду тебе набить все равно хочется.

– Между прочим, взаимно…

Он поперхнулся на очередном зевке.

– Мне-то за что?

– За порчу имущества, находящегося во временном пользовании у другого лица, – объявил я. – Мое тело, что, не мое имущество?

– А-а, – сказал он и, душераздирающе хрустнув челюстью, довел зевок до конца. – Ну да, твое, твое… Оно при тебе. Чем ты недоволен?

– А Грыжа?

– Нет у тебя грыжи, доктор смотрел… А если ты о планете Клондайк, то можешь гордиться: ничего особенного она с тобой не сделала. С другими бывает хуже, очень даже хуже. Тот старатель, которого ты на себе вытащил…

– Ты и об этом знаешь? – перебил я.

– Доложили. Так вот, он до сих пор в госпитале. Тепловой удар – тьфу, там еще и смещение позвонков, и с требухой не все в порядке. Больше ему по Клондайку не гулять – я вообще удивляюсь, как его медицина пропустила…

– Если бы только медицина…

Стерляжий покосился на меня.

– Да, если бы только… Не трудись, мне и об этом доложили.

– Я и не собирался трудиться…

– Твое дело. Но вот что: будь он даже здоров и могуч, как бульдозер, Клондайка ему больше не видать, а о Корпорации он ничего толком не знает и не интересен даже ФСБ. Так что его память при нем останется, пусть с ней и живет.

Я помолчал, обдумывая его слова. Да, пожалуй, Стерляжий был прав, хотя я на его месте обязательно настоял бы, чтобы Витьку сделали инъекцию и стерли память по второму варианту. Из милосердия. Жить и помнить, всегда помнить, что однажды ты был ПРИЧАСТЕН, но упустил по глупости свой шанс – слишком мучительно. Невозможно даже продать сведения – и мало их, и не найдется покупателя на шизоидный бред. Остается только спиться и, заедая плавленым сырком стакан вонючей водки, бия себя в грудь, рассказывать собутыльникам о волшебной планете Клондайк, где самородков как грязи, и о лунной станции, и о космическом лифте… пока юродивому дурачку не дадут в лоб, чтоб не врал.

Ужасно. Чудовищно. Желал бы я мести – ничего жесточе не придумал бы.

– Что молчишь? – спросил Стерляжий. – Этот твой знакомец, Хлюстиков, многих на уши поставил, аж до меня достучался, хотя обычно я со старателями дел не имею, и подробно изложил, какой ты геройский парень… то есть не ты, а Берш. А правда Берш хороший парень?

– О покойниках либо хорошо, либо ничего, – сухо ответил я.

– Хороший, – убежденно сказал Стерляжий. – Очень хороший, очень правильный. Лучше тебя, уж извини. Жаль только, что он работал против Корпорации и переубеждать его было бессмысленно… – Вадим Вадимович вздохнул.

– А надо было работать на Корпорацию?

– Работать надо на себя, а не на дядю. Кто не умеет работать на свой успех, тот будет работать на успех других. Или, чего доброго, начнет бороться за светлые идеалы, что в конце концов сведется к тому же. Корпорация, между прочим, состоит из людей, и каждый из них работает на себя, а все вместе – на Будущее. Как задумано, так и осуществлено. Берш не хотел это понять, а то бы мы его точно перевербовали…

– Подправили бы чуть-чуть ментоматрицу, – со злостью предложил я. – Программа-реморализатор. Сидишь, попиваешь пивко, а между делом скармливаешь ей диск за диском, задаешь параметры…

– Думаешь, это так просто? Не умеем.

– Научитесь! – рявкнул я.

– Мы? Они научатся раньше, – Стерляжий подчеркнул слово «они», – а мы украдем, как обычно. Кто применит первым, пусть пеняет на себя. Растерзаем тем же оружием.

– Какие вы правильные, – не выдержал я. – Откуда такая этика?

– Нормальная этика. Живи и давай жить другим.

– Это я уже слышал…

– Пора бы и запомнить. Мы никого не обираем – наоборот, пытаются обобрать нас. Мы никого не гнем под себя – гнут нас. Мы защищаемся, но в нападение не переходим. Это принцип. Будь Митрохин и Исмаилов политиками, принцип был бы иным, но они бывшие геологи. И просто люди.

Плавящаяся в печке стопка дисков… Канализационный коллектор… Кабина лифта с задыхающимися спецназовцами…

– Корпорация, однако, убивает, – напомнил я.

– Верно. Она убивает, когда хотят убить ее, и только для того, чтобы избежать большего числа жертв. Но принцип остается принципом.

– Так не бывает, – возразил я. – Не дадут. Государство в государстве – неустойчивая система…

– Италия и Ватикан. Есть еще вопросы?

– Ну, это исключение… – на секунду растерялся я, однако с мысли не сбился. – Россия не Италия, а Корпорация не Ватикан. Да и те когда-то грызлись за милую душу… Корпорацию не оставят в покое, ей не отдадут малое из опасения, что ей понадобится все. И тогда ее просто вынудят перейти в наступление…

На мясистом лице Стерляжего застыла странная улыбка.

– А ты не хочешь?

– Превращаться из симбионта в гангренозную опухоль? Извини, нет.

– И я не хочу. И Митрохин с Исмаиловым не хотят, и ни один человек в совете директоров этого не хочет, и никто не хочет.

– Но ведь когда-нибудь придется? Или сразу лапки кверху и в солнечный Магадан? Может, и не пропадем: ты как администратор-погоняла выбьешься в бригадиры, а я буду заведовать радиоузлом…

– Неужели не видишь выхода? – Стерляжий улыбался загадочно, что озадачивало. – Так-таки и не видишь? А ведь он был тебе показан.

– Что-то не припоминаю.

– Планета, на которой можно дышать. Планета, куда мы готовились отправиться на разведку, перед тем как ты… пардон, не ты, а Берш… ладно, замнем. Планета, на которой пропал Ваня Песков.

– Извини, он все-таки пропал!

– Нас было бы четверо. И будет. Плюс хорошее снаряжение, чего не было у Вани. У нас хорошие шансы. Ты по-прежнему согласен принять участие?

– Почему бы нет.

– А вдруг передумал? Я ведь никого туда силой не гоню. Если просто постоишь возле Кошачьего Лаза, и то от тебя польза будет. Сам знаешь, у нас устойчивый канал только с Клондайком. А вообще люди были на трех планетах: Клондайк, Медуза и та, откуда не вернулся Ваня. Клондайк ты видел. Медуза – сплошь болота, мерзкая фауна и агрессивная микрофлора, туда без защитных средств ни ногой. Одна надежда на ту, последнюю…

– Развести стороны? – спросил я, прозревая.

– Вот именно. Поиск колонии. Само собой, Корпорация могла бы купить атолл где-нибудь в архипелаге Туамоту или даже насыпать для себя остров на любой океанской отмели в нейтральных водах, гонять оттуда лифт, построить инфраструктуру и объявить себя суверенным государством, но зачем это делать, если в покое ее все равно не оставят? Не те, так другие. Был такой проект – забраковали… Лучше уйти с Земли совсем, и тогда все проблемы будут решены, все счета оплачены. Вот он, выход. Будем наезжать в гости. Попросит Россия помощи – поможем, если будем убеждены в том, что помощь не пойдет ей во вред. Попросит Земля – рассмотрим. И будем мы не симбионты и не паразиты, а просто соседи и союзники. Как тебе перспектива?

– Ничего, – сказал я. Наверное, месяц назад от слов Стерляжего у меня голова пошла бы кругом, но прогулки по Клондайку-Грыже чего-нибудь да стоят. – Как та планета называется?

– Пока никак. Устроимся на ней – назовем как-нибудь, а не устроимся, так и название ей ни к чему… Хочешь предложить свой вариант?

– Надежда, – сказал я. – Пусть будет Надежда.

Стерляжий подозрительно покосился на меня.

– В честь кого?

– В честь надежды избежать междоусобицы, – объяснил я и захлопал глазами как можно наивнее.

– А, – глубокомысленно сказал он. – А я думал…

– Что?

– Нет, ничего. Хорошее имя. И девушка тоже хорошая.

Глава 3.

В положенное время наступила невесомость – «Гриф» перехватывал управление, – кабина сделала оверкиль, вздрогнула, и снова рывком навалилась тяжесть. На время маневра я не стал вылезать из ложемента, да это и запрещалось пренеприятно мигающими надписями и тревожным кваканьем зуммера. Я был уже не тот и не испытывал большого искушения полетать по кабине несколько секунд и успеть вернуться в ложемент, прежде чем меня приложит обо что-нибудь твердое, как ядро о крепостную стену. Напротив, я пристегнулся ремнем. Что я, невесомости не нюхал? Или двойной тяжести? Или мгновенного перехода от одного к другому?

А кроме того, ничто так не мешает щенячьему восторгу, как собачья усталость.

На «Грифе» Стерляжий не пробыл и получаса – умчался вниз, перегрузив аппаратуру в «земной» лифт; одновременно «лунная» кабина унеслась вверх, увозя к последней пересадочной станции очередную бригаду старателей. А я остался.

До сих пор не знаю, было ли поручено кому-нибудь присматривать за мной, а если да, то кому. Персонал был новый, незнакомый. Возможно, кто-то и шлялся поблизости от меня с пиявкой за ухом, а возможно, и нет. Корпорация не уставала удивлять меня более чем странной системой проверки лояльности сотрудников. Если сразу не ликвидировали, значит, доверяют, и доверие простирается достаточно далеко – вплоть до космоса. На «Грифе» ситуация уже иная – только тут, в невесомости, и могут существовать симбиотические пиявки (даже лунные условия, как выяснилось, оказались им не по нраву, что заставило меня крепко призадуматься: что же это за место такое – болота Медузы?), так что существует строгая аксиома: если человек побывал на орбитальной невидимке – он «чист», и без дураков. Даже случай со мной не нарушил аксиому: ведь в первый раз я был я, а во второй – сразу попался.

На Земле и под землей все иначе. Внедренные в структуру Корпорации агенты типа Эвелины Гавриловны всегда существовали и будут существовать, причем на всех уровнях, исключая, возможно, совет директоров (Стерляжий как-то обмолвился, что все члены совета в разное время побывали на «Грифе»). Не исключено, что в штаты Корпорации уже затесалось сколько-то агентов иностранных спецслужб, несмотря на то, что целое подразделение ФСБ обеспечивает информационное прикрытие – нашим-то конкуренты ни к чему. Беда в том, что в природе нет ничего абсолютно герметического. Не существует плотины, сквозь которую не просачивалась бы вода, а уж когда речь идет о людях, разглагольствования об абсолютной надежности тех или иных защитных мер просто смешны. Плотину из рыхлой земли и источенных короедом бревен неминуемо размоет.

Можно с бесконечным терпением наращивать плотину. А можно просто не жить там, где пронесется ревущий мутный вал, когда плотина рухнет. Ведь рухнет же она когда-нибудь.

Информационные плотины рушатся с ужасным грохотом. Корпорация тысячу раз права: пора смываться, чтобы не смыло. Еще год, максимум два, и у нее не останется выхода – либо лечь под тех, кого невозможно уважать, либо, наоборот, подмять под себя все, что шевелится, причем в мировом масштабе. Первое – крушение надежд, второе чревато катастрофой, да и не по Сеньке шапка.

Трудно быть полубогом – не поймут. Бог или дерьмо – выбирай, кем быть. Или уноси ноги и не маячь, раздражая соблазном.

Обо всем этом и еще о многом я думал, отлаживая хронически барахлившее жизнеобеспечение «Грифа». Я так и знал, что мне не удастся спокойно отвисеться в невесомости, баюкая мышцы, суставы и позвоночный столб. Работы навалилось – ни поесть, ни поспать. Капустян, до сих пор не покинувший станцию, несмотря на прибытие нового начальника смены, задерганный и замученный, с черными кругами вокруг красных, как у кролика, глаз, в первый момент хотел было дать мне по морде за дела Берша, но уже к исходу первых суток рвался лобызать меня, называл благодетелем и безумно мне надоел. Наедине с «Грифом» мне было лучше.

Ну здравствуй, старая орбитальная кляча. Соскучилась по мне?

За возрожденным жизнеобеспечением последовала деликатная настройка автоматики швартовки лифтов, чего мне прежде не доверяли. Мало что уцелеет на «Грифе», если кабина налетит на него со скоростью гаубичного снаряда, и не дело, если она, напротив, повиснет без движения в ста километрах от станции.

В программное обеспечение я почти не лез – занимался «железом», по большей части не компьютерным. Компьютеров на «Грифе» вообще было мало, а IBM-совместимых всего один, да и тот служил лишь хранилищем данных и не использовался для управления станцией. Операционная система была своя, на редкость кондовая, зато вирусоустойчивая. Нельзя заразить дуб вирусом гриппа.

Теперь я понимал многое, в том числе и Капустяна, сжившегося со станцией до того, что он, думаю, воспринимал ее полудохлые модули как больные органы своего тела, и требовал новых на пересадку. Новых модулей не поступало; от «Грифа» пора было отказываться совсем: либо увести его выше стационарной орбиты, либо уронить по частям в Тихий океан, либо попросту бросить без всяких затей. Еще год, максимум два…

Я лечил «Гриф», отчего Капустян расцветал и колосился. И я же должен был принять участие в экспедиции на Надежду, чтобы в случае ее успеха похоронить «Гриф». Я не завидовал Капустяну.

Теперь уже никто не ограничивал моей самодеятельности, мои распоряжения выполнялись мгновенно и без дискуссий. Я даже начал покрикивать на бестолковых, и никто не огрызался. Я получил право летать по всей станции и во все вмешиваться – считалось, что мне виднее. Без всякого дела я заглянул в когда-то запретный для меня биомодуль, взглянул на пиявок с Медузы, вяло шевелящихся в колбах с каким-то раствором, после чего покинул помещение с максимально возможной скоростью и твердым убеждением, что скорее соглашусь съесть таракана, чем прикоснуться к этой извивающейся мерзости. Какое счастье, что я не биолог и имею право быть брезгливым! Какое счастье, что я не буддист и не боюсь испортить свою карму мечтой сварить из пиявок суп да и выплеснуть его за борт!

Один раз я позвонил домой – теперь уже никого не спрашивая, можно ли. Долго не решался, но все-таки не вытерпел. Честное слово, не знаю, что я сказал бы, если бы к телефону подошла «мама». Наверное, дал бы отбой.

На пятнадцатом гудке я так и сделал. Квартира была пуста. Сам не пойму, что я испытал – то ли облегчение, то ли совсем наоборот. Потом утешил себя соображением: в отличие от Эвелины Гавриловны «мама» не числилась в штате Корпорации, а стало быть, вряд ли подлежала устранению…

Квартиры я лишился, вот что. Она не моя, а фээсбэшная. И вещи мои пропали: книги, кассеты, забавные самоделки. Положим, мне недолго ходить в бомжах – Корпорация найдет мне жилье, стоит только напомнить, – а вещей жалко…

Стерляжий вернулся на вторые сутки, как и обещал, и рассвирипел, узнав, что «лунная» кабина еще на Луне. Между ним, Капустяном и новым начальником смены произошел разговор на повышенных децибелах, сопровождавшийся обвинениями в саботаже. Стерляжий выписал чертей обоим. Меня не пригласили, но я подслушивал без всяких угрызений совести – разговор шел обо мне. Меня не поделили. Начальство орбитальной станции «забыло» пригнать кабину с Луны, тем самым выгадав несколько часов моего общения со здешней техникой. Кажется, технике это пошло на пользу, мне тоже, так что я не очень сочувствовал своему боссу и даже не жалел о том, что на этот раз не устроил ни одной крупной хохмы. Эка невидаль – вырезал из эротического фильма несколько кадров с медленно наплывающей голой задницей, совместил на компьютере со звездным небом и пустил на обзорный экран вместо нормальной картинки. Всей работы на пять минут, и никакого удовольствия: никто не пришел ругаться. Я так и не узнал, какова была первая реакция дежурного оператора, когда он узрел этакую штуку, величаво выплывающую из глубин космоса прямо на «Гриф»…

Отдохнуть мне удалось только в лифте. Во сне я видел самородки всевозможных размеров и форм – и округлые, и ветвистые, и всякие, от глыб до чешуек. В трещинах скал попадались даже золотые кристаллы – тяжелые, жирно блестящие октаэдры. И еще много ночей потом мне снились только самородки. Как в наказание. А при чем тут я, когда на Грыже-Клондайке мыкался вовсе не я, а майор ФСБ? И вдобавок покойный майор?

– Не жалеешь? – спросил меня Стерляжий уже на подлете к Луне. Как будто чувствовал мое состояние.

– О чем?

– Что память Берша тебе оставили.

– Лучше бы подобрали мне другое тело, – проворчал я. – Состарили меня на пять лет, а за что?..

– Я о памяти…

– А почему, интересно, я о ней должен жалеть?

Стерляжий хмыкнул:

– Хотя бы потому, что тебе срочную пришлось служить два раза.

– Нет, не то… – Я поморщился. – Знаешь, Вадим, память Берша это… в общем, я как будто посмотрел фильм, очень хороший по-своему фильм. Режиссер – гений, каких не бывало. Сценарист, правда, подкачал…

Стерляжий усмехнулся и ничего не сказал.

– А главное, теперь меня можно не учить стрелять, – продолжал я. – Может, пригодится на Надежде. У покойника была кое-какая подготовка, он со мною поделился…

На этот раз я все же осмотрел наш естественный спутник с подлета, и больше по обязанности, чем из любопытства. Ну нельзя же – второй раз лечу на Луну, а ничего толком не видел. Не поймут. Заповедь культурного туриста: осмотри достопримечательность, прежде чем украсить ее автографом. Решено: при первой возможности выберусь на прогулку и на ближайшей к Луне Крайней скале нацарапаю свои инициалы.

Изрытая оспинами физиономия Луны мне не понравилась – красиво было только на терминаторе, где освещенный косыми лучами вал какого-то кратера светящимся бубликом висел над поверхностью. Потом линия терминатора убежала за горизонт, и я выключил монитор.

– Что, неинтересно? – спросил, позевывая, Стерляжий.

– Угу.

– А мне интересно, – сказал он, – попадем мы в шахту или нет. Либрация заканчивается, нас ведут на пределе. Энергошнур того и гляди уйдет за горизонт.

Он совершенно не нервничал.

– Успеем? – опасливо спросил я. Врезаться в лунные скалы наподобие бродяги-метеорита мне совершенно не улыбалось.

– Должны успеть, но только не мы, а они. Мы – груз, с нас взятки гладки…

Если бы я ехал в космическом лифте в первый раз, а не в шестой, то обязательно спросил бы, не зависит ли что-нибудь и от нас. К сожалению, я точно знал: не зависит. Слабосильные движки ориентации кабины годятся лишь на то, чтобы отсрочить падение на секунду-другую. Не все ли равно, в каком именно месте выбить в Луне яму, да и нет у нас времени возиться с цепями управления. Перевести управление кабиной снова на «Гриф»? При нужде это сделают и без нас, если успеют. Могут и не успеть…

Быть грузом без права действия мне не очень понравилось, и я стал брать пример со Стерляжего, весь вид которого говорил: «Сделаю, что могу, а там будь, что будет», причем говорил снисходительно, с явным прицелом в мою сторону. Урок фатализма пошел мне на пользу, а главное, принес плоды: нас успели прилунить так штатно, что стало даже скучно.

– Поторопились, – покачал головой Стерляжий. – Ты гляди, где люк.

Люк был надо мной. Пришлось карабкаться. Кабина лежала на боку, чуть заметно осев на корму. Краевое положение станции на лунном диске заставило строителей выкопать для лифта почти горизонтальную шахту. Она пугающе смотрела из вала кратера Дженнер, словно жерло громаднейшей пушки, готовое грянуть картечью по лунатикам и прочим инопланетникам, буде таковые объявятся и рискнут покуситься на недвижимую собственность Корпорации.

Странные дела: Корпорации нужно все – и ничего. Ее не интересует ни Марс, ни астероиды, ни спутники Юпитера, куда в принципе можно было бы забросить лифт; да и Луна ей нужна только как удаленное безопасное место – серьезных научных исследований тут не проводится. Корпорации подавай иные миры под иными звездами, для остального человечества не актуальные. Журавля в небе ей подавай, здоровенного белого журавля, и пусть синицы шмыгают мимо.

Каждые четырнадцать часов весь персонал Луны Крайней, не исключая и прикомандированных, превращался в грузчиков – с Грыжи шел металл. Кто-нибудь облачался в скафандр, лез в Кошачий Лаз и, кряхтя от натуги, подавал оттуда самородки; их тащили к масс-спектрографу, затем к весам и далее на склад. До установления надежной связи с «Грифом» оставалось еще несколько дней, и кабина лифта стояла без дела.

В обратную сторону шли кислородные баллоны, пища, вода, медикаменты. Однажды с Грыжи эвакуировали больного. Острый живот – самое гнусное из всего, что может учинить подлюка-судьба с оторванным от медицины человеком. Врач Луны Крайней определил перитонит и прооперировал бедолагу. И это был единственный на моей памяти случай, когда хотя бы один человек на станции был освобожден от погрузочно-разгрузочных работ – хирург с дрожащими руками не хирург, а маньяк-расчленитель. Даже Надя таскала металл, правда, ей подсовывали самородки поменьше. А еще она с Аскольдом дважды побывала на Грыже – не ради металла, а просто чтобы не отвыкнуть от тяжести. Стерляжий ничего не говорил, но смотрел в мою сторону неласково: «Вибрион» порушил все сроки. Где прикажете восстанавливаться после невесомости «Грифа» и легкой Луны? Непосредственно на Надежде, планете с почти земной тяжестью? Восстановишься, пожалуй… до первого местного хищника.

Повысив свою квалификацию грузчика, я бежал к компьютеру и старался не терять времени зря. Я просматривал видеоролики, снятые сквозь дыру Кошачьего Лаза, изучал собранные данные. Девять миров, девять планет. За одну из них – Грыжу-Клондайк – людям удалось зацепиться. На другую – Медузу – время от времени отправлялись краткосрочные экспедиции. Я смотрел на ее безбрежные болота и на отлов пиявок, пока меня не начинало тошнить. По-моему, пиявки являлись единственным полезным ресурсом этого мокрого царства. Было в этой планете что-то глубоко неправильное.

Надежда. Тут имелось несколько видеороликов, в том числе и тот, что я уже видел однажды. Ничего особенного, статичный пейзаж. Один раз в правом верхнем углу кадра быстро промелькнуло что-то темное, настолько быстро, что совершенно смазалось на кадре. Не то птица, не то очень крупное насекомое, не то местная летучая мышь.

Планета под условным номером 4. Двухсекундный ролик. Скалы, камни, осыпи. Все статично, набор кадров-близнецов. Никаких признаков жизни. Атмосфера, насколько можно судить, азотно-метановая, плотная. Огромное распухшее солнце кирпичного цвета. Возможно, не полноценная звезда, а ублюдочный коричневый карлик. Контакт – единственный (дата, время), повторить не удалось.

Планета 5. Ролик продолжительностью в полсекунды. Пустыня. Красно-коричневый песок. Дюны. Некоторое сходство с Марсом, но не Марс. Светило – оранжевое. Атмосфера разреженная, предположительно углекислотная. Россыпь ярких звезд на дневном фиолетовом небе. Попытки моделирования с целью определения местоположения данной планеты в Галактике успеха не принесли. Контакт – единственный.

Планета 6, условные названия: «Квашня», «Пузырь», «Клейстер». Один неполный кадр. Действительно, клейстер. Серая мгла, вызывающая ощущение липкости, чуть более светлая вверху, чуть более темная внизу, без признаков структуры. Вероятно, обширная газовая планета – некий слой, более близкий к поверхности, чем к центру. Уже не газ, но еще не жидкость. Шлюзовую мгновенно забило клейстером под давлением, едва стенки не выломало… Углекислота, аммиак и очень много простой органики до аминокислот включительно. Контакт – единственный.

Не удивлен. Будь я Лазом, мне тоже было бы крайне противно открываться в Клейстер. Страшно подумать, что было бы, если бы в той коллоидной взвеси имелся кислород в достаточном количестве. Вот ЭТИМ – дышать? Наполнять студнем легкие? Жить и работать, чувствуя себя захлебнувшимся утопленником? Бр-р… Хотя, наверное, можно привыкнуть. Можно даже представить себе целые города, дрейфующие в плотной атмосфере на манер громадных дирижаблей или великанских субмарин…

К счастью, нам это не грозит: кислорода там нет и в ближайшем будущем не предвидится.

Планета 7, условное название «Тундра». Аж два ролика, на две с половиной и четыре секунды. Одно и то же место. Обширная плоская равнина, вдали пупырышки невысоких холмов. Сильный и, видимо, холодный ветер пригибает к бесплодной почве бурые шевелящиеся растения, отдаленно напоминающие морскую капусту. Тот же ветер несет рои мелких, похожих на насекомых существ, и растения (или это сидячие животные?) пытаются хватать их на лету. Четырехсекундный ролик – ночной, но света трех лун вполне достаточно для качественной съемки. Специфически ночных животных не обнаружено – вернее всего, они просто не попали в кадр. Атмосфера – азот, аргон и десять процентов кислорода. Маловато. На втором ролике виден моток шнура а-ля лассо – наивная попытка проверить, закроется ли Лаз самопроизвольно, если в нем находится материальное тело. Закрылся и уполовинил шнур. Все попытки установить третий контакт окончились ничем. Может, оно и к лучшему: дышать на такой планете все равно, что на вершине Эвереста. Подробности исследования местного насекомого (один экземпляр занесло-таки ветром в шлюзовую камеру) и микроорганизмов меня не заинтересовали.

Планета 8, она же «Сочи». Всего два кадра. Синее море, роскошная литораль, желтый песочек, комки водорослей, лениво набегающие на пляж ласковые волны. Воображение услужливо рисует чаек над волнами и белый пароход на горизонте, чего нет и быть не может. Состав атмосферы неизвестен, сила тяжести тоже. Да и вода ли плещется в тамошнем море? Может, кислота или вообще жидкий аммиак? Вообще попыток заставить Кошачий Лаз вновь наладить контакт с этой планетой было больше, чем со всеми остальными, вместе взятыми. Что и понятно. Толку – никакого.

Наконец, планета 9, имени не получившая. Гаруна Тазиева бы туда. Дымящиеся скалы, важно ползущие лавовые потоки, желтые корочки серы на камнях, ковровая бомбежка вулканическими бомбами и пепел, пепел… Единственный, зато семисекундный контакт позволил взять относительно чистую пробу воздуха – типичные вулканические газы. Кислорода ничтожно мало, да и тот, видимо, попал в колбу из шлюзовой камеры. Температура, как в духовке. Ни флоры, ни фауны не обнаружено даже в жареном виде.

Существовали еще, правда, не подтвержденные документально свидетельства того, что Кошачий Лаз в принципе способен открываться и в другие миры, если запастись терпением и как следует поиграть с управляющими параметрами. Все эти свидетельства, собранные в отдельный раздел, относились к тем мезозойским временам, когда возле Лаза еще не была установлена автоматическая сверхскоростная камера, и даже к архею, то есть к началу работы с Лазом в сарае Митрохина. В лучшем случае в кольце что-то мелькало и исчезало через долю секунды, однако даже глубокий гипноз не всегда позволял вытащить из наблюдателя хотя бы приблизительное описание того, что же он все-таки видел – если вообще видел. Поскольку иные видения сопровождались хлопками воздуха, устремившегося в кольцо или из кольца, а один раз в воздухе перед Лазом явственно повеяло гнилостным амбре, приходилось признать, что не все видения были зрительными галлюцинациями. Вероятно, список теоретически доступных миров можно было продолжить.

Я, однако, не стал возиться с неподтвержденным, ограничившись девятью документально подтвержденными контактами. Что общего между этими планетами? Почему Кошачий Лаз охотнее контактирует с одними мирами и не любит других? Роскошная восьмая планета – чем она хуже девятой? Я не Тазиев и с девятой бежал бы быстрее лани, даром что Гарун он, а не я. А чем огненная девятая лучше мирной четвертой? Годятся ли тут человеческие представления? С другой стороны, Лазу явно не нравится киселеобразная шестая, и мне, кстати, тоже…

Одно из двух: либо Лаз предназначен для человека или, во всяком случае, белкового существа (если он машина), либо (если он животное) «он с нами одной крови».

Уже кое-что. И одновременно – бесконечно малые крохи знания, не очень-то отличающиеся от обыкновенного нуля.

Что можно знать о вкусах кольцеобразного устройства (или существа?) по кличке Кошачий Лаз? Чем оно питается, какие условия предпочитает? Даже об этом нам практически ничего не известно. Можно бездоказательно предположить, что оно кормится, допустим, энергией нейтрино или совсем уже малопонятной энергией вакуума, но эти предположения ни к чему не ведут. Далее, предпочитаемые Лазом миры чудовищно разбросаны по Вселенной. Ни один из них не может быть с полной уверенностью отнесен к нашему родимому Млечному Пути – что до Клондайка, то я сам в этом убедился. Почему Лаз ни в какую не желает пробить канал, скажем, к Проксиме Центавра, где звездное небо почти такое же, как у нас, и ничего не стоит определиться? Быть может, пространство искривлено таким образом, что иначе не получается? Или Лаз работает в очень узком диапазоне дальностей, подобно орудию с ограниченным углом наводки? Или он «ходит» только проверенными ранее путями? Или Митрохину и Исмаилову с самого начала достался дефектный (больной?) экземпляр?

Если он и болен, то болен не психически, это точно. Он точно знает, куда открываться можно, а куда не стоит. Лаз всегда выводит туда, где сложно организованная материя может существовать и где, кстати, облаченный в соответствующую амуницию человек погибнет не сразу. Ни разу выход Лаза не возник в космической пустоте, в скальных породах или внутри звезды. Но почему при его возможностях он столь ограничен в выборе маршрутов?

С какой скоростью срабатывает Лаз? Наносекунды? Пикосекунды? Даже этого мы не знаем – попросту не в состоянии измерить. Вполне можно допустить, что время его срабатывания нулевое в физическом смысле. Между прочим, с точки зрения теории относительности абсолютно безразлично, как быстро Лаз пробивает канал в иную галактику – за микросекунды или за тысячу лет. Обе эти величины исчезающе малы по сравнению с расстоянием хотя бы до Грыжи.

Наконец, что он такое и как попал на Землю – тоже никто не знает. Подарок человечеству от высокоразумных инопланетян? Самостоятельно распространяющийся по Вселенной вид живой материи? В последнем я был практически убежден, правда, чисто умозрительно. В конце концов, я тоже единица человечества и как таковой считаю зазорным принимать подарки от тех, кто гораздо сильнее меня. Гордыня, скажете? Ну и пожалуйста.

А кроме того, дарить человечеству что-либо резко выходящее за его обычные возможности – никак не показатель высокого разума, скорее уж провокаторские штучки. Бойся данайцев…

С другой стороны, зачем сверхмогучим врагам провоцировать человечество, если его можно просто-напросто сдуть с планеты, как мусор? Логика вязнет, концы с концами не сходятся…

На Землю попало: два генератора энергошнура, два приемника и одно кольцо Лаза. Теперь известно, что генератор может родить приемник. Предположительно и приемник может переродиться в Лаз. Казалось бы, налицо типичная метаморфоза по типу «личинка – куколка – насекомое». Животное, нет?

Черт его знает. Блестящая, хотя и не металлическая, пластина на поверхности генератора, пластина, прикосновение к которой включает энергошнур, – зачем она? Ведь первое, что приходит в голову человеку, впервые увидевшему генератор, – коснуться ладонью пластины. В результате нашедший артефакт «черный» старатель остался без головы, а более осторожный Исмаилов потерял полпальца.

Находка единична – в случае подарка человечеству так и должно было быть. Трудно предположить, чтобы могучие иноприлетяне начали разбрасывать по Земле артефакты, как конфетти. Если же речь идет о животном, способном к самостоятельному расселению по метагалактике, приходится признать, что данная форма жизни чрезвычайно редка. Ни на Клондайке, ни на Медузе не найдено ничего подобного, да и на Земле артефакт провалялся немало тысячелетий, прежде чем на него случайно наткнулись. По всей видимости, попавший к нам единственный энергогенератор пережил несколько делений и метаморфоз, завершившихся появлением Лаза, после чего впал в спячку. Не исключено, что все эти квазиорганизмы находятся в спячке до сих пор, ибо не замечено, чтобы Кошачий Лаз хотя бы один раз открылся спонтанно, как не замечены и самопроизвольные «включения» генераторов и приемников. Что до управления ими, то ведь и Гальвани успешно управлял лапкой дохлой лягушки, а из кристалла рубина, устроенного много проще энергогенератора, совсем не трудно извлечь лазерный луч.

Управлять мы умеем. С пониманием дело обстоит много хуже.

Ни до чего определенного я так и не додумался, ни одного противоречия не разрешил и с горя начал читать соображения, высказанные людьми поумнее меня. Сложные построения прикормленных Корпорацией ученых экспертов повергли меня в беспросветное уныние. С немалым трудом продравшись сквозь баррикады неудобопонятной терминологии, я обнаружил замаскированное «ничего пока не известно» и откровенное, очень знакомое «дайте еще денег». Что до вскрытия «объектов исследования» или просвечивания оных жесткими лучами, то таковые эксперименты ввиду запредельной энергетики «объектов» были запрещены руководством Корпорации раз и навсегда. Даже на Луне. Луна человечеству еще пригодится. Проект создания испытательного полигона на одном из астероидов также был отклонен – то ли по причине дороговизны, то ли из-за боязни, что и такого удаления от Земли окажется недостаточно. Что до меня, то я бы предложил провести испытания на Медузе – мне пиявок не жалко.

Потом опять наступало время таскать платину, и я шел стирать разницу между умственным и физическим трудом. Вернувшись к компьютеру, читал результаты очередного гадания на кофейной гуще: мол, не исключено, что объекты 1, 2 и 3 (генератор, приемник и кольцо) представляют собой особую форму материи, вернее, даже праматерии, самопроизвольно образовавшуюся вскоре после Большого взрыва, когда ни о каких звездах и галактиках еще не могло быть и речи. Мол, каждый объект является, возможно, законсервированной будущей мини-вселенной, и если однажды он спонтанно рванет… Далее шли семиэтажные формулы, «осторожные предположения», снова формулы и такая скучная нудятина, что зубы ныли.

– У тебя глаза красные, – сказала Надя, незаметно подкравшись сзади. – Как у Аскольда.

– Как ты можешь видеть мои глаза? – без особого удивления спросил я, поворачиваясь. – Они у меня пока не на затылке.

– Вот именно «пока». Досидишься – будут. Не пора ли делом заняться? Стерляжий уже вовсю икру мечет.

– Ну и что? – спросил я.

– Как что? Отправляемся через сорок восемь часов. Тянуть нельзя – отвыкнем от нормального веса, придется снова восстанавливаться. Ждать либрации, потом тащиться на Землю, потом опять сюда… Нам это надо?

– А Грыжа на что? – сказал я, пытаясь поймать Надю за талию и привлечь к себе.

Она ловко ускользнула.

– Грыжа – средство опасное, сам знаешь. То ли восстановишься, то ли наоборот… Свят, убери руки!.. Хочешь, чтобы из-за тебя опять все сорвалось, да?

– В тот раз экспедиция сорвалась не из-за меня, – холодно напомнил я и убрал руки.

– Извини, я нечаянно… Просто до сих пор жалко. Какой момент был! Все готовы, в отличной форме, и на Грыже как раз был пересменок… А тут ты… то есть не ты, а этот Берш… Прости, Свят, я нечаянно…

– Прощаю, – сказал я мрачно. – Мне только интересно: долго мне еще придется доказывать всем и каждому, что я не верблюд?

Она вздохнула:

– Боюсь, что долго… Ты только не бери в голову, это получится само собой, я знаю…

– Да ладно, – махнул я рукой. – Я все понимаю. А только я не слепой. Трудно переключиться, да? Аскольд мне руку жмет, а сам волком смотрит. Стерляжий, по-моему, до сих пор сам с собой воюет: сознание ему говорит одно, а подсознание – другое…

– Аскольд на тебя не потому так смотрит, что ты был Бершом, – сказала Надя. – Мне ты можешь верить. Он тебе другого простить не может – того, что ты, а не он предложил назвать планету Надеждой. Кстати, спасибо тебе огромное…

– Не за что.

– Есть за что. – В ее глазах мелькнула лукавинка. – А скажи-ка: как бы ты назвал планету, если бы меня звали, например, Полиной?

– Тогда планета стала бы Поляной, – объявил я. – А что, вполне адекватно. Есть там поляны, я видел.

– А если бы м-м… Евлампией?

– Тогда Лампой. Яркой такой. Тамошнее солнце хорошо светит и прямо в глаз. Как у дантиста: надо в рот, а она в глаз.

– А если…

– Хватит, а?

– Ладно, хватит. Все равно ведь придумаешь, знаю я тебя…

Надя приблизилась и положила ладони мне на плечи. Мне сейчас же захотелось обнять ее, но я чувствовал, что она начеку и готова отстраниться. И все равно я таял, как снеговик в апреле. Как кусок льда под солнцем Надежды.

– Только не сейчас, Свят, – прошептала она. – Не время. Потом, после экспедиции…

– Почему не до? – спросил я. – Аскольд приревнует?

– И это тоже, – согласилась она. – Сейчас ни к чему. Но главное – наша безопасность зависит от тебя. Может, ты все же немного поработаешь?

– А я чем занимаюсь? – возмутился я. – В игрушки играю?

– По-моему, ты носишь воду решетом. Разве нет?

– Пока не знаю. Пытаюсь вот с Лазом разобраться…

– С блоком управления?

– Нет, с самим Лазом. Отчего да почему.

– Ну и как, есть результаты?

– Нет. – Я покачал головой и страдальчески сморщился.

– Чего и следовало ожидать, – спокойно сказала Надя. – Займись лучше блоком. Оно насущнее.

– Тебя Стерляжий прислал? – заподозрил я.

Надя рассмеялась:

– Он сам готов прийти и дать тебе накачку. Тебе очень нужен очередной втык?

– Дилетант он насчет втыков, – пробормотал я, – куда ему до генерала Бербикова.

– Все равно незачем дразнить гусей и начальство. Я почувствовала, что он на взводе, и пришла раньше. Скажи честно, я не права?

Я не стал спорить. Когда дело касалось людей, Надя всегда была права, я это знал. А когда дело доходило до техники, прав был я. Поэтому, как только Надя ушла, я вздохнул, выключил монитор и побрел быть правым.

Глава 4.

– Не обеспечишь стабильный контакт – останешься здесь и будешь обеспечивать, – посулил Стерляжий серьезным голосом, прозвучавшим сквозь дыхательную маску глухо и несколько бубняще. – В крайнем случае мы там и без тебя справимся.

– Обеспечу, – небрежно бросил я.

Я знал, что говорил. Я отладил блок управления и испытал его в работе. Канал связи с Надеждой устойчиво держался целые сутки. Сквозь разверстый Кошачий Лаз в шлюзовую нанесло ветром сухих листьев, крылатых семян, травинок и прочего мусора. Лаз работал, как порядочный. Не сомневаюсь, что мы могли бы поймать какое-нибудь из тамошних животных, если бы знали его диету и положили в шлюзовую камеру подходящую приманку.

Контакт с Надеждой держался бы и дольше, но я вырубил его сам и попробовал варьировать параметры управляющих команд. В результате фильмотека обогатилась новыми роликами с Квашни, Тундры и марсоподобной планеты номер пять. Более того, мне удалось пополнить «лавку миров» еще двумя планетами и получить несколько интересных видеокадров. Изучать их во всех подробностях я не стал – у меня и без того дел хватало, и я не собирался оставлять безработными экспертов Корпорации.

Я проверил оба блока управления Лазом, основной и резервный, более того, я вынул и протестировал отдельно каждую печатную плату. Все работало, как швейцарские часы, но это-то мне и не нравилось. Пусть никто не в силах объяснить физическую природу закона подлости (или закона Мэрфи, если угодно), но закон этот действует и последствия его разрушительны. Честно говоря, я предпочел бы, чтобы какая-нибудь плата выдала ненормальную характеристику или чтобы во время теста сгорела микросхема, или еще что-нибудь в том же роде. На всякий случай я вызвал Аскольда, растолковал ему, что к чему, и попросил провести повторный тест, а сам отошел от стенда подальше. Как и следовало ожидать, в общении с техникой Аскольд оказался полной бестолочью, но блок работал. Все равно работал. Мне оставалось только развести руками и умыть их, подобно Пилату.

– Валера присмотрит, – добавил я. – А впрочем, я не навязываюсь. Могу остаться и присмотреть лично.

Надя фыркнула под маской. Она понимала, что я вру и очень хочу побродить по Надежде. Щуплый Валера – тот самый типчик, который извлекал из меня душу Берша и извлек, – безразлично пожал плечами. Ему, инженеру станции, толковому спецу и вульгарному материалисту, было непонятно, почему это я, недоученный выскочка, могу справиться там, где не в силах справиться он. В мои особые способности он ни на грош не верил. Пока не верил.

Черт с ним, пусть в свое удовольствие смеется над «дикими суевериями». Смех дело хорошее: говорят, он и жизнь продлевает. Кто я такой, чтобы мешать людям продлевать жизнь?

А кроме того, мне даже нравится, когда надо мной посмеиваются. Стерляжий как-то раз сказал, что, выявив один свой талант, я зарыл другой в землю: из меня-де вышел бы неплохой коверный клоун. Может быть, может быть. Не возражаю и даже польщен. Шуты – умные люди.

Вот Аскольд, например, не любит, когда над ним смеются. А значит…

Ничего это не значит на самом деле. Будь я альбиносом, как он, или горбатым, или лысым, может, и я бы комплексовал.

Первая вылазка на Надежду – один час, но мы были экипированы минимум на неделю автономного существования: пятнистые комбинезоны диверсантов, дыхательные маски, невесомая, но очень прочная, слегка разношенная обувь, связное и навигационное оборудование, запас сухой пищи, воды, лекарств и стимуляторов в заплечных контейнерах, очень много полезных мелочей, бинокли и, разумеется, оружие. Три «абакана». Один шотган с простыми и разрывными пулями. Четыре пистолета разных систем. По две гранаты РГД на индивида. Обоймы, магазины и патроны в коробках. Ножи обыкновенные и ножи-мачете. Не хватало разве что базук и огнеметов.

Еще не хватало спальных мешков и предметов личной гигиены, но возникать я не стал. Надежда – планета теплая, обойдемся без спальников, если застрянем, а что до нечищеных зубов и немытой хари, то вряд ли они могли уменьшить наши шансы на выживание. Это же не оружие!

Убежден: если бы вместо узкого Лаза в распоряжении Стерляжего были пресловутые Врата размером с китовую пасть, он въехал бы в них на танке. Не беда, что лифту пришлось бы тащить танк на Луну на внешней подвеске.

А еще сквозь Лаз – пока теоретически, конечно! – можно пускать ракеты и вести всевозможные виды стрельб. Даже торпедами, если Лазу однажды случится открыться в инопланетный океан. «Товьсь! Упреждение полтора щупальца! По кашалотовидной каракатице – пли!».

За нашими спинами протяжно скрипнуло, затем послышался лязг задраиваемого люка шлюзовой камеры. Все-таки удивительно: собираемся на чужую планету, а механизмы по-прежнему скрипят и лязгают, как во времена братьев Черепановых. Может, американцы такого и не потерпели бы, а с нас, как с гуся вода. Работает? Работает. Что еще надо? Чтобы жизнь медом казалась? Решил, что в сказку попал, да?

– Готово, – простуженно прохрипел динамик под потолком.

– Мы тоже готовы, – сказал Стерляжий. – Включай.

Кошачий Лаз сработал как обычно – сразу, без томительных переходных процессов. Только что сквозь обросшее бородой проводов кольцо мы видели стенку шлюзовой с сизой полосой сварного шва – теперь увидели картинку. Словно кто-то невидимый мгновенно распахнул глухие ставни.

То же самое, что на ролике: обширная поляна, редкие деревья, сопки. Цветики-семицветики. Идиллическая картина. То ли планета не знала смены времен года, то ли нам опять повезло попасть в лето.

Надя тихонько охнула. Наверное, она еще не успела привыкнуть к Лазу.

– Один час, – напомнил Стерляжий, обращаясь ко всем нам. – Держимся группой, гуляем, осматриваемся и возвращаемся. На первый раз больше ничего от нас не требуется. Неожиданностей не ищем, на неприятности не нарываемся. Вибрион, тебя это особенно касается. Никаких шуточек, ясно?

Он по-медвежьи повернулся и приготовился к выходу.

– Стоп! – сказал я. Все посмотрели на меня. – Гибкий световод на складе найдется? Я вот о чем подумал: сквозь Лаз мы видим только одну полусферу. Откуда мы знаем, что находится сзади, непосредственно за Лазом? Чтобы увидеть все без световода, надо просунуть туда хотя бы полтуловища, а это, между прочим, мясо…

– Ну и что? – недовольно спросил Аскольд.

– Окаянный прав, – прогудел Стерляжий с досадой. – Сзади могут быть эти… хищники. Как всегда: готовились, готовились, а ничего не готово. Только световода-то у нас и нет…

– А если зеркальце на палке?

– Обойдемся, – решительно отрезал Аскольд.

– Тогда лезь ты первый, – предложил я.

– И полезу! – вспыхнул он. – Мясо у него, видите ли. У кого только мясо, а у кого еще и мозги…

У меня зачесались руки надавать ему по наглой белобрысой морде, но морда уже нырнула в Лаз, а за нею быстро пролезло и остальное. Утвердившись на почве Надежды, Аскольд быстро огляделся по сторонам и небрежно поманил нас рукой: лезьте, мол, ситуация под контролем. Позер!

Мы полезли. Первым – Стерляжий, причем ему пришлось снять заплечный контейнер и просунуть его вперед себя. Я уже начал думать, что он все равно застрянет, как Винни-Пух у Кролика, однако он все же протиснулся, едва не ободрав бока. Мне показалось, что Лаз облегченно вздохнул.

Вслед за Стерляжим легко проскользнула Надя. Я замыкал шествие, вернее, ползание.

Никаких инопланетных хищников за выходом Лаза не оказалось – зря я осторожничал. Хотя раз на раз не приходится, и зеркальце на палке иметь надо.

А поведение Нади мне не понравилось. Она с восхищением смотрела на Аскольда и, по-моему, расцеловала бы его, если бы не мешала дыхательная маска. Женщины любят героев, остающихся в живых. Специалист по фауне сразу приободрился.

– Кретин! – зашипел на него Стерляжий. Он стал как будто приземистее, зато шире – горилла гориллой, – и напряженно водил стволом шотгана по кустам. – Бифштекс! Приманка! Жить надоело?

– Хищники не нападают на незнакомую добычу, – небрежно пояснил Аскольд. – Давно известно, что в Индии тигр-людоед всегда либо калека, либо обучен жрать человечину мамашей-людоедкой.

Я вспомнил о пропавшем Пескове, но ничего говорить не стал. Я не исключал того, что в ближайших окрестностях может слоняться хотя бы один хищник, узнавший на опыте, что человеки слабы и питательны.

Если только человечина не оказалась для него смертельно ядовитой. Хотя с чего бы? По крайней мере местная растительность отчасти напоминает земную, а белки – везде белки. Жиры и углеводы тоже.

Впрочем, никакой фауны поблизости не наблюдалось, если не считать небольшой крылатой твари, промелькнувшей вдали, да местного аналога насекомых. Мы находились в небольшой котловине, окруженной сопками. Проникавший в котловину ветерок лениво колыхал траву. Было жарковато.

Я оглянулся на Лаз – он был открыт, в идиллическом пейзаже словно вырезали круг, и в нем темнело скучное нутро шлюзовой камеры.

– А хорошо здесь, – сказала Надя. – Тяжесть нормальная… Дышится легко… Смотрите, солнце совсем как на Земле. Здравствуй, солнышко!

Она попыталась сорвать цветок – в ответ тот пронзительно запищал и окутался облачком сизого газа. Ойкнув, Надя отскочила.

– Вы бы не расслаблялись, – сказал я всем, озираясь по сторонам. – Цветок – что. Вот выскочит сейчас из-за сопки какой-нибудь динозавр четырехэтажный…

– Динозавры и мелкие бывали, – снисходительно изрек Аскольд, как будто я этого не знал. – Кроме того, многие из них питались растительными кормами. Соотношение биомассы травоядов и хищников в мезозойских сообществах…

Я не стал его слушать.

Мы топтались возле Лаза, оглядывались, и ничего не происходило. Нас не пытались отловить и сожрать. На нас не бросались из засады мелкие и крупные динозавры, нас не атаковали с жутким ревом саблезубые медведи, бронированные аспиды, семижвалые копьехвосты и кашалотовидные каракатицы. На нас никто не обращал внимания. Второй цветок, сорванный на сей раз не Надей, а мной, повел себя смирно, как порядочный. Местные насекомые, как летающие, так и ползающие, летали и ползали по своим насекомым делам, нисколько нами не интересуясь.

Стерляжий понемногу распрямлялся и мало-помалу опускал долу ствол шотгана. Аскольд криво ухмылялся и изображал царя природы. Надя приняла от меня сорванный мохнатый цветок, улыбнулась одними глазами и попыталась понюхать его сквозь угольный фильтр. Сейчас же из цветка с тонким жужжанием вылетела и удрала не то крохотная пчела, не то золотистая мушка. По-моему, таких и на Земле навалом.

Вторая Земля. Или Терра-2. Нет уж, назвал Надеждой, пусть Надеждой и останется, а то, ишь, набежали конкуренты-названия… Дудки, не выгорит вам.

– Ну, – бодро произнес Аскольд, – что делать будем?

– Твои предложения? – спросил Стерляжий.

– Я только говорю, что пять минут уже прошло, – сказал Аскольд. – Осталось еще пятьдесят пять. Можно, конечно, собрать гербарий… – Он демонстративно покосился на меня. – А можно подняться на сопку и обозреть окрестности. Вон с той сопки, по-моему, будет удобно. А главное, как раз успеем… Или продлим экскурсию?

– Нет, – качнул головой Стерляжий, – один час, не больше. Ладно, пошли на твою сопку. Свят, ставь маячок.

– Час так час…

Я загнал штырь радиомаячка глубоко в почву, навалившись на него всем весом. Авось никто не выдернет. Послушно замигал индикаторный светодиод.

– Проверь пеленгатор, – приказал Стерляжий.

Терпеть не могу, когда мне указывают на очевидное. Типа «дыши воздухом, для чего периодически расправляй диафрагму»…

– Уже. Работает.

– А сбор образцов? – спросила Надя.

– Разрешаю. Но не увлекаться. Идем цепочкой в порядке: я, Аскольд, Надя, замыкающий – ты, Свят. Держи тыл. То, что впереди, тебя не касается. И чтобы без твоих всегдашних штучек, не то выгоню… Надя, ты посматривай влево, а ты, Аскольд – вправо…

Так мы и двинулись, на всякий случай держась подальше от деревьев и кустов. Сам не пойму, какое у меня было настроение: не то досада, не то любопытство, не то настороженность. Я поминутно оглядывался назад, как было мне предписано, дважды споткнулся, запутался ногами в траве и решил оглядываться пореже. Тотчас у меня появилось ощущение, что кто-то большой идет за мной на мягких лапах, приминая траву, и я вспотел от страха. Разумеется, никого позади не было. Я разозлился. Больше всего раздражало то, что мы как будто не по чужой планете гуляем, а играем в следопытов. В Натти Бампо. Несерьезно все это, сам подход несерьезен… Вместо того чтобы заранее собрать как можно больше данных о планете, скрупулезно проанализировать их и выбрать разумную стратегию разведки (о тактике я уже не говорю) – импровизируем на ходу. И вернуться должны вовремя, потому что Кошачий Лаз нужен для связи с Грыжей-Клондайком…

Как раз на Клондайке все было серьезно, без дураков, без малейшего ощущения игры. Грыжа – планета конкретная, с четко заданными правилами игры. Бери и таскай, по возможности экономя здоровье. Набивай набрюшник. Влачи двойной вес плюс самородки, рассчитывай в уме оптимальный путь к Лазу, следи за скафандром, вовремя меняй кислородные баллоны, будь готов укрыться от стихийного бедствия… Там – жесткая реальность, данная в ощущениях, а здесь и ощущения не те, и сцепление с реальностью проскальзывает. Ну не должно быть во Вселенной второй такой планеты, как Земля! Различия должны заключаться не в деталях, а в принципе!

А здесь в принципе ничего не заключалось. Здесь в принципе я один раз запутался в траве и отбил пальцы на ноге о какой-то корень. Здесь в принципе цветут цветы и произрастает иная растительность – вон те деревья и вот эти кусты, незнакомой породы, но на вид очень обыкновенные. Здесь впереди маячит бычий загривок Стерляжего и верещат в траве насекомые. Тоже в принципе.

Собственно, это то, что Корпорации и нужно. То, что доктор прописал. Это мы как разведчики должны всего бояться, пытаясь вписаться в местный… как его… биоценоз. Или пытаясь оградить себя от него – смотря что окажется актуальнее. Потом с биоценозом заговорят иначе. Для начала Корпорация напустит на него банду экологов, чтобы в первом приближении разобраться что к чему, далее наймет егерей и в два счета истребит хищников, присыплет дустом паразитов и вредителей вроде клещей, саранчи, мухи цеце и жука Кузьки, затем наймет строителей и огородит десяток квадратных километров колючей проволокой под током и построит здесь первую базу. Проблема может возникнуть в двух случаях: либо на планете, вопреки первым анализам, все-таки существуют возбудители смертельной заразы, перед которой фармацевты окажутся бессильны, либо райский сей уголок уже принадлежит кому-то – ну пришельцы там, или местная фауна успела отрастить большие извилистые мозги… Но если планета застряла в мезозое – быть ей под Корпорацией!

На этом месте моих размышлений о радужных перспективах Надежды Стерляжий издал скверное ругательство, и я перестал оглядываться назад. Все равно позади не было ничего интересного. А впереди, оказывается, протекал ручей с заболоченным берегом, где Стерляжий и завяз. На меня сейчас же закричали в том смысле, чтобы я не считал ворон, а занялся делом. Я пожал плечами, поправил болтающийся на груди автомат и начал осуществлять круговое наблюдение, в результате чего не увидел, как чертыхающегося Стерляжего в четыре руки тянули из грязи. Один раз в траве прошуршало что-то некрупное, размером с крысу, вот и весь результат моих наблюдений.

Ручей преграждал путь к избранной сопке. Ниже по течению берега становились еще более топкими, затем ручей разливался в озерко, густо обросшее по периметру местным аналогом тростника, там вода то ли уходила под землю, то ли выбиралась из котловины на волю, петляя между сопками. Стерляжий, гугниво бурча, повел нас вверх по течению. Аскольд с воодушевлением заметил, что где вода, там и водопои, а где водопои, там наиболее реален шанс свести наконец знакомство с местной фауной. Утешил…

На всякий случай я нащупал предохранитель. Сколько времени понадобится, чтобы открыть огонь? Полсекунды.

Гм. Леопард, говорят, атакует быстрее. А главное, ему, подлецу, для стопроцентной маскировки достаточно травы высотой по колено – если автор читанной мною когда-то книжки об африканских животных не приврал для пущей занимательности.

Будем надеяться, что приврал хоть немного…

– Гуляем восемнадцать минут, – подала голос Надя.

– Ну? – обернулся Стерляжий. – Уже восемнадцать?

– Уже. На сопку не успеваем.

Стерляжий подумал.

– Ничего, – сказал он, – за час успеем. Если сейчас найдем переправу – успеем подняться, спуститься и вернуться. Обратно выйдет быстрее… Аскольд, ты самый длинный – Лаз видишь?

Аскольд встал на цыпочки и вытянул шею. Затем подпрыгнул.

– Нет. Далеко. Трава.

– Свят, пеленгатор в порядке?

– Обижаешь, начальник, – ответил я по-уголовному.

Он меня не обидел, нет. Просто надоедает людское недоверие. Ведь ясно же: если какой прибор в принципе способен работать, то у меня он работать обязательно будет, ну а если он работать фатально не способен – это не ко мне, тащите свою штуковину в ремонт или в утиль, смотря по ее ценности.

Просто-напросто каждому нужно заниматься своим делом: парфюмеру – нюхать, токарю – гнать стружку, следопыту – следопытить и не лезть туда, где ты ни на что не способен. Где ты хуже калеки. Конечно, мир велик, и быть может, где-нибудь найдется слепой безногий биатлонист, но я о таких пока ничего не слышал.

Пеленгатор ему… Не на «Грифе» надо торчать, а заниматься спортивным ориентированием, тогда не понадобятся никакие маячки с пеленгаторами. Сам будешь ходить, а не на поводке.

– Жаль, нет спутникового терминала, – вздохнул Стерляжий, подтверждая мои мысли. Некоторым без поводка жизнь не в радость.

– Сначала запусти здесь хотя бы один спутник, – хмыкнул я.

– А что, и запустим. Дай срок.

Я не съязвил в ответ только потому, что босс уже вел нас дальше, при каждом шаге выдирая ступни из топкого плена. Очень скоро заболоченный берег стал суше, а еще минуты через три мы нашли брод. По-видимому, здесь местная фауна облюбовала себе место для водопоя – невысокий глинистый откос был весь испещрен следами копытных. Аскольд сейчас же заявил, что, будь он где-нибудь в Серенгети, он не усомнился в принадлежности следов зебрам и антилопам по меньшей мере трех разных видов. Он же нашел глубоко вдавленный след мягкой лапы длиной в добрую пядь, обрамленный нешуточными когтями, и не смог уверенно опознать зверя, оставляющего такие следы. Я только мазнул след беглым взглядом и сейчас же усиленно заозирался по сторонам. Было тихо. Только в голове надоедливо вертелась вполне дурацкая фраза: «Боже мой, глядите, ягуар!».

Чего на него глядеть-то попусту? На мушку зверушку!

– А вот и кость, – сказала Надя.

Кость была, по-моему, берцовая, длинная, слегка изогнутая и очень толстая. Если она не принадлежала бегемоту, то уж быку – наверняка. Тяжеленному, мощному быку весом под тонну, с могучей вислой грудью и красными в ярости глазами. Съеденному быку…

Неподалеку в траве красовался обглоданный костяк – обыкновенная, хоть и большая хребтина с ребрами. Сильно пострадавший череп был отнесен в сторону шагов на двадцать. Я наступил на что-то угловатое и извлек из-под подошвы обломок кости.

– Не нравится мне это, – расстроенным голосом проговорил Аскольд. – Смотрите, череп не разгрызен, а разбит. И рога животине кто-то пообломал…

– Какой это вид? – спросила Надя.

– Точно не скажу, я все-таки не зоолог, – смутился Аскольд. – На бизона похоже…

– А… давно это произошло?

– В смысле, съели его?.. Несколько недель, не меньше. Смотри, вокруг даже мух нет…

Меня осенило.

– Ударь себя по щеке, – сказал я, приближаясь к Аскольду.

Он мгновенно ощетинился:

– Не понял!

– По правой щеке, – уточнил я. – У тебя комар. Обыкновенный комар, земной.

Аскольд ударил. Насосавшийся комар не успел взлететь и был расплющен. Мы по очереди исследовали останки кровососа – очень обыкновенные, знакомые каждому останки.

Аскольд снова заявил, что ему это совсем не нравится. Мне тоже никогда не нравились укусы комаров, но он имел в виду другое. Откуда на иной планете взяться земным – или, по крайней мере, близким к земным – формам жизни?

С другой стороны – небывалые цветики-семицветики…

Начальство в лице Стерляжего пресекло дискуссию. Начальство велело нам брать ноги в руки и первым пошло вброд. Весело текущая мутноватая водичка не достигала колен. Возможно, в ней водились какие-нибудь рыбы, но точно не пираньи.

До сопки было рукой подать. Взобраться на вершину оказалось непросто, но мы и с этим справились, хотя то и дело приходилось карабкаться на карачках и обходить скальные обнажения. Никакое копытное, если оно не архар, сюда не забралось бы. Да и на вершине нам пришлось тратить время в поисках места, где деревья не закрывали обзор.

За кольцом сопок расстилалась холмистая равнина. Ветер гнал волны по травяному морю, теребил кусты и редкие купы невысоких деревьев. Саванна… Вдали паслось стадо каких-то животных. Расстояние до них было великовато и для бинокля, удалось только разглядеть, что они похожи на земных газелей, если только над нами не шутило воображение, дорисовывая знакомое взамен смутного.

– Понятно, – сказал Аскольд. – Копытные время от времени пробираются через болото в эту котловину и благоденствуют, пока не сожрут всю траву или пока до них не доберутся хищники. Тогда они уходят на равнину. Сейчас их здесь нет, и хищникам нечего делать в котловине.

Спорить с ним никто не стал. Надя только пожалела, что у нас нет более мощной оптики, чтобы рассмотреть копытных подробнее, на что Стерляжий, отвечавший за экипировку и уловивший упрек в свой адрес, немедленно окрысился в том духе, что в задачу первого этапа общей разведки детальные исследования никак не входят, и погнал нас вниз с сопки. К Лазу.

Спускаясь, мы перебрасывались веселыми шуточками. Как-никак первый этап прошел успешно. Нас не съели, даже не пытались. Природа планеты – во! Корпорация будет в восторге. Один только раз нас напугало какое-то растение вроде бешеного огурца, выстрелившее в нашу сторону порцией клейких семян, да и то промахнулось. Оставленный у Лаза маячок уверенно попискивал, и не барахлил пеленгатор. Мы переправились через ручей и двинулись напрямик. Стерляжий на ходу ворчал, что мы слонялись по планете больше намеченного часа, целых шестьдесят семь минут, но ворчал больше для проформы. Да хоть три часа – победителей не судят!

Теперь я возглавлял шествие и первым разглядел маячок в примятой траве возле Лаза, только никакого Лаза там уже не было. Была примятая трава, маячок на штыре и больше ничего.

В первый момент я подумал, что ошибся, и даже начал шарить взглядом вокруг – как будто Лаз мог куда-то закатиться. Глупо. Так же глупо, как утопающему цепляться за соломинку.

Я ничего не сказал – они все увидели сами.

– А где… – начала было Надя и не закончила. Она поняла.

– Все, – сказал я со смешком, прозвучавшим по-идиотски, и сел в траву. – Приплыли.

Глава 5.

Согласен, я мог бы изречь что-нибудь поумнее, но зачем же так набрасываться на человека? Как будто я был виноват в том, что Лаз спонтанно закрылся. Как будто я сам его и закрыл!

Ладно уж, могу честно признаться: если бы сумел – закрыл бы на время, чтобы подшутить. Но как бы я сумел?

Когда они выдохлись и прекратили изливать на меня гнев и презрение, Стерляжий сел в траву рядом со мною, отдышался и подал голос:

– Твои предложения?

– Сидеть, – сказал я. – Сидеть и ждать. Валера сделает, что сможет.

– А если не сможет? Тебе надо было остаться там, тебе!

– А я сюда и не напрашивался, – парировал я. – Ты решал, кого взять. Ты начальник, я дурак. Какой с меня спрос?

Он опять взвился и много чего наговорил в мой адрес. Я отмалчивался, решив не связываться. Не понимаю: для чего люди расходуют энергию без всякой пользы? На Грыжу бы их, только не на часы, а на недели. Там самый бестолковый упрямец обучится не суетиться зря и не переть на рожон. Машиной он там станет, умной машиной.

Для жизни на Земле это, может, и плохо, не знаю. Нет, пожалуй, в самом деле плохо. Но то на Земле…

Бедуином я был – такое пришло на ум сравнение. Одиноким бедуином, отбившимся в пустыне от каравана. Что делать – орать, метаться, каракуртов распугивая? Пусть другие мечутся, а я посижу. Нормальный бедуин закутается в бурнус да и просидит под саксаулом сколько сможет – авось мимо пройдет еще один караван. Иншалла, словом. Все равно ничего умнее выдумать не удастся.

От скуки я перебрал в памяти все цепи управляющего блока – может, сгорело что? Вроде там и гореть-то особенно нечему… А если паче чаяния какая-нибудь плата выйдет из строя, то определить какая и заменить ее – раз плюнуть. Запасные платы я тоже тестировал, в норме они были. Да и Валера инженер толковый, в своем деле он не одну собаку съел, отловив предварительно… А Лаз закрыт. Выходит – что? Выходит, он просто-напросто не желает открываться, что с ним ни делай. Нет у него сегодня настроения служить людям, и когда оно снова появится – неизвестно…

Мы пользуемся, не понимая. На том стоим. Программисту нет дела до того, как в кристаллах процессора электроны преодолевают потенциальные барьеры. Корпорация увлеченно грабит Клондайк, даже не подумав хотя бы раз запустить на эту планету не старательскую, а исследовательскую экспедицию. Или вот автомат. Он может стрелять. Многим известны его ТТХ, приемы разборки-сборки и ухода за ним. Но многие ли знают, что его ствол, к примеру, состоит из мельчайших кристалликов стали, что кристаллы эти относятся к кубической системе, ориентированы хаотично, а между ними имеются аморфные прослойки, что электронный газ в межатомном пространстве вырожден, потому что пытался обмануть принцип Паули… А главное, стрелку не нужно ничего этого знать, более того – знать вредно. Опасно для жизни. Стрелок должен прятаться, выцеливать, нажимать на спусковой крючок, и это нажатие иной раз заставляет историю идти по-другому…

Точно так же мы ничего не знаем о Лазе, но это не мешает нам его эксплуатировать… когда он хочет быть эксплуатируемым. А если нет? Если он никогда больше не захочет?

Мысль была скверная, и я ее выгнал. Все равно от нас ничего не зависит. Мы можем только выжить по примеру того бедуина, больше ничего. Но уж этим мы будем заниматься всерьез!

Пока я сидел просто так, а Стерляжий сидел орал на меня, Надя с Аскольдом вытоптали и выщипали траву шагов на пять вокруг нас. От змей. Правда, ни одной змеи нам до сих пор не встретилось, но, может, мы плохо смотрели. Может, тут водятся ядовитые пауки. Так что Стерляжий, выпустив в меня последний заряд, предосторожность одобрил, и я тоже, только молча. Если опасная фауна не кишит, это еще не значит, что ее нет вообще. Допустим, оказавшись внезапно нагишом в Арктике, ты имеешь куда больший шанс примерзнуть задницей к торосу, нежели угодить на обед к белому медведю, – а только карабин все равно не помешает. И круговой обзор тоже.

Пока я обдумывал все эти мысли и представлял себя восседающим то на бархане, то на торосе, вокруг меня, оказывается, развернулся диспут. От нечего делать я стал прислушиваться.

– Такого не бывает, – говорил Аскольд. – Идентичности биоты не может быть из самых общих соображений. Никогда. Даже при полной идентичности условий существования. Лично я думаю, что мы попали на Землю, только прошлую. Перенеслись не в пространстве, а во времени.

Мы обалдели. Потом я криво ухмыльнулся и вопросил:

– В мезозой, что ли?

– Дался публике этот мезозой, – поморщился Аскольд. – Нет, я уверен, что мы скакнули не так далеко – в плейстоцен, наверное. В самом крайнем случае в поздний плиоцен.

Хотел я ему сказать, чтобы он не выражался, а то в ухо получит, но Надя упредила:

– Это сколько же миллионов лет? – а у самой глаза круглые-круглые.

– Не больше трех-четырех. Сущая ерунда.

Я закашлялся, как будто вдохнул мошку, чего не могло быть из-за дыхательной маски. Кому как, а мне что четыре миллиона лет, что четыреста – без разницы. До нашего родного времени все равно не дожить.

– В плиоцене по Земле бродили уже более-менее привычные нам звери, – пояснил Аскольд. – Как-нибудь перебьемся.

– Надеюсь, – прогудел Стерляжий. – Я только никак в толк не возьму: почему ты решил, что мы на Земле?

Знаете, как альбиносы краснеют? Они и так нежно-розовые, а как кровь им в лицо пойдет, так начинают еще больше розоветь. Розовеют, розовеют, а вот красными отчего-то не делаются, не говоря уже о багровых тонах. Багроветь – тут Стерляжий специалист.

Наверное, Аскольд решил, что начальство чего-то не поняло. Он пустился объяснять вторично.

– Ночью увидим, Земля или не Земля, – прервал я его, – если небо тучами не затянет.

– Рисунок созвездий? За четыре миллиона лет…

– Луна, – сказал я, и Аскольд завял. – А еще вот что…

Я вынул компас. Стрелка болталась, как хотела, не оказывая предпочтения ни одной из сторон света. У планеты не было магнитного поля.

Часов через шесть, когда солнце уже клонилось к закату, я с наслаждением содрал с себя дыхательную маску и вдохнул полной грудью. Воздух оказался вполне приемлемым. Пахло горячей степью, пряными травами. Мне очень хотелось пить, и остальным, думаю, тоже.

– Надень сейчас же! – вскинулся Стерляжий.

– Поздно, – возразил я, – и смысла нет. Фильтр в этом наморднике не вечный. А пить-есть ты как будешь? Так что считай меня подопытным кроликом и наблюдай: помру – не помру…

Он поворчал и заткнулся. Спустя два часа я не помер, не начал хрипеть, не покрылся черной сыпью с ног до головы, и Надя последовала моему примеру. Я дал ей напиться воды и напился сам – теперь не видел смысла терпеть жажду. Аскольд буравил меня ненавидящим взглядом. Он продержался до полуночи, а вскоре после него сдался, сорвав намордник, Стерляжий – черт с вами, помирать так помирать – и надолго присосался к фляге, булькая и отдуваясь.

Луна у этой планеты и вправду была – маленькая рыжеватая горошина раза в три меньше нормальной Луны, притом начисто лишенная темных пятен лунных морей. Рисунок созвездий… да что говорить о рисунке, когда луна чужая, подмененная. Да еще ржавая, как днище старого ведра!

– Не Земля, – сказала со вздохом Надя.

Я нащупал ее руку – она с силой сжала мою ладонь.

– Ничего, – сказал я. – Радоваться надо, что не Земля. Из этого пли… плейс… когда еще выберешься. С чужой планеты смыться – оно как-то полегче, привычнее…

До утра мы дежурили по очереди – трое спят на голой земле, прижавшись друг к другу, четвертый стоит и поворачивается, как локатор, обозревая котловину в единственный прибор ночного видения. От маленькой луны света почти не было – чепуха, а не свет, вытянутой руки не видно. Мне выпало дежурить третьим, перед Надей, но я не стал ее будить. Пусть поспит.

Дров решили не добывать и костер не жечь. Аскольд посоветовал на первых порах быть как можно незаметнее, и Стерляжий с ним согласился. Я не стал спорить и пожалел о том: ночка выдалась нежаркая.

В траве что-то шуршало, причем в нескольких местах разом. Пошуршит, замолкнет, снова пошуршит. Тихонько стрекотали насекомые, на них я не обращал внимания, а шуршало что-то мелкое, поэтому я не особенно беспокоился. Мыши, наверное. Или крысы. Может, и змеи, но это были осторожные змеи, в вытоптанный круг они не заползали, питонов-людоедов и плюющих кобр поблизости не околачивалось. Крупных четвероногих тоже. Кусалось комарье, то ли земное, то ли очень похожее. Несколько раз из-за ручья кто-то печально прокричал – наверное, птица.

Жаль, что Аскольд не настоящий биолог, а всего лишь спец по общению со зверьем. Знаю я таких спецов… Умеет отличить мангуста от лангуста – вот и эксперт по фауне. Заявит с умным видом, что данных для окончательного вывода недостаточно, и считает, что уже отработал свое жалованье плюс премиальные. Настоящий биолог уже давно определил бы, какие местные организмы тождественны земным, пусть и вымершим, а какие нет. Может, нас в самом деле ненароком занесло в этот самый пли… плейст?..

Чушь какая.

Рассвет наступил обыкновенно, очень тихо. Ржавый шарик луны сразу побледнел и упал за сопки. В низине у ручья присело слоистое облачко тумана. Комарье исчезло, а стрекочущие насекомые, умаявшись, заткнулись. Было бы очень тихо, если бы Стерляжий не храпел, как мощный трактор, а Аскольд не бормотал во сне что-то неразборчивое. Верно заметил Маугли: люди все время делают что-нибудь ртом.

Когда край солнца показался над склоном сопки, я коснулся Надиного плеча.

– Пора? – По-моему, она вскочила на секунду раньше, чем проснулась. Ее шатнуло, затем она заморгала и заозиралась. – Ложись. Э, а почему светло?

– Потому что утро, – объяснил я.

– Так ты что, за меня отдежурил?

Я кивнул, и Надя задала мне взбучку. Она, мол, не кисейная барышня и не тепличный цветок, а потому не нуждается в поблажках, ну и далее в том же духе.

– Красиво говоришь, – сказал я, прищелкнув языком. – Век бы слушал. А спишь еще красивее, прямо жалко было будить. Если бы еще убрать из-под твоего бока этих двух ненужных мужиков…

– И поместить вместо них тебя, да?

– Зачем меня помещать, я себя сам помещу…

Она засмеялась и сказала, что со мной невозможно серьезно разговаривать. Как будто я просил о серьезной беседе! Слова, по-моему, даны человеку для того, чтобы украшать ими жизнь, как украшают новогоднюю елку, а где вы видели серьезные елочные украшения? Кто их купит?

– Отвернись, Свят, – попросила Надя. – Я отойду.

Я сказал «угу» и стал пялиться на ближайшее – шагов пятьдесят всего – пальмовидное дерево. Оно очень подходило для того же самого, для чего Надя удалилась в высокую траву. От нетерпения я даже начал переминаться с ноги на ногу.

Тут-то все и случилось. Надин вскрик прозвучал чуть раньше утробного низкого рева и взрывоподобного треска ломаемых кустов. Я сиганул вверх и в сторону, разворачиваясь в прыжке. Сейчас же шумно, как матерый лось с лежки, вскочил на ноги Стерляжий и завертел башкой, пытаясь одновременно проснуться и оценить ситуацию; при этом ствол шотгана ходил за его взглядом, как приклеенный. Я больше всего боялся неприцельной безмозглой пальбы. Вскочил и Аскольд.

Надя с криком бежала прямо к нам, и преследователь позади нее был плохо виден, в первые мгновения я разглядел только что-то очень длинное, очень мощное и, несмотря на чудовищные размеры, невероятно проворное. Оно быстро догоняло. Его лапы вспарывали травостой, в воздух летели ошметки земли и зелени. Длинное туловище летело над травой, как глиссер, и этот утробный низкий рев…

– Не стрелять! – дурным голосом завопил Аскольд, но я не собирался его слушать. Ежику понятно, что стрелять с этой позиции нельзя, но что мешало мне выбрать другую, отбежав шагов на пять? Секунды две у меня еще были. И оставалась еще целая секунда, когда «абакан» затрясся у меня в руках и первые пули нашли цель. И оставалось полсекунды, когда цель обратила внимание на пулевой шквал.

Зверюга встала на дыбы. Крутнулась на задних лапах, едва не достав Надю убийственным размахом хвоста. Только сейчас Надя догадалась метнуться вбок, и Стерляжий с Аскольдом одновременно открыли огонь. Зверюга озадаченно замолчала, щелкнула обширной пастью, упала на четыре лапы и потрусила к нам.

Убивали ее долго. Мне пришлось сменить магазин. На мягкие, расплющивающиеся о бронированные бока пули Стерляжего страшилище не обращало никакого внимания, если только они не попадали в распахнутую глотку, что зверюге явно не нравилось. И все равно: если бы чудовище целеустремленно преследовало только одного из нас, ему удался бы предсмертный завтрак, но оно тупоумно кидалось то на одного, то на другого, и шансов схарчить кого-нибудь у него практически не было. Опомнившаяся Надя включилась в расстрел инопланетного гада, и через минуту все было кончено – предсмертный оскал, судорожные подергивания чешуйчатого хвоста, и фауна Надежды уменьшилась на одного представителя, о чем нисколько не жаль. Тем более я не жалел о том, что чудовище вздумало поохотиться на нас в одиночку – при охоте группой нам предстояла бы жизнь скверная, но недолгая.

Но кто же знал, что по Надежде надо ходить с гранатометом?!

Больше всего убитая гадина напоминала крокодила, но крокодила необычного – с узкой высокой мордой и на длинных ногах хорошего бегуна. Аскольд, сразу воодушевившись, поведал нам о том, что в плиоцене (опять этот плиоцен!) по Южной Америке и, кажется, еще Австралии бродили такие вот зверушки – сухопутные крокодилы. И не только бродили, но и умели довольно резво бегать за добычей – куда там обыкновенному крокодилу. Слабак он, обыкновенный, – пробежит от силы метров полста да и шлепнется на брюхо так, что эхо пойдет. А эти почти стайеры…

Я измерил «почти стайера» шагами (получилось восемь с половиной, из них полтора приходилось на зубастую пасть), и мне стало понятно, почему Чебурашка – неизвестный науке зверь. Был бы известным, если бы на своих коротких ножках мог убежать от такого вот крокодила Гены.

Надю одолел нервный смех. Стерляжий достал пачку сигарет и молча закурил. Я впервые видел его курящим. Наверное, он вспоминал Ваню Пескова и представлял себе его незавидную судьбу. У Аскольда продолжалось словоизвержение – чувствовалось, что он хочет остановиться, да не может. Надя понемногу взяла себя в руки. Стерляжий обстоятельно докурил сигарету, выщелкнул окурок крокодилу в пасть и разнес Аскольда в пух и прах. Мне и самому было любопытно: на что нам нужен специалист по контактам с живыми объектами, если весь его контакт ограничился беготней и стрельбой? Этак любой болван, овладевший простейшими навыками владения оружием, станет знатным контактером…

– С крокодилами не договариваются! – размахивая руками, отбрехивался Аскольд. – Влиять на них без толку, они тупые механизмы, пусть вон Свят с механизмами договаривается…

Угу. С больной головы на здоровую.

А впрочем, мне было приятно: конкурент терял лицо, роняя себя в глазах Нади. Лучше бы молчал, ей-ей.

Разумеется, ему я этого не сказал. Сказал другое:

– Так мы что, в Южной Америке, что ли?

– Да не знаю я!

Держась парами – мне выпало быть с Надей – мы обошли все кусты на расстоянии ста шагов от места ночлега. Никого там не было. Я даже позволил Наде забраться в куст и постоял с минуту, отвернувшись. Потом в куст полез я, а отворачиваться и прикрывать выпало Наде. Вылезая, я хлопнул на руке комара – единственное встретившееся нам плотоядное.

– Смотри, грифы! – воскликнула Надя.

Действительно: неизвестно откуда взявшись, к туше убитой рептилии с криками спускались большие птицы. Я не орнитолог, но, по-моему, это были заурядные стервятники, каких навалом в каждой телепередаче о фауне Африки. Два из них, прибывшие первыми, тут же принялись выяснять отношения, мерзко вопя и вытягивая голые шеи.

– Грифы, – согласился я. – А вон ворона. Вон, вон, на дереве.

– Это, по-моему, не ворона, – усомнилась Надя.

– Ворона, ворона. Серая. Что я, ворон не видел? Погоди, сейчас я ее сниму, проверим…

– Поберег бы патроны.

– Ничего, я ее одним выстрелом… Только ближе подойду.

Ворона меня не ждала – сорвалась с ветки и улетела с хриплым карканьем. А я, чуть только подошел ближе, напрочь забыл о ней.

Дерево только издали напоминало пальму – на стволе оказалась кора, похожая на осиновую. По-моему, таких пальм на Земле не бывает, но дело было не в этом. На попорченной короедами коре были отчетливо видны вырезанные ножом надписи. И верхняя, наиболее темная, частично уже заросшая и, наверное, самая ранняя, гласила: «Здесь был Ваня». И дата.

– Идиоты, – угрюмо констатировал Стерляжий. – Чайники. Болтались тут почти сутки, а на дерево не обратили внимания. И я идиот. Случись мне оказаться на месте Вани – где бы я оставил знак? Да на ближайшем дереве!

– Вырезал бы «Здесь был Вадик?» – не выдержал я. Очень мне не нравилось, что Стерляжий и меня рядит в подобные себе чайники. Надпись-то кто нашел?

– Вырезал бы то, что надо! Ты, Окаянный, вообще помолчал бы в тряпочку! Смотри, он провел на этом месте восемь суток! Без оружия! Здешние сутки примерно равны земным. Не спрашивайте, как он выжил, – главное, выжил! Потом ушел вон туда – тут и дата, и стрелка. Потом еще не раз возвращался сюда – вы на даты, на даты посмотрите! Сначала он возвращался через каждые пять дней, потом через десять, потом через тридцать…

Я произвел несложный подсчет.

– Последняя дата – полгода назад.

– Да, полгода, – потемнел Стерляжий. – Что ты хочешь этим сказать?

– Нет, ничего.

– Правильно. Вякнешь, что он погиб – убью. Он мне друг был, понял? Ты – Вибрион, а он – друг! Ни-че-го, не такой Ваня человек, чтобы дать себя схарчить! Подавишься Ваней! Ваня себя еще покажет!..

– Первый русский на Луне, – поддакнул я.

– Да, первый! – заорал Стерляжий так, что всполошились грифы, клевавшие крокодила. – На Луне он был первый! И на Надежде первый! Кто там лыбится? Уничтожу!

Так или иначе, все повеселели. Выходило, что выжить на Надежде все-таки можно – хотя Аскольд упрямо долбил свое: никакая, мол, это не Надежда, а натуральная Земля, только древняя, а что до неправильной луны, то луна ему, Аскольду, не указ, как и магнитное поле, которого вообще никто не видел. А значит, нечего нам ждать, что Лаз откроется, – в ту же точку времени он может открыться только случайно, и куда вероятнее, что в следующий раз он выберет не плиоцен, а какой-нибудь архей…

Наде его слова не нравились, мне тоже. А босс попросту приказал Аскольду замолчать.

В этот день больше не случилось никаких происшествий, если не считать того, что стервятники оставили от крокодила один костяк да пустую шкуру. Мы наломали веток и сварили на костре поесть. Лаз не открывался.

Он не открылся и на следующий день. Ночь прошла спокойно – как видно, в котловине водился только один сухопутный крокодил, – и так же спокойно прошел следующий день. От крокодильей шкуры пованивало, вокруг нее вились тучи мух. Держась с наветренной стороны, мы сидели, лениво спорили о том, куда же нас все-таки занесло, и ждали… чего? Точно так же ждал Песков, пока не собрал немногие свои манатки и не подался куда-то за сопки…

Жарким утром четвертого дня в котловину сквозь единственный проход повалило стадо копытных. По-моему, это были обыкновенные антилопы, а может, джейраны, черт их разберет. Мы видели, как животные вязли и барахтались в грязи, но все-таки преодолевали заболоченное русло ручья и широко разбредались по пастбищу. Пища у нас еще была, но первым делом я проверил автомат: где дичь, там и хищники. Мысленно мне представилось десятка два сухопутных крокодилов, загнавших стадо антилоп в естественную ловушку и не спеша вползающих следом. Картинка была очень яркая, но не так чтобы приятная.

Скучать нам не дали, спать тоже. Набрать воды в ручье стало проблемой, пришлось пользоваться запасом. Крокодилы не крокодилы, но какие-то хищники определенно слонялись вокруг жвачного стада и издали изучали нас. Аскольд, заметивший, по его словам, одну особь, уверял, что это гиеновая собака.

На пятое утро Стерляжий, зевнув, потянувшись и хмуро оглядев окрестности, бросил коротко:

– Уходим.

Мы даже не спросили куда – это было ясно без вопросов. Туда, куда ушел Ваня Песков. Туда, куда указывала вырезанная на коре стрелка.

– А если без нас откроется Лаз? – робко спросила Надя. Я видел: она уже не верила в то, что он когда-нибудь откроется.

– Можно оставить здесь записку, – предложил я, – а еще лучше рацию. Мы ведь недалеко уйдем? Валера высунется – сразу свяжется с нами, и мы – ноги в руки… И маячок оставим…

– Копытные растопчут, – бросил Аскольд.

Ему доставляло удовольствие ловить меня на ошибках. Мне его, впрочем, тоже. Соперники…

– Авось не растопчут. Что у нас из химии есть в загашнике? Истолчем в порошок таблетку для обеззараживания воды, посыплем вокруг – близко не подойдут. Гадость же ужасная.

– Дельная мысль, – одобрил Стерляжий. – Вот и хорошо, вот ты и давай свою рацию, Окаянный. А ты, Аскольд, толчи таблетку.

– Может, наоборот? – сказал я с надеждой, понимая, что далеко не в первый раз вляпался во что не надо со своей инициативой. – Почему это мою рацию? Я же предложил…

– Вот именно потому, что ты предложил.

Глава 6.

Жара. Марево. Пыль. Степь.

Если бы просто степь с подъеденной стадами жухлой травой, где далеко видно, – а то саванна! Или эти… пампасы. Не знаю, что из них гаже. Норы животных. Термитники. Кусачие насекомые. Больше, чем хотелось бы, деревьев и кустов – потенциальных укрытий для любителей мясных блюд.

Вторые сутки мы шли на юг, примерно туда, куда указывала стрелка, вырезанная Песковым на коре, и пока что не нашли никаких следов человека. Следов животных – тех было предостаточно. Еще раз, к счастью, издали, нам довелось увидеть сухопутного крокодила. Он был занят: кого-то жрал. Когда мы удалялись от сопок, за нами увязалась стая решительно настроенных гиеновых собак. Сберегая боеприпасы, мы отмотали себе руки, без толку швыряя в наглых псов камнями и комьями глины, пока я от своих щедрот не пожертвовал им ручную гранату – одну на всех, но им хватило. Уцелевшие поняли свою ошибку.

Мухи. Оводы. Стервятники над головой.

Я нисколько не сомневался, что Песков погиб. Он сунулся в этот мир без оружия и снаряжения – на что он мог рассчитывать? Судя по последней дате на коре, он продержался здесь почти год, что само по себе было удивительно. Но он уже полгода не наведывался к Лазу – а это серьезно.

Потерял веру в спасение? Ой, сомнительно… Не смог наведаться физически – теплее, гораздо теплее…

Разумеется, я не стал излагать эти аргументы Стерляжему – уж больно решительно он сжимал в руках шотган.

Рация Нади все время работала на прием и не ловила ничего, кроме слабых атмосферных помех. Вряд ли отодвинувшиеся к горизонту сопки заметно экранировали сигнал – видимо, оставшийся на Луне Крайней Валера никак не мог открыть Лаз. Я не ругал его – наоборот, сочувствовал. Мало ему мук от собственного бессилия – теперь на его голову посыплются все шишки, какие только сумеет обеспечить начальство… А оно сумеет!

Мне надо было там остаться! Мне!

Но разве бы я остался?

Разве отпустил бы Надю со Стерляжим, которому интересы Корпорации дороже здоровья родных и собственной шкуры, и с придурком Аскольдом? Хрена лысого отпустил бы! Уж что-нибудь да придумал бы, чтобы Стерляжий не переиграл первоначальный план по-своему, ближе к здравому смыслу. Обязательно придумал бы.

И что в результате? Топчи выгоревшую саванну, терпи жажду, глотай пыль, верти, как локатором, головой и стволом раскалившегося на солнце «абакана»… Одно хорошо: пока я здесь, я спокоен за оснастку. Патрон не пойдет наперекос, и рация Нади откажет не раньше, чем сядет батарея, и тогда мы включим рацию Аскольда…

Пот из-под кепи заливал лицо, противно щипало глаза. Наглая жирная муха, противно жужжа, то и дело садилась мне на лицо, и все мои плюхи доставались мне же – тварь успевала взлететь. Солнце мертво зависло в высшей точке, по-видимому, не собираясь начать спуск, и жарило вовсю. Черт возьми, договаривались же пережидать полуденную жару в тени какой-нибудь акации! Куда мы, спрашивается, тащимся, как полудохлые тараканы по противню?

Во рту не было слюны, чтобы смачно плюнуть на эту саванну. Будь я один, я бы давно свернул левее, где вдали угадывалась низина, и поискал бы там не до конца пересохший ручей – возможно, тот самый, что вытекал из покинутой нами котловины. Ах, какие родники били там у подножия сопок! Но Стерляжий, ориентируясь по солнцу и часам, упрямо вел нас строго на юг. Про себя я ругал его последними словами. Мало ли, что туда указывала стрелка! Откуда Песков мог заранее знать наивыгоднейший путь? Последнему дебилу должно быть ясно, а вот Стерляжему нет: Песков наметил направление ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО! Дурак он, что ли, чтобы пренебрегать водой? Человек ведь, а не верблюд. И не Стерляжий.

Невеликий запас стимуляторов кончился еще вчера. Вода еще бултыхалась на дне фляг – но пить на марше? Извините. Лучше плохо жить, чем хорошо умирать. Изредка я всухую облизывал потрескавшиеся губы сухим и шершавым, как у кота, языком. Толку – никакого. Быть может, босс распорядится устроить привал вон под тем деревом? Ничего дерево, раскидистое, тенистое…

Нет, проперся мимо…

Но даже если мы каким-то чудом обнаружим следы Пескова, думал я, прочищая нос от пыли, – какими они окажутся? Несколько выцветших тряпочек да хорошо обглоданных костей? Да и тех мы скорее всего не найдем…

Мы шли молча. Какие разговоры в таком пекле? О чем? Я по-прежнему был замыкающим и через каждые десять-двадцать шагов оглядывался назад. Никого там не было, даже стада копытных исчезли еще вчера. Хищники тоже держались поближе к воде. Лишь два грифа упорно кружились в горячем небе точно над нами. Наверное, у них было чутье не только на ослабленную добычу, но и на сумасшедшую.

А еще – и с великой тоской – я думал о том, что на Земле теперь январь. Вот бы очутиться в зимней продрогшей Москве, отломить сосульку, разгрызть ее, не жалея зубов, и всласть упиться ледяной влагой, постанывая от ломящей боли и жгучего наслаждения. Грязный городской снег, и тот сошел бы. А уж бутылочка холодного, прямо из холодильника пива – ух!..

А ведь мне не дали отметить Новый год! Шампанского бы выпил, холодненького…

Или лучше обыкновенного нарзана.

Воображение играло со мной в нечестные игры. Мне виделись спокойные синие озера, журчащие фонтаны и брызжущие водопады. Сверкающие айсберги приплывали на мой зов. Мне виделись всевозможные жидкости: от кальвадоса до дистиллированной воды в лабораторных бутылях. Пить… Я чувствовал себя, как упырь в осиннике, выросшем над месторождением серебра. Как быстро исчезает энтузиазм первопроходца! Только вода во флягах кончается еще быстрее. Сегодня мы еще можем идти вперед, но если завтра до полудня не найдем воду, нам останется либо повернуть назад, либо сдохнуть на радость стервятникам и мясным мухам. Мумифицироваться нам здесь не дадут.

Из-под ног прыскали ящерицы, а один раз Стерляжий едва не наступил на толстую змею. Мы решили не проверять, ядовитая она или нет, тем более что шипела она слабо, бросалась вяло и вообще, по-видимому, была близка к солнечному удару. Как и мы.

В очередной раз оглянувшись на ходу назад, я налетел на Надю. Она раздраженно дернула плечом. Стерляжий и Аскольд приглядывались к чему-то в выгоревшей траве. Неужели набрели на останки?

Быть не может.

– Что такое? – спросил я, еле ворочая языком. – Почему остановилась похоронная процессия?

Меня поманили рукой – никому не хотелось без нужды открывать рот. Н-да… Это были не останки.

– Колея, – констатировал я, не веря глазам. – Вроде тракторная.

Стерляжий наклонился к земле и стал очень внимателен.

– Может, тракторная, – сказал он, пощупав следы от траков, – а может, и танковая…

Насчет военной техники, особенно танков, меня не трожь. В танках я сек круто – еще школьное увлечение. Сам я не солиден, но уважаю солидные механизмы. Помню, у меня на столе и на шкафу стояло десятка полтора моделей, и мама ворчала, что…

Стоп! Какая мама, какие модели, какой шкаф! Это же ложная память, фальшивая, подсаженная… Пыль, мираж, колода крапленая. Я закусил губу. С другой стороны – зачем разработчикам личности Святополка Всеволодовича Горелкина внедрять в его память фальшивые сведения о танках? Проще внедрить настоящие.

Толку-то от них… Внедренных сведений все равно не хватало, чтобы определить тип машины по отпечаткам траков.

– Гусеницы узки, – сказал я. – Хотя, может, БМП или БРДМ… Ширина колеи того… для трактора широковата. Разве что экскаватор какой…

– Понять бы еще, куда он поехал – туда или туда? – сказал Стерляжий, яростно скребя отросшую щетину.

Колея тянулась с северо-запада на юго-восток. Была она старая, многомесячной давности, если здесь, как во всякой порядочной саванне, бывают периоды муссонных дождей. Кое-где колея заросла колючками; в иных местах, наоборот, раздавленная траками красная глина схватилась крепче цемента, не дав шанса прорасти никакому семечку – но и там никто из нас не брался определить направление движения неведомого механизма.

Я только пожал плечами и не удержался – победно взглянул на Аскольда. Мой соперник был посрамлен. Что, съел? Наплюй на любимый свой плиоцен – у него и название такое, что сразу плюнуть хочется. Никакая эволюция не породит животных на гусеничном ходу, слабо ей.

Постояли без толку. Витязи на распутье. Говорить никому не хотелось. Наконец Аскольд задвигал кадыком, с усилием проталкивая в горло ком вязкой, как столярный клей, слюны, и хрипло спросил о насущном:

– Прямо или вдоль колеи?

– Вдоль колеи, – с видимой неохотой решил Стерляжий и указал на юго-восток. – Больше шансов. Может, Ваня туда пошел…

– Или поехал, – зло добавил я, не выдержав. – На экскаваторе.

Начальство ничего не ответило – только пробуравило меня яростным взглядом. А я-то считал Стерляжего реалистом! Фантаст он, если надеется найти Пескова живым. Мечтатель, если надеется набрести хотя бы на его кости.

С другой стороны, в решении начальства был свой резон: местность к юго-востоку понемногу понижалась – и идти легче, и вода ближе.

– Туда так туда, – согласился я. – Экскаватор – это тоже интересно.

Аскольд скорчил отвратную гримасу. Надя молчала, но в глазах ее читалось: «Заткнулся бы ты, Свят».

Я так и сделал. Болтать с пересохшим ртом – удовольствие посредственное.

Спустя полчаса мы все же остановились в тени дерева – передохнуть и сделать по глотку теплой воды. Жажда только усилилась. Я тихонько предложил Наде глотнуть из моей фляги, но она покачала головой. Минуту спустя, делая вид, что меня очень интересуют свисающие с веток стручки, я заметил боковым зрением, как Надя точно так же отвергла предложение Аскольда.

Правильно. Умница моя Наденька. С какой стати этот белобрысый хмырь решил, что он достоин о тебе заботиться?

А я, кстати, – достоин?

Мысль была неожиданная и неприятная, но я все же додумал ее до конца и сделал вывод.

Достоин.

А кто считает иначе – пусть выходит. На кулаках или на «абаканах» – по его выбору. Согласен и на ручные гранаты.

И предупреждаю: я буду ужасно убедителен.

Это и вправду оказался танк, древняя машина эпохи Второй мировой, завязшая в окаменевшей грязи выше осей катков. Тип я определил еще издали – английский крейсерский танк «Крусайдер», только у него такая несуразная башня, напоминающая аккуратный гробик для толстого коротышки. С лобовой стороны «гробик» был срезан вертикальным броневым листом, оттуда торчала скромная пушечка, нацеленная на заболоченную низину.

Танк был свеженький, в смысле, простоял тут сравнительно недолго – краска еще не слезла. А покрашен он был интересно: желтый, в грязноватых разводах. Пустынный камуфляж. В одном месте на лобовой броне красовалась продолговатая ямка – «Крусайдер» получил где-то по лбу мелким снарядом. На свое счастье, вскользь. Металл в ямке не успел проржаветь.

– Ну? – спросил Стерляжий, выслушав мои классификационные соображения.

– Что «ну»? Десять против одного, что он из армии Монтгомери. Может, прямо из-под Эль-Аламейна. Три против одного, что он из второй половины тысяча девятьсот сорок второго года.

– Что ты говоришь, – ехидно произнес Аскольд. – Какая точность! А может, из первой половины сорок первого?

Я холодно взглянул на него:

– Спорить со мной будешь?

– Брэк! – сказал Стерляжий. – Детали потом, разборки тоже. Слушать меня. Итак, что мы имеем? Эта машина с Земли – раз. Она почти наверняка прибыла сюда не совсем из нашего времени – два. Верно?

– В самую точку, шеф, – с чувством сказал я. – Как и сухопутные крокодилы. Они тоже не совсем из нашего времени.

– Молчи, клоун. Иди проверь машину.

Танк был горячим, как утюг. Я вскарабкался на броню и обжег пальцы о круглую крышку люка. Почему-то меня совсем не удивило то, что она легко открылась.

И неизвестно почему я был убежден: в танке кто-то затаился. Только когда из люка на меня пыхнуло жаром, я успокоился. Духовка. Если бы там кто-то сидел в засаде, то давно запекся бы до румяной корочки.

– Чего встал? – донесся снизу недовольный голос Стерляжего.

– Терпение, шеф, – ответил я. – Не хочу шкворчать, шеф. Жареный вибрион – это невкусно.

Он понял. А я выждал еще минут пять и только тогда рискнул проскользнуть в люк. Духовки там уже не было – была обыкновенная сауна. Мечталось о тугой струе ледяной воды из брандспойта – охладить броню. Или, что гораздо лучше, о жидком азоте.

Внутри был порядок. Плавая в собственном поту, я пересчитал снаряды – тринадцать штук, боекомплект далеко не полный. Размышляя, расстраиваться мне или нет по поводу несчастливого числа, я пролез в башню и нашел четырнадцатый снаряд в казеннике орудия. Оба пулемета оказались заряжены и готовы к действию.

А неслабо повоевали ребята… Четырнадцать снарядов. А должно быть больше пятидесяти.

Я вылез на броню, открутил горловины баков, двух внутренних и одного наружного, потребовал, чтобы мне сломали прутик, и замерил уровень топлива. Чуть больше половины заправки. Не так уж плохо.

– Эй! Курящие есть?

– Что? – спросил не расположенный к юмору Стерляжий.

– Сам знаешь, что нет, – с ненавистью отозвался Аскольд.

– Жаль, – вздохнул я, – а то бы отогнал на сто шагов. Тут бензин авиационный.

– В танке?!

– Нет, в дирижабле. В танке, где же еще! Аглицкая вещь.

Прежде чем меня обругали, я снова нырнул внутрь и занялся делом, то есть осмотром на предмет: использовать находку целиком или просто помародерствовать.

Всю кормовую часть башни-гробика занимала радиостанция, зарешеченная, словно хищный зверь в зоопарке. На самом-то деле, конечно, решетка оберегала саму радиостанцию от экипажа – танкистам иной раз случается выполнять функцию камешков в погремушке. Радиолампы, видите ли. Та еще техника, пальцем ее не тронь.

Радиостанция, однако, работала, а значит, аккумуляторы еще не сели. Зато не действовало внутреннее освещение, да и внешние фары, как я успел заметить, были побиты. Заводить двигатель я не стал, повращал башню вручную, навел орудие на Аскольда и вылез. Ничего не понимая. Вполне исправная машина завязла в болотине – ладно, бывает. Экипаж решил, что проскочит, и ошибся. Но куда он потом испарился? Пять человек, между прочим. Забрали личное оружие, личные вещи и смылись. Почему они не попытались вытащить машину, почему, черт возьми, бросили ее?

И куда они в конце концов подевались?

В том, что машина доползла до этого места не самостоятельно, а с экипажем – по меньшей мере, с механиком-водителем, – я не имел никаких сомнений. Во-первых, колея не шла прямо, а огибала кое-где наиболее мощные деревья. Во-вторых, кто-то должен был заглушить двигатель – иначе застрявший танк, без толку выработав запас бензина, угряз бы по башню.

В-третьих: откуда на планете Надежда вообще взялся танк из Северной Африки?

Ответ на этот вопрос, возможно, скрывался на другом конце колеи. Из того отдела мозга, что незнамо зачем набит всякой цифирью, я попытался извлечь запас хода «Крусайдера». Кажется, не очень большой, всяко в пределах двухсот пятидесяти километров, да и то по шоссе, а если учесть, что баки наполовину пусты…

Матожидание – порядка шестидесяти километров. При наихудшем раскладе – сто двадцать. Хорошенькое дело – тащиться по этому пеклу двое-трое суток! Не дойдем. Разве что доедем, вырубив танк из цементоподобной глины…

Нет, не вырубим. Нет инструмента а-ля отбойный молоток. Даже лома нет. И кишка тонка.

Минут десять мы спорили – не до хрипоты, поскольку и так все хрипели, а до сипоты. Потом Аскольд выпрямился, встрепенулся и воздел указательный палец.

– Тихо!

Мы помолчали. По-моему, альбинос не ошибся: было тихо. И это возле воды! Никто не шуршал в траве, не орали птицы. Вечная пара стервятников над головой – и та исчезла. Даже комары не звенели над болотом, даже мухи куда-то делись. Только сейчас я заметил: на окаменевшей грязи не отпечаталось ни одного звериного следа.

– Что? – одними губами спросила Надя.

– Там, – отрывисто бросил Аскольд, указав взглядом на заросшую густым тростником низину. – Следят. Опасность.

– Люди? – высипел Стерляжий.

– Звери. Много. Не пойму какие.

– В следующий раз кричи «атас», а не «опасность», – посоветовал я. – Оно короче.

Аскольд не обратил на мои слова никакого внимания. Он понемногу отступал назад и слегка в сторону – так, чтобы мы не оказались на линии огня. Я заметил, что он снял свой «абакан» с предохранителя, и сделал то же. И еще я отчетливо видел: Аскольд напуган.

Эмпатия – так, кажется, это называется. Наверное, всякий зверь, отрастивший себе мозг чуть больше горошины, испускает какие-то флюиды, химические, электромагнитные или еще какие-нибудь, и я всегда был готов допустить, что существуют люди, от природы умеющие эти флюиды улавливать. Такому индивиду ничего не стоит заделаться экспертом по зверью. Насчет Аскольда, правда, у меня были сомнения… до этой минуты.

– Они следят за нами, – глухим голосом повторил Аскольд.

Кто – они? Я не очень удивился бы, если бы над тростником показалась шея диплодока. Не зря, наверное, наш эксперт не берется классифицировать наблюдающих за нами зверушек…

Когда они атаковали, я понял: никто бы не взялся. Никто из людей. На Земле такого просто не могло быть. Ни в какую эпоху ее истории.

Над метелками тростника поднялся белый вихрь. Вращаясь, он странным образом не колыхал тростник, а потом протек сквозь него, как туман, и устремился к нам.

Надя вскрикнула; ее автомат загрохотал и затрясся. Я поддержал, Аскольд тоже. Резко бабахнул шотган. Мы отступали, поливая вихрь свинцом – кажется, зря, потому что вихрь не обращал внимания на пули. Зато он обращал внимание на нас и быстро приближался.

Шагах в пятидесяти от нас смерч притормозил свой атакующий разбег, зато раздался вширь и ускорил вращение. На миг он потемнел, словно беременная дождем туча, и снова стал белым.

– Вон они! – взвизгнул Аскольд.

Вихрь разродился десятком червеобразных тел. Черные, лоснящиеся, высотой больше человеческого роста, они двигались на бешено извивающихся хвостах, и атаковали нас куда стремительнее смерча. У них не было ни глаз, ни пасти, но они явно видели в нас добычу и наверняка знали, что с нею делать.

Меняя магазин, я с удивительной отчетливостью понял, насколько ничтожной бывает дистанция от царя природы до добычи. И как легко покатиться кубарем с вершины пищевой пирамиды.

Они были невероятно проворными и живучими – куда там сухопутному крокодилу! И все же два изорванных пулями червя ткнулись мордами в пыль, бешено извиваясь и истекая бурой жидкостью; еще одного – в упор – завалил Стерляжий…

Мало. Против десяти этих тварей у нас не было шансов. Я высадил половину второго магазина, когда до меня дошла эта убийственная истина. Надя отступала, экономно паля по атакующему ее червю. При всей разумности ее действий я видел: она на пределе. Стерляжий, бросив разряженный шотган, отцеплял от пояса гранату и искал глазами, куда бы ее метнуть. Аскольд остервенело менял магазин и все никак не мог заменить.

– Бегите! – заорал я и полез на танк.

Я сам не понимал, почему так сделал. Если бы в тот момент я был способен логически мыслить, я, наверное, сумел бы сделать осторожное предположение, что активность червей каким-то образом связана с породившим их белым вихрем, что черви и вихрь, в сущности, представляют собой одно животное, что отделившиеся червеобразные щупальца, самостоятельные с виду, – все равно только щупальца, безмозглые и управляемые извне…

Не стану врать: ничего подобного мне и в голову не пришло. Сначала я просто хотел найти временное укрытие, отделить себя от опасности слоем брони. Мне нужна была секундная передышка. Потом… потом уже я подумал о том, что лучшая оборона – нападение.

И напал.

К счастью, пушка была заряжена. Мне оставалось только навести ее на цель – черт, вихрь торчал практически в «мертвой» зоне! – и горячо пожелать, чтобы ствол не оказался засорен песком и прочим мусором…

Снаряд прошил вихрь у основания и разорвался в трех шагах позади него. Фонтан разрыва получился куда скромнее ожидаемого – так, фонтанчик… И все же вихрь пригнуло к земле; в течение нескольких секунд, не переставая вращаться, он конвульсивно дергался, как раненое животное, затем по-заячьи скакнул вбок. Глянцевые черви с невероятной прытью метнулись к нему и скрылись в белом мельтешении. Смерч распался. Там, где он только что стоял, колыхалась лужа какой-то густой жидкости – и она ползла! Вы никогда не видели ползущую лужу? Я видел. Проследил весь ее путь до зарослей тростника, где она и скрылась.

От убитых червей ничего не осталось. Вообще ничего, даже луж. По-моему, они испарились без сухого остатка.

Потный, оскаленный и оглушенный, я выбрался из танка. Все были потными и оскаленными. До всех едва-едва начало доходить произошедшее.

Стерляжий приблизился ко мне с таким видом, будто хотел двинуть меня в ухо, но вместо этого неожиданно хлопнул по плечу – я аж присел.

– Молодец, Святополк Окаянный.

– А? – спросил я, ковыряя в ухе. Слух понемногу возвращался.

– Молодец, говорю!

– Угм. Ты только сейчас это заметил?

– …но хвастун!

– Интересное дело! – сказал я. – А что я должен был ответить? «Служу Корпорации»? Или просто потупиться и поковырять ножкой?

– От тебя дождешься, – буркнул Стерляжий.

– Повезло, что никого осколками не зацепило, – сунулся со своим мнением Аскольд.

– Молчал бы уж, – снизошел я до ответа. – Снаряд-то бронебойный. Осколочно-фугасных в боекомплекте «Крусайдеров» вообще никогда не было. Зачем им? Пушка слабая, снаряд маленький, фугасного эффекта почти что никакого…

– Знал? – спросил Стерляжий.

– Только сейчас вспомнил, – признался я.

– Вот видишь!.. – возликовал зараза Аскольд.

Его не поддержали. Надя показала мне большой палец.

– А я сперва подумала, что ты струсил…

– Угу, – ответил я. – Я это и сделал. До сих пор коленки трясутся.

Я не врал: колени действительно дрожали. Дурные рефлексы резвились почем зря.

– Пошли отсюда, – сказал Стерляжий. – Чем дальше от болота, тем лучше… Гхм. Теперь я знаю, что случилось с теми англичанами. Вылезли осмотреться, только и всего. Осмотрелись… Небось в тростнике, если поискать, и парочка «томсонов» отыщется, и тряпье…

– Кто искать пойдет? – хмыкнул Аскольд, хотя, по-моему, вполне мог бы помолчать в тряпочку.

Стерляжий вздохнул. Наверное, представил себе участь английских танкистов, что собирались бить Роммеля. Поняли ли они вообще, куда их занесло? Успели ли понять?

– На болотистых полях не один уже зачах, – скорбно прокомментировал я. По-моему, это была цитата, только не помню откуда. И из чьей памяти – моей или Берша?

– Остряк-самоучка. Давай шевели ногами. Отойдем от греха, поищем другое место, где можно набрать воды.

– А потом? – спросил я.

– По колее в обратную сторону.

Так я и знал. Но убеждать Стерляжего в том, что наши шансы дойти до цели даже с полными флягами минимальны, не стал – бесполезно.

А солнце еще и не думало садиться – только опустилось немного, как воздушный шар с притушенной горелкой. Ни ветерка. До первого дуновения вечерней свежести было еще очень далеко. Аскольд, впрочем, ожил и излагал уже третью гипотезу о том, почему на Надежде водится земное зверье в соседстве с неземным. Мне давно надоело это занятие.

Мы по-прежнему плелись на юг, посматривая во все стороны, но чаще всего влево. Где-то там, в зарослях тростника, должен был протекать ручей, но теперь мы, понятно, держались от тростников подальше. Когда-нибудь они должны были кончиться.

– Грифы, – сказала Надя.

Я сощурился и поднял голову. Высоко над нами кружилась пара стервятников – вернулись старые знакомые. Э, нет, рано прилетели. Помирать прямо сейчас мы совсем не собираемся, придется вам подождать до завтра-послезавтра…

– Не там. – Надя проследила за моим взглядом. – Вон там, справа.

Над низким, очень пологим холмом дрожало горячее марево и кружились в небе черные точки, временами странно расплываясь в кляксы. Тоже птицы. Штук шесть. Скрытое холмом место определенно казалось грифам более перспективным.

– Наверное, стадо идет на водопой, – выпершил я. – Нам бы тоже… с ними. Животные знают, где можно пить.

Надя кивнула. Она тоже так думала.

– У меня во фляге осталось на донышке, – сказал я, сглотнув всухую. – Хочешь?

– Потерплю. Уже скоро, наверное. – Она улыбнулась. – Спасибо, Свят. Сказать тебе, о чем ты сейчас подумал?

– Неужели о том, что ты откажешься?

– Нет. И я очень благодарна тебе за предложение. А подумал ты о том, что жажда может даже женщину сделать логичной. Я говорю о грифах. Нет?

– Да. Ты что, телепатка?

– Это у тебя от жары, – сказала Надя. – Телепатии не существует, пора знать. Я просто… иногда угадываю.

– Лучше бы ты никогда не угадывала, – буркнул я. – Не представляла бы ценности. Сидела бы сейчас на Луне Крайней… там сколько угодно воды. Или на «Грифе»…

– Или на Земле. Плавала бы в бассейне. Большой бассейн с озонированной водой. Охлажденный дайкири на бортике…

– Во-во.

– Никогда бы себе не простила, – отрезала Надя. – Свят, тебя убить мало! Дайкири на бортике…

Все-таки правильно я сделал, что похвалил женскую логику только в уме. Я о дайкири и не заикался.

– Хорошее у тебя воображение.

– Лучше, чем хотелось бы.

– Думаешь, без тебя мы пропали бы?

– Я бы без вас пропала. Свят, помолчи, пожалуйста, мне говорить трудно.

Уважительная причина. Иначе черта с два я бы заткнулся. Почему-то все только и делают, что пытаются заткнуть мне рот. Даже Надя.

Очень скоро над пологим холмом обозначилось легкое облачко пыли. Локальное какое-то. Наверное, бредущее к водопою стадо было не очень большим и держалось кучно.

Немного напрягало то, что облачко заметно приближалось. Зебры, гну, канны – ну какое мне дело было до того, какие именно копытные двигались нам наперерез. Если бы через холм перевалили дикие верблюды, я нисколько не удивился бы. Пожалуйста! Разрешается. Хоть о трех горбах. Пусть даже плюются, если слюна у них не отравлена. Только бы не муравьи ростом с волкодава. Хотя, кажется, таковых, вопреки Обручеву, не бывает – что-то там не клеится у насекомых с крупными размерами…

Кому как, а мне нисколько не жаль.

– Ой! – растерянно воскликнула Надя. – Ты гляди!

Переваливая через холм, в нашу сторону двигалось не стадо копытных – колонна двуногих приматов.

Но не людей.

Человеком был только один из них, и он-то как раз вышагивал вне колонны – оборванный, бородатый, как Робинзон, без лохматого зонтика, зато с аристократическим стеком в руке. Он помахивал им, как дирижерской палочкой, и выкрикивал во всю силу легких:

– Раз-два!

– Три-четыре! – невнятно выла в ответ колонна волосатых нелюдей.

– Три-четыре!

– Раз-два!

– Кто шагает дружно в ряд? – грозно вопрошал человек со стеком.

– Голожопый наш отряд! – вопила колонна.

С дикцией у них было не очень. С речевым центром в небольшом мозгу, наверное, тоже. Чувствовалось, что им больше хочется лаять и подвывать. И сами они были… как бы это сказать? Возьмите крупного шимпанзе, распрямите его, слегка обрейте, стешите рубанком с лица наиболее выступающие углы, поднимите чуть-чуть лоб – получите примата, которому непонятно зачем очень хочется стать человеком, и ломится он, бедняга, в сапиенсы без достаточных на то оснований.

Впереди, исподлобья зыркая по сторонам, выступали матерые самцы, сзади тащилась мелочь – самки и молодежь. Но даже самый рослый самец не достал бы макушкой до плеча человека со стеком. В первую минуту он показался мне гигантом – теперь я видел, что он невысок.

– Твою бабушку! – ахнул потрясенный Аскольд. – А ведь это австралопитеки!

Стерляжий его не услышал. Отчаянно пыля, путаясь ногами в сухой траве, он бежал к бородатому Робинзону со стеком и орал громче, чем вся австралопитечья банда:

– Ванька-а!..

Я уже и сам понял, что бородатого звали Иван Песков, да и что тут было не понять.

Мы тоже приблизились.

– Живой! – ревел Стерляжий, сгребая и комкая Пескова медвежьим захватом. – Ванька, живой, собака!

– Сейчас задушишь, и буду мертвый, – сипел Песков.

Походная колонна замялась. Задние налетали на передних, передние заворчали, показывая нам желтые, никогда не чищенные клыки.

– Вадик, отпусти! – взмолился Песков. – Ведь кинутся сейчас! Ты их не знаешь…

Мысль была дельная. Взмахнув стеком, выпущенный из объятий Песков гаркнул:

– Продолжать! Ногу выше! Ать! Ать!

Начавшая было рассыпаться походная колонна сомкнулась и грянула строевую песню. Со стороны это походило на помесь рэпа с похоронными завываниями:

Бьют часы на Спасской башне — Мы идем на водопой. Кто-то лязгнул зубом страшно Над моею головой!

Провожая строй умильным взглядом, Песков взял рукой под рваный козырек влачившего жалкое существование кепи.

– Дисциплинка-то, а? – похвастался он.

Мы не разделяли его восторга. Он сейчас же обиделся:

– Иначе-то как? Ну молодежь фишку не рубит, это как всегда, но ты-то, Вадька, должен понимать простые вещи! Я с ними полтора года живу! Тут так: или ты наводишь порядок, или тебя съедают…

Тут только я заметил острые камни, зажатые в лапах большинства марширующих.

– Они хищники?

– Падальщики, если грифов опередят. Любят, когда мясо с душком. Но кто им мешает убить и немного подождать?

– А речевкам дурацким зачем научил? – спросил Стерляжий.

– Не знаю, – развел руками Песков. – От скуки, наверное. А может, от злости. В детстве в пионерлагере я их сам орал – ненавидел люто, а орал. А этим нравится, хотя языка они не понимают. Зазубрили.

– Давай-давай, – подначил Стерляжий, – выводи их в светлое Завтра. – Верной дорогой идете, товарищи! – заорал он австралопитечьей орде. Орда ответила воем восторга. – А куда, кстати, идете?

– В котловину. В ту самую. Туда сейчас стада подались, ну и мы за ними. Маршируем, значит. Никого не трогаем. Слышу – пальба, потом пушка бабахнула. Даю команду: левое плечо вперед…

– Там танк застрявший…

– Знаю, знаю, – сказал Песков. – Я было хотел с него пулемет снять – как же! Пришлось уносить ноги.

– Белый вихрь и большие черви? – спросила Надя, передернувшись.

– Они самые. Шустрые, сволочи.

– Как они извивались… – вспомнила Надя. – Бр-р…

– Как вибрионы, – подал голос Аскольд и идиотски хихикнул.

Я сделал вид, что не расслышал.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ЧЕРЕНКИ.

– Пошел! Пропал! Исчез! Марина Цветаева

Глава 1.

Ты что приволок? Ты что мне принес, скотина?..

Я перевернулся на другой бок и попытался уснуть. Негодующие вопли Пескова повторялись каждое утро, когда наступала пора взимать с австралопитечьего стада ежедневную дань пищевыми продуктами. Чаще всего в роли оных выступали дурно пахнущие объедки какой-то падали, дохлые вороны, пригоршни мертвой саранчи, жирные белые личинки и грязные, малосъедобные на вид корешки. Изредка, впрочем, австралопитеки приносили что-нибудь действительно съедобное вроде плодов авокадо, их мы ели, но чаще на подношения не хотелось и смотреть. Не говоря уже о том, чтобы нюхать.

– Вот это унеси отсюда подальше и сам сожри или закопай, урод ушастый, а это не забирай, это оставь… А ну, положь на место, я кому сказал! А почему так мало принес? Тут мне одному не хватит, а нас теперь пятеро. Пятеро, понял, бестолковый? До пяти считать умеешь? А ну сей момент марш за добавкой!..

Сначала я думал, что Песков был у местных псевдолюдей на положении царька. Потом понял, что царьком была как раз та особь, которая ежеутренне карабкалась на утес, сгибаясь под тяжестью собранной для нас снеди. Иван Никанорович Песков и не помышлял о царизме – он был местным богом, не более и не менее, причем богом суровым, а нередко и наказующим. Хлопот у него был полон рот. В узкие лбы австралопитеков религиозные идеи вмещались с трудом, и Песков на первых порах усердно вколачивал их туда дрыном, гладким от частого употребления. Со временем религиозный опиум начал действовать, гоминиды усвоили, что в бога не надо швыряться камнями и калом, от верующих потоком пошли подношения (чаще всего отвратительные на вид и запах, но зато искренние), время от времени «бог» позволял себе расслабиться, а зря: тут же в австралопитечьи массы проникали разрушительные идеи богоборчества, и тогда можно было видеть, как Песков гоняется с дрыном за очередным вольтерьянцем. Для пресечения мелких нарушений порядка годился и стек.

Были, хотя и в небольшом количестве, и другие верующие – по словам Пескова, более продвинутые, – эти страстотерпцы сами подставляли под стек мозолистые ягодицы, полагая, что именно так можно подольститься к богу, и добрый бог никому не отказывал. Меня во всем этом безобразии забавляло то, что, кажется, впервые была найдена единица измерения благодати. Даже две единицы, большая и малая – удар дрыном и удар стеком.

Больше всех новым порядком был доволен царек – немолодая плешивая особь с благородно упитанным чревом, которой, естественно, выпала роль верховного иерарха. Не будь Пескова, царька, наверное, уже сверг бы кто-нибудь помоложе. Царек был себе на уме и легко смирился с присутствием божества. Ежедневно таскать на утес подношения – невелик труд, зато велико почтение паствы!

Кроме того, он немедленно пожирал отвергнутую нами снедь. Должность у вождя была выгодная.

Когда Пескову становилось скучно, он снисходил к нуждам стада: пытался врачевать страждущих, вправлял вывихи, научился отгонять хищников камнем, метко пущенным из пращи, наглядно показывал, что оббитый кремень много лучше необбитого, не раз пробовал изготовить каменный топор и даже учил австралопитеков пользоваться добытым трением огнем – без всякого, впрочем, успеха. Огня они боялись до истерического визга, и становилось ясно, что до неандертальцев им еще далеко.

– Я вас выведу в люди, сукины дети!

В люди австралопитеки выходить не желали. Им и так было хорошо. На зуб хищникам они попадались редко, знали опасные места наперечет и не совались в них, боролись за основы санитарии методом выкусывания блох, пропитание находили без труда. Маршировки походной колонной по двое и по четверо в ряд они воспринимали как безобидные причуды божества. По-настоящему жизнь им портило только одно: на дальней скалистой гряде и вокруг оной жило большое стадо австралопитеков другого вида – горная модификация двуногих, ловко карабкающихся по скалам. Неизвестно почему с ними шла война не на жизнь, а на смерть. Более многочисленные равнинные австралопитеки устраивали набеги на горных, и тем приходилось солоно, если они не успевали вскарабкаться на неприступные кручи. Время от времени горные гоминиды отвечали равнинным партизанскими вылазками – словом, международное положение было шатким.

Тот факт, что количество богов увеличилось с одного до пяти и в той же пропорции возросли их аппетит и привередливость, озадачил австралопитеков, но не напугал. Вероятно, они решили, что пятерым богам нипочем не ужиться на одном утесе и с нетерпением ожидали решающей битвы между нами, великой битвы, достойной войти в австралопитечий эпос, битвы, в результате которой боги-слабаки будут низвергнуты и с воплями полетят с утеса вниз головами, а наверху останется один сильнейший бог, он же царь горы, и все вернется на круги своя.

Но время шло, и никто не летел с утеса. Паства недоумевала.

Сорокаметровый утес с плоской вершиной, первое напоминание о начинающейся дальше к югу скалистой гряде, был не одинок – поблизости от него, как остатки зубов в стариковской челюсти, неровной цепочкой выстроились скальные лбы меньшего роста. Их вершины австралопитеки облюбовали под спальни. Прогреваясь за день, и медленно отдавая тепло ночью, скалы являли собой постель с подогревом, жестковатую, правда, но кто мешает настелить подстилку из травы и веток? Крупные хищники не могли туда забраться. Я сам видел, как лев-одиночка, не то очень голодный, не то просто слабоумный, раз за разом кидался на гладкую скалу и неизменно съезжал вниз на брюхе, а возбужденно орущие гоминиды чем только не швыряли в него сверху, оскорбляя царя зверей не только словом, но и действием.

Когда-то наш утес принадлежал царскому семейству; Песков его выгнал, захватив жилплощадь для себя. Построенный им шалаш нам пришлось расширить. И вот уже вторую неделю мы спали в этом шалаше, по-прежнему надеясь услышать человеческий голос сквозь шорох помех. Теперь на прием работала рация Аскольда.

Песков посмеивался над нашим энтузиазмом. Не стоило затевать спасательную экспедицию только для того, чтобы увеличить население Надежды с одного человека до пяти, волосатые унтерменши не в счет. Так он говорил. Он не верил, что нас вытащат отсюда, а значит, утверждал он, надо приспосабливаться. Кошачий Лаз, говорил он, ведет себя как тупое животное, его можно пнуть, но нет никакой гарантии, что в результате пинка он сделает то, чего ему делать не хочется. Если бы можно было остаться в котловине – тогда, конечно, другое дело, но разве можно там остаться надолго? Съедят. И вооруженных съедят. Боеприпасы имеют скверное свойство когда-нибудь кончаться, а австралопитечье племя в качестве охраны в опасное место не переселишь – не поймут божеских причуд и поголовно заразятся атеизмом. Божественная власть тоже имеет свои пределы, тем более в отсутствие религиозных фанатиков.

Утес хотя бы безопасен…

Следуя за австралопитечьей ордой, мы все же побывали в котловине. За время отсутствия мой передатчик никто не тронул, он исправно функционировал. Зато по-прежнему не функционировал Лаз.

Шансы были малы, шансы были ничтожны. Если даже инженерная группа (которая наверняка прислана Валере в помощь) заставит Лаз открыться куда надо – долго ли она сможет удерживать канал связи? Минуты? Часы?.. От нашего утеса до котловины три дня пешком.

Идея вырубить из засохшей грязи «Крусайдер» и в случае чего прокатиться до котловины с ветерком обсуждалась, но пока не реализовывалась. Плюс: три, максимум четыре часа – и мы на месте. Минус: опасные тростники, червивые смерчи, ограниченный боезапас и проблемы с привлечением к тяжелому труду австралопитеков, работников паршивых и к тому же испытывающих перед тростниками панический ужас.

Что делать, если здесь обжилось не человечество, а австралопитечество?

Такие мысли одолевали меня каждое утро, когда я просыпался и не мог понять: чего ради я лежу на подстилке из листьев, а не на нормальной кровати? Почему я сплю одетым? Почему, наконец, я грязен и бородат, а не свежевыбрит и благоухан?

Бритвы не было, мыла тоже. Ну кто станет брать с собой эти мелочи, направляясь на часовую прогулку?

Как же, на часовую! Как же, мелочи!

Рядом зашуршали листья – Надя перевернулась на другой бок.

– Это ты скрипишь зубами? – спросила она сонным голосом.

– А я больше ничем скрипеть и не умею, – сознался я. – Пробовал приветствовать восход солнца скрипом суставов – не скрипят, подлые. Почему, как ты думаешь?

– Болтун, – сказала она и ровно задышала.

В глубине шалаша густо храпел Стерляжий, и Аскольд вторил ему, подсвистывая носом. Дрыхли крепко, всласть. Разбудить их мог разве что голос Валеры из потрескивающей коробочки с антенной. Было слышно, как Песков шумно чешется перед входом в шалаш – наверное, обезьяночеловечий царек опять занес блох. А может, один его вид заставлял бога испытывать зуд.

– Свят, а Свят!

– М-м? – Я открыл один глаз.

– Спишь?

– Сплю.

– Похоже, и сегодня дождя не будет.

Я не ответил.

– Речка мелеет, говорю, – продолжал Песков. – Может, пойдем порыбачим?

В речке мы не купались, австралопитеки тоже. В ней водились отвратительные кожные паразиты, а в половодье в ее водах появлялись аллигаторы. По дну важно ходили на усах сомоподобные рыбины. При низкой воде Песков умел бить их самодельной острогой и учил меня.

– Потом, – промычал я.

– Как хочешь. О, гляди, нашему царьку что-то принесли. Если сам не сожрет, то сюда притащит… Сожрет ведь… Так и есть – сожрал. Ну, быть ему битым…

Я молчал.

– Младшая принесла, – пояснил Песков, просовываясь в шалаш, – она посообразительнее других, почти всегда находит что-нибудь вкусненькое. Ты младшую жену нашего царька видел?

– Я их не различаю, – недовольно ответил я, уже понимая, что окончательно проснулся.

– Да что ты? Его младшая – это такой экземпляр, доложу я тебе! Такая женщина, м-м… Слова блекнут. Лучше один раз увидеть, чем… – Песков прищелкнул языком и зажмурился.

– Чем что? – спросил я, подозревая подвох.

– Чем два раза.

– Уйди, – попросил я, беззвучно отсмеявшись. – Людей разбудишь.

Песков ушел. Вскоре зашуршали мелкие камешки – он спускался с утеса. Спуск был сравнительно удобен, если не считать одного участка, где не зевай по сторонам, не то засквозишь вниз со скоростью свободного падения.

Я уже не спал. Я думал.

– Надь, а Надь!

– М-м?

– Не мычи, проснись. Дело есть. Серьезное.

Она проснулась сразу и потребовала излагать. Я покосился на спящих и сказал «ш-ш». Их я решил пока не посвящать.

– Я все думаю о том, как нас принял Песков… Ты не заметила странного?

– А как он нас принял? – удивилась Надя. – Был рад.

– Так радуются приходу в дом заранее приглашенных, но не очень нужных гостей. Надя, ты подумай: человек застрял на чужой планете, застрял вдали от Земли, от родных и друзей, от Корпорации, наконец! От работы, которую, насколько я понимаю, он любил. И что же? Запоздав на полтора года, являемся мы. Пусть мы не сумели его вытащить – но мы все же люди. Кусочек человечества. А как он встречает нас? Я бы на его месте вопил от радости.

– То ты, а он всегда был сдержанным.

– Ты его хорошо знала?

– Не так чтобы очень. Видела несколько раз на Земле и на «Грифе». По-моему, он очень уравновешенный человек.

– А по-моему, он нам не слишком-то рад. Тебе не кажется, что ему есть, что от нас скрывать?

– Что именно? – Надя прыснула в ладошку. – Связь с австралопитечихой?

– Почему бы нет? Он тут только что язвил насчет них. Может, нарочно? Но я думаю, дело не в этом. В конце концов, стыдные тайны – только его проблемы. Мне кажется, он скрывает что-то более существенное.

– Свят, ты параноик, – сказала Надя. – Что он может скрывать? И зачем?

– Не знаю. Просто подумал.

– Работа тебе нужна, вот что. Настоящая работа. Тогда и ненужных мыслей не будет. Считай, что с сегодняшнего дня я за то, чтобы попытаться вытащить тот танк. Все-таки дело. Проедем по колее, посмотрим, откуда он сюда попал…

– Думал уже, – сказал я. – В сухой сезон нам его не вытащить. Вот начнутся дожди, глина размокнет, тогда попробуем.

– Дожди пойдут – еще где-нибудь завязнем. Да и колея зарастет.

– Авось не заблудимся.

Моя попытка поделиться с Надей – а с кем еще? – своим смутным беспокойством не принесла успеха. Для нее многое здесь было не в порядке вещей, но только не поведение Пескова.

Как и для Стерляжего с Аскольдом.

Мысль переключилась, и я стал думать о «Крусайдере». Вытащить – вытащим, рабочую силу Песков уж как-нибудь обеспечит. Вернуться по колее назад? Во-первых, в сезон дождей не так уж трудно дойти пешком, от жажды не подохнем. Во-вторых, по словам Пескова, он уже побывал там и не нашел ничего особенно интересного: колея начиналась вдруг, ниоткуда, будто танк спустили на гигантском парашюте. И – ничего. Саванна как саванна. Никакого Лаза, никаких гипотетических Врат, сквозь которые танк мог бы въехать сюда… Но ведь он въехал!

Тут сработал не узкий Кошачий Лаз – кое-что посолиднее. Танкопровод и зверопровод. Ладно, пусть будут Врата. Через них набежало зверье, пролезли любопытные гоминиды, нанесло ветром семян земных и неземных растений, проехал танк…

Рехнуться можно.

Что такое эти Врата – тот же Кошачий Лаз, только очень большой? Может, Лаз растет с течением времени и приобретает новые способности? Может, в руки Корпорации попал сущий младенец? Или нехарактерный карлик-урод?

И сколько их всего находится на Надежде?

Возможно, ни одного. Но, где бы они ни находились, на Надежде или в иных мирах, они время от времени пробивают сюда каналы. По своей ли инициативе – вопрос не сугубый. Хуже другое: похоже, они оперируют не только с пространством, как наш Лаз, но и со временем. Как иначе понять наличие австралопитеков и сухопутных крокодилов?

Песков насчитал шесть бесспорных «точек пространственно-временной локализации». Во-первых, восточная Африка, около двух миллионов лет назад. Австралопитеки и большинство копытных явно прибыли оттуда. Во-вторых, та же Африка, но более современная: гиеновые собаки, грифы, львы и никаких саблезубых котов. В-третьих, плиоценовая Южная Америка – сухопутные крокодилы и однажды виденные Песковым издали гигантские броненосцы. К счастью, птички фороракосы сюда не проникли. В-четвертых, неизвестная планета, населенная червивыми смерчами. Уж очень они отличаются от прочей живности. В-пятых, снова Африка, только уже северная, пустынная, практически лишенная иной фауны, кроме воюющих армий, год локализации – приблизительно тысяча девятьсот сорок второй. В-шестых, мы сами, обратный адрес: Луна Крайняя, кратер Дженнер.

Аскольд заметил, что ему, россиянину, это даже обидно: ни одной точки не локализовалось в Евразии. Надя тут же вспомнила о воронах, обыкновенных серых воронах, но никто из нас, включая самого Аскольда, не мог сказать, водятся ли наши вороны в Африке и Южной Америке. Насчет кратера Дженнер могу сказать с полной определенностью: не водятся. Ни серые, ни черные, ни в полосочку.

Еще две точки были под вопросом: некая разлагающаяся туша, обнаруженная Песковым во время странствий по саванне, не похожая ни на что земное (достаточно сказать, что у почившей в бозе твари не удалось найти ничего похожего на голову, и никто, даже австралопитеки, не жрал тушу) и редко встречающаяся, зато жутко проворная водяная зверушка, использующая хитиновые плавники как подводные крылья. Да еще кое-какая растительность явно неземного происхождения. То ли две точки локализации, то ли три, то ли одна. Среднее арифметическое – две.

Сколько на самом деле – никому не известно. Во-первых, мы обследовали лишь крохотный кусочек планеты, а во-вторых, сколько их вымерло в первом поколении, инопланетных видов, столкнувшись здесь с более конкурентоспособными?

Возможно, связь Надежды с иными мирами ограничивалась одной только Землей разных эпох, если предположить, что все неземное здесь – местное. Собственная жизнь Надежды, не очень успешно конкурирующая с земными гостями, но кое-где прочно держащая оборону. Тот же белый вихрь, прозябающий в тростниках, но возмутительно живой.

Легко было видеть, что Надежда предпочитает иметь дело с нашими родными пенатами. Или, по крайней мере, земная жизнь оказалась более живучей.

Хоть это грело душу.

Легко было видеть также, что я зря ломаю голову. Как всегда, чересчур мало данных. Из них можно налепить массу гипотез, но цена им – кусок кала, что местные гоминиды швыряют в хищников. Даже меньше, поскольку кал – все-таки удобрение и не окажется лишним в биоценозе.

А вот танк – это конкретно. Это шанс. Нет, мы не станем искать гипотетические Врата, выводящие в плиоцен или еще куда, не наше это дело. Мы свою программу выполнили и перевыполнили, а что загадок стало только больше, так это почти всегда бывает. Нам пора домой, и котловина в кольце сопок – самый реальный туда путь. Ждать, когда Валера откроет Лаз. Сколько надо, столько и ждать. Без танка нас там когда-нибудь сожрут, согласен. А в танке? Хотя бы спать ночью в танке мы сможем?

Еще как сможем. И пусть крокодилы сколько угодно ломают зубы о броню. Пересидим. Дождемся. Это станет вообще единственным выходом, когда в наших рациях сдохнут батареи. Представляю, как Валера отвалит челюсть, увидев на чужой планете вполне земной танк…

Ну, это его проблемы, а вообще-то мысль разумная. Наверное, Стерляжий не станет возражать, а танк мы как-нибудь вытащим…

Сквозь прорехи в крытой пальмовыми листьями крыше вовсю просвечивало солнце. Становилось жарковато. Стерляжий сбился с дыхания, оглушительно хрюкнул, перевернулся на другой бок и опять мерно захрапел. У меня сна не было ни в одном глазу.

Лежу. Выходить наружу – лень, да в шалаше пока и прохладнее. А главное, чувствую в себе растущее раздражение, да такое, что лучше дрыхнущих не будить – обидятся да на мне же потом и отыграются. Расслабились. Слепцы.

Ну не нравится мне Песков! Еще не знаю чем, но голову даю: не все с ним ладно. На вид человек как человек, только слегка одичавший, бомжеватый, мы сами скоро не лучше будем. Обезьяночеловечий предводитель и погоняла, божок и гегемон, первый в деревне, как мечтал Юлий Цезарь. Ну и что? Один мечтал, а другой сделал, только и всего. На его месте я бы тоже австралопитеков муштровал – одному скучно.

Нормальный вроде мужик. Похлипче Стерляжего, но тоже кряжист. Морда кирпичом, бородища веником – очень даже русское, отечественное лицо. Не зол. Не вздорен. Не жмот. Не психованный, хотя, казалось бы, за полтора года у него запросто могла бы поехать крыша – а вот не поехала. И все-таки есть в нем что-то неправильное…

Дистанция.

Он с самого начала держал дистанцию между собой и нами – едва заметную, но все-таки это была дистанция. С трещину размером, с клопиную щель. Убежден: он старался ее скрыть. Я, мол, и вы – одна компания на необитаемом острове. В какой-то мере это у него получалось, даже Надя оказалась обманутой.

Зачем это ему? И впрямь свойство характера?

Не верю.

В компании если не друзей, то уж во всяком случае людей, от которых не ждешь подвоха, можно позволить себе расслабиться. Хотя бы иногда. В самой жуткой обстановке выпадают такие минуты. А он…

Я бы так сказал фигурально: боится поворачиваться к нам спиной. Лицо спокойное, а глаза в работе. Ну и мозги, понятно, тоже. Что-то он там про себя просчитывает, чего-то нам не договаривает…

Чего?

Раз или два мне казалось – все-таки я не был уверен, – что ночью Пескова нет с нами в шалаше. Почему? Плохо держит мочевой пузырь? Или он уходит тайком с совсем другой целью?

С какой?

Если дело только в интрижке с австралопитечихой – да пошел он на фиг! С кем не бывает. А если нет?

И почему-то я уже заранее знал: австралопитечиха тут ни при чем.

Мания, да? Возможно. Жаль, настоящего дела нет. Сон разума рождает чудовищ – это мы слыхали. Ладно, пусть мания. Что ж, хватайте меня, вяжите лианами, не то стану кусаться, а то и вовсе спрыгну с утеса… ловите меня скорее… А-а-а-а!..

Не дождетесь. Сам вылечусь.

Или докажу, что никакая это не мания.

День прошел, как обычно: стадо гоминид занималось своими делами, мы – своими. До полуденной жары мы с Песковым набили острогами рыбы, крупную забрали себе, а мелочь отдали австралопитекам. Все равно не было соли, чтобы засолить пищу впрок. Я ожидал драки, но, к моему удивлению, приматы поделили рыбу сравнительно мирно. Это были продвинутые приматы, и мне стало даже жаль, что в земной реальности их в конце концов сожрали (предварительно разделив по справедливости) еще более продвинутые.

В глаза Пескову я не заглядывал принципиально.

Надя шила бурдюк. Стерляжий с Аскольдом смотались за сухими дровами и сырыми ветками – рыбу предполагалось закоптить. Делать это решили не в тени утеса, а на вершине, на самом пекле – рядом с шалашом, подальше от братьев-приматов. Пекло пеклом, зато наверху было меньше мух. Вдобавок Песков рассудил, что поднимающийся к небесам столб дыма должен внушить стаду еще большую покорность обитающим на местном Олимпе божествам.

– Лучше бы ты научился гнать бражку, – сказал я ему. – Они бы в тебе души не чаяли. А то что это за бог – ходи и оглядывайся, чтобы не треснули чем-нибудь по затылку…

– Подумаем.

– Так вот для чего я бурдюк шью? – возмутилась Надя.

Веселой свары не последовало: было слишком жарко. Дымный столб поднимался отвесно в белое раскаленное небо. На горизонте кривлялись миражи. Утренняя небесная синь давно сгинула; в воздухе висело мутное марево, какое бывает перед сильной грозой. Потные, прокопченные, вялые, мы через силу жевали копченого сома. Из всех желаний осталось одно: принять холодный душ или с воплем кинуться в ледяную речку. Можно и в прорубь.

И прямо в проруби принять кружку холодного пива.

Не было здесь ледяной речки, и проруби не было. Пива как-то тоже не наблюдалось, даже теплого. Надежда на облегчение связывалась с запаздывающим сезоном дождей. Песков обещал, что вот-вот.

На закате начало погромыхивать. С юга приволоклась туча, повисла над скалистой грядой, но дальше не пошла и дождем не разродилась. Уронила несколько молний – и все. Духота стояла нестерпимая.

Я улегся первым. Кретин Аскольд завел со мной склоку за место – ему, видите ли, обрыдло спать у задней стенки да через всех перешагивать. Я отругивался, пока не надоело, а потом демонстративно зевнул и закрыл глаза. Разумеется, Аскольд, пробираясь в свой закоулок, нарочно споткнулся о меня, причем постарался попасть рантом ботинка мне по коленной чашечке. В ответ на боль я лишь невнятно промычал – пусть альбинос думает, что промазал. Черт с ним, не время для разборок.

Мало-помалу улеглись все. Ворочались, вздыхали. Не спалось. Я так старательно изображал сонного, что едва не уснул на самом деле. По моей оценке, прошло часа полтора, прежде чем – чуть было не сказал «все затихли», – нет, прежде чем Стерляжий вывел носом первую руладу. Я ждал.

Песков не ворочался, но и не спал, я это чувствовал. Один раз он тихонько позвал: «Свят!» – и я ответил сонным мычанием. Примерно через полчаса он позвал снова. Я отмолчался.

И ничего не произошло – в шалаше. Зато что-то происходило в природе, в небе над крышей из пальмовых листьев. Вернее всего, наползала другая туча, уже настоящая. Серьезная. Потрясение основ мироздания, после которого нам придется строить новый шалаш, потому что старый способен выдержать дождь, но не потоп с неба. Духота навалилась уже совершенно невообразимая. Все тяжело дышали. Надя постанывала во сне. Стерляжий свирепо храпел.

Это была не ночь – противная липкая тянучка. На юге опять начало громыхать. Вероятно, горные австралопитеки, обитающие на скалистой гряде, разжились где-то артиллерией и учинили междоусобицу. Песков лежал смирно.

Через час он поднялся и тихо покинул шалаш. Громовые раскаты уже грохотали совсем близко. Отбомбившись по скалистой гряде, туча шла к нам.

Глава 2.

Как я клял беднягу Берша, держась за осклизлый камень, чтобы не засквозить вниз, – он бы у меня в гробу пропеллером вертелся! То есть не камень, а Берш. Вот только нет у него гроба, и тела тоже нет, а то бы… Не мог, понимаешь, обучиться прилично вести наружку в полевых условиях! Не готовили его к этому, видите ли! А сам что же?.. Если не учат, так и учиться не надо, да?

Палками надо лень вышибать, палками! Батогами. Шпицрутенами. Прутняками большими и малыми. Разумное их количество пойдет только на пользу.

Пескова нигде не было видно. Вообще ничего не было видно в трех шагах – ливень ломил стеной. Я проследил Пескова до середины спуска с утеса, заметил при вспышке молнии, что первый русский на Луне стал забирать куда-то вправо, где нормальный человек ходить не станет – и потерял его из виду, потому что как раз в эту минуту на утес обрушился ливень. Сразу. Без предупреждения. Без пробных редких капель. Даже без порыва ветра.

Меня едва не сбило с ног. Занятый собой, я упустил объект.

Что он там забыл, справа? Был там уступ, узкая полочка, в принципе достаточная для того, чтобы удержаться на ней и даже идти мелкими шажками – вот только куда?

Идти за ним? Ну и что я скажу ему, если мы столкнемся на узкой полочке нос к носу? Что вышел до ветру?

Вряд ли он станет меня слушать – спихнет вниз, и пишите письма. Рай, до востребования. Правда, я моложе, цепче и, наверное, сильнее Пескова, но я-то не могу напасть первым! Наши не так поймут.

Я ждал и пытался представить себе, что творится сейчас на вершине. Крышу шалаша, скорее всего, проломило, мои проснувшиеся товарищи, похожие на жертв кораблекрушения, лихорадочно спасают имущество… И уже обнаружено отсутствие двух человек.

Грохотало, как при свирепой артподготовке на участке прорыва. Молнии били по две и по три сразу. У дальней излучины реки что-то вспыхнуло и сразу погасло – наверное, дерево. Разлапистые огненные ветви вспарывали небо, и в промежутках между орудийными раскатами там трещало так, будто рвалась парусина. Синоп. Гангут. Трафальгар, чтоб его… Потом орудийные залпы слились в непрерывный грохот, и треска не стало слышно.

Просто-напросто конец света, неизбежный, неумолимый и оттого совсем не страшный. Разве можно бояться неизбежного, когда оно уже пришло?

Устав ждать, я ступил на полочку. Будь что будет. По скале мчался сплошной поток воды, плоский, словно раскатанный на блюминге, стеклянно блестящий во вспышках молний. Авось не смоет…

Меня смыло бы, если бы я вовремя не нащупал выступ и не прилепился к нему, как мидия. Отдышавшись – если непрерывное глотание воды можно было назвать дыханием, – я потихоньку двинулся дальше.

Сразу за выступом зияла узкая расщелина – только-только поместиться одному человеку. Там уже вовсю плескалась вода и переливалась через край. Пескова в ней не было.

Утоп, что ли? За расщелину хода не было – полочка кончилась. Улетел? Он не очень похож на летательный аппарат. Упал вниз? Возможно.

Я пошарил рукой и нащупал мокрый ремень, судя по всему, связанный из полосок сыромятной кожи. Подергал. Один конец ремня был прочно закреплен за подводный выступ в затопленной расщелине, другой свободно свисал вниз. Вот, значит, как! Песков слинял. Он что-то хранил в этой малоприметной расщелине, что-то такое, чего нельзя было показывать нам, – и теперь решил перепрятать. У этого гада, оказывается, был припасен еще и специальный ремень. Размотать и спуститься вниз – минутное дело… Стоп! А зачем ему спускаться? Почему не пройти по полочке назад?

Близкая молния сверкнула очень вовремя. Мне показалось, что сквозь завесу дождя я вижу внизу застывший на бегу силуэт. Песков – если это был он – бежал. Бежал прочь от утеса!

Каюсь, я едва не последовал за ним его же путем, чуть только сообразил, что к чему. Очень уж мне этого захотелось. И когда я ступил на скользкую полочку, намереваясь двинуться обратно, на душе у меня скребли уже не кошки – саблезубые тигры точили о мою душу свои клыки.

Мне совсем не хотелось умирать, неумное это занятие.

Кричать наверх нашим, чтобы скорее уносили ноги? Бесполезно, не услышат. Оставалась скудная надежда: быть может, они сами успеют догадаться, что торчать на вершине утеса в такую грозу – все равно что оседлать громоотвод? Может, успеют прежде, чем по ним шарахнет?..

Разбуженные потопом? Ошалевшие? Ой, вряд ли они догадаются…

Тропический ливень вроде стал потише, превращаясь в обыкновенный проливной дождь, какие у нас в средней полосе России случаются раз в сезон. Правда, с утеса по-прежнему неслись вниз потоки воды. Вы любите купаться в водопаде? Я – да, но не тогда, когда есть риск сорваться, и не в тот момент, когда вот-вот шарахнет молнией.

«Вот он прошел половину пути, надо еще половину пройти», – назойливо вертелось в голове заученное в детстве. Кем? Бершом? Горелкиным? Не помню. Не желаю вспоминать. Главное – пройти вторую половину. И вверх, вверх! Барахло не спасать, наплюнуть на барахло. Хватать наших в охапку, наградить упрямых хуком по роже – и вниз, вниз!..

И я почти дошел до конца полочки, когда весь мир превратился в одну, зато гигантскую вспышку.

Я не испугался – просто не успел. В какой-то момент я осознал, что скольжу вниз по мокрой скале, растопыренный, как лягушка, и волосы дыбом, а справа и слева, обгоняя меня, скатываются к подножию утеса шипящие огненные змеи. Удивиться – это да, это я успел. Еще успел уловить резкий запах озона. И только начал думать о том, что не худо бы попытаться ухватиться за что-нибудь и остановить падение, как оно остановилось само собой.

Очень жестко остановилось.

На этот раз сознания я не терял, хотя приложило меня не на шутку. Сначала электричеством, затем о грунт, к счастью, уже здорово раскисший от дождя. По правде говоря, я шлепнулся в такую лужу, что и утонуть в ней было бы не стыдно.

Какое-то время я сидел в луже, дивясь тому, что не разбился насмерть. По обе стороны от меня мокли под дождем спины неслабых валунов. На один короткий миг мне стало жутко при мысли, что со мною приключилось бы, засквози я по скале чуть левее или правее, – потом взгоготнул неуверенным смешком. До буйной истерики с кувырканием в луже и идиотским хохотом мне оставалось всего ничего. Я жив! Жив!!!

Я-то жив…

Что-то большое пробежало в мокрой тьме, совсем недалеко. Что-то очень большое. Мастодонт, наверное, или какой иной слонопотам… Плевать! Душа в пятки не ушла, ну и ладно. Наверх я не бежал – полз. Осторожно карабкался, очень боясь оскользнуться и повторить свой смертельный номер. Чудеса не любят случаться два раза подряд – во второе благополучное приземление я не верил. Внутри меня кто-то просто орал: «Вверх! Вверх! Скорее! Шевелись, паскуда!» Ему отвечал другой голос: «Не спеши! Много ли пользы от трупа?» – и в ответ первый крыл второго непристойной бранью. Ливень совсем кончился, остался лишь заурядный дождь. Гроза уходила на север. Только бы в наш утес не вздумала угодить еще одна молния… Перебор выйдет.

– Свят!..

Надя была жива. От шалаша не осталось ничего: что не уничтожила молния, то смыл ливень. На остатках подстилки лежали два тела.

Не обугленных. Вероятно, заряд скатился по каркасу шалаша, по веткам, по мокрым пальмовым листьям… Значит, наши попали только под шаговое напряжение – при таком вольтаже это серьезно, но все-таки легче…

– Свят, помогай!

Что делать? А, искусственное дыхание изо рта в рот и непрямой массаж сердца! Как же, помню, учили. Была даже лабораторная работа на манекене – резиновое хайло с раззявленной варежкой… Строго говоря, на оживление одного тела желательны два человека, а тут Надя одна на двоих…

У нее не было никаких шансов спасти обоих, и все-таки она пыталась это сделать.

Я оседлал одно из тел – им оказался Стерляжий – и принялся работать. Мешала борода, и все время западал язык. Через минуту я вымотался, как галерный раб, но ощутил под ладонью толчки сердца. Еще немного – и Стерляжий захрипел и задышал.

Ну то-то. Что такое легкие и сердце, как не два насоса, один воздушный, другой жидкостный? Кто смеет утверждать, что я не в состоянии справиться с запуском каких-то насосов? Тьфу!

Надя склонилась над Аскольдом – такое впечатление, что целовала его взасос. Моя помощь не понадобилась. Когда альбинос зашевелился, я немедленно приревновал.

– Получилось, Свят! Получилось!

Она заплакала и принялась целовать меня. Вот против такой терапии я ничего не имел против!

– А где Песков?

– Жив, – сказал я, не собираясь раскрывать всей правды. – Его на утесе не было. Медвежья болезнь одолела, наверное. А может, побежал проверить, как устроились его гамадрилы. Сейчас придет.

Надя перевела дух.

– Хорошо то, что хорошо кончается.

Я так не думал. По-моему, все только начиналось.

Само собой разумеется, от грозы не пострадал ни один австралопитек – они-то прекрасно знали, чем чреваты ночевки на скальных лбах, когда тучи швыряются молниями, и переждали катаклизм на земле. Никто из них не был съеден – ночные хищники тоже трусили. Зато нам досталось по полной программе. У Аскольда целый день тряслись руки, а у Стерляжего плохо действовала правая половина тела. Остались живы – и то удача.

Имуществу повезло меньше. Одну рацию, смытую потоком воды, безнадежно покалечило при падении с утеса, испортился прибор ночного видения, барахлил пеленгатор. Оружие и боеприпасы уцелели (хотя кое-что нам пришлось подбирать у подножия утеса), но от медикаментов и всяких полезных мелочей осталось меньше половины того, что мы имели перед грозой. И меньше трети первоначального запаса.

Песков вернулся как ни в чем не бывало, охал, ахал и ругал подлюку-судьбу. По его словам, он действительно спустился вниз, пардон, по большой нужде, а как увидел, что в шалаш попала молния, моментально кинулся назад, но не сразу сумел одолеть скользкий подъем. Выходило, в общем, правдоподобно.

Я и не сомневался, что у него выйдет правдоподобно. Мне было любопытно другое: заметил он меня во вспышках молний, когда я шел по полочке назад, прижимаясь к скале и ловя разинутой варежкой падающую воду, и чуть позже, когда я засквозил вниз, и когда ожил и начал карабкаться наверх? Вполне мог заметить.

А мог и не заметить. Запросто мог. Во всяком случае, он не бросал на меня исподтишка никаких подозрительных взглядов. Все-таки ливень стоял стеной, да и молнии не столько освещали, сколько слепили. В таких условиях не больно-то много разглядишь, да и смотрел он, наверное, на вершину утеса, а никак не на середину…

Что же он все-таки прятал там, в расщелине?

И куда перепрятал?

После грозы пошел обыкновенный дождь, и под этим дождем, заунывным и нескончаемым, мы проторчали на вершине до утра, страдая от холода не меньше, чем еще вчера мучились от жары, а на рассвете спустились вниз. Стерляжего и Аскольда пришлось страховать на спуске, да и мы, здоровые, постоянно скользили. До следующего сухого сезона утес нам точно не понадобится, пусть грифы на нем живут.

Стоп. Мы что, собираемся застрять тут до следующего сухого сезона?!

Полупересохшая речка вздулась и вышла из берегов. То, что она не сумела затопить, походило скорее на болото, чем на саванну. В грязи с увлечением промышляли австралопитеки, поодиночке и группами – надо полагать, добывали червей и улиток. Столбиками, как суслики, стояли дозорные – высматривали опасность.

– Пошли, Свят, – сказала Надя, когда мы вернулись, обойдя утес по кругу и подобрав смытое имущество, какое удалось найти.

– Куда?

– Веток нарубим. Надо построить новый шалаш.

Я покачал головой:

– Надо идти к танку.

– Опять ты за свое?

– Опять, – сказал я. – У нас функционирует одна рация, да и та скоро сдохнет. Кроме того, мы не знаем, цела ли моя рация у Лаза. Надо переселяться в котловину, не то, пожалуй, застрянем здесь навсегда. Приживемся. Личинок жевать научимся, водой из лужи запивать. С австралопитеками смешаемся, питекантропов народим. Внесем посильный вклад в эволюцию антропоидов.

Надя фыркнула.

– С-с-в-вят п-прав, – с усилием промычал Стерляжий, мучительно кривя нерабочую половину рта. – С-сегодня и в-выйдем. Да, В-ваня?

Песков молчал.

– Завтра, – сказал я.

– С-сегодня. П-п-постараюсь н-не быть в т-тягость. К-костыль бы мне…

– Сказано – завтра, – отрезал я, вешая на плечо «абакан». – Отдыхай, восстанавливайся. Речь тренируй. А завтра постарайся в самом деле не быть в тягость. Счастливо оставаться, я на охоту. Стройте навес на ночь, лечите болячки. Пока.

«По какому праву…» – начал было возмущенный моим самоуправством Аскольд, но я уже широко шагал, разбрызгивая грязь и нимало его не слушая. Мне хотелось только одного: в темпе смыться, пока не разгорелась свара. Вряд ли кто-то решится попробовать остановить меня, угрожая оружием. Проще смириться и переждать день. А мне хватит и нескольких часов.

Дождь все не переставал. Вода проникала за шиворот, ей было там уютно и тепло за мой счет. Капало с отросшей бороды. Саванна еще не начала расцветать, она пока просто впитывала влагу, жадно пила ее и все никак не могла напиться. На расстоянии в пятьсот шагов наш утес перестал казаться утесом – пятно и пятно. Серость в сырости. Меньшими пятнами вырисовывались гранитные лбы. В бинокль было видно лучше; я различил наш временный бивак и довольно ясные человеческие силуэты. Я даже мог отличить их от фигур австралопитеков.

Отлично. Большего мне и не надо. Наблюдательный пункт я устрою здесь – вон, кстати, подходящий термитник. Хозяева, к счастью, внизу по случаю дождя. Сольюсь с ним в одно целое, и меня не увидит никто, зато я увижу все.

Для начала я перевалил через пологий холм, прошлепал по раскисшей почве еще с километр и дал там несколько скупых очередей. Я надеялся, что в лагере было слышно, а еще больше надеялся, что было ЕЛЕ слышно. Песков должен был понять, что я ушел далеко. Последней очередью я сбил зайца, опрометчиво выскочившего из укрытия в кустах неизвестной мне породы. Другой дичи не было – стада копытных вернутся сюда не раньше, чем зазеленеет первая трава. Черт с ними. Заяц – тоже оправдание охоты.

Неся мотающуюся тушку за уши, я поспешал обратно едва ли не бегом и пригибался, как под пулеметным обстрелом. Бухнувшись животом на термитник, я навел оптику и стал ждать.

Все-таки: заметил меня Песков ночью на утесе или нет?

Если да, то более чем вероятно, что я должен опасаться за свою жизнь. Мы все должны опасаться, но я – в первую голову.

Сейчас, пользуясь моим отсутствием, он должен снова перепрятать то, что перепрятывал ночью, спасая от ливня. Вероятно, это что-то небольшое, что легко поместится в вещмешке. В его самодельном, любовно сработанном из кожи какой-то дохлятины вещмешке, который он ни на минуту не оставит без присмотра.

Если он не заметил меня, разницы нет – неведомый предмет должен быть перемещен в тот же вещмешок, потому что завтра мы уходим отсюда к танку, а затем к котловине. То, о чем так пекутся, не оставляют без присмотра надолго. Тем более навсегда.

Гипотеза, ничего больше. И, как всякая гипотеза, она гроша ломаного не стоит, пока не проверена.

У всякого человека запас терпения имеет свой предел, у меня этот предел всегда был небольшим, но я мобилизовал его весь без остатка. Дождь не ослабевал – мелкий, заунывный, очень упорный дождь, изобретенный природой специально для испытания на прочность человеческой психики.

Сначала в пелене дождя я видел только силуэты, потом мало-помалу научился разбирать, где кто. Вон нахохлился Стерляжий – сидит, не ходит, и правильно делает. Вон Надя пошла за водой с бурдюком. Вон Аскольд тащит охапку веток – не иначе внял голосу разума и собирается соорудить навес. А вон Песков направляется к своим любимым австралопитекам, и вещмешок, между прочим, торчит горбом у него на спине…

– Ы! – громко сказал кто-то за моей спиной.

Я едва не свалился с термитника. Около меня ошивался молодой черномордый австралопитек-самец и, шевеля ушами, с любопытством наблюдал, чем это занят один из богов. Возможно, он хотел подсказать мне, что до роения термитов еще далеко и сейчас мне на термитнике ничего не обломится. Добрая душа.

– Брысь! – зашипел я на него. – Демаскируешь, сволочь!

– Ы! – повторил гоминид и невесть зачем потрогал мой ботинок. Наверное, я считался добрым богом, а значит, со мною были возможны панибратские отношения. Затем лопоухий халявщик непринужденно потянулся к заячьей тушке.

Я лягнул его и замахнулся автоматом. Примат заверещал, отскочил и посмотрел на меня с веселым любопытством.

Кажется, он решил, что бог снизошел до игры с ним. Не успел я вновь приладить к глазам бинокль, как в спину мне ударил ком грязи. Теперь, по местным религиозным обычаям, я должен был схватить дрын и гонять наглеца по саванне, пока не догоню или не устану. Дрына не было. Был автомат, но не стрелять же в убогого! Рискуя авторитетом божества, я решил терпеть.

Зар-раза!.. Пескова нигде не было. Напрасно я водил объективами туда-сюда. Был Стерляжий, была Надя, был Аскольд, и австралопитеки во множестве копались в грязи, а Песков исчез. Я не сомневался, что он скрылся за одним из гранитных лбов, но теперь это уже не имело никакого значения. Затея провалилась. Я даже не смогу указать, где был его схрон, да и был ли он вообще? Гипотезу не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть.

Только подозрения… Одни голые подозрения.

Быть может, Надя права, и я действительно параноик?.. Это надо обдумать. Но за каким чертом Песков смылся с утеса во время грозы? Для чего заглядывал в расщелину? Почему, зная об опасности, не согнал с утеса нас, хотя бы и пинками?

Пока остаются эти вопросы, мой диагноз тоже не бесспорен.

Еще раз получив комом грязи по спине, я поднялся, насквозь промокший и злой, обругал скалящего зубы гоминида, попытался почиститься, но только размазал грязь по комбезу, подобрал зайца и потопал в лагерь.

Песков вел себя как ни в чем не бывало. Обрадовался зайцу и добровольно взялся освежевать и выпотрошить его. Отыскал где-то смолистых ветвей и ухитрился запалить костерок под навесом. В малом десантном котелке сварил бульон для Стерляжего, а остальное мясо нашпиговал диким луком и закоптил в дыму. Ну просто добрый товарищ с хорошим опытом выживания в саванне, мастер на все руки, желанное пополнение для любой команды!

Пополнение, к которому боязно поворачиваться спиной…

Не знаю, почувствовал ли он мою настороженность, – я старался не показывать виду, но при каждом удобном случае присматривался к «желанному пополнению». Одно из двух: или оно, пополнение, в совершенстве освоило метод Станиславского, или за мной пора высылать санитаров со смирительной рубашкой. Ловите, вяжите меня, социально опасного! А у алжирского бея под носом, знаете ли, ба-а-альшая шишка!..

Вечером дождь изнемог и едва-едва не проглянуло солнце, но после заката опять врезал ливень с грозой не слабее вчерашней. Три молнии ударили в утес и скатились по нему огненными змеями. Волосы на голове то и дело становились дыбом. Навес, разумеется, протекал, и мы лежали на мокрых подстилках. К счастью, хляби небесные разверзлись ненадолго, и вскоре кто-то там, наверху, прикрутил кран. Песков сказал, что в прошлом году было примерно так же: две недели сплошных дождей с жуткими грозами по ночам, речка разлилась до самого утеса, и уже на пятый день в ней был замечен первый аллигатор… Вот радости-то!

Теперь он, то есть не аллигатор, а Песков, спал, положив голову на свой вещмешок, и его, то есть Пескова, а не вещмешка, храп звучал несерьезным подголоском к могучим руладам Стерляжего. Дозорных на ночь решили не выставлять: по словам того же Пескова, запросто можно было положиться на австралопитеков, чующих опасность гораздо лучше своих испорченных цивилизацией потомков. Обезьяночеловечье племя хорошо знало, что такое гроза, и сочло за благо ночевать на земле подальше от скал. Некоторые семьи по нашему примеру соорудили навесы, редкостно безобразные на вид. Выгнанные на периферию дозорные хныкали и выли, но не спали на посту. Откровенно говоря, и я бы не сомкнул глаз на их месте, рискуя быть съеденным и будучи вооружен всего-навсего острым камнем. Черт побери, сколько проб и ошибок было совершено разумными приматами Земли, пока не появились мы, хомо всезнайки! Сколькими миллионами трупов пришлось заплатить! Взять хотя бы грибы – какие съедобны, а какие нет? Пробы и ошибки, трупы и трупы.

А сколько ошибок нам еще предстоит совершить?

И учимся ли мы на ошибках? Сказал умный человек: не ходите, дети, в Африку гулять. А мы где? Что с того, эта мокрая саванна помещается на другой планете? Африка и есть, почти никакой разницы. Что мы тут забыли? Не зря Лаз неохотно пробивал канал к Надежде! Дернул меня леший связаться со Стерляжим, двуногим стенобитным тараном, только и умеющим сокрушать лбом стены… Вся его идеология: ура-ура, в штыки, на штурм, на слом! А зачем – он себя спросил об этом? Корпорации нужно? Верно. Но наверняка можно было найти более приемлемый путь…

– Свят, ты не спишь? – толкнула меня Надя.

– Не сплю.

– Думаешь?

– Угу.

– А о чем ты думаешь?

– О том, дойдет ли Стерляжий до танка.

– Думаю, да. Ему уже гораздо лучше. В крайнем случае мы поможем.

– Поможем, конечно, – согласился я.

– А еще о чем ты думаешь? – спросила Надя, не удовлетворившись моим ответом.

– Курить хочу, вот о чем.

– Ты же некурящий.

– Бросивший. – Я вздохнул. – То есть не я, а Берш. Он в армии дымил вовсю. У меня две памяти о прошлом, ты забыла? И два комплекта привычек.

Я почувствовал, что она улыбнулась.

– Это можно скорректировать…

– Угу. Если я позволю. И если мы когда-нибудь выберемся отсюда.

– Лучше скажи: если будет налажен надежный канал «Земля – Надежда». А знаешь, я верю, что так и будет. Быть может, нам вообще не придется выбираться – все доставят сюда.

– Ну-ну, – сказал я насмешливо. – Постоянный канал, база, производство, рабочий поселок, спальни с лучшим в мире кондиционированием, сафари по выходным, австралопитеки на неквалифицированных работах…

– Между прочим, австралопитеки завтра пойдут с нами. Так почему бы нет?

– А почему бы да? Я думаю, Корпорация давно уже отказалась от всей этой затеи. – Тут я спохватился и придержал язык. – Положим, у нас-то есть шанс выбраться, но насчет большего… Думаю, вряд ли. Знаешь, Надя, мыльные пузыри часто бывают очень красивы, но они всегда лопаются…

– То же самое когда-то говорил Митрохин Исмаилову по поводу базы на Луне. Маниловщина, мол. Что изменилось с тех пор? Только то, что Корпорации понадобилось более перспективное убежище, чем Луна. И Корпорация его получит, это я тебе говорю. Здесь или в другом месте. Ну не может она оставаться на Земле и не оказаться ни во что втянутой, не может, пойми ты!

– Это я понимаю, – сказал я. – Я не понимаю другого: почему надо выходить из драки, когда есть все шансы победить?

– Взять власть, пригнуть конкурентов и поставить Россию во главе цивилизации? – с ходу уловила Надя. – Зачем?

– Хотя бы для того, чтобы изжить комплекс унижения.

– Допустим. А еще?

– Чтобы быть уверенным в завтрашнем дне, – произнес я с запинкой.

– В мире господства, доставшегося даром? В мире, где Россию не станет ненавидеть только ленивый? Ой ли?

– В мире, где будет выгодно быть россиянином, – возразил я, – хотя бы человек не имел ни капли славянской крови. Как Абрам Ганнибал. Все теории, основанные на общности крови, – идеология идиотов и руководящих ими подлецов. Общность культуры – уже существеннее, хотя можно плясать в чуме под бубен и быть при этом россиянином. Тот, кто осознал себя россиянином, тот им и стал, будь он хоть папуас с кольцом в носу, и нечего тут усложнять. Все продуктивные идеи просты, очень просты.

– А если твой папуас не захочет становиться россиянином? – спросила Надя.

– Захочет. Почему чехи вдруг решили, что они скорее немцы, чем славяне? Что, обратный процесс невозможен?

– А почему ижоры вдруг решили, что они ижоры, а никакие не русские, как по паспорту? Почему кумыки никогда не захотят именоваться лезгинами и наоборот? Почему баски никогда не…

– Их проблемы!

– А по-моему, это проблема глиняных ног колосса. Кстати, контрпродуктивные идеи тоже, как правило, очень просты…

Стерляжий неожиданно вскрикнул и дернулся всем телом, не прекращая сна. Аскольд замычал и заворочался.

– Теория разумного эгоизма, – сказал я тише, но злее. – Кредо Корпорации. Пятый месяц только и слышу о выгоде. Иметь возможность поделиться – и оставить при себе. Сожрать тихо, под одеялом.

– Эгоизм тут ни при чем, – возразила Надя, – хотя надо признать, что обычно он менее страшен, чем идеализм. Россия в авангарде цивилизации? Это просто никому не нужно, и в первую очередь ей самой. Или, скажем так, очень преждевременно. Она не готова к таким подаркам. Одно дело толика платины, другое – весь мир в кармане. Мне даже страшно представить себе, что будет, если…

– Помню, помню, – перебил я. – Не дорого досталось – не больно жаль. Самодовольство и вырождение. Голодному надо дать не рыбу, а удочку. Только знаешь, на первый случай я бы все-таки дал ему рыбу. Рыбачить лучше сытым.

– А ты не боишься того, что насытившийся голодный не захочет рыбачить, а придет к тебе требовать рыбу вновь и вновь? Уже не просить, а требовать как само собой разумеющееся? Ты прогонишь наглеца, верно? А поскольку он будет сыт и силен, тебе не хватит слов – понадобится дубина. Пусть уж лучше разные варианты щучьего веления остаются в сказках…

– Не знаю, – сказал я. – Мрачная ты. По-моему, не все люди такие.

– Люди – не все. Большие человеческие коллективы – все до единого. Партии, секты, народы, страны… Разница в масштабах, но не в сути. У тебя будет выбор: подсадить Россию на иглу легкой жизни или хряпнуть ее по башке. Что ты выберешь?

– Наверное, все же подсажу на иглу…

– Тогда со временем ее хряпнет кто-нибудь другой. В желающих недостатка не будет, выпал бы удобный случай. А он выпадет, Свят! Корпорация сильна, но не всесильна и не всеведуща. Управлять миром ей просто не по зубам…

Она еще что-то говорила, но я уже не слушал и даже сделал вид, будто засыпаю, поняв, что она забила меня логикой. Надя – логикой! Вот уж чего от нее совершенно не требуется, так это логики, а требуется от нее совсем другое: чтобы она присмотрелась к Ивану Пескову, первому русскому на Луне, чтоб его, принюхалась к его флюидам и поняла, что он за фрукт и что у него на уме. Не мне же этим заниматься, я и не умею. Ну же, стихийный психолог, специалист по общению с людьми! Меня ты не послушала, так догадайся сама сделать это и сделай!

Где уж. Наверное, и у нее бывают сбои. У Аскольда – точно бывают, и часто. И со мной это, наверное, когда-нибудь случится, хорошо если ненадолго. Будь Надя машиной, я непременно вогнал бы ее в рабочий режим, но она человек, а я-то только по железу…

Есть мысли, достойные развития, есть мысли, которые надо давить в зародыше и еще прижигать каленым железом, а иные порождения ума можно пустить попастись, с удовольствием наблюдая за ними со стороны. Надя – механизм! Беспрекословно подчиняющийся моим командам!

Надо же такое выдумать.

Глава 3.

– Хворосту! Хворосту! Гати€ к едрене-фене эту жижу!

Гусеницы танка вращались на задней передаче в глинистом месиве, как в масле, ошметки летели во все стороны. Ревел двигатель, стелился сизый дым. Понукаемые дрыном Пескова австралопитеки опасливо приближались бочком-бочком, чтобы швырнуть в грязь вязанку сучьев и тотчас удрать. Надя и Аскольд, вооруженные длинными шестами, подпихивали вязанки под гусеницы. «Крусайдер» почем зря крошил их в мелкую щепу, подминал под себя, топил и только сам оседал глубже. Глинистая прорва под ним, по-видимому, не имела дна.

Сеялся мелкий дождь, гнил прошлогодний тростник, зеленела молодая поросль. Трижды из тростниковых зарослей появлялся белый смерч, получал по фундаменту снарядом из танковой пушки и, разваливаясь, откатывался восвояси, не успев разродиться хищными червями. Был ли он одним и тем же смерчем или их было несколько, заинтересовало только Аскольда. Я прокричал ему из люка, чтобы он сам сбегал в тростники произвести перекличку, раз такой любопытный. Ума не приложу, почему он не последовал моему совету.

– Бревно давай! Почему бросили?! Волоки сюда, слабосильная команда!..

Чего стоило пригнать сюда стадо гоминид, прекрасно себя чувствовавшее на старом месте и ничуть не желавшее тащиться куда-то по раскисшей саванне, – о том отдельная песня, но это было только начало. Чтобы заставить их работать, богам пришлось мобилизовать всю свою свирепость. Наш авторитет таял: примитивным предкам человека требовались добрые боги, на злых они скалили зубы. Песков надрывался, махал дрыном, как заведенный, грозился переломать нерадивым все кости и поощрить отличившихся, а австралопитечий царек, поместившийся из боязни попасть под горячую руку несколько поодаль, копировал все его жесты. На царька трудовая повинность не распространялась.

– Бросай! Прямо под гусеницы бросай! Эх, раззявы, не добросили, глядеть на вас тошно… Пшли вон отсюда! Да не туда, а за новым бревном!..

Ближайшие кусты мы вырубили начисто и, посменно работая мачете, свалили несколько деревьев потоньше – чтобы австралопитекам было по силам унести. Между прочим, силенкой их бог не обидел. Половина материала уже была оттащена к танку, канула под гусеницы и затонула в грязи, а «Крусайдер» был и ныне там. Сидел на днище и выглядел очень самодовольным.

– Ты так не газуй! – проорал я Стерляжему, на секунду оторвавшись от наблюдения за тростниками.

Пот ручьем со лба, рот оскален, на шее вздулись жилы – Стерляжий терзал рычаги так, будто тащил танк из болота мускульной силой. По-бурлацки.

– Т-ты меня еще п-поучи!..

– Осторожней, тебе говорю! Плавнее! Деликатнее!

– П-почему?

– Потому что «Крусайдер» – дрянь! Жестянка с бензином. И все английские танки Второй мировой – дрянь! Американским уступали, немецким и нашим в подметки не годились. Надежности никакой. Движок этот паршивый только так летел и ходовая часть тоже…

– Т-танки грязи не б-боятся.

– Этот боялся! Этот всего боялся: грязи, песка, снарядов, неумелых водителей…

Стерляжий охарактеризовал импортную технику по-русски, причем умудрился ни разу не заикнуться, поставил коробку на нейтраль и полез в башню. Меня приперло спиной к защитной решетке радиостанции. Этот медведь умудрялся заполнять собой любой объем, как газ.

– У-учи п-п-пушке!

Показав ему, что и как, и ссыпавшись на место механика-водителя, я глянул сквозь застекленную смотровую щель. По-моему, танк увяз еще глубже. Будто вознамерился отправиться в путешествие к центру Надежды.

– Еще бревен, еще!..

Положив руки на рычаги, я дал себе время успокоиться. Капризная техника нервных не любит, она цепляется за любой повод сачкануть. Попадет в руки грубому – умрет, но служить не станет. А мы не станем ее дергать, не станем вымещать на ней никчемную злобу, мы ее уговорим, приласкаем, спрячем под нежностью упорство, и рано или поздно она отзовется, она себя покажет, и будет она у нас страстной неутомимой любовницей, а не жертвой насилия… Только ласка. Только уговоры. Когда я вижу болвана, забивающего шурупы молотком да еще матерящегося при этом, мне хочется надавать ему по морде за грубость и глупость. Грубый всегда глуп.

Прости, дорогая, что я назвал тебя дрянью. С языка сорвалось, а на самом деле я так не думаю, у меня на самом деле и в мыслях этого не было… Ты не дрянь, ты просто недотрога. А та машина, что беспрекословно служит любому дебилу, – она не ты, да что о ней говорить, проститутка она, всякому клиенту рада, и удовольствие от нее заурядное, как от утреннего бутерброда. Ты у меня, конечно, совсем другая…

Простишь?

– Заснул? – проорал сверху Стерляжий, и я ощутил тычок в спину.

– Сгинь! – бешено цыкнул я на своего прямого начальника.

Надоел! Жаль, слабое он приобрел заикание – может, не встревал бы попусту.

Ну, начнем помалу…

…Когда машина выбралась задним ходом из грязевой западни, с меня текло в тридцать три ручья. От заготовленных нами веток и стволов ничего не осталось – все без остатка ушло в глиняную прорву. Белый смерч больше не показывался – надо думать, зализывал раны. Я был уверен, что он не сдох, – чем тварь мерзее, тем она живучее, это давно известно.

Австралопитеки, сначала до дрожи испугавшиеся ползущего стального чудища, быстро освоились и, все-таки не решаясь приблизиться, стояли шагах в двадцати, очень похожие на обыкновенных зевак, показывали на танк пальцами и, смешно оттопыривая губы, говорили: «Ы». Громоздкая самодвижущаяся вещь, лязгающая облепленными жирной глиной гусеницами, воняющая выхлопом, принадлежала белым богам, а может, и сама была богом, следовательно, не нуждалась в понимании. Достаточно было изучить ее свойства. Царек даже послал одного недоросля потрогать броню, но тот, освежив знакомство с дрыном Пескова, заверещал и пустился наутек.

Я заглушил двигатель. Нечего было зря жечь бензин.

– Все нормально? – с оттенком снисходительности спросил Аскольд, когда моя голова показалась из люка.

Я холодно взглянул на него, вылез, отер пот и подставил лицо под дождик.

– Я спрашиваю, все нормально? – Аскольд повысил голос.

– Погоди, – мягко сказала Аскольду Надя. – Дай передохнуть человеку.

Из люка показался Стерляжий. Теперь все были в сборе, все по одну сторону танковой брони. Что дальше?

– Блокировка правой гусеницы барахлит, – сказал я, обращаясь к Стерляжему. – Будут проблемы с правым поворотом. Так что прошу не удивляться и не пинать меня, если вместо поворота вправо на девяносто градусов я поверну влево на двести семьдесят. Достался нам танк с левацким уклоном в политике…

– И-и-извини, – вымучил Стерляжий.

Надо же. Извинился за тычок в спину. Что это с ним? Прогрессирует мое начальство, человеком становится… Насмотрелось на австралопитеков.

– Что теперь делать будем? – с детским простодушием спросил Песков.

– К-как что? Н-на б-броню – и в к-котловину. Д-договорились же.

– На броне мокнуть незачем, – сказал я, хотя как раз сейчас этим и занимался. – Внутри поместимся. Нас как раз пятеро, комплект.

– Я не о том, – отмахнулся Песков. – С этими что будем делать? – Он указал на австралопитеков. – Они же с нами не пойдут, нечего им сейчас делать в котловине. Оттуда дичь ушла.

– А заставить? – спросил Аскольд.

– А зачем? – пожала плечами Надя. – Помогли – и спасибо им, пусть идут обратно и надеются на второе пришествие белых богов.

Я подумал, что австралопитеки будут надеяться совсем на другое: чтобы боги оставили их навсегда. Мне бы тоже не понравилось терпеть трудовую повинность да еще маршировать, выкрикивая дурацкие речевки.

Песков огорченно крякнул и полез пятерней в редеющие волосенки на затылке. Как видно, расставаться с гоминидами ему не хотелось. Привык, сжился.

А может, ему нравилось быть богом? Наказующим? С дрыном?

Если только это, то ладно. Все мы не без слабостей…

Одно только мне очень не нравилось: Стерляжий отдал ему свой шотган. Как можно не доверять другу?

– Атас! – вдруг ни с того ни с сего взвизгнул Аскольд.

Я взглянул на тростники – там было тихо. Зато австралопитеки уже метались с дикими криками, не зная, где укрыться и куда бежать. Не в тростники же. А со стороны ближайшего холма, вихляясь, как резиновый, со спокойной уверенной целеустремленностью самонаводящейся торпеды уже рысил в нашу сторону сухопутный крокодил. На танк он не обращал никакого внимания. Ростом вырос, а ума не вынес. В его недоделанные мозги не могла забраться мысль о том, что на этой планете чего-то следует бояться. Наверное, он еще не встречался с белым смерчем, не говоря уже о бронетехнике, и простодушно полагал, что все движущееся – пища.

Сколько же вас тут, крокодилов…

Австралопитеки дали деру врассыпную. Один, совсем ошалев от слепого ужаса, полез под танк. Все вместе они могли противостоять львиному прайду, могли отогнать стаю гиеновых собак, и с другим стадом гоминид могли пойти стенка на стенку, но от этого первобытного чудища спасение было только в бегстве и именно врассыпную. Одного-двух чудище, конечно, догонит, схватит и слопает, но не всех же…

Аскольд открыл огонь – по-моему, рановато. Я оттолкнул Стерляжего и нырнул в танк. Первый квант мысли был прост, как единожды один, – развернуть машину, дать газ, сбить тупую рептилию лобовой броней и задавить. Тотчас пришел второй квант: поберечь ходовую часть и скорчившегося под днищем гоминида, а за ним и третий: пушка!

Одного я боялся: что не успею развернуть башню, – однако успел с большим запасом времени, а прицеливание и вовсе не составило проблемы: цель перла прямо на меня, как будто намеревалась скусить ствол орудия. Ну, сначала закуси снарядом…

Удар по барабанным перепонкам вышел такой, что я взвыл от боли в ушах и обругал ни в чем не повинных английских танкистов, не догадавшихся оставить нам в наследство хотя бы один шлем. Крокодилу снесло полголовы, но чего стоили предсмертные конвульсии рептилии! И сколько времени они продолжались!

– В мирных бы целях такую энергию, – сказал я, глядя с брони на чудовищные размахи хвоста, не прекращавшиеся целую минуту, – забивать сваи.

Австралопитеки копились в отдалении. Они не понимали, что тварь уже мертва, но спасение бегством отложили до худших времен. Правда, не решались и приблизиться.

Мы укатим, а у них будет праздник. Не каждый день в их меню бывает мясо, а уж крокодила, можно спорить, мало кто из них ел. Да не простого, а плиоценового.

Дрын и дохлый крокодил – чем не замена кнуту и прянику?

Выгодная замена, если сопоставить размеры пряника и крокодила. Племя будет пировать здесь суток трое, пока не дожует последний кусочек, уже протухший и оттого еще более лакомый.

При том, что я вовсе не религиозен, мне почему-то было приятно, что австралопитеки сохранят о богах не только негативные воспоминания. Я бы их еще напутствовал напоследок, если бы только мог надеяться, что они поймут. Надо думать, отношение к религии зависит от того, кто ты есть: червь земной, пастырь или бог. Последнее значительно приятнее.

…Ох, зря я рассчитывал добраться до котловины часа за три-четыре! По сухой саванне это, может, и получилось бы, но по раскисшему, переполненному влагой грунту… мука мученическая и семь казней египетских. И это при том, что я старательно объезжал низины, ведя «Крусайдер» по холмам и гребням водоразделов! Скорость была черепашья, а риск увязнуть – реальнее некуда.

Существовал еще риск поломки. В жарком чреве танка я покрывался холодным потом при каждом нештатном скрежете коробки передач. А ну как полетит шестеренка? Больше всего меня бесило то, что остальные, по-видимому, ничуть не волновались. Жаловались на тесноту, на духоту, ругались, когда на ухабах их болтало, как в шейкере, колотя о броню и друг о друга, но никто ни словом не обмолвился насчет того, что мы можем и не доехать. Свят же за рычагами! А значит, нет смысла волноваться. Он, может, и Вибрион Окаянный, и выходки его всем надоели, но техника его любит, и если она теоретически способна работать, то в его присутствии она будет работать и практически, никуда, сволочь, не денется. Почему? Да потому что иначе не может быть! И точка.

А я могу только то, что могу. Суеверы фиговы! Я у них вроде амулета.

Ну почему я не родился с нормальными средними способностями или – ладно уж – с небольшим талантишком, не столь сильно завораживающим людей?

Насмотрелся. Меня уже тошнит от их реакции. Некоторые со свихнутыми мозгами считают, что это магия. Еще больше мне попадалось здравомыслящих, полагавших, что речь идет о везении, счастливом совпадении случайностей. Вот только очень уж часто мне везет.

Почти всегда.

И совсем мало тех, кто хочет разъять скальпелем на части мой дар, протравить его кислотами, измерить, взвесить и с холодной головой попытаться разобраться, что к чему. Эти, с холодными головами, – самые страшные. Не для кого-то там – для меня лично. Допустим, я еще увижу Землю. Завершится это задание, может быть, следующее, в лучшем случае еще два-три – и надобность во мне перестанет чувствоваться столь остро. Кем тогда я стану для Корпорации?

Объектом изучения, вроде неизвестного минерала. Вроде диковинного зверька – обязательно в клетке с надписью «не дразнить». С кормлением по часам. С выполнением многих моих желаний, кроме одного – свободы.

Мне позволят сколько угодно ковыряться в технике, какую ни попрошу – от электронного микроскопа до шагающего экскаватора. Меня увлекут любимым делом. По части комфорта я буду как сыр в масле кататься, мне позавидуют многие и многие…

И я начну завидовать многим и многим. Нищим. Никому не нужным. Свободным.

Одно радует: это случится еще не завтра.

…Хуже всего пришлось у самой котловины. Попытка сунуться в нее через естественный, облюбованный зверьем проход привела бы только к тому, что в заболоченном ручье «Крусайдер» увяз бы по башню. Экономя жалкие остатки горючего, мы до ночи искали проход меж сопок и убили весь следующий день на расчистку облюбованной лощинки. После этого каждый из нас мог с полным правом утверждать, что вволю поработал в каменоломне и на лесосеке. Господи, и я еще считал, что на Клондайке-Грыже было тяжелее, чем на Надежде! Там, куда посылает Корпорация, легко не бывает. Там только одна, но пламенная мысль: когда же все это кончится?

Надежда – Лаз – Луна Крайняя – лифт – «Гриффин» – снова лифт – Земля…

Окажусь на Земле – никогда в жизни не поеду в Африку. Что я там забыл? Львов и гиеновых собак на воле я уже видел, а без мухи цеце отлично проживу. И вообще в тропики я никогда не поеду. Буду жить в средней полосе, но сначала приду в себя где-нибудь на Таймыре. Хорошо бы с Надей… Неужто Корпорация не оплатит спецрейс?

Оплатит, конечно.

Там сейчас хорошо, наверное. Зима идет к концу, солнце уже показывается часа на два, на три и, не в силах взмыть высоко, ползет у самого горизонта, лениво тянет над щеточкой редколесья, как объевшийся рыбой пеликан. Снег, щиплющий лицо морозец, уроки управления оленьей упряжкой, гудящая в избе печь, баня с нырянием в прорубь и умиротворяющая мысль: еще месяца три не будет никакого гнуса…

В котловине гнус был, да еще какой! Мелкие мошки облепляли лицо шевелящейся коркой, лезли в глаза и уши, москиты жрали заживо, прячась только во время дождя. Стада зебр и гну давным-давно покинули котловину, и чем без них питались крылатые упыри, было непонятно. Возможно, специально поджидали нас.

Очень вовремя у нас кончился репеллент, ничего не скажешь…

Стерляжий приказал жечь дымные костры. Мудро. Когда бы Лаз ни открылся, лучше попасть в него слегка копченым, нежели обглоданным до скелета. Валера на Луне Крайней принюхается и сглотнет слюну, вспомнив шашлык.

Где он, этот Валера?!

Оба оставленных нами предмета – маячок и моя рация – оказались на месте, никто на них не польстился. Вокруг было много следов парно– и непарнокопытных, валялись кучки навоза. Маячок исправно посылал сигналы (я тут же выключил его, экономя батарею), и рация была в порядке, даром что побывала под несколькими тропическими ливнями. В закрытых учреждениях умеют делать хорошую технику. Нисколько не сомневаюсь, что рация уцелела бы и под копытами носорога, не то что какой-то зебры. Техника, не требующая бережения и ухода. Техника для дураков.

Было время, когда я любил подобную технику, но это кончилось еще в детстве – и моем, и Берша. Позже я стал относиться к ней с оттенком презрения, как к тупым солдафонам, без задержки и без мысли исполняющим любые уставные команды. Тогда мне нравилось общаться с чем-то, что слушалось только меня, брезгливо отвергая посторонних. Вроде моего рабочего стенда для наладки не-скажу-чего в том НИИ, откуда меня поперли из-за дурака-пожарника. Пусть это не настоящий эпизод моей жизни, а сконструированный, но сконструирован он был верно, по делу. Пусть так не было на самом деле – ерунда, так МОГЛО быть!

Теперь же я только радовался тому, что маячок и рация в полном порядке. Пусть разваливается что-то одно; когда разваливается все разом – это перебор.

Теперь нам оставалось просто жить в котловине. Жить и ждать.

Песков пришел в умиление, вновь увидев дерево, испещренное его надписями, и тут же вырезал новую. Больше всего меня настораживало то, что он не спускал глаз со своего вещмешка и отказался пойти на сопку за дровишками для костра, сославшись на якобы подвернутую ногу. Что он прятал в вещмешке? Что надеялся провезти контрабандой на Землю?

Вообще-то я уже догадывался – что.

Наставить на Пескова автомат и потребовать предъявить? Не выйдет: помешает Стерляжий, да и Надя с Аскольдом не поймут. Чего доброго, еще решат, что я сошел с ума, да меня же и подстрелят. Покопаться в мешке ночью? Тоже не выйдет: Песков всегда кладет его себе под голову…

Он очень бережет свой вещмешок, и, что особенно противно, делает это неназойливо: если не знать об этом, то и вовек не догадаешься.

Быть может, еще раз попытаться открыть глаза Наде?

Бесполезно.

Аскольду?

Еще того хуже. Стерляжему? Обзовет молокососом и потребует, чтобы я не приставал к его другу-приятелю.

Никто не верит. Никто не поверит в то, что Песков однажды уже попытался угробить нас ради того, что у него в вещмешке, и может повторить попытку…

Мы опасны, потому что можем ненароком узнать его тайну. И мы ему уже не нужны, мы никчемны, потому что, имея оружие и такое великолепное укрытие, как танк, он способен просидеть здесь столько, сколько понадобится. Пока не откроется Лаз. И плевать ему на всех на свете крокодилов как современных, так и плиоценовых…

На крокодилов-то ладно. Но я терпеть не могу, когда плюют в меня. И еще меньше мне нравится, когда меня подстерегают, норовя убить. Есть у меня такой недостаток.

Два дня миновали без происшествий. Стерляжий быстро приходил в себя, перестал пользоваться костылем и всякую свободную минуту посвящал голосовым упражнениям, пытаясь избавиться от заикания. То басил, как дьякон, то завывал, как гиеновая собака. Кажется, дело мало-помалу шло на поправку.

Мы ждали. Мы ходили на охоту за пределы котловины, стараясь не слишком удаляться – а ну как в это самое время откроется Лаз? Мы били на себе москитов и часами отсиживались в едком дыму, кашляя и утирая слезы. Мы коптили впрок крокодилье мясо. Мы спали в тесном нутре танка, содрогавшегося от храпа Стерляжего, и на ночь я затыкал бы себе уши паклей, если бы не был так насторожен.

Мы в подметки не годились Робинзону. Тот работал – мы просто жили в надежде и ожидании. В гробу мы видели задел на будущее заодно с самим будущим, если оно похоже на настоящее. Всем, кроме меня и – уверен – Пескова, было скучно.

Надя тревожно приглядывалась ко мне и однажды прямо спросила, что со мной творится. Я отшутился. Вы думаете, легко знать и молчать? Святу это ни за что не удалось бы, я его знаю, зато на такие подвиги был способен Берш. Черт побери, я радовался тому, что был когда-то Бершом, а не самим собой! Воистину, все, что ни делается, делается к лучшему.

Только на третий день я придумал, как и что мне делать. Самый простой выход: инвентаризация имущества. Очередная и, так сказать, плановая. Но идея должна была исходить от босса. А главное, ее следовало подать вовремя.

Не утром и не днем. Вечером. Чтобы отложить на завтра. Чтобы у Пескова не возникло жгучего соблазна перестрелять нас всех к едрене-фене, чуть только мы доберемся до его вещмешка.

Всех нас он не перестреляет, попросту не справится – я не дам, – но одного-двоих может положить запросто. Он начнет действовать первым, и, как бы я ни следил за ним, у него будет фора в долю секунды.

И если он зацепит Надю…

Не стоит загонять крысу в угол – тварь может прыгнуть в лицо. Того, кто опасен, нельзя припирать к стенке.

Лучше оставить ему целую ночь.

Глава 4.

Дремлющий человек очень похож на спящего, хотя и способен отчасти к восприятию действительности. У дремы только один, зато существенный недостаток: она может незаметно перейти в сон.

В танке было тесно. Как в перенаселенной туристской палатке, когда всем приходится спать на боку и переворачиваться на другой бок по команде. Это не сон, а уж не знаю что. Удивительно, что в таких условиях людям все же удается выспаться.

Храпел Стерляжий, ровно дышала Надя, свистел носом Аскольд, шуршал дождь по броне. Иногда вдали важно и подолгу рокотал гром, как будто чьи-то гигантские челюсти дробили валуны, выплевывая щебень и гравий. Ярость первых гроз сошла на нет, природа устала от катаклизмов. Дождь как дождь, по звуку – обыкновенный летний дождь средней полосы. Если заткнуть нос и не чувствовать запахов бензина, масла и металла, можно подумать, что капли стучат не по броне, а по шиферной крыше.

Этакий дачный домик…

Шорох дождя убаюкивал. Я был даже рад зверскому храпу Стерляжего, мешавшему мне провалиться в сон, как в волчью яму. Когда храпа оказывалось недостаточно, я больно щипал себе левое запястье – и держался. Время ползло мучительно медленно, как та черепаха, которую почему-то никак не догонит Ахиллес.

Ничего удивительного: со стрелой в пятке и я бы не догнал…

Прошло, наверное, полночи, прежде чем Песков зашевелился. Кажется, он сел. Вскоре раздался шорох – он копался в своем вещмешке. На секунду вспыхнул и погас фонарик. Аскольд недовольно замычал, но не проснулся. А хоть бы и проснулся – что с того? Ну да, дело обыкновенное, житейское: один из спящих хочет выйти отлить, в мешок он полез за фонариком, который пригодится главным образом снаружи, а здесь он просто коротко подсветил, дабы ни на кого нечаянно не наступить, пробираясь к верхнему круглому люку…

Что возьмет – шотган или пистолет?.. Пистолет. На большее не хватит рук. В одной руке оружие, в другой то, что он нам не хочет показывать, и фонарик в зубах. Нет, мои товарищи просто легкомысленные дети – разбрасывают оружие где попало…

Коротко лязгнуло – Песков передернул затвор. И в этом не было ничего странного: ну кто же слоняется безоружным среди хищников, да еще ночью?

Нет, стрелять в нас он сейчас не станет, хотя мы лежим перед ним как безответные мишени… то есть он так думает. Я бы на его месте не стал. Зачем? Сейчас у него одна задача: перепрятать свою драгоценность, а что до нас, то устроить «несчастный случай» можно и позднее, а главное, подальше от Лаза. От нас и костей не останется. Кому придет в голову подозревать Пескова? Так, мол, и так, сожраны дорогие соратники доисторическими крокодилами во славу Корпорации…

Снова лязгнуло, но уже глуше и солиднее – Песков открыл люк. Повеяло сыростью и свежестью. Сейчас он высунется до пояса, посветит фонариком в мокрую черноту и полезет на воздух…

Когда он высунулся по пояс, я без всяких церемоний дернул его за ноги. Песков был в столь невыгодном положении, что от меня не требовалось практически никакой квалификации, ну разве что проследить, чтобы удар затылком о край люка не оказался смертельным.

Кто-то дергался подо мной, вскрикнула Надя, завопил спросонок Аскольд, но звук удара я уловил и понял, что получилось как надо. Обмякшее тело Пескова сползло в танк.

– Т-твою мать!.. Св-вят! Оп-пять ты?! Убью!!!

Ага, Стерляжий тоже проснулся… Еще бы ему не проснуться, когда под боком в тесном пространстве стальной коробки ворочается несусветная куча-мала и стремится включить его в себя! Спокойнее, Вадим, спокойнее. Спокойнее, ребята. Пока вы дрыхли, Свят все сделал за вас.

Они пока не были способны это оценить. Они попросту ничего не понимали и, предполагая самое худшее, продолжали бестолково барахтаться. Кто-то кому-то влепил затрещину. На кого-то неудачно наступили. Аскольд, коротко вякнув, воткнулся мне в поясницу чем-то тупым – наверное, головой. Ша! Спокойно, я сказал! Замерли!

– Да слезьте с лица, вы! Включите кто-нибудь фонарик…

Ощупав Пескова и убедившись, во-первых, что он еще не пришел в себя, а во-вторых, что в его руках не зажато решительно ничего, я выскользнул наружу и сразу нащупал оброненные Песковым фонарик и пистолет – они не скатились с брони. Остальное нашлось на раскисшем от дождя грунте возле правой гусеницы.

Интересным было это «остальное». Я ожидал увидеть что-то кольцеобразное вроде Лаза – а оно оказалось совершенно круглым колобком размером с очень большое яблоко. «Катится-катится Колобок…» К счастью, по грязи далеко не укатишься.

Он был теплым на ощупь, этот колобок, и неожиданно тяжелым. Чтобы счистить грязь, я провел по нему ладонью – она осталась сухой и чистой. Не липла к нему грязь, и я почему-то сразу понял, что так и должно быть. Почему я так решил – не знаю. Почувствовал. Точно так же я почувствовал однажды, что энергоприемник в лифтовой шахте «Грифа» собирается размножаться. Объяснить это нельзя, но попробую: этот колобок был преисполнен достоинства, он был денди, а денди инстинктивно ведет себя так, что грязь к нему не липнет. Он внушал к себе уважение. Вам приходилось видеть в зоопарке животных, даже не самых крупных, которых сразу и безоглядно уважаешь? А механизмы и электронные устройства с тем же свойством?

А то, что является тем и другим одновременно – или, напротив, ни тем, ни другим?

Нет? Тогда, простите, вы немного ущербны, и я от души пожалею вас… попозже. Когда у меня будет больше времени.

И еще: мое первое впечатление о форме этого существа (у меня язык не поворачивается назвать его предметом) было ошибочным. Шар-то шар, но с ямкой. С небольшим углублением. Ну точно, яблоко… Только черенок оборван под корень.

Из люка показалась голова Нади – глаза расширены, губы трясутся от негодования. Неподдельная боль в голосе – нет, крике:

– Что ты натворил, Свят! Зачем?! Скажи, ну зачем ты это сделал?..

Не поняла. Пока. Но все равно жаль.

– Оружие прибрать! – рявкнул я. – Хлев в машине! Держите Пескова на мушке!

– Что?

– Вот что! – Я положил колобок на ладонь и осветил его фонариком. – Вот это он прятал от нас. Эта штука для него ценнее, чем все мы, вместе взятые. Ради нее он уже подставил нас однажды. Скажу более: он перебил бы всех нас, если бы я дал ему возможность сделать это безнаказанно…

– Свят, ты в своем уме?

– Смотри.

Я легонько коснулся пальцем углубления в колобке. Честно говоря, это был очень опрометчивый поступок. Находись я в более спокойном расположении духа, я отошел бы подальше. Но спокойное достоинство, исходящее от колобка, подсказывало если не моему разуму, то инстинктам: ничего разрушительного не произойдет. Планета не расколется, небо не рухнет. Обойдется без ядерного взрыва, даже небольшого.

Кончик пальца слегка кольнуло. И сейчас же дождливая ночная тьма над моей вытянутой рукой перестала существовать.

Я почему-то думал, что теплый колобок превратится в растущий бублик и в нем… сам не знаю, что я ожидал в нем увидеть. Все, что угодно. Но вышло иначе: колобок остался колобком, только мягко засветился, а над ним возникли они, Врата. Огромные. Те самые, сквозь которые запросто мог проехать и не такой танк, как «Крусайдер». Круг света во тьме.

А во Вратах…

– Да вы что, с ума сошли? – очень убедительно вопил Песков, щупая забинтованную голову. Рук ему не связали, хотя я на этом настаивал, но оружие уже не разбрасывали где попало. – Я что, похож на маньяка? Да, прятал! Да, не хотел ни говорить, ни показывать! Да, врал вам иногда! Имел причину! Сам за полгода ни разу не воспользовался этом шаром и вам не советую, потому что занесет к едрене-фене! Лаза ждать надо, Лаза! По крайней мере, нам точно известно, куда он выведет, а с этим шариком – как пальцем в небо!..

– Ну и что? – спросил Аскольд.

– Как – что? Как это что?! Я боялся, пойми ты! Боялся, что кто-нибудь из вас, из молодых, не выдержит… Соблазн же! А только сунься туда – пропадешь, и тогда уж забудь о Земле навсегда. Знаешь, сколько там всего? Тьма миров! Одного там нет – Лаза. Да я лучше еще пять лет среди австралопитеков проживу – отсюда хотя бы есть надежда выбраться! А уж оттуда – шиш! Вадим, это молодые, какой с них спрос, но ты-то, ты-то должен понять!..

Стерляжий угрюмо сопел.

Моросило. Медленно-медленно светлел восток. Блестела в первых скудных лучах мокрая броня. А возле танка творился суд, скорый и правый.

По крайней мере, мне хотелось так думать.

– Шерлокхолмсы! Пинкертоны! – бушевал Песков, вызывающе топорща бороду-метлу. – Кому я угрожал, ну кому? Кого убить хотел? Тебя? Или, может, тебя? Спасти я вас, дураков, хотел, а не наоборот! Лишить глупого искушения! Там-то есть миры получше этого…

Он искусно вывертывался. Скользкий, не ухватить… И я понимал, что по-своему он был прав. Хотя бы отчасти.

Точнее, его оправдания выглядели сравнительно логичными. Не более.

Жаль, что и не менее.

– Я полгода им пользовался! Смотрел картинки, а войти не решался. И правильно сделал! Да, я нашел его там, где начиналась танковая колея! Это правда! Австралопитеки о нем знали и боялись до судорог…

Я смотрел на него и думал, что он, наверное, и сейчас лжет. Вот так просто пошел по колее и нашел? Ой ли? А может, отобрал у австралопитечьего вождя и в одной из тщетных попыток попасть в нужное место и время нечаянно сам открыл Врата перед «Крусайдером»?

…Шел бой, и пустыня не шуршала струящимся с барханов песком, не подвывала заунывным ветром-флейтой – она кричала, визжала и лязгала. Прокопченный солнечный диск светился красным угольком в столбах жирного дыма. Грохотало. Орудия при отдаче глубоко зарывались лапами, выплевывая на горячий песок горячие гильзы. И, переваливаясь по волнам песка, увязая, буксуя, натужно ревя, ползли малым ходом окрашенные желтыми разводами машины с угловатыми башнями, похожими на небольшой гробик.

Они-то и горели жаркими коптящими факелами. Немцы жгли их один за другим, поставив на прямую наводку зенитки. Что могли противопоставить им задыхающиеся под раскаленной броней английские танкисты – свои скромные пушечки да бронебойные снаряды, годные только против танков?

И открылись Врата. И один танк въехал в них то ли случайно, то ли ища спасения. Пятеро англичан… или новозеландцев… или поляков… да не важно это! Танковая атака захлебнулась кровью и горящим бензином – а они с раскаленного противня Ливийской пустыни вдруг попали в расцветающую благоуханную саванну под теплый ласковый дождик, такой же, как сейчас…

И Врата закрылись за ними. Они не любят подолгу оставаться открытыми, я это уже проверял. Несколько минут от силы. Потом они спонтанно закроются, но можно закрыть их и искусственно. Это совсем просто. Достаточно лишь вновь прикоснуться к вдавлине колобка.

Нет, я не докажу, что виноват Песков, а не австралопитеки. Просто-напросто мне кажется, что он-то и погубил англичан, не дав им завладеть бесценным колобком, зато завладев – с нашей помощью, между прочим! – настоящим, хоть и плохоньким танком…

Богатство всегда относительно. На Клондайке-Грыже, где золото и платина валялись под ногами, богат был тот, кому доставалась лучшая лежанка, у кого во встроенном в скафандр резервуаре оставался лишний глоток воды, чей баллон с кислородом был заряжен полнее.

Богатство для всех – не богатство. Оно только для одного. Сколько людей ломалось на этом, сколько еще сломается! Говорите, Ваня Песков был отличным парнем? Верю. Принимаю без возражений. Был.

– А гроза? – спросил я.

– Что гроза? – встрепенулся первый русский на Луне. – Какая гроза?

– На утесе, – объяснил я. – Кто удрал, не предупредив нас?

– Не удрал, а побежал спасать этот шар! И ты побежал бы! Ты хоть представляешь себе, какая это ценность? Ты представляешь, какие возможности открываются перед Корпорацией?..

Ага. Корпорацию вспомнил. Что же еще вспоминать, если он не надеется, что мы верим в его честь и совесть.

– Вынул шар из ниши, – продолжал я прокурорским тоном. – Не поднялся затем наверх, не погнал нас взашей с утеса. Спустился сам и дал деру. Я видел. Зачем самому пачкать руки, когда можно подставить? Разве дело в способе убийства? Расчет был неглуп, но вот незадача: мы остались целы…

– Ты видел, как я спускался? Чего не знаешь, о том не ври! Не спустился я, а съехал! На брюхе. Скользко было. Потом… потом да, побежал. – Песков болезненно оскалился, замычал и замотал головой. – Испугался я, ребята… Здорово испугался. Сам не понимаю, как это со мной случилось. Первый случай в жизни. Простите… Вот так живешь себе и не тужишь, и в переделках бывал, и вроде на хорошем счету, а жизнь возьмет тебя за шкирку, как котенка, да и подловит. Что, скажет, думаешь, смелый? Трус ты… Верите ли, как молния в утес ударила – у меня сердце остановилось. Ну, думаю, все… Ноги ватные, волосы шевелятся, в глазах туман, а сердце не стучит! Совсем! Я по груди как начал колотить – и кулаком, и этим самым шаром… пошло понемногу… – Он еще помотал забинтованной головой и выдавил: – Стыдно мне, ребята, сил нет…

Мы помолчали. Только Аскольд глубокомысленно и несколько сконфуженно произнес «н-да», но так и не высказал ничего более дельного. Стерляжий сидел на броне танка сыч-сычом и ни на кого не смотрел. Надя громко вздохнула. Всем, кроме меня, было неловко.

А что я? Песков вывернулся, пусть ценой добровольного унижения. Я не сомневался: он и не такое стерпит. Стерляжий по свойственному сильным людям великодушию простит минутную слабость старого друга, тем более что последствия оказались не фатальными. У меня же по-прежнему нет настоящих доказательств.

Ну не верю я Пескову, ни на грош не верю!

А что это меняет? Да ровным счетом ничего! Кто я для Стерляжего? Юнец со сквозняком в башке, неудобный подчиненный, шалопай, балаболка и вдобавок бывший Вибрион, едва не отправивший его на тот свет! Мне еще доказывать и доказывать, что я не верблюд. Меня терпят как инструмент, вроде отвертки. И кто для него друг душевный Ваня Песков? То-то. Нет, мое неверие пока не в силах ничего изменить.

Кроме одного обстоятельства: я делаю шаг вперед из короткой шеренги потенциальных жертв и получаю статус жертвы номер один. Теперь уже не предположительно, а наверняка. Когда Пескову в следующий раз выпадет хорошая карта, со мною он расправится первым.

Ну хоть не с Надей…

Думай, Свят, думай! Попытайся что-нибудь предпринять прямо сейчас, потому что Стерляжий вот-вот прикажет поставить точку на досадном инциденте и предать его забвению. Думай!

Хоть бы одна мысль в голове…

– Значит, так, – веско сказал Стерляжий, откашлявшись. – Все в-выяснили. Н-наплевать и забыть. Всем п-понятно?

Ну вот, дождался.

– Свят, т-тебя это особенно к-касается…

Пришлось кивнуть в ответ – слышал, мол. Принял к сведению.

К сведению – это сколько угодно. Лишь бы не к исполнению.

Все напряжение сразу прошло – не у меня, конечно, но кому я интересен? Улыбки, вздохи облегчения, похлопывания по плечу: со всяким, мол, бывает, не бери в голову, Ваня!

Почему, ну почему Надя не видит его насквозь?

Потеряла свой дар? Чересчур устала? Или Песков вжился в роль и сам готов есть ту лапшу, что навесил нам на уши?

А может быть, он тоже уникум, как мы, только в своем роде?

– Свят, п-покажи еще раз эту штуку.

Теплый колобок лежал на ладони уютно и, я бы сказал, с комфортом. По-моему, ему там нравилось. Капельки дождя скатывались по нему, не оставляя следов.

– Значит, п-приложить п-палец вон т-туда?

– Хочешь попробовать?

Стерляжий поколебался и отрицательно мотнул головой.

– Д-давай ты.

Пожав плечами, я отошел шагов на десять – как раз всем будет хорошо видно. Партер, первый ряд.

– Оружие приготовьте, мало ли что там. А один пусть следит за местностью.

Замечание не было лишним: наши совсем расслабились. Что с того, что в первый раз, ночью, теплый колобок открыл Врата в очень спокойный пейзаж, явно неземной, но мирный? Во второй раз может повезти меньше.

– Ну? – выдохнул Аскольд, топчась на месте от нетерпения.

Я коснулся пальцем ямки и ощутил знакомый слабый укол. Рассвет забивал слабое свечение колобка, зато отверстые Врата показались во всей красе.

Лес. Очень густой и темный лес, сплошное переплетение стволов. Лабиринт. А это что за паразитическое растение укоренилось на мшистом стволе – не знакомый ли цветик-семицветик? Ну да, он самый. Вот откуда ты сюда попал…

Я закрываю Врата. То ли крупное насекомое, то ли мелкая пичужка в последний момент влетает оттуда к нам и, пометавшись, уносится прочь.

Не найдешь ты себе здесь пары, бедолага. На Надежде не появится новый вид.

– Еще, – просит Надя.

Прикосновение.

Степь, лесистые горы на горизонте. Длинная вереница крытых повозок, запряженных волами и лошадьми, движется под уклон к петляющей реке. Усталые животные, почуяв воду, мычат, ржут и ускоряют шаг. Щелкают бичи из сыромятной кожи – возницам тоже невтерпеж. Несколько верховых – все в широкополых шляпах и при ружьях – пришпоривают коней. Там, внизу – рощица, разросшаяся на берегах реки, там топливо для костров, там сколько угодно воды. Привал! Нет, бивак с ночевкой!

Роскошное место.

Что-то это мне сильно напоминает… Не место, таких мест много, – а сама вереница повозок-фургонов. Не голливудский ли фильм о пионерах Дикого Запада?

Очень возможно, только это совсем не фильм.

– Земля, – шепчет Надя.

– Это не Зем…

Резкий грохот заставляет меня вздрогнуть и прикусить язык. Засада в роще! Залп двух маленьких пушечек, спрятанных в кустах, сливается с ружейной трескотней. Кой черт ружейной – пищальной! Кусты окутываются пороховым дымом.

Вой, крики. Это не индейцы. Если я что-нибудь понимаю, обоз переселенцев атакуют не команчи – его атакует разбойная казачья ватага в пешем строю! А не ошиблись ли вы континентом, ребята?

Нет. И те, и другие ошиблись планетой. Бесследно пропавший на подходе к Скалистым горам обоз. Казачий отряд, не вернувшийся из похода за зипунами. Те и другие поняли, что влипли, но поняли также, что влипли не совсем. Теперь там у них чужое, а вернее, ничье место. И его надо делить. Крутые ребята есть по обе стороны.

– Сарынь на кичку! – Кто-то из них обирал купцов на Волге-матушке.

Крики. Вой. Команды. Ругань. Пальба.

Натягивая вожжи, нахлестывая лошадей, возницы пытаются составить из повозок оборонительный круг. Нет, не успеют… Но из фургонов уже палят в ответ, и, между прочим, не только в казаков. Одна пуля с коротким визгом плющится о броню «Крусайдера».

Достаточно.

Прикосновение.

Море. Просто море. Без намека на берег.

Прикосновение.

Очень похоже на нашу саванну, только позеленее. Большие животные пасутся, пожирая трепещущие мясистые кустарники (или это грибы такие?). Слышно, как они чавкают, а одно вдруг шумно испражняется. Покончив с этим делом, оно смотрит на нас, разевает пасть и издает рев.

Пасть как пасть. Зато глаза у зверюги почему-то фасеточные. Нет, это опять не Земля…

Прикосновение.

Машины.

Огромные, похожие на исполинских жуков, явно неземные механизмы, отчаянно пыля, ползут по безобразной – такую и в России не вдруг встретишь – немощеной дороге, состоящей исключительно из ям и бугров. Из земных машин они больше всего напоминают карьерные самосвалы, во всяком случае, их медленно вращающиеся колеса таковы, что любой дорожный ухаб для них – не стоящий внимания пустяк. Кабин не видно. Исполинские кузова прикрыты сверху чем-то упругим, вроде мембран, и видно, как то, что находится под ними, шевелится, колыхается, точно студень. На какой планете, в каком карьере добывают шевелящиеся ископаемые?

Прикосновение.

Снег. Сугробы и, кажется, даже торосы. Рой снежинок, влетев во Врата, мгновенно тает. Там – холод. Но даже в этой северной глуши торчит что-то похожее на дерево, а высоко в небе машет крыльями не то птица, не то рукокрылое.

Всюду жизнь.

Прикосновение.

Горы. Острейшие скальные пики невероятной высоты и бездонные пропасти. Сверкают ледники, и кажется, будто они нагло скалятся. И опять жизнь! В трещине скалы укоренилось какое-то мелкое растение, эдельвейс местный…

Прикосновение.

Степь с перелесками. Видно, что не саванна, а именно степь. Ходит волнами ковыль. Вдали стая каких-то тварей гоняет голенастое подобие страуса – птица чешет во всю прыть и, кажется, жалеет, что разучилась летать.

Прикосновение.

Прикосновение.

Прикосновение…

Глава 5.

Примерно на сороковой попытке я устал держать колобок на вытянутой руке и категорически заявил, что пора закругляться. Возражать мне не стали – впечатлений и так было выше крыши.

– Тот же Лаз, только большой, – сказал Стерляжий, от волнения забыв даже заикаться. – Свят, это то, что надо!

– Вот видишь! – сразу же завопил Песков. – И ты тоже! Ты тоже думаешь, как они!..

Есть такие люди – никогда не устанут оправдываться.

– Это не Лаз, – покачал я головой. – Ничего похожего на Лаз. А знаешь почему? Скажи-ка, что общего между всеми этими мирами?

– Ну…

– Они все кислородные. Спорю на что угодно, в любом из этих миров может жить человек. Кое-где и живет. У Лаза свои пути – у этой штуки свои. Она создана кем-то специально для человека. С ее помощью на Клондайк не попасть.

– А на Землю?

– Есть шанс. Вот только на какую Землю – современную или плиоценовую? Или, может, триасовую? Или вообще в сто тридцатый век от Рождества Христова?

Стерляжий витиевато выругался.

– Полегче с лексикой, – предупредил я, взглянув на Надю.

– Извини. Я д-думал, что…

– Что с его помощью можно в два счета вернуться обратно? – Я понимающе покивал и не удержался от вздоха. – Очень жаль, но никак не выйдет.

– А не в два счета?

– Можно, конечно, искать до посинения, – сказал я. – Тут, наверное, случайный выбор места и времени. Мы даже не можем точно утверждать, что вышли на какую-то новую планету, а не ту, что уже видели сто раз. Бразилия не очень-то похожа на Антарктиду, и на других планетах, наверное, то же самое. Дисперсия ландшафтов и природных зон. Разве что местное солнце там какое-нибудь необычное или луны… Ну хорошо, допустим, мы опознали Землю. Как мы поймем, что вывалились в нужное нам время с допуском хотя бы в пять лет? Как?

– Строения, – сказал Аскольд. – И люди.

Я презрительно фыркнул.

– Большую ли площадь занимают строения? Люди, между прочим, тоже слоняются не везде – возьми пустыни, ледники, океан. Кроме того, любой нормальный человек при виде тебя во Вратах либо убежит с воплем, либо запустит в тебя чем-нибудь тяжелым. А то и пристрелит с испугу, если окажется вооружен…

– Если он действительно нормальный, то пристрелит не меня, а тебя, – огрызнулся Аскольд.

– Спорный вопрос. И не по делу. Хотите я подсчитаю вероятность того, что мы окажемся на Земле, в ее обитаемой зоне и в промежутке времени от крестовых походов до наших дней? Хотите?

– Хотим.

– Я вам без всяких подсчетов скажу: исчезающе малая величина.

Не люблю, когда на меня смотрят враждебно, но ничего не поделаешь, от напрасных иллюзий надо избавляться. И помогать избавляться другим.

– У тебя есть к-конкретные п-предложения?

– Есть, – сказал я. – Вот вам предложение: ничего не делать. Сидеть и ждать, просто жить здесь. Охотиться на зверье и не давать ему охотиться на нас. Возможно, мы еще не успеем состариться, прежде чем Валера откроет Лаз…

Хорошо, что Стерляжий не умел воспламенять взглядом – я бы у него в два счета превратился в уголек.

– За такие шуточки… – угрожающе начал Аскольд.

– Предложи свой вариант, – перебил я, – а я послушаю. Я буду очень внимателен, ты только предложи…

Ничего он не предложил, конечно.

Давно наступил рассвет, а дождь изнемог, и на охоту вылетели тучи гнуса. Босс погнал нас за дровами и зелеными ветками для дымного костра. За работой время шло быстрее. Я и опомниться не успел, как наступило время готовить обед. А после него – опять собирательство… Атавистический признак палеолита.

Я почти не сомневался, что Лаз когда-нибудь откроется. Но мохом мы тут обрастем, это точно. Ни мыла, ни зубной щетки, не говоря уже о книгах и многих других достижениях цивилизации. Растет дикая бородища, а подстричь нечем.

Зверски размахивая мачете, я рубил сучья, а Надя прикрывала меня со спины автоматом. За три дня, проведенных нами в котловине, крупные хищники не появлялись, но это, разумеется, ничего не значило. Хрустеть на чьих-то зубах – очень неприятное занятие, доложу я вам. И терять бдительность было себе дороже.

Нарубил. Принес. Свалил. Постоял в дыму, отдыхая от укусов гнуса. Ну и, понятно, услышал от босса, что бездельничаю, что мало принес и что надо идти еще. Ну и пожалуйста.

Теперь за топливом приходилось ходить дальше – вблизи все повырубили. Через месяц придется тащиться за ручей, а через полгода – на самые сопки.

Хотя если вдвоем с Надей, то…

– Я, наверное, кошмарно выгляжу, – сказала Надя, поймав мой взгляд.

– Угу, – согласился я, яростно расчесывая распухшее от укусов ухо. – Как мокрая ворона.

– От тебя дождешься сочувствия… Мог бы соврать, что я и сейчас ничего. Окаянный ты.

– Конечно. А кроме того, я люблю ворон. Особенно мокрых.

– Почему это?

– Их можно обогреть, обсушить. Вот так примерно…

Она не отстранилась. Понятия не имею, сколько времени мы стояли обнявшись. К счастью, хищники нами не интересовались. Убежден: если бы в эти минуты открылся Лаз, мы, конечно, побежали бы к нему, но побежали с известным сожалением.

Хорошая вещь этот колобок! Жаль только, что совершенно бесполезная, если не считать ее использования в качестве лучшего в мире телевизора с потрясающим изображением и бесконечным количеством каналов. Он даже запахи мог передавать.

А толку?

Мусор полагается вымести. Холодильник – набить едой. Это самое в проруби – выловить и выбросить, чтобы не поганило водоем. Человека, лишенного социума, – вернуть в него, если обе стороны не против. Пуля-дура, и та должна иногда попадать в цель, потому что если бы не попадала, то никто бы их, дур, не производил. Короче говоря, всякая вещь должна найти свое место. Я, например.

Вот и ищи.

Вот и ищу.

Пройти Вратами в один из открывшихся миров было столь же нетрудно, как перейти из одной комнаты в другую. Стерляжий на свой страх и риск проделал этот эксперимент, когда Врата открылись в пустынную и с виду безопасную местность, – вошел, потоптался, повернулся, наклонился и тронул колобок. Тут уж я завопил дурным голосом. Если бы наш начальник ненароком сунул палец в выемку, он бы остался в той пустыне навсегда. Вместе с колобком.

Кстати, его надо было как-то назвать. Вот только как? Пространственно-временной переместитель? Длинно. Темпоратор? Не нравится. Временщик? Нет, временщик – это не из той оперы, бироновщина какая-то получается…

Оставить все-таки Колобком? Хм… Не хочу, чтобы он ушел от бабушки, дедушки и меня.

Хронник?

Ага. Прием таблеток по часам и постельный режим в периоды обострения. С одиночным и сдвоенным «н» путается половина взрослого населения и все без исключения школьники.

Супер-Лаз?

Привратник – вот как я его назвал.

Стерляжего, Надю, Пескова и Аскольда Привратник иногда не слушался, то ни в какую не желая открывать Врата, то открывая их лишь на несколько секунд. Мне он повиновался всегда, и у меня не возникало даже мысли о том, что может быть иначе. Ведь я его чувствую! Я для него не бесполезное существо о двух ногах, я чем-то ему сродни!

Если бы он еще понял, что нам надо на Землю начала двадцать первого века! Порой казалось, что он попросту издевается над нами.

Шли дни. Привратник показывал картинки, мы пытались систематизировать их. Понятно, не по зверью, а по тем объектам, которые не могли свободно слоняться туда-сюда сквозь Врата. Я зарисовывал созвездия, когда Врата открывались в ночь. Я классифицировал солнца и луны. Мешало отсутствие бумаги. Где-то на периферии котловины Аскольд нашел меловые обнажения, и я делал пометки мелом на танковой броне.

Однажды Врата два раза подряд открылись в один и тот же мир. Там было такое солнце, что не спутаешь ни с каким другим, – точнее, даже два солнца, желтое и оранжевое, почти касающиеся друг друга и вытянутые приливными силами в смешные эллипсоиды. Я и прежде их видел, но не дважды подряд!

Стоп, а сколько всего миров доступны Привратнику? Во-первых, только кислородные, водные, с приемлемой силой тяжести, а во-вторых…

Не было никакого «во-вторых» – стыдно сознаться, но я не сразу это понял. Много ли во Вселенной кислородных миров? Ничтожно мало. Десятки, может быть. Десятки из миллиардов. Из триллионов. И, судя по всему, Привратник вел нас по этим десяткам, не забывая и Землю разных времен ее истории. Один раз на наших глазах он открыл Врата спонтанно, по собственному почину. Все-таки чувствовалось в нем родство с кольцом Лаза.

Энергогенератор – энергоприемник – кольцо – Привратник?

Яйцо – личинка – нимфа – насекомое? Цепочка метаморфоз. И способность к размножению – на каждой стадии?

В чем смысл? И есть ли он тут вообще? Имеет ли смысл искать смысл в том, что не имеет смысла?

Да тьфу нам на этот смысл! Не смысл нам был нужен, а самые начатки понимания. Не аналитики мы – разведчики. Разобраться бы с «как» и «что», а над вопросом «для чего» пусть думают головы поумнее наших.

Как-то раз вокруг вечернего костра возникла дискуссия: а сколько их всего, Привратников, обретается в землеподобных мирах? Ясно, что мало, но вряд ли наш экземпляр один-единственный. Как часто они напрямую связывали Землю с какой-нибудь иной планетой? В связи с этим Надя заметила, что, вероятно, не все известные палеонтологам ископаемые организмы имеют земное происхождение, а может быть, и не все ныне живущие. Как определить? Генетический анализ вряд ли поможет – очень может быть, что вся жизнь во Вселенной имеет один корень. Сначала на подходящую, но бескислородную планету открывается Кошачий Лаз, сквозь него проникают бактерии, споры сине-зеленых водорослей, со временем планета становится кислородной, и тут уже начинается работа Привратника…

– Д-домыслы! – оборвал Стерляжий.

– Почему? – Надя была готова спорить. – Откуда, например, на Земле берутся новые штаммы вирусов и бактерий? Прямо на Земле и мутируют? Ой ли? Полтора века назад никто не слыхал о гриппе. Да мало ли болезней, вдруг появляющихся неизвестно откуда и исчезающих неизвестно куда! Жаль, я не медик…

– Хорошая у нас компания, – не выдержал я. – Одна не медик, другой не биолог, третий не инженер… – Тут дым костра попер прямо мне в лицо, и я закашлялся прежде, чем мне велели заткнуться.

– Нет, а правда, – не унималась Надя, – как можно доказать, что на Земле периодически открываются Врата?

– Пропажи людей, – встрял Аскольд. Ему давно не терпелось вставить словечко.

– Не вычленить, – бросил я, отхрипев и откашлявшись. – Преступники, спецслужбы, да мало ли что еще. Бегство с инсценировкой смерти. Сокрытие следов. Канавы, печи, водоемы… – Я посмотрел на Стерляжего и добавил: – Канализационные коллекторы…

Он только фыркнул в нечесаную бороду.

В чем-то Аскольд был прав. Пропавшие люди, караваны, корабли, разбойничьи ватаги, бродячие труппы, отряды гоплитов и ландскнехтов, не вернувшиеся из джунглей и пустынь экспедиции… Неизвестно куда исчезнувшие одиночки и группы, индивиды и племена. Как не заглянуть во внезапно раскрывшиеся Врата? Неужели я бы не заглянул? А впрочем, хватает и благоразумных. Без сомнения, многие сейчас же бежали от Врат прочь со всех ног, крестясь и бормоча охранные заклинания, и впоследствии рисковали угодить на костер, если проболтаются, будто видели дьяволову пасть или еще что-нибудь похуже, – но многие победили любопытством страх, рискнули заглянуть и войти… Для чего? Чтобы сменить шило на мыло, если Врата спонтанно захлопнутся за спиной?

Стоп, ухожу в сторону! Это уже философия. Тпру! Как можно проверить данную гипотезу? Изучать хроники и легенды, собирая сведения о пропавших? Да, но «естественных» пропаж будет все же больше. Гораздо больше. Как вычленить «наш» процент? Искать чудесное, необъяснимое, удивительное?

Как же, нашли необъяснимое… Объяснят. Я же только что и вывалил ворох объяснений. Принцип Оккама работает против нас.

Между прочим, летающие тарелочки в небе – не Врата ли это, открывшиеся к нам на Землю, только чуток промахнувшиеся?

Еще раз стоп! Что все-таки будет, если человек инициирует шар-колобок, пройдет Вратами и подхватит шар с ТОЙ стороны?..

То и будет, что едва не случилось со Стерляжим. У него появится уникальная возможность путешествовать с планеты на планету, из мира в мир, из эпохи в эпоху. Прекрасно?

Ничего подобного: он никогда не будет заранее знать, куда переместится в пространстве и, главное, во времени. Искать нужное методом тыка – жизни не хватит.

С другой стороны – мысль здравая… Допустим, мы в конце концов найдем Землю-матушку и пройдем сквозь Врата – так что же, мы оставим Привратника с той стороны? На Надежде? Куда то ли пробьют канал с Луны Крайней, то ли нет?..

Разумеется, мы унесем его с собой.

И передадим в лапы Корпорации? Гм.

Оно, конечно, неплохо. Корпорация щедра. Премиальных внукам хватит, если те будут спокойно жить на Багамах, не пытаясь скупить весь архипелаг.

Сытно и скучно.

Зевотно.

Но внуки, если они у меня будут, сами решат свои проблемы, иначе они не вполне люди и мне не интересны. А я сам? Ну дадут мне какую-нибудь почетную должность, изредка будут привлекать к настоящим делам, а на самом деле я стану для Корпорации лишь носителем редкого феномена и объектом изучения. Большой вольер и сытная похлебка в миске. На всю оставшуюся жизнь. Это то, чего я хотел?

Это то, чего ОНИ хотели. И хотят.

Можно выпрямить гордую выю и заявить: «Не стану я играть в ваши игры». Уйти в пещеру и созерцать свой пуп. В ответ пожмут плечами – я уже в игре. А можно доиграть и выиграть. Второе, по крайней мере, интереснее – скучно жить просто так, без адреналина, и быть всего-навсего элементом круговорота веществ в природе.

Игра жестока. Не я выдумал ее правила, и скажу честно: они мне не нравятся. Но я сыграю. Нельзя же блеять овцой, живя с волками! И убежать из стаи мне не удастся. Готов поверить, что Митрохин и Исмаилов и впрямь цивилизованные волки, но они все же волки, тут нет сомнений. Будь иначе, Корпорации просто не удалось бы столько лет сохранять независимость. Правила игры таковы, что лучше не блеять.

Два нищих геолога преодолели соблазн легкого превращения в горластых и гунявых скоробогатых хищников с куриными мозгами и повадками хорьков, в начинку блестящих «шестисотых», которую всякому воспитанному при социализме неудачнику неистово хочется показательно судить, лишить прав, загнать под нары, изнурять физическим трудом на постройке чего-либо грандиозного и по субботам пороть шпицрутенами, а в остальные дни недели – розгами. Они избежали соблазна стать глупыми хищниками, потому что имели воображение вожаков стаи. Такова игра. Иной нам не дано. Такова победа в игре и плата за победу.

Вот Стерляжий – матерый волчара, хотя и не вожак. Он предан вожакам, но жаль ему, что он не вожак…

И Песков волк, только другой породы. Бабушка его согрешила с шакалом.

На этом месте моих размышлений я заметил, что дискуссия о мирах продолжается. Больше всех шумел Аскольд. Он уже успел «сложить два и два», как он выразился, пришел к «однозначному выводу», все расставил по полочкам и теперь тарахтел:

– …да, боги! Самые настоящие. Они создали наш мир, вернее, они создали ту часть Вселенной, где мы можем существовать! Сколько планет связаны Вратами? Тридцать? Сорок? По максимуму – пятьдесят, вон Свят их считал… Сколько еще слабокислородных и бескислородных планет доступны с помощью Лаза? Ну, десяток, не больше. В разных галактиках, прошу заметить. И это наш предел, это резервация, дальше они человечество не пустят… Да и нечего там делать человечеству. Там, наверное, и физические законы другие, и много чего еще… О проблеме дефицита массы слышали? Астрономы на ушах стоят. Нет на самом деле никакого дефицита, а галактики вращаются не так, как хочется астрономам, потому что везде, во всем мире, иные законы физики, чем у нас в резервации. Мы там просто не выживем… распадемся или аннигилируем, уж не знаю. Там место для высшей формы материи, для богов, а для нас, недоделанных – вот она, резервация…

– Почему это недоделанных? – возмутился я. – Попрошу не обобщать!

– Если ты доделанный, тогда отправь нас сей минут на Землю, – огрызнулся Аскольд. – Если доделанный, то ты должен знать все законы мироздания, потому что их установил ты и тебе подобные. Я уже не говорю о том, что ты должен быть бессмертным. И ты должен развиваться в бесконечность. А человечество имеет предел – вот он, мы его уже ощущаем!

– Человек может все, – упрямо возразил я, косясь на Аскольда. – Впрочем, смотря какой человек…

– Нам позволено все, – поправил Аскольд, не заметив моей шпильки. – В пределах искусственной резервации, где дважды два равно четырем и могут существовать белковые тела. Нам даже позволено путешествовать по всей ее территории. Но не более.

– Нам хватит, – сказал я. – Резервация большая.

– Сейчас хватит, а потом? Разбежимся и упремся лбом в барьер. В территорию богов. Они размножают цивилизации черенкованием, как комнатные растения. Декоративные комнатные растения, понимаешь? Кактусы-фикусы в искусственных условиях, в горшках. От них никому никакой пользы, кроме удовольствия видеть их, наблюдать за их ростом и цветением, поливать, скармливать им суперфосфат и микроэлементы, огорчаться, когда они гибнут…

– Как никакой пользы? – попытался возразить я. – А кислород в комнате?

Аскольд фыркнул.

– Глупости – кислород… Открой форточку. Псевдонаучные опыты в духе юннатов – другое дело. Одно растение подсадить, другое выполоть. Оставить для интереса элемент случайности вроде ветрового переноса семян с грядки на грядку, из горшка в горшок. Не вижу иной цели, разве что пустое баловство… Либо цветник, либо этакий вселенский детский конструктор: набери разнородных деталей, намешай всего понемногу, построй цивилизацию…

– А потом? – спросил я.

– Что – потом?

– Построй – а потом прихлопни? Налепи в песочнице куличиков и растопчи забавы ради? Развлекающиеся боги с детским интеллектом?

– А хоть бы и так, – согласился Аскольд. – Тебе обидно?

– А тебе нет?

Аскольд не только вздохнул – еще и улыбнулся. Гад.

– Каждый должен знать свое место, – изрек он с неподражаемой важностью. – Во многой мудрости много печали. Вся человеческая наука нацелена на понимание нашего места во Вселенной, но никто не обещал нам, что понимание будет приятным, а место – достойным…

– Н-но мы-то, мы!.. – пробасил Стерляжий. По его лицу было заметно, что он не верит Аскольду ни на грош и вмешался только потому, что его унизили вместе с остальным человечеством.

– Цари природы? Только не для них. Никто не станет беседовать с проросшим на грядке огурцом, что бы он о себе ни мнил.

– Дурацкие у них шуточки, – сказал я.

– Шуточки в твоем духе, – холодно заметила Надя. – Разница только в масштабах.

Я не нашелся с ответом.

– А ты что д-думаешь, В-ваня? – спросил Стерляжий.

– Что пора ужинать. – Песков зевнул и почесал живот. Затем начал скрестись в бороде.

– Я о деле г-говорю!

– И я о деле. Поесть – полезнее, чем рассуждать о вселенских чудесах. Толку-то от этих рассуждений… Что у нас на ужин?

– Авокадо, печень бородавочника и крокодилий хвост, закопченный с черемшой.

– Опять?

– Фирменное блюдо, – сказала Надя. – А ты чего хотел?

Песков вздохнул.

– Хлеба. Можно черствого.

– Научи своих австралопитеков пахать и сеять, собери семена диких злаков, займись селекцией…

– Ну пошутил, пошутил, – сказал Песков. – Надя, ты отлично готовишь, счастлив будет твой муж…

И при этих словах посмотрел на меня, а не на Аскольда.

Что ж… быть счастливым – кто откажется?

Я ел крокодилий хвост и был почти счастлив. Аскольд молча злился, я на него не смотрел. Сегодня я решился. Быть может, Святополк Окаянный и недоделанный, как все, спорить не стану, но на Землю он вас вытащить попытается… и вытащит, если это окажется в его силах.

А потом мы сыграем в одну игру.

Ничего никому не сказав, на следующее утро я принялся за дело. Ежедневные нудные дожди прекратились, утреннюю росу на броне съело солнце. Работа шла споро.

– Эт-то что за народное т-творчество? П-почему от работы отлыниваешь?

– Схему рисую, – объяснил я, не оглядываясь на Стерляжего и продолжая скрипеть куском мела по танковой броне. – У меня она в голове не помещается. Я любую готовую схему могу запомнить, а вот создать в уме новую – нет. Извилин не хватает. Тут бумага нужна или хотя бы танк…

Нужно отдать боссу должное – он понял сразу.

– Схему для уп-правления П-привратником?

– Ага. По аналогии с Лазом. Попытка не пытка. Санкционируешь?

– А сможешь?

– Обижаешь, начальник. Глаза страшатся, а руки делают.

– М-м… А д-детали в-возьмешь откуда?

– Наши рации, пеленгатор и маячок, – объяснил я. – Они нам уже не нужны. И еще прибор ночного видения, тем более что он дохлый. В крайнем случае возьму лампы из танковой радиостанции, они низковольтные. Я прикинул, мусора должно хватить. Там не только детали, там кое-какие готовые модули в дело пойдут. Ты, главное, технику мне выдай.

– А п-паять чем б-будешь?

– Это уж моя проблема, верно?

– А т-ты уверен, что П-привратник уп-правляется т-так же, как Лаз?

– Не уверен, – вздохнул я. – А что ты предлагаешь? Не пробовать?

– Т-тебя не п-поймешь, – хмуро сказал Стерляжий. – Т-то ты г-голосуешь за то, чтобы сидеть и ждать у моря п-погоды, то наоб-борот…

– Напомни, когда я предлагал сидеть и ждать?

– Н-неделю назад.

– Это было давно, – холодно возразил я. – Это мезозой.

– А т-теперь к-кайнозой, значит?

– Лучше. Теперь у меня есть идея.

– Б-боюсь я т-твоих идей, – нелюбезно сообщил Стерляжий. – А если П-привратник взорвется?

– Значит, взлетим, – отрезал я. – Я не летун, но не прочь рискнуть. Так санкционируешь или нет?

Я все-таки отвлекся и посмотрел на него. Стерляжий выглядел жалко. Укатали Сивку крутые горки. Он еще хорохорился, но удар молнии изрядно подкосил его уверенность в себе, а невозможность побриться и поменять одежду делала его похожим на бомжа. Хотелось оставить ему пустую бутылку из-под пива и поскорее удалиться, задержав дыхание.

Он поймал мой взгляд и прочитал в нем все, что я думаю.

– С-санкционирую!

Глава 6.

Если Стерляжий воображал, что больше от него ничего не потребуется, то он в корне ошибался. Потребовалось многое, и в первую очередь – гнать от меня взашей скептиков и советчиков. В первый день они меня попросту измучили, мешая разрабатывать широтно-импульсный модулятор и управляемый электронный фазовращатель из той дряни, что была у меня под руками. Мозги кипели. Знаете, как построить дом? Берутся бетонные блоки для фундамента, балки для каркаса и плиты для перекрытий… Нет бетона? Тогда кирпич. Нет кирпича? Ладно, мы люди не гордые, поставим обыкновенную бревенчатую избу… Что, и бревен нет? И досок, и фанеры? Тогда придется строить шалаш из соломы или прутиков по методу поросят Наф-Нафа и Ниф-Нифа – паршивое, но все же жилище.

Вот примерно по этому принципу я и конструировал блок управления Привратником. Потом, уже на Земле, сделаю настоящий, а пока сойдет и эрзац. После калибровки он должен сработать всего один раз. Но обязательно правильно.

Так я говорил. И знал, что Привратник должен сработать правильно не один раз, а три. Три раза.

На второй день я приступил к практическому воплощению идеи – разломал на детали всю электронику, что была под руками. Хуже всего было то, что я не помнил разводку многих микросхем и отдельных транзисторов, вдобавок не было измерительных приборов, так что для начала мне пришлось собрать пробник с акустической индикацией.

Монтажный стол я устроил на броне, захватив под свои нужды ее наибольший горизонтальный кусок. Он же служил заземлением для борьбы с электростатикой. К счастью, стояло безветрие, и мелкие детальки с брони не сыпались. Паять приходилось нагретым в костре десантным ножом, добывать флюс – из смолы растущих на сопках деревьев, взглянуть на которые я так и не удосужился. Все лишнее – вон из головы! Проветрить мозги, пыль с ушей стряхнуть! До сих пор я только баловался с техникой – сейчас начиналась настоящая работа.

Я затребовал у Стерляжего подсобников и получил право забирать всех, кто в данный момент не занят сбором топлива, тасканием воды из ручья и приготовлением пищи. Пришлось отменить запрет на хождение в одиночку. Стерляжий взял на себя пищевое снабжение и надолго уходил за сопки, имея в руках шотган, повесив на плечо автомат и прицепив к поясу две гранаты РГД. На третий день он истратил обе, встретившись с рассерженным носорогом, едва унес ноги и вернулся без добычи, зато совершенно перестал заикаться. Я давно подозревал, что носорог – животное полезное. Вредных, по-моему, вообще не бывает, если не считать москитов и некоторых людей.

– Получается? – тревожным шепотом спросила Надя в сто пятидесятый раз, не забывая обмахивать меня веточкой от гнуса.

– Угу. – Как раз в эту минуту я обжег пальцы – сильно мешало отсутствие пинцета – и в который раз пожалел, что позволил втравить себя в это дело. Сидел бы лучше на Луне Крайней!

– Больно? – посочувствовала Надя. – Погоди, я сейчас йодом смажу…

– Пройдет, – отмахнулся я. – Дай сюда вон ту плату… Ничего, скоро у меня этот колобок заработает как миленький!

– От полудохлой батарейки? – скривился следящий за костром Аскольд.

Тяжело общаться с неграмотными. Я вздохнул:

– От батарейки или от танкового аккумулятора мы запитаем только управляющую схему. Чтобы разбудить колобок. А уж откуда он возьмет энергию для работы, мне дела нет. Возьмет откуда-нибудь. Может, сожрет остаток сверхновой или высосет звезду…

– Например Солнце.

– Так уж и Солнце. Звезд полно, выбор велик. И вообще насчет звезды это я так, к слову. Может, он черпает энергию из мозгов разных умников вроде одного моего знакомого спеца по контакту с живыми объектами…

Аскольд обругал меня, но я уже был слишком занят, чтобы отвечать. Я выпаивал из платы микросхему и был озабочен тем, как бы ее не спалить. А Надя произнесла вполголоса, чтобы не слышал Аскольд:

– Спасибо, Свят.

– Угм.

– Ты умничка, и я тебя люблю. Ты сам догадался.

– М-м? В смысле?

– Еще в тот день, когда ты показал всем, на что способен Привратник, я хотела попросить тебя сделать управление к нему, да не решилась. Думала, ты возмутишься… а ты сам…

Вот и пойми этих женщин. Выходит, мы зря потеряли целую неделю.

А может, и не зря. Если бы я дозрел раньше, то раньше бы и сообразил, что делать и как начать.

И чем закончить.

Мне просто-напросто было необходимо дозреть самому. Без подсказок.

Поймет ли меня Надя – вот в чем вопрос. Я ведь тоже ее люблю, я просто млею и таю в ее присутствии и тем не менее собираюсь сделать то, что наметил. Поймет ли она, что одно можно совместить с другим?

Дело двигалось вдвое медленнее, чем я предполагал, впятеро медленнее, чем мне хотелось, и вдесятеро – чем мечталось остальным. Опасаясь напортачить, я заставлял себя не спешить, время от времени отдыхал, насвистывая себе под нос «Мы – дети Галактики», и вообще старался работать методически, как робот-сборщик, даже спокойнее, потому что любого робота в таких собачьих условиях хватила бы кондрашка. К заходу солнца было сделано всего ничего. Аскольд выходил из себя, но делал это молча с тех пор, как Стерляжий бешено его выругал и посулил лишить премиальных, если он не перестанет мне мешать. Еще вчера плевать было Аскольду на премиальные, но то было вчера. Сегодня появилась надежда.

Даже вера. У них. Во мне ее не было ни на грош, да и надежда на успех таяла с каждым халтурно выполненным контактом, с каждой сомнительной деталью, пошедшей в дело за неимением лучшей.

С другой стороны, выбора у меня не было. Если, согласно старой байке, в военное время значение синуса может достигать четырех, то и блок управления, собранный без всяких инструментов, на коленке, в принципе может заработать. Правда, с не меньшей вероятностью он может испустить дымок и замолчать навеки.

Насчет Пескова я не волновался. Я знал, что он не рыпнется, пока я не налажу управление Привратником, и вел себя с ним почти по-приятельски, вместо того чтобы сломать ему шею. Он исполнял функцию «подай-принеси», поддерживал дымокур, грел в старой консервной банке древесную смолу, разгоняя ее на скипидар и канифоль, но все же я предпочитал, чтобы рядом со мною находился не он, а Надя или хотя бы Аскольд. Так было немного спокойнее и во много раз приятнее.

Только на пятый день я закончил сборку схемы – издали ее можно было принять за помесь каракатицы с мотком колючей проволоки – и решился перейти к испытаниям. Взяв из аптечки лейкопластырь, я прикрепил к Привратнику три провода – пока что наугад. В качестве регуляторов я приспособил два верньера – один для выбора места, другой для времени. К сожалению, один регулятор влиял на другой, так что приходилось крутить сразу оба.

– Отошли бы вы все подальше, что ли…

Они предпочли всего лишь укрыться за танком. И то правда: если уж колобок рванет, то рванет так, что в наилучшем случае от нашей котловины, да что там – от половины материка останется одна большая оплавленная яма, а от нас – безликие фотоны, свободно распространяющиеся по Вселенной и не знающие границ человеческой резервации, потому что они всего лишь фотоны, а не люди…

К исходу первого часа бесплодных усилий заставить колобок слушаться команд управляющего блока я осатанел и прекратил попытки. К счастью, у меня, как обычно, хватило ума сообразить, что в сильном раздражении лучше держаться от техники подальше. От людей, кстати, тоже. Из-за танка давно уже торчали головы любопытствующих, количеством четыре. Я только цыкнул на них, и они мгновенно убрались.

В меня пока еще верили. А я явно делал что-то не то. Вернее всего – бился лбом о каменную стену, не догадавшись поискать рядом отпертую дверь. Нахватался от Стерляжего дурных привычек. Наверное, стену можно пробить и лбом, но у меня нет столько времени.

Хочется кратчайших путей? Перехочется. Кратчайший путь не всегда самый быстрый.

– Свят, как дела?

Стерляжий. Опять высунулся. Начальство бдит, чтобы подчиненные не валяли дурака. Нет зла большего, чем безначалие, – в этом тезисе начальство всегда абсолютно уверено. А я уверен в том, что не бывает абсолютных правил.

– Скройся, не мешай!

Мало-помалу успокоившись, велев остальным не пялиться на меня, а вести наблюдения за местностью на предмет явления плиоценовых крокодилов и прочих безобразий эволюции, а главное, молчать в тряпочку, я положил на ладонь теплый колобок и начал осторожно оглаживать его кончиками пальцев. Еще, еще нежнее… Я радостно вздрогнул, когда Привратник отозвался и я почувствовал это. Ему было хорошо, мне тоже. У меня появилось впечатление, что он вот-вот замурлычет, как ласковый домашний котенок. Ну же, где тебя почесать? Куда подсоединить управляющие контакты? Сюда? Кажется, да. И еще вот сюда. И сюда.

Будешь меня слушаться? Заставить тебя нельзя, я знаю, но я попытаюсь побудить тебя захотеть того же, чего хочу я. Как ты полагаешь, мне это удастся?

Я понял, что да. Как понял – не спрашивайте, все равно я не сумею объяснить, да и не нужны мне никакие объяснения. Корпорации они пригодились бы, а мне нет. Корпорация, дай ей волю, еще созовет спецов и вытрясет из меня всю подноготную на предмет составления руководства по эксплуатации…

– Надя! – позвал я томно и нежно. Вошел в роль. – Будь добра, принеси свежий лейкопластырь, три небольших куска.

Три проволоки, идущие от моего электронного уродца, были переставлены на новые места. Пришло время испытаний и калибровки.

Схему пришлось переделывать трижды. Сначала выяснилось, что управляющий сигнал слаб, потом я долго мучился с настройкой фаз и вдобавок оказалось, что верньеры слишком грубы, я заменил их электронным управлением, для чего спаял из «мусора» специальную схемку, и вообще намаялся изрядно. Радиостанцию «Крусайдера» пришлось-таки распотрошить. Детали не понадобились – я охотился за припоем. На все эти процедуры ушло еще пять дней. Хуже всего было то, что народу не терпелось. Я выходил из себя, орал на зевак и советчиков, гнал их взашей, щадя только Надю, но во время испытаний почти всегда кто-нибудь торчал позади меня, вглядываясь во Врата взором, полным безумной надежды. Надя, взором, полным надежды убраться с Надежды… Каламбур, сами понимаете. Песков проявлял умеренное любопытство – что ж, его звездный час еще не пробил.

Будет ему звездный час. Небо в алмазах ему будет!

К счастью, иногда я все же оставался один, используя эти минуты на всю катушку. Не все из того, что показывалось во Вратах, можно было показать остальным. До поры до времени.

На четвертый день я уже открывал Врата на Землю при каждой второй попытке. По крайней мере не было видно никаких признаков того, что это не Земля. На шестой день я заявил, что нащупал гарантированный путь, и не куда-нибудь в гренландские льды или болота Конго, а прямо в Россию.

– А точность по времени? – сейчас же задал вопрос Стерляжий.

– Пока плюс-минус лет четыреста. Устраивает? Меня тоже не очень, а потому разгони бездельников и уйди сам, дай работать…

Насчет временной погрешности я не врал. На вас никогда не кидались с бердышом? Ваше счастье.

Правда, и мне свезло: я успел вовремя захлопнуть Врата. Перед самым носом этих краснокафтанных ребят с пищалями, саблями, бердышами и прочими музейными ценностями. Зато воочию увидел Стрелецкую слободу, правда, всего на несколько секунд.

Гораздо чаще, однако, не было никакой временной привязки. С меня семь потов сошло, когда, наконец, я счел калибровку законченной.

– Могу ручаться за погрешность в три года. Рискнем?

– Три года! – возмутился Стерляжий. – Ты сделай три недели!

Вот так всегда – хорошо работать невыгодно. С сачка и портача спроса никакого, а из того, кто хоть что-то умеет, душу вынут: почему не сумел еще лучше? Я взорвался и наорал на своего босса:

– Я три секунды сделаю, когда у меня будет нормальная аппаратура! Три миллисекунды! Я погрешность дистанции дам три миллиметра! А сейчас – три года!

– Потише. Добиться большей точности сейчас нельзя? Мы можем еще подождать.

– Как долго? Минут десять?

– Не ерничай. Сколько надо, столько и подождем… в границах разумного.

– Да? А каковы они, эти границы? Сколько времени ты сможешь удерживать людей? До тех пор, пока они не надают тебе по морде? Или пока сюда не припрется какой-нибудь саблезубый бегемот и не потопчет всех на фиг…

Я прямо напрашивался на ссору. Но Стерляжий был готов вытерпеть от меня и не такое. Теперь курицей, несущей золотые яйца, был я.

– Так ты попробуешь или нет?

– Если ты так настаиваешь…

Я пробовал еще двое суток, выбирая для настоящих проб то время, когда оставался у Врат один, и с умным видом валяя дурака, когда кто-нибудь ошивался поблизости. Кое-что в настройке я действительно улучшил и вынес окончательный вердикт:

– С вероятностью девяносто процентов попадаем в шестимесячный интервал. Это предел.

На самом деле я мог ручаться за шесть недель, но предпочел об этом не трепаться. Пусть будет приятный сюрприз.

Стерляжий поморщился. Надя сияла. Аскольд изо всех сил старался принять скептический вид, но предательская улыбка так и норовила заползти к нему на лицо. Песков потирал руки и вслух мечтал о бане.

А я подумал, что можно мечтать об одном и готовиться к другому. Это даже не противоречие.

– Когда тронемся? – только и спросил я.

Согласен, вопрос был дурацким. Меня не убили только потому, что были заняты: потирали немытые руки и подсигивали в предвкушении.

– Прямо сейчас, разумеется! Собираем шмотье!

Солнце взбиралось все выше, и тени укорачивались. Недолго отзеленев, жухла молодая трава. Странно и дико громоздился позади нас несуразный танк в пустынной раскраске. А прямо перед нами в поставленном на попа круге Врат лежало вспаханное поле. За ним справа синел хвойный лес, слева чернели крыши изб. Из труб вились прозрачные дымки. Желтели свежие столбы с проволокой на фарфоровых изоляторах. Кружились грачи. Тянуло желанной прохладой.

– Вот моя деревня, вот мой дом родной, – пробормотал Аскольд голосом Фомы неверующего. Он предпочитал до последнего оставаться скептиком. Хорошая позиция, удобная.

– Да нет же, это оно! – закричала Надя. – Смотрите! Оно! Свят!..

В порыве чувств она хотела схватить меня за руку. Я уклонился и сделал шаг к Пескову.

– Кажется, попали в точку, – сказал Стерляжий, осматривая пейзаж и стараясь сохранять подобающее боссу спокойствие.

И только Песков ничего не сказал, да и что он мог бы сказать в эту минуту? Кому? И зачем?

Он ударил Стерляжего ногой в живот, ребром ладони рубанул Аскольда по шее, отскочил и тут только выхватил пистолет, заведомо украденный у кого-то из наших раззяв. На все эти действия у него ушло секунды полторы. Я бы справился быстрее, но Берша все-таки учили кое-чему, а Пескова – нет.

Аскольд нелепо кувыркнулся. Стерляжий издал сиплый горловой звук и согнулся пополам. Он еще ничего не понял, ему было просто-напросто больно. Зато Надя поняла все и, пригвожденная ужасом к месту, смотрела на Пескова расширенными глазами.

Жить ей оставалось полсекунды; мне – чуть меньше.

Маловато. Извини, но у меня на будущее совсем другие планы…

Пистолет я выбил, конечно. Вся авантюра Пескова строилась на внезапности; моя – на внимательности. Если бы я хоть на секунду упустил Пескова из виду, мои шансы на удачу следовало бы измерять микрометром.

Теперь они были огромны, как горы.

В рукопашном бою Песков не был серьезным противником. Я подавил соблазн пройтись по болевым точкам, поймал его за руку и швырнул через плечо прямо во Врата.

Песков упал на спину и сразу вскочил. Оскалился, поняв, что не успеет раньше меня схватить колобок и закрыть Врата с той стороны, оставив нас прозябать на Надежде. Честное слово, он посмотрел на меня с немым укором в глазах: как же так, ведь несправедливо же!.. Но в следующую секунду он уже бежал по пашне к лесу, правильно понимая, что спасение теперь приходится искать в хорошей работе ножных мышц. Лес был чуточку ближе деревни.

Стерляжий взревел так, как ревет от боли и ярости медведь, угодивший лапой в капкан, и полез в танк. «Зря!» – крикнул я ему, но Стерляжий не услышал. Я мог только догадываться, какую бурю чувств он испытывал в этот миг, – меня никогда не предавал близкий друг. У меня его просто не было. Не выдумали его конструкторы личности Свята Горелкина, не заложил его в проект скотина Бербиков. Была толпа приятелей, но это же несерьезно…

Боль и ярость! И ярости было больше.

Вот тебе и первый русский на Луне…

– Не стрелять! – гаркнул Стерляжий, с бешеным усилием проталкивая свое туловище в люк.

– Почему? – спросил Аскольд, щупая шею и недоуменно хлопая белыми ресницами. До него не сразу дошло.

– Потому что он сам, – сказал я. – А только зря все это. Пусть живет, гад.

– Почему??!

– Потому что убивать надо морально.

– Корпорация всегда… – начал Аскольд поучающим тоном, но я отмахнулся от него. Сам знаю, что и как делает Корпорация с теми, кто обманул ее доверие.

Башня «Крусайдера» разворачивалась к Вратам с невиданной скоростью. Дрогнул и качнулся вниз ствол орудия. Текли секунды. Песков бежал, даже не петляя, – наверное, окончательно потерял голову. Надя содрогнулась, да и у меня по спине побежали мурашки. Предателя легко можно было срезать одной очередью, но Стерляжий не собирался пользоваться спаренным с пушкой пулеметом – иначе он уже открыл бы огонь.

Я ничего не мог поделать. Предателей во все времена старались уничтожать, причем отнюдь не морально, а физически. И всегда возникал соблазн сделать это как можно изощреннее. Даже не для того, чтобы другим было неповадно, – просто чтобы утишить собственную боль, насытить жажду мести, а уж потом взвыть от тоски…

– Промахнется, – кусая губы, сказала Надя.

– Попадет, – возразил я.

Надя зажмурилась и прижалась ко мне. Мне тоже стало, мягко говоря, не по себе. Очень мягко говоря. Одно дело, когда убитый падает вдалеке, как чурка, и совсем другое, когда ты видишь, как снаряд, пробивший его насквозь и не разорвавшийся, одной лишь вихревой волной отрывает ему голову и руки… Но я не мог заставить себя отвернуться.

Любопытство наказуемо – по меньшей мере ночными кошмарами впоследствии.

Резко, как бич, ударила пушка. На сей раз я ошибся, а Надя угадала: Стерляжий промазал. Колыхнув хвойные лапы, снаряд ушел в лес, оттуда донеслось приглушенное «бум-м». Вздрогнула большая, шатром возвышающаяся над лесом ель.

И повисла недолгая тишина, только в танке бешено матерился Стерляжий да в деревне лаяли собаки, не разобравшиеся, «что это так бумкнуло». Скоро и они успокоились. Не встревожились и люди – ну грохнуло и грохнуло, подумаешь. Может, ударил гром. Вон и тучки в небе подходящие.

Мы стояли перед Вратами и смотрели на деревню. Людей не было видно. Спугнутая выстрелом ворона покружилась над провисшими крышами изб, крытыми дранкой и соломой, и снова уселась на огородное пугало. Вечерело. Веяло прохладой. Пахло сырым черноземом, дымом и коровьим навозом. Мыча, возвращались с пастбища Пеструхи и Зорьки, хлопал кнут, и где-то за избами невидимый девичий хор визгливо выводил под гармонику:

– Я в своей-то красоте Оченно уверена: Если Троцкий не возьмет, Выйду за Чичерина. У-у-ух!..

– Прошлый век, двадцатые годы, – прокомментировал я. – Передовая деревня с лампочкой Ильича. Вот пусть Песков в тамошнем сельсовете и расскажет, какой он первый русский на Луне. Тяжелый психиатрический случай.

Все трое, включая и Стерляжего, выбравшегося из танка, стояли, усваивая информацию. Я дал им полюбоваться картинкой и закрыл Врата.

– Ты нарочно это устроил? – спросил Стерляжий, прозревая.

Я кивнул:

– Пришлось спровоцировать. Лучше бы, конечно, к динозаврам его отправить, но Песков тоже не дурак. Я это место-время, знаешь, сколько искал? Чтобы было похоже хотя бы на первый взгляд. Специально для него. А потом молился, чтобы он не заметил, что крыши изб без шифера и телеантенн.

– Змей хитрый, – без приязни, но с уважением сказал Аскольд.

А Надя просто меня расцеловала.

– Свят, тебе кто-нибудь говорил, что ты гений?

– Я это знаю, – скромно ответил я. – Но если ты скажешь еще раз, большой беды не будет.

Перенастройка не отняла много времени. И во второй раз Врата открылись именно туда, куда я хотел. Это было опять поле, но поле, до самого горизонта заваленное бытовым и промышленным мусором, утрамбованным гусеницами бульдозеров, и только на горизонте торчали бетонные заросли домов вполне современного вида. Окраина большого города, какого – не знаю. И пригородная свалка.

Не пасторальный ландшафт, конечно. Зато очень близко к искомой временной точке. Судя по подтаявшему снежку на кучах мусора – февраль, может быть, март. Отвинтите мне голову, если не того года, что нам нужен.

На Надежду мы отправились в январе…

– Входите по одному, – сказал я, склонившись над блоком управления. – Только оружие советую оставить здесь. Вышли со свалки бомжи с «абаканами»… Тогда уж лучше въехать в город на танке, жаль, горючего мало. Надя, дай сюда автомат. Иди первая.

За Надей двинулся Аскольд, затем Стерляжий. Кажется, он хотел покинуть планету последним, как капитан покидает тонущий корабль… Хотя почему тонущий? Мы еще вернемся на Надежду.

– Свят, поторопись.

Я посмотрел на них и покачал головой:

– Я остаюсь.

– Что?

– Я останусь здесь, – повторил я, – и выйду на Землю в другом месте и немного в другое время.

И заметил, как напрягся Стерляжий.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Только то, что сказал. Привратник – мой. Только мой. Ни на какую премию от Корпорации я его не променяю.

– Ты работаешь на Корпорацию! – рявкнул мой босс. Бывший босс.

– Верно. Но я сподвижник, а не наемный работник и уж тем более не раб. Я ничего не подписывал и не давал никаких обещаний. Ты сам говорил мне, что работать надо на себя, а не на дядю. Ты говорил: кто не умеет работать на свой успех, тот будет работать на успех других. Я с тобой согласен. Ты говорил: то, что выгодно тебе, выгодно и Корпорации. Я выполнил то, на что подряжался, и выполнил успешно. Я больше ничего не должен Корпорации. Будь последователен до конца.

Стерляжий был последователен, только по-своему:

– В твоих интересах отдать Привратник. Ты просто не понимаешь этого.

– Да? – Я рассмеялся.

– Да!

– А что в твоих насущных интересах, Вадим? Успешно завершить миссию, получить от Корпорации конфетку, укрепить свои позиции в совете директоров?

– Может быть. А в твоих насущных интересах – выжить, просто выжить. Корпорация – это защита. Броня. Дот. Ты ничем не защищен. Владеть Привратником – это больше, чем владеть ювелирным алмазом весом в центнер. Владельцы таких ценностей долго не живут, ты это понимаешь?

– Как не понять…

– Тогда отдай то, что тебе не принадлежит. Отдай не ради Корпорации – ради себя. Я обещаю ни словом не обмолвиться об этом инциденте.

– Я тоже, – сказала Надя.

– И я, – кивнул Аскольд.

Самое интересное – я им верил. На одну секунду я даже ощутил нечто вроде легкой тени сомнения, словно перед прыжком в незнакомую воду – достаточна ли глубина, нет ли на дне разлапистых коряг, готовых сделать харакири неудачливому ныряльщику? И вообще вода ли подо мной? Может, кислота?

Поздно. Я уже прыгнул.

– Зато ты будешь меня презирать, – сказал я Наде. – Нет, родная, меня это не устраивает, а шаг уже сделан, фарш не провернуть назад. Привратник принадлежит мне. Я его не отдам.

Кажется, сказано было ясно. Но меня продолжали уговаривать, как будто это занятие могло к чему-нибудь привести.

– У тебя один разумный выход, Свят, – сказал Стерляжий, утирая со лба пот. – Ты должен его видеть. Пусть ты шалопай, но не дурак же…

– Я его вижу. Вижу там, где не видишь ты. Ты слишком долго работал на Корпорацию, Вадим, у тебя глаз замылился.

– Вот как?

– Именно так. Мы рабы, которым внушили, что они свободны, и укрепили внушение доверием и деньгами. Это так просто – поверить, что ты свободен. Кто не смог поверить, тот давно утонул в коллекторе, не правда ли? Мы все рабы, даже ты, Вадим. Ты просто старший из рабов. – Я уже кричал им в лицо. – Никто не свободен! Почти никто. Там – рабы в масштабах государства, здесь – в масштабах Корпорации. В чем разница? Во внушении? В фиговом листке демократии? В оплате? В длине поводка и размерах миски? И я еще должен ощущать себя избранным! А подите вы все!.. Не хочу я верить в свою свободу и быть преданным рабом, псом цепным! Корпорация обойдется без меня!

– Хочешь сам стать рабовладельцем? – нехорошо улыбаясь, спросил Стерляжий.

Я расхохотался и сразу пришел в себя. Довольно патетики, и совершенно незачем так орать.

– Представь себе, не очень хочу. А придется. Какая у меня альтернатива, Вадим? Быть рабовладельцем, быть рабом или не быть вообще. Физически не существовать. Я выбираю наименьшее зло.

– Лично для себя?

– У вас тоже есть выбор, – сказал я.

Они топтались как бы в нерешительности – вроде бы на месте, а на деле мало-помалу подбираясь на расстояние прыжка.

– Не надо героики. – Я шевельнул стволом «абакана». – Два шага назад. Будет глупо, если я вас перестреляю, не успев сделать предложение.

Они застыли на месте, как приклеенные. Только Стерляжий перемялся разок с ноги на ногу, но уже не делал попыток приблизиться.

– Два шага назад! До двух считать умеете?

Они повиновались.

– Ты такой же, как Песков, – сказала Надя, как плюнула.

Вот тебе и справедливость. Был бы я таким, как он, меня никто не стал бы оскорблять. Некому было бы.

– Вы слушаете или нет? – спросил я, мобилизовав невеликие запасы своего терпения.

Стерляжий исподлобья смотрел то на меня, то на колобок, и, как видно, прикидывал шансы.

– Слушаем. Делай свое предложение.

– Вадим, ты хочешь получить больший вес в руководстве Корпорации, – сказал я утвердительно. – Ты его получишь… А ну, шаг назад! Вот так… Без глупостей. Надя, Аскольд! Вы хотите занять место в совете директоров? Вы его займете, даю слово.

– В обмен на что? – выкрикнул Аскольд.

– Мы организуем свою компанию – такое же тайное общество, как Корпорация. Назовем его, скажем, ТТ – Темпоральный Трест. Звучит? Я с контрольным пакетом акций во главе, вы в совете директоров. В устав внесем неотменяемый пункт о неслиянии ни с кем, в первую очередь с Корпорацией. Готов поверить, что Митрохин и Исмаилов прекрасные люди и не желают никому зла, но они не вечны. Кроме того, самые страшные последствия для человечества сплошь и рядом вытекают из наилучших побуждений. Власти над миром мне не нужно: большая власть – большое рабство. Полной свободы нет, но я собираюсь стать самым свободным из несвободных и предлагаю то же вам. Нужна вторая структура, равновеликая Корпорации и независимая от нее. Нужен баланс, самый тривиальный баланс сил. А сотрудничество – пожалуйста! Сколько угодно. Могу поспорить, что Корпорация сама предложит нам работать бок о бок и ради собственной безопасности предложит тебе, Надя, и тебе, Аскольд, войти в совет…

– Ну ни хрена себе! – только и сказал специалист по контактам с живыми объектами.

– Именно так. Я от тебя не в восторге, ты от меня тоже, но работать мы будем вместе. Считай, что я привык собачиться именно с тобой, а не с кем-нибудь другим. Надя?

– Пошел ты, – процедила она, глядя на меня с ненавистью.

– Надя, ты мне нужна. Мне нужны вы все, один я не справлюсь. Соглашайтесь. Лучше вы, чем кто-то другой. Для всех лучше, в том числе и для Корпорации.

– Даже так? – Она зло расхохоталась. – Ты правда в это веришь?

– Я верю в лучшее и не тороплю с ответом. Подумай. Вы все подумайте. Удачи!

– Все-таки надо было тебя утопить, – искренне сказал Стерляжий, но я понял: он сдается.

Что ему еще оставалось. А что оставалось мне, как не верить, что он все же задумается?

– До встречи на Земле, – сказал я, кивнул им всем и закрыл Врата.

Какое-то время я медлил. Я был один на Надежде. Жарило солнце. На броне «Крусайдера» можно было печь оладьи. В восходящем потоке кружил стервятник, спиралью карабкаясь в небо. Я обогнул танк и сел в тени. Я победил, но не чувствовал ни желания пуститься в пляс, ни радости, ни простого удовлетворения. Все еще только начиналось.

Опустошение – оно было. Пусть, пусть, шептал я. Пусть они поймут, что я не предаю друзей, что друзья и Корпорация совсем не одно и то же. Пусть поймет меня Надя. Неужели она никогда не поймет и никогда не простит мне то, что не нуждается ни в каком прощении?

Никогда.

Никогда?

ЭПИЛОГ.

Почти все оружие я бросил. Взял только шотган Стерляжего. Этого хватит. Набил карманы патронами, открыл Врата, шагнул. Поежившись, вернулся за курткой, поднял воротник, шагнул снова. Выпрямился, держа в одной руке, как державу, теплый колобок Привратника с болтающимися проводами, а в другой ружье, как скипетр.

В точке моего выхода темнел лес, светлела просека и не было заметно никаких признаков, указывающих на время прибытия. Я полностью доверился настройке блока управления и выходил на родную планету вслепую. Ошибки практически быть не могло, а если я ее не заметил – что ж, у меня был Привратник с управляющей схемой и полудохлой батарейкой.

Конечно, самый простой и надежный путь домой я оставил для Нади, Вадима и Аскольда… своих друзей. Самых близких мне друзей. Но и мой путь должен был в конце концов вывести меня куда-нибудь. Все просеки рано или поздно кончаются, а где они кончаются, там начинаются дороги, вдоль которых живут люди.

Похрустывая настом, я шел просекой, с умилением разглядывая еловые лапы, провисшие под тяжелыми шапками снега. Была оттепель. Наверное, начиналась весна – я надеялся, что того года, который мне нужен. Я был дома. Я вдыхал его запах. Что мне еще надо?

Вообще-то многое. Но начинать надо с чего-то одного.

С главного.

Для начала главное – уцелеть. Нет, не в смысле не замерзнуть в лесу и в конце концов выйти к людям – с этим-то я справлюсь. Привык бороться со стихиями. С людьми сложнее, а уж с придуманными ими структурами, в особенности с Корпорацией…

Придется постараться. Что мне еще остается? И надо не просто зарыться в берлогу, а суметь активно действовать, не подставляясь. Что непросто даже с Привратником в руках. А возможно ли вообще? Гм, пожалуй. В крайнем случае сколочу бригаду старателей во главе с Хлюстом, отправлю ее в прошлое лет на двадцать, найду в Якутии пресловутый артефакт, задействую Кошачий Лаз и, не опасаясь конкуренции, выгребу с Грыжи-Клондайка столько платины, сколько мне захочется, обеднив тем самым разрабатываемый Корпорацией «прииск» в окрестностях выхода Лаза… Да мало ли что еще я могу натворить в прошлом! Самому жутко. Думаю, хватит и простой угрозы. Без сомнения, верхушка Корпорации не раз испытает жгучий соблазн раздавить меня, как опасную козявку, и почти наверняка попытается сделать это… на первых порах.

Придется дать понять этим ребятам, что раз уж я наотрез отказываюсь быть подчиненным, то лучше иметь меня союзником, чем врагом. Они поймут. Рано или поздно – поймут.

Хочу верить, что при этом не пострадают люди.

И Надя когда-нибудь меня поймет.

С деньгами, даже очень большими, нет проблем, если владеешь Привратником. С людьми хуже, а мне надо привлечь много верных людей – умных, увлеченных своим делом профессионалов, согласных хотя бы на первых порах быть в подчинении и вывихивать себе языки, тщась произнести без запинки «Святополк Всеволодович». Пусть за глаза они меня по-прежнему называют Окаянным и Вибрионом – оно только к лучшему. Раз имею прозвища, значит, еще живу. Существую. Действую. Администрирую. Но уже сейчас подозреваю, что по-настоящему счастлив я буду только тогда, когда мне удастся наплюнуть на все дела и всласть покопаться в каком-нибудь распотрошенном приборе…

Еще нужны эксперты, лучшие головы, способные хоть как-то разобраться с временными парадоксами. Если нам придется править прошлое, то… Конечно, критерий истины есть опыт, если нам придется, скажем, уничтожить Содом и Гоморру, то хорошо бы заранее понять – зачем? Вряд ли тут история пойдет в точном соответствии с легендой: я не сторонник однополых связей, но не до такой же степени…

Нужны люди, люди, люди.

Найду.

Когда-нибудь Темпоральный Трест расстанется с пеленками, встанет на ноги и зашагает все увереннее. Я заранее знаю: дитя получится резвое, с норовом. Уже скоро оно начнет бегать и, разумеется, набьет себе шишек. Это ничего. Не набивают шишек только паралитики.

Наверное, Корпорация и впрямь построит базу на Надежде, тогда Тресту придется сделать то же самое. Тут важен баланс сил.

Впрочем, это уже мелочи.

А еще у меня есть мечта, та мечта, которой я намерен отбиваться, как дубинкой, от мучительного вопроса: «Господи, да на кой черт мне все это надо?» Вот она, эта мечта: добраться хотя бы до одного «садовода», занесшего тяпку над человеческой грядкой, да и потолковать с ним по душам. Боги должны быть непознаваемы, вот в чем дело; познаваемые боги не боги вовсе, а так, божки вроде нас, стесняющие и раздражающие. Только они пока могущественнее, но у нас – вот какое дело – все впереди, потому что завтра для нас наступит вечность…

У нас еще все впереди.

Единственное, чего я всерьез боюсь, – это узнать в развлекающемся божке самого себя. У меня не выходят из головы слова Нади о том, что мои и «садоводов» шуточки отличаются друг от друга только масштабом. Меня не волнует, как я буду выглядеть при иных физических законах, – меня волнует только то, что я скажу ему – себе! – при встрече, если таковая состоится. Что он, то есть я, как был шалопаем, так им и остался?

Так он это и без меня знает.