Жребий.

Валентине Резцовой, Без чьей поддержки не было бы. Этого романа.

Фантасмагорический роман.

О Боге, Сатане и человеке.

Из внутрииздательской рецензии.

Наперекор прогрессу.

Писать о романе Тимофея Акатова мне весьма затруднительно. Но поскольку один из работников издательства обратился ко мне с настоятельной просьбой высказать своё мнение по поводу данного опуса, я все же скажу о нем несколько слов.

О чем собственно роман? О несостоявшейся сделке между Дьяволом и человеком? О вечной борьбе между Добром и Злом? Или, точнее, может быть, о неприкаянной судьбе послевоенной детворы? Частично и об этом. Но автор слишком широко захватил. И мелко вспахал.

Концептуальная система отсчета, принятая Акатовым в романе, перекошена в сторону Добра. По автору, только Добро может быть той исходной позицией, которой люди должны руководствоваться в процессе своего существования. Данная точка зрения выдвигалась не единожды. И не единожды терпела крах. Не надо быть философом, чтобы понять, что Зло на протяжении всей истории человека всегда оставалось единственным и величайшим стимулом жизни.

Таким образом, уклонистский ракурс автора приводит его к искажению планетарной ситуации в целом.

Далее, что касается главного героя. Трудно понять, верит ли герой Акатова в Бога или нет? Он то верит и в то же время не верит. И не поймешь, кто же он по существу: атеист, деист, пантеист? И каково вообще его отношение к вере? Отсюда следует и его столь парадоксальное и, надо сказать, абсурдное представление о происхождении Вселенной.

Можно обратить внимание еще на целый ряд несуразностей. Так, к примеру, роман напичкан образами старух, собак, коз и даже имеется один кот по кличке Тимофей /?/, которого без надобности Акатов зачем-то убивает. Это наводит на мысль о несколько подозрительной и не совсем здоровой тяге автора ко всему стареющему и животному. Некрофилия? Тяга к Танатосу? Очень даже может быть. Во всяком случае, на грани стрессового состояния героя, элементы такой склонности в тексте романа наличествуют. Становится вполне понятным, почему герой его вдруг отрицает необходимость борьбы за бессмертие человека. Однако, вопреки всему, приближающийся век именно и будет для человека началом эпохи преодоления смерти.

… И наконец, образ Сатаны в романе Акатова. Конечно, это не гётевский Мефистофель. И не булгаковский Воланд. Автор, видимо, полагает, что он оригинален в изображении Дьявола. Но на самом деле Акатов пошел здесь за христианской традицией, подверстав под этот образ всё отрицательное: гордыню, честолюбие, коварство, притязание на трон Божий и т. д. В результате использования такого прямолинейного заимствования образ Сатаны получился неубедительным, а его идея перестройки Вселенной — фантастической и сумасбродной.

В целом роман Акатова претенциозен, сумбурен и, по-моему мнению, не достоин публикации.

Агриппа Сатанаилов-Бессмертный,

Доктор оккультно-магических наук.

Подпись.

Ниже — чьё-то указание: "Копию — в архив". И опять подпись. Но уже другая, не Сатанаилова.

А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, — редко, но бывают.

Н. Гоголь, "Нос".

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВАШ ПОКОРНЫЙ СЛУГА.

Глава 1.

Неожиданное знакомство.

Учитель Тимофей Сергеевич Нетудыхин, он же Тимофей Акатов, — Нетудыхин был человеком пописывающим и даже иногда, к собственному удивлению, печатающимся, — так вот, учитель Тимофей Сергеевич Нетудыхин возвращался однажды осенним вечером к себе домой.

Уже смеркалось. Он приближался к дому, где у одной пожилой вдовы снимал комнату. На душе у Нетудыхина теплилось благостное чувство от сознания еще одной прожитой недели. Завтра предстоял воскресный день. Можно было пописать, спокойно почитать или распорядиться временем еще как-нибудь, не думая о школе. Правда, завтрашняя свобода несколько подпорчивалась пачкой ученических тетрадей, которую он прихватил с собой, чтобы проверить. Но сейчас он эту предстоящую работу отодвигал от себя куда-то подальше — туда, на конец воскресного дня.

Ты чувствуешь, читатель, как мне трудно войти в ритм не совсем твердо ступающего человека? Впрочем, он не шатался. Ни-ни. Он слегка подколыхивался. И шел с той напряженностью выпившего человека, который тщетно пытается скрыть от других свое истинное состояние.

Тимофей Сергеевич дошел до перекрестка улиц — тут ему надо было делать поворот налево, к скверу. Не поворачивать, а именно по причине того состояния, в котором он пребывал, делать поворот.

Он осмотрелся. Транспорта как будто не было. И он с достоинством, какое положено, по его разумению, трезвому человеку, стал преодолевать улицу. Однако, при выходе на противоположный тротуар, он вдруг задел ногой за бордюр (великое слово "вдруг"), споткнулся, упал, уронил портфель и громко выругался: "Надо же, черт возьми!".

И пока он поднимался, держась за ушибленное колено, и приводил себя в порядок, отряхивая пыль с брюк, перед ним предстал прохожий мужчина.

— Я к вашим услугам! — сказал он.

Тимофей Сергеевич не понял, глянул исподлобья: какой-то тип в черном. Подумал: "Ханурик, наверное. Сейчас будет рубль клянчить…".

— Что? — сказал Нетудыхин недовольно.

— Чем могу служить? — сказал, несколько наклоняясь вперед, человек в черном.

— А вы кто собственно такой? — все еще с недовольством и ощущая боль в ушибленном колене, спросил Нетудыхин.

— Тот, кого вы звали.

— А кого я звал?

— Черта, если я не ослышался.

— А вы что — черт?

— Да.

— Интересно. Это мне начинает нравиться. Ты что, Гоголя начитался? Или Булгакова? — спросил Нетудыхин грубо того, в черном.

— Михаила Афанасьевича, имеете в виду? — очень вежливо и как-то даже игриво уточнил мужчина в черном.

— Ну а кого же еще!

— Зачем? Я достаточно сам хорошо помню ту историю…

— Кончай темнить! — опять с прежней грубостью сказал ему Нетудыхин. — Если тебе рубль надо, скажи прямо, — дам. Но рубль, не больше: я сам нищий.

— Что вы! — с некоторой обидчивой кокетливостью сказал человек в черном. — О каких деньгах может идти речь! Я к вам с самыми благими намерениями, а вы — рубль! Я же вам говорю: я — черт.

— Настоящий черт?!

— Да. И не просто черт, а ваш покорный слуга Сатанаил! — сказал мужчина, слегка поклонившись и одновременно щелкнув по-военному каблуками.

— Хэ! — сказал Тимофей Сергеевич. — Вот это встреча! Как в кино! А ну отойди от меня, я хоть гляну на тебя.

Мужчина отошел: среднего роста, худощав, козлиная бородка, несколько сутуловат; черная шляпа, черный плащ, черные туфли, даже трость черная — полная экипировка.

"Псих! — заключил Нетудыхин. — Не иначе. Как бы мне от него отделаться?".

— Ну и что? — сказал Тимофей Сергеевич. — И чем ты можешь доказать, что ты… Как ты себя назвал?

— Сатанаил.

— Да, Сатанаил. Чем?

— А что бы вы потребовали в доказательство? — спросил мужчина в черном, опять несколько наклоняясь и тем самым чем-то напоминая манеру обращения официантов. — Ваше желание будет исполнено немедленно.

— Вот как! — удивился Нетудыхин, ошарашенный таким ответом. И подумал: "Сейчас я этого психа выведу на чистую воду. Только чего бы мне пожелать?" Неожиданно сказал: — Бутылку хорошего вина — сообразишь?

— Прекрасно! — сказал мужчина в черном. — Однако, какое скромное желание!

— Но-но! — предупреждающе сказал Нетудыхин. — Не увиливай! Сказал то, что пришло в голову. Давай гони, если ты настоящий Сатана.

— Пожалуйста! — несколько обидчиво сказал мужчина в черном. И протянул пластмассовое ведерко со льдом, в котором стояла бутылка неизвестной марки вина. Нетудыхин опешил.

— А-а-а… стаканы? — спросил он, все еще сомневаясь в реальности происходящего. — Я с горла не пью. И потом — как-то тут неудобно. Милиция может замести… Да и вообще…

— Какая милиция? Свои люди! Стаканы — пожалуйста!

Из обшлага его левого рукава всплыли не стаканы, а два хрустальных серебрящихся фужера. Нетудыхин обалдел.

— Слышь, ты, — сказал он, улыбаясь, — а ты мне нравишься. Работа — класс! Где учился? С таким человеком можно и покалякать. Только, слушай, тут, на тротуаре… Засекут же! А я в школе работаю. Мне никак нельзя в милицию попадать. Иначе — труба: выгонят. Может, пройдем куда-нибудь, вон туда, в сквер. Там и потолкуем…

И пошли, потопали отыскивать укромное местечко. Сзади посмотреть — два обыкновенных мужика. Правда, оба слегка прихрамывают…

Потом, на утро, припоминая с ужасом весь этот пьяный вечер, Нетудыхин не мог с твердой уверенностью сказать, было ли это все на самом деле: это ведерко со льдом, эти фужеры, вино и прочее или это ему только прибредилось. Но кое-что все-таки ж, наверное, было: ныло колено, неопровержимо сияла на нем ссадина.

Нетудыхин силился припомнить подробности вчерашнего вечера, но в воспаленном мозгу всплывали одни лишь какие-то подозрительной достоверности обрывки, а в душе, как тесто на дрожжах, поднимался страх. Да-да, еще он что-то обещал этому типу. Что-то важное. А что конкретно, не помнил.

То, что распивший с ним бутылку вина — одну ли? — представился Сатаной, казалось Нетудыхину розыгрышем. "Фокусник, — думал он. — Обыкновенный фокусник. Однако же, какой смысл ему был в моем обществе?" — спрашивал он себя и не находил ответа. Что-то здесь получалось не так, не стыковались тут концы с концами. И Нетудыхин мучительно ворочался в постели.

Пора было уже подниматься: давно рассвело. Шумела на кухне Захаровна, поскрябывал лапой о дверь, просясь к Тимофею Сергеевичу в комнату, Кузьма.

Нетудыхин судорожно потянулся, полежал еще несколько минут, тупо глядя в потолок, и — рискнул вставать: раз!

Он хороший. Он больше так вести себя не будет. Ну, перебрал он малость — с кем не бывает! Подбили его вчера на эту выпивку двое коллег — больше этого не будет. Честное слово!

Но дело осложнялось еще и тем, что Нетудыхин совершенно не помнил, как он вчера добрался домой. Видела ли его Захаровна? Судя по тому, как была разбросана его одежда по комнате, Нетудыхин заключил, что дорулил он вчера на автопилоте.

И опять он ругал себя, и мучился, и давал себе слово спиртного больше не брать в рот.

В ванную комнату Тимофей Сергеевич намеревался проскользнуть от Захаровны незаметно. Но тут, в передней, наперерез ему выкатился из своего места и перекинулся на спину Кузьма. Здрасьте, это я! Вы меня не желали видеть? Я целое утро, между прочим, вас поджидаю.

— Пшел! — сказал тихо и недовольно Нетудыхин, перешагнув через собачонку. Кузьма обиделся.

Заслышав шум воды, Захаровна спросила Тимофея Сергеевича:

— И по какому это поводу ты, голубчик, вчера так надрался?

— Трехсотлетие русской балалайки праздновали, — попытался отшутиться Нетудыхин.

— Что? — переспросила Захаровна.

— День учителя отмечали, — ответил Нетудыхин, шумно брызгая водой и делая тон как можно естественней.

— Ая-яй, Тимоша, Тимоша! — сказала Захаровна. — Ты б на себя вчера посмотрел! Ты же на ногах не держался! Если б не этот мужчина, ты б, наверное, и домой не дошел! Разве так можно перебирать? Это ж уму непостижимо!

— Какой мужчина? — весь напрягся Нетудыхин.

— Ну, который тебя доставил-то. Вежливый такой, с бородкой. Директор твой, что ли?

— Кто? — из-за шума воды Захаровну было плохо слышно.

— Директор твой, говорю, что ли. Он директором твоим представился.

— Козел он, — крикнул зло Нетудыхин, — а не директор!

— Да я тоже что-то засомневалась, — ответила Захаровна.

"Вот это да! Вот это влип! Еще чертей мне не хватало!" — подумал в ужасе Нетудыхин.

— А что он еще говорил?

— Да ничего больше, сдал тебя и откланялся.

— Прямо так и откланялся?

— Да. И все извинялся.

"Ух, аферюга! Ух, сволотник! — ругался Тимофей Сергеевич. — И надо же было мне с ним столкнуться!..".

Холодный душ принес ему некоторое облегчение, хотя голова по-прежнему соображала плохо.

— Иди супчику похлебай маленько, — сказала сочувственно Захаровна, завидя его выходящим из ванны.

— Чаю, чаю! — сказал Нетудыхин. — Самого крепкого чаю, если можно. — Вообще-то он столовался отдельно от Захаровны и платил ей только за комнату.

— Не будет тебе чаю, пока не поешь суп! — сказала ультимативно Захаровна. — Знаю я вашу породу: только одни чаи и способны гонять на похмелье.

Пришлось подчиниться. Но, сидя над тарелкой горячего супа, он вдруг с ужасом вспомнил, что вчера из школы он возвращался с портфелем, — где он? Глаза Нетудыхина расширились, ложка, которой он остуживал суп, остановилась.

— Тимоша, — перепугалась Захаровна, — тебе что, плохо?

— Портфель! — почти закричал Нетудыхин. — Где мой портфель?

— Да не волнуйся ты! Цел он, твой портфель, цел! В коридоре под вешалкой стоит.

Нетудыхин выскочил в переднюю — стоит портфель: желтенький, родной, невредимый.

— Фу ты, Господи! — сказал Нетудыхин, облапывая портфель. — Слава Богу, на месте!

— Вот видишь, Тимоша, какой ты был вчера. Даже о портфеле забыл. Нельзя так, голубчик, никак нельзя!

— Да знаю, что нельзя, — сказал Нетудыхин с досадой. — А вот получилось. Черт его знает, как оно получилось.

Поднялся со своего коврика Кузьма и боком, боком так, кривя морду, стал приближаться виляя обрубленным хвостом, к Нетудыхину.

— Гулять просится, — перевела на язык людей поведение Кузьмы Захаровна.

Кузьма упал перед ними на спину.

— Иди, иди, бессовестный, только лакомое ему и подавай!

— Кузька! — сказал радостно Тимофей Сергеевич, гладя собаку ногой по животу. — Пойдем завтракать.

— Ну да! — сказала хозяйка. — Он уже с утра варениками наштопался.

Кузьма все же последовал за ними на кухню.

— Может, стопочку наливочки выпьешь? — спросила Захаровна, сочувственно глядя, как Нетудыхин мучается над супом.

— Не-е-е! — категорически запротестовал Тимофей Сергеевич. — Ни капли! Все уже выпито на целых два месяца вперед.

После завтрака стало, однако, легче, голова развиднелась. И тут к нему пришла одна простая мысль: чего он мучается? Ведь, в конце концов, можно сходить в сквер и проверить, пил ли он вообще вчера с этим типом? И если пил, то сколько же они тяпнули, что ему так сегодня дурно? А вдруг это наваждение или его загипнотизировали?

При слове "гулять" Кузьма заметался по передней. Он подпрыгивал и радостно толкал Нетудыхина лапами. В отличие от прогулок с Захаровной, с Нетудыхиным Кузьма гулял без поводка. На лестничной площадке Кузьма беспричинно залаял, потом взял чей-то след и понесся на выход.

— Не дури! — сказал Нетудыхин. — Загоню домой.

Кузьма так и послушал Нетудыхина…

… А на улице, в нетронутой тишине, плыл над городом великолепный октябрьский день. Стояла та изумительная пора, когда лето еще не отошло, но листья на деревьях уже были тронуты робкой желтизной, и природа словно замерла в нерешительности своей.

Нетудыхин глубоко вздохнул — и опять с болезненной остротой почувствовал всю несуразность того, что с ним произошло вчера вечером. Абсурд, абсурд с козлиной бородой разворачивал ему душу.

Кузьма носился по тротуару. Он то забегал впереди Нетудыхина, то отставал от него, все обнюхивал, метил собственной мочой. Так они, не торопясь, дошли до сквера.

На центральной аллее Нетудыхин заметил двух гуляющих с колясками молодых мам. Нет, они выпивали вчера где-то в закоулке. Это он помнил точно. Да вот, кажется, за той тумбой, что стоит на углу перекрестка дорожек. Там, дальше, должна быть скамья. На ней они вчера и приземлились.

Скамья действительно обнаружилась. Однако сейчас она была занята двумя пенсионерами, вышедшими подышать осенним воздухом. Пришлось Нетудыхину выжидать. Наконец, улучив долгожданный момент, когда скамья освободилась, он ринулся в кусты, расположенные за ней. И тут, к своему величайшему удивлению, он увидел, как какая-то старушенция на том месте, где, по его предположению, должна была находиться их вчерашняя тара, что-то заталкивала в свою большую и грязную сумку. Потом она подняла ее и стала продвигаться дальше, ловко шаря в зарослях своей клюкой. Нетудыхин опешил. Такого исхода он не ожидал. Старуха заметила его, и на мгновение их взгляды встретились. Старуха подумала, что, видимо, молодой человек забрел сюда, чтобы сходить по малой нужде своей. Она повернулась и равнодушно пошла дальше.

— Э-э-э, — сказал Нетудыхин, — подождите!

— Чаво тибе?

— Видите ли, я хотел бы знать, — сказал Нетудыхин со всей возможной учтивостью, — что вы там подобрали?

— А твое какое дело? — сказала зло старуха. — Что нашла, то и подобрала.

— Видите ли, — опять сказал Нетудыхин, совсем теряясь и никак не находясь, как объяснить старухе сложившуюся ситуацию…

— Вижу, — сказала старуха. — Солидный человек, а задаешь глупые вопросы.

— Послушайте, — сказал Нетудыхин, — я вовсе не хочу вас обидеть…

— А мине низя уже больше обидеть, чем обидели, — ответила спокойно старуха. — Иди, мил человек, своей дорогой. Иди делай, что ты хотел делать. — И повернувшись, она пошла дальше, вдоль кустов.

Ая-я-я-я-я-яй, какая оплошность! Все пропало! Чепуха получилась. Надо было все-таки прийти сюда раньше. Но кто знал, что так это все обернется.

Нетудыхин вернулся к тому месту, где старуха только что-то подобрала. Ногой разгреб он примятую траву и увидел вяло копошащегося жука-скарабея.

Кузьма, вынырнул из кустов, понюхал скарабея и агрессивно зарычал.

— Не тронь! — не менее агрессивно заорал на него Нетудыхин.

Потрясающая догадка осенила Тимофея Сергеевича. Ему стало душно, и даже пот его прошиб. "Это он, он, подлец, — с ужасом думал Нетудыхин, — оставил этого говнюка, чтобы засвидетельствовать, что я здесь был!".

И со всей силой Нетудыхин наступил на несчастное жесткокрылое насекомое.

— Мразь! Мразь! — говорил он сквозь сжатые челюсти, вращая каблуком и стараясь втереть жука в землю. Потом поднял ногу, чтобы убедиться, что тот мертв, — жука в траве не оказалось. Нетудыхин взглянул на каблук. Но и на каблуке следов от раздавленного скарабея не было. Тимофей Сергеевич сломал подвернувшуюся ветку и стал разгребать то место, где только что — он же его видел! — копошился жук. И нигде, даже останков от скарабея, он не обнаружил.

— Улетучился, подлец! — говорил он сам себе. — Испарился, шельма продувная! — И еще больше утверждался в собственном предположении.

Домой он возвращался злой и раздосадованный. Кузьма, набегавшись, семенил теперь рядом с ним.

У своего подъезда они наткнулись на бродячую собачонку. Кузьма угрожающе зарычал и стал задираться. Приземистый и толстый, он напоминал своей грудастой фигурой разгневанного крошечного зубренка.

Пришлось Нетудыхину пнуть его слегка под зад. Кузьма от неожиданности взвизгнул, обиделся и помчался к себе на второй этаж.

Глава 2.

Что есть Зло,

Или первая заповедь Сатаны.

Вот так начиналась-раскручивалась эта странная история. Конечно, не будь Дня учителя, возможно, и не случилось бы с Нетудыхиным всего последующего ряда событий. Но, как говорится, если бы знал, где упал, там соломку подослал. А Нетудыхин не знал, потому и шандарахнулся, и чертыхнулся. И вот — на тебе! — какой неожиданный поворот приняли, казалось бы, совершенно невинные на первый взгляд события.

Понавыдумывали всяких Дней. И все с большой буквы: День учителя, День строителя, День шахтера, День железнодорожника… Бог знает что, можно целый год отмечать профессиональные праздники. А как же, родина тебя не забывает. Твой труд ей нужен. Вот она и выделяет тебе день специально для того, чтобы ты мог осознать ее заботу о тебе.

Между тем, именно этот роковой день, точнее — канун его, станет потом той зарубкой в биографии Нетудыхина, от которой он будет вести новое исчисление времени в своей жизни.

Наступил понедельник. Наступил со всей своей непреложной закономерностью. И с той же непреложной закономерностью завертелась обычная карусель обычной учительской жизни. По-прежнему утром Нетудыхин бежал с набитым портфелем в школу. По-прежнему опаздывал и являлся к занятию почти впритык. Проводил уроки, воевал с учениками-лодырями. После занятий, раза два в неделю, час-другой отсиживал на каких-то обязательных и совершенно ненужных совещаниям и собраниях. Каждый вторник занимался с детворой в школьной литстудии "Слово". А к вечеру, выжатым, Нетудыхин возвращался домой.

Все было как обычно. Но, но… Где-то этот ряд был уже слегка сдвинут, нарушен. Чуть-чуть, почти незаметно. Жизнь Нетудыхина зависла в состоянии тревожного ожидания. Он нутром чувствовал, что с ним что-то должно произойти. Что-то нехорошее. Только с какой стороны его ожидать, это нехорошее, не знал. И эта неопределенность была для него всего мучительнее.

Прошла неделя. Чувство надвигающейся опасности даже несколько попритупилось. У Нетудыхина мелькнула мысль: "Может, пронесет?..".

На следующий четверг, в свой так называемый свободный методический день, Нетудыхин сидел у себя дома и правил свои последние стихи. Захаровна ушла с Кузей к подруге. Нетудыхин вышагивал по комнате и в полный голос читал тексты, проверяя их звучание на слух.

Неожиданно закукукал входной звонок. Тимофей Сергеевич пошел к входу и, не спрашивая, кто там, на той стороне, открыл двери.

На пороге стоял незнакомец в черном. На мгновение Нетудыхин оторопел.

— Разрешите? — вежливо спросил незнакомец.

— Да-да, конечно, — почему-то сказал Нетудыхин неожиданно севшим голосом.

— Я к вам ненадолго, — сказал тот, снимая шляпу и плащ. — Проходил мимо — решил заскочить на минутку. Дел невпроворот, Тимофей Сергеевич. Да надо ж и нам с вами разговор закончить, время-то горячее. — Он поставил свою трость с резным набалдашником в угол прихожей.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Нетудыхин, указуя на дверь своей комнаты. Незнакомец кивнул головой.

Войдя в комнату, он внимательно осмотрел ее и без приглашения плюхнулся в кресло.

— Так вот, каково ваше обиталище, — то ли с удивлением, то ли с разочарованием сказал он.

— Да уж, какое есть, — сказал Нетудыхин как-то неопределенно. Потом, помолчав, сухо спросил: — С кем имею честь?

— То есть как? — вскинул вверх свои дугообразные брови незнакомец. — Вы не помните, кто я?!

— Весьма смутно, к сожалению, — сказал Нетудыхин, заметно побагровев.

— Ну, любезный, вы меня удивляете. Я же вам еще в прошлый раз представился, кто я. Или вы меня боитесь, если боитесь? Не надо бояться. Дело житейское. Впрочем, в прошлый раз вы вели себя достаточно бойко.

Нетудыхин еще раз с величайшим раскаянием подумал о том злополучном вечере.

— Так вы что, — спросил он в изумлении, — в самом деле Сатана?!

— Дорогой мой, — сказал гость, — вы так это трагически произносите, как будто перевернулась Вселенная.

— Но я был пьян!

— Я тоже с вами немного выпил.

— Но я был в стельку пьян! — сказал Тимофей Сергеевич, налегая особенно на стельку.

— Это не меняет сути дела, — сказал Сатана.

Наступило долгое молчание. Усилием воли Нетудыхин осадил подпирающий к горлу комок и сел за письменный стол. Он понял: дело здесь гораздо серьезнее, чем он предполагал, и так, на арапа, ему от Сатаны не отвертеться.

— А я не верю! — сказал он. — Я в вас не верю! Нет вас, нет!!!

— То есть, как это меня нет?!

— А так: нет — и крышка!

— А вы есть?

— Я — есть!

— Неслыханное нахальство! И никакой логики! Послушайте, если меня нет, то вас тогда нет и подавно.

— Это почему же?

— Потому что мы дети одного отца. Но я — старший.

— Вы имеете какое-то отношение к моему отцу?

— К Богу, Тимофей Сергеевич, к Богу! Или вы и Бога отрицаете?

— Вообще-то, я человек атеистического воспитания. Но возможно, Он есть.

— Ага, значит, Бог все-таки есть. И вы есть. А меня нет.

— Нет. То есть вы есть, в сказках там, в фольклоре всяком, но не на самом же деле. — Тимофей Сергеевич никак не мог освоиться с мыслью, что Сатана существует реально.

— Да какой там фольклор, — сказал Сатана, — когда я вот сижу и беседую с вами!

— А где же ваши рога? Где копыта? Где остальные атрибуты? Вы, правда, подхрамываете малость, и лысина у вас имеется небольшая…

Сатана громко захохотал.

— Вот это уже поистине настоящий фольклор! Вы же интеллигентный человек, Тимофей Сергеевич! Ладно, если вы так настаиваете, хотя я к этой маске уже давно не прибегаю, я могу преобразиться в свой средневековый вариант. Отвернитесь на секунду, пожалуйста.

— Ну да, — сказал Нетудыхин, — а вы мне по голове чем-нибудь тяпните! Не надо! Оставайтесь таким, каким вы есть. Оно, может, и к лучшему.

— Тогда согласитесь со мной, что я есть. А личина моя — дело второстепенное.

— Допустим, что вы есть. Допустим.

— Нет, не допустим, а есть по-настоящему! Это важно. Мое существование абсолютно, ваше — относительно и временно: сегодня вы есть — завтра нет. Пшик — и нет! Один только бугорок земляной над вами…

— Но-но-но, полегче! А то вы еще как булгаковскому Берлиозу оттяпаете мне голову преждевременно. Я согласен: пусть будете вы есть, — сказал Нетудыхин как-то не по-русски. — Но что вы от меня хотите?

— Это уже другой разговор, — сказал Сатана. — Здесь я слышу голос разума. Самую малость, Тимофей Сергеевич, сущую малость. То, что иные делают и без моей просьбы. Я хочу, чтобы вы помогали мне в осуществлении моей миссии.

— Нет, это у меня не получится, — заявил категорически Нетудыхин. — Я приверженец Добра. Вы же занимаетесь не тем.

— Ну, уж прямо, идейный воитель! Не торопитесь, Тимофей Сергеевич, не торопитесь. Надо еще разобраться сначала, что есть Зло и что Добро. Зло имеет перед Добром в жизни свои колоссальные преимущества. А уж что до удовольствия, которое получаешь, творя его, — так куда там этому сопливому Добру! Верьте мне, я на этом деле дохлую собаку съел, и не одну.

— Нет-нет, — сказал Нетудыхин, как бы даже отодвигаясь от чего-то, — у меня это не получится. — И робко заглянул Сатане в глаза.

По-кошачьи серо-зеленоватые, они наводили ужас своей жуткой бездонностью.

— А вы попробуйте, — сказал Сатана, — дело покажет. Постажируетесь малость, подучитесь. Я вас подстрахую, дам любую консультацию в случае какого затруднения. Не Боги же горшки обжигают…

— Но почему я? Почему вы избрали именно меня? Я не хочу творить Зло! — почти по-детски капризно возразил Нетудыхин. — Кто я такой? Учитель обыкновенный. Подумаешь, фигура!

— Э-э, Тимофей Сергеевич, не прибедняйтесь излишне, не надо. Я другого мнения. А почему на вас выбор пал, это мой секрет. Другой сам к тебе в объятия лезет, а не подходит. Тут люди особого склада нужны. И зря вы артачитесь, что не фигура. Лиха беда начало. Сделаем фигурой. Для нас — это плевое дело. Подвинем вас вверх по социальной лестнице. Все в наших руках. Не волнуйтесь. И над кадрами мы думаем. Как не думать? Думаем. Но при таком вот наиве, в котором вы пребываете сейчас, скажу вам честно, большое дело начинать никак нельзя. Нужна школа, выучка. А уже потом — позаботимся и о масштабах. Тут, Тимофей Сергеевич, когда имеешь отношение с таким тонким материалом, как Зло, надо опираться на профессиональные навыки. Хотя, конечно, и чутье, и интуиция в нашем деле вещи важные. Где-то там чуть-чуть передавил и — бац! — Зло твое не состоялось как Зло. А это уже ошибка непростительная.

— Нет-нет-нет! Я человек абсолютно занятой: уроки, классное руководство, занятия в студии — даже на это времени не хватает.

— Ну и прекрасно! Прекрасно! Лучшей ситуации быть не может. Вы в гуще людей, постоянно среди молодежи — вам и карты в руки. Молодняк — наше будущее. И о нем нужно думать сегодня. Хотя у меня, честно сказать, виды на вас несколько другие: вы меня интересуете больше вот за этим письменным столом. Мне перо ваше покоя не дает.

— Ну уж, дудки! — сказал Нетудыхин и чуть не изобразил одну неприличную фигуру. — Еще мне вашей редактуры не хватало! Тут без вас попечителей в избытке. Так опекают, что по десять раз тексты приходится кромсать, пока протолкнешь.

Нетудыхин несколько поосмелел и повел себя согласно известной поговорке: не так страшен черт, как его малюют.

— Зря вы недооцениваете моих возможностей, Тимофей Сергеевич, зря, — сказал Сатана. — Не хотел говорить, да скажу, раз уж такой разговор пошел. Попалось мне тут одно стихотворение ваше как-то, всколыхнуло оно меня до глубины души.

Устал я жить, Господь, в твоем паскудном мире,

Неправедном и грешном, как ты сам,

И надоело видеть мне, как в человеке.

Победоносно торжествует хам…

— Ваше?

— Мое. Но… Сатана не дал ему возразить. Он вдохновенно продолжал:

Куда не кинешь взглядом — мразь на мрази,

И слабого повсюду попирают,

Добро тщедушное влачит существованье,

А тварь одна другую тварь сжирает.

Нет справедливости на твоем белом свете,

Нет и не вижу просветленья я ни в чем.

Есть царство хаоса, разгул шабаша,

И виноват лишь ты один во всем.

— Великолепно! Такими строчками можно гордиться! Конечно, в стихотворении есть противоречия, — и это от недостаточного знания фактического положения вещей, — но какой замах, какой замах! А какой конец! — Сатана наморщил лоб, пытаясь припомнить окончание стихотворения. — Ага, вот:

Покрыта трупами твоих детей планета.

Терзает душу мне багровый твой венец:

А может быть, мы чертово творенье,

А ты всего лишь — крестный нам отец?..

— Потрясающе! Браво! Гениальная догадка! Ладно, скажу больше, признаюсь: вы спрашиваете, почему на вас мой выбор пал: не последнюю роль тут сыграло и это стихотворение.

— Да, но откуда оно вам стало известно? Я его никому не читал. Оно сыро. Оно еще в работе. Выходит, вы этот полуфабрикат стянули у меня просто со стола?

— Дорогой Тимофей Сергеевич, вы забываете, с кем имеете дело. Все, что касается меня, рано или поздно становится мне известно.

— Каким образом?

— Ну, каким образом — это уже другой вопрос.

— И все же как-то странно получается… Вы желаете иметь со мной дело и одновременно не доверяете мне.

— Вы хотите знать канал информации?

— Да.

— Вообще-то у меня не принято раскрывать профессиональные секреты. Но для вас, ладно, ради того, что вы мне доставили такое истинное удовольствие, — сделаю исключение. Все очень просто: вы курите, форточка у вас постоянно открыта. А у меня народ любознательный, юркий. Вот они и поинтересовались, над чем вы тут вечерами страждете. Элементарно.

Нетудыхин посмотрел на открытую форточку, прихлопнул ее. Сатана улыбнулся.

— Так у вас что, — спросил Нетудыхин, — осведомители имеются?

— Зачем сразу осведомители? Нехорошее слово. Информаторы. Работа есть работа. Я прочел стихотворение и понял: этот человек мой.

— Вы ошибаетесь, — сказал Нетудыхин. — Недовольство Богом — еще не есть признание вас. Я просто возмущен торжествующим Злом.

— Да? А конец, последние две строчки? Извините, Тимофей Сергеевич, в стихотворении и Он, и я существуем уже как само собою разумеющийся факт.

— Но это же поэтическая условность, метафора такая!

— Для кого метафора, а для кого истинное содержание!

— Нет, с вами положительно нельзя разговаривать. Вы все понимаете слишком прямолинейно. Ничего у нас с вами не выйдет.

— Выйдет, — уверенно сказал Сатана. — Очень даже выйдет, Тимофей Сергеевич. У меня бумага на то имеется.

— Какая еще бумага? — с тревогой спросил Нетудыхин.

— Бумага, где все оговорено.

— Я прошу показать мне эту бумагу!

— Э-э, нет! Вы ее порвете.

— Но это же нечестно! Так порядочные люди не поступают, — сказал Нетудыхин, забыв в пылу разговора, с кем имеет дело.

— Ну, что ж, — с грустью сказал Сатана, — некоторые люди, может быть, и не поступают, а у меня такое ремесло. Мне самому иногда бывает неудобно, да что поделаешь. Кому-то ж и эту лямку надо тянуть.

— И все же я хочу знать, о чем идет речь в вашей бумаге! — настоятельно потребовал Нетудыхин.

— Не в вашей, а в нашей.

— Хорошо, в нашей.

— Это другое дело, — сказал Сатана. Он достал из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенный лист и развернул его.

— Дайте посмотреть, — попросил Нетудыхин.

— Ни в коем случае! — сказал Сатана. — Только на расстоянии. Или я вам просто зачитаю ее.

— Читайте.

В бумаге говорилось, что настоящий Договор (написано с большой буквы) заключен между двумя заинтересованными сторонами — Нетудыхиным Тимофеем Сергеевичем и Сатаной (слово "Сатана" тоже было написано с заглавной буквы).

Обе стороны, именуемые далее Высокими, с целью поддержания должного напряжения жизненного поля, обязывались друг перед другом в следующем:

А) Высокая сторона, представленная Нетудыхиным Тимофеем Сергеевичем, от дня заключения настоящего Договора, считала своим долгом и обязывалась творить Зло;

Б) В свою очередь, вторая Высокая сторона, представленная князем мира сего Сатаной, гарантировала всеми имеющимися у нее средствами споспешествовать действиям Нетудыхина Тимофея Сергеевича. Кроме того, в качестве компенсации за свои труды, Нетудыхину обеспечивалась всемерная помощь на его жизненном поприще.

О чем и свидетельствовало настоящее Соглашение.

Договор вступал в силу со дня его подписания.

Время действия Договора Высокие стороны условились не ограничивать.

Внизу текста стояла дата и подпись сторон-соучастниц.

— Вот, пожалуйста, — сказал Сатана, поворачивая лист к Нетудыхину так, чтобы тот мог убедиться в подлинности своей подписи.

Да, никуда не денешься, подпись действительно была его. Сатана аккуратно сложил бумагу и спрятал ее в карман. И тут Нетудыхин не выдержал, взорвался.

— Хам! — заорал он, перейдя на "ты" и окончательно осмелев. — Шантажист мелкий! Подловил человека под бухом и теперь издеваешься? Не пройдет этот номер! Задницу себе подотри своей бумагой! Она у юриста не заверена! Понял? Ку-ку!

— У какого юриста? — горячился Сатана.

— У обыкновенного! Или у Бога, по крайней мере.

— Он не визирует такие бумаги. Поставить его в известность я, конечно, могу. Остальное — это уже моя компетенция.

— Чихал я на твою компетенцию! Я жаловаться буду!

— Кому?

— Как кому? Да тому же Богу! Кому же в таких случаях еще жалуются!

Сатана как-то неожиданно обмяк.

— Не надо, Тимофей Сергеевич, — мягко сказал он. — Мы и без Него обойдемся. До Бога, поверьте мне, далеко, а я — рядом. К тому же еще никому не удавалось с ним встретиться. Он троичен, расплывчат, реальность Его людям недоступна. А я конкретен, меня на ощупь можно даже потрогать. Сижу вот с вами и ссорюсь зачем-то. И вы зря кипятитесь: жалоба ваша туда будет идти бесконечно долго.

— Это почему же?

— По сложившимся обстоятельствам…

— Что же это у вас там, тоже бюрократия расплодилась?

— Не без этого.

— Но кто-нибудь же занимается нашими жалобами?

— Занимаются, Тимофей Сергеевич, очень даже занимаются. Только с течением времени образовались такие колоссальные залежи всяких прошений и жалоб, такая их накопилась тьма-тъмущая, что при жизни подателей ответа они не успевают получить. Лишь после смерти.

— Мне при жизни нужна справедливость. Зачем она мне после смерти? Какой в ней прок?

— При жизни никак не получается, Тимофей Сергеевич. Громадный объем информации перелопачивается. Все надо проверить, исследовать. И дело-то, учтите, у каждого взыскующего сугубо индивидуальное.

— Тоже мне, канцелярия небесная называется! Не могут работу как следует организовать! Где же тогда вообще человеку справедливость искать?

— А пока нигде. Просто надо учитывать сложившуюся ситуацию. И не тратить себе нервы понапрасну, как вы это делаете. "Задницу себе подотри своей бумагой!" Нехорошо, Тимофей Сергеевич, неинтеллигентно. Забудьте вы эти словечки свои детдомовские.

— Вы знаете, что я детдомовец?! — удивился Нетудыхин.

— А как же, дорогой Тимофей Сергеевич! И детколонии знаю, и Воркуту, и Владимир — я навел о вас все возможные справки.

"Ты смотри, какой подонок осведомленный! — подумал ошарашенный таким ответом Нетудыхин. — Все обо мне знает. От такого и отвернуться трудно!".

— Перекурить бы, — сказал примирительно Сатана.

— Курите, — сказал Нетудыхин.

— А форточка? Надымим же.

Нетудыхин отворил форточку.

— Угощайтесь, — сказал Сатана и протянул Нетудыхину открытую пачку сигарет. — Фирменные, высший класс.

Нетудыхин чуть помедлил, но потом сигарету взял и стал ее рассматривать. Ниже коричневого мундштука был оттиснут на ней золотой жук-скарабей. "Вот он, сучара! — подумал Тимофей Сергеевич. — Я же знал, что он там оказался неспроста".

Закурили. Изумительной приятности запах распространился по комнате Нетудыхина. Тимофей Сергеевич поставил пепельницу на угол стола, чтобы Сатане было куда сбивать пепел.

— Нет, вы мне определенно нравитесь, — сказал Сатана. — У меня многие сразу скисали от страха. А вы — молодчина, стойко держитесь.

Нетудыхин не среагировал на эту лесть Сатаны, взглянул на часы. Уже больше часа они разговаривали с Сатаной, и вот-вот могла вернуться Захаровна. Он совершенно не знал, как себя вести в случае, если хозяйка застанет этого фрукта здесь.

Сатана заметил растерянность Нетудыхина.

— Волнуетесь? — спросил он.

— Как-то неудобно, — откровенно сказал Нетудыхин. — Должна хозяйка скоро прийти…

— Не волнуйтесь — не придет: они в картишки сейчас шпилятся. И будут играть до тех пор, пока мы не окончим с вами разговор. Надо только за счетом следить, чтобы успех у них был попеременный. А Кузьма с Муркой носятся по комнатам.

От этого ясновидения Нетудыхин опять слегка оторопел.

— Может, вы и счет знаете? — сказал он ехидно.

— Счет? Ну а как же. Да, конечно! Сейчас скажу, одну минутку: партия заканчивается… Вот, пожалуйста: 3:4, в пользу вашей хозяйки. Так что, я вас поздравляю!

— Ну и ну! — сказал Нетудыхин. — И все-таки я вашу бумагу признать не могу.

— Почему?

— Во-первых, я был пьян. На том свете это обстоятельство учтут.

— На том — нет, а на этом — подавно.

— Во-вторых, она не удостоверена юристом. Это же шпаргалка, а не документ!

— Вот, видите, вы упрекали нашу канцелярию в бюрократии — вы сами бюрократ!

— Серьезное дело должно быть и серьезно поставлено, юридически грамотно. А тут белиберда какая-то напыщенная даже в самом тексте: "С целью поддержания должного напряжения — Господи, какой чудовищный язык! — жизненного поля". Как это понимать? Что за "жизненное поле"? Это научный термин или отсебятина какая-то?

— Я сейчас все объясню, все объясню. Видите ли, жизненное поле — это то пространство, на котором и разворачивается все человеческое бытие. А напряжение поля — есть та атмосфера, благодаря которой жизнь и держится как таковая. Напряжение может понижаться, как происходит, скажем, понижение кислорода в горах. Или, наоборот, повышаться, как образуется избыток того же кислорода в лесной местности, словом, оно колеблется, как наличие озонированного кислорода в воздухе. Но регулирует этот уровень Зло. Зло есть то, что поддерживает жизненное поле, что делает жизнь дееспособной. Оно — основа. Но, заметьте, основа принуждающая. Здесь никто никого не уговаривает. Не будешь считаться с ситуацией — вылетишь из игры. А по-другому человека никак не заставишь крутиться. Его надо постоянно будоражить. Он до сих пор не может в себе искоренить те привычки, которые приобрел, будучи когда-то в раю. Вот вам мое объяснение.

— Да, — сказал Нетудыхин, — любопытно. Все у вас так складно получается. Однако куда Добро-то делось?

— А никуда. Оно есть. Оно существует. Как неполноценное Зло. Поэтому оно и способно только на расслабление человека, на его ублажение. Но настоящее Добро — это Зло.

— Далеко с такой философией можно зайти. Тогда надо и войны, и революции, вообще всякие общественные психозы объявить Добром.

— Ну, тут несколько сложнее, Тимофей Сергеевич. Во Зле тоже меру надо знать. Случается, когда одно Зло налагается на другое. Образуется накладка. Что ж, бывает, не могу отрицать. Но лес рубят — щепки летят, иной раз и без накладки не обойтись. Зато в такие периоды напряжение жизненного поля достигает своего максимального предела. Потом, когда наступает спад, и идут, так сказать, разборы полетов, последующие периоды как бы подпитываются за счет предыдущего. Однако, объективности ради, я должен сказать, что это не всегда так. Дело в том, что я тут, Тимофей Сергеевич, сам нахожусь в сложном положении: мне частично принадлежит власть только на текущие события, будущее же — это Его сфера. — Сатана показал пальцем в потолок и понизил голос. — То, что я творю сегодня и что мне представляется истинным Добром, приобретает свой настоящий смысл только завтра, в контексте ряда последующих фактов. То есть, по большому счету, окончательное значение содеянному придает только Он. И Он же определяет оптимальное соотношение Добра и Зла. Такова диалектика, с которой нельзя не считаться. Сказано же: ни один волос не упадет с головы человека без Его ведома. Улавливаете?

— Не совсем. Но положение ваше, конечно, двусмысленное, — сказал Нетудыхин. Сам между тем тщетно силился найти выход, как все-таки отделаться от этого коварного демагога.

— Не то слово, Тимофей Сергеевич, — сказал сокрушенно Сатана. — Не то слово, если учесть, что так тянется веками. С ума можно сойти. Так и с ума сойти не дано. Вот и крутишься в этом адском круговороте. Ко всему тебя еще и люди не понимают и считают шут знает кем. Эх, да что там говорить! Одно расстройство и никакой тебе благодарности!

"Прибедняется, паскудник!".

— А вы бросьте это грязное дело и сразу станет легче, — сказал Нетудыхин ясно и четко.

— Как — бросьте?! — несколько даже оторопело спросил Сатана. — А что же с человеком-то произойдет? Он же опустится, как последняя тварь. Он потеряет смысл своего существования. Падет духовность, наступит всеобщая деградация. Для него это будет настоящей катастрофой. Когда человек теряет способность сопротивляться Злу жизни, он становится никчемностью, тряпкой. Нет, вы просто не понимаете природы человека, Тимофей Сергеевич.

— Я понимаю ее по-человечески, — сказал Нетудыхин. — В ваших же рассуждениях присутствует какая-то вывернутая логика: с виду она как будто и правильна, а на самом деле — не то.

— Ничего подобного, — сказал Сатана. — Все здесь то. Все жестко и честно стоит на своих местах. Другой логики тут просто быть не может. Здесь все обдумывалось не спеша, с достаточным запасом времени. Кстати, вы не первый, кто подвергает сомнению логичность моего взгляда. Были и до вас люди. И не по вашей мерке. Но все они, в конце концов, признавали ошибочность своей позиции.

— Кто это признавал? Кто лично? Я хочу знать их имена! Проходимцы всякие?

— Ну да вам прямо список пофамильно подавай! Все, кто серьезно думал над природой Добра и Зла. А вы заблудились, Тимофей Сергеевич. Заблудились основательно: тщитесь творить Добро и не знаете его истинного лица. Вы забыли о действительной природе человека.

— Да, может быть. Есть за мной такой грешок частично. Человек консервативен, он трудно поддается переделке. Однако он хочет быть лучше…

— Вот-вот-вот! О чем я вам и долдоню здесь! Благими намерениями вымощена дорога ко мне в ад. Но Зло всему придает реальную значимость и проставляет точки над "і". До тех пор, пока вы будете подсюсюкивать Добру, — вы не настоящий человек. Смею утверждать, что только способность творить Зло есть признак полноценного человека. Проверено опытом: история ваша тому свидетель. И пока человек не умеет творить Зло, он и Добра-то настоящую цену не знает. Это вам, Тимофей Сергеевич, диалектика в действии.

— Вывернутая диалектика, — сказал Нетудыхин.

— Ну, значит, так и закончите жизнь элементарным обывателем, — сказал Сатана. — Вас такая перспектива не страшит?

— Жизнь покажет.

— Она уже показывает. Давайте будем говорить откровенно, чего уж там юлить! Ну кто вы такой? Учителишка обыкновенный! Вы и живете-то впроголодь, лишний рубль экономите, чтобы иметь возможность купить необходимую книжку.

— Ну и что из этого? Тем не менее, я делаю свое скромное дело…

— Да, да, да! Как у вас говорят: это было бы смешно, если б не было так грустно. Вот именно! И втайне вы пытаетесь написать книгу. Но не просто книгу, а честную и высокоталантливую.

— Допустим.

— Восхитительная наивность! Не разобравшись в главном — хе! Люди уже понаписали достаточное количество хороших книг, даже гениальных, чтобы мир, прочитывая их, становился лучше. Ан нет, все идет по-старому: хорошие книги существуют сами по себе, мир каким был, таким и пребывает. Послушайте, вам сколько лет?

— А вы как будто бы не знаете!

— Знаю. Но мог и запамятовать.

— Зачем же тогда спрашивать?

— А чтобы проверить себя.

— Тридцать.

— Ну вот, почти Христов возраст. И чего вы достигли в своей жизни? Вышла одна тощая книженция — никакого резонанса, никакой прессы, идиотская тишина.

— Почему же? Отзывы были.

— Эти беспомощные аннотации вы считаете за отзывы? Книга должна быть событием — тогда она веха в жизни.

— Ничего, скоро выйдет вторая.

— Вы уверены?

— Должна выйти.

— А почему же не выходит?

— Трудно сказать, всякие причины: то с текстами долго мордовали, то бумаги, говорят, не хватает.

— А-а! А я бы провернул это дело на раз.

— У вас там знакомые есть?

— У меня знакомые везде имеются. Ну, ладно, пойдем дальше. Семьи у вас нет. Кстати, почему к бабам такой индифферентный?

— Ничего интересного не попадается, — сказал угрюмо Нетудыхин.

— Зря теряете время, Тимофей Сергеевич, — сказал Сатана. — Бабы — дело важное, потом пожалеете. И наконец, и угла у вас своего нет — вот ваше положение в жизни, если его не украшать всякими оговорками.

— Квартиру мне Захаровна обещала оставить, — сказал Нетудыхин. Он не добавил, что непременным условием этого уговора были похороны самой Захаровны и Кузьмы, после его смерти, рядом с могилой хозяйки.

— Захаровне еще жить целых двенадцать лет, — сказал Сатана, испытывающе глядя на Нетудыхина. — Кузьма умрет раньше ее. Вам будет сорок два. А там и косая не за горами, катастрофа! Жизнь можно перечеркнуть. Ее не было! То есть она была, была, треклятая, но не состоялась. Все, точка! Забвение!

Сатана так энергично припирал своими доводами Нетудыхина, что Тимофею Сергеевичу стало даже как-то несколько не по себе. На какое-то мгновение жизнь его действительно представилась ему во всей своей откровенно жестокой незначительности. Ее как бы в один момент догола раздели, и теперь она оказалась беззащитной и беспомощной, как нагая женщина перед ножом насильника. Перспектива была столь ощутимо мрачная, что он даже заколебался. "Торгонутъся, что ли, с этим негодяем? — подумал он в отчаянии. — Так обманет же, подонок коварный!".

Сатана учуял эту знакомую ему неустойчивость в душе человека.

— Ну, так что? — спросил жестко он, сверля Нетудыхина глазами.

— А нельзя ли так, чтоб и Добра немножко и чуток Зла? Зачем же совсем сгущать краски?

— Никак нельзя, Тимофей Сергеевич, совершенно. Только один путь: через Зло к Добру. Иного не дано. Да ведь это и не я придумал.

— Нет! Нет! — сказал Тимофей Сергеевич скорее себе, чем Сатане. — Это дело серьезное. Его надо основательно обдумать. Давать согласие с бухты-барахты я не могу. Я должен подумать, освоиться с ситуацией, потом решить, да или нет.

— Думайте, — сказал Сатана. — Я даже рад, что вы так серьезно относитесь к своему выбору, — он ласково улыбнулся. — Ваша жизнь существенно изменится.

"Обманет, проходимец! — опять подумал Нетудыхин. — А было бы неплохо иметь такого жука в своих помощниках". И вдруг неожиданно для себя он сказал:

— Но я должен знать, какова будет плата за мою службу?

— А что бы вы хотели иметь в своей жизни больше всего? Я многое могу, — сказал Сатана самодовольно.

Нетудыхин призадумался. Вопрос был не из легких. И не разменивать же свое желание, как в прошлый раз, на бутылку вина.

— Таланта бы мне как-то поприбавить чуток, — сказал он тихо после долгого раздумья, с тоскливой надеждой взирая на Сатану. — И удачи малость, если можно.

— Голубчик, — сказал Сатана, болезненно кривясь, как будто ему всадили иглу в зад, — талант — дело Господне. Это как раз то, что не по моей части. Потому, можно сказать, и обратился я к вам, что сам нуждаюсь в талантливых помощниках. А так — отвалил бы вам как Льву Толстому, да, поверьте мне, не в моей это компетенции. Насчет удачи — с дорогой душой, пособить могу. Только молвите, в чем она?

Но тут Нетудыхин стал финтить.

— Жаль, — сказал он с наигранным огорчением. — Очень жаль. Оказывается, и вы не всесильны. Досадно. Выходит, завысил я ваши возможности.

— Ну почему же! — загорячился Сатана. — Я многое могу: успех, положение в обществе, материальное благополучие, деньги — это все в моей власти. Наконец, борьба! Большая борьба между Злом и Добром, без участия в которой человек теряет всякий смысл существования, — здесь многое принадлежит мне.

— Но вы же сами говорили, что в конечном счете вашим деяниям истинный смысл придает только Он. Какой же вы тут хозяин?

— Да, да. К сожалению. Но я вам скажу по секрету, если уж говорить настоящую правду, на самом деле это далеко не так. Оттенки в это дело вносит Он, верно. Однако ориентируется Он при осуществлении своего акта все же на общий окрас хозяйства. А тут ведь рулетку кручу я. Здесь, на земле. Вот и выходит, что я тоже не меньший хозяин, чем Он.

— Э-э, заноситесь, дражайший! — сказал Нетудыхин. — В гордыню впадаете. Нехорошо это с вашей стороны.

— Я констатирую факт, к вашему сведению. Вы же напираете на его моральную сторону, — сказал Сатана, вскинув горделиво свою козлиную бороду. — Впрочем, вы вольны думать, как вам заблагорассудится. Я вам только повторяю: вы проиграете жизнь, Тимофей Сергеевич. Еще десяток лет вы поживете тут, у Захаровны, — и вас засосет быт окончательно. Вас ждет абсолютное забвение: ни наследников, ни книг, ни учеников — ни злой, ни доброй памяти после себя. Вам придется на конец жизни просить кого-то похоронить себя также, как сегодня это просит вас сделать Захаровна. Я предлагаю вам дело — вы честнягу из себя ломаете. Вы что, никогда никому не причиняли в жизни Зла?

— Преднамеренно — нет. И когда меня не обижали.

— Я бы поверил, если бы я не знал вашей жизни. Это так далеко от правды… А двойки, которые вы безжалостно лепите пацанам?

— Так не хотят же работать, стервецы!

— Ну вот, опять мы пришли к той ситуации, когда Зло творит Добро. Хотя двойки — какое это Зло! Так, пакость мелкая. Но яркий пример, в данном случае. Между прочим, я сам пакостей не люблю, Тимофей Сергеевич. У меня, в моем декалоге, есть такая заповедь, первая по счету, — кстати, запомните и подумайте на досуге: — сотвори Зло, где можешь, но сотвори его любя. Зло, знаете ли, надо делать с изяществом и полной душевной отдачей. Тогда и за результат не будет стыдно. Я думаю, у вас это должно получиться.

— Но я еще не дал согласия! Вы торопитесь. Я же сказал: я должен основательно подумать!

— Ай, Тимофей Сергеевич, послушайте меня, не тяните резину. Не вы первый, не вы последний. Не нужно зря терять время, особенно вам. Мне — торопиться некуда, у меня в запасе вечность. А вам: туда-сюда — и жизнь промелькнула. К чему волынить? Все равно мы придем к тому же результату — ведь бумага-то уже подписана.

— Это шантаж! — сказал Нетудыхин, со злобой глядя Сатане в лицо.

— Это факт, с которым уже нельзя не считаться, — сказал спокойно Сатана.

— Да что вы можете сделать? Что вы можете мне сделать, в конце концов?

— Ну-у, дорогой Тимофей Сергеевич, у меня на этот случай отработан целый арсенал средств. И очень надежный, надо сказать, срабатывающий безотказно.

— Например?

— Вы опять проявляете излишнее любопытство. Например, лишить вас жилья. Или работы. С жильем — мне тут, конечно, придется повозиться малость с Захаровной: слишком она к вам привязана. А работы лишить — как раз плюнуть. Но зачем это вам, скажите? Я хочу, чтобы отношения между нами были дружески и ясны. Знаете, из-под палки ничего хорошего никогда не получается. Решайте. Вам выбирать.

Второй раз за этот длинный разговор Нетудыхин надолго задумался. Теперь уже у него не оставалось никаких надежд на то, что этот субъект, сидящий от него в пределах прыжка и по-барски развалившийся в кресле, цирковой фокусник. Нужно было выбирать свою позицию окончательно. Но сейчас, в такой стрессовой обстановке, в присутствии этого гнусного типа, он чувствовал себя пойманным врасплох. Ему действительно необходимо было сосредоточиться, подумать. И он сказал, тяжело вздохнув:

— Я должен все-таки подумать. Не могу я так, не могу!

— Бывает, — сказал Сатана несколько даже сочувственно. — Я вас понимаю: многие этот перелом переносят болезненно. Не отчаивайтесь, Тимофей Сергеевич, все станет на свои места. Уверяю вас, как только вы решитесь — гора свалится с ваших плеч. Думайте. — Он взглянул на часы. — Ой-е-ей! В вашей зоне уже половина третьего. Вот это называется забежал на минутку! Пора отчаливать.

Они оба поднялись и стали выходить в переднюю.

— Да, кстати, чуть не забыл, фу-ты, Господи! — сказал Сатана совсем по-христиански, то ли оговорившись, то ли уж тонко льстя Нетудыхину упоминанием Бога. — Надо условиться насчет имени. Я вижу, вам доставляет некоторое затруднение называть меня Сатаной. Между тем, здесь нет ничего зазорного: я ведь такой, каким Он меня создал — Сатана! Да, Сатана! И никуда не денешься: такая судьбина… Ладно, не будем плакаться. Но сегодня мне, в ваших краях, лучше все-таки иметь имя незаметное: зона у вас атеистическая, взрывоопасная. Потому лучше уж прикрыться серостью, обыкновенщиной. Ну, скажем, — конечно, не Иван Иванович, это уж слишком ординарно, тоже вызывает подозрение, — а, положим, — Тихон Кузьмич. Подходит? Я думаю, вполне приемлемое имя. И нейтрально безопасное, что в моем положении важно. А то ведь вдруг где-нибудь придется встретиться, как-то и обратиться вам будет неудобно ко мне. Согласны?

— Да мне лично безразлично, — сказал Нетудыхин почему-то в рифму.

— Э, Тимофей Сергеевич, конспирация в нашей жизни — очень важная вещь. Вы зря недооцениваете этот факт. Просто вы еще с ним не сталкивались. Впрочем, что я говорю! Я забыл, сталкивались. Но с другой стороны. Вы вот и псевдоним себе придумали: Тимофей Акатов! Не хотите подписываться своим настоящим именем. Видите, вам окатываться хочется. А вы же по родовой своей фамилии должны нетудыхатъся.

— Но это уже другое дело, — сказал несколько даже обидчиво Нетудыхин.

— Возможно, Тимофей Сергеевич, возможно. Но я все же смотрю на это с точки зрения безопасности: Тихон Кузьмич — вполне нейтрально. Да, да, да! О, у вас телефончик, оказывается, имеется! Запомните мой телефон: 0-13-13. Очень легко запоминается: впереди ноль, потом две моих дюжины. Вы не обратили внимание: номера телефонов важных служб все начинаются с нуля. Мой — тоже. Но звонить ко мне — только по крайней нужде. Просите шефа.

Они были в передней, и Сатана одевался.

— Нет, все-таки великолепно: Тихон Кузьмич! — смаковал он на слух свое придуманное имя. — Серо, обыденно, как человеческая жизнь.

— Ну и сравнение у вас! — сказал Нетудыхин. — Унизительней не подобрать.

— А что, не правда? Правда. Вот так и пойдем за жизнью: вы — Тимофей Сергеевич, я — Тихон Кузьмич, — вполне приятное сочетание имен.

— Да уж, — сказал Нетудыхин. — Прям уж.

— Вот что еще! — всполошился Сатана. — Я там оставил кое-что в вашем письменном столе, так вы уж не делайте из этого глубоких философских выводов. Будьте рассудительным.

— Что вы оставили?

— Потом посмотрите.

За дверью послышался возбужденный лай Кузьмы и голос Захаровны.

— Ах, не надо было бы этой встречи! — сказал Сатана с досадой. — Ну, всех вам благ и успеха на горькой ниве Зла! — И слегка поклонившись, он щелкнул каблуками, как в первый раз, когда они встретились с Нетудыхиным.

Дверь отворилась. Удерживаемый на поводке Захаровной, Кузьма неожиданно умолк. Остановившись на пороге, он широко расставил передние ноги и вдруг агрессивно зарычал, переходя на откровенно злобный лай.

— Кузя! Кузя! Перестань! — пыталась унять разбушевавшуюся собачонку Захаровна. Но Кузя не слушал и рвался со всей силы к незнакомцу.

Нетудыхин взял собаку за поводок и оттянул ее с прохода. Сатана вышел на площадку.

— Здравствуйте, — сказала Захаровна, — извините.

— Здравствуйте и до свидания, — улыбаясь, сказал незнакомец, приподняв шляпу и слегка поклонившись.

Пес опять рванулся на него с лаем. Нетудыхин передал поводок Захаровне, и та потянула собачонку в квартиру. Сатана стал спускаться по лестнице.

— Быть Злу! — сказал он, обернувшись, и показал над своей головой два растопыренных пальца.

Нетудыхин не понял: что обозначал этот знак, свободу или просто рога Дьявола?

Он вернулся в квартиру. Захаровна отчитывала за бестактное поведение Кузьму.

Нетудыхин прошел к себе в комнату и открыл ящик письменного стола: пачка упакованных червонцев лежала перед ним. Он взял ее и стал внимательно осматривать. Банковская этикетка на пачке — 1000 рублей. Указаны фамилии кассира и контролера. Проставлена дата: 10 сентября 1967 года. Все законно. Червонцы новые, но бывшие уже в обращении.

— Ты смотри подлец какой, а! — сказал Нетудыхин сам себе. — Взятку, значит, дал. У, подлюга! — и он бросил пачку в стол, закрыв его на всякий случай на ключ.

Вышел опять в прихожую. Кузьма все еще никак не мог успокоиться и на замечания Захаровны упорно ворчал.

— А ты чего сегодня расходился? — сказал Нетудыхин недовольный.

— Совсем расстервозился, негодник! — возмущалась хозяйка. — Мурку чуть не замучил у Никитичной. Все, никаких прогулок! Сиди дома, раз не умеешь себя вести по-человечески! — Кузьма притих и пошел мрачный на свое место.

— Вы были у Никитичной? — спросил Нетудыхин.

— Да, ходила гадать. Между прочим, Тимоша, гадала и на тебя.

— Ну и что там мне светит?

— Так ты же не веришь картам!

— А все-таки?

— Неприятности тебя большие ждут, голубчик. И казенный дом. Все тебе какой-то король крестовый воду мутит, совращает тебя на нехорошие дела. Будь осторожен, Тимоша.

От этого сообщения у Тимофея Сергеевича прошел по спине холодок. Но он сказал не то вопросительно, не то утвердительно:

— Потом вы играли в дурака…

— Точно. Ты откуда знаешь?

— Догадываюсь.

— Ну а что нам, скажи, пожилым людям, делать? Играли в дурака.

— И вы, конечно, выиграли?

— Да, сегодня выиграла я. Мне везло.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал Нетудыхин и пошел к себе в комнату. Захаровна удивилась его такому необычному любопытству.

Через минуту она постучала к нему (таков был у них однажды заведенный обычай — стучаться друг к другу, если двери закрыты) и, приоткрыв створку, спросила его:

— Слушай, Тимоша, я хочу у тебя спросить: это был, по-моему, тот мужчина, который доставил тебя тогда домой?..

Нетудыхин сухо сказал:

— Да, это был он. А что?

— Странный он какой-то на вид, — сказала она, стоя в пролете дверного проема. — Экстравагантный, знаешь, такой. Наверное, он писатель или художник…

К людям творческим Захаровна испытывала непреодолимый пиетет.

— Да, нечто в этом роде, — сказал Нетудыхин. — Во всяком случае, несомненно творящая личность.

— Видишь, я сразу почувствовала. А прошлый раз представился мне твоим директором, чудик.

— Он неудачно пошутил.

— Ох, до чего выпивка людей доводит иногда, даже талантливых! Ладно, занимайся — не буду мешать, — и она закрыла за собой дверь.

Нетудыхин заложил обе руки за голову и надолго задумался.

Глава 3.

Зло в жизни Нетудыхина.

Пока Тимофей Сергеевич находится в стоп-кадре и обмозговывает свое новое положение, скажу несколько слов о его прошлой жизни. Хотя, в принципе, можно и не говорить, подождать. Сказать в середине повествования. Или вообще отдать его прошлое на волю воображения читателя. Правда, такой вариант опасен: читательское воображение — штука многоликая, а иногда даже совершенно непредсказуемая, так что, наверное, лучше не рисковать. Повествовательным потоком все же должен управлять автор. Ему виднее, где, как и когда необходимо сообщить читателю ту или иную информацию.

Впрочем, здесь надо сказать, что прошлая жизнь Нетудыхина сама по себе не является предметом моего повествования. Говорю об этом, чтобы читатель не заблуждался в авторских акцентах. Поэтому подаю я ее постольку поскольку, очерково. Чтобы вырисовать четче полноту общей конструкции. Чтобы углубить сюжет во времени. Ибо Зло нашей жизни многомерно, и пропитана она им насквозь.

Нетудыхин, конечно, был неискренен перед Сатаной, когда утверждал, что он не творил в жизни Зла. Творил он, чего там кривить душой. В той жизни, которую ему пришлось прожить к тридцати своим годам, случалось всякое. Хотя, по природе своей, был он человеком незлобивым. Однако судьба его так крутила и перекручивала, что, не воздержи он свою природную предрасположенность, оказался бы он на самых задворках жизни. Родившийся незадолго до начала войны, он взрослел потом в годы борьбы с люто разбушевавшимся Злом. Но то Зло противостояло всему народу. И поэтому, несмотря на свою дикую и разъяренную свирепость, переживалось общими усилиями, что до некоторой степени облегчало ситуацию.

С окончанием войны судьбы человеческие утратили общую цель. Зло казалось побежденным. Оно больше не соединяло людей. Удел их существования стал перерастать в индивидуальную борьбу за место под солнцем. В этой новой гражданской жизни каждый хотел окопаться как можно быстрее и глубже. Человек начинал мельчать, двоиться. А борьба со Злом — оно никуда не делось, только эволюционировало в новые свои формы, — превратилась в дело сугубо личное. Наступали иные времена.

Шло первое послевоенное лето. Вернулся с войны отец Нетудыхина. Оказалось, не с войны — из плена… И не вернулся потом из лагеря.

В Рощинске, где Нетудыхины тогда жили, таких, как Нетудыхин-отец, набралось десятка три. Скопом погрузили их в "телятник" и куда-то увезли. Кое-кто воротился потом, после 53-го. Отец — словно в воду канул…

В это же время, подорвав свое здоровье трудом и горем, умерла мать Нетудыхина. Скинулись дворовые бабы у кого что было поприличней из одежонки, обмыли ее, одели, свезли подругу Анютку на кладбище. Нетудыхин остался один…

Дальше пришлось ему в жизни продираться с помощью собственных кулаков. А была она тогда полуголодной, ободранной и шумной, как ее нищенский воскресный базар. Хотя народ окружал его в общем-то неплохой и по-свойски подельчивый.

Потом пошли детдома, детколонии — петляющая дорожка судьбы привела Нетудыхина на Воркуту…

И все-таки иногда ему в жизни потрясающе везло. Среди этого лихолетья судьба вдруг почему-то проявляла к нему неслыханную милость, граничащую с чудом. Так, чудом, он досрочно освободился. Ну, может быть, и не совсем чудом — по малолетке, — но получил дармовую свободу.

Вышел за проходную Владимирской тюрьмы почти в шоковом состоянии. Господи, неужто это воля?! Ведь вымысливалась она долгими зимними месяцами и представлялась ему бесконечно и недосягаемо далекой. И вдруг стала реальностью. Не растеряться бы, не нырнуть бы опять по кругу, как некоторые. Но он собрался, устоял. Сумел отойти и от первого опьянения неожиданно дарованной свободы, и от того образа жизни, на который, казалось бы, был обречен судьбой послевоенного подростка-сироты. Работал грузчиком, истопником. С мужицким упорством готовился в институт.

Через пару лет, скрывая свою истинную биографию, поступил на вечернее отделение пединститута. И это тоже выглядело невероятным после стольких лет мытарств и пребывания в полосе невезения.

Но былое тяготило. После окончания института нужно было жизнь начинать с чистого листа. Во-первых, сменить город проживания. Хотя в глубине души хотелось ему заявиться в Рощинск, прийти в родной двор и, представ перед соседями и школьными друзьями, сказать: "Вот, видите, это я — целый. Меня жизнь не сломала. Стал учителем. "Но что-то удерживало его, — то ли его болезненные юношеские воспоминания, то ли тщетное желание уйти навсегда от своего прошлого. Во-вторых, после стольких лет пребывания в бараках и общагах ему хотелось уединения, тишины, может быть, даже одиночества. Он пытался основательно сосредоточиться на себе, сделать объективный разбор своей жизни. Написать Большую книгу о том поколении мальчишек, на детство которых выпала война и все воспоследовавшие за нею беды. И считал, что он не должен по этой причине пока обзаводиться семьей. Правда, Большая книга почему-то не писалась. Писались стихи, и то непечатаемые.

День осенний тих и ясен,

По лужайке бродит грач,

И плывет над головою.

Незнакомой птицы плач.

Так выводит, так рыдает,

Выворачивает так,

Словно жизнь пришла к исходу,

И до смерти — только шаг.

Эй, пичуга, что за горе?

Чем так душу потрясли?

Обманули? Обокрали?

Или друга увели?

Иль с коварным откровеньем.

Низко предали врагам?..

Ах, родная, в мире этом.

Я не раз был предан сам.

Дух такой, такое время,

В людских душах — пустота.

Ведь и эру-то начали.

Мы предательством Христа.

Все же жить на свете надо,

Чтоб там ни было и сколь, -

Перетерпится, уймется,

Отойдет в былое боль.

Только впредь не будь рубахой.

Помни опыт роковой,

А иначе так обманут,

Что покончишь ты с собой.

Чуть-чуть грустно, чуть-чуть больно,

Под ногами — палый лист,

И над рощей поредевшей.

Безысходный плач повис.

Кстати, о Нетудыхине-стихотворце. Был ли он поэт — судить читателю. Но я намерен и дальше использовать его стихи, не перегружая однако ими свой собственный текст. Говорить о человеке пишущем без ознакомления с тем, о чем и как он пишет, просто невозможно. А стихи для Нетудыхина были своеобразной отдушиной. Они рождались в нем в моменты преодоления разных жизненных ситуаций и умирали, часто так и не став достоянием других людей. Иные, правда, он записывал, подолгу работал над ними. Эта потребность в слове восходила у Нетудыхина еще к раннему детству. И, несмотря ни на что, пребывала в его душе на протяжении всей последующей жизни. Хотя до всего приходилось доходить своим трудом и чтением книг. Чем больше он читал, тем яснее осознавал со всей остротой свою собственную малость и свое потрясающее невежество. Под впечатлением прочитанного, в отчаянии, он не раз бросал писать стихи. В итоге оказывалось, что от стихов совсем не так-то просто отделаться. И он опять еще яростней набрасывался на книги, поглощая их, как голодный зэк тощую пайку. Он понимал, что на голом таланте, если его отпустил ему Бог, далеко не уедешь. Постепенно чтение приобрело у Нетудыхина образовательный характер.

Особенно ему повезло во Владимирской тюрьме, куда его зашпаклевали после побега. В то время там укомплектовалась за счет книг, присылаемых заключенным с воли, прекрасная библиотека. И, по существу, проведенный в тюрьме год был для него основательной подготовкой для поступления в институт.

Теперь все это оставалось в прошлом. Он учительствовал, незаметно жил в обыкновенном областном российском городе. Казалось, что он нашел наконец в жизни ту нишу, ту лагуну, где можно было как-то более-менее существовать. Насмотревшись в жизни всякого, он не предъявлял к ней непомерных требований. Ходил в школу, читал русский язык и литературу, работал над собой. Он был тихо счастлив, что нашел себе пристанище у такой добрейшей и незлобивой женщины, как Захаровна. Она, правда, иногда подшумливала на него, но у нее это шло скорее от форсу, чем от натуры. По вечерам он уединялся у себя в комнате и, отдав вынужденную дань подготовке уроков, упорно трудился над собственными текстами.

Однако так хорошо ему было только попервоначалу. По мере оседания в новом городе жизнь медленно, но неустанно затягивала Нетудыхина в свой местный водоворот. Как-то так невольно для себя стал он похаживать на разные культурные мероприятия: бывал на диспутах и вечерах в пединституте, на концертах заезжих гастролеров, посещал художественные выставки. И вот уже сам не заметил, как он стал ходить регулярно на сборы объединения здешней литературной братии. Присматривался, наблюдал. Что за народ? О чем пишут? Чем живут? Познакомившись, предложил заслушать цикл его стихов на одном из заседаний. Заслушать согласились, но потребовали тексты наперед, чтобы с ними заранее можно было ознакомиться. В целом при обсуждении отозвались положительно, хотя высказали и ряд критических замечаний. Чувствуя себя все же чужеродным среди этой словоблудствующей публики, держался Нетудыхин со всеми на расстоянии и душу берег зачехленной.

Потом появилась первая печатная подборка его стихов. И скоро он уже кому-то чем-то был обязан, кому-то что-то должен — жизнь медленно и методично брала свое. А после выхода его сборника в местном издательстве, где ему ценой ухищрений и уступок все же удалось протолкнуть свои не лучшие тексты, он стал даже на какое-то короткое время "известным и уважаемым". Коллеги в школе почтительно с ним здоровались. Пацаны из школьного литкружка, которым он руководил, зауважали, но за глаза все также продолжали называть его Тимохой. Больше всех, конечно, переусердствовала в этом деле Захаровна. Она ходила с Кузьмой по всем своим знакомым и демонстрировала эту проклятую книженцию с его дарственной надписью. Дома, правда, она перестала теперь так оркестрово громыхать на кухне кастрюлями и по вечерам старалась его не тревожить. Досадней же всего было то, что книжка получилась в общем-то жалкая. Поэтому нечего было и торжествовать по поводу ее выхода.

И все же при всей внешней безмятежности жизнь Нетудыхина мучила его своей разбросанностью. Получалось так, что жил он как бы одновременно несколькими жизнями. Первая оборачивалась школой, уроками, классным руководством. Она не была главной, но ее надо было тянуть ради куска хлеба. Самое страшное, что она забирала у него энергию и драгоценное время. На творчество, на главную жизнь, его уже не хватало. И с каждым месяцем Нетудыхин все яснее понимал, что именно эта второстепенная, ничего не значащая, как будто бы временная, промежуточная жизнь и становится в его существовании определяющей.

Большая книга по-прежнему не писалась, все откладывалась на потом. А жизнь текущая, обыденная представлялась как бы частным отступлением от жизни той, главной. Отступление однако становилось постоянным.

Но и вторая, главная его жизнь, вдруг обнаружила свое неблагополучие: подготавливая сборник к изданию, Нетудыхин со всей неотвратимой очевидностью осознал, что то, о чем он сегодня пишет, не может быть издано. Нет, он не был так наивен, чтобы полагать, будто каждое написанное им стихотворение может быть напечатано. Но все-таки в нем жила тайная надежда, что наряду с проходными стихами, то есть со стихами, которые не несли в себе ни лжи, ни большого откровения правды, ему удастся протиснуть и стихи настоящего общечеловеческого звучания. Однако из ста четырех стихотворений, предложенных вначале для сборника, в окончательный состав его вошли лишь сорок одно. Потому и книжка получилась вся какая-то общипанная, тощая, как колхозная задрипанная курица. Лучшие его стихи остались за ее бортом. А та боль, тот крик его души о нашей проклятой жизни, так и не стали достоянием читателя. Даже название, — а он предлагал их для сборника два: первый вариант: "Крик и шепот"; сказали: "Претенциозно!"; он предложил второй: "Судьба" — опять отвергли: "Не надо фатальности" — даже название сборника заменили расплывчатым и ничего не значащим словосочетанием "Ветры перепутья". Какие ветры, какие перепутья, когда правда представлялась ему единственной достойной дорогой писателя! Вообще сначала, была у него наивная уверенность в том, что трудно будет издать только первую книгу. Потом дело пойдет уже легче, как бы накатом. Оказалось, что тут ни наката, ни колеи не образуется, и всякий раз приходится все начинать сызнова, как в первый раз. А ведь то, что он пережил в своей жизни, то о чем он собирался написать в своей Большой книге, повергло бы многих в состояние шока. Он был убежден, что об аде детдомов, детколоний еще никто по-настоящему, с достаточной степенью правдивости, не рассказал. И эта невозможность писать так, как он думал и чувствовал, осознанная им с такой болезненной ясностью, не оставляла ему на будущее никакой надежды.

Замыслы подрывались на корню. Вторая книга, хитро скомпонованная им из текстов, написанных в разные периоды его жизни, мертвым грузом лежала уже больше года в издательстве. Время уходило, а вместе с ним и жизнь растрачивалась на вещи совершенно третьестепенные. И Нетудыхин, находясь почти на грани отчаяния, писал:

Неправильно живу, неправильно,

Средь суеты, средь мути дней,

Я, современностью отравленный,

Ничтожнейший из всех людей.

Живу рассчитывая, меря,

Молчу и лгу, как все кругом,

И ни во что уже не верю,

И не тревожусь ни о чем.

Двупланово живу, не набело.

Живу вчерне, как жизнь ведет.

А жить бы по-другому надо бы,

Не принимая день в расчет.

Законам стадности послушный,

Влачусь за глупою толпой,

И к боли многих равнодушный,

Дрожу над собственной судьбой.

И снова мучаюсь ночами,

Что по инерции плыву,

И с жуткой ясностью отчаянной.

Вдруг сознаю: да лгу же, лгу!

Но лишь одно я твердо знаю,

Что выход все-таки — во мне, -

Иначе тварь я, тварь людская,

И нет мне места на земле.

Вот в таком состоянии ему и пришлось столкнуться с Сатаной. Ко всем мучившим Нетудыхина проблемам жизнь подсовывала ему еще одну. Вначале почти анекдотическая, она стала вдруг оборачиваться своим зловещим абсурдом. Парадоксально, но расскажи он кому-нибудь об этом знакомстве, его сочли бы за сумасшедшего. А школьные пацаны наверняка бы сказали: "У Тимохи поехала крыша". "Крыша", слава Богу, была пока в порядке, и надо было искать выход.

Ведь что получалось? Что он находится на полном контроле у этого подлеца. Теперь ему придется жить с ощущением, что за ним кто-то постоянно наблюдает. Есть Некто, кто знает о нем больше, чем он сам. И, может быть, даже осознание им этой ситуации в данную минуту он тоже контролирует. Он вездесущ и всевидящ. Он знает его прошлое и, возможно, будущее. Это ужасно. Но в таком случае, рассуждал Нетудыхин, сила его должна быть равна силе Бога. А это не так. Этого просто не может быть. Значит, он не был такой уж всесильный и вездесущий, как пытался это внушить Нетудыхину. Положим, этот Некто все-таки знал его прошлое. Ну и что? Но не мог же он знать, что твориться в черепной коробке Нетудыхина сейчас, в текущий момент. Иначе, зачем бы ему понадобились эти уговоры, этот трусливый шантаж и дешевая агитация? Стало быть, в мыслях своих Нетудыхин был пока еще свободен. По горькому опыту прошлой жизни он знал, что человека можно низвести до твари, убить, но мысль — это единственное, что не поддается контролю и порабощению.

Несколько поуспокоившись и обмозговав ситуацию, он решил, что дело еще не совсем проиграно.

Во-первых, бумага эта паскудная была подписана им в состоянии принятия неимоверного количества допинга. Поэтому процедурная сторона сделки сыграла здесь решающую роль. Сатана нарочно подпоил Нетудыхина до такой степени, чтобы подбить его, утратившего всякий контроль, на подпись. И возможно, сама сделка, в силу таких явно спровоцированных обстоятельств, могла быть денонсирована и объявлена юридически несостоятельной.

Во-вторых, — и это важно, — пусть со всякими оговорками, пусть втайне от других и в робости от себя, но Нетудыхин в последние годы — как бы это точнее и аккуратней сказать? — стал подозревать, что ли, что Бог, видимо, все-таки существует. Ведь Тимофею Сергеевичу временами беспричинно и поразительно везло. Чья-то рука по-диктаторски властно распоряжалась его судьбой. И вспоминая подробности разговора с Сатаной, Нетудыхин интуитивно чувствовал, что ко всей этой истории имеет какое-то отношение и Бог. Какое именно, он не знал. Во всяком случае, догадка эта была им взята на заметку. Но что ему было известно о Боге и Его отношении с Сатаной? Что Сатана — низвергнутый Господом ангел? Вот и все.

Он покопался у себя в книжном шкафу, отыскал два справочника: "Настольная книга атеиста" и "Секты и их вера", купленные им когда-то на всякий случай. Полистал. Ничего они ему толком не дали. Здесь все было в общем и с точки марксизма. И все осуждалось. Последняя глава в разделе "Христианское богословие" из "Настольной книги" так и называлась: "Несостоятельность христианского богословия". Все понятно. О Сатане вообще ничего не было сказано, будто он и не существовал.

Надо было идти в областную фундаментальную библиотеку.

Глава 4.

Между Богом и падшим ангелом.

После усиленных штудий в читальном зале областной библиотеки Нетудыхин прояснил наконец-то для себя картину мира по христианским представлениям. Нет, не то, чтобы он уж совсем ничего не знал, кое-что он знал. Но как-то так все нахватом, однобоко и вскользь. А слушал же в институте курс атеизма и мог уже тогда заинтересоваться проблемами веры. Но слышал ли? Или лекции не достигали его ушей? Скорее так: проходил. Проходил курс атеизма, чтобы сдать экзамен. Сам же он, как дитя пролетариата, разумеется, не верил ни в Бога ни в Сатану. В определенных ситуациях такая позиция, как это ни странно, помогала ему выстоять в жизни. В той среде, в которой он жил, безбожие считалось нормой. В ней каждый готов был на все. И если уж когда вспоминали Бога, то вместе с Его матерью и совершенно по другому поводу… Хотя Нетудыхин, вопреки своему неверию, уже тогда в своих стихах не раз обращался к Творцу. Бог все же оставался для него скорее поэтическим образом, чем тем Богом, которого исповедовал его народ.

Он знал, что, согласно христианским представлениям, Вселенную и человека сотворил Бог. Творил Он шесть дней, на седьмой день отдыхал. Есть у Бога свое воинство — ангелы, представляющие собой светлые силы. Есть их противник и князь тьмы — Сатана. Собственно о Сатане Нетудыхин знал больше по художественной литературе. Каково же было истинное положение падшего ангела в этой небесной иерархии, Нетудыхин представлял весьма смутно. Где-то там за что-то Сатана провинился перед Творцом. И был низвергнут. Но если знания — сила, как сказал когда-то Бэкон, то полузнание — невежество, способное обернуться иногда силой не меньшей. Теперь этот пробел надо было ликвидировать.

Ему открывались странные вещи. Оказалось, что Бог, которого по неосведомленности своей Нетудыхин, хотя и сомневаясь в его существовании, все же считал добрым покровителем человека, был на деле жесточайшим самодержцем. Он изгнал первых людей из рая за ослушание и проклял их со всеми живущими тварями. Первородный грех переходил от поколения к поколению. Снимался он с людей лишь в таинстве индивидуального крещения. Если люди вновь отступали от воли Божьей, грешили, Творец посылал на головы их голод, всевозможные эпидемии, истребительные войны. Содеянный грех и его искупление становились таким образом в этой структуре главными ее элементами. Только за последние пять тысячелетий человечество было ввергнуто в четырнадцать с половиной тысяч войн. Они расценивались как расплата людей за их грехи. Но и мир и экономическое процветание людей, согласно некоторым христианским конфессиям, тоже считались актом Божественной воли. В целом же история человечества рассматривалась как история отношений людей со своим Творцом, вылившаяся в мучительный путь искупления первогреха. Факт наследственной греховности человека разделялся всеми конфессиями христианства, хотя принадлежал он собственно иудаизму.

Нетудыхин эту сказку древних не принял. Не могли люди, по его разумению, отвечать за грехи своих предков. Впрочем, на практике, в самой жизни, в которой он пребывал, в былые годы такая ситуация существовала и считалась естественной — дети отвечали за своих родителей. Но почему Господь сам придерживался этой несправедливой человеческой логики? Перед Нетудыхиным возник вопрос, так и оставшийся без ответа: если совершенный человеком в давности грех — Зло, то допустимо ли Творцу это Зло искоренять еще большим Злом?

Так он вышел на проблему существования в мире Зла и его согласования с идеей благоразумности и всемогущества Творца. Оказалось, что над кругом этих вопросов мир думает уже не первое тысячелетие. Правда, лично Нетудыхину от этого не стало легче.

Протестанты утверждали, что судьба человека заранее предопределена свыше. Поэтому и грехи его, казалось бы, следовало тоже считать предопределенными. В этом варианте спрос был бы произведен с Бога, так как Он самолично и жестко запрограммировал человеку судьбу. Но нет, на практике все выглядело по-другому: судьба оставалась судьбой, а человек только постоянной верою в Бога мог заслужить себе прощение.

Католики и православные считали, что Бог все же даровал человеку свободу и, стало быть, человек ответствен за свои грехи и все сотворенное им Зло. Но опять же возникал вопрос: если человек действительно свободен, то почему он изначально обречен Богом искупать грех своих древних прародителей? И как понимать в этом случае свободу? Почему вообще в мире существует благодатная почва для Зла?

Выход из этого тупика христианство нашло в том утверждении, что Господь, оказывается, при сотворении человека допустил-таки для него возможность совершать моральное Зло. По благости своей и доброте допустил. Так, чуть-чуть, самую малость. Дабы человек мог почувствовать вкус свободы. Но в руках человека эта маленькая оплошность Творца переросла в Зло физическое. Очарование Зла вскружило человеку голову. И опять возникал вопрос без ответа: почему же Господь, при Его все могуществе, обнаружив свою ошибку, не попытался исправить ее?

Разбираясь во всех этих богословских премудростях, Нетудыхин чувствовал, что он вот-вот утонет в них. Он искренно пытался понять план Божий и вдруг натолкнулся еще на одно утверждение, что человеку не дано — опять предопределение! — понять замысел Божий. Удел человека — верить в своего Творца. "Только верою!" — кричал на весь 16-й век Лютер. Вера объявлялась высшей формой человеческой духовности и ставилась над разумом человека. Но полагал ли сам Бог в человеке, когда творил его, установку только на веру? Или все-таки была еще и установка на познание мира? Ибо зачем же тогда человеку разум? Ведь если категориями человеческого рассудка нельзя постичь мир, а вместе с ним и Бога, то стоит ли вообще тогда ставить вопрос о виновности человека? Если Он не полагал в человеке установку на познание мира, то как Архитектор и Создатель наш Он уже заранее обрек нас этим на непонимание Его.

Вопросы без ответов катастрофически множились. Причем одни безответные вопросы тянули за собой новые, еще более безответные. Нетудыхин почувствовал, что ему никогда не выпутаться из этой ситуации и, тем более, — не разрешить ее. И что эти вопросы, возможно, как раз и составляют тот круг вечных проблем, над которыми люди думают из поколения в поколение. Может быть, на них, на этих вопросах, каждое поколение проверяет уровень своего нравственного состояния. Они — как лакмусовая бумага. Может быть, они для этого и существуют. Но принципиально они все-таки нерешаемы.

Христианский догмат о троичности Бога доконал Нетудыхина окончательно. В Символе веры было сказано: "Лица Троицы составляют единое Божество, в котором каждое Лицо, в свою очередь является Богом". Ни понятие "лицо" — какое: физическое? духовное? или еще какое-то? — ни понятие "единство" — тоже какое? — , определены не были. Возможно, с точки зрения формальной логики это утверждение было правильным. Но с позиции человека, взыскующего Бога, оно выглядело противоречивым: одно Лицо распадалось на три самостоятельных: Бог-Отец, Бог-сын, Бог-Дух. Чей дух, Отца или Сына? Или Дух сам по себе, автономный?

Католики утверждали: дух Бога-отца. Православные, не соглашаясь с таким толкованием, добавляли: и дух Бога-сына, они ведь равны и едины. Получался абсурд: или эти духи смешивались, или Троица была уже не Троицей. А с точки зрения психологии восприятия тройственность вообще размывала образ Творца, и этот ляпсус вряд ли мог быть допущен Богом.

Тут нужно было действительно или совсем отказаться от разума, или, подобно Тертуллиану, заявить: "Верую, потому что нелепо". Рационалист по натуре своей, Нетудыхин все же пытался установить среди составлявших этой Триады хотя бы внешнюю логику. Он готов был признать Бога-отца. Как первопричину. И Бога духа святого, точнее — дух Божий. Как производное от Его присутствия во Вселенной. Но оставалась еще одна ипостась — Бог-сын, Христос, — лицо, однажды пребывавшее физически в реальности земной. И все эти три ипостаси считались единым и самостоятельным сущностным проявлением Бога, противореча себе хотя бы уже в том, что они находились по отношению друг к другу в состоянии некоей духовно-родственной зависимости.

Чтобы выяснить положение Христа в этой Триаде, Нетудыхин заказал себе книги об Иисусе, — благо эти редкие издания оказались в фондах библиотеки, — Д. Штрауса, Э. Ренана и А. Древса. Просидел над ними неделю и — основательно усомнился в божественности третьей ипостаси. Христа он воспринял как человека, выдвинувшего новую религиозную концепцию. Иисус объявил смертельную войну Злу, а Бога — единым для всех. И это стоило ему жизни. Единство Троицы, в понимании Нетудыхина, оказывалось мнимым.

Однако во всей этих изворотах человеческой мысли Нетудыхин чувствовал непреодолимое стремление человека снять с себя ответственность за творимое им в мире Зло. Ведь в конце концов, если Бог только допустил для человека возможность творить моральное Зло, то сам процесс злодеяния осуществляет-то человек. И может быть, объективности ради нужно было бы исследовать сначала не виновность Бога, а меру участия человека в творимом на земле Зле. Совершенно очевидно, что две последние мировые войны, одна из которых была еще в памяти людей, и культовый террор отдельных личностей, возникающий время от времени на протяжении всей истории человека, концентрируют в себе наиболее массивные скопления Зла. И усердствует на этом гнусном поприще прежде всего сам человек.

И все же, при явной виновности человека, что-то здесь было не так. Сомнения вызывали сами исходные посылки. Диалектика Добра, и Зла была действительно парадоксальна. Но парадоксальность эта уж слишком отдавала преднамеренностью и установочностью: природа вещей уже потенциально несла в себе возможности проявления обеих крайностей — и Добра и Зла. На что был рассчитан такой набор свойств? На моральный выбор человека? Нет, в чем-то тут Господь перемудрил самого себя. Поведенческая непредсказуемость Его творения оказалась на несколько уровней выше предполагаемой.

Это понимание взаимосвязи между Добром и Злом давалось Нетудыхину с превеликим трудом и во всей своей полноте, по существу, так и не постигалось. Неискушенный в тонкостях веры, он не осознавал в полной мере, что понятия "добра", "зла", "свободы", "истины", на которые он опирался в своих рассуждениях, в логике толкователей христианства имели иной смысл и часто несли в себе казуистический оттенок. Получалось так, что разговор шел как бы на разных языках. Нетудыхин начинал теряться: все вызывало в нем подозрение и становилось сомнительно зыбким.

Но кое-что он все же для себя прояснил четко. В частности, положение Сатаны. Это его руками, руками падшего ангела, осуществляется на земле Зло. Сатана изворотлив и изобретателен. Насквозь прожжен, способен на любую подлость. Он боится креста, даже его условного знамения. Располагает целым легионом всякой мелкой и крупной нечисти: от леших и колдунов до всевозможных демонов и бесов. Изощрен в искусстве искушения. Ведет нескончаемую войну с архангелом Михаилом и его гвардией.

Не вполне выясненным остался вопрос, за что же конкретно Сатана был низвергнут Богом: то ли за совращение человека, то ли за собственную строптивость и гордыню. Но он по-прежнему пребывал во власти Бога, пользуясь той мерой силы, которая ему отпускалась Творцом.

В последний день посещения библиотеки Нетудыхин заказал себе несколько книг по праву. Полистал их, ознакомившись с образцами соглашений и договоров, и вышел из библиотеки с твердой уверенностью дать Сатане бой.

Вечерело. День заканчивался. Городской люд торопился по своим делам. Мир, как всегда, был озабочен повседневностью.

Тимофей Сергеевич шел не спеша, наблюдая за предвечерней суетой. Кучка мужиков у пивной бочки поглощала пиво. Тут человечек расслаблялся от своего дневного напряжения, отдыхал.

"А все-таки, — думал Тимофей Сергеевич, глядя на эту мирную публику, — почему же человек, считая себя существом разумным, проявляет агрессивность и творит Зло?" И опять всплывал перед ним клубок причин и следствий, в которых легко было запутаться.

Неожиданно Нетудыхину стала до осязаемости понятна заповедь, так настоятельно повторяемая Христом: любите друг друга. Чего бы, казалось, проще! И нет ничего более естественней и человечней этой мысли. Но вот же — не любят, стервецы, ни в какую не любят! Наоборот, постоянно делают пакости друг другу. И Бог не предусмотрел механизма в человеке, который бы удерживал его от злодеяний.

Кто-то Нетудыхина окликнул:

— Тимофей Сергеевич!

"Сатана! — подумал он мгновенно. — Ну, паскудник! Не оборачиваться! Пусть орет!" Но не выдержал, обернулся и увидел Сережку Фанина, ученика из 10-а класса и своего студийца. Был рад и подал парню руку, потому что среди прочих его учеников Фанин отличался незаурядностью и Нетудыхин втайне подлюбливал его.

— Здрасте! — сказал мальчишка, улыбаясь. Сережа весь светился изнутри и прытью своей напоминал Нетудыхину чем-то жеребенка-стригунка.

— Я вот что хотел спросить, — сказал он без всяких вступлений. — "Дано мне тело — что мне делать с ним, таким единым и таким моим? За радость тихую дышать и жить. Кого, скажите, мне благодарить?" Мандельштам. Почему тело? Куда же делась душа? Ведь сначала дана душа, а потом — тело?

Нетудыхин посмотрел на Фанина и сказал:

— Нельзя так ставить вопрос, Сережа. Тело и душа сосуществуют неразрывно. Правда, у иных людей душа зарастает таким чертополохом, что ее уже почти и нет как будто. Но есть просто обладатели тел и есть люди-гении. Мандельштам не отличался заметностью своего тела. Но душа, дух у этого небольшого человека были выдающимися. Ты прочитай его стихотворение внимательно. Там дальше и душа появляется. Разберешься — потом поговорим. Мандельштам — поэт не для легкого чтения.

Парень задумался. Он, кстати, сам раскопал Мандельштама и теперь пытался понять его, кропотливо собирая о поэте-мученике даже самую незначительную информацию.

В школьной студии у Нетудыхина таких выпадавших из общего ряда было двое ребят. Вот этот, Сережа Фанин, и еще один — шепелявый, погруженный не по-детски в себя и совершенно неожиданный Дима Хмель. Мир Димы был анимистичным. Окружающее он воспринимал через животных и растения. Животные у него разговаривали между собой, а растения кровоточили и умирали, подобно людям.

В отличие от Димы Хмеля Фанин был несколько отвлечен и неуемно любопытен. У подростков такое наблюдается нередко. Но быстро проходит. У этого — пока не проходило. Он все хотел объять, всем интересовался, и глаза у него горели ненасытно. Еще не было у него своей точки отсчета, но где-то в душе его уже пробивалась струя истинной поэзии. Нетудыхин много ожидал от Фанина и побаивался за его будущее.

Шли рядом, Тимофей Сергеевич со своим неизменным портфелем и слева — Фанин. Доходили до перекрестка. Здесь Нетудыхину надо было поворачивать направо — туда, к себе домой. Приостановились.

— А вообще, Сережа, — сказал Тимофей Сергеевич, — не ставь перед собой вопросов, которых ты не можешь решить. Надорвешься.

Нетудыхин, повернувшись, глянул на Фанина: перед ним стоял, криво улыбаясь, Сатана. Нетудыхин оцепенел. Он долго молчал, соображая, и наконец, сказал веско:

— Скотина! — И медленно пошел дальше.

— Тимофей Сергеевич! Тимофей Сергеевич! — заторопился за ним Сатана. — Ну я пошутил! Могу же я пошутить? Я знаю, что вы расположены к этому мальчишке. Вот я и хотел сделать вам приятное.

— Не тронь пацанов! — сказал Нетудыхин с остервенением.

— А я их и не трогаю. Я же вам говорю, мне хотелось сделать вам приятное.

— Не приближайся, мразь! — сказал угрожающе Нетудыхин. — Ударю портфелем — мокрое место от тебя останется. Что надо?

— Да собственно… разговор надо продолжить.

— С разговорами закруглились: сделка не состоится.

— Тимофей Сергеевич, голубчик, не режьте по живому! Никак не может этого быть! Вы же мне обещали подумать!

— Я и подумал, две недели думал. Сейчас вот наложу на тебя, нечистого, крест — и ты испаришься!

— Тимофей Сергеевич, так нечестно! Мы же должны еще договорить! Ну, испарюсь, — правда ваша, не будет меня. А что же автор будет делать потом? Поставит в неоконченном сюжете точку?

— Это его забота!

— Ах, какая жестокость! Какая неслыханная жестокость! Где же ваше декларированное Добро? А сами-то о душе так красиво пацанам проповедуете, — и такая жестокость!

— Не суши мозги! — зло оборвал его Нетудыхин. — Зачем явился?

— Да все по тому же, по договору нашему. Дело-то надо доводить до конца.

— Конец уже наступил.

— Почему наступил?

— Потому что это все афера! Во-первых, у меня нет текста договора, а он должен быть. Во-вторых, я что-то засомневался в подлинности моей подписи под договором.

— Как?!

— А так, очень просто. Экспертиза нужна.

— Но Тимофей Сергеевич…

— Подожди, не суетись, как голый на морозе! Дальше. Один экземпляр договора — мне! Сейчас же, сию же секунду! — Нетудыхин, не прекращая шагать, протянул в сторону Сатаны руку. — Ну!

— Как можно? Я не ожидал такого поворота!

— Договор! — непреклонно потребовал Нетудыхин. — Мне по праву стороны-соучастницы должен принадлежать идентичный экземпляр договора! Должен или нет?

— Должен, безусловно.

— Так гони же! — Нетудыхин остановился. — Иначе разговора не будет.

Требование было высказано крайне категорично и недвусмысленно. Идущие навстречу им люди обратили на их разговор внимание и подумали: конфликтуют мужики, что-то не поделили.

— Сейчас! Сейчас! Я попробую… Бойцы мои все в бегах… У каждого работы по горло… — Сатана повернулся к Нетудыхину спиной и что-то там шебаршил и причитал. Потом раздался какой-то чисто механический щелчок, и он обернулся, бледный и покрытый мелкими капельками пота.

— Вот, пожалуйста, — сказал он, протягивая подрагивающий лист бумаги Нетудыхину, — ксерокопия. Но все абсолютно то же, что и в оригинале.

— Какая еще ксерокопия?! — сказал нахально Нетудыхин. — Мне необходим только оригинал! Может, я судиться с вами буду. А в суде ксерокс не примут. Да еще и не заверенный у нотариуса.

Бумагу Нетудыхин все же взял и стал ее тщательно изучать. Да, это был тот текст, который Сатана показывал ему в прошлый раз.

— А исходящий номер? — спросил Нетудыхин.

— Какой исходящий номер? — удивленно спросил Сатана, вытирая платком взмокревший лоб.

— Вверху должен быть проставлен исходящий номер, под которым бумага зарегистрирована в небесной канцелярии.

— Ну, Тимофей Сергеевич, это уже бюрократизм чистейшей воды!

— Тогда это не документ. Суд такую бумагу не примет.

— Не надо судиться, Тимофей Сергеевич! Подождите, будет вам оригинал — завтра, даже, может быть, сегодня обнаружите его у себя на письменном столе, если уж такой нетерпеж. Но не ставьте меня в неловкое положение, на вашем месте я был бы более благоразумным.

— Да, конечно! — со злорадством сказал Нетудыхин. — Теперь вы заговорили о благоразумии! Нет, дражайший, до феньки такой текст: "Кроме того, в качестве компенсации за свои труды, Нетудыхину обеспечивается всемерная помощь на его жизненном пути", — процитировал он одно из условий договора. — Выспренне и неопределенно. Обещание ни о чем. Поэтому я объявляю договор недействительным, а сделку несостоявшейся. Все, хана! — Нетудыхин сложил лист договора вчетверо.

— Тимофей Сергеевич! — заорал Сатана на всю улицу, видя, как тот рвет договор на мелкие кусочки.

Сатана явно не ожидал столь резкой реакции со стороны Нетудыхина. Он видел, что Нетудыхин уходит от него, и не знал, что предпринять. Раболепно-подобострастный и одновременно надменный, он стал извиваться перед Нетудыхиным, подобно угрю.

— Не делайте глупостей, Тимофей Сергеевич! Если потребуется, пересмотрим договор. Но не порите горячку. Я, в принципе, готов конкретизировать условия. Каких вы благ собственно хотите?

— Книгу, книгу вторую нужно срочно запустить в производство! — выпалил вдруг Нетудыхин.

— Будет вам книга, будет!

— И чтобы тексты не увечили.

— Постараюсь. Но тут, над этим трудным делом, надо мне самому поработать. Что еще?

— Квартиру. Хотя бы однокомнатную.

— Будет и квартира.

— И в квартиру.

— Будет и в квартиру.

— Машину.

— Зачем? Вам нужны лишние хлопоты?

— Просто я хочу.

— Хорошо, будет. Но я бы не советовал. Потом гараж потребуется…

— Потребуется.

— Хорошо, будет вам и гараж. Дальше.

— Дальше? По-моему, все.

— Прекрасно! Лады! Новый текст договора я подготовлю к следующей встрече. Так уж и быть, зарегистрирую его у Мишки в канцелярии, раз вы такой буквоед. Все? По рукам?

— Подождите. Надо подумать, не продешевил ли я? — Он приостановился. — Книга, квартира, машина, гараж… Бабу я себе сам найду… А пенсион? На свою нищенскую зарплату я не могу себе позволить ничего лишнего. Все расходуется до копейки.

— Положу и пенсион. Пятьсот хватит на месяц? Чтобы не баловать вас излишеством.

— Тысяча!

— Пятьсот!

— А я за такую плату не соглашусь на вашу грязную работу.

— Ну уж прямо — грязная работа! Вы будете также свободно писать, как и писали. Скорректируется только точка отсчета, больше ничего.

— Интересно, как это вы себе представляете?

— Очень просто. Усомнились же вы в том, кто является вашим истинным отцом? Усомнились. И талантливо усомнились, надо сказать. Пора делать второй шаг. В этом духе и необходимо продолжать. Зло должно быть оправдано в своей исторической перспективе.

— В гробу я видел вашу историческую перспективу. Если уж мараться, так мараться за стоящую плату. Иначе я не соглашусь.

— Согласитесь, куда вы денетесь.

— Как куда я денусь? Да не соглашусь — и баста!

— Не согласитесь — другие найдутся. За такие деньги — они мне пятки лизать будут. И не надо мне будет уговаривать их и тратить уйму времени, как это приходится делать с вами.

— Зачем же вы тогда подбросили мне тысячу в стол?

— Ах, вот как! Ну, это для стимула, подъемные субсидировал, если хотите.

— И все-таки — тысяча! — настоятельно повторил Нетудыхин.

— Много!

— Норма!

— Шестьсот, и ни копейки больше! — сказал жестко Сатана. — На сотню выше профессорской ставки. Это мое последнее слово.

— Жлоб! — сказал Нетудыхин. — Вам что, не все равно, шестьсот или тысячу мне платить?

— Нет, не все равно: излишние деньги развращают людей, а вы должны быть постоянно в форме.

— Ладно, — сказал Нетудыхин, — шестьсот — так шестьсот: проживу. Жил же на голую зарплату… Так, и пенсион выхлопотал… И за всю эту муру плата — моя душа. Неравноценный обмен, милостивый государь, совершенно неравноценный!

— Не душа, а перо, — сказал Сатана, упирая особенно на последнее слово.

— А душа моя, где она находится, не на кончике пера? — ответил Нетудыхин. — Да-а, за дешевку вы меня принимаете. Ничего мне не надо! Я пошутил. Мне, как и вам, захотелось пошутить. Могу я пошутить?

— Ну, Тимофей Сергеевич, это уже совсем жестоко! Зачем же тогда было так горячо торговаться?

— А из любопытства. Чтобы узнать, по какой такой шкале вы меня цените. Оказывается, по шкале обывателя. Мелковато. И даже оскорбительно в какой-то степени. Не надо мне этих ваших благ! Человек мне нужен, Че-ло-век! И с большой, и с маленькой буквы. Таких особенно много. Что с ним происходит? Куда он катится? Почему, проживая жизнь, они так и не становятся людьми? Какая нам участь уготована во Вселенной волей Божьей? Вот что меня интересует! А вы мне блага подсовываете. Чихать я на них хотел!

— Тю-тю-тю-тю-тю, закипел, как самовар! А зачем вам эти знания? Сказано ведь: многие знания — многие печали. К чему усложнять себе жизнь? Вы ведь и так уже отравлены собственным даром. Вот и пестуйте его, совершенствуйте. Потому что он ваш конек и планида. Что вам еще надо? Говорите, что я вас оценил дешево. Неправда, Тимофей Сергеевич. Я даю вам то, на что уходит у множества людей вся человеческая жизнь. Вы освобождаетесь от повседневных мелочных забот. Творите, работайте. Разве этого вам мало? Ну, при добросовестной службе, властью вас могу еще наделить. Однако скажу сразу, — дело это грязное. Не советую, для вас оно неприемлемо: вы родились под знаком Водолея и станете навязывать свои идеи другим. А это всегда опасно.

— Не хочу никакой власти, не хочу! — сказал Нетудыхин. — Хочу знать, что ждет человека впереди!

— А тут, в конце концов, особых секретов нет, — с легким раздражением сказал Сатана. — Подумаешь, какие страсти! Как будто речь идет о главной тайне мироздания. Да я могу об этом поведать вам хоть сейчас.

— Не может быть! — удивился Нетудыхин. — Тогда скажите, что с нами произойдет в ближайшем будущем?

— Пожалуйста, скажу. В ближайшие годы предстоит новый передел мира. Во многих странах наступит экономический спад, очень тяжелый спад. Потом мучительный подъем, за ним — спад, потом опять подъем…

— Хэ! — сказал Нетудыхин. — Прорицатель! Тоже мне! Так и я умею прорицать.

— А что же вы хотите, чтобы я вам все в подробностях нарисовал? Тогда вы не по тому адресу обратились. Все в ведении Его. Ему и известно все до мелочей.

Подходили к перекрестку, у которого недавно произошла их роковая встреча. И остановились на том же месте, где столкнулись. Нетудыхин подумал: "Сейчас предложит зайти в сквер"… Но и Сатана догадался, что Нетудыхин унюхал его желание. Однако сказал:

— Может, все-таки перейдем… на ту сторону? Посидим малость, покалякаем. Разговор-то наш не окончен, да и автору удобней будет изложить его в одной главе…

— Нет — сказал решительно Нетудыхин, — в портфеле гора тетрадей непроверенных лежит. Время в обрез.

— Ну, пошли тогда потихоньку, провожу вас домой.

— Зачем? Я сам дойду.

— А вдруг что-нибудь случится?

— Что со мной может случится?

— Ну, мало ли что! Вот случилось же… на этом перекрестке… Сквозняки тут… Дует со всех сторон. Самого на злоключения подмывает…

Разговор становился каким-то мистическим и неопределенным.

— Ладно, — сказал Нетудыхин, смягчаясь, — потопали.

И они пошли дальше. Но теперь уже не спеша, как два мирно гуляющих вечерней порой собеседника.

Глава 5.

Вторая заповедь Сатаны.

Между тем, пока происходил этот нервный разговор, на улице стемнело. Зажглись фонари.

Нетудыхин посмотрел на Сатану. В вечернем освещении тот показался ему совсем сереньким мужичонкой.

— Откровенно говоря, — сказал Нетудыхин, несколько погодя, — у меня сегодня такое впечатление, что вы все-таки не Сатана, а так — мелкий бес какой-то. Что-то я засомневался в вас.

— Ну, Тимофей Сергеевич, напрасно, — сказал Сатана. — Это потому, что вы вдруг резко сменили дистанцию по отношению ко мне. Одним махом приблизились. Сатана я, Сатана истинный. А что до моего внешнего вида, так я уже вам говорил о необходимости соблюдения правил безопасности. Нет, никто и никогда из моих работников не посмеет представить мою персону перед людьми. Это исключено. Карается раскаленным добела железом. Были, правда, отдельные попытки подменить меня. Но не со стороны моих слуг, а со стороны некоторых сумасбродных субъектов вашего рода. Были. Бездарные имитации, должен сказать. И все они оканчивались крахом. Но это так, к слову. А я вот о чем с вами сегодня хотел поговорить, о второй заповеди моего декалога. Вы, надеюсь, первую не забыли?

"Курс обучения Зла мне хочет преподать, паскудник! "- подумал Нетудыхин.

— Что?

— Я говорю, вы, надеюсь, первую заповедь моего декалога не забыли?

— Такое не забывается, — мрачно сказал Нетудыхин.

— Ну и хорошо. Хорошо, что не забывается. Эта заповедь должна войти в плоть и кровь вашу. Но это общая установка, относящаяся, так сказать, к эстетической стороне дела. А я хочу сегодня обратить ваше внимание на технологию реализации Зла. Зло, знаете ли, множеством людей воспринимается в искаженном свете и неправомерно охаивается. Хотя я утешаю себя тем, что поверхностность взглядов среди людей — явление весьма распространенное. Поэтому, учитывая это людское верхоглядство, моя вторая заповедь гласит так: изыщи личину для Зла, но обязательно такую, чтобы она по привлекательности своей могла быть равна обаянию Добра. Да, это важно. Это очень важно. Иначе дело будет загублено на корню.

— А к чему такая упаковка, если Зло, как вы утверждаете, есть Добро?

— Э, Тимофей Сергеевич, люди обычно принимают за золото то, что блестит и имеет желтый цвет. Им трудно понять обратное. Пример тому — вы сами. И забывают, что Зло сопутствует им на протяжении всего их существования. Более того, борьба со Злом сделала их такими, какими они сегодня есть. Именно Злу они обязаны всем тем, что они сегодня имеют в арсенале своих достижений. Но Зло, на их поверхностный взгляд, безобразно, неэстетично, отвратительно. И поэтому они склонны предпочесть Злу Добро. Оно, видите ли, на вид такое мягкое, обтекаемое, приятное и главное, — сладостно щекочет сердце человеку. Для них неважно, что было бы, если бы Добро возвести в принцип существования, — важна сиюминутность и внешнее обаяние Добра. Нашелся однажды один тут и стал проповедовать среди людей — из добрых, конечно, побуждений — любовь и братство. Попытался постричь всех под одну гребенку. Ну и что из этого нынче получается? Что ни любви, ни братства как не было, так и нет. Одно лицемерие и притворство. А его самого распяли — допроповедовался! Надо возвращаться к естественным законам существования.

— Выходит, вы совсем отрицаете роль Добра в истории людей?

— Нет, я этого не сказал. Пусть будет, пусть существует Добро. Для слабонервных. Для тех, кто уж совсем не может без него обойтись. И потом — для меня это чрезвычайно важно, — как противоположность Зла. Чтобы его оттенить, вскрыть реальную стоимость каждой из противостоящих сторон. Иначе получится опять же крайность. Но ведущее место в жизни должно принадлежать Злу. Будущее за человеком сильным, агрессивным.

— Послушайте, — сказал Нетудыхин, не выдержав, — вы несете чистейшую ахинею. Я все-таки оканчивал ВУЗ да и так, самостоятельно, интересовался философией. В ваших высказываниях присутствует какая-то чудовищная смесь махрового социал-дарвинизма и низкопробного ницшеанства. А где же культура, куда она делась? Ведь в конце концов люди же не звери. Культура вытравляет в человеке зверя.

— Возможно. Но вы забыли одно незначительное дополнение: и делает человека еще изощренней. Нет, Тимофей Сергеевич, культура — как мышцы спортсмена: с великим трудом они наживаются и в течение очень короткого времени могут быть дистрофированы. Но если она все же наличествует, ее тоже можно повернуть на службу Злу. И вот тут-то крайне необходимо использовать личину. Ради того, чтобы Зло было воспринято людьми должным образом. Человек должен быть уверен: поступая именно так, он делает правильный шаг. Иного решения у него просто не должно быть. Задача личины — облегчить человеку принятие решения. Это, Тимофей Сергеевич, высшее искусство в нашем деле. Работники мои, достигшие такого уровня, считаются у меня мастерами своего дела. За них уже можно не беспокоиться, потому что они сами постигли великолепие и вместе с тем вселенскую значимость того, чем они занимаются. Конечно, это приходит не сразу. Путь к мастерству мучителен. Случаются даже бунты, отречения. Но, познав однажды хмелящий запах реализованного тобою Зла, никто уже потом к ранее защищавшимся позициям не возвращается. Это как власть, испробовав которую однажды, человеку уже трудно от нее отказаться. Потому что это действительно великолепное зрелище, когда ты волей своей ставишь человека в критическую ситуацию, и он, обычно в обыденной жизни инертный, вдруг начинает на твоих глазах, напрягаясь, преображаться и находит-таки, негодник, решения из совершенно, казалось бы, безвыходных ситуаций. А заставь ты его проделать это самое по-хорошему, путем Добра, — нет, откажется, не захочет. Личина тут — незаменимое средство. Она придает человеку силу убежденности в своей правоте. Хотя многие творят Зло и просто по соображениям личной выгоды, не поднимаясь до каких-то там философских обобщений. Такова психология восприятия Зла человеком. С ней необходимо считаться. Если нам удается путем использования личины поддержать человека в убеждении своей правоты, он идет на самый крайний шаг. Если таковой уверенности в нем нет, он колеблется, юлит. Прогресс движется путем преодоления критических ситуаций. Наша задача — создать их как можно больше.

— Зачем?

— Затем, что другого пути нет.

— А зачем мне ваш прогресс, построенный на костях и крови? Вы знаете, что сказал по аналогичному поводу Достоевский?

— Достоевский, Достоевский… Что-то знакомая фамилия. Где-то я с ней, кажется, сталкивался. Это какой век?

— Прошлый, девятнадцатый. Если считать от рождества Христова.

— А страна?

— Россия.

— Ах, да! Как же, как же, вспомнил: Федор Михайлович! Достоевский Федор Михайлович! Очень даже сталкивался. Ну-ну, так что он сказал?

— Что на страдании одних людей не может быть построено счастье других. Это дичь, "эвклидовская дичь", по определению его героя.

— Мало ли кто что сказал из вас тут, на земле. Тем более такой путаный и тяжелый человек, как Федор Михайлович. Он мне самому много крови попортил. Хотя вел себя очень, очень корректно. Законы Творца выше частных мнений. Они не зависят от воли человека. Плодик-то слопали. Теперь приходится рассчитываться за него гуртом, соборно. Но не надо отчаиваться, с совершенствованием разума вашего, — а Зло, безусловно, совершенствует его, — вы все более освобождаетесь от Его власти. Есть надежда на прорыв. Творец полагается на естественный ряд событий, да Зло этот ряд расшатывает и качественно изменяет. Сегодня мировой порядок стал менее предсказуем. Уровень свободы повышается. И еще неизвестно, куда кривая выведет. Человек должен использовать этот текущий момент, чтобы все-таки постичь, рассекретить Его замысел. А потом, может быть, и внести в него свои коррективы. Ибо кто же лучше знает людей, чем они себя сами.

— Но вам-то, вам-то что до всего этого? Почему вы так печетесь о человеке? Откуда вы знаете, что человеку нужно? Может быть, ему и не нужно знать Его замысел. Хотя, конечно, любопытно было бы. Однако это все же чисто познавательная точка зрения, а не жизненно необходимая. Ну, допустим, мы рассекретим Его машинку, раскрутим. А соберем ли опять? Может, все-таки лучше полагаться на естественный ход ее бытия. Зачем пересоздавать то, что уже однажды создано Другим? Можно ведь и беды при этом несусветной натворить. Поэтому разумней в чужую компетенцию не соваться.

— Нет, Тимофей Сергеевич, нет. Соваться надо. В этом деле все туго связано в один узел. Надо, чтобы получить окончательную свободу. И соваться как можно решительней и энергичней, потому что враги не дремлют. Вы ведь посмотрите, что делается. Если за Его замысел принимать то, чему вас научают отцы церкви, то это, действительно, дичь, как очень точно сказал упомянутый вами Достоевский. Они же утверждают, что замысел Божий не доступен пониманию человека, — так? И сами вместе с тем говорят, что в конце концов на земле со временем, когда свершится Страшный суд, хотя сроки они всякий раз эти отодвигают, воцарится Царство небесное. А откуда им это ведомо после их заверений о невозможности постижения человеком плана Божьего? Им что, Творец оказывает особое доверие и милость, посвящая их в свои планы? Тогда следует говорить, что не все равны перед Господом Богом, но лишь избранные. Опять несправедливость со стороны самого Творца. Но отцы церкви врут, что совершенно очевидно, уводя человека не туда, куда надо.

— Что-то я не совсем улавливаю вашу мысль. Причем здесь отцы церкви?

— Не торопитесь, уловите. Так вот, обыкновенному смертному не на кого полагаться. Он не должен верить ни одной из сторон, участвующей в этой вселенской тяжбе. Моей стороне — можно, почему — я объясню потом. Он должен руководствоваться в своих действиях лишь соображениями личных интересов и собственным разумом. Вот к чему я веду. Почему моей стороне можно верить? Потому что низвергнут я был на землю одновременно и совместно с человеком. В этом деле мы с вами — потерпевшая сторона. И мы должны блокироваться, дабы нам легче было вырваться из этого вечного рабства. Есть, правда, тут еще одна сторона, но о ней — в другой раз.

— Что это за сторона? — настороженно спросил Нетудыхин.

— Звери. И весь животный мир. Они-то уж ни в чем не были виноваты, совершенно. Так: под горячую руку попали и замели их вместе с нами. Теперь, оказывается, будто вина их состоит в том, что я, совращая Еву, принял образ змия. Они, мол, подали мне идею. Абсурд, конечно. Высокочтимый Божественный абсурд, выдаваемый за высочайшую справедливость.

Помолчали, совсем замедляя шаг, так как приближалась улица, на которой Тимофей Сергеевич жил.

— Да, — сказал Нетудыхин, — далеко вы зашли в своей ненависти, очень далеко. Послушав вас, можно подумать, что во всех бедах виноват один Господь.

— Ну а кто же, кто же еще?

— А вы, стало быть, ангел Божий?

— Да. То есть был, но сейчас подвергнут остракизму.

— И продолжаете бунтовать, подбивая на новый грех других и обосновывая свой бунт, так сказать, философски.

— Так не виноват же я, не виноват!

— Виноват, лукавый князь, виноват! За ненависть виноват, за необъективность.

— Чепуха все это, вымыслы! Эх, жаль, что времени у вас в обрез, а то бы я вам рассказал все в подробностям. Тогда бы вы поняли, где собака зарыта.

— Вряд ли это изменит мое отношение к вам.

— Посмотрим. Рано или поздно вы все равно убедитесь в моей правоте. Это не ненависть, Тимофей Сергеевич. Это ситуация, в которую я попал и которую пытаюсь разрешить на протяжении многих веков. Но, кажется, она все же близится к своему завершению. И силою слагающихся обстоятельствам, и частично, пусть это будет нескромно, — благодаря моим усилиям. А вы вот самоустраняетесь, несмотря на все ваши заявления. По-настоящему, вам безразлична судьба человека. Между тем, в этой истории, вся потасовочка-то произошла из-за вас, да-да, из-за вас. Вы — средоточие всех противоречий, всех начал и концов. И без вас, людей, здесь никак не обойтись. Вам так или иначе придется участвовать в разрешении этого конфликта.

— Может быть. Но на чьей стороне?

— На моей, конечно, на моей! Когда вы узнаете всю правду, вы, безусловно, примете мою сторону. Я уверен. Я потому и доверяю вам, что надеюсь именно на такой исход.

— Вы уверены?

— Я так думаю.

— Зря, — сказал многозначительно Нетудыхин. — Вас может ожидать самый неожиданный шаг с нашей стороны.

— Против такой неожиданности у меня есть страховка. Я ведь тоже не лыком шитый.

Помолчали. Потом остановились. И Сатана сказал:

— Итак, Тимофей Сергеевич, запомните мою вторую заповедь: изыщи личину для Зла, но обязательно такую, чтобы она по привлекательности своей могла быть равна обаянию Добра. Достаточно просто и доступно.

— И сколько же у вас вообще их, этих заповедей?

— Десять, Тимофей Сергеевич, десять! Дека-лог!

— Ах, да! Ну да, я как-то даже упустил смысл самого названия. Но почему именно десять? Это связано как-то с библейским влиянием?

— Ну — нет! Моя контора самостоятельная. Просто число десять является наиболее рациональным количеством заповедей, которое способен запомнить человек без особого напряжения. Текст должен быть минимален по объему и предельно насыщен смыслом. Тогда он легко ложится человеку на память.

— Между прочим, — сказал Нетудыхин, — у меня тоже есть заповеди.

— Ну!

— Да. Правда, только две.

— Очень любопытно. И о чем же они гласят?

— Пиши — не оглядываясь, шлифуй — творя, издавай — страшась. Все через тире. Это заповедь общеустановочного характера. А для стихов у меня особый завет имеется:

И каждый стих, как крик души,

Как стих последний напиши.

Сатана подумал, сказал:

— Хорошие заповеди, мастеровые. И отлично сформулированы.

— Хорошие, но трудно выполнимые. Выдавать заповеди вообще намного легче, чем их исполнять. В том числе и ваши. Легко сказать: творите Зло любя и используйте при этом для него личину Добра. Правильно ли я объединил ваши две заповеди?

— Да! Да! — вдохновенно и подобострастно заглядывая в лицо Нетудыхину, сказал Сатана. — Абсолютно верно!

— А попробуй осуществи это на деле — не получится.

— Почему?

— По все тем же причинам: не тот я человек. Я хоть и в Бога, может быть, не верю, да Зла творить не хочу. Не ложится оно мне на душу.

— Подождите, Тимофей Сергеевич, — опять горячо заговорил Сатана, — все утрясется. Ваша душа найдет со временем точку для равновесия. Ну, обманули вас когда-то, выдали вам грешное за праведное. Но сегодня-то вы вполне зрелый человек и самостоятельно можете разобраться, где истина, а где ложь.

— Вы думаете, это так просто?

— Знаю, что не просто. Потому и терплю, и вожусь с вами.

— Нет, нет и еще раз нет! Вот когда я приду к убеждению, что Зло — это Добро, тогда я сам явлюсь к вам — у меня-то телефончик есть — и скажу: берите меня, я ваш. Человек к истине должен приходить собственным путем. А сегодня — нет. Извините, мне пора.

Они остановились.

— Время, время дорого, Тимофей Сергеевич, — сокрушенно сказал Сатана. — Вам ведь не так много отпущено. Ладно, продолжим этот разговор в другой раз. Но чтобы вы не сомневались в моих возможностях, на прощание, сегодня я вам хочу преподнести маленький сюрприз: тетради ваши, что у вас в портфеле находятся, уже проверены.

— Не может быть! — удивился Нетудыхин. Он облапывал свой портфель, пытаясь его открыть.

— Не волнуйтесь, там все в полном ажуре. Нет оценок — дома проставите сами. Честь имею! — сказал Сатана, горделиво поклонившись, и зашагал по тротуару.

Нетудыхин стоял несколько растерянный. "Ну и стервец! Ну и проходимец! — думал он, глядя на удаляющегося Сатану. — На любые трюки пускается, чтобы меня уговорить. Балалайка! Любопытно, как ему все-таки удалось это сделать? Неужели там кто-то сидел у меня в портфеле, пока мы с ним разговаривали? И не натворил ли он в тетрадях какой-нибудь несуразицы?..".

Нетудыхин изо всех сил трахнул кулаком по портфелю и поспешил домой.

Глава 6.

На рыбалке.

Октябрь клонился к исходу. В суматохе рабочих будней Нетудыхин в этом году проглядел, как незаметно совершился переход от лета к осени. Пошел на убыль день. Стало раньше смеркаться, и позже занимались рассветы. Сквер, мимо которого по утрам Тимофей Сергеевич пробегал на работу, с каждым днем все больше оголялся, а на полянах его полотном художника-абстракциониста стелилась палая листва. Резко похолодало на зорях. Но часам к десяти утра солнце прогревало воздух, и иные дни выдавались тихие, безветренные, неповторимо великолепные в своей увядающей красоте.

Вспоминался Пушкин. На ум приходили его пронзительные строки об осени. Нет, никогда Нетудыхину не удавалось дотянуться в своих опусах до такого объемного, почти стереоскопического изображения. Что-то было в душе его городской жизнью загублено. Или, может быть, просто не дано ему. Но к природе он тянулся и любил бывать с ней наедине. После толчеи и транспортного тарарама города, где-нибудь на берегу реки или озера, за удочкой, ему легко дышалось и легко думалось.

Обычно эти поездки за город были связаны у него с рыбалкой. За день до отъезда он запасался червями, очищал их в банке с песком, просматривал свой рыбацкий инструмент. На загородных водоемах в выходные дни, как правило, скапливалось множество городского люда. А летом они вообще превращались в места семейных вылазок. Поэтому для таких поездок Нетудыхин предпочитал дни будние. Чтобы никто не мешал его уединению. И он никому. Два-три рыбака, разбросанные по берегам, может быть, тоже такие же чудаки, как и он, в счет не шли. И день, проведенный у воды, приносил ему блаженную разрядку.

Но в последние недели обстоятельства закрутили Тимофея Сергеевича. Он совсем забыл и о природе, и о рыбалке. И, наверное, не вспомнил бы еще какое-то время, если бы не услышал случайно на перемене разговор двух старшеклассников, бахвалившихся друг перед другом своими рыбацкими удачами. Подумал: "А ведь через неделю-другую клев, пожалуй, уже и прекратится". И тут же решил, что в четверг, свободный у него от уроков, он махнет на рыбалку. Пора ему развеяться. Учебный процесс давно вошел в свою колею, и четверть уже перевалила на вторую половину.

Узнав о намерении Тимофея Сергеевича, Захаровна расщедрилась на кружку перловой крупы для закрыхи. Кузьма, сообразив, что Нетудыхин ладнается на рыбалку, целый вечер обхаживал Тимофея Сергеевича со всех сторон: падал перед ним на спину, толкал и давал по собственной инициативе лапу — Нетудыхин иногда брал его с собой, — но безрезультатно.

— Не мылься, — сказал Нетудыхин, — ничего не получится. Промерзнешь, а потом лечи тебя. Иди на место.

Кузьма не отступал. На рассвете он все еще не без надежды тыкался мордой в ноги Нетудыхину и поскуливал. И только когда дверь за Нетудыхиным закрылась, Кузьма, удивленный человеческой жестокостью, понял, что все его старания были напрасны. Пошел на свое место и объявил голодовку. В знак своего собачьего протеста. Пусть они попереживают, пусть подумают, что с ними произойдет, если он отдаст концы. И кто их будет охранять?.. А Тимофей Сергеевич, спустя час, уже сходил с попутного автобуса и направлялся к знакомому озеру. Начало светать.

От трассы до озера идти предстояло около километра. Местность легким накатом шла вниз, преграждаясь небольшим лесом. Там, за ним, внизу лежало озеро.

Нетудыхин был весь внутренне напряжен. Это напряжение возникало в нем всякий раз, как только он приближался непосредственно к месту рыбалки. Напряжение надежды и вместе с тем сомнения в удаче.

Откуда-то сверху, может быть, с высоты небес, доплыла до него незнакомая мелодия. В сырой утренней тишине она еле пробивалась к нему. Но по мере того, как он приближался к озеру, звучание ее нарастало, и шла она действительно откуда-то оттуда, с небес.

Нетудыхину стало тревожно. Мелодия уходила все выше, взвинчивая нервы, потом медленно ниспадала и снова поднималась, терзая душу и на что-то жалуясь. Что это?

И тут он вдруг увидел на одном из деревьев, в развилке ветвей, игравшего на какой-то дуде человека. Тот самозабвенно тянулся к небу и был в состоянии обалдения. Нетудыхин моментально сообразил — Сатана! Ярость волной всколыхнула Нетудыхина.

— Слазь, сволота! — сказал он и с силой ногой ударил по стволу дерева, словно пытаясь того стряхнуть.

— Не сволота, а как договаривались — Тихон Кузъмич! — сказал с обидой Сатана, кряхтя и осторожно спускаясь с дерева.

— И чего ты сюда приперся?

— Поиграть. Грустно что-то стало. А здесь тихо, никто не мешает. Блаженство.

— Тоже мне, музыкант нашелся, бездарь хромоногая!

— Да уж, инструментом владею в совершенстве. И не чета вам, что вы даже гитару не смогли осилить, — сказал Сатана, спустившись и пряча свой инструмент за пазуху.

Сегодня он был одет в какую-то замызганную до полной истрепанности куртку, в такие же изношенные брюки и походил на лесного бродягу.

— Что это? — спросил Нетудыхин, имея в виду дудку.

— Свирель.

— А говорят, Сатана любит на волынке играть.

— Любил, Тимофей Сергеевич. Да инструмент хлопотный и неудобный в самом прямом смысле. Уже давно перешел на свирель. Немного флейту освоил. На шабашах даже саксом балуюсь иногда.

— Ну? — грубо оборвал его Нетудыхин. — Что надо?

— Поговорить хочу.

— Я же сказал, наш разговор окончен. Считаете, что вы правы — жалуйтесь, куда вы там можете жаловаться. А я на этом поставил точку. — Он опять перешел на "Вы". — Все! Некогда мне: я рыбалить приехал.

— Так и рыбальте, — сказал Сатана, — Я в стороночке посижу, тоже наслаждение.

— Ну да, мешать мне!

— Ни-ни! Ни одного дыха лишнего! Наоборот, буду рад вам помочь. И насадку самую лучшую дам.

Тут Нетудыхин задумался.

— Какую насадку? — спросил он.

— Пожалуйста. — сказал Сатана и протянул Нетудыхину небольшую деревянную коробку.

— Что это? — спросил Нетудыхин.

— Детва пчелиная! — с гордостью сказал Сатана. — Клевать будет на эту штуку рыба — бесподобно.

Нетудыхин заколебался. Он понюхал коробку. Хотя она была закрыта, но он все же уловил тонкий душистый запах пчелиного молочка. Тимофею Сергеевичу еще никогда не приходилось ловить рыбу на такую насадку.

— Ладно, — сказал он, — уговорил. Но условие: не мешать!

— Ну, я же сказал! Я же дал слово! — обиженно говорил Сатана.

— Пошли, — сказал Нетудыхин, пропуская Сатану вперед себя на тропу.

Минуты три шли молча. Потом, наблюдая за прихрамывающей походкой этого странного существа и глядя ему в спину, Нетудыхин сказал:

— И чего ты ко мне прицепился?

— Упали вы мне на душу, — Тимофей Сергеевич, сказал Сатана, — Вы ведь талантом своим мутитесь.

— Ну и что?

— Стало быть, вы мой человек.

— Ну и льстец же ты… Тихон Кузьмич!

— Почему же льстец?

— Потому что на дурака во мне рассчитываешь. Есть громадное количество других пишущих людей. Талантливых, очлененных, так сказать, в своем профессиональном союзе. А ты выбрал меня, совершенно неизвестного. Здесь нет логики.

— А почему же они тогда не написали такое стихотворение, как вы? Мне их членство — до одного места, — сказал Сатана и приостановился, оборачиваясь к Нетудыхину.

— Вперед! Вперед! — сказал Нетудыхин. — Зорьку прозеваем.

— Не переживайте, Тимофей Сергеевич, рыбка будет. Обязательно будет!

Вышли из лесу. Внизу лежало озеро. Рваным покрывалом туман стелился над гладью воды.

— Солнышка бы чуть-чуть, — сказал Нетудыхин.

— Ничего, обойдемся и без солнышка, — сказал Сатана.

Стали спускаться вниз. У Нетудыхина на этом озере было одно облюбованное местечко, и он надеялся застать его сегодня свободным.

Уже выйдя к берегу озера, Сатана неожиданно остановился.

— Здесь, здесь надо ловить, Тимофей Сергеевич, — сказал он, указывая на пустынный берег.

— Мы как договорились? — сказал зло Нетудыхин.

— Молчу, — сказал Сатана. — Но зря вы не соглашаетесь. Там яма большая, и рыбка постоянно в ней крутится.

— Откуда там яма?

— Не знаю. Но яма есть, и все.

Нетудыхин обернулся и посмотрел на место, указанное Сатаной. У берега — ни одной камышинки. И не видно даже следов, чтобы кто-нибудь там рыбалил раньше. Нет, лучше сесть на месте проверенном, тем более, что оно оказалось свободным.

Нетудыхин положил на траву удочки, снял рюкзак и начал распаковываться. Первое, что он сделал, это достал кулек с кашей. Деля кулек по частям, он разбросал кашу в места, где собирался удить рыбу. Сатана примостился недалеко от Нетудыхина и молча наблюдал за ним.

Слева и справа от них располагались заросли камыша. Участок, выбранный Нетудыхиным, был собственно прогалиной между этими массивами камыша. Тут же, у самого берега, доживало свою жизнь полузасохшее дерево, породу которого Нетудыхин затруднялся определить.

Разбросав кашу, Тимофей Сергеевич принялся собирать удочки. Делал он это неторопливо, кладя их на рогачики, поставленные в воде кем-то, удившим здесь рыбу раньше Нетудыхина. Две удочки он зарядил червями, на третью подцепил пчелиную маляву. Посмотрим, что из этого выйдет. И забросил ее ближе к камышу.

Затем он вытащил из рюкзака квадратный кусок поролона, обшитый клеенкой (изделие Захаровны), и, бросив на берег, сел на него.

— Ну, слушаю, — сказал он, глянув в сторону Сатаны. — Что за разговор? Если все о том же, то и не стоит его начинать. — Я же сказал: сделка не состоится. И потом, если честно сказать, я ведь до сих пор по-настоящему не верю в то, что вы реально существуете.

— То есть как?

— А так: не верю, и точка. Вот я — есть. Сижу — рыбу ловлю. И рыба знает, что я есть и боится пойматься мне на крючок. Мы связаны друг с другом. Есть какая-то причинность. И у рыбы против меня имеются свои приемы. А вы кто такой? Пшик какой-то фольклорный. Только таким придуркам, как я, вы и можете вообразиться. Но на самом-то деле вас нет.

— Ну, голубчик Тимофей Сергеевич, это уже совсем нахальство с вашей стороны! Мы же этот этап неверия уже прошли.

— Прошли-то прошли, а я все ж как подумаю — и не верю, что вы есть. Я — есть, — самодовольно сказал Нетудыхин — Возможно, Бог есть. Даже наверное. Есть другие люди. И все мы существуем. А вас — нет. Вас просто нет. Расскажи я тому мужику, — Нетудыхин указал на противоположный берег, — что вон пришел и умащивается, расскажи я ему, что я сижу здесь и разговариваю с Сатаной, он поверит? Нет, не поверит. Потому вас и нет.

— А кто же это сейчас сидит рядом с вами? — Сатана постучал своей костлявой рукой себе в грудь. — Вы что, Тимофей Сергеевич?

— Фантом мой сидит. Вымысел моего раздвоенного сознания. Всего лишь. И никто в нашу тяжбу не поверит.

— А разговариваете вы с кем?

— С собой, дражайший Тихон Кузьмич, с собой.

— Абсурд какой-то!

— А-а, наконец-то. Вот так и вы мне представляетесь абсурдом.

— Есть я, есть! — сказал со злобою Сатана. — Я вам сейчас это докажу.

— Как? — спросил Нетудыхин.

— Подсекайте и тащите настоящего зеркального карпа.

— Э, знаем мы уже эти фокусы, — сказал разочарованно Нетудыхин.

Но вдруг крупно клюнуло, поплавок одной из удочек погрузился под воду, и леску сильно повело в сторону.

— Тяните, тяните! — взволновано и радостно потирая руки, закричал Сатана.

— Не лезь, отродье! — заорал Нетудыхин.

Он стал медленно подводить рыбину к берегу. И точно: поймался крупный карп, притом на пчелиную детву. Странно: карп — рыба донная, и вообще ни на каких козявок не клюет.

Рыбина сталисто отливала своими серебристыми боками. Она трепыхалась, подпрыгивала и была великолепна на фоне порыжевшей береговой травы.

— Красавец! — сказал довольный Нетудыхин, отцепляя карпа и погружая его в сетку, опущенную в воду. И подумал: "Неплохое начало".

— Ну? — сказал Сатана.

— Что ну? — теперь уже в свою очередь сказал Нетудыхин. — Фокусы все это. А может, она и сама клюнула. Что ж я сюда, даром приехал, что ли?

— Эх, и угораздило меня связаться с таким Фомою неверящим! — сказал с досадою Сатана.

— Что?! — сказал угрожающе Нетудыхин.

— А то, что слышали! Это вас нет, уважаемый Тимофей Сергеевич, если по правде сказать. Писателишка называется! Кто вас знает? Где ваш читатель?! В каких справочниках можно отыскать ваше имя?

— Ничего, — сказал спокойно Нетудыхин, — пока знают немногие. Со временем будут знать больше.

— А обо мне — горы литературы написаны. Занесен в самые авторитетные энциклопедии мира. Только вы меня не хотите признать, — сказал Сатана сокрушенно.

— Это все фольклор, мифология — тоже результат раздвоенного сознания. Вы мне на деле докажите, что вы есть.

— Да что ж тут еще доказывать доказанное? Вы же вот ходили в библиотеку наводить обо мне справки?

— Ходил, правда. А как же, надо же знать, с кем имеешь дело.

— Вот-вот, а сами-то меня и отрицаете, даже выписки себе делали обо мне.

Один из поплавков резко дернулся. Нетудыхин вздрогнул и спросил:

— А откуда вам такие подробности известны?

— Как откуда? Служба наблюдения донесла.

— У, сволочи! — сказал Нетудыхин. — Ты смотри, надо же! Следят, как за врагом народа. Нет, Тихон Кузьмич, ничего у нас не получится. Нечистая вы персона, непорядочная. И методы вашей работы дурно пахнут: слежка, подглядывание, шантаж, запугивание — сплошная грязь! Я бы на месте Бога давно вашу артель ликвидировал.

— Э, Тимофей Сергеевич, высоко берете! Не вашего ума это дело. Держит, значит, нужны мы Ему. Есть в том какая-то необходимость. Да и мы при деле, не болтаемся.

— Но у вас, я заметил, тут какой-то и свой личный интерес есть? — сказал спокойно Нетудыхин.

— Имеется, не без того, — ответил Сатана.

— Какой?

— Вы все хотите знать. Вы неуемно любопытный человек, Тимофей Сергеевич.

— Есть такой грех за мной, признаю. Но это помогло бы многое прояснить между нами.

Сатана помедлил, раздумывая, ответить ли на вопрос Нетудыхина или нет. И вдруг сказал:

— В правде мой интерес!

Нетудыхин не понял. При чем здесь правда? С любопытством взглянул на Сатану: еще один правдоискатель нашелся. Сподвижник, оказывается.

— В чем, в чем? — переспросил он, не веря тому, что услышал.

— В прав-де! — сказал Сатана, слогируя слово.

Нетудыхин еще раз посмотрел на Сатану. Тот почему-то учащенно задышал и заметно заволновался. Явная бледность появилась на его лице.

— А в чем же ваша правда-то? — с интересом спросил Нетудыхин.

— А в том, — сказал тихо Сатана, наклоняясь в сторону Нетудыхина и еще больше бледнея, — что мне, лично мне принадлежит авторство идеи сотворения вас! Это вас не шокирует?

Нетудыхин не ответил. Как раз случился клев. Тимофей Сергеевич подсек и вытащил без особой радости небольшого карася. Зарядил удочку, снова забросил и молча сел на прежнее место. Надолго задумался. Молчал и Сатана.

— Доказательства? — жестко спросил Нетудыхин.

— Пожалуйста! — сказал Сатана. — Но я должен в таком случае изложить действительную историю вашего появления во Вселенной. Этого вам никто здесь, на Земле, не расскажет. А я — живой свидетель, один из участников тех давних событий, произошедших до начала всех времен.

— Валяйте, — сказал Нетудыхин. — Любопытно все-таки, на какой еще изворот вы пуститесь, чтобы меня обмануть.

— Тимофей Сергеевич! — сказал Сатана. — Обижаете!

— Валяйте, валяйте — время есть.

Оба закурили. Сатана глубоко затянулся, пустил дым над собой и посмотрел на небо.

Глава 7.

Исповедь Сатаны.

— С чего начать? — спросил он сам себя. — Наверное, с имени. Так вот, Тимофей Сергеевич, первое имя мое, имя, данное мне Отцом, было Сатанаил. Это уже потом меня стали называть Сатаной. Но дело не в этом. За свое долгое житие я переносил множество имен. Как только меня не называли, Люцифером, Дьяволом, Чертом, Лукавым, Вельзевулом — да возвратятся эти имена тем, кто их придумал! — всех их не упомнить. В конце концов, у вас тут, меня стали называть Сатаной. Ну, Сатана — так Сатана. При чем здесь имя до сущности моей?

А было нас у Отца нашего родного восемь душ, считая меня. И руководили мы всей остальной ангельской братией. Жизнь, я вам скажу, Тимофей Сергеевич, была у нас не жизнь, а малина. Необыкновенно чудная. Что ни возжелаем — пожалуйста, нате вам, сколько хотите и чего хотите. Хотя мира-то тогда еще не было такого, как сейчас. В те времена Отец наш был щедр и любвеобилен. Да что там говорить! Теперь об этих временах вспоминаешь, как о сказке. Иногда даже не верится, что эти времена когда-то были. А ведь были, точно же помню. Любовь и мир царили меж нами. И жили мы так, в этом непорочном и чистом братстве, довольно долго. Может быть, жили бы так и до сегодняшнего дня, если бы не этот червь невыносимой скуки, начавший подтачивать наши ангельские души. Заметил я как-то, что братии моей весь этот достаток не в радость. Стала она с какого-то времени им тяготиться и мучиться. Да.

Надо вам сказать, Тимофей Сергеевич, без ложной скромности, что в молодости я был на редкость смекалист и изобретателен. Не знаю, чем это объяснить. Может быть, гены Отца отложились во мне поосновательней, чем у других. Такой вышел. Я, бывало, придумывал и устраивал игры, от которых Отец родной, наблюдая за нами, укатывался со смеху. И все бы ничего было, да скука нас заедала зеленая. Нет, не то слово, — ведь тогда и цвета такого не было, — ну, в общем, такая скучища, что душу от нее сводило, как от судороги ногу. Вот и пришла мне в голову однажды идея сотворить для всей этой скучающей компании что-нибудь такое, что стало бы предметом наших забот и трудов. Нет, речь тогда о вас еще не шла, это честно. Вас я придумал потом. А сначала просто мелькнула в моей бесшабашной голове мысль, что хорошо бы нам всем чем-нибудь заняться. А то ведь лодырничаем, бьем баклуши бесконечно, и в перспективе ничего не вырисовывается.

Кстати, о нашем появлении на свет. Есть две версии, и обе они ходят среди вас. По одной, так утверждают талмудисты, мы появились на свет во второй день творения. По другой, это уже ближе к вашему времени, — на день первый. На самом же деле содеял нас Отец наш еще задолго до сотворения мира сего. Это я вам сообщаю для справки, потому что за долгие века наплели по нашему адресу гору небылиц.

Да. Потом я как-то так стал к этой мысли возвращаться, и постепенно она отстоялась во мне в конкретную идею. Я совершенно четко осознал: если мы и дальше будем пребывать в таком положении, нас ждет развал и крах. Нам чем-то всем нужно было заняться, найти себе заботу, интерес. И я подумал, что неплохо было бы попросить Владыку, чтобы он сотворил для нас существо, подобное нам, но живущее от нас отдельно. И вообще тогда бы появилось что-то новое в нашей жизни.

Я так был обуян этой идеей, что не вытерпел и тут же поделился соображениями своими с единокровным братом моим Михаилом. Тогда он еще не был Великим Князем, а я — Сатаной, и оба мы были равноправными сыновьями Отца нашего. Сказал — не подумал: простофиля же был, наивен. А он, наушник, возьми и донеси на меня Отцу. Почему он так поступил, я до сегодняшнего дня толком не знаю. Может быть, его одолевала творческая зависть, может, страх быть наказанным за такие вольные мысли, — точно не знаю. Но донес Владыке на меня он, негодник. Это мною установлено потом абсолютно достоверно. С тех пор и началась у нас с ним война.

Вот к чему привела меня моя доверчивость: просочилась-таки информация о моей идее к Отцу. Стал он на меня коситься. Других приласкает, поближе к себе, а на меня — все смотрит испытывающим взглядом, все в упор, и молчит: не туда ты, мол, голубчик, лезешь; я тут главный, не тебе здесь идеи подавать.

И пошел слушок меж нами, что недоволен Папаша мной оченно за мои дерзкие мысли. Братья мои ангелы стали от меня отшатываться.

Но иногда Отец и спросит меня, грустно так: что, мол, Сатюня, скучно? Я так прямо и отвечаю: "Жуть!". А чего ж мне врать-то Отцу родному? И опять Он так смотрит на меня подозрительно. Оказалось потом, что Он обдумывал мою идею.

Собрал Он нас как-то всех на совет и говорит: "Я знаю, дети мои, что кое-кто из вас возжелал, чтобы я сотворил для вашего интереса и утехи живое существо, ибо скучно вам стало жить, и мучаетесь вы бездельем. Так это или нет?" Молчат. А Он опять спрашивает: "Так или нет?" И опять молчат. Как на всех собраниях. А я сказал: "Скучно". Владыка посмотрел на меня и сказал: "Твое мнение мне уже давно известно. Меня интересует, что другие думают".

Взял слово Гавриил. Он у нас любит поговорить. Иногда в своем многословии так запутывает мысль, что и не поймешь, о чем же конкретно идет речь. Знаете, приблизительно так: я полагаю, что при определенных обстоятельствах, хотя, конечно, не исключен и другой исход, но вполне может быть, несмотря на то, что… Ну и дальше таким же образом. Словом, он и в этот раз говорить начал витиевато и неопределенно. Владыка не выдержал и сказал: "Гаврюша, короче!" — Тот остановился и сказал: "Вообще-то, если честно, — скучно. Но, конечно, учитывая, что… " — "Все понятно", — сказал Отец и предоставил слово Рафаилу.

Рафаил согласился с тем, что скучно, но при сотворении нового существа просил обратить внимание на то, чтобы это существо, обладая автономным миром, было бы зависимо от Творца. То есть, чтобы над ним можно было всегда осуществлять контроль.

Потом выступил Михаил. Я весь напрягся и стал ждать, что же он скажет.

Он начал издалека. Проанализировал ситуацию, сложившуюся в последнее время в кругу ангелов. Сказал, что многие братья совершенно обленились. С неохотой являются на хор. Некоторые даже, делая вид, будто поют, на самом деле просто имитируют пение, не издавая при этом никакого звука. Это была правда, я сам иногда на хоре сачковал. Вообще, говорить он умел, и говорил толково, поскольку среди нас отличался большой ясностью мысли и умением выделять во всякой проблеме ее основной смысл. По его мнению, именно упадок дисциплины среди братьев-ангелов и стал причиной появления нездоровых желаний и идеи сотворения какого-то нового существа. Любители новшеств и острых ощущений выискивают для своих страстей объект для их приложения. А мы должны в участи своей стремиться прежде всего к всеобъемлющему совершенству. Мы должны в этом совершенстве и радости славить имя Отца нашего во всем Его блеске и величии. Но если Владыка, сказал он в заключении, считает это дело нужным, то для вящей славы Господней мы готовы с радостью принять в нем самое активное участие.

Ах, хитрюга! Ах, льстец словоблудный! О всепожирающей нас скуке он умолчал. О том, что дело у нас иногда доходит чуть не до мордобоя — тоже.

Тут я не выдержал и взял слово сам. А был я тогда, Тимофей Сергеевич, вроде вас: горяч, задирист. И понес, и понес: о том, что обленились все до крайности, отупели, стали заниматься интригами, дрязгами; о беспроблемности как об основном недостатке нашей жизни, и все в том же духе. Тогда они мне простили мою горячность. Потом я не без их усилий был наказан и свергнут с неба.

После моего выступления начался кавардак. Каждый просил слово. Иные несли самую несусветную чушь. Наконец, Владыка прекратил эту бессмысленную дискуссию. Мне он сказал после собрания, подозвав жестом к себе: "Я жду от тебя детальной разработки проекта. Твое выступление пришлось мне по душе".

Я был безумно счастлив и рад. Я не ожидал от Него такой оценки. И все кругом слышали это. И опять с братьями у меня начали налаживаться, как в прежние времена, добрые отношения.

В последующее время я перебрал в своем воображении ни один вариант проекта. Но я не пришел ни к чему лучшему, как предложить Владыке создать существо, в основе которого находилась бы аналогия с нами.

На беседе со мной, проходившей с глазу на глаз, Он твердо и определенно сказал: "Нет, этому не бывать. Быть ему сотворенному по образу и подобию моему", — и даже как-то нехорошо посмотрел на меня при этом.

После встречи Он стал задумчив и мало разговорчив. Видимо, Он усиленно работал над своим будущим проектом. Наконец, наступил день его оглашения. Честно скажу: впечатление было потрясающим. Я впервые осознал по-настоящему гениальность нашего Отца во всей ее глобальности. Все было тщательно продумано, просчитано, выверено и, несмотря на свою суперграндиозность, выглядело изыскано. Как изящная математическая формула. О соавторстве, конечно, о том, что идея-то все же впервые была предложена мной, забыли. Все восхищались величием и мощью замысла Творца. И были рады предстоящему делу.

Проект не обсуждался. Он был доложен со всеми своими астрономическими выкладками, и через некоторое время началось его претворение в реальность.

Шесть дней все мы пахали на полную выкладку. Как рабы. Одним словом, происходило все то, что стало потом предметом повествования книги "Бытие". Хотя там излагается два варианта сотворения. И оба меж собой перепутаны. Документ-то передавался из века в век, вот переписчики и накуролесили. На самом же деле никаких двух вариантов не было. Работали шесть дней подряд. На шестой сваяли вашего прародителя. Нарекли Адамом, что значит человек. И поселил его Владыка в Эдем, специально для него предусмотреном заранее, как я это понял потом.

Да, вдохновенные дни мы тогда пережили, счастливые дни. Однако вашему родителю в раю скучно одному почему-то стало. Ни звери, ни птицы его не радовали. Вот и решил Господь сотворить ему женскую половину, из его же ребра. Так размножают лозу винограда от черенка. Мы еще долго препирались, какое ей имя дать. Но Адам сам окрестил ее Евой. И Батя сказал: "Пусть. Ему же с ней жить…".

Потом случилось то, из-за чего я оказался здесь, среди вас. Адаму и Еве жилось в Эдеме, что называется, как у Бога за пазухой. А мы наблюдали за ними, и Владыка тоже.

Однажды как-то Он меня подозвал и говорит: "Ну что, Сатюня, ты доволен?".

Что я мог сказать? Конечно! Кроме того, вокруг нас еще лежал непознанный мир, и перспективы на будущее были самые радужные. Оказалось, не ради любопытства Он со мной завел этот разговор.

"Знаешь что, — сказал Он, — надо бы проверить наше творение на надежность. Я там, в центре сада, посадил дерево одно, Древо познания. И запретил им рвать с него плоды. Пока они его не трогают. Но у меня нет твердой уверенности, что они будут вести себя и дальше так. Надо бы испытать их…".

Позже я понял: эта мысль пришла к нему не случайно. Она тщательно была им продумана раньше и являлась собственно частью Его проекта, но когда он мне высказал ее, она мне показалась возникшей самопроизвольно.

Замысел Его был прост: я должен под любым предлогом попытаться уговорить ваших прародителей нарушить Его запрет. Я подчеркиваю: под любым предлогом, Он так и сказал. На искушение Он мне отпустил три попытки. Если они в этих трех попытках устоят, я обязан оставить их в покое и доложить Ему подробности разговора: как они будут реагировать на мое совращение, чем мотивировать отказ или согласие.

Придумали тут же совместно план испытания. Вариант моего явления к ним в обычном виде отвергли: люди могли догадаться, что это провокация со стороны Творца. И явился я к ним в обличии змия.

Я начал с Адама. Но почему-то сразу почувствовал, что с этим типом у меня ничего не склеится. Слишком он выглядел законопослушным, слишком рассудительным. Уговоры на него не подействовали. Первая попытка не у далась. И тогда я переключился на Еву.

Ах, Тимофей Сергеевич, история, я вам скажу, — вещь совершенно непредсказуемая. За многие века моей горемычной жизни я тут такого насмотрелся, что не приведи это видеть еще раз. Рехнуться можно. Иногда какая-нибудь мелочь, чепуха потешная, какой-нибудь конь деревянный или яйца куриные становятся поворотным моментом в ее движении. Да что там яйца! Неуместно сказанное слово, жест могут оказаться для истории роковыми.

Вот и в тот раз оно как-то так случилось не совсем ожидаемо. Сначала она отказывалась пробовать плод. Наотрез отказывалась. Я совсем пал духом: не получится, не исполню я задание Творца. Меня ждал провал. Какая досада! А хотелось послужить Владыке рьяно, со всей своей сыновней преданностью.

Она сказала, что Творец запретил даже прикасаться им к этому дереву. Тут я понял: надо заходить с другой стороны.

Я стал извиваться у ее ног и расхваливать на все лады ее женские прелести. Она расцвела в улыбке. И была в самом деле очаровательна. Я даже удивился: из ребра ведь, стервоза, а такая красивая получилась, надо же! И тут я сделал очень грамотный ход, я поймал ее на честолюбии.

"Да, ты действительно прелесть! — сказал я. — Но до полного идеала тебе не хватает такого же прекрасного ума. Плоды древа познания восполнят тебе этот недостаток. Вкуси их — и ты будешь совершенна, как Бог.".

Она задумалась. Потом протянула руку к древу и слегка коснулась его своим изящным указательным пальчиком. На секунду ей стало дурно. Как она говорила потом, в ее глазах потемнело. Но первый шаг был сделан, и она была жива и невредима. У меня появилась зыбкая надежда на успех.

Словом, уломал я ее все-таки, голубушку, расколол на первый плод. И видит она, что ничего, жива. И даже фрукт вкусный оказался. И тут уж она позвала Адама. Тот тоже нерешительно сначала, но причастился. Задание было выполнено.

Я хотел сразу доложить о результатах эксперимента Творцу, но почему-то — я не знаю сам, почему, — мне стало грустно за них. Я подумал: в сущности, они же должны были быть моими детьми, а не Его. Ибо мне, мне лично принадлежало авторство идеи сотворения этих существ! Да, Он углубил, разукрасил мою идею — все это так. Но Он и скрыл от мира мое имя, низвел меня до простого советчика. И я решил не говорить Ему правды, ибо кто же пожалеет этих наивных существ, как не я, который их замыслил.

Я сказал Ему, что ни на какие уговоры они не клюнули. Он был доволен.

К вечеру он пошел прогуляться в саду, а заодно взглянуть на Адама и Ему, чем они там занимаются. И вернулся оттуда вскоре весь бледный и трясущийся.

Позвали меня. Я понял: произошло что-то непредвиденное. Возможно, за мной кто-то подсматривал, когда я разговаривал с ними.

Я никогда Его таким не видел. Он был весь одно возмущение. Тряслась борода, тряслись даже губы. Хотя Он старался совладать с собой. Но теперь я думаю, что это все-таки была игра, Его гениальная игра.

Он долго и тяжело молчал, возбужденно дыша. Потом спросил, глядя мне прямо в глаза: "Почему они сшили из листьев смоковницы себе одежды? Ты мне можешь это объяснить?".

Я молчал.

"Зачем ты меня обманул?" — спросил Он сокрушенно.

Я сказал Ему правду: "Мне их жалко стало… ".

"Но ты же посулил им мое совершенство!".

Стоило ли мне говорить о том, что я это сделал лишь потому, что мне очень хотелось угодить Ему.

"Ты обрек их на смерть! — уже кричал Он. — Ты разрушил мой замысел! Ты понимаешь, что ты натворил? Теперь мне все нужно переделывать!".

Мне нечего было возразить. Он уже забыл в пылу гнева, что, когда мы обсуждали с Ним план испытания, то речь шла о любых предлогах, которые могли бы этому делу споспешествовать.

Я пал ниц и сказал:

"Прости, Отец, я виноват!".

А Он опять закричал и замахал руками:

"Нет! Нет! Теперь ты будешь наказан их сообществом! Ты вечно будешь пребывать с ними, пока они сами не дойдут своим собственным умом, что нет в мире ничего выше Добра и Любви! И это будет искуплением твоей вины передо мной и твоими братьями! Другого пути я для тебя не вижу! Пошел, пошел отсюда! Эй, дети мои, уберите этого нечестивца с моих глаз!".

И меня низвергли сюда, в эту юдоль печали. А я так полагаю, Тимофей Сергеевич, что это все Им было инсценировано специально, чтобы устранить меня как автора идеи.

Между прочим, был один момент для практического соавторства, когда Он ваял вас из глины. Я предложил ему вариант: я творю тело человека, Он — душу. Так нет же, не согласился, не захотел. Сказал мне: "Не мешай! Твоя работа еще впереди…" Почему Он тогда так сказал? Значит, Он наперед знал, чем дело кончится. А теперь что получается? Когда человек умирает, душу Он забирает Себе, а тело оставляет мне. А зачем оно мне, одно тело? Мне весь человек нужен, ВЕСЬ, а не часть его! Дележ по принципу: отдает мне Боже, что Ему негоже. Хотя сам потом пустил утку, что, когда Он сотворил вам тело и пошел за душой, я, мол, в этот момент оплевал человека. А Он пришел и вывернул его наизнанку. И теперь-де из-за моих плевков человек отягощен всякими болячками. Враки это все! Очернить меня старается. Не было ничего подобного! Навет один!

Я скажу вам больше, Тимофей Сергеевич. Тут, у нас, на днях, совет состоялся. И меня пригласили чуть не в качестве обвиняемого. Так они, камарилья паскудная, во главе с этим хитроумным Михаилом, знаете, какой вопрос выдвинули на обсуждение? "Причины упадка промысла Божьего на земле и пути их устранения". Во! Да. Черноту такую понесли, что даже мне дурно стало. А Мишка — так тот вообще отвязался. Зло, говорит, творимое Сатаной, — это раковая опухоль на здоровом теле Добра. Но опухоль слишком разрослась. Человек под тлетворным влиянием Сатаны обнаглел настолько, что объявил себя хозяином природы. Храмы и святилища пустеют, разор и скверна нарастают на планете с катастрофической быстротой. Сатана, мол, как предводитель темных сил слишком далеко зашел в делах своих, стал допускать вещи, непозволительные-де с точки зрения обеспечения преобладающего влияния нашего Владыки. Демагог! Формой уничтожения не в меру обезбожившего человека он предлагает избрать атомную войну. Чтобы выжить всю нечисть до основания, дотла. Представляете? И уж потом, на очищенной планете, слава Отца нашего, мол, воссияет с новой силой и мощью. Некоторые, правда, возразили против такого предложения. Давайте, говорят, второй всемирный потоп устроим. А то ведь вместе с человеком погибнут и остальные твари. Творцу будет лишняя работа. Владыку, видите ли, они жалеют, лицемеры! Но о человеке никто из них не подумал. А я сказал: чушь Мишка несет. И стыдно ему, стоящему у трона Господня, не знать, что ни одно так называемое злодеяние, содеянное мною на земле, не делается без ведома Отца нашего. Михаил просто слишком далеко зашел в своей ненависти ко мне. Если называть вещи своими именами, то команда его обленилась, и требование об уничтожении человека объясняется только той психологической усталостью, которая сопутствует жизни с абсолютным достатком и ничегонеделанием. Я сказал, что творить мир сызнова — это безумие, ибо будут утрачены все достижения жизни. Все придется начинать сначала. Кроме того, совершенно неясно, как поведет себя планета после большого количества термоядерных взрывов. Надо Михаилу усилить работу со своими кадрами. Надо заняться делом добросовестно и активно, а не перекладывать бумажки с места на место в своей канцелярии и не ошиваться часами у трона Создателя. Владыка, между прочим, искоса посмотрел на меня. Я сказал, что интересы дела, которым мы, все здесь присутствующие, живем, вынуждают меня быть принципиальным и предпочесть преданность делу верности догме. В конце концов, на все есть воля Божья.

И они сели в лужу. Они думали, что они меня так возьмут, на Бога! Нет, не пройдет им этот номер, кочергу им раскаленную в задницу! Теперь они что-то там затевают и все шушукаются меж собой. И увиваются возле Владыки, обхаживают-облизывают. Но я тоже кое-что придумал…

Вот такая история, Тимофей Сергеевич. И тянется она, как видите, до сегодняшнего дня. Теперь Он утверждает, что в Эдеме человек разрушил предустановленную Им гармонию. Содеянный грех-де исказил истинную природу человека. А зачем собственно было вообще садить там это злополучное Древо познания? Чтобы создать прецедент для последующего искушения человека, а? Кто-нибудь мне может это членораздельно объяснить? Нет разумного ответа, нет. Конечно, это Им все еще в задумке было намеренно спланировано. И одним выстрелом Он убивал сразу двух зайцев: навсегда устранялся я как соавтор и человек попадал в положение вечно зависимого, отягощенный комплексом вины и неполноценности.

Такова моя правда, Тимофей Сергеевич. Хотите верьте — хотите нет. Впрочем, по этой истории имеется масса документов. Но за давностью времен они основательно перевраны и скрыто в них главное — то, о чем я вам поведал. Одним словом, проклял Он и меня и человека. А землю сделал уделом наказания нас. Поэтому я и утверждаю, что мы вместе являемся пострадавшей стороной. Хотя у меня положение сквернее вашего, Тимофей Сергеевич. Никудышное, можно сказать, положение. С одной стороны притеснен навечно Отцом за строптивый ум свой, с другой — у братьев в немилости. Да и вы, люди, мне не верите. Ах, если бы я знал тогда, куда заведет меня эта идея, если бы я знал! Истинно сказано: инициатива всегда наказуема.

Со стороны леса показался рыбак. Он явно направлялся к ним. Сатана умолк.

— Бог помощь! — сказал мужик, подходя к ним сзади. — Как клев?

— Да ничего, — сказал Нетудыхин, — клюет помаленьку. — Мужик немного постоял, понаблюдал за поплавками Нетудыхина и пошел дальше вдоль берега выбирать себе место для ловли.

— "Бог помощь!" — передразнил его Сатана и со злостью плюнул ему вслед.

У Нетудыхина опять что-то поймалось.

Глава 8.

Куку, Тимофей Сергеевич, куку!

— Да-а, — сказал Нетудыхин, — сюжетик! Закрутили вы его со всей своей дьявольской изощренностью. Попробуй разберись, где тут правда, а где ложь. Но враль вы, Тихон Кузьмич, бесподобный. В вас погиб великий актер.

— Почему же враль?

— Потому что чушь это полнейшая. Вы игнорировали все и всех: Ламарка, Дарвина, Галилея, Ньютона, Эйнштейна, всю космологию — словом, как будто люди ни о чем и не думали. Наука же говорит о другом.

— Наука! Много вы знаете! — сказал раздраженно Сатана. — Можно подумать, что она возникла благодаря вашим усилиям. Он и науку вашу запрограммировал в вас. Как путь познания.

— Ну да, — сказал Нетудыхин, — прямо все до тонкостей предусмотрел. Тогда выходит, что в мире все предопределено.

— А что же вы думаете, что вы свободны? Свободны, конечно. Но в рамках этой Его предопределенности. Муха тоже свободна, когда она находится в полете. И она уверена не менее вас, что могла бы при желании долететь до луны. Но ей недоступен уровень понимания, свойственный человеку. Почему же вы считаете, что вы можете достичь уровня понимания Творца? Может, Он и эту вашу самоуверенность запрограммировал в вас. Как тормоз. Как ограничитель. Дабы вы не пытались в интеллектуальном отношении стать вровень с Ним. Кстати, муха сотворена раньше вас — и потому она старше, должна быть опытней.

— Вздор! — сказал Нетудыхин, невольно улыбаясь. — Ведь мы же сотворены по образу и подобию Его! А что муха? Насекомое, да и только.

— Вот потому Он и сотворил вас по подобию своему, чтобы вы возомнили о себе и заработал тормоз. Внешнее сходство еще не означает внутреннего равенства. Внешне люди как будто все одинаковы, а ковырни внутри — во многих зверя обнаружишь. Своей самоуверенностью вы уподобляетесь скорее даже не мухе, а петуху, который, кукарекая на утренней зорьке, думает, что день начинается благодаря его кукареканью. Между тем, все намного жестче и предопределенной: притязания вашего разума ограничены заложенной Им в ваш мозг программой. И характеристика параметров ее известна только Ему одному.

Помолчали.

— Это еще нужно доказать, — мрачно сказал Нетудыхин, отрываясь взглядом от запрыгавшего поплавка.

— Подсекайте! — закричал Сатана.

Поплавок нырнул под воду. Но рыба сорвалась, ушла.

— Эх! — сказал с досадой Сатана. — И подсекать-то вы не умеете! Такая рыбина сошла!

— Откуда вы знаете, какая?

— Знаю.

Снова замолчали. И молчали долго, наблюдая за поплавками. Потом Сатана сказал, возвращаясь к прерванному разговору:

— Тут нечего доказывать, Тимофей Сергеевич. Ваша логика зиждется на причинно-следственном принципе. По аналогии вы полагаете, что и все мироздание сотворено по этому закону. Но ваш примитивный детерминизм лежит только на поверхности. В глубине — взаимосвязи и механизмы совершенно иные.

— Какие? — с любопытством спросил Нетудыхин.

— В том-то и секрет, что знание это дано только Ему, — сказал Сатана. — Я этот узелок уже не одно тысячелетие распутываю. Подозреваю, что он завязан по какой-то сверххитрой схеме самозапутывания: чем больше ты его распутываешь, тем он больше самопроизвольно запутывается. Подход надо изменить, подход! Не та технология. Вопрос, по-моему, состоит в том, что его надо распутывать, учитывая его особенность самозапутывания. Вот в чем загвоздка! Поэтому я и пытаюсь объединить наши усилия совместно. А вы не хотите, артачитесь. Даже за плату не хотите. Считаете это низким, безнравственным. Ну, хорошо, пусть будет по-вашему. Я готов уважать вашу точку зрения. Давайте тогда заключим союз на других основаниях, по идейным соображениям. Парень-то вы ведь мой, обезбоженный парень. И место вам в моих рядах. Иначе мы до окончания дней своих так и останемся у Него в вечном рабстве. Почему бы вам, скажем, не взять для начала хотя бы этот же самый сюжет, сообщенный мною вам без всякой утайки? Поведайте людям правду-матку. А я помогу вам, помогу с дорогой душой. В конце концов, люди должны знать, что не Он, а я, я первым подал идею сотворения вас. И что, кроме библейского, фальсифицированного варианта возникновения человека, есть еще и настоящая, истинная его история.

— Э-э, нет! — сказал Нетудыхин. — Я в ваш вариант не верю. Все это очень сомнительно. Чтобы быть объективным, надо бы выслушать и другую сторону, то есть выслушать и Его, что невозможно. Поэтому писать нужно о ваших злодеяниях на земле. О том, куда вас завела ваша гордыня и какое колоссальное Зло вы приносите людям.

— А с чьего указания? — обозлясь, парировал Сатана. — Вы что, Тимофей Сергеевич? Это же звенья одной цепи! Ничего не делается без Его воли! Не будьте наивными! Весь этот треугольник — Бог, я, человек — скреплен намертво. Изменение одного угла немедленно вызывает изменение двух других. Именно деспотизм Его привел меня к тому, что я перестарался при совращении человека. Раб я был, раб! Мне хотелось во что бы то ни стало сделать Ему приятное. И это желание исходило из рабской моей психологии, которую Он посеял во мне и братьях моих ангелах. Не будь во мне такой рабской, услужливой психологии, не сотворилось бы Зла. Ведь ваши прародители вначале отказывались от вкушения злополучного плода. И отказывались упорно. Но ситуация из-за моей холуйской преданности Ему была обречена изначально на определенный исход. Я много думал об этом.

— Это по вашему истолкованию она была обречена на определенный исход. А по-моему, вы так усиленно старались не потому, что жаждали услужить Творцу, а потому, что Он ваш проект отверг. Вот вы не без злорадства и попытались Ему доказать, что Его вариант проекта тоже не совсем идеален. К несчастью, вам это удалось.

— Правдоподобное предположение, но далекое от истины. Уверяю вас, мной руководило одно лишь искреннее желание послужить Отцу со всем своим сыновним тщанием. Ничего больше. Я совершенно не предполагал таких жесточайших последствий: и для себя, и для вас. С расстояния сегодняшнего дня и всего пережитого опыта, вам, конечно, легко судить. И все же я вам скажу одно: повторись эта ситуация сегодня, все было бы совершенно по-другому.

— А я сомневаюсь. Я не верю вам. Что-то вы мухлюете здесь. Не так это было, не так. Я даже допускаю, что идея сотворения человека действительно сначала пришла на ум вам. Может быть. Ну и что? Вы же Его дитя! Потому вам нечего было тягаться со своим Родителем, тем более что во всех подробностях идею осмыслил-то Он. Вам нужно было великодушно покориться, памятуя Его право старшинства над вами. И все стало бы на свои места. История могла бы пойти по совершенно другому пути.

— Да? Ишь, вы какой рассудительный! Я бы посмотрел на вас, если бы вы какую-то идею выстрадали сами, а потом у вас кто-нибудь взял бы да и тяпнул ее, — чтобы вы тогда запели?

— Вот-вот, тут-то вы и взбунтовались и упали в гордыню за свои таланты. Это чувствуется даже сейчас. Вам, если объективно подойти, надо морду сегодня бить за ваше совращение человека. Вы коварством и хитростью подбили его на преступление, за что и сами пострадали. А теперь, в обиде на Творца, на земле вы порочите Его перед человеком, а там, на небе, — человека перед Ним.

— Бред! Повторение прежних обвинений, которые я выслушиваю уже на протяжении многих веков! Положение мое действительно сложно, но миссия моя благородна: не будь меня, вы бы все тут попередохли в благости своей. А так — ничего, в форме, хотя и не совсем бойцовской, но держитесь.

— Ха! Какой парадоксальный выверт! Это же надо: человечество сегодня еще здравствует благодаря вам, Сатане! Нет, любезный благодетель, чушь несусветную вы несете. Нечистая вы особь. Поэтому лучше уж я буду довольствоваться тем, что мне Господь отпустил. Это, знаете ли, надежней.

— Но вы же лично не верите в Него!

— Я еще сам не знаю, верю я в Него или нет. Но вас, прохвоста, я отрицаю. И не хочу оказаться в очередной вашей авантюре в роли сообщника. Довольно одного раза.

— А правда, правда, к которой вы так тщетно стремитесь и которую так ревниво пытаетесь отстоять в своим опусах, — что будет с ней? Я ведь вам открыл настоящую правду!

— А правда ли она?

— Безусловно, правда!

— Это ваша правда. А я позволю себе усомниться в ней. Может быть, у Творца была идея создания разумного существа еще до вашей инициативы. Вы же со своим предложением просто послужили Ему всего лишь внешним толчком для ее реализации. Могу я это предположить хотя бы гипотетически? Могу. Ведь все так осмысленно, все так тщательно просчитано. На такую работу требовалось уйма времени. А вы безапелляционно настаиваете на собственном авторстве. Или вы полагаете, что вы талантливее Творца?

— Ну и бесенок же вы изворотливый, Тимофей Сергеевич! Мне жаль, что мы никак не можем найти общий язык.

— И не найдем. Ибо положение ваше крайне неопределенное и, по существу, темное. Кого вы здесь, на земле, представляете: себя или Бога? Или, представляя все же Его Божественную волю, вы тем не менее, под этой крышей, пытаетесь реализовать собственные интересы, а? У меня вообще есть твердое подозрение, что вы просто метите на Его место. Вы неимоверно честолюбивы, завистливы, считаете, что вас обделили; отсюда — ваши притязания.

— Да-да-да-да-да, хам! Сплошное скопище самых омерзительных черт! Не дитя Божье, а чудовище, неизвестно какого происхождения! А вы, вы, люди, не навешиваете ли вы мне собственные грехи? Ваши вожди, фараоны, диктаторы, цари, лидеры, ваши герои из века в век тщатся достичь во что бы то ни стало положения Творца. И обходится эта игра вам в миллионы жизней таких же как и вы людей. Игра в Господа Бога, в вождизм! В древности вы даже объявляли себя Богами. Сегодня поумнели: вы просто отвергли Его. Но не потому что не верите в Него, — многие втайне все-таки верят, я знаю, — а потому, что сами вы жаждете вознестись до Его уровня и занять Его место. Что, неправда? Факты? Им несть числа: вся ваша история пропитана кровью и усеяна трупами в борьбе за этот трон! Причем грехи свои вы стараетесь свалить на меня. Так где же объективность? Кто куда метит и кому свойственно неимоверное честолюбие? Нашли лазейку: Сатана во всем виноват! Нет, головастики мои двуногие, у каждого свои грехи и нечего их перекладывать с больной головы на здоровую. Бараны вы, и ведете себя подобно стаду баранов! А чтобы чувствовать себя значимыми, вы, для собственного успокоения, понавыдумывали кучу всяких бессмысленных теорий. Человек с обезьяной произошел от одного прародителя! Вселенная образовалась из "ничего"! О, какие мы умные! О, что мы знаем! Да здравствует наш великий разум! Но значимость ваша мнима, а знания однобоки и ущербны. И мне горестно сознавать, что я, по воле Божьей, обречен здесь толкаться среди вас, ничтожеств муравейных!

Он поднес зажигалку к сигарете, но сигарета почему-то не загорелась. Сатана смял ее, со злостью выбросил и плюнул. Достал другую. Наконец, закурил.

Молчали. Пошумливал слегка камыш. Где-то вдалеке еле слышно тарахтел трактор.

Это обвинение Сатаны на какое-то время вдруг вывело Нетудыхина из прежнего состояния уверенности в своей правоте. Он почувствовал, что в аргументах Лукавого есть горькая доля правды.

— Не знаю, не знаю, — сказал он. — Над всем этим нужно основательно размышлять. Во всяком случае, что касается вашего авторства, то разбирайтесь вы там с Богом между собой сами, кто из вас истинный создатель. Я лично не хочу оказаться среди вас крайним. Хватит того, что вы на Иове экспериментировали: чуть мужик преждевременно дуба не дал. Так что, Тихон Кузьмич, какими соблазнами вы ни принаряжайте свою философию, как ни агитируйте, с вами сделки быть не может. Решение это мое бесповоротно.

— Э, Тимофей Сергеевич, не думал я, что вы такой трусоватый. Я полагал, что вы человек великой дерзости.

— То есть? Что стихотворение написал такое безбожное, что ли?

— Не только. Хотя и это тоже.

— Ну, это уже мои личные отношения с Творцом. Не вам в них ковыряться. Вы лучше занимайтесь тем, что Он на вас возложил.

— Я и занимаюсь. Но зачем же вы меня тогда столько за нос водили? Я ведь надеялся на вас. И столько сил потратил.

— Кто кого водил?! Ты смотри! Это вы ко мне прицепились, как репей. Поначалу я, конечно, был шокирован. Существо-то вы неординарное. Теперь понял, что вы за тип. И никаких отношений с вами иметь не хочу.

— Ишь, как вы запели! Подначиталисъ всякой гадости, хлебнули духа Божьего! А я вас в психушку упеку! — зло и ехидно сказал Сатана.

— Не пройдет вам этот номер, — спокойно сказал Нетудыхин. — По этой части я, слава Богу, абсолютно здоровый. Полнейшая норма.

— Ничего, — сказал Сатана, — мне и для здорового найдут там местечко. В том-то и дело, что здоровый будет находиться среди больных.

Эта угроза несколько все же насторожила Нетудыхина. Ему давно были известны случаи, когда люди совершенно здоровые оказывались в психбольнице.

— Ну и подлое же ты существо! — сказал он, с презрением глядя на Сатану и еле сдерживая закипающую в себе злобу. — Ты знаешь, что я тебе скажу? Если Бог мне не даст сил перенести психбольницу, я покончу с собой! Я не дам себя довести до скотского состояния. Пусть Он мне простит. Но эта смерть будет лежать на тебе, выродок! И тебе придется перед Ним отчитываться! Уразумел, скотина? Он с тебя спросит!

— У-у-у, коварное племя! — зарычал Сатана, оскалившись. — Грамотный стал. Ничего, подберу к тебе другие ключики! Не мытьем — так катаньем возьму. Не по тебе людей укантовывал!

Нетудыхина затрясло. Он взорвался.

— Знаешь что, козел! — сказал он, поднимаясь и беря валявшийся на берегу сушняк толщиной в руку. — Я тебе не Достоевский, я попроще! Могу и по хавальнику съездить — понял! Вали отсюда, пока цел! — В этой угрожавшей стойке он походил на того разъяренного колониста, каким он был в пятидесятые годы. — Или я тебя сейчас так отхожу, что и Папаша родной тебя не узнает!

Сатана тоже поднялся и стал ретироваться.

— Эх, — говорил он сокрушенно, — сколько труда положено! Ну, Тимофей Сергеевич, вы еще меня попомните! Я вас уложу, как бильярдный шар в лузу! Я вам такого тарарама наделаю, что тюрьма вам будет казаться домом отдыха!

— Чеши-чеши! — сказал Нетудыхин, по-прежнему угрожая дрючком. — Чихал я на твои запугивания! Ишь, блядь, подельничик нашелся: дурдомом стращает, мразь паскудная! Не на того напал!

Отойдя так, задом, метров на десять, Сатана повернулся к Нетудыхину спиной и медленно стал удаляться в сторону рощи. Он, казалось, еще о чем-то раздумывал.

Нетудыхин стоял, держа сушняк в руках, и смотрел вослед удалявшемуся Сатане. Неожиданно он вспомнил о деньгах, оставленных ему Нечистым.

— Эй, — позвал он, — погоди! А с деньгами-то, что делать? И тут, над озерной гладью воды, покатился истерический хохот:

— Ха-ха-ха-ха-ха! — смеялся Сатана. — Олух! Дурак! Ха-ха-ха-ха-ха! В жизни не видал таких олухов! Да их давно уже там нету! Я бездарям деньги не плачу! Ха-ха-ха-ха-ха!

От этого хохота Нетудыхину как-то стало не по себе. По спине его прошел холодок. Он отбросил сушняк в сторону и трижды перекрестил Сатану в спину.

И вдруг он увидел, как тот, еще не дойдя до леса, болезненно задергался в конвульсивных движениях эпилептика и стал растворяться в пространстве. Исчезая, он медленно возносился над рощей. Картина была поразительной и продолжалась недолго. Как в замедленной киносъемке. Наконец, фигура Сатаны исчезла совсем, и над рощей повисло от нее лишь небольшое облако.

Нетудыхин перекрестился. Впервые в жизни крест этот был им положен на себя со всей искренностью. И он сказал:

— Господи, избавь меня от этого негодяя! Зачем ты меня искушаешь? — И посмотрел на небо.

В ушах его продолжал еще звучать хохот Сатаны. Поднимался ветер. Со стороны рощи потянуло устойчивым запахом серы. Озерная гладь разрушилась и пошла волна. Пора было домой.

Не спеша он собрал инструмент, увязал его, поклал в рюкзак коробку с пчелиной детвой. Еще раздумывал, брать или нет, сатанинская ведь. Стал вытаскивать свой садок. Что-то он показался ему совсем легким. Точно, пустой: рыбы нет. Угол садка был выгрызен, и рыба ушла в образовавшийся проход. Нетудыхин даже опешил от такой неожиданности.

Первое, что пришло ему в голову, была мысль об ондатре. Это она, ондатра, распотрошила и выпустила рыбу, пока они тут препирались с Сатаной. Но он не раз рыбалил на этом месте, и ничего подобного с ним никогда не происходило. "Ах ты, сволочь! — сообразил он, наконец. — Ах ты, мелкая душонка! Захаровна же и Кузьма ждут рыбу. Чтоб тебе ни дна ни покрышки!" Он был уверен, что это проделка Нечистого.

На трассе ему пришлось долго околевать под разбушевавшимся ветром, пока его не подобрал попутный автобус.

В городе, по дороге домой, он заскочил на рынок и купил десятка полтора разнокалиберных карасей. Ему не хотелось огорчать хозяйку.

Сдав рыбу довольной Захаровне, Тимофей Сергеевич поспешил к себе в комнату и, переодевшись, полез в книжный шкаф проверить, в самом ли деле деньги изъяты. К его удивлению и вопреки заверениям Сатаны, деньги оказались на месте. Они целехонькими лежали за толстенным томом Библии. Это Нетудыхина насторожило. Что-то здесь было не так. Произошла какая-то неувязочка. А ведь Нетудыхин полагал, что его тяжба с Сатаной последней встречей была исчерпана. Но, как оказалось потом, это была только присказка. Сказка его ждала еще впереди…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОЗНИ.

Глава 9.

Перед надвигающимся Злом.

Поздно ночью, уже в постели, поостыв от стычки с Сатаной, Нетудыхин думал над тем, чем могут обернуться для него угрозы Сатаны. Там, на озере, в момент столкновения, они, эти угрозы, представлялись ему не больше, чем блефом. Собственная горячность и взвинченность ситуации мешали ему здраво оценить обстановку. Но теперь, обмозговывая все детали разговора, Тимофей Сергеевич понял, что его самоуверенность в своей безопасности была завышенной. Ведь он имел дело не с каким-нибудь там человеком-самодуром, а с Хозяином нечистой силы, возможности которого по части злодеяний были для него темны и потому угрожающе неопределенны. Слишком долго ему везло в жизни. Слишком безмятежны были два последних ее года. А такое везение его судьбе несвойственно. В этом он был почему-то внутренне убежден.

Вспомнилась угроза Сатаны лишить Тимофея Сергеевича работы. Но что значило для Нетудыхина потерять работу в школе? Снова идти куда-нибудь пахать грузчиком или кочегаром? Хотя для Нетудыхина работа учителем не была идеальным вариантом, все же за то время, которое он проработал в школе, он душевно прирос к ней. Школа стала частью его жизни. И сама мысль лишиться этого невольного, но привычно необходимого трудового ярма страшила Тимофея Сергеевича. Потом это был все же источник его существования, который обеспечивал ему пусть и минимальный, но постоянный и гарантированный кусок хлеба. Теперь этого минимума грозились его лишить.

Нетудыхин стал обдумывать свое положение в школе. К его удивлению, с какой стороны он не заходил, пытаясь оценить себя как можно объективней, все представлялось ему в полном ажуре.

За что вообще можно уволить учителя? За некомпетентность, несоответствие занимаемой должности. В случае с Нетудыхиным это исключалось начисто. Дело свое Тимофей Сергеевич знал основательно, может быть, даже больше, чем это требовалось знать обыкновенному учителю-словеснику. И детвора к нему относилась нормально, чувствуя в нем не только учителя, но и человека, близкого к ней по духу и способного ее понять. Правда, в самом педколлективе некоторые учителя считали его несколько заносчивым, даже немного снобом, чего, кстати, на самом деле, не было совершенно. Скорее всего, думали они о нем так потому, что Тимофей Сергеевич имел неприятную привычку глупость называть глупостью и при этом вежливо улыбаться…

Следующим основанием для увольнения могли быть прогулы или постоянные опоздания на работу. Прогулов у Нетудыхина не было. А вот явки на занятия не вовремя иногда случались. Особенно, если Тимофей Сергеевич засиживался у себя за столом до глубокой ночи. На следующий день он являлся в школу в самый притык, когда уже собственно раздавался звонок на урок. И как-то так ему это все сходило. Теперь Нетудыхин дал слово не позволять себе больше таких вольностей. Мало ли как можно будет потом использовать эти мелкие огрехи в предполагаемой конфликтной ситуации.

Наконец, существовали еще два исключительных варианта, по которым учителя могли запросто выставить со школы: это рукоприкладство и явка на работу в нетрезвом состоянии. Ни то ни другое Нетудыхин себе не позволял. Во-первых, потому, что его отношения с детьми строились на принципе доверия и уважения. Во-вторых, он сам, за свою жизнь, снес столько затрещин, что они вызывали в нем всегда чувство протеста и возмущения. В отношении же выпивки, как всякий русский мужик, он не был трезвенником. Но обычно знал время и место для таких потреблений. Впрочем, памятуя сцену, с которой я начал роман, надо сказать правду: во время отпуска, где-нибудь на лоне природы, мог Нетудыхин однако и перебрать. Дурная традиция непомерного потребления спиртного иногда сказывалась и в нем.

В общем, получалось так, как будто бы нечего было ему бояться за свое место в школе. Но ведь это так выходило у него, которому хотелось, чтобы именно таким образом ситуация вырисовывалась. И где-то все же мог скрываться прокол, самоуспокаиваться никак было нельзя.

Труднее оказалось понять Тимофею Сергеевичу угрозу Сатаны выкурить Нетудыхина из квартиры. Захаровна была сердобольнейшим и добрейшим человеком. Нетудыхин считал, что ему на хозяйку невероятно повезло. На его злом жизненном пространстве это везение выглядело почти неправдоподобным. И как-то не вязалось в сознании Тимофея Сергеевича, что при всем материнском расположении к нему Захаровны и почти сыновней трогательной благодарности с его стороны, отношения их могут быт доведены до неприятия друг друга. Такой поворот ему представлялся невозможным. Правда, один разговор с хозяйкой омрачал Нетудыхина. После года проживания Тимофея Сергеевича, когда Захаровна, как она думала, вполне изучила своего постояльца, она вдруг завела с ним разговор, что ему пора жениться. Нетудыхин ее выслушал и сказал, что у него в жизни есть очень важное дело. Пока он его не исполнит, он не вправе связать свою судьбу с другим человеком. Захаровна его выслушала и снова сказала, что жениться Тимоше все же пора. Вдвоем телегу жизни тянуть легче. Она стала под всякими предлогами приводить в дом молодых женщин и усиленно нахваливать Тимофею Сергеевичу их достоинства. Нетудыхин терпел, сначала было даже любопытно, потом просто стал игнорировать старания Захаровны, закрываясь во время таких визитов в своей комнате. Захаровна поняла: насильно мил не будешь.

Не надумала ли хозяйка опять возобновить свои атаки на него по поводу женитьбы, спрашивал себя Нетудыхин? Ведь он втайне догадывался о ее плане: не имея собственных детей, она лелеяла мечту украсить свою старость ухаживанием за чужим младенцем, которого бы она, безусловно, считала родным, и это было бы вершиной счастья на закате ее жизни. Однако такой поворот дела, столь благоприятный для Захаровны, был совсем неприемлем для него. Да и не был Нетудыхин таким уж святошей, каким его воображала хозяйка. Женщины у него были. К одной он даже хаживал. Но любил он лишь единственную, и всю жизнь носил ее в себе, как редкую драгоценность. Теперь Захаровна путала его замыслы. И все ж он дал себе слово быть снисходительней к хозяйке. Ее надо понять.

Оставалась последняя угроза, последняя по времени заявления ее, но первая по степени важности: психбольница. Кажется, для этого не было никаких оснований. Во всяком случае, внешне. Он был вынослив, неприхотлив, психика его находилась в полнейшей норме. Правда, время от времени он полеживал в больнице с гастритом, который объяснял себе системой своего безалаберного питания. Неужели же власть Сатаны была столь велика, что он и в доме сумасшедших правил свой гнусный бал?

Нетудыхин припомнил, с какой издевательской ехидцей и с каким цинизмом была преподнесена ему Сатаной эта угроза. Непонятно, каким именно образом он собирался осуществить заявленное злодеяние?

Однако, пораздумав, Тимофей Сергеевич решил пересмотреть свои кое-какие бумаги и убрать их подальше из дома. Береженого Бог бережет. Мало ли что можно ожидать от этого хитроумного негодяя. Сатана, конечно, многим блефует. Но во власти его оказываются вещи самые невероятные, и нет предела его коварству.

Он не верил ни единому слову Сатаны. И уж, конечно, не верил совершенно рассказу Сатаны о его конфликте с Творцом. Слишком уж правдоподобной казалась эта новелла. Создавалось впечатление, что история сия была Сатаной заранее тщательно отшлифована и уже не раз перед людьми сыграна. Как хорошо отработанная роль у талантливого актера. В основных своих фактах она не расходилась с библейским вариантом. Даже ход сюжета был сохранен без существенных изменений. Но детали, мотивы, угол интерпретации, избранный рассказчиком, придавал ей характер вселенской борьбы за торжество истины. Сатана выступал в ней как незаслуженно обиженный герой. Он пытался во что бы то ни стало убедить Нетудыхина, что грехопадение человека было спровоцировано самим Творцом. А зачем, спрашивается? Чтобы стать единоличным автором идеи сотворения человека и Вселенной? Но Бог не мог быть таким мелочным! Не для того же Он в конце концов создал человека, чтобы сразу же, после акта сотворения, ввергнуть свое дитя в пучину Зла! Нет, тут что-то Сатана передергивал, скрывал от Нетудыхина. Хотя момент грехопадения был действительно сам по себе чрезвычайно важен. Здесь исторически находились истоки омерзения человека. Здесь он утратил дарованное ему Богом бессмертие. И тут же начиналась, по существу, вся его дальнейшая позорная и мерзопакостная история, вплоть до новейшей, текущей. Над этим стоило основательно подумать.

Но Нетудыхина клонило ко сну. Мысль его затухала, и дневная усталость брала свое.

Время давно перевалило за полночь.

Последующие два дня жизни Тимофея Сергеевича Нетудыхина прошли в обычном рабочем ритме. Ничего не предвещало никаких изменений. Хотя внутренне Нетудыхин был напряжен. Он абсолютно был уверен, что в ближайшее время ему следует ожидать со стороны Сатаны какую-нибудь подлянку.

В пятницу, возвращаясь с работы, он заскочил в овощной магазин и купил… пустую трехлитровую бутыль. Причем занес он ее к себе в комнату незаметно, чтобы не видела Захаровна. Целый вечер, до глубокой ночи, он перебирал бумаги, пакуя часть из них в заготовленную тару.

Сначала отложил десятка два стихотворений, в которых ничего такого особенного противозаконного не было, но материалом для обвинения автора в антисоветчине они все же послужить могли. При определенной, конечно, установке и подходе. Ведь толкование того или иного литературного произведения — дело крайне спорное. В силу своего субъективного предрасположения эксперт может повернуть его в совершенно непредвиденную сторону. Тем более стихи — произведения иногда многозначные и написанные временами неизвестно почему даже самим авторам.

Потом изъял от греха подальше свою небольшую повесть о лагере. Рабочее название ее было "Зона". И еще отложил недавно написанный большой рассказ "Сюрприз пятидесятилетию". Затянули бы эти вещи на психбольницу или нет, трудно сказать. На пятерку ИТЛ — затянуть могли точно. Особенно последняя. Написанная в остросатирических тонах, она повествовала о том, как в одном из российских городов, в канун пятидесятилетия Октября, неожиданно объявился живой… Ленин. Да, ни меньше ни больше. И пошел слушок среди народа, будто наука наша советская достигла таких высот, что ученым удалось, мол, Ленина оживить. Ходит он теперь среди народа и пытается понять в беседах с ним, куда ж это так занесло сотворенную им и его корешами революцию. А местные власти боятся правды, стараются его выловить. Опытный конспиратор, Ленин обводит их вокруг пальца, в городе задействованы все наличные розыскные силы, от стукачей до милиции и КГБ. В конце концов властям все же удается его выловить. И оказывается, что это не Ленин, а актер из местного драмтеатра, исполнявший роль Ленина в пьесе Н. Погодина и заигравшийся до такой степени, что утратил грань ощущения разницы между искусством и действительностью… Рассказ заканчивался сценой избиения незадачливого актера.

Тимофей Сергеевич торопливо перелистал текст и — подальше, подальше это надо запрятать, тянет больше, чем на пятерку, — сунул рассказ в бутыль.

Надо заметить здесь, что сам Нетудыхин, после Воркуты и всего того социального маразма, с которым ему пришлось столкнуться в своей жизни, уже не верил ни Ленину, ни кому бы то ни было другому. Склонный к рефлексии, он, в итоге долгих раздумий, вообще пришел к мысли, что вождизм в любой социальной системе есть явление разрушительное. Но верил в Ленина народ. С этим Нетудыхину как автору нужно было считаться. И еще ходили среди народа побасенки, что если бы Ленин прожил дольше, революция, мол, развивалась бы иначе. Это противоречие оценок вождя не давало Тимофею Сергеевичу вначале раскроить материал рассказа так, как он хотел. С другой стороны, идеализированный образ Ленина, свойственный широкому народному сознанию, предоставлял Нетудыхину возможность противопоставить его безобразию текущей жизни. Такая трактовка Ленина открывала ему парадоксальные вещи. Кроме того, она придавала сюжету детективную остроту. Получалось нечто вроде второго пришествия Христа. Но шаржированного, огрубленного до анекдота. И Нетудыхин соблазнился: нате вам второе пришествие Ленина, нате вам реакцию властей на его явление. Рассказ вылился на бумагу в течение нескольких вечеров, бурлескный и неожиданный, как сама жизнь.

Теперь он со страхом отправлял его на хранение в бутыль. И это тоже была жизнь.

Подвернулась пачка писем, перевязанная тесьмой. Если его защучат и будут выколачивать из него показания, они могут стать незаменимым источником сведений о нем.

Полистал, подумал: Борис, Неля, мама Фрося… Последняя телеграмма, пришедшая от Нели: "Получила назначение твой Рощинск завтра уезжаю Кока". Она подписала ее своим детдомовским прозвищем… С каждым из этих людей его связывала жизнь. Но зачем об этом знать кому-то еще? Убрать.

Он с трудом затолкал письма в бутыль. Все, больше сюда ничего не войдет. А оставались еще материалы к его Большой книге. Правда, они были настолько разрознены и в таких кусках, что как единое произведение могли быть поняты только самим автором. Но в них тоже было его прошлое, и акцент в этих набросках был сделан на ужасе существования, на неприкаянности жизни послевоенной детворы, оставшейся без родителей. Скажут, необъективно. Так не было. Государство заботилось об осиротевших. Были детдома. Были, конечно, и колонии для нарушителей. Да, разумеется, все это было. Но какие порядки вершились в них, чьими руками это делалось и что за человек выковывался там для общества?

Бутыль была уже полна. Не подумал он о второй, не рассчитал. Впрочем, построить обвинение на написаных им кускам, а тем более — психиатрический диагноз, было довольно трудно. И он решил из общего массива удалить только сцену изнасилования десятилетнего детдомовца по прозвищу Пампуха его старшими сокашниками. Слишком садистски и омерзительно она выглядела. Ложь, скажут, пасквиль на нашу действительность. А ведь педерастия для послевоенных детдомов и колоний была делом совершенно заурядным. Нет, нужно убрать.

Он вчетверо сложил листы, описывающие сцену изнасилования Пампухи, и, отжимая от стенки бутыли своим рыбацким ножом уже запихнутые рукописи, втиснул-таки их туда с трудом. Теперь, кажется, все.

Крадясь, он осторожно пробрался на кухню и притащил в свою комнату крышку и ключ для консервации. Аккуратно закатал бутыль, проверяя, чтобы крышка не вращалась. Кажется, порядок. А на утро, собираясь в школу, он объявил Захаровне, что завтра едет на рыбалку. Та удивилась: завтра? Да, завтра. Но завтра же воскресенье! (По воскресеньям Тимофей Сергеевич работал у себя за столом.) Ну и что? Остались считанные дни, когда можно еще порыбачить. А то, может, уже и заканчивается клев.

И на следующий день, в предрассветье, прихватив рюкзак и пару удочек, махнул за город, на озеро, — туда, где он в последний раз столкнулся с Сатаной. Собирался он на этот раз так оперативно и быстро, что Кузьма разгадал его намерение только тогда, когда увидел в его руках удочки. Безнадежно поскулил и умолк.

Утро выдалось серое и по-осеннему холодное. Пока он добирался до знакомой рощи, рассвело.

Для пущей уверенности, что его никто не засечет во время закапывания бутыли, он вышел к озеру и обозрел все кругом. Тоскливая пустота и сумрачность повисли над землей. А на озере — ни единой души.

Он воротился в рощу и стал выбирать место. Тишина стояла в утреннем лесу идеальная, и только палая листва шелестела у него под ногами. Вдруг ему пришла в голову дикая мысль: захоронить бутыль под деревом, на котором Сатана играл свою грустную мелодию. Он отыскал знакомое дерево и осмотрел. Находилось оно от тропы, идущей к озеру, метрах в семи-восьми. Нет, не годится. Не надо дразнить гусей, место беспокойное. Какому-нибудь дурню придет в голову копать здесь червей — наткнется на бутыль.

Он углубился дальше от тропы, и тут ему присмотрелось одно местечко под развесистой старой березой. Снял рюкзак, развязал его, достал свою рыбацкую лопатку. Аккуратно он разгреб листья и стал копать. "Твою мать, — думал. — Кому-нибудь расскажи, как я прячу свои рукописи, заподозрят в мании преследования. А что делать? Другого-то выхода нет". И бережно складывал землю в кучу, стараясь ее не рассыпать.

Минут через десять яма была готова. Завернув полиэтиленовой пленкой горловину бутыли, он опустил ее в приготовленную яму и засыпал землей. Сверху осторожно притоптал. Теперь нужно было убрать оставшийся грунт. Набирая его на лопатку, Нетудыхин отходил подальше в сторону от ямы и разбрасывал, как пахарь зерно.

По соседству в кустах неожиданно послышался треск. Нетудыхин вздрогнул. Выскочил заяц. И резко остановился, удивленный. Что делать в такую рань здесь человеку? Грибы, что ли, собирает?

Оба перепуганные, они несколько мгновений молча смотрели друг на друга. Косой резко рванул в сторону и, петляя между деревьями, скрылся в глубине леса. А Тимофей Сергеевич тревожно подумал, не посланец ли то был Тихона Кузьмича? Но тут же отбросил это подозрение как явно нелепое.

Потом он замаскировал место, где находилась бутыль, листвой, трижды перекрестил его, постоял над ним, как над могилой кого-то умершего, и опять подумал об абсурде собственной жизни. Грустно стало ему что-то. Даже предстоящая рыбалка его не радовала. Сделав на березе крестообразную насечку, он напрямую стал спускаться к озеру.

На берегу пруда ему опять пришла в голову несуразная мысль: сесть порыбачить на то место, которое указывал ему в прошлый раз Сатана. Он остановился, тщательно осмотрел берег: чистый, слегка покатый. Но никаких следов, свидетельствующих о том, что здесь кто-нибудь раньше рыбачил. Вдоль берега — ни единой камышины. А ведь в такую погоду рыба, пожалуй, мордуется и стоит вся в камышах. И тут же подумал: "А вдруг!.." Собрал удочку, забросил в место предполагаемой ямы. Чтобы определить глубину. Рельеф дна в водоемах непостоянен, и там тоже происходят свои изменения и творится своя жизнь, невидимая глазу человека. Глубина оказалась довольно приличной. Нетудыхин нацепил червя и, забросив, стал ждать.

Тишина. Легкое колыхание поплавка на воде. Никакого предчувствия удачи. Ладно, подождем. Гляди, какая-нибудь дура и клюнет. Среди рыб тоже случаются ненормальные экземпляры, которым погода — не закон: фланируют, где вздумается. Посидим малость. Теперь можно дышать без прежнего страха. То, зачем он ехал сюда, он сделал. Писака-марака…

Поплавок слегка наклонился и вяло пошел в сторону. "За водоросли, наверное, зацепился", — подумал Нетудыхин.

Неожиданно поплавок исчез под водой. Нетудыхин подсек и почувствовал, что клюнуло что-то весомое. Стал подводить рыбину к берегу. Она шла тяжело, безуспешно сопротивляясь, и сорвалась с крючка под собственным весом уже на берегу. Карась! Вот те на!

Нетудыхин немедленно собрал вторую удочку, установил рогачики и настроился на серьезную рыбалку. Начался тягучий, но устойчивый клев. Караси шли один в один, как будто их кто-то там, в глубине озера, специально подцеплял Нетудыхину. (Мелькнула у него такая сумасбродная мысль). Нетудыхин внутренне ликовал. Одна рыбина однако, к огорчению Тимофея Сергеевича, сошла.

Часа через два садок Нетудыхина наполнился карасями. Он с тревогой поглядывал время от времени на него, опасаясь, чтобы не случилось чего-нибудь непредвиденного, как в прошлый раз.

После тринадцатого пойманного карася клев прекратился. Поплавки замерли. Нетудыхин подождал минут пятнадцать, потом полчаса, потом еще час — все, нет клева. Карась слинял куда-то. Хотя заметно потеплело, на небе стало проглядывать солнышко и, казалось, клеву бы только начинаться. Но нет, у природы свои прихоти и тайны. Впрочем, Тимофей Сергеевич был доволен и тем, что поймал. Не надо быть жадным. Жадность человека губит. Впереди оставался еще почти целый день, и он решил время это использовать для своих занятий.

Ехал он домой в приподнятом настроении, все представлял себе, как будут обрадованы его удачному и раннему возвращению Кузьма и Захаровна. Одно смущало его: эта чертова цифирь — тринадцать! Объяснить ее себе сколько-нибудь разумно он так и не смог. Потом просто посчитал ее случайным совпадением. Однако вспомнил при этом, что и номер телефона у Сатаны содержал в себе две тринадцатки. Какая-то необъяснимая связь все же, видимо, существовала тут между этими фактами. Магия чисел нам недоступна, и в своей повседневной жизненной практике мы довольствуемся уровнем весьма приблизительных знаний. А надо бы быть точным…

Автобус въезжал в город. За окном поплыли дома нового микрорайона. Нетудыхин взглянул на часы: почти двенадцать. Нет, ребята, нельзя забегать со своими прогнозами впереди Господа Бога. Кто что ни говори, а жизнь иногда выдает нам вещи совершенно непредсказуемые. И прекрасные.

Глава 10.

Старый знакомый.

Учебный год меж тем потихоньку двигался дальше. Теперь Нетудыхин жил, стараясь аккуратно обходить конфликтные ситуации, и просчитывал наперед последствия своих шагов. Больше всего его выводило из себя то, что, вопреки его ожиданиям, ничего чрезвычайного с ним не происходило. Жизнь его катилась с той естественной бессмысленностью и автоматизмом, которые свойственны существованию большинства людей.

Закрадывалась мысль: Сатана волынит специально. Чтобы усыпить бдительность Нетудыхина. Лукавит, пройдоха. Хитрит, как охотник, идущий на зверя, учуявшего надвигающуюся опасность. А может, там, у Сатаны, что-то не клеилось. И он тянул, маневрировал, тщательно готовясь к решающей схватке.

Закончилась первая четверть. Начались каникулы — время неопределенное, время странное для учителя. Казалось бы, заведены они, каникулы, для того, чтобы все, участвующие в нелегком процессе освоения азов науки, могли отдохнуть. В толковом словаре это слово собственно и обозначает отдых, перерыв на какое-то время в учебном заведении. Но, оказывается, не для преподавателей. А только для учащийся. И хотя занятий нет, учитель в школу обязан являться ежедневно.

Эти дни его заполнены всякими советами, совещаниями, профсоюзными собраниями, политзанятиями и т. д. Происходит очередная идеологическая поднакачка учителей. А как же быть иначе? Ведь основное время года они заняты своим сугубо профессиональным делом. Могут и подзабыть элементарные марксистские истины. Вот потому и надобно их время от времени подпитывать, подзаряжать идейно, подобно севшему аккумулятору. Чтобы не забыли главного. Чтобы помнили, кому они обязаны своим положением. А заодно и передавали свою благодарность и веру другим, следующим за ними поколению людей.

Система работает безотказно и четко. Создается впечатление, что все как будто трудятся и уж во всяком случае заняты нужным делом. Местные юмористы подобную ситуацию означают тремя прописными буквами: ИТД — имитация трудовой деятельности. Одни как бы работают, ничего на самом деле не производя; другие как бы руководят ими и делают вид, что все идет нормально. Хотя все понимают, что это чистейшая ИТД. Понимают и однако же молча участвуют в этом фарсе. Но возмущаться абсурдностью ситуации — не моги. Во-первых, вызовешь целую бурю негодования со стороны коллег: что ж это они, дураки все тут, а ты один умный! Во-вторых, пользы от этого шума Отечеству, как говорил Гоголь, абсолютно никакой. Вот и итэдэшничают, заседают. Но индивидуально игнорировать ИТД можно. Ловчи, исхитряйся, если тебе это удастся. Однако ходить в школу на каникулы ты обязан, никуда не денешься. День получается разорванным, разрушенным, голова к его исходу забита всякой галиматьей.

Каникулы, однако, проходят почему-то быстро. И с неизбежностью, особенно тяжелой для учащихся, наступают учебные дни.

Всю вторую четверть Нетудыхин прожил в постоянном напряжении. Никаких эксцессов не произошло. Жизнь обыденно продолжала двигаться по однажды проделанной колее. Впрочем, кое-что он уточнил за это время, и эти уточнения повергли его в совершеннейшую растерянность.

Я уже упоминал, что Тимофей Сергеевич время от времени заглядывал в книжный шкаф и проверял, на месте ли деньги. Деньги лежали в целости и сохранности. Для Нетудыхина это было знаком незавершенности конфликта. Исчезни они, он расценил бы это как отместку со стороны Сатаны и возможный конец тяжбы. Но они раздражающе наличествовали — бывшие уже в обороте, упакованные в пачку, даже на контрольной этикетке были указаны фамилии кассира, собравшего данную пачку, и контролера, проверившего правильность запечатанной суммы. Собраны они были в местной конторе городского банка. Кассир — Захарова М. В., контролер — Синицина К. П.

Нетудыхину пришла мысль позвонить в банк и навести справку, действительно ли в нем такие люди работают. Долго он не решался, но потом все-таки позвонил. Оттуда ответили:

— Да, работают. А в чем дело? Кого-нибудь из них позвать?

— Нет-нет, — сказал Нетудыхин, оторопело и спешно положил трубку.

Складывалась совершенно фантастическая ситуация. Как, каким образом и какой властью деньги, прошедшие через городской банк, вдруг оказались у Сатаны? Ведь Нетудыхин втайне предполагал, что червонцы-то эти липовые. Ан нет, они оказались самыми, что ни на есть всамделишными.

И сколько он ни силился объяснить себе этот факт, никакого разумного ответа придумать не смог. Получалось, что неисповедимы не только пути Господни, но и пути сатанинские. Кто-то же где-то служил Сатане и добывал ему эти проклятые реальнейшие червонцы. Не изъял же он их сам в банке. Ведь пропажа рано или поздно обнаружилась бы. Но, возможно, здесь скрывались и какие-то другие версии, не просчитанные Нетудыхиным. Словом, утверждать что-то определенное трудно было. И все это выглядело довольно странно.

Не раз за эти недели Тимофей Сергеевич оказывался почти в абсолютном безденежье. Мелькал в его голове искусительный соблазн: вытащить аккуратно из пачки червонец-другой, а потом, получив аванс или получку, также аккуратно вложить деньги назад. Но на такой шаг Нетудыхин все же не решился. Он понимал, что изъятые хоть и на короткое время деньги как бы предоставляли Сатане право на иск. Тронь Нетудыхин пачку — и на следующий день, возможно, Сатана заявится к нему для продолжения торга. Сатана раздует, преувеличит этот факт и станет доказывать, что процесс сотрудничества между ними уже-де начался, отступать теперь, мол, некуда. Поэтому, как ни трудно Нетудыхину было, проверив наличие пачки, он возвращал ее на место, пряча за толстый фолиант Библии.

Надвигались новогодние праздники. Детвора уже в начале двадцатых чисел декабря перестала готовить уроки. В предчувствии торжеств всем хотелось побыстрее расслабиться. А Тимофей Сергеевич, как всегда, перешагивая рубеж очередного года, с грустью думал о том, что еще один год прожит в его жизни.

И вдруг, в середине новогодних каникул, случилось чепе: погиб в автомобильной катастрофе директор школы. Хороший был человек, и многие жалели о его утрате.

Погоревали малость. Торжественно похоронили. Школа напряглась в ожидании нового руководителя. Говорили, что назначена будет директором завуч школы, Нинель Николаевна. Нет, не выходило: завуч была по возрасту уже на подходе к пенсии и от должности благоразумно отказалась.

Коллектив завис в тревожной неопределенности. А где-то там, наверху, долго и тягуче приискивали кандидата. Как будто речь шла по меньшей мере о премьер-министре. Наконец, на исходе февраля, позвонили из районо и сказали, что завтра везем к вам нового директора. Просьба ко всем учителям остаться после уроков для знакомства. И на второй день, действительно, привезли. В актовом зале школы заврайоно представил сысканного руководителя: Ахриманов Тихон Кузьмич. Историк, то есть преподаватель истории. С двадцатилетним стажем работы. Коммунист. Участник войны.

Ахриманов, приподнявшись, вежливо поклонился учительской аудитории. Нетудыхин был сражен наповал.

Он сидел и разглядывал своего будущего шефа: мужик неопределенных лет, бородка, слегка курчав, быстро реагирующие глаза — абсолютная копия Тихона Кузьмича, — того, Сатаны. От столь неожиданного сальто-мортального переворота можно было рехнуться. Сцена актового зала, на которой располагалась администрация, плыла, как в тумане, перед глазами Нетудыхина. Такого финта Тимофей Сергеевич никак не ожидал.

Потом началось представление учителей новому директору. Сердце Нетудыхина готово было разорваться, когда очередь дошла до его персоны. Тимофей Сергеевич приподнялся и, как все, на трудовое резюме завуча вежливо кивнул головой. Тихон Кузьмич при вставании Нетудыхина отпустил реплику, что он так, сходу, запомнить всех, конечно, не сможет. Но ничего, постепенно, в работе, он познакомится детальней со всеми.

Собрание закончилось пожеланиями зав. районо работать всем дружно и выполнять свое дело добросовестно, как того требует от нас партия. Коллектив благодарно загудел. Учителя стали расходиться.

Домой возвращался Тимофей Сергеевич в состоянии глубокого шока. Однако Нетудыхин относился к тем людям, которые быстро осваиваются в кризисных ситуациях и даже живут в них годами. Не выгонит же этот подлец его в ближайшую неделю. А там — жизнь покажет, что-нибудь придумаем.

Впереди Нетудыхина ждала бессонная ночь.

Намечался, по-видимому, вариант, которым Сатана грозил Нетудыхину на рыбалке: изгнание его с работы, а потом — и из квартиры. Ну, не сволочь, а? Сказать бы людям… Но скажи Нетудыхин людям, что новый директор — Сатана, Тимофея Сергеевича просто бы замели в психушку. Поэтому столь неосторожный шаг мог привести к варианту еще более трагическому. А оборону надо было занимать основательную.

Сначала Тимофею Сергеевичу пришла мысль добровольно перевестись в другую школу, и этим избежать конфликта. Разумно. Почти разумно. Но где была гарантия того, что следом за ним через месяц-другой не переведется туда и Сатана. В принципе, можно вообще выехать в другой город. В былые времена он был легок на подъем. Но сегодня, среди учебного года, разрушив махом все то, что было им сделано здесь, в городе, в котором он с таким трудом закрепился, — нет, дудки. Потому что опять же, если подумать, — никакой гарантии, что этот проходимец не появится там через некоторое время. "Кокнуть бы эту мразь! — думал Тимофей Сергеевич в отчаянии. — Так он же бессмертный, гад! Ну, прямо хоть поднимай руки кверху и иди к нему на мировую".

Впрочем, в жизни Нетудыхина не единожды складывались ситуации, из которых, казалось, выхода не было. Тимофей Сергеевич, преодолевая эти стрессовые напряжения, в конце концов пришел к простому заключению: по-настоящему в жизни человека есть одна единственная безвыходная ситуация — это его смерть. Нет-нет, он не собирался с собой покончить или симулировать свою смерть. Он был уверен: выход должен быть, нужно только его найти. Деньги, деньги, которые лежали в книжном шкафу Тимофея Сергеевича, казалось ему, могли стать уликой того, что Ахриманов Тихон Кузьмич — Сатана. Но как доказать, что эта пачка была всучена Нетудыхину Ахримановым в качестве задатка за сотрудничество с ним как Сатаной? Да, его видела Захаровна два раза. Ну и что? Это еще ничего не значит. Да, деньги оказались оборотными и поступили в обращение из конторы местного банка. Но и это еще ничего не значит. Отпечатки пальцев с оборотной валюты снять нельзя. Показания Захаровны как его хозяйки большого значения не имеют — они просто не будут приняты во внимание. Может, есть какая-то зацепка в автокатастрофе, в результате которой погиб Владимир Борисович, спрашивал он себя? Она представлялась совершенно абсурдной: водитель с многолетним стажем ехал трезвым по пустынной проселочной дороге, и вдруг его "Победу" кидануло вправо. Машина несколько раз перевернулась и остановилась в кювете вверх колесами. Автоинспекция была в недоумении, хотя так и не выяснила причину аварии. Конечно, это преднамеренное убийство — дело рук Ахриманова. А как доказать? Доказать невозможно.

И все-таки кое-какой выход нащупывался. И Нетудыхин решил проверить его в ближайшее время.

А пока Тимофей Сергеевич тщательно обдумывал план действий, события в школе разворачивались своим чередом: шла притирка между коллективом и новым директором. Каждый день шеф являлся к восьми и уходил из школы последним.

Наблюдая со стороны за Ахримановым, Нетудыхин старался аккуратно поддерживать чисто субординационную дистанцию. Он был во всем предельно осторожен. Оба делали вид, что они друг с другом не знакомы. И оба между тем понимали, что такое положение временно.

Маринка, школьный секретарь, сообщила Тимофею Сергеевичу по секрету: "Знакомится с личными делами учителей. Брал ваше дело".

"Ну вот, — подумал Нетудыхин, — начинается!..".

Была тут одна неприятная заковырка: в автобиографии Нетудыхина, находившейся в личном деле, о судимости его не упоминалось. А Сатане-Ахриманову сей криминальный факт был известен достоверно. И это первое, чем новый шеф мог воспользоваться в пику Тимофею Сергеевичу. Как, учитель — и вдруг сидел по уголовной статье?! Ну уж, извините, какое он имеет моральное право на воспитание детей?..

В душе своей Нетудыхин клял Сатану самыми грязными словами. Тихон же Кузьмич внешне со всеми был равно корректен и учтив. К Нетудыхину, казалось, — даже особенно. А ковыряться все-таки потихоньку продолжал.

Заскочил как-то на перерыве в класс к Тимофею Сергеевичу Дима Прайс, физрук школы.

— Слушай, старик, вчера этот козел гамбургский, — сказал он, имея ввиду нового шефа, — явился ко мне на уроки. По существу ничего дельного не сказал. Так, по верхам поплавал — и все. Но усиленно при разговоре интересовался тобой: с кем ты водишься, что говоришь, какие у тебя отношения с коллективом? Я даже удивился, ты знаешь! Что-то он мне, блядь, не нравится. Кагэбистом от него несет. Ты с ним нигде не перекрещивал шпаги?

Прайс и Нетудыхин были страстными шахматными партнерами.

— Да как тебе сказать? — ответил неопределенно Нетудыхин. — Впрямую нет, но где-то мне его морда попадалась. Не могу вспомнить, где.

— А ты покопайся, покопайся в памяти, может, вспомнишь. Не зря же он тобою так интересуется. Я нутром чувствую в нем негодяя.

Зазвенел звонок.

— Ладно, побежал, — сказал Прайс. — А то он еще сегодня припрется ко мне, — и поспешил в спортзал.

Тимофей Сергеевич посмотрел вослед торопящемуся крепышу Прайсу. Но не мог же он выложить ему, несмотря на их приятельские отношения, всю эту фантасмагорическую дъяволиаду. Тот бы точно усомнился в здравом рассудке своего шахматного партнера.

Через день, во время проведения урока, в дверь кто-то осторожно постучал. У Нетудыхина тревожно екнуло сердце. Он додиктовал предложение и решительным жестом отворил классную дверь: перед ним стоял мальчишка-младшеклассник.

— Ну, — почти гневно спросил Нетудыхин, — в чем дело?

— Наталья Сергеевна, — сказал тот, несколько растерявшись от такой резкости, — просила вас зайти к ней после уроков: привезли новые книги.

— Хорошо-хорошо, — сказал Тимофей Сергеевич, — скажи, что зайду. — И почувствовал, как у него отлегло от сердца.

С Натальей Сергеевной, библиотекарем школы, у Нетудыхина сложились не совсем обычные отношения. Сказать, что у них разыгрывался роман, было бы неточно. И неправда. А сказать надо правду, пусть даже и неприятную. Все выглядело прозаичней и жестче: с Натальей Сергеевной у Нетудыхина были отношения постельные.

Такой вот Тимофей Сергеевич, совсем нехороший. Но что я могу поделать, если он такой, а не другой?

Наташе устойчиво не везло. Первый брак ее оказался неудачным. Она развелась и теперь тянулась по жизни в ожидании нового партнера. Нетудыхин еще вначале их знакомства откровенно предупредил ее: никаких иллюзий на будущее, их связывает только постель.

Наталья Сергеевна, конечно, возмутилась столь неприкрытым цинизмом. Значит, их встреча эта — первая и последняя. Нетудыхин отреагировал спокойно: значит, первая и последняя. Он согласен. Наталья Сергеевна подходила к тому критическому возрасту, когда надежда на любовь еще теплилась в душе и вместе с тем из-за ее худенького интеллигентного плечика уже тоскливо выглядывало одиночество. Поэтому ей приходилось считаться с тем, что предлагала жизнь.

Через некоторое время она все же сама пришла к нему, потребовав разъяснения его позиции. Он что, не хочет иметь семью? Жить по-человечески? Быть как все? Нет, он не хочет иметь семью и быть как все. У него свой путь: писать, писать, писать. Семья тут — помеха. Ерунда! Тогда следует представить себе русскую литературу литературой холостяков. И т. д. В общем, Наташа оказалась собеседницей умной, а для Нетудыхина это уже кое-что значило. Он потянулся к ней: душа ведь слаба человеческая. Однако, со временем, все стало на свои исходные позиции, и они продолжали длить эти отношения: она — с тайной надеждой приручить его, он — с несокрушимой убежденностью в предначертанности собственной участи.

— Ты совсем забыл обо мне, — сказала она Нетудыхину с легкой обидой, когда он к ней явился. — У меня, наверное, завелась соперница?

— Никаких соперниц, — сказал Тимофей Сергеевич. — Я по горло занят.

— Пишешь?

— Нет.

— Чем же ты тогда так занят?

— Думаю.

— Над чем?

— Над дикой и древнейшей проблемой.

— Какой?

— Есть ли на свете Бог?

— Да?! Очень любопытно. Ну и что, он есть?

— Трудно сказать. Вопрос исследуется. Но у меня появились веские подозрения, что он таки, кажется, есть.

Он бросил портфель на пол у книжного стеллажа и сел на стул, стоявший на противоположной стороне стола, за которым она располагалась.

— Поступили новые книги, в самом деле? — спросил он.

— Неужели ты не понял? — сказала она. — Я просто по тебе истосковалась.

— Виноват, прости: замотался.

Он взял ее руки и прислонил их к своим щекам, просидев так, молча, с минуту. Потом сказал:

— Собачья жизнь: школа-дом-тетради-Боги-черти — и опять все сначала — брр! С ума можно сойти!

Был месяц март. Подтаивало. За окном библиотеки, во дворе школы, детвора скользила по ледяной дорожке. Пацаны падали, хохотали, и им все казалось нипочем.

— Вот видишь, — сказал он ей, указывая на детей, — самая счастливая пора в жизни. Никаких проблем. И то кратковременная пора. — Он поцеловал ее руки и отпустил их.

— У тебя хандра, — сказала она.

— Да нет, устал сегодня: шесть уроков. Идут контрольные работы: конец четверти. А я не люблю это время. По мне, время проходит незаметно на рядовых уроках.

Скрипнула входная дверь. Тимофей Сергеевич отслонился от стола. Вошел Дима Фисун — мальчишка из кружка Нетудыхина.

— О! — сказал он. — Тимофей Сергеевич! А я как раз хотел вас видеть.

— Слушаю тебя, — сказал Тимофей Сергеевич несколько официально.

— Нет-нет, с глазу на глаз. Это важно.

— Секреты? — сказал Нетудыхин и сообщнически подмигнул Наталье Сергеевне.

Пришлось выйти за дверь библиотеки.

— Что там такое? — спросил Нетудыхин нетерпеливо.

— Тимофей Сергеевич, — сказал мальчишка, несколько даже волнуясь, — меня вызывал к себе директор.

— Ну и что?

— Да какой-то уж непонятный разговор с ним произошел. Он вами очень интересовался: каких вы авторов нам, на кружке, рекомендуете читать, что вы сами читаете нам в качестве образцов, пишутся ли кружковцами стихи о Боге, — а ведь я пишу такие стихи, — вот. Меня это как-то насторожило. Что-то тут не то…

— Да, не то, — сказал Нетудыхин, сжимая челюсти. — Добро, Дима. Спасибо за информацию. Одна просьба: об этом разговоре твоем с директором никто не должен знать. Понял?

— Ясно.

— Это, как ты любишь говорить, важно.

— Ясно.

— Ты чего пришел?

— Книжку поменять.

— А что ты читаешь?

Мальчишка показал: "Пушкин и декабристы".

— Я что-то никак не врублюсь все же, — сказал он, — почему они ему не доверяли.

Нетудыхин посмотрел на мальчишку. Нет, не зря он занимается с этими пацанами.

— Ладно, пошли, — сказал он, — что-то подберем тебе.

Они вернулись в библиотеку.

— Наталья Сергеевна, — сказал Тимофей Сергеевич, — там у нас есть книга: Гессен, "Жизнь поэта". Выдай ее. Только, Дима, книга эта в библиотеке в единственном экземпляре — смотри, чтобы у тебя ее не увели. Понял?

— Ну, что вы, Тимофей Сергеевич!

Когда мальчишка ушел, она спросила:

— Что за секреты, если это не секрет?

Нетудыхин помолчал, потом ответил:

— Понимаешь, что-то новый шеф сильно мной интересуется. Узнавал у пацана, чем я занимаюсь с ними на кружке.

— А, да! Я забыла тебе сказать. Он и у меня был. Вчера. Просматривал учительские формуляры: кто что читает. Долго вертел твою карточку. Даже спросил: "Что ж это, Тимофей Сергеевич совсем не читает книг? Последнюю книгу он брал полтора года назад". Ну, не скажу же я ему, что тебе я выдаю книги без отметки в формуляре. Потом осмотрел стеллажи и ушел.

— Да, — сказал Нетудыхин, — очень любопытная информация. — Она не поняла, почему эта информация ему так любопытна. — Знаешь что, Наташа, закрывай ты свою артель и идем на свежий воздух — уже четыре часа.

— Иди ты первым, — сказала она, — потом я выйду. Подождешь меня возле базарчика. — Недалеко от школы находился местный самодеятельный рынок.

— В гробу я это все видал! — сказал Нетудыхин бесцеремонно. — Одевайся! Мы что, не можем выйти вдвоем? Или я должен перед каждой сволочью изъясняться о своих отношениях с тобой? Пошли!

Они закрыли библиотеку и вышли из школы. В сыроватом мартовском воздухе чувствовалось приближение весны.

Наталья Сергеевна спросила:

— Пойдем ко мне?

— Ну, а куда же еще? — ответил Тимофей Сергеевич.

— Тогда зайдем в магазин, возьмем что-нибудь поесть. У меня пустой холодильник. Если хочешь, купим бутылку вина.

— Никаких вин! — категорически заявил он. — Сейчас я должен вести абсолютно трезвый образ жизни.

Она не настаивала: должен, значит, так надо…

Домой он приплелся почти в полночь. Разволновавшаяся Захаровна отчитывала его:

— Тимоша, где ты пропадаешь? Не предупредил ничего. Хотя бы позвонил. Я тут все уже передумала. Этак и сердца можно лишиться.

— Так получилось, так получилось, — отговаривался Тимофей Сергеевич, ничего не объясняя Захаровне.

Безмерно обрадованный Кузьма прыгал вокруг раздевающегося Нетудыхина и толкал его передними лапами: ага, пришел-таки, паршивец, целым пришел!

Но спать Нетудыхину не хотелось. Его понесло на стихи.

Попив у Захаровны чаю, он закрылся в комнате и часа три еще работал.

Следующий день у Тимофея Сергеевича был свободен от уроков.

Глава 11.

Шантаж.

Ахриманов стал регулярно ходить на уроки. После посещения приглашал учителей к себе в кабинет для собеседования.

Свои же уроки по истории Ахриманов распределил на два дня в неделю, переломав для этого в ходе четверти общешкольное расписание. Некоторые учителя завозмущалисъ, засудачили. Но так только — меж собой. На том и смолкли. Огонь пришлось принять на себя завучу. Она сказала: "Не будьте дураками, не лезьте на рожон. Новая метла по-новому метет. Перепортите отношения — и больше ничего".

Знакомый принцип: я начальник — ты дурак, ты начальник- я дурак. Уникальный тип отношений между людьми. А каждое производство возглавляется каким-нибудь начальничком. Все, стоящие ниже его, — дураки. Даже если среди них есть маленькие начальники. Словом, ситуация начальников и дураков.

Так как новый шеф контролировал предметы гуманитарного цикла, он мог заявиться и на уроки к Нетудыхину. Тимофей Сергеевич поджидал его со дня на день. И тщательно готовился к каждому занятию. Вообще, он не понимал, зачем Сатане понадобилось ходить к другим учителям на уроки, если, как ему думалось, Ахриманов прибыл сюда с единственной целью — додавить его, Нетудыхина. Тем более что получить на исходе четверти верное представление о качестве проводимых учителем уроков весьма затруднительно. Разве только посмотреть результаты эачетных и контрольный работ учащийся. Не больше. Или это, возможно, делалось для камуфляжа. А на самом деле Сатана-Ахриманов таким образом проводил скурпулезный сбор информации о Тимофее Сергеевиче. Нет, не все этому барбосу, видимо, известно, не все.

Нетудыхин, в который уже раз, просчитывал варианты продолжения тяжбы и готовился к задуманной акции. Кроме того, еще раз, вернувшись к своим бумагам, он решил все же для пущей сохранности удалить из дома рукопись его Большой книги. Ведь, если эти куски изымут, что вполне может быть, восстановить их потом будет практически невозможно. Это не стихи, которые легко запоминаются, а проза, требующая феноменальной памяти. Такой памятью Нетудыхин не обладал.

Он запаковал рукопись в целлофановый пакет, принес в школу и, приподняв подиум у доски в своем классе, затолкал пакет шваброй подальше. Для надежности, укрепил подиум еще несколькими гвоздями. Вряд ли кому-то придет в голову мысль искать рукопись именно здесь, почти у всех на виду.

Заодно прихватил и сатанинскую тысячу. Чтобы она не искушала его дома. И спрятал ее в подсобке.

А Ахриманов по-прежнему не проявлял внешне к Нетудыхину никакого интереса. Это уже начинало Тимофея Сергеевича злить, невольно вселяя в него некоторую нервозность и растерянность. Измором, тварь, берет. Доводит до определенной психической кондиции. Чтобы он, Тимофей Сергеевич, так сказать, дозрел полностью.

И Нетудыхин решился свой замысел претворять энергичней, не ожидая подходящего момента.

В пятницу, после уроков, он спустился на первый этаж и заглянул в секретарскую: Маринки не было. На столе ее стояла пишущая машинка с заложенным листом бумаги. Это значило, что Маринка в школе, но на время куда-то вышла.

Дверь в кабинет директора оказалась приоткрытой. Там Ахриманов или нет? Сердце Нетудыхина усиленно стучало. Нужно решаться: сейчас или никогда!

Нетудыхин осторожно потянул дверь на себя и заглянул в кабинет. И был он шокирован совершенной неожиданностью: освещенный ярким весенним солнцем — день как раз выдался погожий, — Ахриманов сидел за директорским столом и сосредоточенно раскладывал перед собою карты.

— А, Тимофей Сергеевич! — сказал он, моментально заметив заглядывающего Нетудыхина. — Заходите, заходите, — Он произнес это так естественно и обрадованно, словно они были по крайней мере хорошими знакомыми и просто давно не виделись. Тимофей Сергеевич растерялся. — Прикрывайте дверь и заходите. Очень рад вашему приходу, очень рад, — говорил Ахриманов по-доброму, и даже как-то ласково глядя на Нетудыхина. Тимофею Сергеевичу ничего не оставалось делать как зайти в кабинет.

— А я вот тут сегодня отобрал картишки у одного сорванца — играют, понимаете, паршивцы, играют в карты между собой! — и решил пасьянчик пораскинуть. На вас, Тимофей Сергеевич, на вас, дражайший.

— С чего бы это? — спросил Нетудыхин неопределенно, усаживаясь на стул и еще точно не зная, как ему с Ахримановым следует разговаривать: как с Сатаной или как с директором?

— Как с чего? Я же должен знать, хотя бы приблизительно, что Он там для вас предуготавливает. И вот получается одна жестокость: большие неприятности, оказывается, вас ожидают. К сожалению, да.

Хлопнула в секретарской дверь. Кажется, вернулась Маринка.

— Я полагаю, — сказал сдержанно Нетудыхин, — нам уже давно надо бы поговорить. Но здесь есть уши, — и указал большим пальцем правой руки себе за спину. — Может, мы уединимся ко мне в класс? Уже никого в школе нет. Там и поговорим. Это безопасней.

Ахриманов задумался. Потом сказал:

— Может быть, может быть. Ну, идите сначала вы. А я сейчас закончу пасьянс и поднимусь.

— Постучите три раза, — сказал Нетудыхин, подчеркивая этим конфиденциальность их разговора.

— Договорились, — сказал Тихон Кузьмич, согласно кивнув головой.

Тимофей Сергеевич вышел из кабинета Ахриманова и стрелой взлетел на третий этаж. "Быстрей, быстрей! Надо включить магнитофон, чтобы он к приходу Ахриманова вошел в рабочий режим". В подсобке у Тимофея Сергеевича стоял на взводе магнитофон, заряженный пятисотметровой бобиной. Микрофон Нетудыхин вмонтировал в радиодинамик, повешенный над классной доской.

Тимофей Сергеевич заскочил в класс, закрыл на ключ дверь и, пройдя к себе в подсобку, включил магнитофон.

Минут через десять в дверь постучали. Нетудыхин нажал на клавишу "запись", закрыл подсобку на ключ и пошел отворять дверь.

Ахриманов, переступив порог, плотно прикрыл двери и стал осматривать помещение. Класс был как класс: парты, подиум у доски, рядом — учительский стол и стул. Стены кабинета увешаны портретами русских писателей. Это Сатану почему-то заинтересовало. Он принялся их осматривать.

— М-да-а, — сказал он некоторое время спустя. — Компашечка тут, у вас, подобралась — не соскучишься: один другого дерзее. Особенно вот этот, длинноносый, — указал он на Гоголя. — Он же вообще меня дураком считал… А этот кто, задумавшийся? — спросил он, останавливаясь у очередного портрета.

— Достоевский, — сказал Нетудыхин.

— Этот — Достоевский?! Никогда бы не узнал. Что-то он здесь на себя не похож. В жизни он казался мне самым обыкновенным мужичком. Тоже все то отчаянно сомневался, то вдруг начинал неистово верить.

У портрета Льва Толстого Сатана задержался надолго. Он словно пытался припомнить что-то свое, личное, связывавшее его с этим неукротимым человеком. Потом сказал в раздумье:

— Так он и не добрался до истины. А все убеждал, призывал к нравственному совершенствованию, кричал, что жить так невозможно. И вместо дела подсовывал людям беззубые заповеди Христа. Справедливости искал! И где? В России. Ха! Наивный человек. Нет, не с того конца надо заходить. Зло было и остается ведущей силой жизни. Бог управляет миром с помощью Зла. Да и сам он, этот добролюбец, по-настоящему никогда не был добрым.

Хотя Нетудыхина раздражала эта пижонская безаппеляционность, с которой Сатана-Ахриманов отзывался о русских писателях, но памятуя о работающем магнитофоне, Тимофей Сергеевич все же не стал Сатане возражать. Он терпеливо молчал до самого конца осмотра.

Потом Ахриманов прошел к доске и властно уселся на учительское место. Нетудыхин скромно примостился за первой партой.

— Ну-с, — сказал Сатана-Ахриманов, — ближе к делу. Я вас слушаю.

— Вы — меня?! — сказал удивленный Нетудыхин. — Это я вас слушаю, ибо вы прибыли ко мне в школу, а не я к вам, — отпарировал Тимофей Сергеевич, с ходу становясь в позицию нападающего. — Зачем вы убили Владимира Борисовича? Чтобы занять его место?

— Я его не убивал, — спокойно ответил Ахриманов.

— А кто?

— Помощники. Однако распоряжение было получено оттуда.

— Откуда?

— Сверху.

— Такого быть не может! — возмутился Нетудыхин. — Это ложь! Владимир Борисович был толковый мужик. Его смерть лежит на вас. Вы его убийца!

— Тимофей Сергеевич, я — всего лишь исполнитель воли Божьей. Если так получилось, значит, Он сам его востребовал к себе. Ему оттуда виднее, с небес. А вы не будьте наивным: толковый мужик, убили ни за что ни про что! Ну и что, что толковый мужик? Не святой же! А его семейные грехи? А предательство, которое он совершил в своей жизни, и по чьей вине расстреляно тринадцать подпольщиков? Вы собственно об этом знаете?

— Нет.

— Тогда молчите.

— Но откуда вы-то знаете?

— Знаю. Достоверно знаю. По роду моих занятий знаю. Так что, успокойтесь, жалеть не о чем. Дело обычное: за грехи прошлого надо платить. А он одной рукой делал Добро, другой — Зло. И думал, что он хитрее меня и Бога. Нет, так не бывает. Между прочим, был он у меня в аду. Просился котлами заведовать. Как раз место освободилось. Не взял я его. Послал на разгрузочно-погрузочные работы. Бригадиром смоловозов. Там он своей жестокостью к грешникам у Владыки исхлопотал частичное прощение. Сейчас на общак переведен, там режим помягче.

Нетудыхин был удивлен: Владимир Борисович — и вдруг такой столь неожиданный оборот: предательство тринадцати человек. А ведь поговаривали как-то в школе, что во время войны директор участвовал в подпольной организации. Гестапо нанюхало эту организацию. В одну из ночей оно взяло всех ее членов. В живых остался только Владимир Борисович. Говорили, что немцы пожалели его как малолетку… Нет, чернит Сатана честного человека! Нельзя ему верить. Все это выдумки и бесовские наговоры.

— Ложь! — сказал зло Нетудыхин. И обессилено признавая факт: — Но человека вернуть нельзя.

— Нельзя, — мягко согласился Ахриманов. — Такова Его воля.

— И это ложь! — сказал опять Нетудыхин. — Вам нужно было заполучить его место, чтобы иметь возможность додавить меня. Зачем вы сюда прибыли? У вас что, нет более важных проблем, чем совращение на путь Зла отдельного человека?

— Есть, конечно, есть. Работы — по самую макушку. Вот сейчас разрываюсь между Москвой и Прагой. Зреет у меня одно интересное дельце…

— Так чего же вы торчите здесь, в школе?

— Ну, не совсем так, Тимофей Сергеевич, не совсем. Торчу не я, а мой двойник.

— То есть? — не понял Нетудыхин.

— Черновую работу у меня осуществляют мои двойники. А я являюсь только в решающие, поворотные моменты дела.

— Это что-то новое, — сказал Нетудыхин, несколько теряясь и не совсем охватывая ситуацию в целом. — Как же вас отличить от ваших двойников?

— А зачем вам это? Я им доверяю абсолютно.

— Чтобы знать, с кем же я все-таки имею дело: с оригиналом или с копией? Сейчас я разговариваю с Дьяволом или его двойником?

— Со мной, Тимофей Сергеевич, то есть с Дьяволом.

— Где доказательства?

— Доказательства? Полная моя информированность о наших с вами отношениях.

— Хитрите вы что-то, Тихон Кузьмич, запутываете дело без надобности.

— Нет, Тимофей Сергеевич, не хитрю. Такую технологию диктует сам характер моей работы. У меня огромное хозяйство. Один охватить его я не смог бы. В вашем конкретном случае мое внешнее присутствие обязательно. Тут как раз необходим двойник. А то, о чем у нас с вами идет речь, для меня по значимости своей не менее важно, чем какой-то там назревающий локальный бунт в Европе. Додавить же вас, как вы изволили сейчас выразиться, я мог бы и без оккупации места директора. Оно мне не нужно. Место это предназначается для вас.

— Для меня?! Вы что, зачем оно мне? Я никогда не испытывал жажды власти. У меня свое дело на земле, своя миссия. Не сбивайте меня с толку. Я же вам сказал: никаких дел я с вами иметь не хочу! И от этого не отступлю до конца!

— Подождите, Тимофей Сергеевич, подождите! Ну, повздорили мы малость, чего не бывает. Я погорячился, вы погорячились — подумаешь! Речь-то идет о большем. Вам нужно расти, поднимать свою цену в глазах других людей. Для начала я вам организовываю местечко директора школы. Я долго тут не задержусь. Может быть, даже очень кратким будет мое пребывание здесь. Все зависит от вас. Вы же должны создать себе биографию роста: студент — учитель — директор школы — партийный работник…

— Какой еще партийный работник?! — в оторопи спросил Нетудыхин.

— А как же? Надо считаться с текущим историческим моментом: без помощи партии далеко вы не продвинетесь. Люди, Тимофей Сергеевич, уже давно поделились на кучки: по признаку рас, национальностей, территорий, партий, экономических интересов — это придает их существованию известный смысл. А один в поле не воин. Поэтому вы должны использовать преимущество кучки. Большинство моих помощников — гуртовые ребята. Хотя не все они, правда, атеисты, но мне служат преданно. Пока я здесь, Тимофей Сергеевич, вы должны подать заявление в партию. Я заделываю вам две рекомендации старых членов и отличную характеристику. Через год, или сколько там отведено для испытательного срока, вы становитесь членом партии. Дальше вам уже будет проще двигаться по служебной лестнице.

— Да на хрена она мне нужна, ваша служебная лестница! Она же потребует меня всего! А что мне останется? Что будет с моим творчеством?

— Да, конечно, вы правы. Впрочем, есть другой вариант, но вы же артачитесь: минимальная нагрузка в школе, чтобы только шел вам педстаж, тысячерублевый пенсион в месяц с моей стороны — я согласен на тысячу, уговорили, — работа дома за письменным столом. Выполнение в первую очередь моего заказа. Поймите, Тимофей Сергеевич, вам оказана великая честь: донести до сознания людей, благодаря кому они появились на свет. Если вы выполните мой заказ, я издам любую вами написанную книгу. Я знаю, вы пишете свою Большую книжку, хотели бы ее издать.

— Ну и что, что хотел бы? Она еще не закончена.

— Прекрасно, заканчивайте. Услуга за услугу. Для начала я запускаю в производство ваши стихи. Чтобы вы все-таки поверили в мои возможности. Потом, с моей консультацией, конечно, вы повествуете людям об истинном их сотворении. Мы издаем ваш труд. Самым массовым тиражом. Библейским, если хотите. Это уж я вам гарантирую. Вам слава, гонорары, все прочее. Мне лично — дело дорого.

— Какое дело?

— Мое дело: донести до сознания людей истину. Вы подумайте хорошенько, и тогда сами согласитесь со мной. Скажу больше: если быть объективным, то я не только автор идеи сотворения вас как живых существ. Кто вы были до знакомства со мной? Животные, обыкновенные животные. Вы как человеки и начались-то только после того, как я вас совратил на злополучный плод. Да, вы ни в чем не нуждались, это правда. Вы жили тем, что вам дарил Господь. Но вы были куклы, марионетки в его руках. Духовная жизнь ваша была равна жизни животных. Вот вам, кстати, еще один пример оборотной стороны Добра: скотство. А потом… Словом, мне вы обязаны своим разумом. За Ним — слепая вера в Него, за мной — разум и познание. Донести до людей эту информацию вашим пером — для меня это чрезвычайно важно. Понятно?

— Бред! — сказал Нетудыхин. — Шизофренический бред, за которым несомненно стоит какая-то очередная пакость!

— Никакой пакости! Насчет пакости мы с вами уже определились. Все четко, ясно и по-деловому. Вам нужен выход на большую литературную орбиту. Я согласен вам помочь. Но за услугу мне, тоже чисто литературного характера.

Помолчали. Тяжело и долго. Лента расходовалась впустую. Потом Нетудыхин сказал, словно рассуждая вслух:

— И здесь навязывают свою точку зрения. На такой вариант я пойти не могу.

— Стало быть, никаких изменений в вашей позиции не произошло?

— Нет, — твердо ответил Нетудыхин.

— М-да, досадно. Ну что ж, дело ваше. Насильно, как говорят, мил не будешь. Не думали вы Тимофей Сергеевич. А если и думали, то без должного бесстрастия и искренности перед собой. Как большинство — очень поверхностно и некритически. Печально совсем: воин Добра не желает его абсолютного торжества и остается в прежней бинарной ситуации Добра и Зла. Парадокс! Придется мне вам делать вавку. А не хотелось бы: очень уж вы мне легли на душу. Напишите сами заявление об увольнении из школы или мне надо раздувать кадило?

— А почему я должен писать такое заявление?! Потому что это вам так хочется? Я, по-моему, вполне на своем месте.

— Нет, Тимофей Сергеевич, немного не так. Теперь это уже не так. В обществе, в той куче людей, в которой вы живете, человек, сидевший в прошлом за уголовное преступление, не имеет морального права воспитывать детей других граждан. Это первое. Второе. На ваше место у меня имеется другой кандидат, с которым мне будет договориться проще. Правда, тут я несколько проигрываю в качестве, так сказать, но выигрываю в надежности. Дело мое из-за вашего несогласия не может остановиться, никак не может.

— А вы назовите закон, согласно которому мне отказано в праве преподавать в школе. Где это написано?

— Закон, Тимофей Сергеевич, как дышло. Речь здесь идет не о нем, я же сказал. Речь о моральном праве учителя. Соберем педсовет, доложим коллективу о факте сокрытия вашей судимости, и, посмотрите, все отвернуться от вас и осудят. Вот вам и основание для увольнения. Ну а для начала — я пойду к вам на уроки, послушаю, чему вы там учите детей. Не абсолютно же у вас идеальные уроки. Кое-что, я надеюсь, выкопать для себя. Или попрошу инспекторов из районо, чтобы они побывали у вас на уроках и дали компетентную оценку вашей работе. Так даже будет объективней, разумней. Но вообще-то, я советую вам уйти из школы по-хорошему, не изгнанным. Вот так, таким макаром теперь события должны раскручиваться, Тимофей Сергеевич. Да-с.

"Ты смотри, какая нахальная тварь! — подумал Нетудыхин. — Не даст закончить учебный год".

— Дело в том, — сказал Тимофей Сергеевич, стараясь как можно быть спокойным, — что я освобожден был со снятием судимости.

— Как это, со снятием судимости? Что это еще такое? Факт-то судимости ведь состоялся, был!

— Что это такое — это вы узнаете у юриста. А вот если я докажу людям, что вы не настоящий человек, а Сатана, — куда вы тогда бежать броситесь, интересно?

— Э, Тимофей Сергеевич, шутить изволите. Кто вам поверит? Как это доказать? Вас сочтут за сумасшедшего.

— Поверят! — нахально заявил Нетудыхин. — Еще как поверят! На хитрую задницу вашу я нашел ключик в виде штопора: туда закручивается, а оттуда выдергивается. С дикой болью!

Сатана занервничал, заерзал на стуле.

— Не может этого быть! — сказал он. — Еще никто из людей не додумался, как меня изобличить.

— Никто из людей и не додумался, что мы, может быть, не Божьи творения. А я, к сожалению, позволил себе такое допущение. И нашел к вам ключик, любезный Князь, нашел-таки! — сказал Нетудыхин еще более самоувереней и нахальней. — Конечно, я им воспользуюсь при удобном случае.

— Ах, Тимофей Сергеевич, — сказал Сатана с мягким огорчением, — и чего бы нам с вами не поладить! Ведь была бы великолепная пара! Ради дела, ради дела, поймите! Да еще какого дела! Жаль, бесконечно жаль мне терять вас. Может, вы все-таки одумаетесь, голубчик, согласитесь, а? — на последнем вздохе надежды спросил он.

— Ни при каких условиях! Хоть миллион мне платите! — ответил Нетудыхин. — Кстати, — хорошо, что вспомнил, — куда прикажете девать ту тысячу, которую вы мне всучили в качестве взятки за сотрудничество с вами?

— Какую тысячу? — переспросил Сатана, растерянно моргая.

— Тысячу, что вы мне подкинули в стол при встрече у меня дома.

Нетудыхин специально говорил так, чтобы из записи было понятно, о чем идет речь.

— Ах, ту! Да-да. Можете истратить ее в свое удовольствие. У вас надвигаются тяжелые времена. Вот и используйте ее как мое вспомоществование вам. Могу же я позволить себе в конце нашего знакомства сделать для вас доброе дело. На прощание.

— Да, конечно. Очень благородно с вашей стороны, это так на вас похоже. Крайне признателен вам.

— Пустяки, пустяки. Не стоит благодарности. Мне было все же приятно провести в вашем обществе несколько незабываемых часов. Но, Тимофей Сергеевич, увольнение из школы — это только ведь начало предстоящих вам мытарств. Дело в том, что у Захаровны могут пропасть драгоценности: золотые ее побрякушки и великолепная платиновая брошь с тридцатью двумя бриллиантами, которую муж ее привез после войны из Германии. Я не знаю, как вы тут выкрутитесь. С вашим уголовным прошлым свою непричастность вам трудно будет доказать.

Это был удар под ложечку. От волнения Нетудыхин тяжело задышал.

— Я думаю, — сказал он, — что у вас хоть элементарное представление о порядочности, но все же должно быть. Захаровна ни за что не поверит в это.

— А кто же, кто же их может увести, если в доме, кроме вас, практически никого не бывает? Кузьма, что ли?

Тимофей Сергеевич ходил по классу так, как когда-то он ходил по тюремным камерам, — не торопясь и раздумывая. Но думать ему мешала закипающая в нем ненависть. Нетудыхин почти физически ощущал, как она медленно заполняет его страшной лютью. И вдруг он взорвался, схватив подвернувшуюся возле подсобки швабру и угрожая ею шандарахнуть Ахриманова по голове.

— Тимофей Сергеевич! — заорал тот, вскакивая с места и прикрывая голову руками. — Вы что? Как вы смеете? Я же директор! А что скажут о вас ученики? Вы же думайте головой!

— У-у-у, рыло свиное! — сказал Нетудыхин, еле сдерживая себя, и грубо толкнул Ахриманова шваброй в бок. Тот проскочил к двери и, выходя, сильно хлопнул ею. Через секунду открыл и показал Нетудыхину язык:

— Э-э-э, обормот! — сказал он и опять хлопнул дверью.

Нетудыхин выскочил из класса. Сатана-Ахриманов быстро удалялся по коридору. Обернувшись на ходу, он покрутил пальцем у виска и крикнул:

— Олух!

— Убью, скотину! Все равно задавлю! — погрозился ему вслед кулаком Тимофей Сергеевич. — За меня он переживает, падла! — И тут же с досадой вспомнил, что Сатана-то ведь бессмертный.

Ахриманов скрылся за поворотом. Расстроенный Тимофей Сергеевич возвратился в класс. Он настолько был возбужден, что совсем забыл о записи. А вспомнив, быстро прошел в подсобку.

Лента почти была на исходе. Еще пять-десять минут — и она бы окончилась. В волнении Нетудыхин остановил магнитофон. У него вдруг мелькнула мысль, что запись могла не произойти. Почему? А мало ли на что способен этот проходимец! Ведь Нетудыхин, по существу, играл втемную.

Тимофей Сергеевич перемотал ленту и включил магнитофон на воспроизведение. Тишина. Сердце Нетудыхина усиленно стучало. Потом пошел шум. Какие-то странные звуки. Да это же он закрывает подсобку! "Господи, благодарю тебя!".

Теперь она была у него! Была, эта запись! К сожалению, она не могла рассматриваться как материал для доказательства, что Ахриманов суть Сатана. Но во всяком случае, она могла заставить кое-кого призадуматься над этим странным разговором и оградить Нетудыхина от психушки. А это уже кое-что да значило. В такой ситуации Нетудыхин еще оставался, как говорят юристы, в правовом поле. Хотя о каком там правовом поле могла идти речь в те тоталитарные времена.

Глава 12.

В тупике.

Положение однако усложнялось тем, что над Нетудыхиным теперь нависла угроза пропажи золотых побрякушек Захаровны. Кто бы мог подумать, что у такой скромной женщины, как Захаровна, вдруг обнаружатся драгоценные вещи. Правда, на среднем пальце правой руки она носила крупный перстень с каким-то неизвестным камнем. Но Тимофей Сергеевич не придавал этому какого-то особого значения. Носит — ну и что? Чей-то, видимо, подарок. Может быть, человека близкого и дорогого. А теперь ему предстояло объясняться с хозяйкой. Нетудыхин не находился, как это ему сделать. Положение было крайне щепетильное и деликатное. Мог последовать вопрос: откуда ему такие сведенья известны? И что тогда отвечать? Прокрутить Захаровне запись разговора?.. Кроме того, Нетудыхин сам не знал, когда пропажа совершится. Сатана ведь сказал: "могут пропасть". Как скоро? Завтра? Через месяц? Неизвестно. Снова Тимофей Сергеевич оказывался в безвыходной ситуации.

Решение помогла найти непредвиденно сама жизнь: Захаровна неожиданно заболела. То ли на прогулках с Кузьмой, то ли еще где-то она крепко простудилась. Стала надрывно кашлять, поднялась высокая температура. Тимофей Сергеевич вызвал на дом врача. Тот осмотрел ее и, принимая Нетудыхина за ее сына, сказал, что мать нужно срочно обследовать в больнице: похоже на воспаление легких. В тот же день Тимофей Сергеевич вызвал на дом такси и положил Захаровну на лечение.

Поговорив с доктором о том, когда больную удобней навещать и что ей можно приносить съестного, он в тяжелом настроении вышел из больницы.

На улице торжествовала весна: началось бурное таяние снегов. Вода капала, текла, прорывалась отовсюду. Воробьи с необычной резвостью и буйством стаями собирались на деревьях. Они шумно чирикали, перепрыгивая с ветки на ветку и гадили на головы прохожим. "Зайти, что ли, к Наташке?" — подумал со сладкой грустью Тимофей Сергеевич. И вдруг ужаснулся мысли, что именно в этот момент, когда в доме, кроме Кузьмы, никого нет, Сатана может совершить свое гнусное дело. Более удобного случая, пожалуй, не подберешь. Прибавив шагу, Тимофей Сергеевич поспешил домой.

Дорогой ему пришла еще одна дурацкая мысль: а что если Сатана и Захаровну решил убрать, как это он сделал с Владимиром Борисовичем? Но вряд ли: тут ему смысла поступать так никакого нет: исчезал владелец золотых изделий, а задуманное Сатаной дело шло насмарку. Вариант, кажется, отпадал. И все же исход болезни Захаровны мог оказаться непредсказуемым.

Дома Тимофея Сергеевича встретил Кузьма. Вильнул нехотя несколько раз хвостом, крутанулся вокруг него, заглядывая Нетудыхину в глаза, и пошел с грустью на свое место.

— Ну, что, — сказал Тимофей Сергеевич, раздеваясь, — печалишься? Не переживай. Через пару недель наша хозяйка вернется. Обязательно. — Кузьма поднялся и подошел к Нетудыхину, уткнувшись в его ноги мордой.

— Не грусти, старик, — сказал Тимофей Сергеевич и погладил Кузьму по голове. Кузьма благодарно лизнул Нетудыхину руку. — Все будет нормально. Давай-ка лучше наведем порядок в доме.

Как-то так сложились у Нетудыхина с Захаровной отношения, что они редко бывали в комнатах друг друга. Местом их общения в основном была кухня. (Прихожая числилась за Кузьмой.) Если дверь комнаты Тимофея Сергеевича была затворена, то Захаровна входила в нее только при крайней необходимости и после стука. А Тимофей Сергеевич вообще никогда не проявлял любопытства, чем там, у себя, занимается хозяйка. Словом, внешне жили они так, как живут жильцы в общей коммунальной квартире. Хотя основания этих отношений были, конечно, совершенно иными. И это их обоих устраивало. На кухне же они обменивались событиями прожитого дня и обсуждали проблемы своего жития-бытия.

Теперь Нетудыхин, стоя на пороге ее комнаты, мог ознакомиться с жильем хозяйки детально. Это была довольно просторная комната с широким окном и дверью, выходящими на балкон. Слева от двери, в углу комнаты, располагался телевизор. Вдоль стены, торцом к окну, стоял диван, на котором хозяйка коротала ночи. Над диваном, висел большой персидский ковер. На полу комнаты был еще один ковер. Но потускней и уже изрядно повытертый за многие годы пользования. Захаровна его никогда не выбивала, а лишь пылесосила. Против дивана, на кривых резных ножках, стоял платяной шкаф. Чуть левее от него располагались такое же трюмо с овальными углами и пуфик, украшенный со всех четырех сторон махровыми кистями. У входной двери висела икона Богородицы с младенцем на руках. Она водрузилась здесь уже после смерти мужа. А до этого Захаровна возила ее с собой по всем городам и весям, куда служба забрасывала ее мужа, пряча Богородицу от осуждающих глаз в шкафу.

Но самое примечательное этой комнаты составляли фотографии. Заведенные в разные обрамления, они висели по всем стенам комнаты, где только можно их было разместить. Елена Захаровна, еще совсем молодая и необыкновенно красивая. И такой же, рядом с ней молодой и бравый муж-лейтенантик. Какие приятные и безоблачные лица! Вся жизнь еще впереди. И она, судя по снимкам, как будто шла нормально. С мужем на загородной вылазке в компании друзей. Муж у себя в полку за письменным столом. Муж на военных учениях. Здесь он уже капитан. Лицо его заматерело, черты означились жестче. Фотографии военных лет: муж при вручении ему какой-то награды, муж среди офицеров-однополчан на фоне исписанного рейхстага. Да, видимо, крепкий был солдат муж хозяйки. А вот они вдвоем с улыбающейся Еленой Захаровной, сидящие в креслах на террасе какого-то санатория. Он — в штатском. Но тут им уже за пятьдесят, в лицах просматривается неизбежное приближение старости…

Что-то грустно стало Тимофею Сергеевичу от этого осмотра. Где-то он уже видел нечто подобное, но он никак не мог вспомнить, где именно. Да-да, стены были густо увешенны фотографиями. И вдруг вспомнил: в Ясной Поляне, в спальне Софьи Андреевны, жены Толстого. Доступ в ее комнату посетителям музея в то время не был разрешен. И он попал туда, благодаря записке одного его орловского знакомого к главному хранителю музея. Нетудыхина поразило, что время в комнате Софьи Андреевны остановилось. Сейчас, обозревая жилище своей хозяйки, Тимофей Сергеевич испытывал сходное чувство. Странно, такие разные судьбы, такие совершенно несопоставимые люди, а итог оказывался один…

Начали с Кузьмой наводить порядок. Нетудыхин прибрал с дивана постель, скатал половой ковер и вынес его в прихожую. Кузьма ходил по комнате и принюхивался ко всем углам, словно что-то выискивал. Тимофея Сергеевича саднила мысль, что где-то же здесь, в этой комнате, запрятаны золотые безделушки Захаровны. Но он ничего не может предпринять, чтобы оградить их от похищения Сатаной. И отыскивать их было ему противу его совести. Не мог он, уводивший когда-то пацаном в поездах без всякого стеснения чужие баулы и чемоданы, сегодня содеять обыск у человека, который к нему относился почти с материнской добротой. Даже если бы он их вдруг и нашел случайно, — что из этого? Куда их девать? Отнести в больницу Захаровне?.. И оставалось ему только уповать на Бога. Если в Нем есть хоть толика справедливости, Он не может допустить такого унизительного позора.

Поздно вечером, закончив капитальную уборку всей квартиры, Нетудыхин оставил двери обеих комнат — своей и Захаровны — открытыми настежь. И ночью все прислушивался, не заявится ли непрошеный гость. Но никого не было. Утром, осенив крестным знамением себя и квартиру, он отправился в больницу.

Захаровне не стало лучше. Температуру никак не могли сбить. Она лежала, повернув голову к стене, и глаза ее были закрыты. Казалось, она спит.

Тимофей Сергеевич сел на стул и коснулся ее руки. Захаровна открыла глаза.

— Тимоша! — сказала она обрадовано. — Это ты? А я только думала о тебе. Там, в холодильнике, суп фасолевый остался. Ты, пожалуйста, съешь его, иначе он пропадет. Еда для Кузьмы в самом низу. И выводи его на прогулку, паршивца, а то он совсем затоскует.

— Суп съедим и на прогулки ходить будем, — сказал как-то глупо Нетудыхин, — не волнуйтесь. Главное, чтобы вы поправились.

— Ах, Тимоша, слаба я, совсем слаба. Не выкарабкаюсь я, наверное, стара уж. Да и столько пережила я.

— Что вы, Захаровна! Нельзя так вам отчаиваться. Вы же верите в Бога. А отчаяние у Него за великий грех почитается. Все будет хорошо. Доктор говорит, что вот-вот должен наступить перелом. Нужно надеяться на лучшее.

— Да, верь ты ему, — сказала Захаровна. — Я этих докторов знаю еще с войны. Обманывать они великие мастера. Никому неведомо, когда человеку приходит конец. Я вот тут лежу и думаю… о тебе. Ты бы лучше женился, Тимоша. И мне на старость была бы великая радость. А ты не хочешь старухе уважить.

— Ну, конечно, — сказал Тимофей Сергеевич, — самое время мне жениться!

— Да я вообще… Что ж ты, век свой будешь бобылем мыкаться?

Опять возникала эта дурацкая коллизия.

— Не к месту разговор, Захаровна, не к месту.

— К месту, Тимоша, к месту. Я, может быть, отойду скоро. А у меня живой души на земле не останется, кто бы за моей могилой поухаживал. Вот… Понимаешь?

— Чего уж тут не понимать? Я и так вам безмерно обязан, — сказал Тимофей Сергеевич.

Она затихла. Долго и сосредоточенно смотрела в потолок, словно собираясь с силами. Потом тихо, полушепотом, сказала:

— Чтобы ты знал… Откроешь шкаф одежный — там, на верхней полочке, в моем старом ридикюле, две сберкнижки. Одна — на твое имя. Это деньги, которые ты мне платил за комнату. И завещание там на твое имя…

— Прекратите! — сказал Нетудыхин, весь покраснев, как мальчишка.

— Молчи! — сказала она тихо, но настойчиво. — И слушай, что тебе говорят. — На минуту она умолкла. Потом продолжала, не меняя тона и все так же тихо. — Хорошо, что я тебя прописала. Я как чувствовала, что беда надвигается.

— Да перестаньте вы паниковать! — сказал Нетудыхин, опять не сдержав себя.

— Никакой паники нет, — сказала твердо она. — Все равно это рано или поздно случится. Так лучше я уж тебе скажу заранее. Мало ли как со мной может дело обернуться. Одна я на земле, одна. Война всех у меня забрала. Эх, Тимоша, ничего ты не знаешь!.. Ладно, слушай и не перебивай. Мне и так нелегко с тобой разговаривать. Снимешь икону, раскроешь ее и посмотришь, что там лежит в середине. Кое-что из этого я хотела преподнести твоей жене. Но, видишь, как получается: никак не получается. Если умру, это тебе мой дар. Не транжирь только без крайней надобности. За Кузьму не забудь, похоронишь рядом со мной. Чтобы не было мне там скучно. А теперь ступай. Я устала.

Она закрыла глаза и отвернулась. Нетудыхин находился в крайней растерянности. Он не знал, как ему поступить в данном случае. Просто подняться и уйти казалось ему невозможным. Он долго, в молчании, сидел у ее кровати. Сумка с продуктами, которые он принес Захаровне, стояла рядом. Он выгрузил ее содержимое в тумбочку, потом, наклонившись, тихо сказал Захаровне:

— Я приду завтра после обеда. Вы меня слышите?

— Да-да, — сказала она, не открывая глаз. — Иди с Богом.

И Нетудыхин, с тяжелым чувством на душе, вышел из палаты. Было совершенно ясно: отныне его отношения с Захаровной переходят в качественно иную плоскость. И дело заключалось не только в признании хозяйки о ее сбережениях, нет, нечто большее теперь сближало их. Но подобрать этой новой ситуации определение Тимофей Сергеевич пока не находился. Что-то здесь еще не ухватывалось им, ускользало и больше чувствовалось, чем сознавалось. Удивила его, конечно, та твердость, доходящая до властности, с которой Захаровна вела с ним разговор. Такой ее Тимофей Сергеевич не знал. И досадно огорчила вновь возобновившаяся просьба о его женитьбе. Тут он утешить ее ничем не мог, хотя и подумал: "Может, она и права". Но та женщина, которая могла бы стать его женой, была сегодня от него далеко. Разменивать же в очередной раз любовь на сексуальное умиление — зачем? Это казалось ему бессмысленным и было бы для него повторением варианта с Натальей Сергеевной.

Понял Нетудыхин и то, что дарственный жест Захаровна не был результатом сегодняшнего ее положения. За всем этим стоял давно продуманный ею замысел. Но сейчас Тимофея Сергеевича больше тревожило, окажутся ли драгоценности хозяйки в сохранности. А вдруг Сатана их уже успел увести? И все обернется тогда совершенно катастрофической стороной: хозяйка, в минуты недуга, доверилась о своих сбережениях квартиранту, а он, негодяй, возьми да и укради их, — чем не версия? Очень правдоподобно, любой суд клюнет на такую версию. Лучше бы она ему о своих побрякушках вообще ничего не говорила.

Дома, в волнении, Нетудыхин снял запыленную икону и прошел с ней на кухню. Протерев Богородицу полотенцем, он раскрыл ее и обнаружил в корпусе иконы небольшой раздувшийся кошелек. Молча перекрестился: слава Богу, цел. Потом он расстелил на столе полотенце и высыпал на него содержимое кошелька. Рассортировал изделия. Получилось: пять золотых колец разных размеров; три перстня с камнями; золотые женские часы с браслетом; один кулон без цепочки; одно серебряное ожерелье; крупный золотой крест на цепочке с рельефным изображением распятого Христа; платиновая брошь, усеянная мелкими бриллиантами, — всего тринадцать изделий. Тринадцать! Опять эта чертова цифирь преследовала его. Но он не придал этому значения. Надо решать, куда теперь все это добро запрятать. Таскать ежедневно с собой до возвращения Захаровны? Тимофей Сергеевич сложил все драгоценности в кошелек и прикинул на руке вес: изрядно, только карманы обрывать таким кошельком. А может, положить его обратно и пусть он себе там лежит, как лежал до сегодняшнего дня? Нет, рискованно: за то время, которое Тимофей Сергеевич ежедневно отсутствует, можно до мелочей перешмонать не только комнату Захаровны, но и всю квартиру.

И тут Нетудыхин припомнил, что Кузьма, столкнувшись впервые с Сатаной, встретил того беспричинной и яростной агрессией. С чего бы это? Неужто собака интуицией учуяла в нем олицетворенное Зло? А ведь можно запрятать кошелек под коврик у Кузьмы. И тот падет трупом, но никого из посторонних не подпустит к себе. Это идея!

Он позвал к себе Кузьму, и они вышли в прихожую на обследование. Место для Кузьмы располагалось в боковой нише трехсекционной тумбы для обуви. Над ней размещалась вешалка для верхней одежды. По размеру ниши Захаровна сшила Кузьме толстый ватный коврик, и он служил собаке постоянным лежбищем.

Тимофей Сергеевич вытащил коврик, уложил в угол тумбы кошелек и опять застелил нишу ковриком.

— Место, Кузя, иди на место! — сказал он.

Пес нехотя повиновался, но не лег, а сел, совершенно не понимая, зачем это Тимофею Сергеевичу понадобилось загонять его в ящик среди бела дня. Он сидел и выглядывал оттуда на хозяина удивленными глазами.

— Отлично! — говорил Тимофей Сергеевич. — Отлично! Настоящая охрана!

И, приняв этот вариант хранения, через день, вернувшись с работы, Нетудыхин сразу же проверил: кошелек на месте? На месте. Ну и прекрасно.

Так, естественным ходом самой жизни, казалось, был развязан узел с золотом Захаровны. Однако хранить его под Кузьмой Нетудыхин решил только до возвращения хозяйки. Накануне ее прибытия он должен был вернуть кошелек на свое прежнее место. Как ситуация будет развиваться дальше, жизнь покажет.

Захаровна поправлялась медленно. Тимофей Сергеевич в эти дни метался между больницей, школой и домом. Наконец, больная поднялась и начала ходить. Еще через неделю исчезли хрипы в легких. Ее стали готовить на выписку. Нетудыхин был безмерно рад.

Лечащий врач сказал ему по телефону, что в субботу ее можно будет забрать. А в пятницу, придя домой, Тимофей Сергеевич решил переложить золото в икону. Полез под коврик — кошелька нет. Нетудыхин опешил. Прошелся рукой по всем углам — тот же результат. Вот это да!

Нетудыхин сел в прихожей прямо на пол и взялся обеими руками за голову. "Все, хана, партия сыграна! — сказал он себе. — Суши сухари, Тимоша!". Но когда, когда же этот проходимец успел увести кошелек, если еще утром Нетудыхин, уходя в школу, проверил наличие кошелька на ощупь и убедился, что он на месте? Крах, полный крах!

— Кузьма, сучок еловый, а ну иди сюда! Ты слышишь меня? Иди сюда!

Из-за поворота на кухню показался Кузьма. С виноватым видом и прижатыми ушами, он в нерешительности остановился на расстоянии метра от сидящего на полу хозяина.

— Что ж ты наделал, подлец? — сказал Нетудыхин. — Ты понимаешь, что ты натворил? Меня ж в тюрьму посадят за эти паршивые железяки! — Кузьма виновато склонил голову и то ли искренно сожалел, то ли просил прощения за содеянное. — Нет, ты мне тут рожи не строй! — говорил Тимофей Сергеевич. — Ты мне лучше скажи, кто здесь был? И где ты находился в это время? На кухне под теплой батареей, да? Конечно, на кухне. А где же еще? Сволочь ты, Кузьма, сволочь настоящая! А я-то ведь тебя другом считал! И как на друга понадеялся. Эх, ты! Иди отсюда! Глаза б мои тебя не видели! Пошел!

Кузьма повернулся и виновато поковылял из прихожей. Он никак не мог предположить, что этот поганый кошелек принесет Тимоше столько огорчений. Тимофей Сергеевич бросил коврик на место и пошел на кухню. В его расстроенной голове не возникало ни одной дельной мысли. Крутился, не находя себе ответа, лишь безысходный вопрос: что делать? что делать? что делать? Завтра нужно забирать Захаровну, везти ее сюда. Через день, а может, и в этот же день, она обнаружит пропажу ценностей. И что тогда? Начнется следствие, допросы, опять эта грязь… Ах ты, козел вонючий! А ведь можно было просчитать ситуацию заранее, учесть что "интеллигент" Кузьма любит часами валяться на кухне под теплой батареей, — нет, не додумал все до конца, поспешил. И в результате оказался в абсолютно тупиковом положении.

Тимофей Сергеевич закурил, открыл форточку. Да, таких провокаций ему в жизни еще не приходилось переживать. Заловил его Сатана, крепко заловил.

В квартире что-то грохнуло. Тимофей Сергеевич обернулся и… обмер. Кузьма — весь в паутине, — выходя из ванной, нес к нему в зубах злополучный кошелек. Он положил его у ног онемевшего Нетудыхина, присел и виновато согнул голову.

— Ты что? Ты что это, морда, вытворяешь? — сказал Тимофей Сергеевич. — Ты же меня до инфаркта чуть не довел! Разве так шутят? — Он поднял Кузьму с пола и поцеловал прямо в нос. — Ну, брат, конспиратор ты, оказывается! — Потом опустил собаку на пол, подобрал кошелек. Кузьма перевернулся на спину и, косо поглядывая, ожидал, когда Тимоша пощекочет ему живот. — Да, только мне до твоих чесалочек! Морду тебе надо набить за такие фокусы!

Однако Тимофей Сергеевич открыл холодильник, достал колбасу и, нарезав часть ее мелкими кусочками, положил на блюдце.

— Лопай, — сказал он, — охрана!

Кузьма, понюхав, не торопясь и аккуратно стал есть.

Нетудыхин облегченно вздохнул.

Глава 13.

Пасха.

Хотя золото отыскалось и Тимофей Сергеевич вернул его на прежнее место, угроза исчезновения ценностей по-прежнему продолжала существовать. Не было никакой гарантии, что в один из дней, вернувшись из школы, Тимофей Сергеевич вдруг не услышит от Захаровны весть об их пропаже. Но что было Нетудыхину делать? Объясняться с хозяйкой? Это — отпадало начисто. И оставалось одно: ждать и надеяться на лучший исход.

После выздоровления Захаровны отношения Тимофея Сергеевича с ней подернулись налетом какой-то неопределенности: они словно вторично знакомились друг с другом. Для Захаровны Тимофей Сергеевич оставался все тем же Тимошей. Но теперь имя его она произносила — он это чувствовал — с высоты некоторой хозяйской дистанции. А может быть, — материнской. Тимофей Сергеевич забеспокоился: не наступление ли это на его независимость? Более того, он ощутил в себе даже слегка зашевелившуюся раздражительность против хозяйки. И сам стал в позицию подчеркнутой отстраненности. Нетудыхин подозревал, что она, видимо, сожалеет о своем преждевременном признании. И никак не может определить с достаточной ясностью, кем же он теперь является для нее: постояльцем, соседом или добрым ангелом-хранителем? Впрочем, сам Нетудыхин никем другим быть не хотел, кроме как тем, кем он был на самом деле, — квартирантом. Это положение для него было наиболее независимым и вполне его устраивало.

В школе дела шли своим чередом. После скандального разговора в классе Нетудыхин все ждал, что Сатана вот-вот заявится к нему на уроки. Ничего подобного не произошло: новый шеф вообще прекратил посещать уроки. Что-то его беспокоило больше, чем тяжба с Нетудыхиным. Обманчивое затишье, однако, полнилось тревожным ожиданием. В любой день оно могло обернуться катастрофическим взрывом.

Записанный разговор с Ахримановым он несколько раз прослушал тщательно и сделал еще одну копию. Зачем? А так, про запас. Для сохранности. В нем все же теплилась необъяснимая надежда убедить людей, что не одним же твердолобым реализмом наполнена человеческая жизнь. Обе бобины он разнес в разные места: одну спрятал у себя за классной доской, распяв ее в футляре на четырех гвоздях; другую — на квартире в книжном шкафе у Натальи Сергеевны. Затолкал на самой верхней полке за книги, которыми она никогда не пользовалась, и ничего ей не сказал. Пусть лежит до времени.

Наступили пасхальные праздники. В воскресенье утром Нетудыхин, по обыкновению выходного дня, несколько залежался в постели.

— Тимоша! — позвала его через закрытую дверь Захаровна. — Ты чего валяешься до сих пор? Сегодня какой день?

— Воскресенье, по-моему, — ответил он.

— А что было с Иисусом в воскресенье?

— В воскресенье? Наверное, он воскрес. Если его, конечно, не сперли к этому времени апостолы.

— Ну, Тимоша, ты настоящий безбожник! Разве можно так говорить о Христе?

Она постучала, открыла двери и предстала перед Нетудыхиным необычно принаряженная и как-то даже помолодевшая.

— Я разве Христа осуждаю? — сказал он. — Я говорю об апостолах. Они ведь все его предали. Но вину свалили на одного Иуду.

— Это ты правду говоришь?

— Безусловно. Они разбежались, как мелкие трусишки, бросив Учителя на произвол судьбы. Потом, конечно, всполошились и вспомнили, что Он им говорил накануне своего ареста. Но факт предательства уже состоялся, судебная машина завертелась.

— Да, нехорошо получилось, — сказала Захаровна. — А я как-то об этом не думала. Ну, одевайся и пожалуй на кухню. Я тебя жду.

"Зачем это?" подумал с легкой тревогой Нетудыхин. С недавнего времени он все принимал с настороженностью.

Он заправил диван, облачился в спортивный костюм, в котором он обычно ходил дома, и вышел умываться. Кузьма подкатился к нему под ноги.

— Приветик! — сказал ему Нетудыхин.

— А почему же в церкви об этом ничего не говорят? — спросила его хозяйка, продолжая начатый разговор.

— Церковь говорит лишь о том, что ей на руку. Нельзя ей своих апостолов клеймить позором предательства. Это равносильно, что рубить сук, на котором она сидит.

— Плохо ты говоришь, Тимоша, плохо. Что-то здесь не то.

— Все то, Захаровна: предательство всегда есть предательство, как бы оно кем-то не переистолковывалось.

Причесавшись, он вошел на кухню и был восторженно удивлен.

— Ну-у! — сказал он, увидев обильно накрытый стол. — Целое пиршество! Тут еды хватит на полкласса. — Посередине стола, в большом хрустальном блюде, стояла обложенная крашеными яйцами пасха. — У Христа, на тайной вечере, такого обилия пищи не было. Там были только вино, хлеб и баранина.

— А я, пожалуйста, — наливочки приготовила. Налью, налью обязательно. — Она вся сияла. — Как же ты думал? Но сначала водицы святой хлебни.

— Вы что, в церковь ходили?

— Нет, Нестеровна ходила. Пасху освятила мне и яйца. И водички святой принесла. Пей. — Нетудыхин попил водицу из поданного стакана. — А теперь повернись ко мне спиной и раскрой ворот.

— Это зачем?

— Ты делай то, что тебе говорят, — сказала она, улыбаясь, но властно. И опять Тимофей Сергеевич почувствовал в ее голосе ту непреклонность, которая его так поразила в ней, когда она лежала в больнице. Чтобы не огорчать ее, он все же повернулся к ней спиной и расстегнул ворот.

— Скажи мне, — спросила она ему в спину, — ты в Христа веришь?

— Трудный вопрос вы задаете, Захаровна, — отвечал Нетудыхин. — Это все не так просто. Он гений нравственности, человек в высшем своем взлете.

— Нет, ты не юли, не надо мне твоих красивых слов, — говорила она. — Ты мне просто скажи: веришь или нет? Окончательно! Мне это надо знать!

— Если бы я в него не верил, — сказал Нетудыхин, — то и мне бы дела не было на земле.

— Попроще, Тимоша, попроще, — взмолилась Захаровна. — Ты же знаешь, я не очень грамотная. Что это значит?

— А то, что я верю в него как в человека. Как в личность, которая когда-то была и проповедовала людям нормой общения Добро и Любовь между ними.

— Ладно, поворачивайся, с тобой не договоришься, сильно умный. — И она, чуть приподнявшись на носках, возложила на Нетудыхина золотое распятье Христа. — Это тебе от меня, — сказала она. — Да хранит тебя Господь!

— Вы что? Вы что, Захаровна? — сказал Тимофей Сергеевич, растерявшись. — Я не могу это принять!

— Ты все-таки не веришь в Христа?

— Почему же, верю. Но такой подарок, извините… — Он попытался снять с себя распятие, но она остановила его решительным жестом, положив свою руку ему на грудь.

— Тимоша! — сказала она властно. — Обидишь старуху до гроба.

— Но это же бесценный подарок! — сопротивлялся он.

— Ну и прекрасно! — отвечала она. — Куда ж мне его девать? На тот свет, что ли? А тебе еще жить и жить. Вот и будет у тебя память обо мне. Я тебе этот крест дарю от души. Садись, не ссорься в святой день. Тем более, что человек, как ты говоришь, Христос был хороший. Садись, садись. Непонятно только, за что же его тогда распяли?

— Да за это же самое и распяли, — говорил Нетудыхин, — за проповедь его неуместную. Ведь если на земле однажды воцарится Любовь и Добро, к чему он призывал народ, то масса людей останется не у дел. Невыгодно многим такое положение оказывается. Понятно? Особенно правящим невыгодно.

— Да, действительно трудный вопрос, — согласилась Захаровна, разливая по рюмкам наливку. — Ну, я ж неграмотная, Тимоша. Извини меня. А почему утверждают, что он сын Божий?

— Мы все дети Божьи!

— Не скажи, Тимоша, не скажи. Есть такие субъекты — хуже зверей, от которых хочется бежать, как от страшного чудовища. Гитлер, например. Он мне всю жизнь изувечил.

— Таков человек. Захаровна: с одной стороны — он Христос, с другой — Гитлер, подобен зверю. Даже не зверю, для зверя это звучит оскорбительно. У вас точнее определение — чудовище! А внешне все как будто одинаковы. Люди, в общем.

За разговорами пригубили наливку и похристосовались. Потом стукнулись крашеными яйцами. У Нетудыхина яйцо осталось целым, а у Захаровны разбилось.

Тимофей Сергеевич рассказал хозяйке, что собой символизирует яйцо. И как Мария Магдалина на пасху, в римской амфитеатре, преподнесла его императору Тиберию со словами "Христос воскрес!".

Странная это была картина: два человека, с возрастной разницей более чем в тридцать лет, принадлежащие к атеистическому обществу, сидели за утренним столом и говорили о третьем, глубоко верующем, жившем две тысячи лет тому назад.

— Вообще-то, — сказал Нетудыхин, — мы ведем себя сегодня, как безбожники.

— Это почему? — спросила Захаровна.

— По православным обычаям нам надо было, прежде чем сесть за трапезу, сначала помолиться. А мы уселись и нахально лопаем.

— О чем молиться, Тимоша?

— Ну, у каждого свои проблемы и грехи. Вот о них надо и просить Творца, чтобы Он простил или помог нам одолеть их.

— Тимоша, но ведь сегодня Он воскрес! Радоваться надо. А мы вдруг к Нему со своими болячками посунемся. По-моему, это нехорошо. Испортим Ему все настроение.

Тимофей Сергеевич удивленно посмотрел на хозяйку и спросил:

— Да? А что, возможно, вы и правы. Очень даже может быть. В такой день Ему, пожалуй, не до грехов наших.

— О них вообще надо забыть сегодня, — сказала Захаровна. — Потому что, раз Он воскрес, то с Ним все грехи нам уже не страшны.

— Э, нет, Захаровна, есть грехи настолько мучительные, что преследуют человека всю его жизнь.

— Да, мне это знакомо. Не думай, что я безгрешна. Грешна матушка, да еще как. Я вот в больнице лежала и думала, что это Он меня за мой роковой грех решил убрать со света пораньше.

— И что же это за такой грех? — спросил, не выдержав, заинтригованный Тимофей Сергеевич.

— Ах, Тимоша, тяжкий грех, бабий грех — аборт! Всю жизнь не могу себе извинить этого проступка. Молода же была, дура! И мужа послушала. Сгубила своего первенца. Ты ж не знаешь, что такое жизнь жены офицера. Сегодня — здесь, завтра — там, через год — вообще на краю света. Военные городки, бараки, вечная неустроенность… Да что там рассказывать — это надо увидеть и почувствовать. Вот он меня и уговорил воздержаться временно от ребенка. Еще, мол, успеем. А тут война грянула, Гитлер проклятый напал — не до детей уже было. Так я и осталась одна. Но, видишь, жива. Наверное, простил. Замахнулся, а потом передумал, пожалел. Так что, Тимоша, у меня сегодня, как бы двойной праздник. Давай, наливай еще наливочки, забудем о грехах наших.

Расходилась Захаровна. И щеки ее порозовели, а в лице проглянула былая красота, и засветилось оно Добротой. "Нет, не ту судьбу нарезал ей Господь, не ту, — подумал мимоходом Нетудыхин. — Но жизнь-то необратима.".

Под конец этой пасхальной трапезы, захмелев, она спросила Тимофея Сергеевича:

— Ты сегодня, что планируешь?

— Да вообще-то собираюсь сходить к одному другу. А что?

— Нет, ничего. Я просто так спросила. Иди, развейся на людях. Порадуйся жизни. Что тебе со мной, старухой, тут толочься. А я возьму этого паршивца, — сказала она, имея в виду Кузьму, который весь завтрак проверился у них под ногами, — и пойду в гости к Нестеровне. Она же тоже офицерша, между прочим.

Поднимаясь из-за стола, Нетудыхин вдруг ощутил на себе тяжесть распятия. Он вынул его из пазухи и, внимательно осмотрев, сказал:

— Ну, Захаровна, вы меня удивили этим презентом! Это истинно царский подарок! — И бережно опустил распятие себе на грудь.

— Носи, Тимоша. Я буду только рада. Этот крест принадлежал моему отцу. Он уберег его от смерти в русско-японскую войну. А со мной он объехал весь Союз. Муж был неверующий. Не разрешал носить его мне. Теперь крест обрел своего нового хозяина.

Тимофей Сергеевич подошел к Захаровне и крепко поцеловал ее в щеку.

— Спасибо!

Когда он ушел к себе в комнату, она тихо и радостно заплакала.

А вечером, вернувшись от Натальи Сергеевны, он загрузил свой портфель на завтрашние уроки, и завалился спать. Проснулся непонятно почему в полночь. И такое ощущение в душе, словно в комнате, кроме него, еще кто-то присутствует.

Ему показалось, что он сходит с ума. Пощупал пульс: пульс как пульс, нормальный. Включил настольную лампу: сидит, подлец, ты смотри! В кресле сидит. В каком-то странном серебряном костюме, плотно облегавшем его фигуру. Прямо цирковой акробат. Вырядился, сволота! Или с очередного шабаша по дороге завернул…

Откуда-то, может быть, с Голгофы древнего Иерусалима, через толщу времен, прорвалась вдруг к Нетудыхину строка-молитва:

Не оставляй меня, Господь!..

— Ну, — сказал спокойно Тимофей Сергеевич, — что надо?

А тот, нахально развалившись в кресле, циничный и посверкивающий своей робой, смотрел на него надменно и дерзко улыбался.

— Охристосывался, значит? — говорил. — Бабку сердолюбную на золотишко расколол? Так-так-так…

— Ты зачем приперся? — грубо оборвал его Нетудыхин.

— Да на крестик твой полюбоваться. Когда же я могу еще тебя раздетым узреть?

Выплыли сами собой еще три строки:

…Ведь я твоя и кровь и плоть.

Не покидай меня, когда.

Над мной безумствует беда.

Поднялся с дивана, прошел к письменному столу и взял тетрадь и ручку. Спиной чувствовал, как Сатана наблюдает за ним.

Вернулся на диван, записал первое четверостишие.

Сидящий в кресле презренно изрек:

— Пиит!

— Не лезь! — сказал Нетудыхин.

— Напрасно стараешься. Все прах. Все тлен. Хоть огнем ты выжги свои строчки.

— Кровью надо писать, кровью! — ответил Тимофей Сергеевич.

— Ага. А еще лучше мочой: она быстрее выветривается.

— Дурак! — сказал Нетудыхин резко. И написал дальше:

Я знаю, воля в том Твоя,

Чтобы распят был ими я.

Но в муке этой роковой.

Побудь еще, побудь со мной!

— Жалуешься? — не отставал Сатана. — Ему на меня жалуешься, кляузник паршивый! Между прочим, как мне доложила служба подслушивания, Он собирается тебя навестить.

— Кто? — не понял Нетудыхин.

— Да Тот, к которому ты так взыскуешь. Докатился-таки, наверное, до Него твой истошный вопль. Так что, жди Гостя. Ты удостаиваешься величайшего визита в своей жизни. Но спрос с тебя теперь будет не за то, что ты договор наш объявил недействительным, а за то, что ты меня предал. Уразумел? Держись, субчик-голубчик! Беседы и уговоры кончились! Крестик тебе этот дорого обойдется!

— Не мешай! — почти задыхаясь, отвечал Нетудыхин.

Мысль в нем клокотала, и надо было ее мгновенно зафиксировать, пока она еще не распалась. Нетудыхин продолжал:

Они не ведая творят.

"Распни его! Распни!" — кричат.

Солдаты Рима и евреи,

Я в мир пришел добро посеять.

А что не поняли меня,

Так это заблужденье дня…

В прихожей гавкнул Кузя и замолк. Сатана от неожиданности вздрогнул. Что-то собаке снилось.

— Будешь мешать, — сказал Тимофей Сергеевич зло, — сейчас позову Кузьму. От тебя одни потроха полетят. Усек?

— Шкрябай, шкрябай, — сказал Сатана. — Я подожду.

"Заблуждение, — перечитал Нетудыхин. — Нехорошее слово. Казенное какое-то. Ладно, потом подыщу более точное.".

Толпа истерично конвульсировала в его сознании и жаждала распятия Мессии. Старая женщина трясущимися руками тянулась к лицу Иисуса, все пытаясь его оцарапать. Пилат виновато поглядывал в сторону Христа. И Нетудыхин записал:

Пилату стыдно за себя,

Но я ему прощу любя.

Отныне, с высоты Голгофы,

Начнется новая эпоха.

Воды, воды, воды хочу я!

И тычут губку мне сырую,

И обжигает уксус рот —

Прости меня, Искариот.

О миг последний, миг сакральный.

В судьбе моей многострадальной!

О как устала моя плоть,

Прими меня, прими, Господь!

Нетудыхин пробежал весь текст и положил тетрадь на стол.

— Ну, — сказал он, — так зачем же все-таки изволили пожаловать? Подпугнуть меня? Ночь, явление Сатаны — еще бы! Устаревший трюк, милорд! Ах, да, еще и Господь, оказывается, собирается ко мне в гости! Скажите, важная птица: Тимофей Сергеевич Нетудыхин! Ты что чушь тут несешь? Или хочешь подсунуть мне какого-нибудь проходимца и выдать его за Творца? Так я и поверил тебе!

— Моя служба меня никогда не обманывает, — сказал серьезно Сатана. — У меня ребята хлеб свой честно отрабатывают. Вы можете мне верить или нет — это ваше дело, но Он будет у вас обязательно.

— Это почему же лично у меня? Я же сомневаюсь в Его существовании.

— Откуда мне знать? Он со мной своими планами не делится. Мне известно только Его правило: для Него каждая душа важна.

— А твои какие тут интересы? Или ты, может быть, переборщил в своих функциях по отношению ко мне и теперь побаиваешься, чтобы тебя не взгрели?

— Ой, ой, ой! Великий страдалец нашелся! Иов! Ваши мучения еще впереди. Я к вам так заглянул, мимоходом. Как к старому знакомому. Ну и, конечно, на крестик взглянуть.

"Ишь ты, тварь, изворачивается!" — подумал Нетудыхин. Но ответил:

— Такие знакомые, как ты, дражайший, у меня еще на Воркуте валенки увели.

Тимофей Сергеевич посмотрел на окно, за которым зияла черно-синяя ночная бездна. А действительно, что можно сказать Творцу, если такая встреча вдруг представилась бы? О чем-то Его просить? Или объясниться в любви, в которой Он, может быть, совершенно не нуждается? Нет, не верил Нетудыхин в эту столь ошарашивающую новость. Просто этот провокатор опять что-то задумал и подсовывает ему своего кадра вместо Творца.

В комнате послышался какой-то равномерный шум. Чем-то он напоминал по звучанию шум проснувшейся после зимней спячки пчелиной семьи. Шумело в голове у Нетудыхина, шумело в ушах. Неожиданно оконный проем начал наливаться матовым светом. Он не резал глаза, и комната постепенно наполнялась им, как луговая впадина утренним молочным туманом.

— Вот Он! Это Он! — закричал Сатана. — Я же вам говорил, а вы не верили!

Лампа на столе вдруг замигала и потухла. Нетудыхин поднялся с дивана и приблизился к окну. Он ожидал в нем увидеть того классического старца, того Саваофа, которого он воображал себе по христианским канонам. Но никого не было. Из окна лился лишь один ровный мягкий свет.

Нетудыхин перекрестился. Сатана, распростертый ниц, казался мертв. Легкий жужжащий шум все продолжался. Потом Нетудыхин услышал:

— Ты не испугался, дитя мое блудное?

— Нет, — сказал дрогнувшим голосом Тимофей Сергеевич. — Но я бы хотел видеть Твое лицо.

— Нельзя. Узревший меня уходит немедленно в царствие мое. А у тебя еще много дел недовершенных здесь. Живи, успеешь. Тебе как живется? — Нетудыхин не отвечал. Что ему было говорить? — Ты чего молчишь? Правду мне сказать боишься?

— Да плохо вообще-то, — с досадою сказал Тимофей Сергеевич. — Зла кругом много. Тип тут один ко мне приклеился, как банный лист… Но очень много Зла. Везде несправедливость, кровь, войны… Дьявол расходился не в меру, — идя уже на "ура", рубанул напрямую Нетудыхин и посмотрел через плечо, ожидая увидеть на полу скорчившегося Сатану. Но тот куда-то испарился.

— Знаю, — сказал с грустью Творец. — Самому от этого знания горько бывает. Только на Сатанаиле, я должен тебе заметить, лишь часть Зла лежит. А в основном-то оно от вас, от людей, исходит.

— Но ведь так же жить нельзя! — сказал Нетудыхин.

— Нельзя, — согласился Творец.

— Так что же нам делать? — спросил Тимофей Сергеевич. — Мы же скоро перегрызем друг другу глотки и исчезнем как вид. Средства истребления постоянно совершенствуются. Мир наполнен страданиями. А человек с каждым днем становится все мерзостней и агрессивней. Может быть, в нашем сотворении была допущена какая-то ошибка?

— Какая ошибка, дитя мое, что ты говоришь! Видно, дух Сатюни в тебя проник глубоко. Никакой ошибки! Я даровал тебе достаток и бессмертие. Но ты скоро пресытился ими. Ты предпочел им древо познания Добра и Зла. И отрекся от моего дара. Ты вступил в преступную связь с одним из моих ангелов, что же мне оставалось делать? Ты же посягнул на то, что принадлежит только мне, ибо абсолютным знанием обладаю только я. Но раз так случилось, что ж, надо исправлять положение. Ты сам себя обрек на эту мучительную стезю. Хотя было в моей воле простить тебя. Ведь я тебя люблю, и твое стремление к знанию и свободе для меня тоже кое-что значит. Я сказал себе: пусть будет так. Теперь ты свободен, но обременен грузом знаний, которыми не умеешь пользоваться. Они еще долго будут в тебе накапливаться, пока не начнут перерастать в качественно новую свою стадию. А Сатюня, что Сатюня? Он всего лишь регулятор Зла на земле. Мне его иногда тоже по-отцовски жаль. Правда, я знаю, что он об этой своей регулятивной функции догадывается. Он всегда у меня отличался умом и смекалистостью. Но все-таки, изначально, Зло творишь на земле ты, дитя мое. Ты возжаждал свободы и знаний. Возжаждал несвоевременно, отсюда страдания все твои. А ведь путь и к свободе, и к знаниям мог быть другим. Теперь клин приходится вышибать клином: Сатанаил своим Злом демонстрирует тебе то, как жить нельзя на земле. И невольно отвечает на вопрос, что есть Добро. Тебе же я дал разум и право выбора, не дал бы, ты бы обвинил меня в несправедливости. Поэтому ты сегодня свободен, выбирай. От тебя все зависит. Но уразумей, дитя: Зло не может быть источником жизни, а знания должны служить Благу. Как только ты это поймешь, начнутся для тебя другие времена.

Наступило долгое молчание. Нетудыхин ориентировался по свету. Пока он лился из окна, Тимофей Сергеевич понимал, что Творец присутствует где-то здесь.

— Господи, — сказал Нетудыхин, — а как же быть с той историей о нашем сотворении, которую мне рассказал Сатана?

— А-а, — сказал Господь, — он уже и эту небыль успел запустить. Ты не слушай его. Он тебе сказку сказывал. Сатюня великий придумщик и актер. Он мастерски смешивает правду, полуправду и ложь. И любит людей баламутить, сбивая их с панталыку. Ты иди своей дорогой. Иди, и все! Тебе трудно, я знаю. И соблазнов много вокруг, и искушений. Да чаша твоя должна быть испита тобой до дна. Не верь ему. Человек начинается с меня. И на мне заканчивается. Все остальное ложь и сатюнины выдумки.

Помолчали. Свет лился все также мягко и ровно.

— Но зачем вся эта трагикомедия? — спросил Нетудыхин. — Зачем нам Зло и страдание? Неужели нельзя договориться и уложить новый дружеский союз?

— Нет, нельзя. Однажды я уже пошел по такому пути. Я прислал Иисуса, дабы показать вам, каким прекрасным может быть человек. А какой урок вы извлекли из его пришествия? Вы распяли его и ожесточились еще больше между собой. Мои надежды не оправдались. Поэтому теперь путь к Добру лежит только через вашу кровь и страдания. Я не верю однажды преступившим мою волю. Достижение Добра должно стать вашей внутренней потребностью. И только тогда возможен будет дружеский союз. Не страдавшие — не возрадуются.

— Почти тоже самое о Зле мне говорил Сатана.

— Ну и что? Говорил, возможно, истину. Он ведь тоже мое дитя. А истину творю и формирую я.

Опять помолчали. Потом Нетудыхин сказал:

— И как долго будет длиться наш путь через страдания?

— Сын мой, — ответил Творец, — ты невнимательно меня слушаешь. Я же сказал: он закончится, как только вы уразумеете абсурдность своего сегодняшнего поведения. Вот ты лично, ты все задираешься ко мне и кулаками стучишь себя в грудь. Стихотворение гадкое про меня написал, мир паскудным объявляешь. А справедливы ли твои упреки? Мир, который я тебе подарил, прекрасен. Все в нем предусмотрено для блага твоего. Но ты сам его испоганил. А валишь свои грехи на меня. Необъективно. И совсем уж нехорошо — вот так, нахрапом, — катить бочку на отца. Я, думаешь, слеп? Ничего не вижу? Я все вижу, все знаю. И твои дела грешные мне ведомы. Но ты же лезешь на рожон, за грудь меня готов ухватить: подавай ему немедленно справедливость, и все! Ищи! Ищи ее сам! На то тебе свобода дадена. Другие страждут не менее тебя. И терпеливо несут свою ношу. А ты про них забыл. Но разве ты у меня один? Нет, не один. Ну, правда, сегодня я выкроил минутку и для тебя. Чтобы дух твой укрепить. Чтобы ты не паниковал. Ты же принял крест. Это облегчает твою ситуацию, хотя и ко многому тебя обязывает. Но ты думай, думай — ты сам этого захотел.

Нетудыхин спросил:

— А как же быть с землетрясениями, с извержением вулканов, циклонами и иными планетными явлениями? Ведь Зло, творимое ими, исходит не от человека.

Бог помолчал, потом сказал:

— Этот ряд был запущен мной после вашего грехопадения. Не знаю, может, я и погорячился тогда, но не стал его изменять. Пусть будет. Так лучше, памятней. Он дан тебе для того, чтобы ты осознал, что ты не царь, не Бог природы, а всего лишь частичка ее. Вот ты и думай. Для тебя сегодня — это единственная дорога, думать.

— Я постараюсь, — сказал Нетудыхин тоном провинившегося ученика.

— Ну и умница, — сказал одобрительно Творец. — Да сопутствует тебе удача! А сейчас иди ложись, ложись отдыхай. Утром разберешься. И помни о том главном, что я тебе сказал: сотворение Зла лежит на совести и воле человека.

Свет постепенно стал угасать. Нетудыхин, как сомнамбула, пошел к дивану, лег и укрылся одеялом. Шум в голове прошел. На душе было благостно и покойно.

Утром он поднялся как обычно, посидел на диване, припоминая произошедшее ночью, обвел комнату удивленным взглядом. Все находилось на своих местах. Только почему-то на столе горела лампа.

Потом он вспомнил, что ночью он как будто бы записал вдруг нахлынувшее на него стихотворение. Надо бы посмотреть, что он там намарал? И увидел лежащую на письменном столе тетрадь.

Он открыл ее и прочел написанное. Посидел, подумал. Потом прочел текст еще раз. Да, он давно пытался написать стихотворение о Христе в момент его распятия. И вот теперь оно лежало перед ним, это стихотворение.

"Странно, — подумал Тимофей Сергеевич, — неужели Он явился на мой зов?.. Или меня, как лопуха, разыграли?.. Ну, рыло свиное, погоди! — ругнулся Нетудыхин, трогая распятие у себя на груди. — Все равно я к тебе подберу ключик! Чихал я на тебя с высокой колокольни!.. Ну, а если это был действительно Бог?..".

Нетудыхин перекрестился и подумал, что надо бы ему днями как-то сходить в церковь. Ради успокоения собственной души.

Потом он стал приводить диван в порядок.

В этот день у Тимофея Сергеевича уроки начинались с половины одиннадцатого.

Глава 14.

Распятие.

Несколько дней он жил, ошеломленный этим визитом. Сатану — как ветром сдуло, исчез. Не появлялся он ни в школе, ни на горизонте Тимофея Сергеевича. Завуч известила учителей: приболел Тихон Кузьмич, старые раны сказываются. Нетудыхин подумал: "Ага, раны. В карцер, падла, наверное, залетел. За излишнюю жестокость".

По спокойному рассуждению, обдумав тщательно все детали пасхальной ночи, Нетудыхин заключил, что разговаривал он таки с Творцом. Будь это не Бог, а подсадная утка от Сатаны, он валил бы все грехи на Творца и скорее поддерживал бы обвинения и концепцию Сатаны. А Тот был явно благожелателен в разговоре с Нетудыхиным и терпелив. Хотя временами сам факт явления Творца вызывал у Тимофея Сергеевича все же сильные сомнения. Почему он явился именно к нему, к Нетудыхину? Откуда такая неслыханная честь? Ведь Нетудыхин как человек был далек от праведности и грешил в жизни не менее других людей. Почему же ему было оказано столь исключительное предпочтение? Вопрос этот остался им нерешенным. Однако, как говорят, Бог-то Бог, да не будь и сам плох. И от Сатаны — Нетудыхин был в этом уверен — ему придется защищаться, рассчитывая только на собственные силы.

Прошло более недели. Ахриманов, наконец, появился в школе. Выглядел он несколько исхудавшим и каким-то — пусть читателя не покоробит это слово — пожухлым. Как после большого перепоя. Но все так же оставался образцово корректным. Нетудыхину даже демонстративно и, как показалось Тимофею Сергеевичу, гордо кивнул головой. "Лицемер! — подумал Нетудыхин, отвечая все же на приветствие шефа. — Что с ним произошло в ту ночь? Почему он столько дней отсутствовал на работе? А может, это и не он собственно, а двойник его?".

Нетудыхин изучающе посмотрел вслед удаляющемуся Ахриманову. Нет, распознать практически невозможно. Он же сказал: оригинал и копия внешне идентичны.

В учительский Тимофей Сергеевич прочитал объявление. Состоится открытое партийное собрание. Повестка дня: "Об очередных задачах атеистического воспитания учащихся". Явка всех учителей обязательна.

Нетудыхин с тоской подумал, что опять придется завтра часа два-три тратить на этого партийного аллилуйщика Лоева. Еще одна очередная ИТД. А никуда не денешься — надо идти.

И на следующий день, после уроков, прихватив свой раздувшийся портфель, пришел на собрание. Разместился сзади всех учителей, за последним столом, чтобы можно было незаметно проверять тетради.

Лоев, как всегда, начал издалека. Сказал вообще о роли атеистических убеждений в жизни людей. Процитировал очередное изречение вездесущего Ленина, касающееся важности борьбы с религиозными настроениями. Подчеркнул, что учительская деятельность — не работа, а деятельность, во как! — представляет собой в этом отношении неограниченные возможности. А как обстоят дела у нас на этом фронте? Что мы видим? У нас дела, надо сказать, обстоят неважно. Работа ведется спустя рукава. За истекшие три четверти текущего учебного года не проведено в школе ни одного — ни одного! — атеистического вечера, ни одной олимпиады! На уроках и классных собраниях учителя ведут атеистическую работу от случая к случаю, как будто проблемы марксистского атеистического воспитания подрастающей молодежи для нас не существует. Словом, дело пущено на самотек, нет никакой системы. Между тем, в последнее время, религиозные секты различного толка, всякие там баптисты-иеговисты, активизировались, не говоря уже о нашей православной церкви, которая никогда не дремлет и нет-нет да и уводит к себе души молодых людей. С таким положением, конечно, мириться нельзя.

— Накануне, в городском комитете партии, — продолжал он, — нас ознакомили с фактами и цифрами, которые, я вам скажу, настораживают: более половины новорожденных в нашем городе принимают обряд крещения; появились новые секты; большая часть населения отмечает так называемые двунадесятые праздники. Это тревожное знамение, товарищи. Человек отворачивается от нас и попадает в сети мракобесов. Горком партии постановил активизировать атеистическую работу, в первую очередь среди просветительских учреждений. Я думаю, что мы не станем в этом деле последними. Собственно, для чего мы здесь сегодня вас собрали? У нас есть опыт такой работы в школе. Пусть небольшой, но есть. Наши физики, наши математики, классоводы, наш астроном — Константин Александрович, это я о вас говорю, а вы мне мешаете своим разговором! — пусть они поделятся своим скромным опытом с коллегами. Завуч даст оценку посещенных ею уроков с этой точки зрения. Проведем атеистические классные собрания. Общешкольный вечер организовать до каникул уже, наверное, не успеем. На следующий же учебный год, в годовом плане школы, предусмотрим специальный раздел по антирелигиозному воспитанию на протяжении всего учебного года. Как это положено вообще должно быть. К сожалению, покойный директор тут допустил упущение. Прошу вас, Нинель Николаевна, — обратился он к завучу, — проинформировать коллектив вкратце, как обстоят дела с антирелигиозной пропагандой в ходе учебного процесса. Учителей-предметников прошу подготовиться к выступлению о своем опыте на три-пять минут. Прошу. — И сел, вытирая вспотевший лоб не совсем свежим носовым платком.

Тимофей Сергеевич, проверяя тетради, одним ухом слушал парторга. "Кому это нужно?" подумал мимоходом Нетудыхин.

Завуч не согласилась с оценкой Ивана Николаевича. Антирелигиозная работа в школе ведется. Ведется она спокойно и методично. Потому что мировоззрение ребенка нельзя изменить или определить одним уроком или толково организованным мероприятием. Воспитание у детей марксистского миропонимания требует от учителей кропотливого и созидательного труда. От занятия к занятию, ото дня ко дню, по мере накопления знаний, необходимо выковывать реалистический взгляд на мир. И, судя по посещенным в текущем году урокам, учителя школы там, где это позволял материал, такую работу ведут.

Она назвала несколько конкретных имен.

— Особенно поучительны в этом отношении уроки нашего молодого преподавателя физики и астрономии Константина Александровича Бузылева. Уроки у него получаются интересные и, я бы даже сказала, страстные. Уроки, когда и сам забываешь, зачем ты пришла к нему. Здесь есть чему поучиться.

Константин Александрович Бузылев, прозванный пацанами из-за округлости своей фигуры Помидором, показал исподтишка Ивану Николаевичу Лоеву язык. Но тот не увидел языка Бузылева, так как в данный момент, наклонив голову, внимательно слушал, что ему нашептывал на ухо Тихон Кузьмич Ахриманов.

— Конечно, — говорила Нинель Николаевна, — я не хочу этим сказать, что у нас все благополучно. От благополучия мы далеки. Однако положение с антирелигиозной работой в школе и не столь уж мрачно, как это представил Иван Николаевич. Безусловно, требуется плановый контроль со стороны администрации. В поурочных планах и планах классоводов надо будет предусмотреть специальный пункт, в котором бы отражались как общая, так и индивидуальная работа учителей по этой вечно злободневной теме. Ибо такая работа все-таки ведется, а фиксирования ее нет. И разумеется, — тут я согласна — она должна быть спланирована в общешкольном годовом плане, — закончила завуч.

— Прошу учителей выступить, — сказал Лоев. Коллектив безмолвствовал. — Смелее, смелее, — подбадривал Лоев. — Константин Александрович, тут вас хвалили. Вам и слово первому.

Бузылев поднялся со своего места и, как сказали бы мальчишки, покатился толкать речуху.

— Дело в том, — сказал он, умащивая свои короткие и пухлые ручонки на самодельной трибуне, — что я в сравнении с другими учителями нахожусь в некотором преимущественном положении. Физика и астрономия, которые я преподаю, есть, по существу, науки, занимающиеся выяснением бытия Божьего изначально. Вся их история является историей борьбы двух противоположных мировоззрений, решающих собственно один вопрос: есть Бог или нет? Но, друзья мои, вопрос этот настолько сложный, что ответить аргументировано на него сегодня человечество не в состоянии. — Ахриманов и Лоев с удивлением повернули головы в сторону Бузылева: как так, не в состоянии? Тимофей Сергеевич прекратил проверять тетради. — На данный момент имеется несколько вариантов доказательства бытия Божьего. И столько же опровержений. И те и другие представляются формально логичными. Можно отрицать Бога, начисто можно отрицать. Но и утверждать можно с таким же правом. — Аудитория зашумела, даже залюбопытствовала. — И все-таки, — продолжал оратор, — принципиально: есть ли Он или же Его нет? Мне представляется в этой проблеме несколько аспектов. Первый, чисто методологический. Любая проблема решается при наличии необходимых данных. Мы, люди, поставили на штангу познаний такой вес, который не в состоянии взять. Отрывать-то мы ее отрываем — кое-что у нас есть, есть, — но взять никак не можем. Ибо такого объема знаний, который бы позволил нам грамотно поставить этот вопрос, у нас сегодня просто нет. Стало быть, казалось бы, вопрос должен быть снят, или мы должны готовиться к его решению путем накопления новой информации. Но опять же…

— Константан Александрович, — сказал Лоев, кривясь, — вы что-то не то говорите. И попроще, попроще, пожалуйста.

— То говорю, Иван Николаевич, то. Подождите, дайте мне довести свою мысль до конца. — Бузылев немного помолчал, сосредоточиваясь, и продолжал: — Второй аспект этой проблемы — специальный. На уроках астрономии мне приходится иметь дело с космологическим доказательством бытия Бога. Ребенка, естественно, интересует вопрос, откуда все пошло? Богословы утверждают: от Бога. Материалисты говорят, мир вечен и бесконечен. А человек, маленький формирующийся человек, в повседневности окружен миром причин и следствий. Потенциально он даже больше склонен к варианту Божественного происхождения всего сущего. Это ведь проще: есть в наличии следствие — Вселенная. Предлагается готовый ответ: причина — Бог. И уже не надо думать. Можно жить спокойно, с твердой уверенностью, что тебе известен ответ на самый главный вопрос человечества. Вот эту-то ситуацию и используют религиозный ловцы. Однако детерминизм лежит лишь на поверхности явлений. Он фальсифицирует истину или выдает часть ее за целое. На уроках физики, особенно ее атомарного раздела, у меня получается совсем иная картина. Здесь учащиеся сталкиваются с изучением первооснов бытия. С технологией образования и форм функционирования материи во Вселенной. Физика рассматривает свойства материи, ее распад, расщепление. Правда, на сегодня конца этого расщепления пока не видно. Оно все углубляется и углубляется. Есть даже точка зрения, что материя на определенной стадии преобразуется в энергию. То есть масса электрона становится равной массе энергии поля. Дикость, конечно. Но, в принципе, человек рано или поздно решит эту задачу и дойдет до дна… Так вот, как это ни странно, физические законы более усвояемы учащимся, чем туманные гипотезы о происхождении Вселенной. Я стараюсь донести эти законы до сознания детей. При этом на своих уроках я никогда не уклоняюсь от самых трудных вопросов. Я пытаюсь проблему показать во всей ее сложности. Это вызывает у детей доверие и интерес. И, наконец, третий аспект обсуждаемой темы, собственно религиозный, деятельность всяких сект и всевозможных конфессий. Ну, не знаю, на мое мнение, — я бы вообще их запретил, так как они уводят человеческую мысль в область религиозного фольклора и мифотворчества. Их многовековые догматические споры скучны и заумны. Лучшим оружием против них является анализ их вероисповеданий и сравнение их догм с научными достижениями сегодняшнего дня. Обнаруживается масса кричащих противоречий. Дети улавливают их с ходу. Но для этого нужно самому знать вероучения проповедующих и в достаточной степени владеть ими. Чего, к сожалению, нашему коллективу не хватает. У меня все.

Бузылев неожиданно закруглился и засеменил на свое место. Лоев сказал, мягко и по-дружески снисходительно:

— Константин Александрович сильно занаучил свое выступление и, конечно, перегнул палку. Он забыл, что у нас существует свобода вероисповеданий и свобода совести. Мы не можем запретить своим гражданам верить в то и не верить в это. Мы должны убедить их в правоте нашего мировоззрения. В том-то и особенность нашей системы, что она гуманна по существу своему. А насчет доказуемости или недоказуемости наличия Бога, Константин Александрович, так марксизм эту проблему уже давно решил. Поэтому не следует вводить людей лишний раз в заблуждение… Ну что? Прошу еще желающих.

Особо желающих что-то не обнаруживалось. Но хлеб перед партией надо было отрабатывать, и учителя нехотя потянулись выступать. Говорили о вещах совершенно обыденных и давно известных. Некоторые часто соскальзывали на формы сослагательного наклонения. Собрание становилось вялым. Лоев понял, что он, разгоряченный горкомовской накачкой, несколько поторопился с проведением собрания; люди оказались неподготовленными, а необходимой активности не получилось. Но все же человек шесть-семь выступило.

Уже была положена на стол заготовленная резолюция с использованием универсального глагола "усилить", как вдруг слово попросил директор. Зал затих. Тимофей Сергеевич спрятал тетради в портфель и невольно заволновался. Он почувствовал, что сейчас может произойти что-то чрезвычайное.

Ахриманов поднялся из-за стола и, прихрамывая, с бумагами в руках, степенно прошел к трибуне.

— Нет, товарищи, — сказал он, — не все у нас в коллективе так хорошо, далеко не все. Благодушие и разгильдяйство, граничащие с преступлением, — вот что отличает некоторых наших коллег. Поэтому я скорее согласен с оценкой Ивана Николаевича, чем с оценкой уважаемой Нинель Николаевны. Я прослушал внимательно ваши выступления. И что же я должен сказать? Кроме выступления Бузылева, которое, по существу, было путанным, но все-таки интересным, я не услышал ни одной боевой атеистической речи. А ведь в школе дела с антирелигиозной пропагандой обстоят очень неблагополучно. Факты? Пожалуйста. Не буду голословным. — Он обратился к лежащим перед ним бумагам. — Учительница биологии Страховская Тамара Ростиславовна… Тамара Ростиславовна, где вы? Я что-то вас не вижу…

— Здесь я, — сказала Страховская, приподнявшись со своего места.

— А, вот где вы! Очень хорошо, что вы здесь. Так вот, учительница биологии Страховская Тамара Ростиславовна 4 апреля сего года присутствовала на крещении некоего Романа Викторовича Пустового и зарегистрирована в церковном журнале как его крестная мать. Это данные горкома партии, товарищи.

— Ну и что? Подумаешь! — сказала Тамара Ростиславовна. — Кумой позвали…

— Что значить "позвали"?! — возмутился Ахриманов. — Вы же советский учитель! Да еще и биолог! А значит, — пропагандист марксистского мировоззрения.

— Причем здесь мировоззрение? — не унималась Тамара Ростиславовна. — Тысячу лет на Руси существует обычай крещения…

— Нет, товарищи, — продолжал Ахриманов, уже не слушая Страховскую и обращаясь собственно к аудитории, — такого безобразия мы терпеть не станем. Я лично по этому случаю буду еще с вами беседовать, Тамара Ростиславовна. И выводы воспоследуют самые жесткие, уверяю вас. Далее. Еще факт. Вы только внимательно послушайте. По достоверным сведениям, источник которых я здесь не хочу называть, не далее, как вчера, наш всеми уважаемый учитель Нетудыхин Тимофей Сергеевич был на вечернем богослужении в той же самой церкви, где Страховская принимала участие в обряде крещения. — Ахриманов сделал паузу и дал зашумевшему залу время освоиться со столь вопиющим фактом. Потом он спросил, упорно уставясь на Нетудыхина через весь зал: — Был, Тимофей Сергеевич, или информация эта ложная?

— Был, — ответил Нетудыхин спокойно. — И еще буду.

— Ну вот, полюбуйтесь! — сказал Ахриманов, обводя аудиторию взглядом и ища в ней поддержки.

— Дело в том, — сказал Тимофей Сергеевич, обращаясь тоже к аудитории, — что в этом учебном году я решил основательно познакомиться с христианством, в частности, с православием. Мы ведь не только не знаем в достаточном объеме обычаев и традиций своего народа, но и веры его. Все висит в абстракции, в воздухе, по книгам. "Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь"… Вот я и пошел в церковь, чтобы увидеть, как же это все-таки происходит на деле.

— Ага, — сказал Ахриманов, несколько подрастерявшсь. — Таким, значит, образом. С такой, стало быть целью вы туда ходили. Очень похвально. Ну а, скажите мне, пожалуйста, известно ли вам, что в руководимом вами классе есть верующие учащиеся?

— Кто? — спросил Нетудыхин.

— Кто — это вам лучше положено знать. Но если вы не знаете, то я назову вам имя верующей ученицы: Даша Надлонок. И она не только верует, но еще и втихую сманивает других учеников в свою баптистскую секту. А вы тем временем занимаетесь изучением христианства, по церквам прохлаждаетесь, когда сектанты орудуют у вас под носом. Не парадокс ли это? Я сегодня, кстати, с ней беседовал. Так знаете, что она мне сказала? Верую и буду веровать — вот как! Это она мне заявляет, мне, прошедшему через кромешный ад Зла и глубоко убежденному атеисту! Так кого же мы здесь готовим, бойцов партии или служителей культа? Что вы на это скажите?

Чем выше Ахриманов поднимал на волне своего патетического возмущения сообщаемые факты, тем настойчивее и упорней Нетудыхин пытался их заземлить, спустив на пару регистров ниже.

— О том, что Даша баптистка, — сказал Тимофей Сергеевич, — в школе знают многие. В том числе, кстати, и завуч. Я бывал в семье Надлонок не раз. В ней веруют все. Переубедить их практически невозможно. Но семья эта вполне благополучная, ведет совершенно здоровый образ жизни. А сама Даша в классе у меня — пример добросовестного и целеустремленного труда: она тянет на золотую медаль. Так что, Тихон Кузьмич, ситуация не столь однозначна…

— Нет, вы посмотрите на него: семья верит в Бога, а он называет ее вполне благополучной. Ну, знаете, Тимофей Сергеевич!.. Это, товарищи, как раз то преступное благодушие, о котором я вам говорил в начале своего выступления. — В зале зашумели. — Но я не закончил по Нетудыхину, — сказал Ахриманов, снова обращаясь к своим бумагам. — Как стало мне известно, Тимофей Сергеевич и в работе литературного кружка, которым он руководит в школе, допускает свой преступный благодушный либерализм: некоторые из кружковцев под его благосклонным вниманием пишут стихи о Боге. Да, к сожалению. Более того, стихи эти обсуждаются на занятиях кружка и подвергаются литературной правке и обработке. Может, нам уже пора провести в школе конкурс на лучший акафистический текст?.. У меня, товарищи, для этого факта вообще не находится слов. Так мы далеко зайдем.

— Но они используют образ Бога как поэтическую метафору! — крикнул, не поднимаясь с места, Нетудыхин. — Эту метафору эксплуатировала вся русская литература!

— Метафору, говорите? — сказал Ахриманов. — Эта метафора в реальности оборачивается потом вот такими верующими, как ваша Надлонок. — В зале опять стал нарастать шум. — Спокойно, товарищи, спокойно! Я прошу всех успокоиться! И, наконец, — продолжал Ахриманов, — последнее. Тут нас Тимофей Сергеевич уверял, что он ходил в церковь с целью изучения православия в его, так сказать, живом и действующем виде. Хотелось бы верить. С такими намерениями дело это вполне допустимое и благородное: врагов своих надо знать изнутри. Если бы не некоторые мелочи. Вы же, Тимофей Сергеевич, истово крестились в церкви. И наблюдавший за вами узрел даже на вас крест, так как было душно, и вы раскрыли свою грудь. Вот я вам и предлагаю сейчас проделать тоже самое — у нас сегодня что-то становится душновато, — чтобы убедить нас в том, что вы атеист, а не содействующий тайно вере в Бога. Расстегните ворот пошире.

Зал оцепенел. Нетудыхин понял: отмщение началось. Но он не предполагал, что оно придет к нему так надругательски мерзостно и именно с этой стороны.

Бледный, как всегда, когда он сильно волновался, Тимофей Сергеевич вышел из-за стола и, несколько затягивая паузы между отдельными словами, сказал:

— Что ж, я готов. Пожалуйста. Могу раздеться до самых трусов. Но при одном условии: если то же, вместе со мной, проделаете и вы, Тихон Кузьмич. Я хотел бы взглянуть на вашу раненую ногу, чтобы получить представление, сколь многострадальным был ваш личный вклад в нашу победу над Германией. Если вы даете согласие, я уже начинаю раздеваться.

— Паяц! Шут гороховый! — закричал Ахриманов. — Он глумится над инвалидом!

— Почему же глумится? — отвечал Нетудыхин. — Если позволительно раздеть учителя на собрании, то почему бы то же самое нельзя проделать с директором? Начнем с мужчин, потом перейдем к женщинам…

Аудитория взорвалась. Поднялся невероятный галдеж. Обиженая Страховская, стараясь перекричать других, потребовала от директора публичного извинения.

— Тихо, товарищи, тихо! — призывал Лоев. — Криком мы ничего не решим. Коллега Нетудыхин неудачно пошутил.

— Ничего подобного, — возразил Тимофей Сергеевич. — Я настаиваю на своем предложении. Люди должны знать правду. А она совсем рядом, стоит нам только раздеться…

Его слова потонули в общем шуме. Коллектив учителей катастрофически мутировал в разъяренную толпу.

— Тихо, я сказал! — уже рявкнул Лоев. — Вы на партийном собрании, а не на базаре! Зимина, Страховская, прекратите! Лидия Ивановна, Заманский, довольно! Потом разберетесь, после собрания. — Зал несколько поунялся. — Пожалуйста, — пригласил Лоев Ахриманова, чтобы тот продолжил свое выступление.

— Я заканчиваю, — сказал директор, — все. Поэтому, исходя из вышеизложенных фактов, администрация приложит максимум усилий, дабы искоренить их и навести в школе надлежащий порядок. Вплоть до увольнения отдельных товарищей с работы.

Ахриманов собрал бумаги и вернулся на свое место. Зал опять зашумел.

"Пошел, гад, в открытую, — думал Тимофей Сергеевич, наблюдая за Сатаной. — А ключика-то я к нему все еще не подобрал".

Лоев и Ахриманов, склонившись друг к другу, о чем-то спешно совещались. Потом парторг поднялся и сказал, перебирая бумаги на столе:

— Значит, так. По данному собранию предлагается принять следующее решение. Первое. Учитывая происки активизировавшихся в городе различные религиозных сект, парторганизация школы рекомендует педколлективу усилить работу по антирелигиозному воспитанию учащихся. На следующий учебный год работа педколлектива в этом направлении должна быть тщательно спланирована в общегодовом школьном плане и взята под постоянный партийный контроль. Понятно, да? Второе. Администрации школы с целью выяснения качества этой работы, а также с целью обобщения опыта по данному вопросу рекомендуется в ближайшее время посетить уроки у учителей Страховской, Нетудыхина, Бузылева и других. Информацию об этом заслушать на партийном собрании в самом конце учебного года.

— Когда, когда посетить, — сказала Нинель Николаевна, — когда время у нас на исходе?

— Ничего, — сказал Лоев. — В вашем распоряжении еще больше месяца… У кого есть какие добавления, изменения?.. Нет. Тогда ставлю на голосование. Голосуют только коммунисты. Кто "за"?.. Кто "против"?.. Воздержавшиеся?.. Нет. Единогласно. Решение принимается… Объявлений ни у кого никаких нет?.. Нет. Партсобрание объявляю закрытым.

Публика облегченно вздохнула и повалила на выход.

— Тима! — услышал Нетудыхин сзади себя чей-то голос. — Ты б ему показал что-нибудь, чтобы он заткнулся. Еще такого в моей практике не было — раздевать человека на совещании. Хам! Но ты молодец, не растерялся! Дай я пожму твою лапу, — Страховская, улыбаясь, от души пожала руку Нетудыхина.

Подошел Дима Прайс.

— Ну, — сказал он, — что я тебе говорил? "По достоверным сведеньям, источник которых я здесь не хочу назвать…" — кагэбист, падла! Откуда его занесло к нам? Ты не вспомнил, случайно, где ты его видел?

— Вспомнил.

— Где?

— В Иерусалиме, — сказал Нетудыхин вполне серьезно. — За плечами Иисуса Христа.

— Ну, я же говорил, блядь, кагэбист! И ты смотри, какой лютый и напористый! Прямо бес настоящий! — сказал Прайс и своей догадкой крайне изумил Нетудыхина. — Слушай, старик, у меня коньячок есть хороший. Пойдем, по пять капель жахнем.

— Дима, после такого собрания, ты что?! Тут голова раскалывается.

— У меня тоже. Как раз и подлечимся. Ну, по паре капель, не больше. Жахнем — и по домам разбежимся. Играть не будем.

— Да, знаю я тебя, — сказал Нетудыхин. — Тебе только доску покажи, — но заколебался.

— Ну так что, идем или нет? — переспросил Прайс.

— Ладно, пошли, — согласился Тимофей Сергеевич. — Но только по пять капель — завтра куча уроков.

— По пять с половиной. Я думаю, от лишней полкапли тебе хуже не станет.

И они пошли в спортзал к Прайсу лечиться от головной боли.

На следующий день разговор, начатый на собрании, неожиданно продолжился. Столкнувшись утром в вестибюле с Бузылевым, Тимофей Сергеевич спросил школьного астронома:

— Костя, что ты там вчера говорил о переходе материи в энергию? У тебя есть литература по этой теме?

— По энергетизму? Ну а как же, кое-что есть.

— Можешь дать?

— Ну.

— Принеси, пожалуйста. На недельку. Я хочу посмотреть, что там ученый мир говорит на этот счет. А вообще, ты извини меня за неуместное любопытство, из твоего вчерашнего выступления я так и не понял, веруешь ты в Бога или нет?

— Да хрен его знает, если правду сказать, — откровенно ответил Бузылев. — Иногда, как подумаешь отстраненно, — и готов верить. Ведь махина-то какая, а! И все четко работает, все просчитано, подогнано друг к другу. А иногда, как засомневаешься до дна до самого, — и не веришь: одна мерзость вокруг тебя снует. Где ж Он там? Чем Он занят? Мне вообще кажется, что современная научная картина мира несколько перекособочена: она недостаточно уделяет внимания исходной точке бытия. Мы открыли законы небесной механики, наблюдаем за их функционированием, с другой стороны — дошли до строения атома и от него танцуем. Но ведь атом — это уже определенный результат предшествующего преобразования. Это кирпичик, при помощи которого продолжалось дальнейшее строительство Вселенной. А что было все-таки в начале, до появления атома? Внеатомный вид материи, плазма? Праматерия? Тогда надо всю картину бытия рассматривать как последующую эволюцию этой праматерии.

— Но ведь оно так и есть!

— Так-то оно так, да не совсем так. Мы смотрим на атом через призму уже наличной Вселенной. А надо бы смотреть наоборот, через призму структуры доатомной материальной наличности. Могла ли она быть иной? Или она все-таки была изначально обречена закончиться таблицей Менделеева? Сегодняшнее состояние Вселенной — это единственный ее вариант или возможны другие? Я, например, не могу себе ответить на эти вопросы. Ибо при единственно возможном варианте нужно предположить чью-то волю, программу, Великого Конструктора. Тогда мир имеет начало, и Божественный волюнтаризм становится всеопределяющим фактором. Вот почему так первостепенен вопрос, что было в самом начале.

— "В начале было Слово", — сказал Нетудыхин, взглянув на Бузылева.

— Нет, Гердер утверждал, что в начале было Дело. Хотя не исключен и вариант со Словом. Но в таком случае всю физику надо послать на три буквы.

Они оба рассмеялись и разошлись по своим классам.

Эти раскалывающие душу сомнения были, конечно, ведомы и Нетудыхину. Однако тот безапелляционный экстремизм по отношению к верующим, который Бузылев обнаружил вчера на собрании, был Тимофею Сергеевичу чужд. Дорога к Богу непредсказуема, и христианство начинало свой путь именно с секты.

В этот же день, после уроков, у Нетудыхина состоялась беседа с Дашей Надлонок, где он, впрочем, сам вдруг оказался в роли притеснителя.

Они сидели в пустом классе, и разговор у них получался какой-то несуразный. Тимофей Сергеевич сказал:

— Даша, что ж ты меня так подводишь? Нехорошо как-то получается.

— Ничуть, — сказала Даша. — Я действительно подзабыла формулу глюкозы. Но потом вспомнила и ответила правильно. А Коротнев подсказал уже после моего ответа. Химичка необъективна, поставила мне четверку. Я ее исправлю. Пусть только меня спросит.

Даша не догадывалась, для чего собственно Тимофей Сергеевич оставил ее после уроков.

— Дело не в этой четверке, — сказал Тимофей Сергеевич. — Тут, понимаешь, какая петрушка получается. Меня вызвал директор и поднял шум, что будто ты занимаешься в классе религиозной агитацией.

— Это не правда, — сказала Даша и вся моментально как-то съежилась.

— Я знаю, — сказал Тимофей Сергеевич. — Поэтому я так открыто с тобой и говорю. Но что-то ведь произошло в классе?

— Да.

— Что?

— Был разговор на перемене. Я сказала, что даже Ньютон, открывший законы небесной механики, верил в Бога. Лямина мне сказала: "Заткнись ты со своим Богом, проповедница!" Мы завелись и поссорились. Вот и все.

— А почему речь зашла о Ньютоне?

— Перед этим у нас был урок астрономии.

— Кто присутствовал при вашей ссоре?

— Многие. Мы вышли из кабинета физики и шли на историю.

— И кто же, по-твоему, доложил директору об этом разговоре?

— Не знаю, Тимофей Сергеевич.

— М-да. И надо было тебе обязательно заметить в Ньютоне именно эту его слабость. Он, кстати, рассматривал Бога как первотолчок. А во всем последующем развертывании бытия Бог у него отсутствует.

— Нет, Тимофей Сергеевич, Бог есть. Он всегда присутствует.

— Откуда ты знаешь, Даша?

— А я не знаю, — сказала она обезоруживающе. — Я чувствую. Только Он присутствует не в каждом человеке. Чтобы Его обрести, человек должен…

— Даша! — сказал предупреждающе Нетудыхин. — Кончай! А то ты меня еще начнешь сейчас агитировать. Позволь мне иметь собственное мнение. Я прошу тебя, не ставь себя в дурацкое положение: о Боге в школе — ни слова. Иначе тебя завалят, и ты не получишь медали. Ты поняла? Только без всякой обиды.

Наступило молчание. Потом Даша сказала тихо:

— Ну и что? Обойдусь и без медали.

— Не будь дурой! — вспылил Нетудыхин. — У тебя светлая голова. А ты из-за своего упрямства хочешь усложнить себе дорогу в самом начале жизни. Зачем? Чтобы пострадать за Бога? Тебе еще представится такая возможность, уверяю, и не раз.

Помолчали.

— Пусть будет так, как будет, — сказала она. — Потому что, предав Его однажды, я потом стану предавать Его всю жизнь, пока не потеряю совсем. А человек без Бога, вы мне извините, Тимофей Сергеевич, — есть нуль. Папа мой людей без Бога называет духовными голодранцами.

Это было произнесено с такой убежденностью, что Нетудыхин даже несколько оторопел.

— Потрясающе! — сказал он. — Все стали вдруг философами. Хотя никто не может решить основного вопроса. Несмотря на все побочные соображения. Но я же тебе не предлагаю отказаться от Него! Веруй. Это твое сугубо личное дело. Но афишировать… Даша, пойми меня правильно: школа — не амвон. Будь терпелива и уважай точку зрения других. Ты веруешь, другие — нет. И потом, тебе сейчас важно закончить год так, как он был тобой начат. Все остальное несущественно. Поверь мне, я хочу тебе только Добра. Ты поняла?

— Я все поняла, — сказала Даша.

— Ну и прекрасно! — сказал Тимофей Сергеевич. — Иди. Ты можешь идти. И будь умницей. О нашем разговоре — никому ни слова. Язык нужно держать за зубами.

Даша поднялась и пошла к выходу. Дойдя до дверей, она обернулась и сказала Нетудыхину:

— Вы рано или поздно сами придете к Богу, — и вышла из класса.

У Тимофея Сергеевича было такое ощущение, словно ему влепили пощечину. За все его сверхразумные советы.

Глава 15.

В больнице.

Время неопределенности для Нетудыхина кончилось. Положение обозначилось окончательно: надо защищаться. Но как, чем, какими еще изворотами, если при малейшем раскрытии карт его могли объявить сумасшедшим?

Перевалил на вторую половину апрель. До конца учебного года оставались считанные недели. Дотянуть бы его, доволочь как-то. А что там случится потом, будет видно. Нетудыхин надеялся, что за время отпуска он все-таки разрешит тяжбу с Сатаной. Он подберет отмычку к этому проходимцу, подпилит, подгонит ее. Пока же Нетудыхин только искал, нащупывал и не находил даже приблизительной ее конструкции.

Тревожно спалось по ночам. Нетудыхин все прислушивался к тишине и почему-то ждал, что вот-вот, на очередное рандеву, заявится опять Сатана. Но нет, не беспокоил его больше разгневанный Вельзевул. Похрапывала в соседней комнате, не подозревая ничего, Захаровна да шебаршил, ворочаясь в прихожей, сонный Кузьма.

Мысль о Сатане не оставляла Тимофея Сергеевича ни днем ни ночью. Он все думал об этой идиотской истории и проклинал себя за свое богохульское стихотворение. Он даже полагал, что не напиши он этого стихотворения, Сатана бы не знал о его, Нетудыхином, существовании. Но ведь написал, написал же, паршивец! И унюхала, сперла сатанинская братия его текст. С другой стороны, он иногда подумывал, что, возможно, Господь испытывает его, искушает. Но зачем это Богу?

Как известно, одна беда никогда не приходит к человеку. За ней, обычно, следует другая. Говорят, что таков закон подлости. Возможно. Равновесие Добра и Зла никогда не бывает устойчивым. Неожиданно у Тимофея Сергеевича обострились боли в желудке. Рентгеновское обследование показало: язва луковицы двенадцатиперстной кишки. "Приехали! — подумал Нетудыхин. — Еще мне болячек не хватало". Хотя в больницу он лег с радостью и в то же время с каким-то смешанным чувством досады.

Теперь с Захаровной они поменялись ролями. А Наталья Сергеевна прибегала к нему почти ежедневно. Назревала еще одна проблема: как быть дальше с Наташкой? Отношения их зашли уже достаточно далеко. Он чувствовал, что прирастает к ней, и положение его становится мучительным. По лукавой ухмылке Захаровны и ее возобновившимся витиеватым женитьбным разговорам он догадывался, что они, видимо, где-то случайно столкнувшись друг с другом, уже успели познакомиться. Но обе молчат и скрывают этот факт от него. Невольно вспыхивал в его сознании затухающий образ Коки…

Подоспели майские праздники. На 1-е мая явился к нему в больницу Прайс со своим напарником по урокам. И, конечно, Додик — подлинное имя Прайса — притащил бутылку шампанского. Пришли прямо с демонстрации, оба неуемно шумные и на хорошем веселе. Нетудыхин пить отказался.

— Ты что, Тима, умереть здесь, что ли, задумал? — сказал Прайс. — Я же потеряю такого понтнера! Ты посмотри, как кругом народ гудит. — Они сидели на лавочке во дворе больницы. — А ты болеть вздумал, не годится. Ради всемирной солидарности трудящихся — хлебнешь?

— Не совращай! — отвечал Нетудыхин. — Сказал — точка. Я же лечусь!

— Но не от алкоголизма же! Ладно, давай, Наум, открывай бутылку. Он упертый, как бык. Игнорирует рабочую солидарность. Штрейкбрехер, стервец.

Хлопнула пробка. В бумажные стаканчики полилось бурлящее шампанское.

— А! — сказал Прайс восхищенно. — Зря ты отказался. Ну, твое здоровье!

Когда шампанское прикончили и стало еще веселей, Прайс, вдруг спохватившись, сказал:

— Слушай, Тим, я чуть не забыл, мы же тебе передачу сообразили.

— Я и так тут вполне сыт.

— Э-э, нет. Такого цимуса тебе даже Наташка не принесет. — Прайсу было ведомо об отношениях Нетудыхина с Натальей Сергеевной. — Вот, держи, — и он вручил Тимофею Сергеевичу небольшой пакет.

— Что это? — спросил Нетудыхин.

— Потом посмотришь.

— А может, мне нельзя этого есть?

— Тогда сейчас посмотри.

Нетудыхин развернул пакет и удивился: в нем находились банка кетовой икры и упаковка плиточного чая.

— Чай, заметь себе, краснодарский, — сказал Прайс. — Дефицит! Ну а икру, я думаю, тебе не возбраняется есть.

Все трое захохотали.

После долгого и веселого сумбурного разговора Нетудыхин провел их до ворот больницы и вернулся в корпус. Червь печали стал подтачивать его. За окном палаты буйствовала весна, а он вынужден был отлеживаться здесь, в больнице.

Он вспомнил реплику Прайса о Наталье Сергеевне и подумал, что в школе, наверное, уже многие знают об их отношениях. Знает, вероятно, и Ахриманов. Мог бы даже обвинить Тимофея Сергеевича еще в какой-нибудь очередной пакости. Но почему-то воздержался. Скорее, просто не сориентировался вовремя.

В середине дня к нему пришли мальчишки из его класса. Заявились, шалопаи: Приварников, Глыба, Сапрыкин и Разуваев — гопкомпания. Кого-кого, а этих субчиков Нетудыхин никак не ожидал. Ведь он с ними постоянно конфликтовал. Костю Приварникова даже грозился выпустить без аттестата, по справке.

Нетудыхин подал всем руку. Мальчишки плутовато ухмыльнулись. Необычным каким-то казался им Тимофей Сергеевич в больничной пижаме.

— Ну, как дела? — спросил Тимофей Сергеевич.

— Нормально, — сказал Приварников. — Как ваши дела?

— Так уж и нормально, — сказал Нетудыхин. — Ты двойку, Андрей, по физике исправил?

— А как же? — сказал Глыба. — Законно.

— Молодец! — сказал Нетудыхин. — Тогда и у меня дела нормальные. А то я тут лежу и переживаю, что тебя Константин Александрович может завалить.

— Ну да! — сказал Глыба. — Сил маловато. Все будет в ажуре, Тимофей Сергеевич, не надо переживать. После праздника подзубрю основательно и буду давить Помидора, чтобы меня спросил. Честно.

— Даешь ты, Андрюша, — сказал разочарованно Тимофей Сергеевич, переходя на язык своих мальчишек. — Обрадовал меня. Долго тянешь.

— Я сосредотачиваюсь, Тимофей Сергеевич, — сказал серьезно Глыба. — Как перед взятием штанги. — Глыба занимался штангой и внешне очень соответствовал своей фамилии.

— Долго сосредотачиваешься, — сказал Нетудыхин. — Могут дисквалифицировать.

— Ну, что ж. Вес серьезный на инструменте стоит: это же физика! Если бы Помидор не вредничал… Не может уже на трояк расколоться. Мне физика все равно ни к чему.

— Почему же ни к чему?

— Потому что у меня есть штанга.

— Но ты же не будешь всю жизнь заниматься штангой!

— А вы думаете, я к тому времени, когда брошу штангу, что-нибудь буду еще помнить из физики? Кроме веса, конечно.

— Да, действительно, — сказал Нетудыхин. — Убийственный довод.

— Но физику тем не менее учить нужно, — копируя Тимофея Сергеевича, сказал, ехидно улыбаясь, Сапрыкин. — И на Помидора давить следует нежно. Иначе лопнет и разозлится по-настоящему. Тогда тебе, Андрюша, кранты.

— Нет, кто это еще тут возбухает? — сказал Глыба, раздражаясь и не улавливая юмора. — Вы посмотрите на него! Сам еле-еле волокет на трояк и еще в советчики лезет, хиляк!

Пацаны смеялись. Ну, оболтусы, никакой ответственности. А все-таки Нетудыхину было хорошо среди них. Они очаровывали его своим оптимизмом и непреклонной уверенностью в себе.

— Смех смехом, а экзамены-то на носу, — говорил он. — На подходе — последний жим. Его надо выполнить достойно.

— А мы и выполним, — заверил Глыба. — Бабы уже шпаргалки по физике готовят…

— Бабы! — сказал Тимофей Сергеевич. — На баб надеетесь, паршивцы! И не стыдно! Своими мозгами надо шевелить, пока они совсем не ожирели.

Но пробиться до их самолюбия Нетудыхину так и не удалось. Мальчишки пребывали в мажорном настроении, да и не хотелось ему в такой день выглядеть в их глазах занудою. На прощанье они вручили Тимофею Сергеевичу пакет с яблоками.

— От баб, — сказал Приварников. — Ну и от нас тоже, конечно, как от доставщиков.

Потом Тимофей Сергеевич узнал, что яблоки эти передала ему собственно Даша Надлонок. Мальчишки пожелали ему скорейшего выздоровления и ушли.

Состояние здоровья его меж тем не улучшалось. Обычно утром, после приема таблеток и капельницы, боли смягчались. А ночью они возобновлялись вновь. Нетудыхин с тревогой думал о том, как бы этот язвенный диагноз не обернулся еще худшей какой-нибудь болячкой.

На День Победы к нему пожаловала Галина Александровна, заменявшая его уроки. Он поджидал ее уже давно. Собирался даже после праздника позвонить ей в школу. И вот, наконец, она пришла сама.

На улице покрапывал весенний дождик. Они сидели в вестибюле больницы.

— Ну, — говорила Галина Александровна, — ты долго еще будешь тут филонить? Взвалил на меня, как на старую лошадь, все уроки и отлеживаешься. Нехорошо, Тимофей Сергеевич, замучили меня твои гаврики. Домой прихожу полностью выжатая.

— Потерпи немного, — успокаивал ее Нетудыхин. — Возможно, меня скоро выпишут.

Но когда он вручил ей список учащихся, на которых просил обратить особое внимание при экзаменовке, Галина Александровна поняла, что Тимофей Сергеевич выписываться пока не собирается.

— Послушай, Нетудыхин, — сказала она фамильярно (Галина Александровна иногда позволяла себе такую вольность), — ты что, перепугался этого хромоногого ортодокса, что ли? Ты владеешь своим предметом! Плевать на него надо! Директор! Они приходят и уходят, а мы остаемся. Я, знаешь, сколько их пережила здесь? — Галина Александровна работала в школе со дня ее открытия. — Этот — тринадцатый.

Нетудыхин невольно удивился.

— Не может быть! — сказал он.

— Что не может быть?

— Чтобы он был тринадцатым.

— Я тебе их могу по пальцам пересчитать. Такие типы приходили… И уходили. А ты прячешься.

— Откуда ты взяла, что я прячусь? Чепуха какая-то. Я болен. Зря ты обо мне так думаешь, — огорченно сказал Тимофей Сергеевич.

— Ну, не обижайся, — сказала Галина Александровна. — Может, я и не права. Значит, мне так показалось. А что у тебя собственно болит? С чем ты лежишь в терапии?

— Желудок. Язва.

— У-у, это серьезно, — сказала Галина Александровна. — Нервы. Или питаешься безалаберно. Жениться тебе надо, Тимофей Сергеевич.

"Еще одна сваха нашлась", — подумал Нетудыхин. Однако промолчал и вновь вернулся к списку учащихся.

— По восьмым классам, — сказал он, — я там включил троих: Батурин, Кондаков и Самаркина. Это чистые двоешники. Но им надо ставить тройки. От них все равно толку в школе не будет никакого. Пусть идут в жизнь. Мой класс: Титов, Мукоед и Даша Надлонок — эти тянут на медаль. Я тебя прошу, Галина, не зарежь. Им идти учиться дальше.

— Я все-таки надеюсь, что к экзаменам ты из больницы уже выйдешь, — сказала Галина Александровна.

— Возможно. На всякий случай список не теряй.

Потом заговорили о школьных новостях; кто, где, с кем? Эти новости, правда, не очень интересовали Тимофея Сергеевича, так как были уже известны ему из уст Натальи Сергеевны. Но в интерпретации Галины Александровны они подавались приправлеными уксусом сарказма и горьким перцем сатиры. Едка, едка была Галина Александровна, недаром ее языка побаивались учителя. Жизнь школы в ее преломлении выглядела рутинно-ничтожной и достойной сожаления. А может, она частично и была такой в самом деле, эта шкрабовская жизнь с ее суетно-мелочной назидательностью.

Прощаясь, Тимофей Сергеевич записал номер домашнего телефона Галины Александровны, пообещав ей позвонить, если лечение его вдруг слишком затянется. Однако на этот счет у Тимофея Сергеевича имелись свои соображения. Ему необходимо было не только основательно подлечиться, но и выбить у лечащего врача справку, что больной Нетудыхин остро нуждается в санаторно-курортном лечении. Это предоставляло Нетудыхину право требовать от администрации немедленного отпуска.

Выздоровление, впрочем, шло медленно. Нетудыхин впервые серьезно задумался над своим здоровьем. Оказалось, что оно, елки-палки, — нечто вроде хозяйства, которое надо вести с достаточной грамотностью, чтобы не обанкротиться однажды перед самим собой. Но в его ли это натуре было прислушиваться ко всяким мелочам в самом себе? Где-то там, внутри, что-то у него иногда болело, да. И со временем проходило. Где-то что-то подкалывало или тупо ныло — и тоже проходило. И жил он так, как жилось, ел, что приходилось, а собственное физическое самочувствие оставалось для него всегда делом второстепенным. Теперь за такую небрежность приходилось расплачиваться.

На исходе мая боли, наконец, унялись. Больничная жизнь ему осточертела и казалась уже невмоготу. Нетудыхин стал проситься на выписку.

Была суббота. Его позвали в ординаторскую.

— Ну что? — спросил лечащий врач. — Как мы себя чувствуем?

— Да ничего, слава Богу, — сказал Нетудыхин. — Пора, наверное, выписываться.

— Да, возможно. Я посмотрел рентгенограмму и должен вас обрадовать: язва ваша почти зарубцевалась. Хотя процесс еще не завершен. Курить бросили?

— Не совсем, — сказал правду Нетудыхин. — Одну-две сигареты в день выкуриваю.

— Нельзя. Я же предупреждал вас, при язвенной болезни курение категорически запрещено. Вы раздражаете рану никотином. Ну, не мне вам говорить о таких элементарных вещах. Бросьте — и все. В конце концов, это в ваших интересах.

Нетудыхин пообещал бросить окончательно. Потом заговорили о санаторно-курортном лечении. Врач сказал:

— Вообще-то, оно рекомендуется через полгода после принятия курса лечения. Но если у вас есть возможность добыть путевку сейчас, я дам вам такую справку. Придете в понедельник и получите ее вместе с больничным листом у старшей сестры.

Нетудыхин поблагодарил, и на этом они расстались.

А через полчаса, по дороге домой, Тимофей Сергеевич уже звонил из уличного телефона-автомата Наталье Сергеевне. Вечером он собирался быть у нее.

Кузьма, обрадованный до визга возвращением Тимоши, устроил в квартире приветственные танцы с лаем. И опрыскал мочой Нетудыхину брюки, стервец. Захаровны дома не оказалось. Где-то она с утра путешествовала.

В школе его возвращение приняли без особых эмоций. Искренне обрадовалась одна Галина Александровна. "Ну, наконец-то! — сказала она, крепко пожимая ему руку. — Жив-здоров, явился! Слава Богу!" Через день предстояло сочинение в выпускном классе, и ей трудно было бы управиться без Тимофея Сергеевича.

Больничный лист и справку Нетудыхин сдал профоргу. Завуча же попросил отправить его в отпуск сразу же после окончания экзаменов. Ни о нагрузке на будущий год, ни о ремонте своего класса-кабинета Тимофей Сергеевич не обмолвился ни словом. А директору на глаза Нетудыхин старался не попадать.

И все-таки, через пару дней, ему пришлось столкнуться с шефом в коридоре школы.

— Тимофей Сергеевич! — сказал обрадовано Ахриманов, будто он и не знал, что Нетудыхин уже вышел на работу. — Рад вас приветствовать! — Совершенно неожиданно он протянул Нетудыхину руку. Тот оторопел. Оглянулся — никого вокруг нет.

— Да пошел ты…! — И Нетудыхин послал Ахриманова на те три знаменитые буквы, которые уберегли русскому народу столько нервов. Ахриманов не без конфуза убрал протянутую руку.

— Зачем же вы так? — сказал он с некоторым смущением. — Я совершенно искренне рад вашему выздоровлению.

— Да? А я не болел. Я ключик для тебя подгонял-подпиливал. Чтобы он подошел к тебе сразу, не капризничая. Теперь ты у меня в кармане. Понял? — Нетудыхин похлопал себя по штанам, как будто ключ этот был и в самом деле материальным и находился у него тут, в брюках.

Сатана побледнел.

— Вот видите, — сказал он. — А я, старый глупец, переживал за вас. У меня ведь правило есть: лежачего не бить. Но вы страшный и злой человек, Тимофей Сергеевич…

Разговор их, к сожалению, на этом оборвался: в коридоре показалась группа учеников. Пришлось разойтись.

Конечно, это был чистейший блеф со стороны Тимофея Сергеевича. Никакого ключика он на самом деле пока не нашел. Но он еще раз убедился в том, что Сатана все же допускает возможность такого ключа и даже, видимо, побаивается, как бы Тимофей Сергеевич не отыскал его. Значит, надо думать, думать, пока не будет найден выход.

Теперь, после больницы, домой Нетудыхин возвращался, как в райскую обитель: тишина, можно поработать. Правда, Захаровна ни с того ни с сего опять стала не в меру повелевать, и в ее голосе вновь зазвучала командная интонация. Днями она заявила ему:

— Ты вот что, голубчик, раз тебе поставили такой диагноз, давай, наверное, столоваться вместе. Мне надоели твои чаи и твоя сухомятка. Дорого я с тебя не возьму, не думай. Будешь платить мне шестьдесят рублей вместе с квартирой, и хватит. Иначе ты с таким питанием, через пятое на десятое, угробишь себя.

Предложение, конечно, было заманчивым, но не стояло ли за ним еще что-то? Тимофей Сергеевич обещал подумать.

Сообщив Наталье Сергеевне об этом разговоре с хозяйкой, он вдруг обнаружил, что Наташка называет хозяйку не Захаровной, как та ей была известна, а Еленой Захаровной. "Значит, они все-таки познакомились и ведут за моей спиной свою бабью игру, — подумал Нетудыхин. — Ну и ну!" Однако сдержался и промолчал. А дня через два сказал Захаровне так, между прочим: в принципе с ее предложением он согласен. Только с сентября, так как в отпуске он будет скорее всего в бегах.

— В каких еще бегах? — не поняла хозяйка.

— Да собираюсь кое-куда съездить, — ответил Нетудыхин неопределенно.

Захаровна промолчала.

План на лето у Тимофея Сергеевича был прост. Сразу же после экзаменов он намеревался махнуть к Василию Акимовичу, знакомому крестьянину. Порыбачить. Отдохнуть от этой городской сутолоки и чертовщины. Может быть, пописать, если удастся. А потом съездить в Рощинск. Глянуть хотя бы одним глазком на родной двор, побывать у друзей. И встретиться с Кокой. Если она, конечно, еще не уехала из города. В больнице он заблаговременно послал запрос о ее местожительстве на адресный стол Рощинска. Теперь с нетерпением заглядывал в почтовый ящик.

В один из дней, когда он уже начинал терять надежду, ответ, наконец, пришел. Нетудыхин не поверил своим глазам. В волнении он вскрыл конверт. Его сухо и по-канцелярски деловито уведомляли: "На ваш запрос сообщаем, что разыскиваемая вами Блейз Нела Лейбовна проживает в настоящее время в г. Рощинске по ул. Аптечной, дом N 7. Зав. адресным столом В. Синютина". И все. Так просто, что это показалось ему почти невероятным. Шесть часов езды. Притом ночью. И он в Рощинске. Бог мой!

Но до Рощинска было еще далеко. Пока приходилось ежедневно ходить в школу, принимать экзамены, ассистировать и с осторожностью сапера — избегать встреч с Ахримановым. Впрочем, не всегда ему это удавалось. Несколько раз они все же натыкались друг на друга. Но так: в присутствии других людей. И оба, естественно, вели себя совершенно спокойно.

На что же надеялся Нетудыхин? На время? Или на то, что ему действительно удастся изобрести заветный волшебный ключик? Нет, его крепила простая надежда. Человек тем и силен, что даже в самых безысходных ситуациях он все же продолжает надеяться на лучшее.

Отпраздновав со своими питомцами выпускную всенощную, Тимофей Сергеевич благополучно отбыл в долгожданный отпуск.

Пару дней спустя, он уже сидел вместе с Василием Акимовичем на берегу колхозного пруда и удил рыбу, которая, кстати, ловилась очень плохо. Ни Захаровне, ни Наталье Сергеевне, как та ни допытывалась у него, куда он уезжает, Тимофей Сергеевич ничего определенного не ответил. Сказал лишь, что вернется дней через десять. А может, и раньше. Обстоятельства покажут.

Ему хотелось раствориться в неизвестности, побыть с собой наедине.

Глава 16.

Василий Акимович.

С Василием Акимовичем Нетудыхина в жизни свела рыбалка. В позапрошлом году, в конце августа, когда рыба пошла на предосенний ход, Тимофей Сергеевич по совету знакомого рыбака подался на новый водоем, где, как уверяли, бывает хороший клев. Правда, Нетудыхин не очень-то полагался на эти сказы. Рыбаки, как известно, народ, склонный к большому преувеличению. Но поехал, рискнул, несмотря на то, что ехать пришлось километров сорок.

Водоем оказался бывшим каменным карьером. Здесь когда-то военнопленные немцы добывали камень, используя его на строительстве дороги. Дорогу закончили, а карьер, так никем больше и не востребованный, с течением времени естественным способом превратился в пруд. Эллипсообразный по контуру, он одним своим вытянутым берегом соседствовал со смешанным лесом. Вода и крутой каменистый берег преградили разрастание лесной пущи. Противоположный берег был покатым и порос камышом.

В километре от пруда виднелась деревня, собственно, сельцо. Дворов этак на полсотни. Драное оно называлось в былые времена. Потом его, после революции, то ли в насмешку, то ли от избытка энтузиазма местных жителей в те безумные годы, переименовали в Победоносное. Новое название постепенно закрепилось, хотя сама жизнь в деревне не стала от этого победоносней.

Нетудыхина удивило отсутствие на пруду рыбаков. Начало седьмого — не такая уж и рань для деревни, а никого нет.

Он осторожно спустился по скалистому склону к воде и отыскал для ловли небольшую площадку.

Пригревало солнышко. День обещал быть ясным и безоблачным. В утренней рани, где-то над его головой, тренькали птицы. На пруду, в камышовых зарослях, призывая к себе молодняк, поцокивали утки. Тимофей Сергеевич настроил удочки и, забросив их, стал ждать клева.

Благословенное утро! В такие минуты Нетудыхин, сомневавшийся в существовании Бога, вдруг начинал испытывать неуверенность в истинности своего убеждения. Ибо как же оно, все это, спелось-сплелось так, чтобы однажды явить человеку себя в столь ослепляющем и неповторимом великолепии? Такую красотищу мог сотворить только Великий Разум. Тут одной эволюции было мало, а доводы философии представлялись ему надуманно-вычурными.

Поплавок крайней удочки мягко ушел под воду. Нетудыхин подсек и вытащил небольшого карася. Тимофей Сергеевич насадил на крючок червя, поплевал на него и забросил опять в то место, где случился клев.

Со стороны деревни, с удочками в руках, наискосок по пологому склону, приближался к пруду рыбак. "Вот тебе и напарник", — подумал Нетудыхин.

Мужик спустился к противоположному берегу. Постоял немного, озирая все кругом, потом двинулся в обход водоема. Шел он размеренно, неторопливо, как ходят уставшие люди.

— Ну, что там седня, клюет или нет? — спросил он, когда наконец дотопал до Тимофея Сергеевича. Нетудыхин обернулся. Над ним, вверху на каменистой площадке, стоял не мужик, а мужичок, весь какой-то взъерошенный и настопырившийся, как петух перед дракой.

— Я только недавно пришел, — сказал Нетудыхин. — Клюет вроде. Одного небольшого карася взял.

— Там должно клевать! — сказал мужик. — Это место ловчее. Я вчера там хорошо закрышил.

"А-а, вот оно, в чем дело!" — сообразил Нетудыхин.

— Так спускайся, уместимся как-то, — сказал он.

— Нет, — сказал мужик. — Место крохотное. Будем мешать друг другу, — и раздосадованый, прошел дальше.

Шагах в тридцати от Нетудыхина он осторожно стал спускаться к воде.

У Тимофея Сергеевича клюнуло. Опять поймался карась, но поувесистее и яростно сопротивлявшийся. Нетудыхин отцепил рыбину и отправил ее в садок.

Вдруг он услышал какой-то грохот. Потом последовал отборный мат. Тимофей Сергеевич приподнялся: мужик лежал у самой воды навзничь и, тяжело кряхтя, пытался встать.

— Сейчас свалишься в воду! — заорал Нетудыхин. — Не двигайся!

Тимофей Сергеевич быстро вскарабкался наверх, добежал до места, откуда мужик начал свое неудачное схождение, и с обезъянней ловкостью спустился к нему. Тот лежал на самом краю обрыва, устремив глаза к безоблачному небу, скрипел зубами. Несло от него перегаром.

— Живой, целый?

— Ногу, блядь, подвихнул! А может, и сломал: что-то хрустнуло.

— А ну-ка пошевели ей.

— Я уже шевелил.

— Ну и что?

— Пиздец правой ноге!

— Подожди — пиздец. Может быть, ушиб сильный. Давай руку и потихоньку попробуем подняться. — Нетудыхин уперся в каменистый выступ. — Давай, поехали, поднимаемся!

Мужик закряхтел и с трудом, но поднялся.

— Так. Теперь надо как-то наверх выкарабкаться. Обнимай меня за шею. Попробуем.

— Не торопись, — сказал мужик. — Дай к боли попривыкнуть. Не на свадьбу спешим… Ну, блядь, надо же! Войну прошел — нигде ни единой царапины. А тут, на родном пруду, — ну, блядь!

Кому адресовалось это "Ну, блядь!", трудно сказать. Тимофей Сергеевич почему-то подозревал, что мужик был возмущен нелогичностью действий Всевышнего. Но это могло быть и просто словосочетание, так к месту и не к месту употребляемое русским народом. С полной уверенностью можно было утверждать лишь одно: никоим образом оно не относилось к той категории женщин, которых народ означил этим презренным словом.

Стали подниматься. Был момент, когда оба могли рухнуть в воду. Однако удержались и прошли первые три шага. Мужик скрежетал зубами. С передышками через некоторое время вылезли на площадку.

— Ну, — сказал мужик, — как я теперь домой доползу? Может быть, на удочках?

— На такси, — сказал Нетудыхин.

— Смеешься? Полезь удочки достань!

В момент падения мужика удочки отлетели в сторону и теперь валялись на склоне. Тимофей Сергеевич спустился и принес их.

Мужик попробовал использовать удочки в качестве опоры — ничего не получилось. Дикая боль его пронзила, и он заорал благим матом.

— Да, — сказал Нетудыхин, — дело дрянь. Придется мне тебя тарабанить на горбу.

Спустившись к своему месту, Тимофей Сергеевич вытащил из воды свои снасти, уложил их на склоне и поднялся наверх.

— Давай, — сказал он, — рулюй. Такси подано. Ложись мне на спину.

Мужик мрачновато посмотрел на Нетудыхина и сказал:

— А может, мы как-то так дохромаем до деревни? Я живу здесь недалеко, с краю.

— Так мы до вечера будем шкандыбарить. Я тебя быстрее на спине донесу. Что там у тебя веса, 48 килограмм с тряпками.

— Не 48, а 60, - обидчиво сказал мужик.

— Бери удочки и поехали. Время дорого. — Низко нагнувшись, Нетудыхин подставил ему спину. — Ну! — Тому ничего не оставалось, как повиноваться.

Мужик оказался каким-то неудобным. Он сползал у Нетудыхина всю дорогу на правую сторону, и всякий раз, когда Тимофей Сергеевич его вскидывал, орал:

— Тихо ты! Это ж тебе не дрова!

— Дрова! — отвечал Тимофей Сергеевич. — Где ты взялся на мою голову?

— Это я взялся?! — Взъерепенился мужик. — Это ты мое место занял! Я бы там не упал. Я там сотни раз лазил. Даже с нашей деревни его никто не занимает, потому как знают — это мое место, Зайцево.

— А что на нем, написано, чье это место?

— Не написано. Но место мое. И мною вчера закрышенное.

— Ты сейчас договоришься! — угрожающе сказал Нетудыхин. — Сброшу на хрен и ползи сам. Добирайся хоть по-пластунски.

— Не сбросишь, — заявил нахально мужик. — Раз уж взялся, доводи дело до конца. Я заплачу.

— В каком смысле? — удивился Нетудыхин.

— Ну, налью стакан. Да и бутылки не жаль за такие труды, чего там.

— Ты что?! — возмутился Нетудыхин и резко спустил мужика. Тот заорал. — Да я же тебя пожалел! А ты мне бутылку предлагаешь. Ты не христианин.

— Христианин! Вот те крест, христианин! Иначе бы и бутылку не предлагал.

— Ползи дальше сам, — сказал Нетудыхин. — Я погляжу, как это у тебя получится.

Он достал сигарету и закурил.

— И-и-и… Тебя как зовут? — спросил мужик.

— Тимофей.

— А по отцу?

— Сергеевич.

— А меня Василий Акимович. Вот, видишь, познакомились. Ну кури, кури, не нервничай. Доберемся как-то. Слушай, елки-палки, а ты мотоцикл не водишь?

— Вообще ничего не вожу.

— Жаль. Во дворе у меня стоит мотоцикл с коляской. Сейчас бы сюда приехал и через пару минут — мы дома.

— Давай поднимайся, — сказал недовольный Нетудыхин, несколько успокоившись и поняв, что он действительно не может бросить человека вот так, в беде. — Склон придется брать в два приема. Ты как будто и не тяжелый, а на-гора тебя нести будет трудно.

Двинулись. Тимофей Сергеевич шел ритмично, глубоко дыша, и уже на середине склона сообразил, что останавливаться ему не стоит, сил, пожалуй, хватит до верха. Василий Акимович на этот раз притих и не раздражал его своими репликами. По опыту крестьянина он знал: если лошадь потянула груз внатяжку, мешать ей не надо.

Преодолев склон, Нетудыхин спустил мужика и опять закурил.

— А что у вас здесь водится в пруду? — спросил он свою ношу.

— Все водится, — отвечал Василий Акимович. — Карась, тарань, красноперка, судак. Карп должен днями начать клевать. Рыбы — море. Ловить некогда.

— Это почему же?

— Работа заедает. Сейчас вот все на сенокос выехали.

— А ты что же?

— Федька заболел.

— Какой Федька?

— Трактор мой.

— Так ты тракторист?

— Механизатор.

— Ну и как тут житуха у вас, в колхозе?

— Да как тебе сказать? Не украдешь — не проживешь. Если бы не домашнее хозяйство, то и с сумой можно по миру пуститься. Правда, механизаторы живут лучше других. Потому что, опять же, у них есть просто большая возможность украсть. И земля будто неплохая, и люди не лодыри, а толку что-то нет. Нет хозяина хорошего. Председатели меняются через два-три года. Все городских привозят. Но что они смыслят в крестьянском деле?.. Так и живем.

Представление о жизни в деревне было у Тимофея Сергеевича весьма приблизительное. Человек города, он знал ее в общем, и не мог себе объяснить, почему это в России жизнь крестьян всегда была неблагополучной.

— Ладно, — сказал Тимофей Сергеевич, — поехали. Расслабляться сильно нельзя. — И, погрузив пострадавшего механизатора на себя, двинулся дальше.

Через две передышки вошли в деревню. Василий Акимович оживился.

— Вон дом с кокошниками на окнах — это моя хижина. Сейчас крик начнется — не дай Бог!

На подворье, у колодезного сруба, женщина переливала воду из бадьи в ведро.

— Запомни на всякий случай: четвертый справа. Может, когда в гости пожалуешь — милости прошу. Приму — не обижу.

Тимофей Сергеевич толкнул коленом калитку и внес Василия Акимовича во двор. Женщина обернулась и замерла в изумлении.

— О, Боже! Что случилось? — всплеснула она руками. — Что с тобой, Васинька?

— Ногу поломал, — сердито ответил Василий Акимович.

— Ну, конечно, после такой пьянки, какую вы вчера с кумом учинили, разве земля под ногами будет держаться? О, Господи! Что ж это такое?

— Куда его? — спросил Нетудыхин.

— Сюда, сюда, пожалуйста. Клади на лавку. О, Боже!

Нетудыхин опустил мужика на скамейку.

— Хватит причитать, — сказал Василий Акимович. — Что случилось — то уже случилось. Ты сходи и налей там человеку бутылку. Если бы не он, я вообще не знаю, как бы с пруда добрался.

— Ты что, не понял меня? — спросил Нетудыхин.

— Ты не пьешь?

— Случается, выпиваю.

— Так почему же ты отказываешься? Не уважаешь крестьянина?

— Ты знаешь что, ты меня не зли! Давай разувайся, посмотрим, что с ногой. Помогите ему, — обратился он к хозяйке. — Ложись.

С трудом и причитаниями сняли правый ботинок и подвернули штанину. Голеностопный сустав оказался распухшим и воспаленным.

— Надо бинт, — сказал Нетудыхин. — И кусок жесткого картона. Или дощечку небольшую.

— Картон, кажется, есть. А бинт — где ж его взять?

— Ну, старая простынь, полотно длинное, чтобы можно было перевязать сустав.

Хозяйка побежала в дом.

— Вот что я тебе скажу, Василий Акимович, пока нет жены. Тебе нужно срочно показаться травматологу, желательно сегодня.

— Что, совсем хреновое дело?

— Я не врач. Может, вывих, может, трещина. А может, перелом. Надо, чтобы посмотрел специалист. Иначе ты со своим Федькой можешь расстаться. Понял?

— Да ты что! — сказал Василий Акимович. — Это так серьезно?

— Очень серьезно, — подтвердил Нетудыхин.

— Ну, блядь!..

Принесли старую простынь и переплетную крышку от какой-то книги.

— Пойдет? — спросила хозяйка.

— Пожалуй, — ответил Нетудыхин.

Любопытно, к кому так варварски относятся в этом доме? Он взглянул на темно-вишневый переплет: И. В. Сталин "Краткая биография". Да, не думал Иосиф Виссарионович, что его жизнеописание будет использовано для такой нужды народной.

Нетудыхин оторвал от простыни полосу и скатал ее в рулончик. Потом он согнул переплет в полуцилиндр и, приспособив его к ноге, стал обматывать. Василий Акимович заойкал.

— Терпи-терпи, — говорил Тимофей Сергеевич, — Повязка должна быть тугой.

Когда бинтовать закончили, оказалось, что нога в ботинок не входит. Пришлось одеть ее в носок.

— Слышь, Нюр, — сказал Василий Акимович, — человек говорит, надо срочно к врачу. Сбегай, наверное, к Илье, если он еще не сильно опохмелился, пусть отвезет меня мотоциклом в Покровское. Мотай.

И она помотала, оставив все свои дворовые дела, моля Бога только о том, чтобы кум Илья не оказался с утра сильно пьяным.

— Ну, я тоже пошел, — сказал Тимофей Сергеевич. — А то еще кто-нибудь на пруду уведет мой рюкзак.

— Давай, — сказал Василий Акимович. — Спасибо тебе. Ты меня здорово выручил. Будешь как-то, может, у нас — заскакивай. Мы люди простые, чего там. Удачи тебе.

Они пожали друг другу руки.

Нетудыхин вышел со двора и припустил к пруду. Но оказалось, волновался он зря: все было на месте. И самое удивительное, что рыбалка у него в тот день получилась на редкость удачная. Вечером, добираясь домой, он тащил рюкзак рыбы.

Недели через три, в субботу, Нетудыхин вновь заявился на пруду. После рыбалки заглянул к Василию Акимовичу. Тот уже шкандыбал по двору с палочкой и был искренно обрадован появлению Тимофея Сергеевича.

Отнеслись к нему, конечно, как к дорогому гостю. Соответственно накрыли стол. Оказалось, что с Василием Акимовичем в доме живет еще мать жены, глухая бабка Авдотья. В армии служат два сына-близнеца. Василий Акимович показывал Тимофею Сергеевичу их фотографии и, прихлопывая по ним ладонью, пьяненький, гордо произносил: "Орлы"! "Орлы". Между прочим, служили в стройбате…

Засиделись допоздна. Пришлось Нетудыхину заночевать у Василия Акимовича.

С того вечера всякий раз, как Тимофей Сергеевич появлялся на пруду в Победоносном, он забегал на минутку к Василию Акимовичу. Привозил ему из города то крючки дефицитных размеров, то тонкую цветную леску, — словом, они, несмотря на всю разницу в возрасте, закорешевали.

Глава 17.

На отдыхе.

В тот отпускной приезд Нетудыхина жизнь семьи колхозного механизатора стала открываться Тимофею Сергеевичу во всех своих заботах и тяготах. И по мере того, как он с ней знакомился, его собственная представлялась ему жизнью сибарита.

Поднимались они, Василий Акимович и Анна Петровна, в половине пятого утра. Двор, наполненный живностью, уже поджидал их появления. Вся эта свора, завидев хозяйку или хозяина, начинала хрюкать, крякать, кудахтать и требовала жрать.

Нетудыхин не понимал, зачем нужно было держать столь хлопотное хозяйство. Оказалось, надо. На колхозные заработки не проживешь. А в деревне всего один захудалый магазинишка, в котором практически, кроме папирос, водки и разной хозяйственной дребедени, ничего нет. Хлеб, правда, три раза в неделю завозили из Покровского. За всем остальным ездили в город. Накануне же праздников обычно деревня снаряжала гонцов в Москву. Оттуда привозили колбасу, сыр, элементарную сельдь, другой дефицит. Так что, если ты хотел быть сытым, всю эту многоголосую свору нужно было держать.

Дворовая живность, однако, составляла лишь одушевленную часть хозяйства. Вторую его половину занимали яблоневый сад и огород. Они тоже требовали затраты сил и времени. И выходило, что вся жизнь расходовалась на добычу пищи насущной. Именно она, эта добыча, становилась основным смыслообразующим фактором жизни. Жить, чтобы есть. И есть, чтобы жить. Человек замыкался в каком-то производяще-пожирательном цикле. Постепенно он духовно скудел и оскотинивался. Никакой там культуры не виделось и не просматривалось. Культура здесь исчерпывалась игрой на баяне безногого Кости Федосова, молодежными сходками в зимние вечера у кого-нибудь на дому да редкими свадьбами, на которых всем известная Нинка Ушлакова, захмелев, танцевала и пела под Мордасову своим пронзительным сопрано: "И жить будем, и гулять будем! А смерть придет, помирать будем!" Словом, это было обыкновенное крепостное рабство, прикрытое лозунгами о необходимости жертвы для лучшей жизни будущих поколений — коммунистический вариант христианской аскезы, — упакованное в единство интересов партии и народа, и тем не менее — рабство, в котором положение барина заняло государство. Впрочем, идеологическому обоснованию такого образа жизни никто не верил. Его просто не принимали всерьез. Но магически на всех действовало одно слово: "Надо!" Надо вовремя посеять и вовремя собрать урожай. Надо выполнить поставки государству. Надо думать об урожае следующего года… В правлении колхоза, в Покровском, круглогодично висел плакат, призывающий крестьян отдать все силы для выполнения задач, поставленных перед колхозниками партией. Время от времени менялся только порядковый номер съезда.

Самым же удручающим было то, что крестьяне давно свыклись со своей участью. Их совсем не возмущал такой каторжный удел. Рабы потому и остаются рабами, что их участь представляется им естественной. Как только они начинают задумываться над вопросом, почему это все же так ведется, они становятся на стезю человека бунтующего.

Подрастающее поколение перенимало опыт предков в виде окостеневших традиций. Впрочем, многие из молодых, особенно возвратившиеся из армии, бежали в города. И это можно было рассматривать как пассивный протест против такой жизни. Деревня постепенно старилась и деградировала.

Нетудыхин поинтересовался у Василия Акимовича, везде ли так живут крестьяне?

— Чуть хуже, чуть лучше, а в целом живут так, как и мы, — отвечал Василий Акимович. — Если здоров и вертишься, жить можно. Некоторые живут даже хорошо. — И стал приводить конкретные примеры зажиточных односельчан, которые, однако, по его собственным словам, все же оказывались ворюгами или состояли в колхозной верхушке.

Разговор был исчерпан.

Меж тем жил Нетудыхин у Василия Акимовича своей независимой жизнью. В его распоряжение предоставили самую большую комнату в доме — светлицу. Никто ему не мешал. И завтра не надо было спешить в школу.

Баба Авдотья днями толклась по двору и на огороде. Когда наступал полуденный зной, она шла часа на полтора-два в дом отдыхать. Наблюдая за ней, Нетудыхин пришел к неожиданному выводу: она живет по инерции, живет в силу привычки. И поддерживает ее в этом то убеждение, что так исконно жили и живут другие.

Стояла адская жара. Клев на пруду прекратился. В полдень воздух нагревался до того состояния, что листья яблонь начинали сворачиваться. Нетудыхин забросил рыбалку и стал бродить по лесам.

Поднимался Тимофей Сергеевич как дома, где-то в половине седьмого-в семь. Хозяева к этому времени были уже на работе. Нетудыхин завтракал, брал старое рядно, папку с запасом бумаги и уходил в лес.

Дурманяще кружило голову разнотравье. Утро полнилось многоголосием птичьей братии. Казалось, лучших условий для творческого труда нельзя было и пожелать. А почему-то не писалось. Не шли ни стихи, ни проза. О чем бы он ни начинал думать, в конечном счете он сворачивал к событиям последних месяцев своей жизни. Сатана мешал ему творчески сосредоточиться.

И вдруг что-то разверзлось в Нетудыхине. Прорвалось, лопнуло, потекло… "Жребий" — вот как должна быть названа его Большая книга. Не "Судьба", не "Удел", а именно "Жребий" — единственный и неповторимый. От судьбы и удела при известном уровне интеллекта можно еще как-то извернуться, от жребия — никогда. Он есть результат высшей игры случайностей и не подвластен человеку. Когда-то, в силу стечения различных обстоятельств, Нетудыхину выпал жребий родиться на свет. Но с такой же вероятностью он мог и не выпасть. Нет никакой закономерности в том, что 11 февраля 1937 года Нетудыхина Анна Ивановна родила Нетудыхина Тимофея Сергеевича. Соитие двух влюбленных существ могло бы по каким-то причинам и не состояться. И даже их знакомство. Но появившись на свет однажды, человек становится замкнутым в жесткую структуру бытия. Он изначально предопределен: планетой, местом рождения на ней, нацией, языком, текущим состоянием мира, наконец, собственными генетическими задатками. Да, у него есть некоторая свобода. Он волен выбирать. Но только, исходя из тех возможностей, которые ему предоставляет эта структура.

В социальном же плане родившись, он невольно становится соучастником драмы, разыгрывающейся на планете неизвестно какое тысячелетие. Содержание ее приблизительно знакомо всем — борьба за существование. Тут ему необходимо сделать выбор между Добром и Злом. Хотя результат, что бы он ни выбрал, заведомо известен — персональная смерть каждого из участников. Спектакль продолжается, несмотря ни на что. И на всех уровнях жизни. Для полноценного участия в нем человек должен освоить технику игры и выбрать себе подходящую роль. Но с выбором роли дело обстоит тоже не так просто. Некоторые роли разобраны еще до его появления. Поэтому за роль нужно бороться. Мало знать текст. Его надо еще пропустить через плоть и кровь свою и подать так, чтобы произносимые тобой слова звучали убедительно. Иначе тебе не поверят, что ты именно тот, за кого ты себя выдаешь. Проигнорируют. Засмеют. Затопчут. Или, как это было с Иисусом, распнут на кресте. Но опять же — все это возможно лишь при определенных генетических задатках и наличии известной установки в человеке. Поэтому надо идти и играть. Иди и играй. Уверенней, смелее. Если можешь, — дерзее. Таков общечеловеческий жребий. Иного пока не дано.

А что собственно было дано тем, кто родился в России в конце 30-х и потерял своих родителей на войне? Распределители, детдома, колонии? И голод, им был дан постоянный голод, который заставлял их идти на преступления, а затем, по достижении в колониях совершеннолетия, по этапу дальше, — туда, на досидку, в переполненные тюрьмы и лагеря, где уже отбывали срока их отцы и старшие братья. По неприкаянности своей судьбы это поколение уравнялось с поколением 20-х годов, хотя и не было, за исключением единиц, участником войны. Но оно своими детскими глазами заглянуло в морду разлютовавшемуся Злу и, быть может, острее других почувствовало весь ужас того состояния рода человеческого, которое люди именуют безличным словом "война".

В детдомах и детколониях господствовал произвол: старшие притесняли меньших, боговали. Своенравных учили кулаком. Причем били остервенело, так, как это умеют делать только упивающиеся своей физической властью подростки. Покорись общему порядку или шестери старшему, тогда тебе будет некоторое послабление. Отсюда начала свое гнусное шествие будущая дедовщина. Герой войны постепенно отходил. Его место занял приблатненный тип, наглый и сильный, с золотой фиксой, ставший для дворовых мальчишек образцом для подражания. Но насилие было противно духу Нетудыхина. И как только наступала весна, он бежал на волю. Правда, там тоже было несладко. Воля ставила перед ним свои проблемы. Он вынужден был сам творить Зло. Его отлавливали и водворяли вновь. Круг замыкался.

Наконец, он решил больше не бегать. Довольно, надоела ему беспризорная жизнь. Пора переходить со своей участью на другой язык. Надо как-то увертываться, пока не пройдет черная полоса.

Детский дом, в котором он на этот раз приземлился, был старым, основанным еще в 20-х годах. Порядки в нем оказались относительно терпимыми. Была при детдоме школа. Был отдельно спальный корпус, мастерские, небольшой самодельный стадион. Располагался детдом в бывшем монастыре. Веяло от него средневековьем и тюрьмой. Впрочем, в те времена Нетудыхин быстро приспосабливался ко всяким обстоятельствам.

Через месяц пребывания в детдоме он уже был в нем своим пацаном. Даже завел себе в классе подругу — Нелку Блейз, по прозвищу Кока, которую он опекал от двусмысленных притязаний своих же товарищей. Пацаны подкалывали его: в жидовку втюрился. Нетудыхин свирепел и, резко притягивая к себе обидчика за грудь, люто грозился: "Еще раз тявкнешь, падла, я из твоего сучьего рыла мочалку сделаю! Усек?".

А чего там было не усекать? Нетудыхин был достаточно крепок, и решительное выражение, появлявшееся на его лице в такие моменты, убеждало: может, псих, сделать, запросто. Пацаны под столь озверелым натиском отступали.

В одном они были несомненно правы: Кока, конечно, легла ему на душу полностью. С заметной грудью, с пышными, чуть курчавыми темными волосами, лобастая и слегка веснушчатая, она в облике своем уже проклевывалась как женщина и притягивала к себе подростков. Нетудыхин, после первых свиданий с ней, решительно ей заявил: ''Дружишь только со мной. Никаких шашлей с другими." Она промолчала. С такой категоричностью она еще не встречалась.

Кока была детдомовским старожилом. Она ввела Нетудыхина в курс потаенной жизни детдома и сориентировала Нетудыхина в его дальнейшем поведении.

Постепенно, из разговоров с ней, он узнал ее историю. Родилась она в Таллине. Отец ее был эстонский еврей, мать — прусская немка. В год оккупации Прибалтики родителей ее репрессировали. Маленькую Нелу забрала к себе во Владимир родная тетка, сестра отца. В.

47-м тетка неожиданно умерла от инфаркта. Куда деваться? Был еще брат у отца, дядя Боря. Он проживал где-то в Москве. Но адрес она его точно не знала. Решилась все же попробовать его отыскать. И самостоятельно отправилась поездом в Москву. Никакого дядю она, конечно, не нашла. В конце концов оказалась здесь, в детдоме. В ее душе надолго сохранилась эта горечь от несостоявшейся встречи с дядей, которого нерасторопная московская милиция почему-то так и не смогла отыскать. Зато дядя, много позже, разыскал Нелу сам. Она узнала, что в момент, когда она колесила в его поисках, он уже находился в Мельбурне, хорошо осведомленный о судьбе своих близких…

Нетудыхин, разумеется, о своей мужицкой биографии не стал распространяться. Сказал ей просто: отец погиб в войну, мать умерла. Теперь он босячничает.

— Как-как? — переспросила она. — Босячничаешь? А что, есть такое слово?

— Ну, босякую, — неуверенно ответил он.

Она была очень чувствительна к языкам. Немного говорила на идише — тетка научила, — и ей легко давался немецкий.

После первых исповедальных вечеров, проведенных с нею, Нетудыхин понял: он действительно втюрился по уши. Еще такого с ним не было, чтобы он не мог заснуть до утра…

А страна решительно поднималась из руин. Люди с превеликим трудом восстанавливали порушенное войной. Жизнь обретала новый смысл. Везде нужны были руки.

У Нетудыхина появилась идея: по окончанию учебного года просить, чтобы дали путевку в ФЗУ или РУ. Тогда такие направления практиковались. Детдомовцев принимали без всяких экзаменов. Однако Нетудыхин несколько поторапливал судьбу.

Был в детском доме воспитатель. Майтала его звали. То ли это фамилия его была, то ли кликуха, данная пацанами, Нетудыхин точно не знал. Толстый такой, с заплывшими от жира глазенками, с ватными руками и ласковой, льстивой улыбочкой. И вечно неряшливый, засалено-блестящий какой-то.

Вот этот маразматик и положил вдруг глаз на Коку-Нелу. Пацаны это дело унюхали сразу и донесли Нетудыхину. Он спросил у нее:

— Это правда?

— Что ты, Тима?! — заверила она его. — Он просто ко мне по-отцовски благожелателен.

Нетудыхин не поверил, но дальше расспрашивать не стал.

Накануне майских праздников Майтале выпало ночное дежурство в спальном корпусе. Дело обычное. Отбой в общежитии производился по звонку в 22.00. А кружок художественной самодеятельности детдома готовил в тот вечер праздничный концерт, в котором Кока была ведущей программу. Мама Фрося, руководитель кружка, сильно задержала детей на генеральном смотре. Группа пришла в общежитие около одиннадцати вечера. Под видом выяснения причин такого нарушения режима Майтала зазвал Коку к себе в дежурку, и при закрытых дверях состоялся у них жаркий разговор. Что там у них произошло, толком никто не знал. Только через некоторое время малыши, занимавшие комнаты против дежурки, услышали вскрики и какую-то подозрительную возню. Немедленно сообщили старшим…

Через минуту дверь дежурки пацанами была высажена, и Майтале устроили темную. Били его безжалостно: ногами, шваброй, табуретами, вымещая на нем всю накопившуюся злость. Когда включили свет и опомнились в ярости своей, Нетудыхин, глядя на потерявшего сознание Майталу, вдруг понял: теперь ему опять придется бежать. Тут же подстегнулся напарник — Коля Рынков. Уходить решили немедля, пока не прибыла милиция.

Нетудыхин поднялся на девичий этаж и объявил Коке о своем решении.

— Другого выхода нет. Иначе меня зашпаклюют в колонию. — Она была совершенно растеряна, виновато молчала.

Двое рослых пацанов вызвались помочь им перелезть через монастырскую стену. Кока принесла ему невесть откуда добытые новые мальчиковые ботинки его размера. Он переобулся на дорожку. Потом, в бегах, глядя на них и вспоминая о ней, он так и не мог разгадать, откуда же она их взяла.

Из общежития вылезли через окно первого этажа и стали пробираться вдоль спального корпуса, подальше от проходной и въездных ворот. Пацаны с Рынковым шли впереди, сзади — Нетудыхин с Кокой.

Молчали. Нетудыхин держал ее за руку. Дойдя до бывших монастырских погребов, он сказал ей, остановившись:

— Прости. Я не хотел этого. Так получилось.

— Господи! — сказала она, почти как взрослая. — Ну что же это такое?! — Через минуту молчания добавила: — Определишься, напиши маме Фросе. Мы спишемся. Я буду ждать. Сколько бы времени ни прошло.

— Я напишу, — пообещал он. — Я обязательно напишу маме Фросе. Даже из тюрьмы…

Первым пошел Коля. Подсаженный пацанами, он глухо шугнул на той стороне и замолк, словно его там и не было. Нетудыхин с тревогой подумал: "Целый ли?" И пошел к стене сам, крепко стиснув Коку за плечи.

Уже находясь на верхотуре, он на несколько секунд задержался и сказал пацанам:

— Будут допрашивать — валите все на нас. — И ей: — А ты держись! Я найду тебя! Я обязательно к тебе вернусь! — Прыгнул вниз.

Кока не выдержала — разрыдалась…

… У Тимофея Сергеевича тоже подкотил комок к горлу при этих воспоминаниях. Но он был сегодня доволен собой: прорыв, кажется, произошел.

Вряд ли стоит здесь в подробностях рассказывать о дальнейших похождениях Нетудыхина, которые в конечном счете привели его в "места не столь отдаленные". Но чтобы читателю был понятен последующий ход событий, кое-какие коррективы внести надо.

Письмо Нетудыхин все-таки маме Фросе написал. Ошибся, правда, обратным адресом: не из тюрьмы написал, а из лагеря. И, к своему удивлению, получил ответ.

Мама Фрося сообщала ему, что та давняя история с Майталой закончилась практически ничем. Майтала долго лежал в больнице. Много раз допрашивали Нелу и таскали пацанов. После выхода из больницы Майтала проработал месяца два или три и умер. Дело прекратили. А Нела сейчас учится в медицинском училище. Вот ее адрес. Дальше сообщалось место проживание Коки.

Началась переписка. Боже, какие он письма писал ей! Петрарка бы позавидовал, наверное. Поэтому я, со своими скромными возможностями, не берусь пересказать их. Это было бы равносильно, как высокую лирику поэта излагать прозой. Кока никак не ожидала, что в нем, мальчишке, — а она представляла его все еще мальчишкой, — обнаружится столько неподдельной страсти.

Несколько слов, наверное, надо сказать здесь и о маме Фросе, тем более что в жизни Нетудыхину не часто приходилось встречать таких людей.

Мама Фрося — Ефросиния Романовна Бородина — относилась к тому типу людей, при встрече с которыми у человека появляется желание быть лучшим. Это редкий дар — излучать из себя доброту, заражая ею других. Ей было уже за пятьдесят, и в детдоме она преподавала русский язык и литературу. Дворянка по происхождению, в революцию она пришла экзальтированной девушкой, уверовав в идеалы новых преобразователей жизни. Но как человек честный, она очень скоро убедилась в том, что совершила роковую ошибку. Однако отступать назад уже было невозможно, да и опасно. После гражданской войны ее, бывшую курсистку, командировали на воспитание столь численно разросшегося за годы разора беспризорного племени. И она отдавалась делу сполна. Она верила в людей. Верила в то, что они могут быть лучшими, чем они есть. А теорию Ломброзо считала расистской. "Люди преступниками не рождаются, — любила она повторять. — Таковыми их делают обстоятельства". Даже в самых отъявленных и педагогически запущенных детдомовских сорванцах ей удавалось открывать таланты и очеловечивать их искалеченные души. Не имея детей собственных, она вела большую переписку с бывшими воспитанниками детдома и, в отличие от других работников, очень гордилась своим прозвищем. В известном смысле она была символом детдома. И именно ей детдомовцы были обязаны тем, что, теряя время от времени друг друга на жизненном пространстве, они всякий раз восстанавливали свою связь через маму Фросю.

Весть о том, что Кока учится в медучилище, заставила Нетудыхина задуматься о собственном образовании. На Воркуте, куда его тогда занесла судьба, завершился пересмотр дел политзэков. Зоны опустели. Постепенно их стали заполнять косяками уголовников, прибывавших со всего Союза. Шел контингент принципиально иного качества.

Меж тем бунты прошлых лет вынудили власти смягчить режим. Установили девятичасовый рабочий день. Сняли с заключенных номера, с барачных окон — решетки. В больших зонах начали открывать школы. Преподавали в них бывшие политзэки, которые под амнистию-то попали, но с ограничением права местопроживания.

Нетудыхин пошел учиться. Наконец, у него появилась цель: получить среднее образование, пока тянется отсидка.

Коке он ничего не написал. Зачем ей об этом знать? Стиль его писем несколько поблек в сравнение с тем эмоциональным накалом, каким они горели в начале их переписки.

Ко дню своего досрочного и столь неожиданного освобождения у Нетудыхина лежал в личном деле аттестат зрелости. Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше. Но к Коке-Нели, которая к тому времени училась уже в мединституте, Нетудыхин решил не заявляться. С чем заявляться? Со своим позорным прошлым и аттестатом зрелости? Нет, к ней нужно явиться, если не победителем, то хотя бы ровней. Пусть потерпит.

Очередное письмо Коки возвратилось к ней с пометкой: "Адресат выбыл". Она стала терпеливо ждать вестей, полагая, что его перебросили нановое место. Прошло месяца два — писем от него не поступало. Кока забеспокоилась и написала в спецчасть тюрьмы. Оттуда ответили: освобожден по амнистии. Кока не поверила. Так где же он? Остался во Владимире? Сбросили с поезда по дороге к ней? Убили?.. Кока перебрала десятки вариантов, — и ни в один из них она не могла поверить.

Потянулись тягостные месяцы молчания. Она чувствовала сердцем, что он жив. Он не тот человек, с которым можно расправиться без особых усилий. Он все равно должен к ней явиться. Должен. Перечитывала его письма. А время шло, он не обнаруживался, и она уже начинала подумывать, что, может быть, с ним случилась какая-то беда.

Но он все-таки заявился. Когда уже сам поступил на вечернее отделение пединститута. Возник, как видение, и исчез, разбередив ей всю душу.

В деканате педиатрического факультета он узнал, где она проживает. В общежитии поднимался на третий этаж с замирающим сердцем и боялся, что при встрече с ней, он, как мальчишка, может пустить слезу. Внутренне пытался себя зажать. Господи, сейчас он увидит ее — ее, кого он лелеял все эти годы в себе с глубочайшей нежностью!..

Дверь комнаты была приоткрыта. Слышался оттуда разговор. Нетудыхин потянул дверь на себя и вошел без стука.

В комнате, заставленной четырьмя койками, рослый парень пытался притянуть к себе темноволосую девушку и поцеловать ее. Она повернулась на шум открывшейся двери и замерла.

— Вы к кому? — спросил у Нетудыхина парень, совсем не обескуражившись тем, что Нетудыхин застал их в столь пикантной ситуации. Нетудыхин ничего не ответил.

Они, разумеется, узнали друг друга. Ах, какая она показалась ему расцветшая и красивая! Преступно красивая! Сцена тонула в свинцовом молчании. Лицо ее залилось румянцем.

— Вам кто нужен? — уже нагловато и даже с некоторым раздражением переспросил парень.

Не обращая никакого внимания на заданный вопрос, Нетудыхин сказал:

— Я же тебе говорил, я обязательно вернусь!

И вышел из комнаты.

— Ти-и-има! — закричала она ему вслед. — Подожди! Я все объясню!

Он стремительно побежал вниз по ступенькам лестницы…

Через день она получила от него письмо с одним словом: "Сука!".

В диком отчаянии прожила несколько дней. Потом написала большущее письмо маме Фросе и поведала ей откровенно всю приключившуюся историю. Та прислала ответ. "Все уладится, Неля, — писала она. — Все станет на свои места. И хоть он тебя оскорбил, а любит, наверное, страстно. Любовь всегда соседствует с безумием ревности. Ведь ты же должна понять, как ему больно думать о том, что ты вдруг можешь принадлежать не ему, а кому-то другому. Поэтому прости и полюби его еще больше. А он услышит. Он это сердцем почувствует. Вот тебе его последний адрес. Мне его прислал Вадик Косой. Помнишь такого? Они живут в одном городе. Тимке же я обязательно напишу сама…".

Но как ей было объяснить Нетудыхину этот глупый инцидент? Нет, писать она так и не решилась. И он молчал…

При выпуске из института, узнав, что ее направляют в его родной город, она все-таки послала ему телеграмму. Пусть знает, где ее искать. Надежда еще теплилась в ней…

На следующий день, утром, без всякой видимой связи с воспоминаниями о Коке, вдруг написалось стихотворение. Выплеснулось на бумагу почти набело, вернув его в мучительный круг вечных вопросов…

А вечерами, переписывая и правя тексты, Нетудыхин все глубже погружался в свое прошлое. "Жребий" — теперь он так называл свою Большую книгу — затягивал его. Писалось легко, вдохновенно, и в эти дни он, может быть, был счастлив, как никогда.

Василий Акимович, уже осведомленный о том, что Нетудыхин пишет книгу, старался его не беспокоить своими разговорами. В конце недели, правда, поинтересовался у Тимофея Сергеевича:

— Что там на пруду деется? Клев есть?

— Мертво, — ответил Нетудыхин.

— Да, плохо, — сказал Василий Акимович. — Но ничего. Завтра у меня свободный день. Между прочим, если хочешь, мы с тобой кое-что сморокуем. С этого берега, от деревни, у меня есть одно местечко. Я там каждый год вырезаю камыш — получается такое маленькое озерцо. В тени. И, ты знаешь, как закрышишь на ночь, даже в жару, утром — хороший клев. Плохо ей сейчас, рыбе. Вареная она в этом году.

Вечером, в сапогах, с закрыхой и ножами, пошли они вдвоем на пруд. Возились часа полтора. А утром, на зорьке, уже сидели оба на своем искусственном озерце, с нетерпением ожидая клева.

Глава 18.

Охота на зайцев.

— Вот ты все пишешь и пишешь, — говорил Василий Акимович Нетудыхину. — А о чем, любопытно спросить, если не секрет?

— О себе, — отвечал Тимофей Сергеевич.

— А ты бы про нас написал, про нашу колхозную жизнь. Чтобы знали люди, как мы тут мыкаемся и тянем лямку.

— Так я же не знаю вашей жизни. Как же я могу писать о том, чего сам не знаю?

— А я расскажу — ты запомни. Или про мою, например, жизнь. Особенно, как я воевал. Это, я тебе скажу, целый роман получился бы. А может, и два: один про то, как партизанил, другой про то, как сидел.

— Тут тоже нужны знания. Войну с кондачка не возьмешь.

— Хочешь, расскажу, как я воевал? Может, где-то пригодится тебе.

— Вполне возможно, — согласился Нетудыхин.

И Василий Акимович поведал.

— Я войну, Тима, встретил двадцатидвухлетним. Пацаном, можно сказать. На срочной службе, рядом с Брестом. Но не на самой границе, а полк наш располагался километрах в двадцати от нее. Свалилась она на нас, как снег на голову. Заключили же мирный договор перед этим с Германией, вроде друзья-товарищи, и тут — на тебе: нападение.

Подняли нас по тревоге. А уже самолеты немецкие гудят в небе, бомбежка началась. В полку паника настоящая. Стали экстренно отступать. Наша рота прикрывала отход полка. Но какое там прикрытие! Я только успел два раза выстрелить — и больше ничего.

Идем. Кругом леса, болота. Танки, слышно, немецкие где-то ревут. Немцы рывком пошли вперед. Значит, мы уже в окружении находимся. Представляешь? Идем гамузом, как бараны. Куда дышло показало, по той дороге мы и пошли.

К вечеру догоняем наш обоз разбомбленный. Стоят подводы, куча подвод. Лошадей нет. Постромки пообрубаны — лошадей увели с собой. Только телеги стоят — полные, груженые. И никого уже нет из обозных — ушли. Сахар! Сахар прямо мешками валяется. Лежит концентрат в подводах. Местные крестьяне подъехали на своих бричках и перегружают себе наш провиант.

Я подошел, противогаз выкинул, — на хрена он мне теперь сдался! — полную сумку сахара набил. Даже в гимнастерку, в карманчик, и то грудку всунул. Понял? Шинель со мной была. В шинель я набил полные карманы концентратов: гороховый, гречневый… Мне б, дураку, надо было вот сюда, за пазуху, блядь, напхать этих концентратов! А я только по карманам рассовал — и все. Смотрю, консервы мясные крестьяне тащат в ящиках. Я взял у них пару банок. Одну — сахар не выбрасываю — кое-как пристроил сверху в сумке от противогаза, а вторую прихватил так. Крестьяне говорят: вон, мол, берите еще, ящики открыты. Все равно пропадет. А куда брать-то, во что?

Ну, штыком, значит, открыл банку, иду и ем. А хлеба-то нет. И консерва жирная, свиная. Точно, меня пронесет. Вижу, один боец сухари наяривает. Я говорю: "Там пару сухарей подкинь". Он мне дает пару сухарей. Я иду и эту банку наворачиваю. Целый же день ничего не жрал. Я эту банку килограммовую упер. Уложил всю. Здоровый же был, молодой. Не то, что сейчас. Да-а. Отступаем дальше. Кое-где вдоль дороги попадаются наши солдатики мертвые, что под бомбежку попали. Один, рядом со мной шел, заметил лейтенанта убитого — наган у того на боку был, — побежал захватил наган. В карман — и пошел. А у меня десятка была. Сначала у меня была простая винтовка. Но при отходе я себе раздобыл десяточку. Она, зараза, стреляла хорошо, но капризная очень: песку боялась. Так, чуть-чуть, где-то попал — все, пиздец, заела. Уже ты с ней стрелять не будешь, надо чистить. А прицельная была. Штык на ней был, как кинжал. Не граненый, а плоский такой.

Выходим из леса: слева болото, справа болото. Дорога между ними — ну, так метров пять-шесть. А может, и уже местами. Если две подводы встретятся, то какой-то из них надо будет одним колесом по склону катиться. Видно, что кто-то недавно прошел по дороге. Пошли и мы, что ж делать. Перешли болото, вошли в лес — хутор стоит. Меньше десятка хат. Пить хочется — зашли на хутор. Дали попить. Да и хлеба бы не мешало. Нет хлеба. Никому даже кусочка не дали, паразиты! Попрятали хлеб. Первый же день войны, и никто не знает, что будет завтра. Понял?

Пошли дальше. Опять заходим в лес. То мы шли по сосняку, а это уже начался лиственный лес: береза, граб, дубки молодые… Где-то в стороне, слышим, бой идет. Уже темнеть начало. Идем осторожно. И натыкаемся на свой собственный полк. Что такое? Что за костер дурацкий? Оказывается, наша полковая рация горит. А рация тогда ж была на лошадях, вроде как наподобие тачанки. Бумаги палят особисты, свои бумаги.

Ищем командира полка. А тут и он навстречу. Он знал меня. Я у него весной с другими бойцами крышу на доме перекрывал. Увидел — говорит: "Вовремя вы подоспели, сержант. Берите четырех ребят, будете раненых принимать". Все. Что я должен делать? Командир полка приказал. Приказ обсуждению не подлежит. Его надо выполнять. Да, а там бой идет все это время.

Начал я принимать раненых. Правда, таких чтоб сильно тяжело раненые не было. Один, это уже как тяжело раненый, попался: за гашетку пулемета держался боец, ему пуля и прошила обе руки.

Собралось их человек сорок. У того то простреляно, у того то. А жрать-то ничего нет. Жрать-то люди хотят. Они ж не знают, что там обоз с продуктами разбомбили, а остаток крестьяне растянули. Им же никто не говорил. А те, что с нами пришли, знают, но молчат. Ну, я свою сумку сахару отдал, банку консервов отдал. Там еще ребята поделились, у кого что было. Скинулись, в общем, покормили раненых.

Вдруг приказ командира полка: расходиться по ротам. Будем выходить из окружения через болото. Впереди нас, доложила разведка, большое болото. Раненые идут последними. Ну, меня не назначили их сопровождать. Назначили кого-то другого.

Бросаем технику, лошадей. А лошади у нас в полку были, Тима, я тебе скажу! Красавцы! Мощные тяжеловозы. Любое орудие пара лошадей вытаскивала. Выпрягли — отпустили в лес. Жалко.

Да-а. Подошли до болота. А ему конца не видно. Тут не то, что лошадьми не пройти, а хотя бы пеше как-то пробраться. Но другой-то дороги у нас нет. Кругом немцы. Надо идти.

Мы пробирались целую ночь. Целую ночь, как по подушке шли. Такое болото, травой заросло, корчи, блядь… Я эти Припятские болота запомнил на всю жизнь. Когда ступаешь, оно прогрузает. Для следующего шага ногу надо закидывать высоко очень. Потому что впереди бугор. Понял? Как по покрывалу шли. Если бы так пух внизу был, а покрывало сверху, — вот оно похоже. К рассвету, наконец, перешли. Там еще канава, помню, была. Я в эту канаву вскочил. А она, знаешь, все равно как мазут… Ну, ладно. Продвигаемся дальше. Наткнулись на провод немецкого телефона. Э, ребята, значит, мы еще в окружении. И здесь немец.

Выходим на село — немцы! Мотоциклы во дворах стоят, машины. Но у нас такое ощущение, что это последний немецкий рубеж. Дальше немца нет. И какой-то дурень возьми и закричи: "Ура!" Солдаты побежали вперед. Они нам как дали "Ура!", как дали! С пулеметов, с минометов! Я вижу, дурная курятина, давай правее брать, ближе к лесу. А он, падлюка, чешет по нас почем зря, — ну что ты ему сделаешь! Нас большинство там полегло, большинство! За это дурацкое "Ура!" Если бы мы подошли потихоньку до села, неожиданно ворвались, мы бы их накрыли. А то мы, почти на открытой территории, — там сосна, там сосна — закричали "Ура!" Но пуля-дура учит на бегу: левый край тоже прижался к лесу. Стали мы обходить село с двух сторон. Как сейчас помню, младший лейтенант кричит "Вперед!" Куда вперед, дуралей? Сначала надо соображать. Это мы уже в село вскочили. От одной хаты до другой перебегаем. А немец шурует, гад! И все чего-то пули ложатся впереди нас. Глаза песком забивает.

Заскочили в дом. Я глядь во двор — вижу, он из слухового окна соседнего дома строчит. Вот почему, он так плохо стреляет: ему там, видно, неудобно. Ну, я так прикинул, где он сам должен находиться, прицелился — бац! Вижу, ствол пулемета задрался к небу. И тишина. Готов фриц! Это был первый мой убитый немец, хотя я его в лицо и не видел.

Осмотрелись в хате — никого нет. Под кроватью стоит целое ведро табака. Притом старый табак, крышеный. Все честь честью. И папиросы пачек с полсотни тут же. "Дели". В маленьких пачечках, десять штук в пачке. Ну, мы это все быстро расфасовали по карманам, полбуханки хлеба нашли и оприходовали кувшин молока. Все это на ходу, бегом. И давай, значит, отходить — уже на ту сторону деревни.

Собрались в лесу — ну, чтобы тебе не соврать, если человек сто двадцать — сто тридцать от полка осталось, — так это хорошо. А может, меньше. Черт его знает, я же их не считал. Пошли дальше.

Часа полтора прошли — опять хутор какой-то попался. Но без немцев. Сделали привал. Мужики жрать хотят. Я — вроде ничего. Я ж-то вчера консерву килограммовую улопал. Потом я пару ложек еще баланды с ранеными съел. Молоком сегодня и хлебом подкрепился. А большинство-то уже вторые сутки ничего во рту не держало.

Ну, командир полка посылает, чтобы пошли раздобыли еду хоть какую. Пошли трое бойцов с лейтенантом во главе. Приносят килограммов пять пшена, вещевую сумку картошки. Это на сто с лишним человек. Давай варить. Поделили — получилось каска на 10–12 человек. Каска! Обыкновенная каска, что надевают на голову. Этого варева. А хлеба ж нет. Заморили червяка и опять снялись.

Так мы, петляя, отступали трое суток подряд. И немцы нас выстреливали, как зайцев. Знаешь, заяц, когда попадает в силки, начинает беспорядочно метаться и кричит, как человек. Оно хоть и фамилия у меня Зайцев, а сказать надо правду: вот такое состояние, наверно, было и у нас. Только что не кричали, люди все ж. Куда не ткнемся — везде немцы. Словно мы к ним пришли, а не они к нам.

На четвертые сутки решили привал сделать. Народ охлял: нужен отдых. Командир полка приказывает окопаться. Каждому бойцу вырыть себе окоп. Если немцы нападут, будем сражаться до последнего. Глубина окопа где-то метр тридцать — метр сорок. Я, как окоп вырыл, ввалился в него, ногу вот так на затвор, и как заснул, что мертвый. Клянусь, я ничего не слышал. Потому что у меня документы из заднего кармана выпали и там, в окопе, и остались. Понял?

Утром, где-то так часов около четырех, пролупался — светает! А мне только что снилось, что вроде мы попали под бомбежку. Высунулся из окопа — все дымит кругом, гарью воняет. Смотрю, там человек копошится, там вылазит. Слышу, где-то далеко самолеты гудят. Но все тише и тише. Значит, отбомбились, улетают. Оказывается, что получилось? Видно, немецкая разведка ночью наткнулась на наше расположение и донесла своим. А те выслали бомбардировщики.

Ну, собрались оставшиеся в живых — кучка нас! Командир полка живой, целый. Вижу, белым весь стал, поседел за ночь. "Вот что, — говорит, — мужики. Я не приказываю — полка уже нет, и я не командир. Но выход у нас только один: разойтись по два-три человека и пробиваться к своим. Дальше группой двигаться нам нельзя. Это заметно. Немцы нас так всех перещелкают. Все. Я свое мнение высказал".

Погутарили. Решили расходиться. Пошел со мной на пару Вадим Веденеев, с нашей роты парень. Из городских сам, орловский. Может быть, где-то еще и жив сейчас. А может, погиб. Да, идем-то мы уже по Украине, и везде немцы. Мы же не знали тогда, что они так глубоко прорвались. Решили пробираться ночью, днем спать. Так надежней. А там — сама обстановка себя покажет.

У него — винтовка, у меня — десяточка моя. Главная проблема, конечно, жратва. Косули попадались, кабанов встречали. Шлепнуть можно, но ни хлеба ни соли нет. Жуем землянику, она уже стала подспевать.

В тот день мы подошли к Припяти. Речка по ширине так себе: хорошему верблюду переплюнуть можно. В тех местах она только начинается. Но страшновато днем переплывать. Может, он, немец, где-то на том берегу в засаде сидит и наблюдает.

Отлежались до темноты. Разделись наголо, привязали к винтовкам робу и вперед. Переплыли, слава Богу, благополучно. Пошли дальше.

Заходим на какой-то хутор. Немцев вроде нет. Собаки, сволочи, такой лай подняли — на весь лес слышно. Хозяин впускать не хочет. Кто такие? Мы ответили. Молчит. Вадим давай опять стучать — открыл. Зашли в хату — пахнет жареной картошкой и салом. Ну, покормил нас мужик, даже дал на дорогу кусок сала и буханку хлеба. Драгоценный дар!

Через сутки забились мы с Вадимом в копну сена и спим. Слышу, на рассвете, кто-то вроде подъезжает к нам. Разговаривают. Я шепчу Вадиму: "Крестьяне за сеном, наверно, приехали. Вылазим. А то нас сейчас еще на вилы посадят".

Вывалились — все в сене. Смотрим: действительно, мужик с пацаном приехал за сеном. Стоят смотрят на нас с удивлением. А мы же заросли, пооборвались за эти дни отступления. Не людьми, а чертями, наверное, им какими-то кажемся.

Мужик говорит по-украински. Но говорит на таком наречии, что его трудно понять даже мне, который вырос на Украине. Кругом немцы, говорит. Положение наше безнадежное. Но одного из нас он мог бы взять к себе в хозяйство: ему нужен работник. "Что он лопочет?" — спрашивает Вадим. Я объясняю. "А двоих?" Нет, двоих ему не надо. Второго он может снабдить одеждой, и ему можно будет передвигаться дальше под видом крестьянина. Мы переглянулись с Вадимом. Такого поворота дела мы не ожидали. Тут нам как будто сам Господь Бог вышел навстречу. Что же делать? Подобного случая нам уже больше не представится. Вадим говорит: "Привезет в село и сдаст немцам к чертям собачим! Где гарантия?" Мужик даже распсиховался. Другой вопрос: кому из нас оставаться, а кому ехать? Но он сам выбрал меня. Не знаю, может, он унюхал во мне сельского парня или то, что Вадим его обидел, а только выбрал он меня. Теперь еще вопрос: как быть с оружием? Я свою десяточку бросать не хочу ни в коем случае. Кто ж я без нее?

Ну, загрузились. Попрощался я с Вадимом, прикидали меня сеном, и мы поехали. Договорились, что одежду они привезут Вадиму, когда приедут за второй ходкой.

Около часа, наверное, ехали. Прислушиваюсь по дороге, не говорят ли что меж собой. Но они молчали. Пошатывало телегу на ухабах да мерно шли кони. Знаешь, за этот час я столько передумал, что хватило бы на целый роман. Едешь же, неизвестно куда. Что тебя ждет, тоже не знаешь. А вдруг Вадим окажется прав?..

Наконец, приехали. Слышу, как будто ворота открывают. Оказывается, открывали не ворота, а клуню. Хозяин говорит: "Стрыбай!" Прыгай значит.

Я вылез из-под сена, смотрю — мы в здоровенном амбаре. У них — клуня это называется.

Ну, прыгаю. Сдали они лошадей назад и давай по току сено на просушку разбрасывать. А клуню опять прикрыли. Сижу я, как заяц, осматриваюсь.

Разбросали сено — пошли в дом. Долго там они что-то мороковали. А я жду, что сейчас меня тут накроют. На всякий случай патрон в патронник загнал. Нет, выходят из дома с двумя узлами и идут сюда. Один узел, покрупнее, бросают в телегу. А со вторым, вижу, хозяин идет ко мне. На, говорит, поешь. Отдыхай тут до вечера. Вечером, говорит, будем тебя приводить в человеческий вид. Прикрыл ворота плотно, и они поехали. Опять по сено. Вдвоем с пацаном.

Посмотрел я, что он мне есть принес: картошка молодая в казанке, сало, хлеб крестьянский. Я это все мигом навернул. Лег в амбаре на сено и думаю: "Что же мне со своей винтовкой делать? Куда ее припрятать?" И придумал-таки. Клуня — хозяйственная постройка без потолка. Укрыта она толстым накатом рогозы. Рогоза увязывается между собой отдельными снопами. Я развязал аккуратно один из снопов, всунул вовнутрь его свою десятку и снова завязал. Снизу, если не знаешь, совсем ничего незаметно.

Вернувшись из леса, хозяин даже не поинтересовался, куда я припрятал винтовку. Он, наверно, думал, что где-то в сено засунул.

Вечером меня перевели в дом. Я побрился, помылся, и меня облачили в холстовое рубище местного жителя. Познакомились. Хозяина звали Богданом, дядька Богдан. Придумали мне историю. Я — его племянник Василь. Приехал на лето до дядьки в гости. И тут меня застала война. Никаких документов я с собой не взял.

Я спрашиваю: "А как село ваше называется?" — "Грабово", — отвечают. Ну, мне, что Грабово, что Дубово — один хрен. Мне надо знать, где я нахожусь? Есть ли поблизости какой-нибудь город? Есть. Ковель. Ну вот, это уже что-то для меня значит. Ковель — важный железнодорожный узел.

Началось мое батрачество. Да, надо тебе сказать, что у них колхозов тогда не было. Это мы им потом, после войны, навязали их. А тогда, в войну, были у них индивидуальные хозяйства. У моего хозяина был надел земли, гектаров шесть-семь, наверное. Четверо лошадей, три коровы, десятка два овечек. В общем, жили люди справно. Трудились, конечно. Они большие труженики.

Ну, проработал я у дядьки Богдана до октября. Все убрали, последней выкопали свеклу. Вижу, я ему больше не нужен в хозяйстве. А война-то идет. Немцы уже на юг докатились, и у Москвы, говорят, стоят. Хозяин поговаривает, что в лесах начали действовать партизаны. Но как мне на них выйти? Не отсиживаться же мне здесь всю войну.

Хозяин заявляет мне: в воскресенье мы едем подводой в Ковель на базар. Он меня отпускает на все четыре стороны. Одел, правда, меня по сезону, обул и наложил сумку харчей.

Ковель — городок небольшой. Центральная улица замощена брусчаткой. Базар находился у двух церквей, точнее — костела и православной церкви. Была даже синагога, тоже недалеко от рынка, но уже поврежденная от бомбежек.

Хожу по базару, толкаюсь среди народа, а у самого мысль не выходит из головы: как же все-таки связаться с партизанами? Ну, не закричишь же на весь базар: "Эй, кто знает, где партизаны находятся, подскажите!".

Так я протолкался целый день. Ночь прокоротал в бывшей синагоге. Утром поднялся от холода и понял, что мне здесь, в городе, нечего делать. Немцы меня рано иди поздно подгребут. И ехать мне нельзя, потому что никаких документов у меня нет. Какой выход? А выход простой: пробираться к своим, за линию фронта. А где эта линия фронта проходит, хрен его знает. В общем, жуть, как подумаешь. Но не сидеть же мне здесь, в Ковеле, руки сложа.

Почапал я в киевском направлении. Иду параллельно железной дороге. Но не так чтобы рядом, а где-то в километре от нее. Дойду ли я до своих?..

Но не дали мне сильно разогнаться. По дороге на Маневичи меня заловили. И кто бы ты думал? Партизаны. Там речушка небольшая протекает. Стоход называется. Ну, я как в нее уперся, стал искать место, где бы можно переправиться, и наткнулся на засаду.

Привели в отряд. Кто таков, документы, откуда? Я рассказал все, как на духу: и где служил, и как наш полк отступал, как я к дядьке Богдану попал, откуда сам. Даже нарисовал, где в клуне моя десяточка запрятанная осталась. "А как фамилия дядьки?" — спрашивают. А хрен его знает, какая у него фамилия, меня она сильно не интересовала. Указать, где его дом в деревне находится, я могу точно. И рассказал, кого как в семье зовут, и все прочее. Ладно, говорят, пойдешь в хозотделение. Будешь там помогать, пока твои данные проверят. "Чего в хозотделение? — завозмущался я. — Я боец, а не пацан на побегушках". — Мне говорят: "Сначала иди дрова поколи, потом посмотрим, на что ты способен".

Ну, в общем, об этом долго рассказывать. Через некоторое время стали меня на задание брать с собой. Оружие, правда, не дают. Да его и не было тогда лишнего в отряде. Это уже потом мы нахватались у немцев. А месяц спустя приносят мне и десяточку мою. Представляешь? Нашли-таки: и дядьку Богдана, и проверили все, что я им рассказывал о себе, — короче, признали своим. Началась моя партизанская страда. Из работника жизнь меня сама перевела в партизана. А война-то идет, идет, проклятая, и немца уже под Москвой притормозили. Хотя была она тогда, как оказалось, практически еще вся впереди.

Определили меня в отряд к подрывникам. Нет, не сразу, — потом, когда хорошо изучили. Я ж, Тима, знаешь, какой был? Не хуже того севастопольского матроса Кошки. На ходу подметки отрывал. И идущий не слышал. Ну, меня наш командир, "дядя Петя", и определил в подрывники. Попервах, конечно, трудно нам было: ничего ж нет, а поезда взрывать надо. Вот и химичили. Правда, толовые шашки со взрывателями нам доставляли. Но одной или двумя шашками много не сделаешь. В лучшем случае, рельсу перебьешь, да и все. А надо взрыв такой силы, чтобы паровоз свалить. Понятно?

Между Ковелем и Сарны есть село — Озерное. Недалеко от этого Озерного — хороший лес, густой. И там у наших до войны находился склад артиллерийских снарядов. Немцы, видимо, не знали про него. Ну, вот. Мы ходили туда добывать тол.

Из отряда на эту работу снаряжали человек 20–25. Каждый из нас — командир-некомандир — берет снаряд на плечи, и несем мы этот смертоносный груз в самую глушь леса. Где-то так километров семь несем. Там у нас бочки металлические и деревянная тара заготовлена. Да, забыл. В отряде командир назначает двух человек головки откручивать снарядные. Это смертельно опасная работа. Чуть-чуть стукнул — все, хана: снаряд взорвался. Работа должна выполняться аккуратно и крайне осторожно.

— А были случаи взрыва?

— Нет, Бог миловал. Я сам несколько раз раскручивал… Ну, приносим снаряды. Отворачиваем головки. Подвешиваем снаряды на крючках в бочках и зажигаем костры. Выплавляем тол. Бочки от огня становятся красными. Тол по лотку стекает в ящики. Когда начинает застывать, туда толовую шашку втыкаем. Без запала. Чтобы она там с основным толом спаялась. Получаются толовые брикеты. Для одного такого брикета надо выплавить тол, примерно, из двух снарядов. Чуть, может, меньше.

Заготовленные брикеты доставляем в отряд. Пока разведка не донесет нам, что ожидается, скажем, прохождение поездов с бронетехникой или живой силой, мы бездействуем. Занимаемся чем-то другим. Железная дорога у нас находилась под постоянным наблюдением. Наши люди сообщали нам постоянно о характере грузов и графике поездов.

Ну, как это делалось зимой в том же сорок первом? Обыкновенно, мы подрывали ночью. Идем на задание отделением. Берем в деревне сани, хозяина с собой берем, но правим мы. Приезжаем в лес, к железной дороге. У нас шнур с собой метров пятьдесят, брикет тола с запалом, все прочее. Нас семь человек. Один остается с хозяином, около лошадей. Два человека идут на закладку мины. Два на стреме, в случае немцы будут идти. И двое на шнуре. Идет состав. Двое берут шнур и бегут в сторону леса. Чтобы выдернуть чеку при приближении паровоза. Взрыв! Мы на сани и хода!

Очень примитивной системой, надо сказать, мы пользовались попервах. Потом мы это дело усовершенствовали. Был у нас майор в отряде. Фамилию его я сейчас уже не помню. То ли грузин, то ли осетин по национальности, не знаю. Но точно помню, что он был с Кавказа. В общем, придумал он устройство, которое работало автоматически, без шнура. Машинка его действовала на электрической батарейке. Контакт выставляли на толщину спички. Мину устанавливали под рельсами и засыпали, чтобы не было видно. Еще раз проверяли контакт и только тогда соединяли концы. Тонкая работа. Под тяжестью паровоза образуется замыкание цепи, получается взрыв. Немцы догадывались об устройстве нашего изобретения. Стали пускать впереди паровоза три-четыре вагона с песком. Ни хрена: вагоны проходят — на паровозе происходит взрыв. Так что, мы эту дорогу, Ковель-Сарны, останавливали не раз. Потом они уже стали пускать впереди поезда солдат, где лесная местность, а за ними шел поезд. Мы начали утыкивать железнодорожное полотно противопехотными трехрожковыми минами. На всякую ихнию хитрость мы отвечали своей хитростью. Притом, я тебе скажу, Тима, люди наши оказывались на голову придумковатей немцев.

— Но как же вы жили зимой? Все-таки лес, и каждый день что-то надо есть.

— Как? Так и жили. Что такое землянка, знаешь? Посередине столб, сволок на нем лежит добротный. Сверху — три наката кругляка, укрытого толстым слоем земли и дерна. Нары послатые… С одной стороны нары, с другой — железная бочка с трубой. Чтобы трошки можно было протопить. Посередине — стол. Но там всегда было тепло, потому что всегда были люди. Если ты не в селе, в лесу зимой ты никуда не денешься, кроме землянки. А подступиться к отряду не так просто. Мы находились от села где-то километрах в двенадцати. Это была местность болотистая и труднопроходимая, с одной только дорогой. Между отрядом и селом была застава, другая — в самом селе. Село имело полосу в пять километров, за которую воспрещено выходить кому бы то ни было. Даже полицейским, если, конечно, те не работали на нас… Ну, а еду мы попервах собирали у крестьян, помогал староста: картошку, крупы, хлеб, сало… Потом мы организовали кухню у себя на базе. И погреба порыли, и соления даже запасали. Партизаны — народ хозяйственный. По крайней мере, голодных не было.

Да-а. Так я провоевал до мая 44-го. За эти два с лишним года мной было пущено под откос восемь эшелонов. Это когда мину ставишь лично ты, взорванный эшелон считается за тобой. И плюс еще девять совместно с отделением. Ты обрати внимание на эту цифру: восемь!

— Это много или мало? — спросил простодушно Нетудыхин.

— Дело не в этом. Дело в том, что за каждый эшелон потом была расплата… Занимались мы, конечно, не только железной дорогой. Подрывали склады, мосты, уничтожали немцев на грунтовых дорогах — в общем, делали все, что могло немцам навредить. Район наших действий охватывал треугольник Камень-Каширский — Ковель — Маневичи. Под Сарными там уже другой отряд орудовал.

Пришли, наконец, наши. Я попытался примкнуть к Армии — не получилось. 25-го мая наша 1-я партизанская бригада — за войну мы разрослись до бригады — под началом подполковника Антона Петровича Брильского была расформирована. А я — отнаряжен в распоряжение отдела кадров УНКВД Волынской области. Отлавливать бандеровцев.

Тут тебе надо кое-что объяснить, потому что в этом деле много темного и путанного. Как я узнал уже потом, в июне 41-го, когда немцы напали на Союз, Степан Бандера провозгласил создание самостийной Украины. Немцы его за это вместе с дружками упекли в концлагерь. Бандеровцы сражались за Украину, хотя для Гитлера они ведь тоже были партизаны. Но в начале войны они пошли служить к немцам — в полицию. И наделали себе беды еще больше: с помощью Зла Добра не делают, как мне говорил на Севере один умный человек. Потом они стали против немцев воевать. Временами случалось, что они помогали и нам. В Мациеве они дважды расколошматили до основания немецкий гарнизон. Громили фрицев в Головинском районе. Но мы никогда не были союзниками в этой борьбе. Наоборот, после прихода наших войск был получен приказ об уничтожении бандеровцев. Началось их отлавливание. И вот я, ни хрена не разбираясь тогда в сути дела, попал в эту катавасию.

Из Луцка меня направили в Ковель — места знакомые и не раз исхоженные в партизанских рейдах. Сейчас вспоминаю и думаю: как я подписался на эту службу? А ведь подписался, куда денешься. Было, да. Бегал с автоматом по волынским лесам и выстреливал бандеровцев так, как немцы выстреливали нас в начале войны. Там же, в Ковеле, встретил свою Анютку. Женился, получил квартиру. И, наверное, еще дальше бы продолжал шастать, если бы не случилось непредвиденное.

Дежурил я на посту во дворе нашего Ковельского отдела. Дело шло к ночи. Привезли из лесу убитых бандеровцев. Обычно, их сгружали во дворе, под стеной здания. Укрывали брезентом. На следующий день тщательно шмонали, фотографировали и увозили на захоронение. Куда именно, я не знаю. У нас была специальная группа, которая этим занималась.

Ночью трупы находились под присмотром часового. Никакого журнала регистрации их или акта приема заведено в этом деле не было. Так: привозят, сбрасывают, как бревна, и точка. Иногда привозят двух-трех. Иногда — целую группу. В основном мужики. Баб я что-то не помню, чтоб попадали.

В то мое злополучное дежурство их нащелкали больше десятка. Выкинули во дворе уже потемну, укрыли от глаз людских, и машина укатила в гараж.

Ночью, часа в два, вижу, под брезентом, с краю, какой-то зашевелился. Неужели жив? Я подошел, приподнял брезент — дядька Богдан смотрел на меня безумными глазами из-под зеленой дерюги. Я остолбенел. Ты представляешь? Правда, за это время, что я его не видел, он сильно постарел. Но это был все же он, мой бывший хозяин.

Что мне делать? Поднимать шум? Вызывать врача? Или пристрелить самому? Но этому человеку я был обязан жизнью и тем, что сейчас вот тут, дубина, живой и невредимый, стоял на посту.

Грудь у него оказалась залита кровью.

Да, задачку мне подкинул Господь.

Дядька Богдан пытался приподняться и сесть. Я помог ему. Мы оба долго молчали. Потом он осмотрелся и тихо сказал как-то по-домашнему: "Видпусты мэнэ, Васыль! У мэнэ тут, за школою, сэстра живэ. Я якось туды дорачкую".

Что я должен был ему ответить? Рачкуйтэ? Отдел находился почти в центре города. Недалеко почта, кинотеатр, по ту сторону забора — школьный двор. Я не был уверен, что он вообще поднимется и сможет как-то передвигаться. Да и сумеет ли он перелезть через забор? Забор, увитый плющом, хоть и был невысокий, — мы размещались в бывшем доме какого-то богатея, — но для раненого — это преграда. А что будет со мной завтра, если досчитаются, что одного бандеровца не хватает? Меня самого поставят к стенке.

Вот в какой переплет я попал, Тима. Долг велит, а совесть мучит. Жалко дядьку. И знаю точно, что он и партизанам помогал.

Прошелся я вдоль забора — тихо, ни единой души поблизости. Только собаки где-то на окраине лают. Спит Ковель. Но двор освещен, весь просматривается, как на ладони. В некоторых кабинетах свет еще горит. Молотилка наша работала практически круглосуточно. Не дай Бог, если кто-то заметит нас — обоим капут. Короче, чувствовал я себя не лучше того карася, что живым жарится на сковородке.

И все-таки я решился. Подошел к дядьке Богдану и сказал, чтобы он потихоньку переползал к забору. Мне надо было выяснить, сможет ли он вообще передвигаться. Смотрю, пополз на четвереньках, и довольно шустро. Такой прыти я от него не ожидал. На что только не способен человек ради жизни.

Долго ему оставаться у освещенного забора было опасно. Я поспешил ему на помощь. С трудом, за ноги, когда он поднялся, перевалил его через забор. Он рухнул на той стороне и громко застонал. Потом надолго затих. Лежит мертвым. Ну, думаю, кончится у забора — мне вообще тогда хана. Когда — нет, некоторое время спустя, смотрю, оклемался и в прямом смысле порачковал через школьную спортивную площадку в темноту ночи. Если в течение часа не будет никакого шума, значит, все удалось. Хожу и молюсь: только бы он не наткнулся на кого-нибудь, только бы добрался до сестры…

Стало светать. Я поправил брезент на трупах бандеровцев, обследовал забор. Плющ подпушил, чтобы у него был естественный вид. А несколько стеблей со следами крови аккуратно удалил. Спрятал себе в карман. И страшно волновался, как пройдет сдача дежурства. Ты знаешь, волновался так, как не волновался даже при закладке мин. Там, на дороге, волнуешься в начале. А потом наступает момент, когда ты ничего не видишь, кроме мины и рельсы. Но помнишь: тебя подстраховывают друзья. Тут я был один. Перед собственной совестью: один решил — один исполнил. Ну, если не считать дядьку Богдана. Стал обдумывать, что мне отвечать на случай, вдруг обнаружат пропажу. Трупы я по счету не принимал. Сколько их там привезли, сказать не могу. Много. Может, десять. Может, больше. Точно не знаю.

Дежурство прошло без происшествий. Утром побежали наши сотруднички. Бегут, бегут в свою контору. Кто с больной головой, а кто, может, уже и опохмелился. Все шло своим чередом.

В восемь ноль-ноль я сдал дежурство и отбыл домой. Но душа ж все равно не спокойна. Анютка уже ушла на работу. Спать я не мог. С часу на час я ждал, что вот-вот за мной явится машина и меня увезут в наши подвалы. Я хорошо знал, как там умеют допрашивать. Только к вечеру я заснул.

На следующий день с видом, как ни в чем не бывало, я вышел на работу. Смотрю, трупов нет, уже увезли. Двор, как обычно, прибран и вымыт. Кажись, пронесло. Слава тебе, Господи!

С месяц, наверное, я жил в постоянном страхе. Дядька Богдан не выходил у меня из головы. Добрался ли он до сестры? Жив или умер и тайно похоронен? Ведь он мог просто изойти кровью. Да мало ли как в такой передряге могла сложиться его участь. Но он как в воду канул и оставался для меня надолго в неизвестности.

Да. Это был 47-й год, тяжелый год. Тогда в Ковель понаехали тучи людей. Был же голод, и народ двинулся по стране в поисках куска хлеба. Но я-то не голодал. Я был сыт. Со мной другое происходило: не мог я больше стрелять в бандеровцев. Служба моя мне стала в тягость. Вот какой перелом наступил во мне после истории с дядькой Богданом. Одно дело были немцы — враги! Пришли нас покорить. Все ясно. А тут же свои, братья-славяне, — мудаки, блядь! Как же так?.. Нет, что-то тут было не то, перевернуто все как-то. Словом, подал я рапорт об увольнении. Говорю, старики, мол, слабы и зовут нас с Анюткой к себе. Начальство сразу ни в какую — тогда было трудно из органов уйти, — но потом отпустили. Собрали мы свои манатки и подались сюда, в Победоносное. Да, характеристику мне дали — Сатана лучшую не даст. Ну-ну. Чтобы я, значит, определился в родственные органы по месту нового местожительства. Нет, братцы, точка. Завязал я охоту на зайцев. Бумагу эту я засунул подальше в сундук и по приезду пошел на курсы механизаторов.

Все как будто было нормально. Анютка вскоре пацанов принесла, дом перестроили… Аж до 50-го года жил спокойно. Уже и про дядьку Богдана я забыл. Когда осенью приезжают на "бобике" два кадра за мной из района. Я их как увидел возле дома, когда они выходили из машины, сразу вычислил. Значит, где-то дядька Богдан все же всплыл… И завертелось-закрутилось колесо: допросы, опознания, очные ставки… Вот так, Тима. Так катастрофически закончилась моя свободная жизнь. Начались странствия по тюрьмам и лагерям. До самой осени 55-го. Вот где тяжело было выжить. Это тебе не немцы, а наша сволота. Но это уже новый роман. Я расскажу тебе его как-нибудь в другой раз. А то поперепутается у тебя все в голове…

— Один момент, — сказал заинтригованный Нетудыхин. — Так дядька Богдан остался жив?

— Конечно!

— А как же его обнаружили?

— Тима! Хоть и велика Россия, а запрятаться в ней очень трудно. Разве что залезть куда-нибудь в горы и сидеть там, не высовываясь. А он, когда вычухался и окреп, подался на Кубань. Работал там, жил под чужой фамилией, пока им не заинтересовались.

— И раскололся?

— Боже упаси! Дядька Богдан оказался стойким мужиком. Колонулась сестра его. Знаешь, баба. Закрутили ее. Ну, а меня им было найти проще простого. Мы потом, на Вычегде, встретились с ним. Земля маленькая, Тима. А мы, негодники и пачкуны, все воюем на ней. Поговорили от души. Все в подробностях выяснили. Он мне еще носки вязаные подарил. Ему дали десять, мне — восемь, с учетом моих заслуг перед Родиной.

На суде, когда зашел разговор о моих партизанских делах, судья поинтересовался, сколько я лично составов пустил под откос. Я без преувеличения ответил. А когда объявили приговор, я его спросил: "Это что, по году за эшелон получается?!!" Наград, конечно, меня всех лишили. Ну, да хрен с ними, с этими железяками. Тут другой вопрос: кто мне может сегодня грамотно ответить, — кто же я такой на самом деле, партизан или изменник Родины? Ведь под амнистию я-то попал, но не реабилитирован. По-моему, партизан. Потому что вот живу я тут, в Победоносном, и все-таки продолжаю партизанить, чтобы удержаться на плаву… Давай сигаретку свою. Что-то у нас рыба сегодня ни хрена не ловится.

Рыба, действительно, ловилась плохо, несмотря на всю предшествующую подготовку. Все же часам к десяти им удалось с четырех удочек снять около десятка карасей. А потом клев совсем пропал. Началась жара. Они свернулись.

Завтракали они в тени зеленого навеса во дворе дома. Василий Акимович, распаленный воспоминаниями о прошлом, демонстративно выставил на стол бутылку самогона. Нетудыхин сказал:

— Духота, нельзя в такую жару пить.

— А мы по махонькой, — сказал Василий Акимович. — Сколько той жизни, Тима! Пить в жару нельзя, курить — вообще нельзя, куда не повернись — везде нельзя. На хрена тогда жить? Все равно проживешь ровно столько, сколько отпустил тебе Господь. Поэтому дыши свободно. Садись.

— Русская душа не знает меры.

— Ну, может быть, она потому и русская, что не знает меры. Знала бы, была бы душой уже кого-то другого.

Нетудыхин с любопытством посмотрел на Василия Акимовича. За сегодняшнее утро этот ершистый мужичонка очень вырос в его глазах. Он не так-то был прост, как казался на первый взгляд.

— Давай, — сказал Василий Акимович, поднимая стакан. — За тех, кто не вернулся! Пусть земля им будет вечным покоем!

Выпили, крякнули, закусили. Заговорили о причинах пережитой войны. Василий Акимович объявил ее главным виновником Гитлера. Это он, фюрер, своими безумными речами, внушил немцам, что они должны верховодить над миром.

С таким мнением Нетудыхин сталкивался уже не первый раз. Тут либо хорошо поработала пропаганда того времени, либо простота суждения была для многих более предпочтительнее, чем серьезное осмысление. Хотя, несомненно, была доля истины и в таком толковании. Гитлер, действительно, сыграл в прошлой войне самую зловещую роль. И все же, почему столь прославленный немецкий разум с такой поразительной легкостью вдруг уступил свои позиции самым разнузданным сатанинским инстинктам? Как Гитлеру удалось в столь короткий срок оболванить такой рассудительный народ, как немцы? Чем был занят мир, что позволил отдельному человеку ввергнуть людей в кровавую бойню? Наконец, — для Нетудыхина это было особенно важно, — на какой такой социально-психологической почве произрастает мания персонального величия и формируется у отдельного этноса комплекс национальной исключительности? Не потому ли это все происходит, что мы отдельному человеку вручаем столько власти, сколько не имеет над нами даже сам Бог?

Однако Нетудыхин не стал разубеждать Василия Акимовича. Корень Зла многосложен, а выяснение причин войны требовало знаний конкретных исторических реалий и беспристрастного их анализа.

Вечером, записывая кратко услышанную одиссею, Нетудыхин вдруг подумал, что, окажись он ровесником Василия Акимовича, ему вполне была бы уготована аналогичная судьба. Жизнь его протекала бы в той событийно-исторической канве, в которой реализовался Василий Акимович. Может быть, Нетудыхин был бы более или менее удачлив — неважно. Однако этому поколению Провидением уже была заготовлена война как стержневое событие его жизни. Потом, после войны и от нее, оно станет вести отсчет времени в оба конца своего существования. Все будет освещено трагическим отблеском этого события. И оно основательно изувечит биографию Нетудыхина, которая при мирной жизни могла быть совершенна иной. Хотя Тимофей Сергеевич все же думал, что его поколению приготовлен свой ряд событий. Но тоже начиненный Злом, как заминированное поле взрывчаткой.

Ночью к нему опять заявился Сатана. Стучал в окно, держа в руках горящую керосиновую лампу, и жестами вызывал во двор на разговор. Паскудное рыло его улыбалось, он приплясывал и был как будто бы навеселе.

— Изыйди! Изыйди, сволочь! — кричал Нетудыхин. Он пытался наложить крест на Сатану, но рука ему не повиновалась.

Когда он проснулся, над ним стоял Василий Акимович.

— Что ты кричишь, Тима? Что с тобой? Ты не заболел?

— Сон дикий приснился, — сказал Нетудыхин, сам еще не вполне осознавая, был ли это сон или явь.

Потом, успокоившись, он долго смотрел на черный проем окна.

"Мразь! — думал Тимофей Сергеевич. — Опять что-то затевает".

В углу светлицы, наискосок от дивана, на котором Нетудыхин спал, висела деревянная икона святого Николая Чудотворца. Нетудыхин перекрестился на нее и, повернувшись к стене, попытался заснуть. Не получалось, сон не шел к нему. Он все кружил вокруг тяжбы с Сатаной. Как этого мерзавца переиграть? В какой-то момент Нетудыхин был уже почти на грани открытия ключа, но не додумал, проскользнул мимо.

Проснулся он утром с ощущением надвигающейся беды. "Надо ехать, сегодня же. Там что-то произошло, что-то случилось".

Объявил о своем решении Василию Акимовичу. Тот запротестовал. Куда ему торопиться? Ему что тут, не нравится? Отпуск еще весь впереди. А рыба — ну, это дело такое: сегодня не клюет, завтра сама на голый крючок цепляется.

Василий Акимович уговорил его не торопиться с отъездом.

— В воскресенье автобус ходит переполненный. Людей — как селедки в бочке. А понедельник — не годится: тяжелый день. Поедешь послезавтра, если тебе так припекло, — недовольный сказал он.

Но тревога не покидала Нетудыхина. Он собрал все написанное им в Победоносном и, сложив в отдельную папку, сдал ее на хранение Василию Акимовичу.

— Пусть полежит тут. Приеду как-то — заберу, — сказал он. — Я надеюсь, бумаги мои никуда не денутся.

— О чем разговор, Тима! У меня, как в швейцарском банке, — заверил его Василий Акимович. Он бережно принял от Нетудыхина папку и унес ее в соседнюю комнату.

Во вторник утром, позавтракав и выпив по настоянию хозяина на "коня", они двинулись мотоциклом в Покровское.

Грустно было расставаться с Василием Акимовичем. Вся его немудреная жизнь казалась Нетудыхину торжеством несправедливости и абсурда. И безысходней всего осознавалось то, что никакой надежды на ее изменение в ближайшем будущем пока не предвиделось.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. И Д О Л.

Глава 19.

Приехали…

Брали его на автовокзале.

Он сошел с автобуса и сразу же попал в привокзальную сутолоку. Было около де-сяти утра. Ощутимо пригревало солнце. У пивного ларька толпились мужики.

Вспомнив о своей рыбе, Тимофей Сергеевич прошел к ларьку и занял очередь. Вообще-то, Нетудыхин не относился к любителям пива. Но в предчувствии надвигаю-щейся жары ему почему-то захотелось пива.

Подошла его очередь. Он получил бокал и, повернувшись, вдруг увидел своего институтского знакомого.

— Рамон! — удивился он. — Какими путями?.. Послушай, дорогуша, — обратил-ся он к продавщице, — еще один бокал, будь добра.

И с двумя бокалами, рюкзаком за плечами и удочками под мышкой он пошел Ра-мону навстречу. Тот улыбался.

— Я тебя приветствую в наших краях! — сказал Нетудыхин, останавливаясь возле свободного столика. Он поставил бокалы, и они пожали друг другу руки.

— Почему в наших? — сказал Рамон. — Я живу здесь уже третий год.

— Ну?!

— Да.

— Вот это да! Как же это мы с тобой до сих пор не встретились?

— Не пришлось, — ответил Рамон. — Воля судьбы…

Нетудыхин пододвинул к нему бокал и полез в рюкзак.

— Один момент, — сказал Тимофей Сергеевич. — У меня вобла вяленая есть.

Здесь нужно сделать отступление и вернуть читателя ко временам минувшим.

Познакомились они в институте. Хотя учились в разных группах и даже на разных отделениях: Нетудыхин — на вечернем, Рамон — на заочном. На экзаменационных сес-сиях эти потоки иногда объединялись. Они слушали вместе лекции, вместе сдавали экза-мены. А по завершении сессии, обычно, шли обмывать ее в какое-нибудь питейное заве-дение. Собственно на одном таком обмывоне Нетудыхин и сблизился с Рамоном.

У этого парня была не совсем обычная судьба. Родился он в Испании. Отец его, после прихода Франко к власти, вынужден был бежать сюда, в Союз, где и осел оконча-тельно. По облику своему и манерам Рамон-младший воспринимался совершенно рус-ским человеком. Русоволос и слегка курчав, внешне похож на Есенина, парень хват, лю-бил он выпить, приволокнуться за женщинами, ценил юмор и, в общем, слыл человеком неунывающим и компанейским. Но, может быть, этот образ "своего парня" служил ему всего лишь маской. В тоталитарных системах истинное лицо человека всегда скрыто. А он даже имя собственное переиначил: представлялся Стасом, в то время, как на самом деле, по паспорту, именовался Вячеславом, точнее — Вячеславом Моисеевичем. Хотя вполне возможно, что было это сделано скорее всего по соображениям благозвучия, а не защиты ради. Две буквы "с", окольцовывая слово, придавали имени некую орфоэпиче-скую завершенность и репрезентативность: Стас.

Как студент глубокими знаниями он не блистал, числился в середнячках. Когда Нетудыхин спросил его как-то, зачем ему филологическое образование, Рамон ответил:

— В моей шараге, где я пашу, все должны иметь высшее образование. Безразлич-но какое, но высшее. Иначе вытурят.

Шарагой оказался Комитет госбезопасности… Теперь они стояли за металличе-ским столиком и пили пиво.

Разговор шел о том, у кого как сложилась жизнь после окончания института.

Нетудыхин о себе сообщил очень кратко: учительствует. Рамона повысили в зва-нии, перевели работать сюда. Женился он наконец-то, получил квартиру, пока один ре-бенок — пацан.

— Вообще-то, — сказал Рамон, — такую встречу надо бы отметить по-другому. Предлагаю взять мотор и махнуть ко мне домой. У меня в холодильнике найдется кое-что покрепче.

Нетудыхин колебнулся. Но что-то его удержало, — может быть, даже рюкзак с удочками: таскать с собой по городу.

— Мы же одной бутылкой точно не обойдемся, — сказал он, улыбаясь. — Полу-чится лишка. Нет, Стас, у нас еще будет время. Я рад, что мы встретились. При случае мы это дело обязательно обмоем.

Не знал Тимофей Сергеевич, что своим отказом он зачеркивает более спокойный вариант ареста.

Допивали пиво.

— Может, еще по бокальчику опрокинем? — предложил Нетудыхин.

— Нет, не хочу. Что-то это пойло мешанкой отдает, — ответил Рамон.

— А я возьму. Тут при повторе дают вне очереди.

Он осушил бокал до дна и пошел к ларьку за вторым. Это уже совсем не было предусмотрено сценарием ареста. Здесь его люди ждут-не дождутся, а ему, видите ли, пивом захотелось побаловаться. Безобразие. И мою волю как автора он игнорировал: я для него, даю слово, планировал только один бокал. Ну что ж, придется подождать, раз так дело поворачивается. Пусть пьет, пьяндыга ненасытный. Может, это его последнее пиво на свободе…

Стоя на повтор, — впереди его был еще клиент — Нетудыхин заметил в отраже-нии витрины, как к Рамону подошел какой-то мужик и что-то ему сказал. Тимофей Сер-геевич подумал… Нет, не подумал, — в нем шевельнулось то тревожное чувство надви-гающейся беды, которое он испытывал накануне своего отъезда. Мельком шевельнулось, на какую-то долю секунды. Но Нетудыхин достаточно осознанно его зафиксировал. "Дурной признак — сразу же по приезду встретить на своем пути кагэбиста", — теперь уже вполне определенно подумал Тимофей Сергеевич.

Вместо одного бокала он прикупил еще и второй — для Рамона.

— Да на хрена ты взял эту муляку? — запротестовал Стас. — Я тебе предлагаю: берем мотор и покатили ко мне.

— Счас, — невозмутимо сказал Нетудыхин. — Еще по бокальчику возьмем и по-топим.

— Ты что, лопнуть надумал?

— Почему лопнуть?

Рамон попадал в совершенно непредвиденную ситуацию. Но чтобы как-то упро-стить ее, он взял принесенный бокал и стал с неохотой его осиливать, налегая больше на рыбу.

Постепенно пиво прикончили.

— Ну что, еще?

— Нет, все. Погнали.

— Что-то я тебя совсем не узнаю, Стас, — сказал Нетудыхин. — Это на тебя не похоже.

Они все же закруглились и медленно стали продвигаться через толчею к стоянке такси.

— Нет, Стас, не поеду я, — сказал Нетудыхин. — Отправлюсь я сейчас домой и занырну в холодную ванну. А потом бабахнусь спать.

Вышли к выездной дороге автовокзала и остановились. Неслышно подкатила к ним "Волга".

— Несерьезный ты совершенно, Тим, — сказал Рамон. Он открыл заднюю дверь машины и, держа Нетудыхина за локоть левой руки, предложил: — Садись.

Нетудыхин понял: "Арест!".

— Нет уж, я как-нибудь пешочком дотепаю до трамвая, — сказал он.

Но тут, словно из-под земли, справа возник еще некто. И жестко взял Нетудыхина за другую руку. Вдвоем они толкнули Тимофея Сергеевича на заднее сиденье: слетел на асфальт рюкзак, упали удочки. Рюкзак подняли и бросили на переднее сиденье, удочки остались на дороге.

Вся эта сцена происходила на глазах пассажиров и кучки таксистов, собравшихся на своей площадке на утренний треп.

— Удочки, сволочи! — заорал Нетудыхин во всю глотку. — Удочки заберите!

Кое-как разместили удочки в салоне. Сжимая его с двух сторон и держа за руки, выехали с автовокзала.

Сердце Нетудыхина стучало, как у заарканенного зверя. А тут еще справа, напар-ник Рамона, заламывал ему до боли кисть.

— Не ломай руку, падла! — сказал Нетудыхин. — Я тебе не тренировочный сна-ряд! — И вдруг разъяренно зарычал и грозно клацнул зубами ему прямо в лицо. Тот от испуга шарахнулся. — Не дави — откушу нос!

— Успокойся! — сказал Рамон.

— А ты молчи, собутыльничек! Никогда не предполагал, что ты меня будешь аре-стовывать.

Мусора они были для него поганые. Мусора, а не блюстители безопасности рос-сийской. И в нем заработал тот агрессивный пацан, которым он был в пятидесятые годы.

Ехали по центральной улице города. В голове Тимофея Сергеевича мучительно пульсировал один вопрос: "За что?" Просто так ведь эти молодцы не берут. Значит, предъявят обвинение. Неужели рукописи каким-то образом попали к ним?

По ходу движения машины он понял, что его везут в управление КГБ. Он знал эту сумрачную хату, замкнутую в каре. Иногда ему случалось проходить мимо нее. Глядя на зарешеченные окна, он с удивлением спрашивал себя, чем могут люди заниматься в та-ком большом здании? А ведь они чем-то там занимались конкретно. И этот факт всегда его поражал: это же надо, сколько в стране еще ненадежных граждан, что приходится государству содержать целую армию надсмотрщиков за ними. Но это была только види-мая часть айсберга…

У дежурного на центральном входе почему-то не оказалось на имя Нетудыхина пропуска. Прокол. Пришлось тому, которому Тимофей Сергеевич грозился откусить нос, бежать наверх.

В большом полукруглом вестибюле с бюстом Дзержинского и дежурным, читав-шим газету, они остались с Рамоном наедине.

Молчали. Отчаяние волнами накатывало на Тимофея Сергеевича. Почему-то вспомнился заяц в утреннем лесу. "Если эта скотина, — думал Нетудыхин о Сатане, — исхитрилась все же как-то разузнать, где находятся рукописи, мне хана".

— Может, ты все-таки объяснишь, почему меня забрали? — спросил Нетудыхин своего бывшего приятеля.

— Да я толком и сам не знаю, — ответил тихо Рамон. — Мне показали твою фо-тографию. "Знаешь этого человека?" — "3наю, конечно". — "Поедешь с Карповым встречать его на автовокзале." Кстати, на фотографии ты снят голым.

— Как голым?! Да ты что? — удивился Нетудыхин.

— По пояс.

— А на каком фоне?

— Фон убран. Но есть одна деталь: ты в темных очках. По-моему, снимок сделан где-то на пляже… А вообще, ты мне извини, конечно, за такую встречу, Тим. Служба, понимаешь…

— Пошел ты на хрен, Стас! — со злостью сказал Нетудыхин. — Я был о тебе дру-гого мнения. Твоего отца преследовал Франко. Теперь ты сам превратился в преследова-теля: ты служишь тому же Злу, только в другой упаковке. Памятуя опыт отца, мог бы во-обще не лезть в эту позорную организацию.

— Да, конечно, когда-то мог бы. Но не сегодня. Однажды запущенную машину остановить трудно… — Помолчали. Потом Рамон все также тихо произнес: — Я тебе вот что скажу, пока нет Карпова: вокруг тебя происходят странные вещи.

— В каком смысле странные?

— В прямом. Алогичные совершенно. Управление стоит на ушах…

На лестничном марше показался именуемый Карповым. Он вручил дежурному пропуск и пригласил жестом Нетудыхина последовать наверх.

Стали подниматься: впереди — Карпов, постоянно оглядывавшийся; за ним — Нетудыхин со своими манатками; заключающий — Рамон.

На третьем этаже свернули налево. Узкий малоосвещенный коридор показался Нетудыхину нереально длинным. По обеим сторонам его размещались кабинеты. Тимо-фей Сергеевич бросил на пол рюкзак и оперся на удочки.

— Перекур, — сказал он.

— Не останавливаться! — потребовал Карпов.

— Тогда тащи рюкзак сам, — сказал Нетудыхин.

— Не разговаривать! — приказал Карпов.

— И не дышать! — дополнил Нетудыхин.

— Да ладно, — сказал Рамон, беря рюкзак, — пошли.

Двинулись дальше. Наконец, у одного из кабинетов, остановились. Но тут и я по-ставлю точку. Потому что там, на той стороне двери, сидя за просмотром материалов по Нетудыхину, их ждал человек, в обществе которого Тимофею Сергеевичу предстояло провести немало мучительный часов. А мне, начиная рассказ о допросе, надо быть объ-ективным, чтобы не погрешить против Дике.1. Звали этого человека Иваном Ивановичем Зуевым.

Рамон не преувеличивал: вокруг Нетудыхина действительно происходили вещи совершенно невероятные. Но невероятные с точки зрения здравого смысла. А жизнь, как известно, зиждется не только на здравом смысле.

Зуев, которому поручили вести "Портретное дело", — так в управлении окрестили на ходу эту скандальную историю — чувствовал себя в крайней растерянности. Прора-ботавший в органах более двух десятков лет, Иван Иванович ни с чем подобным в своей практике не сталкивался. Нет, не то чтобы этого типа Нетудыхина посадить было не за что. Для посадки материала поднакопилось вполне достаточно. Однако последний фор-тель Нетудыхина не вписывался ни в какие уголовные кодексы и вместе с тем являлся фактом вопиющего попрания достоинства всеми уважаемого государственного человека.

В поле зрения КГБ Нетудыхин попал около двух лет тому назад. Неизвестный информатор сообщал, что учитель Нетудыхин Тимофей Сергеевич провоцирует в школе разговоры о свободе слова в СССР. Он открыто защищает отщепенцев Синявского и Да-ниэля — как раз тогда в Москве вершился над ними суд, — называя их дословно "нашей совестью".

Разумеется, подобный тип интеллигенции был хорошо знаком Зуеву. Технология допросов этих защитников и ворчунов была у Ивана Ивановича доскональна обкатана. Обычно, если их хорошо попристращаешь, они поджимают хвост, а иные без особого труда соглашаются на осведомительство.

1Дике — богиня справедливости у древних греков.

Далее информатор докладывал, что в кругу своих товарищей и коллег Нетудыхин распространяет откровенно скабрезные анекдоты о вождях и выдающихся деятелях на-шей страны. Приводился пересказ анекдотов. Есть вообще подозрение, что Нетудыхин не только популяризует анекдоты, но и сам же их сочиняет.

Заканчивалась бумага патетическим возмущением по поводу того, как это наша печать может издавать таких, с позволения сказать, горе-поэтов как Нетудыхин.

Следующая информация была более существенной. Тут явно обнаруживался кри-минал. Этой весной, когда она стала известна в управлении, Иван Иванович предлагал возбудить по ней уголовное дело. Однако руководство его не поддержало по двум при-чинам: во-первых, антисоветский рассказ Нетудыхина, прочитанный осведомителю пря-мо с листа, находился еще в необработанном виде; во-вторых, управлению, видимо, не хотелось рисковать своим ценным окололитературным осведомителем, по чьей инфор-мации был уже оприходован в КГБ не один инакомыслящий. Ждали, что опус вот-вот пойдет по рукам в читку… "И вот дождались, долбодолбы! А надо было брать этого "портретиста", не менжуясь, еще тогда", — злился Иван Иванович. Зуев с огорчением подумал о том, что он не проявил должной принципиальности и не настоял на своем. Но кто знал, кто знал, что все это обернется так ошарашивающе.

Дальше шли копия автобиографии из личного дела Тимофея Сергеевича, справка о судимостях Нетудыхина. Непонятно было Зуеву, как этот бывший уголовник умудрил-ся получить высшее образование. Хотя, памятуя собственное детдомовское прошлое, Иван Иванович мог бы и не удивляться. Но он считал себя исключением, исключением из тысяч людей. А то, что Тимофей Сергеевич пропагандировал и разделял взгляды дис-сидентов, представлялось Зуеву хамской неблагодарностью Нетудыхина по отношению к советской власти. Ведь ни в какой другой стране этому бывшему беспризорнику ничего подобного не светило. И тут Иван Иванович был, конечно, абсолютно прав. Факт суди-мостей однако в автобиографии упомянут не был.

"Надо бы запросить копии его приговоров, — подумал Зуев, читая номера статей УК, по которым ранее был осужден Нетудыхин. — Очень важно знать, за что конкретно он сидел. Подробности преступления всегда несут на себе отпечаток личности преступ-ника. А он, по-видимому, гусь свободолюбивый и дерзкий, раз бежал из таких дальних мест".

В конце был приобщен к делу тощенький сборник стихотворений Нетудыхина "Ветры перепутья". Зуев не любил ни перепутий, ни ветров. Всякая неопределенность ему претила. Он чувствовал себя путником прямой дороги. А эти расплывчатые поэтиче-ские метафоры, по его мнению, только затуманивали перспективу и усложняли человеку жизнь. Но нельзя сказать, чтобы Иван Иванович был уж совсем глух к поэзии. Ему, к примеру, нравились стихи Маяковского. Особенно этот… как его?.. Марш, где "Левой! Левой! Левой!" И когда ему как-то один из подследственных прочитал Маяковкого ран-него, Зуев не поверил своим ушам. Даже пошел в библиотеку управления и навел справ-ки. Оказалось, ранний Маяковский — поэт богоборческого самоутверждения себя как творческой личности и… любви. Это до такой степени шокировало Зуева, что он вообще стал относиться ко всяким поэтическим писакам с подозрением. Раз уж сам Маяковский опустился до любовной истерики, то что говорить о других?

Книжку Нетудыхина Зуев медленно перелистал. Некоторые стихи прочел. Были они все какие-то грустные, мрачноватые, и общая тональность их Зуеву не понравилась. Самокопание, одним словом. Русский человек любит выставить свою душу напоказ и поплакаться перед другими. К сожалению, в суждении Зуева была доля истины. Однако "плаканье" вообще есть свойство определенного вида поэзии. И не только русской.

Эти стихи можно было печатать. Но можно было и не печатать. В них ничего не было ни советского, ни антисоветского. А такое творчество интереса для Зуева не пред-ставляло.

Некоторые строчки в стихах были подчеркнуты красным карандашом. Кое-где на полях сборника стояли вопросительные знаки.

Красным карандашом в управлении пользовался Федор Васильевич Зарудный. Первый зам. Но что этот старый чекист криминального унюхал в строчках Нетудыхина, против которых поставил вопросы, Зуев при всем своем усердии так и не уловил.

Материалы дела, кстати, Иван Иванович просматривал уже не первый раз. Нутром он чувствовал, что между сегоднешним портретным инцидентом и остальными фактами существует внутренняя связь. И там и здесь речь шла о Ленине. Во всех случаях отноше-ние Нетудыхина к вождю было, по меньшей мере, эпатирующим, если не сказать точнее. Но отношение ведь к делу не подошьешь. Нужны были конкретные факты. Текст же рас-сказа в деле отсутствовал. С портретом получалась вообще какая-то чертовщина. И Зуев нервничал. "Сволочь! Сволочь неблагодарная в этом бляденыше сидит!" — ругался он, не зная еще твердо, с какого конца к Нетудыхину подступиться.

Дверь вдруг без стука отворилась и в кабинет ввели виновника зуевских терзаний.

Иван Иванович убрал бумаги в стол.

Глава 20.

У Фантомаса.

Рамон бросил рюкзак в угол возле дверей. Нетудыхин поставил рядом удочки и без приглашения сел на один из стульев. Такое нахальство несколько удивило Ивана Ивановича.

Кабинет Зуева представлял собой типовое помещение для подобных учреждений. Два письменных стола располагались в нем, сейф, ряд стульев для посетителей.

За спиной Зуева висел портрет Дзержинского, на противоположной стороне — репродуктор. На столе Ивана Ивановича, справа от него, лежала стопка книг.

Из-за вытертой на полах краски комната производила впечатление некоторой за-шарпанности и казенной неухоженности.

Доставив Нетудыхина Зуеву, Карпов и Рамон ушли. В кабинете зависла неопреде-ленная тишина. Оба молчали, поглядывая друг на друга. Зуева удивила поразительная схожесть Нетудыхина со своим портретом. А перед Тимофеем Сергеевичем сидел здоро-венный мужик, на правой руке которого, от кисти к локтю, было выколото крупными ла-тинскими буквами: Фантомас. Клетчатая рубашка с короткими рукавами плотно облега-ла его крепкую грудь. Татуировка, по всему видимому, наносилась еще в детстве. С го-дами, разрастаясь, буквы ее перекосились и расползлись. Теперь она смотрелась, как ко-рявая надпись на старом дереве.

"Вот это типаж, — невольно подумал Тимофей Сергеевич. — Напиши — не пове-рят, скажут, утрирует. Надо же, попасть в руки к самому Фантомасу!".

Меж тем, на самом деле, крестьянское лицо Зуева было свободно скроенным и без всякой злобы. Только излишняя бледность выдавала в нем кабинетного работника.

Иван Иванович уловил ухмылку Нетудыхина, когда тот заметил татуировку. Это Зуева несколько задело. На такую ухмылку он натыкался не раз, и всегда она его раздра-жала. Но что они знали о его жизни? Что они могли ей противопоставитъ? Сумбур своих взбаламученных душ?..

Зуев представился, назвав свое полное имя, должность и звание. Так он всегда на-чинал.

Нетудыхин молчал. Тимофей Сергеевич еще не вполне освоился со своим новым положением и потому решил придерживаться старого и проверенного правила: отвечать на вопросы следователя как можно короче и по существу.

Заметно было, что и Зуев нервничал. Он достал из письменного стола нераспеча-танную пачку "Беломора" и закурил.

— Ну что, рыбачок? — сказал Зуев. — Поскольку ты, как мне известно, человек бывалый, то должен знать, что так просто мы людей не арестовываем. — Пролетарское "ты" покоробило Тимофея Сергеевича, но он воздержался. — У нас имеются достовер-ные сведенья о том, что ты ведешь тихую, но тем не менее явную антисоветскую пропа-ганду. Поэтому будет для тебя лучше, если в своих грехах ты сознаешься сам. Это упро-стит допрос и учтется при определении тебе срока судом. Замыкаться я не советую. — И замолчал, выжидая, что ответит Нетудыхин.

— О каком вообще допросе может идти речь? — сказал Тимофей Сергеевич. — Сейчас, в данную минуту, я не могу быть допрошен.

— Это почему же?! — удивился Зуев.

— Я пьян, нахожусь под допингом. Прошу вызвать врача для освидетельствова-ния моего состояния.

— Куда там пьян! На стуле не держишься, — сказал Зуев. — Скока ты выпил?

— Стакан самогона и две кружки пива.

— Ну.

— Что ну? Этого достаточно, чтобы на завтра я не помнил своих сегодняшних по-казаний.

— Не начинай варить воду, Нетудыхин, — предупредил Зуев. — Стакан самогона и две кружки пива — для русского человека только разминка. Ты ж думай, кому гово-ришь. Это как раз то состояние, когда мир начинает розоветь.

— Для меня он сегодня начал чернеть.

— Ну, ты сам виноват.

— Потом, — сказал Нетудыхин, — я хочу видеть ордер на мой арест. И услышать конкретные антисоветские факты, в которых вы меня обвиняете.

— Будет тебе ордер, будет, — сказал Зуев. — За этим дело не станет. Не торопись. А то ты еще потребуешь и обвинительное заключение сразу положить перед тобой.

— Это было бы лучшим вариантом.

— Нет, Тимофей Сергеевич, ты сам все расскажешь, сам покаешься. А мы это де-ло соответственно учтем.

— Мне не в чем каяться. Я живу, работаю, учу детей русскому языку и литерату-ре.

— Ах, если бы это было так, если бы так! Ты бы не сидел здесь сейчас передо мной. Не надо, Тимофей Сергеевич, не строй из себя невинность. Анекдоты травишь?

— Какие анекдоты?

— Антисоветские.

Нетудыхин вдруг обнаружил, что Зуев уже втянул его в допрос.

— Пока вы не предъявите мне ордер, я отвечать не буду. Ваша должность и зва-ние еще не дают вам права меня здесь допрашивать. Без ордера наш разговор превраща-ется в частную беседу, — категорически заявил Нетудыхин и замолчал.

— Ты смотри, какой ты прыткий! — сказал Зуев, закуривая. — А анекдотики ты все-таки травишь. Про Ленина. Про Чапаева. Про Брежнева. Это нами точно установле-но. И придется тебе, голубчик, отвечать за подрыв авторитета наших выдающихся деяте-лей. Статья 70. Антисоветская агитация и пропаганда. Срок до семи лет. Плюс ссылка от двух до пяти. Итого — двенадцать. Может, ознакомишься подробней с законом? На, по-смотри, — предложил Зуев, беря со стола томик УК и протягивая его Нетудыхину.

— Нет такой необходимости, — сказал Тимофей Сергеевич.

— Зря упорствуешь, — отвечал Зуев. — Я же тебе говорю: невинных людей мы не беспокоим. Те времена прошли, когда сюда попадали невинные. Потому предлагаю строить отношения на добровольном признании. Ты рассказываешь — я записываю. Со-гласовываем текст протокола вместе.

— Я пьян и хочу есть! — сказал Нетудыхин. — Позовите сюда Рамона. Пусть сходит в магазин и принесет мне что-нибудь пожрать. У меня болит желудок. Ни на ка-кие вопросы я больше отвечать не буду!

Зуев задумался. Думал долго. Потом поднял трубку и позвонил Рамону.

— Кореш твой тут умирает… От чего, от чего — от голода. Зайди ко мне.

Явился Рамон.

— Вы что там с ним на вокзале, самогон глушили, что ли? — спросил его Зуев.

— Какой самогон? — ответил слегка оторопевший Стас. — Выпили по паребока-лов пива.

— Значит, он с этим партизаном на дорогу расхилял бутылку, — сказал Зуев. Он говорил это так, словно Нетудыхин отсутствовал в кабинете. — Плохо человеку: сильно болит желудок. И есть хочется. Сходи купи ему что-нибудь перекусить.

Нетудыхина поразила осведомленность о Василии Акимовиче. Тимофей Сергее-вич заказал Рамону граммов триста колбасы, если будет, бутылку молока и пресную бул-ку.

— Не будет булки — половинку хлеба.

Когда Рамон ушел, Иван Иванович, глядя Нетудыхину в лицо, сказал:

— Желудок у тебя не болит, Тимофей Сергеевич. Обманываешь. Нехорошо.

— Зачем мне обманывать? — сказал Нетудыхин. — Болит. Я перед отпуском поч-ти месяц лежал с язвой желудка в больнице.

— Болит на второй день после выпивки. Я сам страдаю этим делом. Не понимаю, зачем ты волынишь? Все равно ведь придется раскалываться. Анекдоты ты травишь.

— Можно подумать, что вы их не травите, — сказал Нетудыхин.

— Травим, бывает. Особенно за рюмкой. Но не антисоветские.

— Так в определенном смысле всякий анекдот можно объявить антисоветским. Даже из постельной серии: их герои тоже советские граждане. Получается навет. По ана-логичному поводу Гоголь говорил, что в России вообще нельзя смеяться, так как каждый принимает смех на свой счет.

— Ну, Тимофей Сергеевич, Ленин — не каждый. Ленин — человек исключитель-ный. Помнишь, у Маяковского: "Мы говорим Ленин…".

— Не надо! — запротестовал Нетудыхин. — Это поэтическое видение лично Маяковского.

— Вот-вот, видишь, какой душок из тебя попер. А ты утверждаешь, что не расска-зываешь анекдоты.

— Я не люблю заезженных цитат. Процитируйте еще "Стихи о советском паспор-те".

— А чего — настоящие стихи. Высокогражданские. Если бы ты написал такие, я бы гордился знакомством с тобой. А у тебя они все какие-то мутные, как пивная брага.

— Ну, какие есть. У меня другое мировосприятие. Я далек от Маяковского, — от-вечал Нетудыхин.

— Да, это верно. Поэтому в твоих анекдотах Ленин и выглядит онанистом.

— Не знаю такого анекдота.

— Знаешь, Тимофей Сергеевич. И не раз рассказывал его. Ночь. Смольный. Со-вершается революция. С одной стороны коридора идет Ленин, с другой — Дзержинский. Уже почти разминулись. "Феликс Эдмундович! — окликает Дзержинского Ленин. — Вы на каторге онанизмом не занимались?" — "Ну, что вы, Владимир Ильич?" — "Напрасно, батенька! Увлекательнейшая, я вам скажу, вещь!" И разошлись… Это твой анекдот, Ти-мофей Сергеевич. За такой анекдот семи лет мало, катушку всю надо давать.

— А что вы находите в нем криминального?

— Как что? Это же самый грязный пасквиль, который только можно возвести на вождя.

— Если вы онанизм считаете величайшим грехом человека, то слава Богу, что это еще пока так. Но ведь мне думается, что анекдот можно трактовать и по-другому.

— Каким образом? — спросил Зуев.

— Как обладание юмором в самой критической ситуации. Происходит револю-ция, творится величайшее в мире событие — ну и что? Общество без юмора, подобно отдельному человеку, обречено на смерть. Развеселить сподвижника и товарища в столь серьезную минуту — это сверхзадача. Таков Ленин, гениальный и одновременно не те-ряющий чувство юмора в любой ситуации. Нельзя быть столь категоричным, как вы.

— Нет, ты послушай этого толкователя, — говорил Зуев, обращаясь к вернувше-муся Рамону. — Лукавство все это, Тимофей Сергеевич. Народ понимает анекдот напря-мую. Не будет он в нем выискивать какого-то там глубокого смысла. А напрямую — ле-жит глумление и кощунство над личностью вождя.

— Плохого вы мнения о народе. Раз он сам создает такие анекдоты, то, стало быть, и способен понимать их. Я могу вам рассказать аналогичный анекдот о Ленине.

— Давай, врежь, — сказал Зуев, довольный тем, что Нетудыхин наконец-то, ка-жется, раскачивается.

— Ленин и Горький на досуге.

— Ага.

— Оба погружены в чтение.

— Ага.

— Горький говорит: "Владимир Ильич, завтра воскресенье. Не съездить ли нам на рыбалку? Возьмем водочки, пару проституточек и махнем за город". — "Рыбалка — это прекрасно! — отвечает Ленин. — Водочка — это тоже хорошо, но в меру. А вот прости-тутку Троцкого — терпеть не могу. Увольте, батенька, от такого общества…".

Смеялись — Зуев раскатисто и добродушно, Рамон сдержано и плутовато.

— Ну, так это же совсем другой коленкор! — говорил Иван Иванович. — Здесь Ленин чист, как ангел.

— Э, нет, Иван Иванович! Согласно вашей логике, его можно здесь обвинить в педерастии или, по крайней мере, в супружеской неверности. На самом же деле — это пример абсолютно политизированного сознания. Есть такой феномен в психологии: каж-дый воспринимает мир в силу своей установки. У вас установка — отыскать во всем не-пременно криминал. Под этим углом вы и рассматриваете анекдот.

— Виляешь, Тимофей Сергеевич, виляешь. Умно, но виляешь. Ну да ладно, с анекдотами. К ним мы еще вернемся. Давай ешь да пойдем дальше. У нас с тобой много еще невыясненных вопросов, — сказал многозначительно Зуев. И Рамону: — Ты смотал-ся так быстро.

— Я в буфет наш сбегал, — отвечал Стас.

— А.

Нетудыхин достал из кармана рюкзака свой рыбацкий нож, прошел к письменно-му столу, на котором лежали вместе со сдачей продукты, и, усевшись самоправно за стол, стал разделывать колбасу.

Делал он все это преднамеренно неторопливо, пытаясь разгадать, о чем же у них с Зуевым пойдет речь дальше. Но в голове его роилось столько вопросов, что он толком ни на один из них не мог дать себе ответ.

Пока он расправлялся с колбасой, Рамон стоял к нему спиной, склонясь над сто-лом Зуева. Они о чем-то тихо меж собой перешептывались. Тимофея Сергеевича удивила беспечность их: у него в руках солидный нож, а они ведут себя так, как будто находятся в полной безопасности. Попади он в милицию, его в первую очередь бы обшмонали и занесли бы нож в протокол при описи изъятых вещей.

Рамон ушел. Нетудыхин допил молоко. Половину колбасы и часть булки он оста-вил на потом, не зная еще, как закончится его сегодняшний день. Затем он собрал остат-ки пищи со стола и вместе с ножом разместил их в рюкзаке.

По тому, как Тимофей Сергеевич аккуратно все уложил в рюкзак, Зуев заключил, что человек этот привык к порядку и ему, Зуеву, нелегко будет его расколоть. Люди с твердо установившимися привычками консервативны и с трудом поддаются нажиму.

— Ну что, легче стало? — спросил Зуев, когда Нетудыхин уселся против него.

— Легче — не легче, но я подкрепился.

— Хреновое твое дело, Тимофей Сергеевич, — как бы даже с сочувствием сказал Зуев. — Ладно, пошли дальше… Анекдоты — это ж только начало. Хотя и докладывают нам, что ты, мол, сочиняешь их сам, но я сомневаюсь в этом. Для анекдотов нужно иметь особый дар, который у тебя, судя по твоим стихам, отсутствует. Это, правда, только мое мнение. А вот рассказы антисоветские ты пописываешь. Зачем, спрашивается? Хочешь их издать там, за бугром, как это сделали Даниэль и Синявский? Но ты же прекрасно знаешь, чем это у них кончилось.

— Никаких антисоветских рассказов я не пишу. Я пишу стихи. Ну, иногда не-большие заметки или статейки для нашей областной сплетницы. Рассказами это назвать никак нельзя.

— Нет, Тимофей Сергеевич, я имею в виду конкретную вещь и с конкретным за-головком — "Сюрприз пятидесятилетию". Написан тобой такой рассказ?

Это был совершенно ошарашивающий вопрос. В предверии надвигающегося пя-тидесятилетия Октября, весной прошлого года, как я уже упоминал, он написал такой рассказ. Прочел он его только одному человеку. И вот теперь о существовании рассказа вдруг стало известно в КГБ.

Зуев ждал ответа. И Нетудыхин сказал:

— Такой рассказ мной был написан. Но я его потом уничтожил. Я вообще не счи-таю себя прозаиком.

— А зачем же писал?

— Ну, видите ли, садясь за стол, не всегда знаешь, что у тебя получится. И даже если ты и написал какой-то текст, то надо дать ему время отлежаться, чтобы ты мог от-страниться и оценить его объективно.

— А если я тебе предъявлю рассказ сохранившимся, что ты на это тогда скажешь?

"Неужели откопали бутыль?" — подумал Нетудыхин с ужасом. (Тут, в скобках, я замечу, что в то время, когда Зуев допрашивал Тимофея Сергеевича, на квартире у Заха-ровны производился обыск.).

— Рассказ сожжен, — твердо глядя в глаза Зуеву, заявил Нетудыхин.

— Но ты же, твою мать, противопоставил в нем Ленина и нас, чекистов! Ты по-нимаешь, на кого ты поднял руку?!

— Ничего подобного! — сказал Нетудыхин. — Акцент в рассказе сделан на ко-мичности ситуации актера, попытавшегося с помощью искусства повлиять на жизнь. Это современный Дон Кихот.

— Нетудыхин, не верю я тебе, не верю! — заявил Зуев. — Изворотливый ты очень. Не станешь ты потехи ради писать такой рассказ. Не любишь ты советскую власть. А она ж тебя, сорванца, в люди вывела, не забывай. Не пойму я, откуда в тебе все это? Вроде свой парень, а гадости пишешь! — Зуев сильно хлопнул пачкой "Беломора" по столу. — Ну напиши ты что-нибудь веселое, жизнеутверждающее. Чтобы люди по-смеялись от души. Нет, ты ковыряешься, лезешь куда-то — хер его знает, куда.

— Да ведь и веселое можно написать по-разному, — сказал Нетудыхин. — Мож-но, как ранний Чехов, с грустью. А можно и с раблезианским хохотом. Кому что дано.

— Каким-каким?

— Раблезианским. Рабле, Франсуа Рабле.

— Это кто таков?

— Французский писатель.

— Ну, французы — народ несерьезный. Им все шуры да муры. А мы люди идей-ные. Он когда жил, твой Рабле? Или еще живет?

— 16-й век.

— Ну вот, видишь, совсем старый. Нехрен ему в ХХ-м веке околачиваться среди нас.

Нетудыхин с улыбкой подумал, что могли бы сказать французы, слушая о себе этот разговор двух русских.

Зазвонил телефон. Зуев снял трубку и долго слушал кого-то, ничего не отвечая сам. Лицо его казалось бесстрастным. Трубку телефона он плотно прижимал к уху и не-возможно было понять, что он с таким вниманием и так долго выслушивает. Наконец, Зуев трубку положил.

— Да, Тимофей Сергеевич, французы нам не чета, — произнес он в неопределен-ности и задумчивости. — Я тебя сейчас переведу в другой кабинет, а сам ненадолго от-лучусь. Вот бумага и ручка, возьми. Изложи мне сюжет своего рассказа более-менее подробно. И вспомни, кому ты давал его читать? Когда, где? Кто еще при этом присутст-вовал? Если сжег рассказ, — если, конечно, сжег, — то тоже, когда и где? Может быть, свидетели были при этом…

— На рыбалке сжег, — сказал Нетудыхин. — Ночью. Спалил, разжигая костер.

— Ну, в общем, ты меня понял. Вверху оставь место для заголовка. Я вернусь — напишешь под мою диктовку. Пошли. — И они вышли из кабинета Зуева.

"Что его так всполошило? — думал Тимофей Сергеевич, шагая впереди Зуева. — Куда он так неотложно торопится?".

А ответ был прост: привезли бумаги Нетудыхина.

Не было у них текста рассказа, не было. Если бы он у них имелся, Зуев бы разго-варивал с ним по-другому — не выпытывая, а обвиняя. Но Коля — как же так? — такой, казалось, умный и стоящий в негласной оппозиции к властям человек, на деле вдруг обернулся элементарным стукачем. Прочти Нетудыхин "Сюрприз" еще кому-нибудь, может быть, он и засомневался бы в своем выводе. А тут же двух мнений быть не могло, содержание рассказа было известно только одному человеку — Шорохову.

Николай Дмитриевич Шорохов работал в областной газете фельетонистом. По-знакомился с ним Нетудыхин в позапрошлом году в больнице, где они оба лежали на об-следовании. Узнав, что фельетоны, которые Нетудыхин не раз читал, принадлежат Шо-рохову, Тимофей Сергеевич был приятно удивлен. Ну и конечно, Нетудыхин — христи-анская душа — не удержался и во время совместный прогулок вокруг больницы прочел тому с десяток своих стихотворений.

После выписки познакомились поосновательней. Не знал Нетудыхин, что на мес-тах, где проходила критическая информация о советской власти, КГБ держал, как прави-ло, людей своих. Вот и получилось, что он сдуру-спьяну прочел как-то Шорохову только что испеченный рассказ. Потом даже ругнул себя за столь безалаберную доверчивость. И все же такой оборот он предположить не мог. Значит, они его пасли уже давно.

"Ах, ты Коля, Коля-Николай! И зачем же ты это сделал, скотина безмозглая? — думал Нетудыхин. — Шорохов! Надо же: чуть не Шолохов. Слова, этимологически вос-ходящие к одной основе". Впрочем, правду сказать, кое-какой шорох в городе этот газет-ный шут своими публикациями производил и прикрывал таким образом свое истинное лицо.

… Тимофей Сергеевич закончил осмотр кабинета, в котором его закрыл на ключ Зуев. Закурил. Нет, писать он ничего не будет. Он должен стоять на одном: рассказ был, но он его сжег. А что там в рассказе написано, кто знает лучше автора? Автор волен ис-толковывать его так, как он это понимает сам. "Пусть волокут, суки, Шорохова на очную ставку, если они, конечно, захотят его вскрыть".

В молчавшем репродукторе, который висел на стене, как и в кабинете Зуева, что-то неожиданно щелкнуло. С чего бы это? Нетудыхин подозрительно на него покосился и тихо прошел к окну.

Улица, на которую выходило здание КГБ, жила своей жизнью. Торопились куда-то по своим делам прохожие. Проезжали мимо, сбавив скорость на знаке "40", машины. На противоположной стороне, у входа в гастроном, разговаривали две женщины.

Отныне всего этого он будет лишен. Он — социально опасный элемент. Не же-лающий, чтобы люди вот так ходили по улицам своих городов, беседовали, трудились и славили коммунистическую партию за то, что она предоставляла им такую возможность. Он — еретик, и должен быть посажен в тюрьму — там ему место.

Нетудыхин с горечью подумал о том, что он ничего не успел сделать стоящего. Книга неокончена, выпущенный сборник — простодушно наивен, — жизнь его, в общем, канет в бездну забвения. Вместе с ней — и его попытка свидетельствовать о своем поко-лении.

Это осознавалось страшней тюрьмы. Как личный крах, как полная безысходность. Однако Тимофей Сергеевич помнил, что всякое состояние в конечном счете временно. "Не конец же это света!" — успокаивал он себя.

Сев за стол, он написал небольшое стихотворение.

О душа, успокойся.

И уймись, наконец!

Все пройдет,

Все уладится,

Все рассудит Творец.

Был же день,

Было солнце.

И был вечер вчера.

А сейчас — просто ночь.

Просто ночь,

До утра…

Проставил дату. Такие стихи он условно называл стихами, написанными по жи-вому состоянию души. Обычно они ложились на бумагу сразу. И их почти не приходи-лось править.

Он сложил лист бумаги, перегнув его несколько раз, и спрятал в карман. "Как же из этой ситуации выпутаться? спрашивал он себя. И опять, в который уже раз, стал об-думывать свое положение.

Так, в раздумье, он просидел более часа. Наконец, в дверях кабинета загремели ключами.

— Написал? — спрашивал Иван Иванович, входя в кабинет вместе с Карповым.

— Нет, не получается почему-то, — отвечал Тимофей Сергеевич. — Пересказы-вать рассказ — это все равно что сочинять его заново. И то он будет уже другой, а не тот, что был написан раньше.

— Ну, Тимофей Сергеевич, это уже совсем несерьезно. Так мы не договаривались. Ты же на своих уроках пересказываешь ученикам произведения писателей, которые изу-чаются?

— Да, приходится. Они, балбесы, не хотят читать.

— Вот. А сам не можешь свой же рассказ пересказать. Так дело не пойдет.

— Видите ли, при пересказе ускользает, если можно так сказать, вся аура. Весь тот дух произведения, который в момент оценки его как раз и важен. Потому один и тот же сюжет может быть реализован по-разному, — сказал Нетудыхин, совершенно невин-но глядя в лицо Зуеву.

— Ну и блудливый же ты, Тимофей Сергеевич, — сказал Зуев. — Оттырить мне тебя хочется. По-мужицки. Бери бумагу. Пошли ко мне в кабинет.

Перебрались к Зуеву. Он сказал, усаживаясь за стол:

— И сколько ты будешь меня мурыжить? Ты что думаешь, у меня терпение бес-конечное?

— Да он же пропитан ненавистью к советской власти! — ни с того ни с сего ляп-нул Карпов.

— Ненависть, — ответил корректно Нетудыхин, — необходимо еще доказать. — И тут же не выдержал: — А если меня здесь будут оскорблять посторонние, я вообще откажусь от всяких показаний.

Карпов и Зуев переглянулись.

— Доказать ее можно на раз, — сказал веско Зуев. — Но мне все же хочется, что-бы ты сам покаялся.

— Как это — на раз? — удивился Нетудыхин. — Я такое заявление считаю абсо-лютно голословным. Только факты.

— А портрет, что появился на доме быта, — это что, не факт?

— Что за портрет? — не понял Нетудыхин.

— Твой портрет, — сказал Зуев. — Вместо портрета Ленина.

— Чей??? — переспросил Нетудыхин.

— Портрет Тимофея Сергеевича Нетудыхина.

Нетудыхин оцепенел. Он смотрел на Зуева широко раскрытыми глазами и не ве-рил тому, что слышал.

— Это какая-то чушь! — сказал наконец Нетудыхин. — Что вы выдумываете? Откуда ему там взяться?

— Нет, не чушь, Тимофей Сергеевич. К сожалению, совсем не чушь. И это уже не анекдотики-рассказики, которые, кто знает, то ли есть, то ли нет. Портрет висит как не-прложный факт. Ты сможешь его сам увидеть. И постарайся объяснить нам, в силу каких причин и по какому такому праву ты там появился?

— Я абсолютно не понимаю, в чем вы меня обвиняете, — заявил Нетудыхин.

— Дом быта знаешь, где находится?

— Конечно.

— Там, на торцевой стене его, висел портрет Ленина.

— Что-то висело, помню.

— Теперь он исчез.

— Сняли, наверное, на реставрацию. Скоро повесят снова.

— Нет, его никто не снимал. Он так и остался висеть. Но вместо Ленина теперь там твоя морда красуется собственной персоной.

— Что?

— То, что ты слышал.

— Этого не может быть! — категорически заявил Нетудыхин.

— Так бы и я подумал, да не могу: факт есть факт, — сказал Зуев.

— Когда, когда это случилось?

— Вчера утром.

— Почему же вы его не сняли до сих пор?

— Сняли, как же, сразу же и сняли.

— Ну и что?

— А ты за ночь опять прямо на стене объявился. И даже еще красочней, чем был.

— Это какая-то фантасмагория! — сказал Нетудыхин. — Я здесь ни при чем.

— Нет, Тимофей Сергеевич, при чем. Мы живем в причинном мире, так просто ничего не появляется и не исчезает. Мне, например, кажется, что ты очень возжаждал славы и уважения. И даже в мыслях своих посягнул на славу нашего вождя. Притязания твои были настолько сильны, что наконец реализовались. Но это же катастрофа для об-щества! Завтра ты можешь страстно возжелать еще чего-нибудь. Где гарантия, что твои желания не обернутся реальностью?

— Мистика! Никакой жажды славы я никогда не испытывал.

— Зачем же пишешь?

— Пишу потому, что живу. И по-другому не могу.

— Это твое признание очень важно. Хочешь быть замеченным в жизни. Размеч-тался о великой славе земной. Спокусился даже на Ильича. Вот тебе и результат в виде портрета.

— Послушайте, — сказал Тимофей Сергеевич, — то, что вы пытаетесь сейчас до-казать, — совершеннейший абсурд. Причем здесь Ленин? Он политический деятель. Я не имею к политике никаких притязаний, тем более — лично к Ленину. Даже как идеал, ес-ли уж на то пошло, он не может мне служить образцом. Другое дело, если бы это был кто-нибудь из русских классиков. А здесь нет никакой логики.

— Не скажи, Тимофей Сергеевич, не скажи. Я тоже сначала не мог понять этой связи. А оказывается, еще какая логика просматривается. Целая система: ты популяризу-ешь анекдоты о Ленине, написал о нем гнусный рассказ, наконец, искушаешься его ме-стом в сознании нашего народа — разве это не ряд однородных преступных деяний? И все они вращаются вокруг личности Ильича. Как ты смеешь претендовать у народа на уважение, равное уважению вождя? Что значит твой нахальный самозахват?

Нетудыхин оказывался в тупике. Что он мог ответить на все эти дикие вопросы? Тимофей Сергеевич, конечно, уже догадался, чья это проделка с портретом. Но разве можно было говорить об этом Зуеву?

И он повторил свой прежний довод:

— Я здесь ни при чем.

— Кто же тогда при чем?

— Не знаю. У вас больше информации, должна быть своя версия. Для меня же то, что вы мне сообщили, вообще представляется абсурдом. Откровенно говоря, я сомнева-юсь во всей этой чертовщине. Висел портрет Ленина — неожиданно исчез. Вдруг на сте-не появилось мое изображение. Белиберда какая-то… Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы, пока сам не увижу портрет воочию.

Помолчали. Потом Зуев сказал:

— Иди, Юра, организуй машину. Повезем его на место преступления.

Когда Карпов вышел, Зуев, потирая лоб, грубо сказал:

— Голова, блядь, раскалывается от твоего чудотворства! — И мрачно посмотрел на Тимофея Сергеевича.

Дом быта находился в десяти минутах езды от управления КГБ. Если ехать по центральной улице, — и того меньше. Но шофер, сидевший за рулем "Волги", поехал второстепенными улицами. Нетудыхин даже засомневался, туда ли его везут. И только когда подъехали к Дому быта, Тимофей Сергеевич понял, почему водитель поехал именно так: отсюда открывалась позиция, с которой обзор портрета оказывался макси-мальным.

Рядом с шофером расположился Зуев. На заднем сидении, восседая у Нетудыхина по сторонам, разместились Карпов и Рамон. Теперь они уже не держали его за руки. Стас блудливо всю дорогу ухмылялся. Карпов был сосредоточен и сурово строг.

Развернувшись метрах в пятидесяти от портрета, они стали на обочине.

— Ну и что я на таком расстоянии увижу? — сказал Нетудыхин.

— Увидишь, не спеши, — сказал Зуев и протянул ему полевой бинокль. — На, держи.

Нетудыхин приложил бинокль к глазам и стал рассматривать. В машине зависла тишина. Все повернулись к нему и ждали, что он скажет.

На площадке, вымощенной тротуарными плитами, толпились перед портретом зе-ваки. Они задирали головы и с любопытством его рассматривали. Портрет был исполнен в той безликой манере, в которой малевали тогда художники своих незабвенных вождей и членов Политбюро. Действительно, он изображал Нетудыхина. Но Нетудыхина какого-то прихорошенного, приглаженного.

— А нос-то, нос — совсем не мой, — сказал Тимофей Сергеевич, некоторое время спустя.

— Как не твой? Чей же еще?

— Не знаю. Может быть, Николая Васильевича, но не мой.

— Какого Николая Васильевича?

— Гоголя Николая Васильевича.

Стас, не выдержав, хохотнул.

— Чего ты ржешь? — сказал грубо Зуев. — А ну давай бинокль, я посмотрю сам.

И стал долго и внимательно изучать портрет. Потом сказал:

— Не бузи, Тимофей Сергеевич, нос твой. Он просто кажется большим потому, что слишком большой портрет.

— А шрам на лбу? Где шрам? Почему его нет?

— Ну, тебя малость облагородили. Куда ж тебя, с твоим шрамом, людям показы-вать.

— Не надо меня облагораживать. Я должен быть таким, каким я есть. Тем более, что речь-то идет о точной копии. А это уже вариация какая-то на мою внешность. Сход-ство, конечно, есть в общих чертах. Но утверждать на его основании, что этот портрет именно мой, — это слишком. В городе можно отыскать еще пару-тройку людей, которые будут иметь сходство с этим портретом не в меньшей степени, чем я. Значит, и их надо подцепить по делу заодно.

— Не загибай, Тимофей Сергеевич, не загибай. Давай осмотрим подетально. Смотрим лоб. С чем ты тут не согласен? — Зуев заметил на площадке своих гэбистов.

— Я уже сказал, нет шрама.

— Шрама нет, действительно. Но форма, рисунок лба, твои легкие залысины — здесь стопроцентовая схожесть!

— Какая же стопроцентная без шрама? Нет, позвольте не согласиться. За точно-стью — стоит криминал, за приблизительностью — случайное совпадение. Теперь этот шрам, — Нетудыхин постучал себе по лбу, — мне, может быть, дороже всего на свете.

— Ладно, успокойся. Пошли дальше. Глаза. Возьми бинокль и посмотри. Твои глаза, копия твои.

— Где мои глаза?! Что вы говорите! У меня нет такого надменного и снисходи-тельного прищура. Если вы человек наблюдательный, вы могли заметить, что я смотрю на других людей совершенно открытым взглядом. И никогда не смотрю на них снисхо-дительно. Во мне самом такой взгляд вызывает раздражение. Вам надо двойку по физи-огномике ставить.

— Ну-ну. Ты не в школе, не забывай.

— Я не забываю. Но на портрете изображены не мои глаза. И вообще, что это за метод доказательства, когда живого человека членят на куски и сравнивают их с частями какой-то мазни? Бес-смысленно требовать от меня подтверждения схожести. Самая на-стоящая халтура. Это кто-то из герасимовских подражателей постарался.

— Меня не интересует художник, — сказал Зуев. — Меня интересует модель.

— Почему же? А исполнитель? Ведь кто-то же написал этот бездарный портрет?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что соучастников было трое: заказчик, исполнитель и модель.

— А если заказчик и модель это одно и то же лицо?

— Возможно. Тогда их двое — все равно групповая. Но в момент появления портрета меня в городе не было. Учтите. И я, таким образом, исключен из этой пары. По-том, это ведь портрет. Всего лишь погрудный портрет. А у портрета есть свои жанровые законы, он не может быть приравнен к фотографии.

— Да-а, — сказал Зуев, открывая дверь машины и закуривая, — фигня получает-ся. Вот, блядь, закрутили — не раскрутишь. Затянули, как храповик. Модели, исполните-ли, заказчики… Ты тут один во всем виноват — и точка! Твоя это морда! Что, не видно?!

— Не знаю. Морда, может, частично и моя, но идентичность ее со мной еще нуж-но доказать.

— Докажем — запросто. Сделаем ряд фотографий с тебя, пригласим экспертов, сопоставим…

— Ну и что?

— Как что? Это же безобразие — занимать место, положенное людям государст-венного значения.

— Это еще неизвестно, кому там положено висеть. Перед лицом закона мы все равны. Но где закон, которым руководствуются, когда выставляют на общее обозрение чей-то портрет?

— Нет, вы посмотрите на него, а! Ну кто ты такой, кто? Учите-лишка. Ноль без палочки!

— Мне уже один говорил эти слова.

— Кто говорил?

— Один знакомый.

— Правильно говорил. Умный человек.

— Да, не глупый.

— Ты посмотри, сколько народа собралось, чтобы тебя лицезреть! — злился Зуев. — Такого еще никогда не было! Это же черт знает что!

— Конечно! Массы жаждут вождя. Они горят желанием вверить ему свои души. А тут — новый соискатель. Свежая морда — людям интересно. Тем более, что они не знают точно, кто это перед ними. Ребус. Раньше были лица примелькавшиеся, всем из-вестные и, может быть, даже поднадоевшие. Вполне понятная ситуация.

Рамон тихонько толканул коленом Нетудыхина.

— Ты не зарывайся, Тимофей Сергеевич, — сказал Зуев. — Говорить говори, да знай меру. Поднадоевшие! Может, твоя морда тоже кому-то поднадоела. А терпят люди, молчат.

— Это вы себя имеете в виду? — спросил Нетудыхин.

— Может быть, и себя. Что ж я, не человек, что ли?

— Ну, я тут ни при чем. Вы мне свое общество навязали, а не я вам. Лично я в этом портрете не вижу никакого криминала. Висит себе портрет на стене — ну и пусть висит. Мало ли он на кого похож. Между прочим, он с тем же успехом мог быть похож и на вас, Иван Иванович.

Рамон опять толканул Нетудыхина.

— Да ты что?! У меня самая ординарная морда. И чем она незаметней, тем лучше для меня.

— А это уже дело пропаганды. Смысл можно нарастить даже на деревянной бол-ванке, если каждый день повторять людям, что болванка эта выдающаяся. Вы даже не заметите, как сами начнете обнаруживать в ней что-то особенное. Нет такой глупости, в которую человек не мог бы уверовать как во что-то святое. А если туда еще подмешать немного мистики или какой-нибудь борьбы за справедливость, равенство, — верят фана-тично, насмерть…

— Тимофей Сергеевич! — угрожающе остерег Зуев. — Опять зарываешься!

— Нет, я не о Ленине, — сказал Нетудыхин. — Я о психологии стадности. Покло-нялись же наши предки каменным идолам, с течением времени — иконам. Сегодня по-клоняются портретам. Какая разница! Оклад, правда, убрали…

— Садить тебя надо, Тимофей Сергеевич, садить. Там обо всем додумаешь до конца, — как-то тяжело и с досадой сказал Зуев. — Такими людьми, как ты, управлять нельзя.

— Очень даже можно, если управлять честно и справедливо.

— Поехали, Витя. Этого балабона не переслушаешь.

— Одну минутку! — сказал Нетудыхин. — Я бы хотел все же взглянуть на порт-рет вблизи, если, конечно, можно.

— Ну, подрули, Витя. Только на несколько секунд. Пусть убедится, что это таки он и никто другой.

Машина съехала на дорогу и, в нарушение всех правил, пересекла ее по косой, ос-тановившись у площадки.

Нетудыхин выглянул через открытое окно. Два мужика, оказавшись недалеко от машины, громко препирались между собой.

— А я тебе говорю, что это Акуджава! — Настаивал один. — Который стишки свои поет под гитару…

— Причем здесь Акуджава? Акуджава — грузин! — горячился другой. — А ты посмотри на эту жидовскую рожу! А шнобель какой! Люди говорят, будто это какой-то Даниэль, писатель московский. Понял?

— А почему же у него фамилие французское?

— Ну и шо? Мало ли они каких фамилий поднахватались! Для них сменить фами-лие — шо два пальца обоссать…

"Не умнеет Россия, нет", — подумал Нетудыхин, невольно слыша этот разговор и обозревая свое изображение.

Вдруг, откуда не возьмись, вынырнули его пацаны.

— О, Тимофей Сергеевич!

— Здрасьте, Тимофей Сергеевич!

— Пацаны, сюда! Тимоха живой объявился!

— Ура Тимофею Сергеевичу!

И кучей гаркнули:

— Ура-а-а!

Толпа на площадке заволновалась. Еще минута — и она бы взяла машину в коль-цо.

— Поехали! — заорал во всю глотку Зуев.

Машина, взревев, рванулась с места.

В управлении его опять водворили в тот кабинет, где он уже пребывал. Зуев ушел. То ли обедать ушел, — было около пяти дня — то ли кому-то докладывать насчет спор-ности портрета.

Запертый на ключ, Тимофей Сергеевич ходил по комнате и с улыбкой думал о своих пацанах. Никогда прежде он с такой нежностью о них не думал. Молодцы, корое-ды! И хотя сама эта сцена, случившаяся у портрета, ничего хорошего ему в дальнейшем не сулила, Нетудыхин был тронут ею до глубины души. То мрачное настроение, которое давило его раньше, куда-то улетучилось. Он почувствовал в себе прилив сил и отчаянной решимости сражаться до конца. Показалось, что замаячил даже выход: шрам, шрам, ко-торый остался от раны, полученной им в бродячей своей юности, вдруг стал оборачи-ваться для него непредвиденным благом. Вот и разберись, где кончается Зло и где начи-нается Добро.

"Перестарался Князь, — думал он о Сатане. — Переусердствовал в своем злом творческом рвении. А шарик-то покатился мимо лузы…".

Но радоваться было пока еще рано, тем более — строить какие-то догадки по по-воду исхода всего дела.

Пришел Зуев — мрачный и злой. И они перекочевали в его кабинет.

— Тебе не надоело вот так, целый день, мучить себя и других рядом с собой? — спросил Зуев, несколько отходя от злости.

— Ну, а что же мне делать? — отозвался таким же незлобливым тоном Нетуды-хин. — Ведь вы же меня обвиняете в страшном преступлении: я претендую на авторитет Ленина. Ну абсурд же это, абсурд! Неужели вы не понимаете?

— А как же быть с портретом?

— Я не имею к этой чертовщине никакого отношения.

— Да, кстати. У тебя в роду нет там, случайно, никаких ведьм, колдунов?

— Вы что? Мои отец и мать — нормальные люди, — сказал Нетудыхин.

— Ну вот, и тут — дупель-пусто. А начальство требует разгадки. В городе шумок нарастает. И портрет этот, несмотря на отсутствие шрама на лбу, твой, Тимофей Сергее-вич. Да-да, твой. Это даже пацанва твоя невольно подтвердила. Сегодня с портрета сде-лали снимки. Я думаю, что экспертиза тоже подтвердит.

— Так что же мне, вешаться, что ли? Или изувечить свою морду до такой степени, чтобы она не имела ничего общего с этим злополучным портретом? — сказал Нетуды-хин.

— Вообще-то, это, конечно, идея — сделать пластическую операцию, — сказал вполне серьезно Зуев. — Но где гарантия, что он не появится на доме быта в новом своем варианте? Наши консультанты поставлены в тупик. Один, правда, подобно тебе, все на абсурде настаивал. Мы, говорит, все подчиняем логике. Здесь же мы имеем дело с абсур-дом, который потому и не подвластен логике, что он абсурд. Поэтому тут, наверное, надо бы исходить из принципов Божественного разумения, кои нам недоступны. Из ума вы-живают старики. Да… А я так думаю: а нельзя ли, ядрена вошь, сделать так, чтобы он, этот портрет, соскользнул как-то оттуда, со стены?

— Каким образом?

— А таким, каким он появился, таким чтоб и исчез — с помощью тебя. Ведь я же не верю, что он появился просто так, без твоих тайных помыслов и страстей. Были же у тебя какие-то притязания аномальные — вот они и проявились. Сегодня ты должен от них отказаться, думать наоборот — может, этот портрет и исчезнет, пропади он пропа-дом!

— Да не было у меня никаких притязаний!

— Были, Тимофей Сергеевич!

— Не было!

— А я нутром чувствую, что были! Неправильно ты желал и мыслил! Теперь надо — чтобы правильно!

— Ну и что будет?

— Что будет — посмотрим.

— Абсурд.

— Может быть. Но надо попробовать. Клин клином вышибают.

Нетудыхин удивленно посмотрел на Зуева и подумал: серьезно ли он это говорит или у него уже стал ум за разум заходить?

— Да, это, конечно, очень оригинальная мысль, — съязвил Тимофей Сергеевич. — Если бы только твердо знать, что значит думать правильно и что неправильно.

— А какие тут могут быть неясности? Мы живем во времена фронтального про-тивостояния: или они нас, или мы их. Символом нашей борьбы является Ленин. Поэтому мы должны жить и мыслить по-ленински. Отсюда проистекает и наше отношение к нему. Вот и все, Тимофей Сергеевич. Попробуй подумать так, как должно тебе думать. А вдруг получится.

— Дело в том, что процесс мышления… — начал было Нетудыхин и неожиданно замолчал.

— Слушаю, слушаю, — сказал Зуев.

— Не хочу, — сказал Тимофей Сергеевич. — Не хочу никому больше ничего до-казывать. Надоело. Будь, что будет. Обвенчают — прекрасно: там тоже люди нужны. Не впервой. Отдохну хоть. От суки-жизни. В сущности, еще неизвестно, где зона, — там или здесь, — и где больше свободы. Но скорее всего, ее нет ни там ни тут, если уж человеку нельзя думать так, как это он считает правильным.

— Ну-у, Тимофей Сергеевич, ты сгущаешь краски. Хотя я могу тебя понять: тебе не везло, ты сталкивался с морем несправедливости. И все же нельзя путать день вче-рашний с днем сегодняшним. Да, были ошибки. Может быть, даже большие ошибки. Но они нами осознаны, осуждены и канули в прошлое. В какой-то мере эти ошибки были неизбежны: ведь то, что мы делаем, в истории совершается впервые. Будущие поколения простят нам наши огрехи…

— У вас какое образование? — неожиданно спросил Нетудыхин.

— Высшее. А что?

— Да нет, ничего. Просто я подумал, что по общественным наукам вы, вероятно, всегда преуспевали.

— Да, в отстающих не числился, — не поняв Нетудыхина, искренно ответил Зуев. — Дело не в этом. Я вообще думаю, что памятью о безрадостном прошлом мы себе толь-ко отравляем жизнь. Не назад надо смотреть, а вперед, в будущее.

Иван Иванович, чего Тимофей Сергеевич от него не ожидал, не без некоторого нравоучительства разразился длиннющим монологом о том, какое будущее ждет нас впереди. Нетудыхин не понимал, зачем следователю Зуеву понадобился этот совершенно неследственный разговор. Неужели тот воспринимал Нетудыхина "заблудшей овцой"? Но Зуев, скорее всего, сам был таковой: человек гурта, уверовавший под общий психоз в популярную идею, он давно утратил способность воспринимать жизнь реалистически. Утопическая оптика внесла в его мировосприятие элемент смешения действительного и воображаемого. И чем мрачней и безысходней становилась жизнь, тем настоятельней и вероломней он устремлялся к этому несбыточному будущему. Хотя, объективности ради, я должен сказать, что и Тимофей Сергеевич был в определенной степени идеологически сманипулирован текущей исторической ситуацией. Но Нетудыхин мучительно искал ис-тину, Зуев же самоуверенно полагал, что она ему уже открылась.

"Еще один агитатор объявился!" — думал Нетудыхин, слушая следователя и па-мятуя разговоры с Сатаной. Ему показалось, что он находится не на допросе, а на лекции по научному коммунизму.

Когда Зуев закончил, Тимофей Сергеевич сказал:

— Все это прекрасно. Но все это находится в целеполагании, в идеале. А жизнь-то остается традиционно-мерзопакостной.

— С чем и боремся, — подытожил Зуев. — Вот… Поразмысли над этим хоро-шенько. Но главное, я опять это настоятельно подчеркиваю, откажись от своих притяза-ний. Если можешь, даже прокляни их. Только искренно, искренно. Посмотрим, что про-изойдет завтра.

В конце этого разговора Зуев позвонил по телефону. Пришли двое чекистов в форме.

Тимофея Сергеевича повели вниз — в следственный изолятор управления.

Глава 21.

Чудотворец.

Все здесь было знакомо и памятно. Даже тот специфический запах, который он учуял, спускаясь по лестнице, оказался незабытым.

Тимофей Сергеевич с грустью подумал: "Если что-то и меняется в нашей жизни, то всего меньше это затрагивает тюрьмы".

Унизительная процедура шмона растянулась чуть ли не на полчаса. Изъяли все: от паспорта и денег до туфельных шнурков и брючного пояса. Чудом как-то при досмотре ускользнуло от глаз шмональщиков распятие. Оставили курево и недоеденную булку с колбасой.

Когда дверь камеры за ним затворилась, Тимофей Сергеевич постоял немного, озирая помещение, перекрестился и сказал:

— Вот тебе, Тимоша, и казенный дом.

"Казенным домом" оказалась одиночка. В углу, у ее окна, располагались одноме-стные нары. Ни стола, ни табурета в камере не было. Давяще нависал низкий потолок. Со двора через окно, закрытое намордником, доносилось урчание мотора.

Да, мрачноватая обстановочка. Но это только так кажется свежему человеку. И надо же к ней как-то приспосабливаться.

Он обследовал нары — в камере кто-то совсем еще недавно сидел. Потом прове-рил парашу, осмотрел стены — никакой информации. Немота. Слепоглухонемые сидели.

Наконец, завалился на нары. "Эх, ты мать моя родная, кости жалкие мои! Ничего, перетопчемся как-то!".

Древнегреческим циклопом взирал на него дверной глазок. Тускло горела лам-почка.

Кто бы мог подумать, что еще сегодня жизнь отбросит его так далеко назад. А ведь на поверхности, казалось, если не учесть последнего визита Сатаны, был полный штиль. Событийный ряд его жизни воспринимался безмятежным. Но за обманчивым спокойствием вдруг последовал взрыв — ряд вздыбился. И жизнь вновь ему напомнила о своей жестокой трагической сущности. Усыпил его Василий Акимович христианской добротой, усыпил.

Не было никаких сомнений: до полного проигрыша оставался только шаг. И все же любыми ухищрениями надо было попытаться перехитрить гэбистов. Конечно, больше всего их раздражал портрет. Они боялись, что эта история скоро докатится до столицы, и тогда полетят головы местных руководителей. Там не станут особо допытываться, как появился портрет. И уж подавно не поверят во всю эту фантасмагорию. Кроме того, вме-нив в вину Нетудыхину появление его портрета, гэбисты вряд ли смогут ее доказать. Скорее всего, наоборот, они будут заинтересованы в сокрытии столь скандального про-исшествия.

Но это была лишь одна сторона дела — человеческая. А как поведет себя Сатана дальше? Как долго портрет будет висеть на доме быта? Не придумает ли изобретатель-ный Князь еще чего-нибудь похлеще портрета? Если расправа пошла на таком уровне, то от него можно ожидать, что угодно. И предвидеть что-то здесь почти невозможно.

"Слыгались, падлы, солидаризировались, — думал Нетудыхин. — Эти, идейные молодцы, отсюда давят, а тот, мазила бездарный, со своей стороны напирает. За что, Господи? Когда кончатся в моей жизни эти шмоны, тюрьмы, этапы, пересылки, лагеря, уголовники, начальники — где же твоя справедливость? Ну посадят меня, ладно. Сдохну я там. Тебе-то от этого какая польза?..".

Загремела кормушка. Надзиратель выставил свою физиономию в проем и сказал:

— Лежать днем на нарах не разрешается. Можно только сидеть. Поднимись, — и, увидев, что Нетудыхин сел, закрыл кормушку.

Да, молодой человек, кое-что вы подзабыли. Ходить можно. Можно сидеть. Мож-но стоять. Лежать нельзя. Это вам не дом отдыха. Режим есть режим.

"Обалдуй — "не разрешается"! Я еще пока подследственный, а не осужденный", — подумал Тимофей Сергеевич.

Вообще, в одиночках, нары на день пристегивались к стене. Нетудыхину повезло: здесь лежак, сваренный из труб и уголка, намертво был вмурован в цементный пол.

Тимофей Сергеевич поднялся и стал вышагивать по камере: от окна к дверям, от дверей к окну — пять шагов туда, пять обратно.

Как же они вышли так молниеносно на него? Портрет появился вчера. А сегодня они уже Нетудыхина оприходовали. Сутки. За такую работу надо ставить "отлично". Но неужто наша жизнь столь пропитана сыщиками и стукачами, что отыскать органам нуж-ного человека не представляет никакого труда? Это же ужас!

Ужас, однако, был элементарной повседневностью. А ларчик открывался просто.

В понедельник, около шести утра, дежурному офицеру по управлению КГБ по-звонил некто Анчуткин Владимир Борисович. Он сообщил, что на доме быта, вместо на-ходящегося там портрета Ленина появился портрет неизвестного человека. Он знает имя этого честолюбца. И назвал фамилию Тимофея Сергеевича. Более того, указал точно, где и у кого он сейчас находится и когда прибудет в город. В конце разговора представив-шийся Анчуткин попросил дежурного, если об этом "фулиганстве" будет сообщено в га-зетах — он именно так и произнес, — то пусть упомянут и его имя, Анчуткина, что он первый сообщил властям о таком неслыханном безобразии.

Информация была проверена моментально — послали дежурную машину — и, к удивлению, подтвердилась.

По горячим следам навели справки об Анчуткине, кто таков. Оказалось, в городе Анчуткин имеется только один. Действительно, Владимир Борисович. Работает в школе физруком. В данный момент отсутствует, находясь в санатории на Черном море. Очень интересно, как это можно быть на Черном море и одновременно звонить из местного те-лефона-автомата?

Через час в управлении состоялось совещание руководства. Портрет решили срочно демонтировать. Нетудыхина сняли. Каково же было удивление гэбистов, когда на рассвете наступающего дня портрет Нетудыхина проявился прямо на самой стене дома быта.

Впрочем, Тимофей Сергеевич пребывал в неведении всех этих подробностей. Ин-туитивно он, конечно, догадывался, что та оперативность, с которой его гэбисты зацапа-ли, была осуществлена не без помощи Сатаны. Но заявлять об участии в его деле каких-то потусторонних сил было совершенно невозможным. При таком повороте его ожидал желтый дом. И это вполне бы устраивало КГБ.

Опять он оказывался в очередном тупике. Как он ни изворачивался, как ни изо-щрялся, везде ему выходил проигрыш. Кислород перекрыли наглухо. Надо было ожидать новых непредвиденных зигзагов судьбы, и, может быть, там ему замаячит надежда.

С наступлением ночи он никак не мог заснуть. Все крутился, переворачивался с боку на бок, на спину, животом вниз — тщетно, сон не шел. Зато пришло стихотворение:

Пошли мне сон, Господь, и дай покой от дня,

Который у меня забрал всего меня.

Я еще там, среди других людей,

Но Ты меня верни мне поскорей,

Избавь от шума, от суеты людской,

Пошли покой, пошли один покой.

Я ни удач, ни счастья не хочу.

И даже уже больше не ропщу.

Дай мне побыть наедине с собой.

Я позабыл, кто есть я и какой.

Пошли мне сон, дай плоти отдохнуть,

Чтоб завтра вновь продолжил я свой путь…

Потом он наконец-то забылся. И снилась ему Воркута.

Этот сон с маниакальной навязчивостью преследовал его долгие годы. Чувство реальности происходящего иногда накалялось до такой степени, что от его переживания он в волнении просыпался. Понимал: это всего лишь сон. С трудом, медленно, погружал-ся опять в забытье — сон повторялся. Тот же самый. Снились шахтные задворки, черда-ки, какие-то лабиринты, заваленные хламом, — конкретные реалии менялись, но неиз-менным оставалось одно — погоня. Он все увертывался, уходил, чувствуя за спиной то-пот озверелых солдат. И вновь просыпался, уже проклиная навязчивый сон. Комплекс преследования. В чистейшем своем выражении.

Сразу же после освобождения этот сюжет плелся ему с периодичностью раз в два-три месяца. С течением времени — начал ослабевать, подтаивать, размываться. И уже почти отстал. И вот, в эту ночь, заявился снова — острый, до жути осязаемый, как будто бежал Нетудыхин еще вчера. Кум, в белом полушубке, шел на него с пистолетом и дико орал: "Руки верх, падла!.." Нетудыхин знал: не выстрелит. А мог бы, конечно, тогда и выстрелить. Но теперь — это уже был много раз повторяющийся сон. Сейчас наденут наручники, затолкают его в "бобик", и опер в ярости станет совать ему пистолет прямо в рот, крича: "Сука! Я из-за тебя третие сутки не сплю!..".

Да, к сожалению, не так оно все получилось, как замысливалось…

Готовились к побегу долго и тщательно. Еще с осени по мере возможности добы-вали в зоне вольное барахло. Напарник, в дни получки, поигрывал в картишки. Собст-венно, примазывался, наблюдая со стороны за игрой. Когда на кону скапливалась при-личная сумма, он делал ставку на чужую карту. Причем решения его были всегда неожи-данными. Он мог остановиться на двух валетах, — всего четыре очка! — чтобы у бан-кующего из трех карт потом получился перебор. И, как правило, ему везло.

Накануне побега он сорвал приличный куш. В придачу выиграл наручные часы. Это было как нельзя кстати. "Божий подогрев!" — сказал он, хвастаясь не столько день-гами, сколько часами. Ожидали подходящего момента.

И вдруг над Воркутой взлютовала сырая мартовская пурга — зона легла на нары.

Уходили ночью, после проверки. Видимость простиралась не дальше десяти ша-гов. Погода была, что называется, на заказ. Однако невезение началось со старта: в за-претке у Нетудыхина, зацепившегося за колючку, сорвалась со спины простыня и стала хлопать на ветру. Будь погода позрячей, их бы прикокнули, как мух, тут же, прямо в за-претке. Но, слава Богу, пронесло: Нетудыхин поймал простыню и укротил ее предатель-скую стрельбу.

План был простой: добраться до Мульды, где формировались составы с углем. Оттуда, зарывшись в одном из вагонов, выехать в центральную Россию. Для этого зара-нее на рабочем объекте подготовили чувал из грубого брезента, запас еды и… совок. Обыкновенный металлический совок с короткой ручкой, с помощью которого намерева-лись зарыться. Замечу, что этот метод при всем своем неудобстве и примитивности был уже до них опробован воркутинскими беглецами.

Пурга мела такая дикая, что они еле ее осиливали. И всю дорогу тревожились о заначке: не унюхал ли ее кто-нибудь из зэков? Народ ведь кругом ушлый, наблюдатель-ный: муха нагадит — по ее помету определят пол и даже родословную расскажут.

Меж тем все было на месте. Они загрузились и вышли на железную дорогу. Не зная местной топографии, они решили идти по дороге, пока она их куда-нибудь не при-ведет…

Как оказалось наутро, привела она их на соседнюю шахту. Не так уж далеко они ушли от своей "Капиталки".

Метель не унималась. Они взобрались на чердак шахтного управления и решили тут отсиживаться до наступления затишья. Вообще-то, они неплохо устроились: у ог-ромного бака с горячей водой. В такую погоду для беглецов лучшего места и сыскать было нельзя.

В середине следующего дня Нетудыхин спустился вниз. На минутку он вышел наружу: вагоны под бункерами загружались углем, шахта трудилась.

У Нетудыхина мелькнула мысль: может, попытать счастья здесь? Но кто знает, сколько еще дней будешь болтаться в вагоне, пока его прицепят к составу, отправляю-щемуся в Россию.

"Задубеем к чертям собачим," — подумал он, поднимаясь на чердак.

А еще сутки спустя, наконец, установилась первобытная тишина. Все было укры-то ослепительно белым снегом. Мир как будто бы пребывал в своем исходно-безгрешном состоянии. И эту гармонию не хотелось рушить…

До Мульды, однако, им так и не пришлось добраться: по дороге к ней, в рабочем поезде, они напоролись на заслон. Нетудыхину удалось уйти, напарника зацапали. Это был провал.

Всякий раз, при прокручивании побега во сне, на этом моменте, Нетудыхиным овладевал ужас человека, попавшего в водоворот. Все происходило слишком стреми-тельно.

Когда он спрыгнул с поезда, до станции оставалось метров четыреста. Состав скрылся за поворотом. Было слышно, как он, громыхая, тормозит. Доносились непонят-ные крики. Потом за снежными холмами запрыгали шапки бегущих солдат. Собаки за-хлебывались в злобном лае. Хана, раздерут на куски!

Невдалеке, на железнодорожном полотне, бригада рабочих очищала путь от снежного заноса. Нетудыхин, не говоря ни слова, подбежал к путейцам и, взяв лопату, стал вместе с ними очищать полотно. Бывшие зэки молча приняли ситуацию.

Из-за поворота вынырнула группа солдат.

— Мужика тут не видали? — кричали они, разгоряченные.

— Какого мужика? — переспрашивали путейцы.

— Спрыгнул с поезда…

— Да нет, никакого мужика тут не было. Может, раньше где-то выпрыгнул…

Собаки рвались вперед. Солдаты побежали дальше, к заброшенной небольшой зо-не, что ютилась недалеко на взгорье. Через несколько минут, к всеобщему удивлению, они выволокли оттуда какого-то бородатого старика и потащили его на станцию.

— Тикай, хлопец! — сказал один из бригадников, когда солдаты скрылись за суг-робами. — И чем быстрей, тем лучше.

— Куда? — спросил Нетудыхин.

— Вон, видишь, террикон на той стороне балки?

— Ну.

— За ним — автобусная остановка. Шуруй, пока они еще не разобрались.

Нетудыхин воткнул лопату в снег и поспешил вниз. А надо было ему запрятаться в зоне, откуда только что ушли солдаты. Не сообразил.

Ложбина вся просматривалась с высоты железнодорожной насыпи. Бежать было нельзя. Он должен был идти достаточно быстро, но не удирать. Чтобы со стороны стан-ции не вызвать подозрение.

И все-таки, когда он стал подниматься к шахте, они его заметили. На дорогу от станции, ковыляя, вынырнул "бобик". Он направлялся к автобусной остановке.

Солдаты рванулись наперерез. Спустили двух собак. Нетудыхин побежал и в вол-нении… проснулся.

— Да он себе тут и в ус не дует, — говорил Зуев, входя в камеру. — Ему бы еще матрас и подушку — и он устроился бы, как в гостинице.

Нетудыхин не понимал, что с ним происходит. Он сидел на нарах и недоуменно смотрел на внезапно возникшего в камере Зуева.

— Что случилось? — спрашивал он.

— А то случилось, что вчера поздно вечером твой портрет закрыли портретом Брежнева.

— Хорошо, — сказал Тимофей Сергеевич. — Я не против.

— А через три часа изображение Брежнева улетучилось. На его месте возник гра-жданин Нетудыхин. Ты понимаешь, что это такое? Я же тебя просил вчера, по-человечески просил, подумать по-другому! Ты думал?

— Нет.

— Почему?

— Не та обстановка. Не могу сосредоточиться.

— Хм! — возмущенно хмыкнул Зуев, оборачиваясь к надзирателю, стоящему у дверей камеры. — Ему нужна особая обстановка! Значит, будешь сидеть здесь до скон-чания дней своих. Понял? Другого варианта я тебе предложить не могу.

— Но это не в моей воле — появление или исчезновение моќего портрета!

— А в чьей воле? Божественной? Судя по последним событиям, у тебя же там блат! Так покалякай, объясни обстановку. Если с тобой там считаются, пусть уберут на хрен этот злополучный портрет. А мы тебе это дело зачтем. Может быть, даже вообще дело прикроем. Это в наших силах, в человеческих. А?

Странным каким-то выходил этот разговор. Нетудыхин не менее Зуева мучился портретом. И кое-какие догадки по его ликвидации у Тимофея Сергеевича уже прокле-вывались. Но проверить их в условиях камеры Нетудыхин не мог.

— Это предложение? — спросил он вполне четко, уже полностью отойдя от сна.

— Можешь считать, что да.

— Нет, это не разговор. Я хочу слышать членораздельно конкретные условия и гарантии их выполнения.

Зуев сделал знак надзирателю, чтобы тот оставил их наедине. Потом достал свой "Беломор", и они оба закурили.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Немедленную свободу. В течение суток портрет будет убран навсегда.

— На такие условия я не могу согласиться. Наоборот: портрет исчезает — ты по-лучаешь свободу.

— Нет, не выйдет. Мне нужно сосредоточиться, сконцентрироваться. Здесь это невозможно. Нужна полная раскованность, свобода. Неволя, кроме агрессии, ничего не вызывает. Поэтому — сначала свобода, потом — творческий акт. Я никуда не убегу, пверьте.

— А у тебя ЭТО… есть?

— Что ЭТО?

— Ну, чем ты собираешься убрать портрет.

— Если хорошо поднатужиться, я думаю, найдется. Нужна лишь свобода.

Зуев плутовато взглянул на Нетудыхина.

— Вот, видишь, какой ты, Тимофей Сергеевич. А только что утверждал, что ЭТО не в твоей воле.

— Да, утверждал, не отрицаю. Но еще раз подчеркиваю: не в условиях неволи. Нужна свобода. И непосредственный контакт с портретом.

— Организуем тебе контакт. Повезем к портрету, когда ты скажешь.

— Мне не нужны свидетели. Они будут мешать.

— Уберем на хрен всех, очистим от люда все ближайшие улицы.

— Так легче же просто отпустить меня!

— Не могу. Я бы тебя, конечно, отпустил. Но начальство не согласится.

— Тогда я не гарантирую исчезновение портрета. Дело капризное, каждая мелочь в нем может оказаться решающей. Потом, может быть, я не один…

— Да?!

— Да.

— Любопытно. Подельнички, значит?

— Не будем углубляться в детали. Сотворцы. Это не столь важно. Может, мои пацаны мне будут помогать. Какая вам разница. У меня есть такой Глыба Андрей, так тот, если разозлится, то и стену снесет вместе с портретом.

— Ну, стену не надо. Это уже ни к чему, Тимофей Сергеевич. Стену мы и сами можем снести при крайней необходимости.

— Конечно. Но я это к примеру сказал. Главное, где гарантии, что после исчезно-вения моего портрета меня выпустят на свободу?

— Слово коммуниста!

— Э, Иван Иванович, были бы вы поближе к вершине пирамиды, я бы вам пове-рил. А ведь вы просто следователь. И все.

— Ты недооцениваешь меня, — обиделся Зуев. — Я в управлении человек замет-ный. Со мной считаются. Недаром же твое дело поручили вести именно мне.

— Вот в том-то и вся загвоздка: вам поручили, а не вы кому-то, — подчеркнул Нетудыхин. — Я в школе тоже заметный человек. Правда, больше у пацанов, чем у пед-коллектива. Но реально ничего мы с вами в этой иерархии не значим. Поэтому я не могу поверить вашему слову. Вам скажут: садить надо этого негодяя. И вы будете делать все для того, чтобы меня посадили. Как, кстати, делаете и сейчас.

— Не делаю! — зло сказал Зуев. — Пока еще не делаю! А борюсь за тебя, дурака! Потому что твоя жизнь — это наполовину жизнь моя. Понял? И пытаюсь выяснить, что с тобой происходит. А ты мне не веришь. Ну и не верь — хрен с тобой! Сиди, блядь, пока не поумнеешь, философ сраный! Гадостей насмотрелся всяких в жизни и других меря-ешь гадостями. Отсюда и твое неверие.

— Как верить, когда кругом ложь и обман?

— Вот-вот, все подлецы — один ты хороший. Очень удобная позиция, чтобы чув-ствовать себя правым. Откуда у тебя это интеллигентское слюнтяйство? Ты же рабочий человек по натуре. Чего ты полез в портреты? Они что тебя — колышат?

— Вся наша жизнь перевернута с ног на голову, — сказал с грустью Нетудыхин. — Подмена одних понятий другими, идолопоклонство, всеобщее лицемерие, ложь…

— Тебе-то какое дело до этого? Ты думаешь, что ты один только зрячий? Живи как все. Дадена тебе жизнь — радуйся. И не ковыряй носом — откусят.

— Да ведь нельзя так жить!

— Но живем же?

— Живем.

— Значит, можно. Может быть, человеку нравится так…

— Вот потому-то я и не верю вашему слову. Оно может быть выполнено, а может и нет. Честь стала необязательной.

— Я тебе сказал: это твое право — верить мне или нет. Уберешь портрет — полу-чишь свободу. Если по каким-то вдруг причинам, если вдруг, договоренность будет на-рушена, заверяю тебя, я подам в отставку. Слово детдомовца! Большего я тебе обещать не могу.

Наступило тягостное молчание. Не было стопроцентной уверенности у Нетуды-хина, что эксперимент принесет положительный результат. С другой стороны, и упускать такую возможность он не мог.

— Ну, чего ты замолчал? — спросил Зуев.

— Боюсь, что ничего не получится при таких условиях.

— А ты постарайся. Не обращай ни на что внимание. Плюнь на все. Не выйдет за первый раз — сделаем повтор. Важен результат в конечном счете.

— Ладно, — сказал Нетудыхин, — попробую. Но если обманете, портрет я верну на место.

— Согласен.

— Который теперь час?

— Пять утра.

— Выезд сегодня в два часа ночи. Все освещение на территории, прилегающей к дому быта, должно быть выключено. Это не моя прихоть. Это необходимое условие для успешного исхода дела.

— Понятно.

— Когда я буду находиться у портрета, меня никто не должен видеть.

— Не будут видеть, гарантирую.

— В течение суток после устранения портрета я должен быть выпушен на свобо-ду. Все.

Он замолчал.

— По петухам? — сказал Зуев.

— По петухам! — ответил Нетудыхин. И они, улыбаясь, неожиданно пожали друг другу руки.

Зуев громко постучал в двери.

— Папирос мне оставьте, — сказал Нетудыхин. — Я выкурился весь.

Зуев отдал ему всю пачку.

— Я надеюсь, — сказал он, стоя на пороге, — что наш разговор не окажется бле-фом.

— В не меньшей степени в этом заинтересован и я, — ответил Нетудыхин.

Камеру затворили.

В половине второго ночи за ним пришли. Нетудыхин потребовал шнурки и ре-мень. Не ехать же ему на такое серьезное дело, шлепая туфлями и подтягивая спадающие брюки. Без лишних слов востребованные вещи выдали.

Лица сопровождающих были какими-то настороженно-встревоженными. Они словно кого-то опасались. А может, это Нетудыхину только показалось.

К дому быта подъехали с парадной стороны. Площадь действительно лежала во мраке, что для этого района было совсем непривычным.

— Ну, — сказал Зуев, когда машина остановилась, — ни пуха тебе! Мы проедем вниз и там, у сосен, тебя подождем. Давай.

Тимофей Сергеевич вылез из машины. Он немного постоял, прислушиваясь к зву-чанию перекаленной июльской ночи, и взглянул на небо. "Господи, где Ты там? Ну что же Ты творишь со мной?.." Стал молча молиться.

Как докладывали потом начальству наблюдавшие за Нетудыхиным, ничего такого сверхъестественного у Дома быта он не совершал. После отъезда машины он спокойно прошел к портрету и простоял там, на площадке, двадцать одну минуту. Ни крещения, ни моления замечено за ним не было. Он даже, кажется, и на сам портрет не очень-то обра-щал внимание. Лазил в карманы, у себя за пазухой. Словом, с точки зрения раскрытия его магические способностей он не производил никаких приемов или действий. Затем, по истечению указанного времени, он спустился вниз к сопровождавшей его группе Зуева.

Стояла напряженно-выжидательная тишина. Все четверо дверей машины были распахнуты. Чекисты курили. Тимофей Сергеевич подошел к ним.

— Что-то быстро ты, — сказал Зуев. — Сорвалось, что ли?

— Поехали! — сказал Тимофей Сергеевич, садясь на заднее сидение.

— Получилось? — не отставал Зуев.

— Цыплят по осени считают. А сначала их высиживают, — неопределенно отве-тил Нетудыхин.

Машина поехала. Все молчали. У портрета Зуев приказал водителю остановиться.

И вдруг на площади включили свет. Это произвело впечатление взрыва. На миг наступило ослепление.

— Зачем? — дико заорал Нетудыхин. — Что же вы делаете?!

Тимофей Сергеевич обхватил голову руками и сокрушенно застонал. Все увидели, что ничего не изменилось, а портрет Нетудыхина по-прежнему красуется на стене Дома быта.

— А-я-я-яй! Все рухнуло в один миг! — говорил в отчаяньи Нетудыхин.

— Ну, ладно, ладно, — успокаивал его Зуев, — не расстраивайся. Надо же было меня предупредить. Придется все начинать сначала.

— В таком психическом состоянии я уже ни на что не способен!

— Значит, будем ждать завтрашней ночи. Жаль, поторопились. Поехали!

На площади выключили свет.

И все-таки, к счастью, необыкновенные происшествия, как подметил еще Гоголь, случаются в нашей жизни. Ученые такие явления называют абсурдом, народ — чудом. Кто тут ближе к истине, трудно сказать. Дело-то вообще спорное, и читатель вправе су-дить самостоятельно.

В начале шестого утра, когда Зуев уже спал, ему позвонили домой и сообщили, что портрет Нетудыхина исчез. Иван Иванович не поверил тому, что услышал. Он мигом оделся и полетел к дому быта.

Подъезжая, он еще издали увидел на месте портрета своего подследственного знакомый облик всем известного человека. Владимир Ильич делал ручкой, и его улыбка была безоблачна, как небо над городом в это раннее июльское утро.

Зуев по-молодецки выскочил из машины. Ему доложили обстановку. В половине четвертого, когда только начало чуть сереть, портрет Нетудыхина неожиданно поплыл, превращаясь в сплошной загрунтованный холст. Минут десять спустя, на нем вдруг на-чал проявляться Ленин. Последней появилась надпись. Сначала появилась без восклица-тельного знака. Казалось, творящий словно раздумывает, стоит его ставить или нет. И наконец поставил — убедительный восклицательный знак.

Зуев, выслушав, сказал:

— Там, за портретом Ленина, на самой стене, возможно, остался еще один порт-рет Нетудыхина. Вызовите сейчас машину с пожарной службы и, пока утро, проверьте, чтобы убедиться в его полном исчезновении.

Через час Зуев, удовлетворенный тем, что на стене портрета Нетудыхина не обна-ружили, ехал в управление и прикидывал, чем руководство отметит столь успешно про-веденную Иваном Ивановичем операцию. "Хорошо бы новым званием, — думал он. — А на пенсию уйти полковником".

В управлении его поджидали с нетерпением.

Глава 22.

Освобождение.

Заканчивались четвертые сутки пребывания Нетудыхина в КГБ. Никто его не бес-покоил. О том, что портрет исчез, Тимофей Сергеевич, естественно, не ведал. Да и мог ли он столь самоуверенно расчитывать на чудо, когда стоял у Дома быта и молил Творца о помощи. Правда, где-то там, в закоулках души, в нем теплилась все же крошечная на-дежда, что Творец поставит Сатану на место. Однако казалась она ему безумной и неве-роятной.

Нужно было что-то предпринимать. Нетудыхин решил подождать еще сутки, а потом, если положение не изменится, начать голодовку с требованием предъявить ему в конце концов официальное обвинение. Но утром следующего дня, в субботу, Тимофея Сергеевича неожиданно повели наверх. С вещами. Так просто с вещами не дергают.

Зуев сидел у себя за столом и встретил Нетудыхина тяжелым усталым взглядом. Тимофей Сергеевич почувствовал, что в его деле, кажется, наступает перелом.

Он сел против следователя и попросил закурить. Зуев молча положил перед Нету-дыхиным пачку папирос и — зажигалку.

Задымили оба.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Зуев с интонацией, с которой один боль-ной обращается к другому.

— Не лучшим образом, — ответил Нетудыхин. — Желудок болит.

— Я тоже, — сказал Зуев. — Вымотался совсем. Плюнуть бы на всю эту чертов-щину да податься куда-нибудь в глухомань, где, кроме зверя, нет никого. Побродить бы по лесам, пострелять, очеловечиться — нельзя, надо заканчивать твое дело. Ну что, Ти-мофей Сергеевич? В отставку мне, говорят, еще рано. Значит, будем, наверно, мы с тобой закругляться. Кое-что необходимо уточнить, кое о чем условиться. Скажи, почему ты возвратил Ленина, а не Брежнева? — Нетудыхин вздрогнул. — Нет-нет. Ты не волнуйся, все в порядке. Это так, деталь, которую я хочу выяснить для себя.

У Тимофея Сергеевича внутри все перевернулось.

— Ленин был там первый, — ответил он.

— Я так и подумал. Ну а мог бы ты, скажем, убрать не портрет, а что-нибудь дру-гое?

Нетудыхин помолчал.

— Зачем вам это?

— Мне просто любопытно знать, мог бы или нет?

— Мог бы. Если сильно захотеть. Но злоупотреблять даром запрещено.

— Кем?

— Давайте эту тему исключим из разговора. Вы довольны результатом выезда?

— Да, вполне.

— Ну и прекрасно. Теперь я жду, когда вы выполните данное мне слово.

— Я знаю. Я помню. Но тут вот какая, понимаешь, закавыка: мы тебя выпустим, а портрет твой снова появится. Что тогда?

— Теперь он уже не появится.

— Ну а вдруг?

— Вы хотите взять с меня расписку?

— Нет. Расписка — до одного места. Есть другой вариант.

— Какой?

— Работать у нас.

Нетудыхин с удивлением посмотрел на Зуева.

— Осведомителем?

— Зачем же осведомителем? Осведомителями мы укомплектованы. Мы идем тебе навстречу. Тебя, конечно, за рассказ твой и анекдоты о Ленине надо посадить. Но, учи-тывая твои редкие способности, мы предлагаем тебе перейти к нам работать.

— Иван Иванович, — сказал Нетудыхин, — я же детдомовец. Неужели вы не по-нимаете моей психологии?

— Я тоже детдомовец. Тем не менее, считаю честью для себя работу в органах. Чего ты ломаешься, как сдобный бублик? Сколько ты там, в своей школе, получаешь? Сотню какую-то? А тут ты будешь при козырях. Потом, пойми, ты переходишь на сту-пень, качественно иную: ты становишься защитником безопасности государства. У тебя высшее образование. Пошлем на подготовку — подучишься нашему ремеслу. В течение года гарантирую однокомнатную квартиру. А там — пойдет дело, гляди, может, и в Мо-скву тебя заберут. Перспектива!

— Спасибо за доверие, но я хочу заниматься тем, что мне по душе.

— Писанием своим?

— Допустим.

— Не понимаю, откуда такая нахальная самоуверенность? Что можно сказать по-сле Пушкина, Толстого и вообще после всего того, что уже сказано в русской литерату-ре? Неужели ты думаешь переплюнуть их?

— Плеваться я не собираюсь, — ответил Нетудыхин с улыбкой. — А сказать свое — необходимо. По возможности — не ниже уже достигнутого художественного уровня.

— Несерьезно, Тимофей Сергеевич. Неопределенно все это как-то и беспредмет-но. У мужика должно быть конкретное дело, которым он занимается, — тогда он чего-то стоит. Занятие же литературой — это вроде что-то и уважаемое и вместе с тем — колы-хание воздуха, слова одни. Я тебе предлагаю Дело настоящее. Заметь, для Отечества, к судьбе которого ты не равнодушен, — я знаю, знаю, не перечь, — не менее важное, чем твое писательство. Ты молод, полон сил, человек со способностями — почему бы тебе не работать там, где ты можешь принести максимальную пользу? Скажу больше: ты мне симпатичен — нет, не потому, что свой брат, детдомовец. Другие тут, на твоем месте, сопли распускают, бабами плаксивыми становятся. Ты вел себя нормально, как положено мужику. Но у тебя какие-то перевернутые представления о нашей службе. Я даже догды-ваюсь, откуда они. Сказать? От детдомов. От лагерей. От неприязни к сукам и стукачам. Но это же разные вещи! Не служители мы Зла, а защитники Добра, если выразиться по-твоему, по-литературному! Мир расколот, и правда на нашей стороне. Тебе негоже укло-няться от этой борьбы. Ты подумай. Поверь, подобное предложение здесь, в этих стенам, делается редко, очень редко. Советую тебе не торопиться с ответом.

— А мои судимости?

— Что судимости? Детство это все, дань обстоятельствам. От тебя требуется принципиальное согласие. Остальное утрясем.

— Нет-нет, — сказал Нетудыхин. — Я вас понимаю, но я очень далек от такого рода занятий. Мне дорога школа, детвора моя непутевая. А литература — это, может быть, всего лишь хобби. Вы несколько завысили мне цену.

— Значить, не согласен?

— Нет.

— Ладно, пока оставим этот разговор. Не торопись, думай. Мы подождем… Те-перь слушай, что я скажу. Вот тебе бумага, садись за тот стол и пиши подробную объяс-нительную о "Сюрпризе". Где, когда, как задумал, как писал, что на тебя повлияло, по-чему рассказ уничтожил — короче, все с чувством, с толком, с расстановкой. Понял? Пиши так, чтобы потом лишний раз тебе не пришлось переписывать. И мне голову не морочил. Давай, иди садись и пиши. Я отлучусь на часок. Час тебе достаточно?

— Наверное.

— Давай. Так… Что-то я еще хотел у тебя спросить?.. Да, вспомнил. Анчуткин Владимир Борисович — тебе эта фамилия о чем-нибудь говорит?

— Анчуткин, Анчуткин… Нет, впервые слышу. Среди моих знакомых фамилия с шипящей буквой есть только у одного человека — у Шорохова Николая Дмитриевича, — сказал Нетудыхин и посмотрел на Зуева.

— При чем здесь Шорохов? — сказал Зуев, поняв, на что намекает Нетудыхин.

— При том же, что и Анчуткин. Только у одного с буквой шипящей буквой обра-зуется закрытый слог, а у другого — открытый.

— Не понял, — сказал Зуев, заморгав веками.

— Потом поймете, — ответил Нетудыхин и пошел с бумагой к столу.

"Нет, такого человека нельзя упускать", — подумал Зуев. И закрыв кабинет на ключ, куда-то поспешил.

Тимофей Сергеевич задумался.

Объяснительная записка заняла не час, а целых полдня. Зуев, вернувшись и про-читав то, что написал Нетудыхин, потребовал, чтобы объяснительная была переделана и носила покаянный характер.

— В чем, в чем я должен раскаиваться? — спрашивал Нетудыхин.

— В том, что ты посмел включить в свой фарс вождя.

— Но он там присутствует постольку поскольку. Парадокс состоит в том, что ге-рой мой, играющий Ленина, верит, будто искусство способно преобразовать жизнь.

— А разве нет?

— Нет. К сожалению, простому люду не до искусства. Он живет заботами о куске хлеба.

— Странный ты человек, Тимофей Сергеевич. Для кого же тогда писатели пишут книги?

— Для таких же идеалистов, как и они сами. Это одна из возвышенных мнимо-стей, которые свойственны творческим людям. Из этой ложной убежденности в рассказе и возникает фарсовые ситуации.

— Но ведь там и чекисты были! — повторил свой прежний упрек Зуев.

— Были. А как же? Кому же ловить лжевождя, как не им?

— И ты паясничал над ними!

— Не больше, чем над своим главным героем. Это тот смех, который считается, что он оздоровляет.

— Есть вещи, Тимофей Сергеевич, исключенные из области осмеяния. Как при-знанные всеми святыни. Как Бог у верующих. — ("Ого!") — Иначе это уже получается святотатство. Что-то должно оставаться неприкосновенным. А такой смех подобен ржав-чине, разъедающей устои общества. Ты далеко зашел, дружок. Жаль, что нет текста. Впрочем, возможно, тогда бы тебе и не пришлось писать объяснительную…

— Начинается! — не сдержался Нетудыхин, — Опять вы мне угрожаете.

— Нет, я тебе говорю по-дружески. Чтобы ты впредь думал, прежде чем что-то писать. И кому читать, — добавил Зуев, плутовато зырнув на Нетудыхина.

Тимофей Сергеевич моментально уловил, к какому откровению склоняет его Зуев.

— Рассказа нет, — сказал он. — И то, что я его сжег, есть, по существу, призна-нием ошибочности моей точки зрения. У всех случаются неудачи. Почему же за писате-лем вы не оставляете такого права?

— Ты меня не припирай. Ты давай там доказывай свою правоту — в объясни-тельной. Я тебе советую: интонация ее должна быть кающейся. Ошибся, мол, опыта ма-ловато, в дальнейшем исправлюсь. Понял? Ведь не я же один решаю твою судьбу!

Зуев вернулся с большой папкой, и теперь перебирал бумаги, сидя у себя за сто-лом.

— Давай кумекай пошустрей, — сказал он. — Сегодня нам надо закруглиться.

У Нетудыхина даже мелькнула мысль: а не нужна ли КГБ именно такая объясни-тельная для того, чтобы в случае нового возбуждения дела против Тимофея Сергеевича, она могла быть использована как обвинительный материал, написанный самим обвиняе-мым; не приговор ли он себе сочинят? Ведь может статься, что портрет его висит на мес-те, а предложенная работа — это всего лишь розыгрыш. Но неужто Зуев столь блестя-щий и коварный актер?

Однако кое в чем Зуеву пришлось уступить. Мотив покаяния в объяснительной местами проступал, рассказ представлялся как творческая неудача.

После неоднократных переделок и препираний объяснительная наконец была за-кончена. Зуев внимательно вычитал ее, покривился, недовольный, видимо, тем, что не выжал из Нетудыхина большего, и сказал:

— Ладно, остановимся на этом варианте. Распишись и поставь число.

Бумага уплыла в стол. Зуев опять заговорил о работе Нетудыхина в КГБ. И снова они ходили кругами, то, казалось, приближаясь к согласию, когда Нетудыхин признавал необходимость такой службы в государстве как КГБ, то вдруг отдаляясь от него. Зуев никак не мог согласиться с тем, что Нетудыхин работать в КГБ не хочет по моральным соображениям. Подобная позиция представлялась Зуеву чистоплюйской и злила его.

— В таком случае, тебе и в школе нет места, — подытожил он.

— Это почему же? — спросил Нетудыхин.

— Ты человек чуждых нам убеждений.

— У нас нет еще закона о запрете на профессию.

— Да, такого закона нет. Но чистоту нашей идеологии мы обязаны блюсти. По-шлем в облоно представление на тебя, что ты не соответствуешь занимаемой должности. И иди паши работягой — слесарем, грузчиком, сторожем, — где ты будешь ограничен в своем влиянии на других.

— Это шантаж! — сказал Нетудыхин, снова не сдержавшись.

— Нет, Тимофей Сергеевич. Это определенный порядок. Тут я поступаю так, как мы обычно поступаем в подобных случаях. Хотя, для тебя лично, есть еще один вариант. Но о нем я пока воздержусь говорить.

— Какой?

— Я воздержусь. Думай. Твоя воля. На обдумывание тебе отпущен месяц. Ты сейчас в отпуске. Вот в течение этого времени ты должен решить, принимаешь ты наше предложение или нет.

Наступила зловещая тишина.

"Да, это, конечно, не игра. И не покупка. Разговор, оказывается, идет всерьез. Зна-чит, портрет действительно исчез".

— Ну что ж, подумаю, — сказал после долгой паузы Нетудыхин. — Надо все взвесить, обмозговать.

— Это другой разговор, — сказал Зуев. — Вот тебе два телефона моих — рабочий и домашний. Если надумаешь, звони. Домой звони после восьми вечера, раньше я не бы-ваю. Сюда можешь звонить в течение всего рабочего дня. Ты мне, Тимофей Сергеевич, еще будешь благодарен. А года через полтора-два смеяться будешь над своей интелли-гентской брезгливостью. Попомнишь мое слово… Теперь насчет бумаг. Мы там, у тебя на квартире, изъяли твою писанину. Пересмотрели. Кое-что еще читают. Заберешь в сле-дующую нашу встречу. А это бери сейчас, — и он подал большую зеленую папку.

Принимая от Зуева свои бумаги, Нетудыхин мысленно благодарил Бога за то, что Тот вовремя надоумил его убрать опасные рукописи из дома.

— Так, — сказал Зуев, — кажется, все. Хотя ты и доставил мне кучу неприятно-стей, а все-таки мне было интересно с тобой работать… Выписываем пропуск и идем пить пиво — сегодня суббота. Я надеюсь, ты меня рыбой угостишь?

— Если там что-то осталось, — ответил Нетудыхин, расчехляя рюкзак.

— Ну, Тимофей Сергеевич, опять ты о нас дурно думаешь! Что за предвзятость? У нас работают порядочные люди… Смотри, ничего не забывай. Бери свои манатки и от-чаливаем. Вперед!

Нетудыхин шел с Зуевым по коридору и не верил, что через несколько минут он будет на свободе. Он все еще подозревал подвох: сейчас, у парадного подъезда КГБ, его сунут в "воронок" и повезут в местную тюрьму. Элементарно.

Но спустились как ни в чем не бывало на первый этаж, сдали пропуск дежурному, который принял его без всякого интереса, и вышли на улицу.

"Воронка" не было. Никто их не поджидал. Улица жила в своем привычном рит-ме.

— Куда же нам податься? Пойдем, наверно, вниз, — сказал Зуев. — Там, против универмага, новый бар открылся. И пиво там подают без булды.

— У меня вид бродяги, — сказал Нетудыхин, полагая, что собственной небрито-стью он не вписывается в общество Зуева.

— Да, видок у тебя, конечно, не интеллигента, — подтвердил Зуев, отстраненно глянув на Тимофея Сергеевича. — Плевать! Кто что знает? Может, человек решил боро-ду отпустить. Потопали.

Пришлось идти. По дороге в бар Тимофей Сергеевич подумал: "С пива началось — пивом заканчивается. Странная рифмовка…".

Рифмовка однако была лишь чисто внешним фактором. А событийный ряд этот начинался не на вокзале, где они с Рамоном пили пиво, но в день поступления в КГБ первой информации о неблагонадежности Нетудыхина. С течением времени ряд удли-нялся, пополняясь новыми сведениями, сосуществовал с бытовым рядом его жизни. И неожиданно, с момента появления портрета Нетудыхина на Доме быта, стал основным, определяющим. Теперь он продолжал плестись потихоньку дальше. Возникали новые соображения, новые мотивы, и Нетудыхину надо было держать ухо востро.

Правда, к чести Зуева, у него хватило такта не вспоминать в баре о деле. Они пили пиво, перекидываясь репликами о вещах ничего незначащих.

На третьем бокале Тимофей Сергеевич почувствовал, что хмелеет. Нужно ставить точку. В состоянии легкого опьянения он может сорваться и сказать Зуеву какую-нибудь резкость. А это сейчас ни к чему. Уходить следует в раздумье, мягко, оставляя Зуева с надеждой.

"Если он собирается меня подпоить, — думал Нетудыхин, — он закажет сейчас еще по бокалу".

Но Зуев сказал, допивая пиво:

— Закругляемся. А то жратве негде будет поместиться в желудке.

Тимофею Сергеевичу вдруг захотелось этому мужику сделать на прощание что-нибудь приятное. Он полез в рюкзак, выбрал пару крупных рыбин и, предварительно за-вернув их в кусок газеты, вручил Зуеву.

— Ну, ты даешь! — сказал, улыбаясь, Зуев. — Взятка! Не более и не менее.

— Какая там взятка! — отвечал Нетудыхин. — Если человек любит вяленую рыбу, почему бы его не угостить?

— Шучу, — сказал Зуев. — Принимаю это как знак доброго расположения ко мне.

Уже выйдя из бара, то ли пьянея, то ли становясь в самом деле по-настоящему до-брей, Зуев заметил:

— Я тебе вот, что скажу, Тимофей Сергеевич: тюрьма для тебя закрыта. Не при-нимают туда сегодня таких, как ты. Понял, до чего ты докатился? Но есть вещи по-страшней тюрьмы. Я не хотел бы, чтобы ты их изведал. — И многозначительно замол-чал. Потом добавил: — Так что — думай взвешенно. Я жду твоего решения.

Они пожали друг другу руки и расстались.

Минут через двадцать Нетудыхин стоял у дома быта и с изучающим любопытст-вом обозревал портрет покойного вождя.

Потрясала надпись, на которую Тимофей Сергеевич как-то прежде не обращал внимание: "Верной дорогой идете, товарищи!" Ленин оттуда, из потустороннего мира, руководил массами. Неслыханная, фантасмагорическая форма связи! Правда, этим попи-рался предопределенный Богом порядок. Но что нам Бог, когда мы едины и у нас такой сверхгениальный вожак. Мы сами себе боги.

Глава 23.

Дома.

Что же произошло, почему портрет вдруг исчез? Бог смилостивился над Тимофе-ем Сергеевичем? Нет, Нетудыхин так не думал. И хотя вначале он уповал на Бога, те-перь, получив свободу, он считал, что исчезновение портрета было результатом борьбы двух противостоящих сил. Притом ни одна из сторон не учитывала интересов Нетудыхи-на, из-за которого собственно и разгорелся этот сыр-бор. Скорее всего, случилось что-то совершенно непредвиденное, лежавшее вне персоны Нетудыхина, а ему, Тимофею Сер-геевичу, просто повезло. Закончилась ли эта борьба или будет продолжаться дальше, оп-ределенно сказать Нетудыхин не мог. Уверение же, что портрет его больше не появится, было чистейшим блефом со стороны Тимофея Сергеевича. Он сам шел вслепую и ступал осторожно, как по тонкому раннему льду. Поэтому свобода, полученная им, представля-лась ему весьма условной, и неизвестно еще, чем она могла обернуться через месяц. Но таков уж был Тимофей Сергеевич — взыскующий Бога в безысходных ситуациях и од-новременно сомневающийся в Нем, когда становилось легче.

Дома его ожидал сюрприз: на лай, поднятый Кузьмой, когда Тимофей Сергеевич открыл двери, в прихожей появились Елена Захаровна и… Наташка.

"Сквохтались-таки!" — подумал Нетудыхин, завидя их вместе.

— Тимоша! Господи, объявился! — возрадовалась Захаровна. — Что случилось? Куда ты пропал?

— Не так много вопросов, Захаровна, — ответил Нетудыхин.

Он поставил рюкзак и удочки в угол прихожей. Обнялись. Даже расцеловались. И с Захаровной, и с Натальей Сергеевной.

Кузьма радостно взвизгивал и носился вокруг Нетудыхина.

— Так где же ты все-таки был? — не отставала Захаровна.

— Отдыхал, — ответил Нетудыхин.

— Да, оно и видно. Зарос, как партизан.

Когда вошли в его комнату и Нетудыхин сел в кресло, Кузьма, не сдержавшись, нахально сиганул к Тимоше на колени и полез лобызаться.

— Кузьма! — сказал Нетудыхин, отстраняя собаку. — Я знаю, ты переживал за меня. Но веди себя прилично. Успокойся!

— Ты видишь, что они у тебя натворили? — сказала Захаровна. В комнате все бы-ло перевернуто. Книжный шкаф выпотрошен, на письменном столе и диване навалом лежали папки, книги, тетради. Как после вражеского набега.

— Да, — с грустью сказал Нетудыхин, — настоящий кавардак. Такого неблагопо-лучного квартиранта можно, пожалуй, и попросить съехать…

— Да ты что! — возмутилась Захаровна. — В честь чего это?

— Ну, неприятности причиняю. Потом, вообще, все это дурно пахнет…

— Ты, Тимоша, не вынуждай меня говорить гадости. Никто тебе не заикался о выселении. Они и у меня в комнате хотели провести обыск. Но я им сказала: "Не имеете права! Я жена Героя Советского Союза полковника Светышева! Только через мой труп!" И Кузьма им тут такой тарарам устроил: стал на пороге моей комнаты и рычит, как лев. Они потоптались и не стали обыскивать. Так что, вели мы себя вполне достойно, Тимо-ша.

— Спасибо, — сказал Нетудыхин, гладя подскуливающего Кузю по голове. — Значит, наш договор остается в силе?

— А почему он должен быть не в силе? — ответила на вопрос вопросом Захаров-на.

— Ну и слава Богу. С остальным — разберемся. Все вернем на свои места.

Пока женщины готовили и накрывали стол, Тимофей Сергеевич приводил себя в порядок. Сидя в ванне, он вновь благодарил Бога, что Тот послал ему Захаровну. Другая, на ее месте, предъявила бы Нетудыхину ультиматум и выселила бы его, не задумываясь. Пришлось бы искать новую квартиру или сходиться с Наташкой. Но идти к Наташке жить — значило бы потерять свободу, которая для него была привыше всего. Нет, не бы-товой зависимости он опасался, а утраты той внутренней свободы, которая предоставля-ла ему право распоряжаться собой так, как он хотел, — не рискуя другими. Наталья же все крепче прикипала к нему, и это его угрожающе настораживало. Однако он был ис-кренно рад, что его принимали с такой теплотой.

На кухне позванивали посудой и тихо переговаривались. Тон разговора был дове-рительный. Так говорят между собой близкие люди. "Надо же, — думал Тимофей Сер-геевич, — как они дружно и быстро между собой спелись!".

— Тимоша! — позвала его через некоторое время Захаровна. — Прошу к столу!

Кузьма путался у ног одевающегося Нетудыхина.

— Идем-идем, — ответил Тимофей Сергеевич, и они последовали вдвоем с Кузь-мой на кухню.

Уселись за стол. Был день июльский. На кухне, залитой закатным солнцем, духо-вито пахло жареным картофелем и тем устойчивым запахом домашности, который труд-но определим.

Нетудыхин вдруг остро почувствовал: он — в семье. Может быть, Захаровна и права: пора жениться.

Наталья Сергеевна то ли уловила настроение Нетудыхина, то ли догадалась о его мыслях — вся порозовела.

— Ну, — сказала Захаровна, поднимая рюмку с наливкой, — за твое благополуч-ное возвращение, Тимоша! Даст Бог, все перемелется.

Выпили. Стали есть. Нетудыхин сказал:

— Если даст. Но может и не дать.

— Даст, даст! Ты верь, главное! А не будешь верить, конечно, не даст. За что же давать? Ты крест мой не посеял еще?

— Вы что, Захаровна? Берегу как зеницу ока.

— Слава Богу! Но меня все-таки интересует, — ты прости старуху за такое на-стырное любопытство, — что же с тобой произошло?

— Арестовали.

— Понятно. За что?

— За портрет, который появился на доме быта вместо портрета Ленина. Но это не мой портрет. Он похож на меня, но не мой.

— Твой, Тимоша, твой! Я сама ездила смотреть. Ты там такой симпатичный — ну, прям, вылитый ты.

— Откуда вы об этом узнали?

— Наташа сообщила.

— А ты откуда узнала?

— Пацаны сказали…

— Теперь его уже нет.

— Как нет?! — удивилась Захаровна.

— Так: был — исчез.

— Вот те на! А я всех своих знакомых известила, чтобы поехали посмотрели на моего квартиранта. Нехорошо, Тимоша, ты себя ведешь, совсем нехорошо. Обманщицей я получаюсь. Как же мне теперь им объяснить?

— А так, как есть.

— Не поверят.

— Поверят. Если КГБ поверил, то почему бы им не поверить?

— А что они собственно тут искали у тебя? 3арисовки к твоему портрету?..

— Стихи.

— Зачем?

— Ну, может быть, думали, что они у меня не совсем советские. Их можно было бы приобщить к делу и посадить меня за антисоветскую пропаганду.

— Да? Это так серьезно? Скажи! А я, знаешь, ведь тоже когда-то, в детстве, сочи-няла стихи. Когда влюбилась в первый раз, написала их целую тетрадь.

Ночь темна стоит кругом.

В доме тишина.

Все заснули уж давно —

У меня нет сна.

Где-то в темном уголке.

Спишь, наверно, ты.

Не мечтаешь ни о чем,

Ты — мои мечты…

Ну и так далее. Ерунда, одним словом.

— Очень непосредственно, — сказал Нетудыхин. — Для поэзии такая непосред-ственность — чрезвычайно важна. Может быть, в вас погиб поэт.

— Какой там поэт!

Захаровна пошла по новому кругу: налила по второй и, торжественно подняв рюмку, изрекла:

— За поэзию!

Выпили за поэзию. А почему бы за нее, великомученицу, и не выпить? Наталья Сергеевна сказала (наконец-то она заговорила):

— Теперь, Тима, тебе в печать дорога закрыта.

— Ну и что? — сказал Нетудыхин. — Я перестану писать стихи? Суть не в этом. Суть в том, когда такому порядку придет конец? Хватит ли нашей жизни, чтобы его пе-режить?

— Долго мучиться придется, — сказала Наталья Сергеевна.

— А я терпелив. Мне ничего другого не остается, как ждать и надеяться, надеять-ся и ждать. Должна же в конце концов когда-то справедливость восторжествовать.

— Должна. И возможно, восторжествует. Но нас-то тогда уже не будет.

— Будем! Стихами своими будем, памятью в сознании потомков…

— Если они не выродятся в дебилов. Такое тоже возможно…

Слушая своих собеседников и не вполне понимая, о чем конкретно у них идет речь, Елена Захаровна переводила взгляд с одного на другого. У нее свое было на уме. Вместе она их видела впервые, и ей казалось, что как пара они подходят друг другу. Для Елены Захаровны это было важно. Она уже заранее решила оставить их сегодня спать здесь вместе. Вплоть до того, что она уйдет из дому с Кузьмой ночевать к Максимовне. Но не тут-то было, промахнулась Захаровна.

Отобедав, Нетудыхин не стал наводить в своей комнате порядок, на что расчиты-вала хозяйка, а предложил Наталье Сергеевне "дыхнуть вечерним городом": он соску-чился за ним.

Уходя, он предупредил Захаровну, чтобы та не волновалась: возможно, он оста-нется ночевать у Натальи. Завтра же в своей комнате он наведет идеальный порядок. Он должен все уложить не спеша, чтобы знать, где что искать и где какая книга находится.

Захаровна осталась раздосадованная. Но потом, подумав, решила: они правы. Им, молодым, нужна нестесненная свобода, а ей — меньше хлопот.

Сладко было с Наташкой, головокружительно и дурманяще сладко. И никаких не-нужных вопросов. Она даже не допытывалась, откуда взялся на Доме быта его портрет. Она принимала Нетудыхина таким, каким он был, с его странностями и недомолвками. А Тимофей Сергеевич — пень бесчувственный, озабоченный совершенно немыслимыми вещами, насытившись и лежа рядом с ней, думал о том, как же ему жить-быть дальше.

Месяц ему отпущен на раздумье. Месяц — не такой уж и короткий срок. Но это, если не висит топор над головой. А если топор висит и не получается, чтобы как-то от него уклониться? Тогда месяц начинает казаться удушающе коротким. А топор превра-щается в устрашающую гильотину, готовую вот-вот упасть. Они же не отстанут от него. Любой ценой будут пытаться затянуть его в свою бесовскую компашку. И — опять ту-пиковая ситуация.

Любопытно, как они собираются использовать предполагаемый в нем дар? Для каких нужд? Для изменения каких-то изображений, знаков, графических рисунков? А зачем, собственно? Чтобы кого-то дезинформировать? Нет, в этой грязной игре он не же-лает приќнимать участия. Он же предупредил Зуева: даром злоупотреблять нельзя. Иначе он утрачивается. Однако отказ грозил ему еще боќлее тяжким поворотом событий.

Дома, на второй день, перебирая книги и укладывая их в шкаф в той последова-тельности, в которой они находились раньше, Тимофей Сергеевич продолжал искать вы-ход. Если допустить хоть какой-то шажок в сторону КГБ, его потом зашантажируют. Его вынудят на шаг второй и все последующие — пиши пропало. Но и объявить им об отсут-ствии у него такого дара тоже нельзя: не поверят, факт-то исчезновения портрета состо-ялся. А если и поверят, то к нему сразу же будет утрачен интерес.

Что же оставалось? Оставалось уповать на Бога и на… случайность. На госпожу Случайность, которая бы оказалась взрывной и разрушила бы закономерность склады-вающегося событийного ряда.

Наведя порядок в комнате, он взялся за входную дверь. Нужно переделать замки. В изоляторе ключи от квартиры были у него изъяты. Вполне возможно, что по ним КГБ изготовило себе дубликаты. Зачем? Ну, мало ли какие соображения бродят в их заидео-логизированных мозгах. Хотя эти умельцы вполне профессионально владеют набором отмычек и могут практически открыть любую дверь. Все-таки будет спокойней на душе, если конструкцию замка усложнить.

На входной двери их стояло два — накладной и внутренний. Он снял оба, забрал ключи у Захаровны и, оставив квартиру закрытой на щеколду, отправился на центральна рынок города, к ключнику.

— Цыпленок вареный, цыпленок жареный, — тихо напевал себе пожилой масте-ровой, подпиливая ключ. Заметив Нетудыхина, сказал:

— Слушаю тебя… Цыпленок тоже хочет жить…

— Нужно поставить дополнительные упоры и подогнать по ним ключи, — сказал Тимофей Сергеевич, подавая слесарю замки и ключи. — Если можно, желательно это сделать сегодня.

Тот осмотрел замки, сказал:

— Через пару часиков — устроит?

— Вполне.

— Ну, зайдешь заберешь… Его поймали, арестовали…

Странный мужик Нетудыхину попался, своеобразный какой-то. И пребывал он, как почувствовал это Тимофей Сергеевич, в совершенно ином жизненном измерении.

Базар захлестнул Нетудыхина. Он любил эту копошащуюся человеческую массу. Ее стихия наполняла когда-то ему душу. И если в селении, где беспризорный Нетудыхин оказывался, имелся базар, значит, можно было добыть что-нибудь съестного или, по крайней мере, украсть.

Послевоенные базары отличались крикливостью публики и непредсказуемостью своего товара. Торговали всякой всячиной.

— Ваниль! Сода! Синька! Перец! — надрывались продавцы.

— Иголки! Швейные и простые иголки! ДДТ! Камушки для зажигалки! — крича-ли безногие инвалиды на самокатках.

Откуда брался такой ассортимент, одному Богу известно. Но базары были залих-ватские, и кипели они людом, как фасоль в общепитовском котле.

Нетудыхин оторопел: вдоль торгового ряда, навстречу Тимофею Сергеевичу, про-двигался Шорохов. Он был вместе с женой. Вера, как всегда, смотрелась безупречно ак-куратной и миловидной дамой. Шорохов, старший ее на добрый десяток лет, выглядел в сравнении с ней потертой промокашкой.

"Вот ведь как получается, — думал Тимофей Сергеевич. — На ловца и зверь бе-жит. Подойти бы сейчас к нему и плюнуть прямо в рожу. Молча. Ничего не объясняя. А нельзя: все еще зыбко. И его предательство надежно сокрыто в хранилищах КГБ.".

Нетудыхин обошел их стороной. Черт с ним, с Шороховым. Поживем — посмот-рим. Говорят же, время все расставляет по своим местам.

Побродив по базару долгих два часа, он забрал в мастерской переделанные замки, купил Захаровне килограмм черешни и отправился домой.

От столкновения с Шороховым на душе было как-то гадко. Точнее, даже не столько от столкновения, сколько от собственного бессилия. Сотвори Шорохов такое в лагере, Тимофей Сергеевич не оставил бы на нем живого места и уж точно бы позабо-тился, чтобы эту суку опетушили. Но то были другие обстоятельства, другая жизнь. Се-годня же нужно было терпеть и молчать.

Захаровна от черешни пришла в восторг. Кузьма попробовал сначала и — выплю-нул: не собачья эта еда, не надо нас дурить. Хотя по вкусу эти красные кругляшки напо-минали конфеты. Потом он подобрал выплюнутую черешню и съел-таки.

Вообще, ничего. Шамать можно. Зря только костяшку туда подсунули. И упал на спину перед Нетудыхиным: давай, ладно, пойдет. Оказывается, вкусно.

— А-а, — сказал Тимофей Сергеевич, — то-то же!

— Ну да, — сказала Захаровна, — губа — не дура. Пошел отсюда, хитрюга!

Кузьма обиделся и залез под стул, на котором сидел Нетудыхин.

— Нехорошо, — сказал Тимофей Сергеевич. — Вы же сами сделали его гурманом — теперь ругаете.

— Жалко — свой же.

— Тем паче — обижаете несправедливо.

— Ну ладно, ладно. Извини, Кузя. Иди сюда, иди, моя родная морда!

Кузьма вылез из-под стула. Захаровна предложила ему черешню. Но Кузьма отка-зался. Зато у Тимофея Сергеевича взял.

— Ну, — сказала Захаровна, — не стервец, а?

— Умница! — сказал Нетудыхин. — И требует нормального к себе отношения. Собаки, как и люди, обиду чувствуют остро.

— Сейчас ты меня во всех грехах обвинишь.

— Это уже ревность в вас взыграла.

— Ничуть. Я давно знаю, что он тебя любит сильнее, чем меня. И очень этому ра-да.

Вообще-то, если Кузьма кого-то долгое время не принимал, — для Захаровны это служило знаком того, что человек этот дурен. И, как правило, ее предположение впо-следствии оправдывалось.

Меж тем поездка в Рощинск превратилась для Тимофея Сергеевича в целую про-блему. Поезда шли перегруженные. В предварительной кассе раньше, чем за десять дней билетов не выдавали. Но десять дней ожидания казались ему немыслимым сроком. До Рощинска было часов шесть-семь езды. Не попробовать ли ему добраться туда старым способом? Не может быть, чтобы ему не удалось уболтать какого-нибудь проводника.

Нетудыхин навел справки и выяснил, что удобней всего ему ехать в Рощинск по-ездом, прибывающим туда ранним утром.

Накануне отъезда заскочил в школу глянуть, все ли там в сохранности. Деньги оказались на месте. Подиум не тронут. За классной доской висела распятая на гвоздях бобина. Слава Богу!

Он сел за свой учительский стол и в раскаленной духоте класса — помещение вы-ходило на солнечную сторону — прислушался к себе. Что-то внутри его защемило. Не к новой ли беде?

Было слышно как этажом ниже стучат ремонтники. Прямо перед ним, на задней стене класса с чуть заметной плутоватой ухмылкой посматривал на него с портрета Го-голь. Что, брат, попался Сатане на крючок? Скверное твое дело, надо сказать…

Неожиданно Нетудыхину расхотелось ехать в Рощинск. Действительно, что его туда так тянет? Дорогие места детства? Кока? Забытая могила матери?.. Но он тут же встряхнулся и отбросил эти грустные мысли: ехать. Только ехать. Нельзя здесь сидеть сиднем и ждать, когда тебя опять загребут в КГБ. Надо думать, надо искать выход. Ах-риманов на проигрыше с портретом не успокоится.

Нетудыхин поднялся и походил по классу. "Ну и жара, задохнуться можно! Неу-жели и сентябрь такой в этом году будет?..".

На этот раз куда и на сколько он исчезает, Нетудыхин уведомил и Наташку, и За-харовну. Наталья Сергеевна вызвалась его проводить.

— Нет-нет, — сказал он нетерпеливо, — только не это. Я ужасно не люблю рас-ставаться.

Он говорил правду: прощание всегда было для него делом мучительным.

Вечером, нахально вскочив в отходящий поезд, он с трудом столковался с крик-ливой проводницей.

— Иди в конец вагона, — недовольно сказала она после долгих уговоров. — Там свободно одно боковое место. Но учти, если что, я тебя не пускала.

— Конечно, не пускала. Еле уговорил…

— Иди-иди, пока не передумала.

— Я понял, — сказал Нетудыхин. — Дорогой разберемся…

Поезд ритмично набирал скорость.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГАЛЕРНЫЕ ГРЕБЦЫ.

Глава 24.

Здравствуйте, это я!

А в половине седьмого утра, на следующий день, Нетудыхин подходил к дому, где он надеялся найти своего школьного друга. Дом этот был подобветшавший, с почер-невшими от времени бревенчатыми стенами и просевшей крышей. Вдоль латаной-перелатаной изгороди тянулась не в меру разросшаяся сирень. Во дворе стоял сарай.

Он открыл калитку и вошел во двор. Рябая собачонка выбежала ему навстречу и трусливо залаяла.

— Кто же так гостей встречает? — сказал Нетудыхин. — Нехорошо ты себя ве-дешь, нехорошо. Меня зовут Тима. А тебя как?

Собачонка остановилась, подумала и ретировалась в глубину двора.

Нетудыхин подождал немного — на шум никто не появился. Тогда он подошел к окну и постучал.

Женщина с желтоватым измятым лицом приоткрыла изнутри ставню и спросила через форточку:

— Вам кого?

— Извините, — сказал он. — Я бы хотел видеть Олега. — Он старался быть пре-дельно корректным. — Я…

— Вы мне надоели со своим Олегом! — сказала она зло. — В такую рань! Душе-мотатели! Ни днем ни ночью нет покоя: Олег! Олег!.. — Она уже собиралась закрыть ставню.

— Э-э… Дело в том, что я приезжий, — сказал он. — Я приехал очень рано, ходил по городу… Вы, кажется, Мария Васильевна, если я не ошибаюсь.

— Да, — сказала она оторопело, — верно. А вы кто такой?

— Видите ли, — он все еще надеялся, что она его узнает, — как вам сказать? Я его друг.

— У него друзей — пол-Союза, — заявила она безаппеляционно.

— Нет-нет, я друг детства.

— Да? — сказала она, с любопытством всматриваясь в Нетудыхина. Лицо ее на мгновение озадачилось. — Ну тогда подождите, я сейчас выйду. — И скрылась за полу-отворенной ставней.

Нетудыхин пошел ко входу. Нелепая получалась встреча. Но важно, что Олег был дома.

Подбрехивала лениво и вяло собаченка. Вышла хозяйка, сказала:

— Дуська, прекрати!

Дуська виновато вильнула хвостом и умолкла.

— Что-то я вас не помню, — сказала Мария Васильевна. — Я знаю всех его друзей детства, а вас не помню. Идемте. Он спит в сарае. Хотя я не уверена, что он там точно есть. Посмотрим.

И потопала через двор к деревянному сараю. Нетудыхин последовал за ней.

— Олег! — крикнула она на весь двор, стуча в двери. — К тебе кто-то приехал. Слышишь, соня?

Голос у нее был хрипловатый, и в оливковой руке она держала между двумя от-ставленными пальцами папиросу.

В сарае зашевелились, спросили:

— Ну?

— К тебе человек, говорю, приехал.

— Счас, — ответили оттуда недовольно.

— Он сейчас выйдет, — сказала Мария Васильевна, — подождите. — И ушла са-ма в дом.

За дверью долго кашляли, отхаркивались. Наконец, она отворилась и в ее проеме предстал мужик — волосы на голове всклочены, лицо — с отеками почечника.

Некоторое время они смотрели друг на друга молча. Нетудыхин улыбнулся. И вдруг Олег сказал:

— Е-е-е-каный бабай! Глазам не поверю: Тимоха! Вот это да! — Они обняли друг друга. — Ты что, с неба свалился? Я думал, что тебя уже давно смыло с корабля жизни.

— Ну да! — сказал Нетудыхин. — Неужели я такой хилый?

— Да нет, как будто бы ничего. Но, знаешь, жизнь есть жизнь… Заходи, прошу. — Олег повернулся и пошел в сарай, приглашая жестом последовать за собой Нетудыхина. Тимофей Сергеевич увидел на спине друга громадную татуировку шестиконечного хре-стианского креста. — Извини за срач, я тут летом обитаю. Чтобы никому не надоедать в доме. Присаживайся.

В сарае размещались две раскладушки. Между ними — щит на ящиках, выпол-няющий роль стола. Среди объедков пищи и пустых бутылок, загромождавших щит, ле-жала какая-то книга. Позже Нетудыхин полюбопытствует, что же это за книга. Оказа-лось: однотомник стихотворений Пушкина.

Сели на раскладушки…

— Ну ты дал, дал! — говорил Олег, разглядывая Нетудыхина и все еще удивляясь столь неожиданному визиту. — Кого угодно мог ожидать, но только не тебя. Ну расска-зывай, колись: где, что, как?

— Рассказывать, Олег, — суток не хватит. Все было. Но все уже позади.

— Ну хоть пару слов — сегодняшнее.

— Сегодня? Работаю в школе. Удалось закончить пединститут. Читаю детворе русский язык и литературу.

— Да ты что?! Молоток! Как это тебе пофартило с институтом?

— А я на Воркуте еще начал. Открылась у нас в зоне школа…

— Ты сидел на Воркуте?!

— Да.

— В какой зоне?

— На "Капиталке".

— Ну, брат, мы с тобой — люди одной планиды. Я на пятой шахте оттянул пятер-ку. Мы вполне могли встретиться… Ну-ну.

— Пока сидел — закончил школу. Потом мне повезло: освободился по малолетке. Сейчас работаю в школе.

— Как в сказке. Женат?

— Нет.

— Почему? Уже пора.

— Хрен его знает. Не хочу себя связывать.

— Правильно. А я попал. Ниче, правда, баба, но… Все они на одну колодку после свадьбы… Сейчас поехала с сыном в деревню со стариками прощаться.

— В каком смысле? Умерли?

— Нет, они еще молодые. Мы уезжаем. В Ачинск. Там у меня бывший мой на-парник шоферует — Коля Раздайбеда. Мировой парень, дальнобойщик. Зовет меня к се-бе. Хорошие заработки. Поеду сначала с Танькой, а потом и Вадика заберу. Надоел мне этот задрипанный Рощинск. Так что, тебе, считай, повезло: чуть позже ты бы меня уже не застал здесь. Но ты молодчина — учитель! Это уже кое-что. Кто бы мог подумать: ты стал учителем! А я школу так и не закончил. Маманя моя тут с одним однолегочным пу-зырем сдыбалась. Работала она тогда кассиром в депо. Ну, тот тяпнул у нее всю депов-скую зарплату и смылся. Ходила она около года под следствием. В доме — шаром пока-ти, настоящая голодуха началась. Я бросил школу и пошел на курсы водителей. Закон-чил, получил "корочки". С трудом, с канителью, через райисполком устроился здесь в одну шарагу — райпотребсоюз. Тихая жизнь. Только надо было одно уметь — ладить с начальством. А у меня, знаешь, какой характер гадкий: терпеть не могу несправедли-вость и подхалимов всяких. Получаю в гараже меньше всех: третий класс, неуживчив, а вообще — выводиловка. Другие выполняют ту же работу, что и я, а получают больше. Надо сматываться. Мать к тому времени восстановили на работе. Однолегочного пузыря заловили в Крыму. Я уволился. Помыкался так месяца два и решил двинуть на Донбасс, к тетке. Там работы невпроворот. Оттуда, по существу, и началась моя настоящая шо-ферская житуха. Там же и обвенчали меня…

Заглянула Мария Васильевна.

— Ну, соколики, — сказала она, — вы сколько будете еще тут рассиживаться? Олег, как тебе не стыдно в этом грязном свинушнике принимать своего старого друга? Одевайся и идите в дом.

— Ты хоть знаешь, кто это такой? — спросил Олег.

— Да, вспомнила. Вы дружили втроем: ты, Борька Лаптев и он. Помню, что у него умерла мать, и он остался один. Как зовут, запамятовала. Дима, кажется.

— Не Дима, а Тима. Тимка это Нетудыхин! Чепой мы его называли. Вот почему Чепой, сам не знаю.

— У меня была такая кепочка — шестиклинка. С коротким козырьком. Из-за нее меня и прозвали Чепой.

— Да-да, три друга: Лаптев, Раскачаев и Нетудыхин. Теперь я точно вспомнила. Вас так, вместе, и на родительских собраниях склоняли. Боже мой, сколько лет прошло! Стучит какой-то мужик, спрашивает Олега. Ну, думаю, это кто-то из твоих сегодняшних корешей. — Олегу: — Ну, ты меня понимаешь. Когда вижу, чужой… Вы мне извините за такую встречу, — сказала она, обращаясь к Тиму. И опять Олегу: — Пригласи человека в дом. Что ты в своем лежбище позор себе устраиваешь?

— Ладно-ладно, сейчас придем.

Она ушла. Олег стал одеваться и снова повернулся к Тиму спиной. Шикарный крест. Квалифицированная и тонкая работа. Но сколько же времени потратил татуиров-щик на эту нательную живопись? И главное, зачем?

Спросил Олега:

— Что ты так обцацкался?

Тот ответил без обычного раздражения:

— Ты считаешь, что крест — это цацка? Я так не думаю. Да и Христу он дорого обошелся. — И вдруг прочел:

На нищих кладбищах заброшенных.

Надгробий мраморных не ставят.

Могилы — холмики поросшие.

Просто означуют крестами…

Ну а мне, за мою поганую жизнь, вряд ли кто крест поставит. Так я уже заранее сам позаботился, чтобы других лишними хлопотами не обременять. — И посмотрел на Тима.

— Ты до сих пор пишешь стихи?

— Нет, от этого креста я отказался. Последнее стихотворение я написал много лет назад, в лагере. Хочешь — выдам.

— Конечно. С интересом послушаю.

Олег обнял голову руками и, напрягая память, прочел:

Не ведаю. Не знаю. Не творю.

А если б знал, сказал бы, что не знаю.

И Бога уж за то благодарю,

Что жив еще и по земле хромаю.

Наверился — досыта, догорла.

Огонь потух, а вера — умерла.

Мой рот закрыт, душа зачехлена.

И муза мне уж больше не нужна.

Помолчали.

— Чернота, конечно, — сказал Нетудыхин. — Но убедительная и веская, как пле-вок. Хорошо.

— Вот потому я и бросил писать. Кому нужны переживания наших изломанных душ?

— Зря ты так думаешь. Жизнь наполнена не только звуками фанфар.

— Ладно, пошли. А то маманя опять прибежит. Мы еще вернемся к этому.

Они направились в дом.

Мать Олега всю свою жизнь безвыездно прожила в Рощинске. В этом дряхлею-щем доме она родилась, выросла и вышла замуж. Теперь дом волею обстоятельств ока-зался на ее руках. Сыну было все "по барабану" (его собственное определение). Он по-являлся, исчезал или его насильно увозили — Мария Васильевна пребывала на месте, храня и поддерживая родовое гнездо. А дочь — в счет не шла. Была, правда, еще мать Марии Васильевны, баба Мотя. Но она находилась в таком возрасте, что за ней самой необходим был уход. Почти слепая, она вела жизнь подпольной мыши. Для окружающих она означалась в доме маленькой спаленкой, где она обитала, — то ли живая, то ли вот-вот обещающая помереть, но почему-то так и не умирающая.

Столь нескрываемый цинизм со стороны неблагодарных потомков выводил Ма-рию Васильевну из себя. В конце концов ведь они все появились на свет потому, что их рождению предшествовала жизнь этой немощной старухи. Мария Васильевна срывалась: скандалила с Олегом, с "сильно умной" невесткой, с дочерью, которая, несмотря на свою привлекательность, оказывалась "никому ненужной". Словом, Мария Васильевна сама становилась несносной. Однако надо было понять и ее: к уходу за матерью-старухой прибавлялась никогда нескончаемая работа по дому. Она уставала. А между тем была Мария Васильевна человеком эмоционально нерастраченным. Что она там пожила со своим Пашей до войны! Ей хотелось еще любви и ласки. И в ночных всплесках ее души, к удивлению, всплывал в ней давний рудимент мечты о благородном рыцаре: авось, при-дет, авось, случайно заявится. К сожалению, вместо — благородных рыцарей жизнь подсо-вывала ей обаятельных негодяев. Тот, которого Олег называл "однолегочным пузырем", разочаровал ее окончательно. Жизнь превратилась в существование. Быт поглотил ее. Словом, если воспользоваться языком социологии, то она представляла собой ту катего-рию послевоенных вдов, которым так и не удалось построить семью вторично. И в этой ситуации они изживали время, отведенное им Творцом.

Вошли в кухню. Олег стал умываться. Мария Васильевна, принарядившись в цве-тастый передник, чистила картошку. Получалось это у нее виртуозно: разговаривая, она почти не смотрела на обчищаемую катрофелину.

— Чем занят в жизни? — спросила она Тима, перейдя вдруг на "ты".

— Учительствую, — ответил Нетудыхин.

— Понял? — сказала она Олегу. — А ты баранку крутишь.

— Ну что ж? — сказала Олег. — Кому-то и баранку надо крутить.

— Но там ума не надо особого: сел — и вперед!

— Ага. Это только тебе так кажется. У него… тоже труд… как будто легкий. За-шел в класс — и рассказывай… кто такой был Александр Сергеевич Пушкин… — Олег боготворил Пушкина. — Когда родился, когда крестился, что написал… Пацаны тебе… прямо так и внемлют…

— Нет, так не получается, — улыбнулся Нетудыхин.

— Ну у нее ж это так получается. В чужих руках руль всегда кажется игрушкой.

— А ты преподаешь литературу?

— Русский язык и литературу.

— Все равно — интеллигентная работа.

Мария Васильевна в глубине души всегда сожалела, что из ее детей не получилось людей интеллигентного труда.

Олег сказал, вытираясь:

— Пока ты будешь тут стряпать, давай, наверное, пару рублей, мы сходим за мо-локом.

— За каким молоком?! — удивилась Мария Васильевна.

— Из-под бешенной коровы.

— Ты вчера, видно, намолочился. И где ты в такую рань что возьмешь?

— Найдем где. У Протасихи самогон возьму. Правда, она продает бутылку по трояку.

— Олег! — сказал Нетудыхин. — У меня есть деньги.

— Ничего. Ты ко мне приехал, а не я к тебе. — Матери: — Выручай. Танька вер-нется — я отдам.

— Она ж его оставила без копейки, — прокомментировала ситуацию Мария Ва-сильевна, имея в виду невестку. — Чтобы не пропил, пока она приедет.

Пошли, конечно, не к Протасихе, как уверял Олег, а махнули в деповской кругло-суточный магазин. Идти пришось, правда, километра полтора. Но зато тут же, прямо в магазине, оприходовали чекушку. И две поллитровки взяли домой. Чтобы не бегать по-том лишний раз в магазин.

Раскачаеву после вчерашнего перепоя стало легче. На обратном пути он оживил-ся.

— Я вообще совершенно не предполагал, что мы с тобой еще встретимся когда-нибудь в жизни. Ты помнишь, как я тебя провожал последний раз?

— Конечно.

— Ты же канул, как камень в воду. Уехал с непосадочной стороны на ступеньках вагона в холодный осенний вечер. И — ни слуху ни духу. Что можно было предполо-жить? Безусловно, мрачный вариант.

— Мне тогда все же повезло. Проводник пустил меня в вагон. Я целую ночь то-пил ему печь. Я хотел добраться до Крыма — там было еще тепло. И добрался-таки туда. Но в Симферополе, на вокзале, меня зацапали. Все, все это ушло, Олег. Тут сегодня нуж-но найти разумный вариант жизни.

— А чего ты хочешь?

— Нормальной жизни хочу.

— Ты забыл, в какой ты стране живешь. Невозможного хочешь. В России челове-ку сначала надо умереть. А потом ему воздадут должное. Или окончательно обольют грязью. Нам разум заказан. Жили через пень-колоду века, так и дальше будем жить. Сколько ты в Рощинске не был?

— Около пятнадцати лет.

— А что в нем изменилось?

— Не знаю, я еще не разобрался.

— Да ничего не изменилось. Ну, поубрали развалины от очередных завоевателей. Отстроили вокзал железнодорожный. Еще пару школ построили, кинотеатр. Но люди-то как были рабами, так и остались ими. Забитые тупые рабы! Как бесправные мужики в сучьей зоне. И так это длится здесь сыздавна, века с XII-го, когда город был основан. Время меняет внешнюю декорацию. Психология остается неизменной — рабской.

— Ты в Ачинске найти хочешь другую?

— Хочу. Там в человеке нуждаются. Его ценят за руки, за его труд. Тут, в Рощин-ске, любая начальствующая шавка может наехать на тебя, — и ты уже никто, нуль. Душ-но! Задыхаюсь я в этом болоте!

— Но от России в Россию не бегут, Олег!

— Ты так думаешь?

— Так оно есть.

— Жаль, что Россия такая маленькая, — сказал Олег. — Надо было Аляску Аме-рике не продавать… — Они оба расхохотались.

Впрочем, Нетудыхин и сам воспринимал Рощинск несколько разочарованно. В его памяти он хранился как настоящий город. На деле же Рощинск оказался не городом, а городком. Видимо, с годами произошла в сознании Тимофея Сергеевича некоторая аберрация. Однако Рощинск все же не был таким уж заскорузлым захолустьем, каким его представил Раскачаев. Города, как и люди, имеют каждый свою индивидуальную судьбу. А у Рощинска она выдалась сложной и многотрудной.

Одну поллитру припрятали они в сарае. Чтобы Мария Васильевна крик не подни-мала. В дом вошли шумно и возбужденно. Мария Васильевна посмотрела на них с лег-ким подозрением, но сдержалась, ничего не сказав.

На кухне, за завтраком, обнаружилась Ольга.

— Вот, пожалуйста, — сказал Олег, — наша красавица! — Сестре: — Помнишь ты его? Не помнишь? Мой друг детства. Тимка его зовут. Твой адвокат. Отличный па-рень.

Ольга, кивнув Тиму, вся зарделась. Она действительно была хороша собой, и от нее исходило обаяние здоровой молодой женщины.

— Между прочим, — опять сказал Олег, — провинившись у меня, ты всегда пря-талась за его спину. И он тебя защищал.

— Не смущай сестру, нахал! — сказала Мария Васильевна.

— А чего? Так же оно и было. Пусть вспомнит. Может, еще и снюхаются по ста-рым запахам. Я был бы очень доволен, если бы у меня появился такой родственник, как Тим.

— Прекрати! — вспыхнула Ольга.

— Так он же уже навеселе! — сказала Мария Васильевна. — Ты что, не видишь?

Назревал взрыв.

— Ре-бя-та! — сказал Нетудыхин. — Успокойтесь, пожалуйста! Поберегите свои нервы для более существенных поводов.

Ольга допила чай.

— Я побежала, — сказала она матери.

— Счастливо.

Улыбаясь, она сказала Нетудыхину:

— Защитничек приехал. А девочка уже больше не нуждается в защите…

— Катись-катись! — сказал Олег. — Не ехидничай! Сто лет ты ему нужна.

— Э-э-э! — показала она брату язык и, хлопнув дверью, исчезла.

— Дурочка! — резюмировал Олег.

— Ну зачем же так? — сказал Нетудыхин. — Нормальная защитная реакция. В ней так и остался бесенок, который сидел в детстве.

— Коза в ней сидела. Коза и осталась. Как ее только в парикмахерской терпят.

— Так же как и тебя в гараже терпели, — сказала Мария Васильевна. — Ты тоже ведь за словом в карман не полезешь. — Тиму: — Я сейчас покормлю маму, а потом ся-дем позавтракаем мы.

Они вышли с Олегом во двор — покурить. И опять ударились в прошлое. Вспом-нили о третьем их закадычном друге, о Борьке Лаптеве. Из этой троицы Лапа, как его они называли меж собой, был человеком не по-детски осмотрительным и осторожным. При разборах конфликтных ситуаций он всегда оказывался на заднем плане. У него в жизни, кажется, все получилось. Наследуя профессию погибшего в войну отца, он меч-тал стать машинистом. И таки стал им. Теперь водил составы где-то на Украине.

— Кстати, — сказал Олег, — заявлялся он как-то в Рощинск, заходил к нам. Но я тогда в городе отсутствовал. Побыл немного, от угощения отказался, чинно раскланялся и ушел. Это очень на него похоже.

Нетудыхин не понял: завидует ли Раскачаев удавшейся судьбе друга или его раз-дражает благоразумность Лапы? Потом вспомнили о других одноклассниках.

— Сегодня ты некоторые рожи их узришь, — сказал Олег.

Мария Васильева позвала их в дом. Но описание завтрака я опускаю. Скажу толь-ко, что пила хозяйка наравне со всеми.

Глава 25.

Друзья-товарищи.

Веселенькие и взбодрившиеся, подались они после завтрака в центр. Центром в Рощинске считалась бывшая улица Купеческая, которая ныне была перекрещена, естест-венно, в улицу Ленина.

За годы отсутствия Нетудыхина улица почти не изменилась. Разве что еще боль-ше почернели двухэтажные купеческие особняки да добавилось, против старой аптеки, разрушая общую гармонию, многоэтажное административное здание. В нем заседали от-цы города. На нижних этажах размещались райисполком и районо, верхние оккупировал райком партии.

Подходили ко входу в городской парк. Он разросся, и не верилось Нетудыхину, что эти деревья он сажал когда-то вместе со своими однокашниками.

— О, два брата-акробата! — сказал Олег, завидев двух рослых мужиков у стенда "Лучшие люди города".

— Кто это?

— Фика и Букан. Помнишь? Гоголевская пара. Пожарниками сейчас пристрои-лись, оглоеды.

Братья-близнецы щелкали семечки. Тьфу налево, тьфу направо — три секунды. И очень вкусно. А жизнь идет. Это сколько же миллиардов семечек человек может пере-щелкать за свою жизнь, а? Но раз чем-то занят — это уже хорошо. Есть дело, и жизни придан смысл, даже с наслаждением. Проблема снята.

— Привет!

— Привет, Раскачай!

— Чего стоим?

— Да стоим, думаем.

— Неужели? Вас же с пожарки повыгоняют, если начнете думать!

— Мы соображаем, — поправил один брат другого.

— А-а, это другое дело.

Олег протянул пригоршню — насыпали. Поделились и с Нетудыхиным. Ничего ребята, здоровые вымахали.

— И до чего же вы досоображалисъ? — спросил Олег.

— Пивка собираемся попить.

— Так в чем же дело?

— Нет пока. Должны вот-вот подвезти.

Здесь, в глубине парка, размещался пивной ларек. По утрам, на похмелье, сюда стекались мужики.

— А точно подвезут?

— Обещали…

Оказывается, одних семечек недостаточно для смыслонаполнения жизни. Нужно еще и пиво. Что ты поделаешь с таким народом. Проблема усложняется. Речь уже может зайти вообще о сфере потребления. И, конечно, пиво неплохо было бы пить в компании. Иначе оно приобретает другой вкус.

Братья, кажется, не узнали Нетудыхина. А ему было любопытно наблюдать за ни-ми, помня их прошлое.

Отец Букановых — такова была их фамилия — торговал керосином. По причине исходящего от сыновей запаха никто в классе не соглашался с ними сидеть. В конце кон-цов их определили сзади всех, посадив за одну парту.

Прошла мимо них молодая женщина: плечи открыты, юбка — выше колен. Не прошла — прощелкала по тротуару каблуками.

— О-ля-ля! — сказал Фика ей вслед. — Ты смотри, какая! Чья это? Что-то я таких не знаю.

— А чего? — сказал брат Букан. — Нечего!

— Тоже мне — "ничего"! — сказал Раскачаев. — Шик! "Экспонаты руками не трогать!".

— Тьфу!

— Тьфу-тьфу!

— Да.

— Мда.

— Красивая, стерва! — подытожил Фика.

Постояли. Поплевали. Нашли общую идею: взять пару пузырей, пока пиво где-то там бултыхается. Но у Букановых таких денег не оказалось. Разошлись. Не поить же их, этих бычков, на дурняк.

И потопали дальше не спеша, пока не уткнулись в мост через Тамру. Тамра дели-ла Рощинск на две неравные части. За меньшей, именуемой по традиции заречьем, город заканчивался. Дальше шли луга и начинался лес.

Они стояли на деревянном мосту. Внизу, разбросанные по обеим берегам реки, купались и загорали рощинцы. А солнце припекало, день становился жарким.

— Может, скупнемся? — предложил Олег.

— Да я сам думаю об этом, — ответил Нетудыхин. — Но я без плавок.

— Ха! — сказал Олег. — Он, видите ли, без плавок. Подумаешь!

Спустились вниз. В детстве у них было здесь свое место — возле валуна. Сейчас оно пустовало. Не сговариваясь, они оба остановились у камня и тут же присели.

Странным показалось Нетудыхину, что валун до сих пор жив и на месте. Пока он, Нетудыхин, носясь по стране, сражался за свою жизнь, валун все лежал. А ведь это тоже было существование. Нетудыхин смотрел на него как на чудо.

На той стороне реки орала и бесилась детвора. По соседству, невдалеке, компания мужиков играла в карты. Один из них помахал Олегу рукой:

— Я вас категорически!

— Я вас тоже! — ответил Олег.

Такой формы приветствия Нетудыхин еще не слыхал, чтобы категорически.

Стали раздеваться. Опять ожогом бросился в глаза Нетудыхину крест. Это же на-до было столько терпеть ради изображения у себя на спине орудия казни Христа.

Раскачаев с разбега прыгнул в воду и вынырнул на середине реки. Нетудыхин по-следовал его примеру. Они гонялись вплавь друг за другом и, как мальчишки, прыска-лись водой.

Надурачившись и подустав, они вышли на берег.

— Пожалуйста, — сказал Олег, отжимая на себе трусы, — должничок плывет.

Вдоль Тамры, по берегу, медленно плелся какой-то парень. Заметив Олега, он ос-тановился возле играющих в карты.

— Сейчас смоется, сука, — сказал Олег и крикнул тому: — Паслен!

— Ну!

— На одну минутку!

Тот откололся от играющей компании и лениво подрулил к ним.

— Ты когда мне трояк отдашь, плут нахальный? — сказал Раскачаев.

Паслен невозмутимо:

— В получку.

— В какую?

— В эту. Через неделю получу и отдам.

— Нет, Паслен, все сроки кончились. Через неделю меня уже здесь не будет. А трояк до зарезу нужен сейчас. Так что, давай — дуй, ищи. Чтобы эта трешка не плавала за тобой.

— И где же я ее сейчас возьму?

— Это меня не колышет. У тещи. И не вздумай смыться. Иначе расчет будет в другой форме. Ты же меня знаешь.

Паслен завозмущался.

— Ну, ты даешь! Что я ее — рожу?

— Не знаю. Если можешь — рожай. Я роды приму. Нет — канай, ищи.

— Ты выпить хочешь?

— Допустим.

— По такой жаре?

— С каких это пор ты стал обращать внимание на жару?

— Да я тебя имею в виду.

— За меня ты не беспокойся. Давай, Паслеша, не тяни, канай. Долги надо отда-вать.

— Жаль, что я тебя вчера не встретил, — сказал с притворной грустью Паслен.

— А что было бы вчера?

— У меня были башли.

— Ты меня вчерашним днем не корми.

— Я тебе честно говорю. Вчера мы с Кошлатым завалились к Анютке — просади-ли весь мой хозрасчет.

— Деньги мне нужны сегодня и сейчас. Понял?

— Ладно, попробую. Ты будешь здесь?

— Да.

— Постараюсь. Но не гарантирую на все сто процентов.

И отчалил в поисках трешки. Олег сказал ему вслед:

— Паслен, не вынуждай меня на крайность.

А некоторое время спустя вдоль берега и Кошлатый собственной персоной дви-жется. Длинный — как жердь, по боку ударь — переломится. И похож на Дон Кихота в исполнении Черкасова. Только без бороды и усов.

Олег приближающемуся Кошлатому:

— А ну неси сюда свою морду!

Кошлатый настороженно:

— Это зачем же?

— Вчера у Анютки был?

— Не. А че?

— Пьешь, паршивец, каждый день, пропиваешь чужие хозрасчеты!

— Какие хозрасчеты? Ты че?

— Ну, как же че? Сейчас встретил Паслена — трояк он мне должен, — говорит: "Вчера с Кошлатым завалились к Анютке — просадили весь мой хозрасчет!".

— Ну, дешевка! Да я его уже с неделю не видал! Он сам мне два рубля должен. Я ему, посуде немытой, выверну мочевой пузырь наизнанку. А вы че, соображаете?

— Ты че, по такой жаре?

— Привет, Раскачай!

— Привет!

— Слушай, до полного счастья не хватает полтинника — не позычишь?

— Ты знаешь, вчера вон с Кошей завалились к Анютке — просадили весь мой хозрасчет.

— Досадно… Рубайте гвоздики!

Кошлатый, улыбаясь, тоже отплыл. Олег прокомментировал:

— Старший научный сотрудник по части определения всяких жидкостей. Наш уникальный дегустатор.

Ну, Олег, ну, юморист! Жаль, что в нем пропадает человек творящий.

Солнце. Небесная синь над головой. Галдеж купающейся детворы. А все-таки хо-роша эта штуковина — жизнь! Ведь еще десяток дней назад, сидя в изоляторе КГБ, Не-тудыхин не мог себе представить даже во сне, что очень скоро он будет лежать на берегу Тамры и вот так, запросто, наслаждаться окружающим.

Он вспомнил о Коке. Где она сейчас, на работе или дома? На этот раз вспомнил без волнения. Странно, теперь, когда до столь желанной встречи оставались считанные часы, он перестал волноваться.

Часа через полтора заявился, наконец-то, Паслен. Олег уже решил было поставить крест на трешке. Но Паслен победоносно вручил ему деньги и предложил смотаться за бутылкой.

— В такую жару? — сказал Олег. — Ты что? Ты же сам мне не советовал. — И сунул трешку в брюки.

Паслен скис.

— Ну и жлоб же ты, Раскачай! — сказал он. — Знал бы я, что это так повернется, не пришел бы сюда.

— Паслен, никаких обид. Ты должен, наоборот, радоваться, что на трешку твои долги уменьшились.

— Ага, — сказал Паслен и с тоской побрел вдоль берега.

— Обиделся человек, — сказал Нетудыхин сочувственно. — Расчитывал выпить, а не получилось.

— Да пошел он! — сказал Олег. — Таких хитромудрых здесь, знаешь, сколько? Вон, полюбуйся, еще один экземпляр сунется. Этот тебе знаком. Узнаешь?

— Кто это?

— Тюня. Которому ты чернилку когда-то на голове разбил. Вот это ж он. В депо мастерует. Приподлейшей сволочью стал. На днях, говорят, в партию вступил, говно!

— Внымание, внымание! Гаварит армянский радио. Эреванский точный время — почти что шесть часов. Начинаем передачу "Ответы на вопросы наших радиослушате-лей". Привет!

— Привет.

— Слышал? Армянское радио спрашивают: какая разница между геометрическим треугольником и цеховым? Армянское радио отвечает: в геометрическом треугольнике только один угол может быть тупым.

Улыбнулись. Помолчали. Олег сказал, кивая на Тима:

— Ты этого человека знаешь?

— Да что-то знакомо. Но где сталкивался, не помню.

— Нетудыхин! Чепа! Морду тебе когда-то бил за сексотство.

— Чепа?! Ха-ха! Ну, мало ли что в детстве бывало. Так чего же вы здесь валяе-тесь? Такую встречу надо бы отметить.

— В жару?

Эта фраза сегодня становилась универсальной.

— А мы по маленькой. Спешить не будем. Я угощаю.

— Да ты что? Что-то я тебя не узнаю. С удовольствием бы нашнапсовался за твой счет, но в жару принципиально не пью. А Чепа вообще в рот не берет. Кристальный трез-венник.

— Не может быть!

— Я тоже сначала так подумал и попытался кантовать — не кантуется. Я, говорит, не пью даже на праздники. — Нетудыхин улыбался и молчал, слушая розыгрыш Олега. — Представляешь, какая экономия! Если бы я был на его месте, я бы уже давно себе ма-шину купил на сэкономленные деньги.

— Очень жаль, — сказал Тюня. — Но, может быть, хоть пивка холодного хлеб-нем?

— Где?

— Да возле меня. В буфете потребсоюзовской столовой с утра было. Пять минут ходьбы.

— Как ты насчет пива, Тим? — спросил Олег.

— Алкоголь. Слабый, но все равно алкоголь.

— Брось ты с себя святого изображать. Прям уж, алкоголь! Одевайся и пошли ох-ладимся малость.

С разыгранной досадой Нетудыхин стал одеваться. Но по дороге случилось не-предвиденное: они напоролись на жену Тюни. Та, моментально сообразив, куда они дер-жат путь, ополчилась на мужа, который в последние дни насчет выпивки перебрал вся-кую норму. Как разгулявшегося мальчишку, она потянула его домой.

— Да, — сказал Олег, — единственный раз Тюня рискнул раскошелиться, и то мне не повезло. Зажала его Балтычиха капитально.

Идя вслед за женой, Тюня показывал им жестами, что он все равно через некото-рое время будет в столовой. Пусть ждут.

— Такой изворотливый среди чужих людей и такой тюфяк перед собственной ба-бой. Размазня!

Курс решили все же не менять.

— Ба! — воскликнул Олег, входя в столовую. — Лев Радионыч! Рад тебя привет-ствовать! А где Боб? Почему ты один?

За пустым столом, у окна, сидел пожилой коренастый мужик и попивал пиво. На полу, около него, лежал рюкзак и стояли, прислоненные к подоконнику, рыбацкие сна-сти.

— Боб что-то прихворнул малость.

— Знакомтесь, — сказал Олег. — Мой друг и, так сказать, оппонент Лев Радионо-вич Воропаев. А это — мой однокашник и закадычный друг детства Нетудыхин Тимофей — тоже, между прочим, воркутянин. Он приехал в Рощинск сегодня утром. Садись, Тим, сейчас мы это дело обтяпаем. Нинуля! — Раскачаев помахал рукой в сторону буфета. — Так, ребята. Что, по пиву? Или, может быть, сообразим что-нибудь покрепче?

— Ты снова стал прикладываться? — спросил недовольно Воропаев.

— У меня есть существенный повод.

— Повод всегда можно найти.

Нетудыхин достал пятерку и вручил ее Раскачаеву. В конце концов было как-то неудобно есть и пить за счет друга.

— Ладно, для начала возьму три пива. Нинуля!

Раскачаев поспешил к буфету. Наступило долгое молчание. Воропаев спросил:

— А вы были на Воркуте?

— Да.

— В какие годы?

— В конце пятидесятых.

— В какой зоне?

— На "Капиталке".

— В каком бараке?

— В девятом.

Воропаев от удивления поперхнулся и закашлялся.

— Надо же! Удивительные вещи случаются на свете иногда. Дело в том, что я сам отбывал срок на "Капиталке" и жил именно в девятом бараке. Интересно, клуб наш цел?

— В полной сохранности. Когда я сидел, он так и оставался лучшим клубом Вор-куты. Городское начальство все на него зарилось…

— Знаете, ведь мы его построили из шабашек. Таскали в зону все, что можно бы-ло утянуть с рабочих объектов. Строительство шло сначала на чистейшем энтузиазме. Это уже потом лагерное начальство подключилось к нашей затее. — Опять помолчали. — Что привело вас в Рощинск? — спросил Воропаев.

— Я здесь родился, — ответил Нетудыхин.

— А, понятно. Душу тянет к родным пенатам.

Олег приволок пиво и селедку.

— Прошу, — сказал он, грохнув подносом о стол. — Кто не доволен, книга жалоб находится в буфете. Выдается по первому требованию. — И ставя бокал перед Воропае-вым: — Я, кстати, собирался к тебе наведаться. Это Тим мои намерения сегодня под-рссстроил. Я уезжаю.

— Куда тебя несет?

— В Ачинск.

— Это зачем же ты в такую даль пускаешься? Ты там что-то потерял или хочешь что-то найти?

— Да поеду, развеюсь… на красноярских просторах. Может быть, деньгу какую-никакую подзаработаю.

— Очень уважительные мотивы, — сказал Воропаев. — Особенно последний.

— Ну что, за Воркуту? За матушку нашу? Хотя за Воркуту нужно было бы пить, конечно, водку, а не пиво. Ладно, поехали! — Подняли бокалы и надпили их.

Господи, какие судьбы Ты посылаешь россиянам! Ну не чокнутые они у Тебя, а? Нормальные люди в подобной ситуации пьют за свободу, а эти — пьют за город лагерей. Да провались он сквозь землю со всеми своими угольными залежами за те тысячи жиз-ней, что были в нем загублены! Нет, бесконечно прав был Тютчев, когда писал: "Умом Россию не понять." Но сколько же можно в нее еще верить?..

— Представляешь, — сказал Воропаев, ставя бокал, — он сидел на "Капиталке".

— Я знаю.

— И жил в том же бараке, что и я!

— Осталось свериться нарами, — сказал Олег.

— Тебя это не удивляет?

— Он сидел в другое время и по другой статье. Все остальное — случайное сов-падение.

— Все мы сидели по одной статье — по статье всеобщего беззакония.

— Ну да, совсем невинные, сущие ангелы. Он — вор, — сказал Олег.

— Не разыгрывай, — сказал Воропаев и с удивлением посмотрел на Нетудыхина.

— Нет, не в законе. А так: воровал потому, что был выброшен в жизнь малолет-ним и не смог побороть в себе дурную привычку есть.

Нетудыхин сказал:

— Не пугай людей. И употребляй слова согласно их смысла. Я никогда не был во-ром, — даже когда воровал. Я был беспризорником. Это другой статус.

— Ты что, обиделся?

— Нет. Но терпеть не могу такую двусмысленность. Человек может подумать черт знает что.

— Друзья мои, — сказал Воропаев, — в Союзе нет сегодня семьи, в которой бы кто-нибудь из родственников не сидел. Это норма.

— У меня такая семья, — сказал Олег. — Мать не сидела, отец не сидел, деды и бабки тоже не сидели…

— А ты? Ты же сидел!

— Ах, да! Ну да, себя я забыл посчитать.

Расхохотались.

— Ты с рыбалки или на рыбалку? — спросил Олег.

— Кто же идет на рыбалку через буфет? С рыбалки. Знал, что клева не будет, а все-таки поперся. На утренней зорьке поднял трех карасей — и все. Мертво. Жара. Рыба вся в камышах стоит. Один малек гоняет по Тамре.

Нетудыхин с любопытством посмотрел на упакованный в чехле инструмент. Ин-тересно было бы взглянуть на него в собранном виде. И что там за крючки поцеплены, кованые или штамповка?

— Я все-таки предлагаю взять бутылочку белого, — сказал Олег. Кто "за"? Руки можно не поднимать.

— Ты же знаешь, — сказал Воропаев, — я против. Я заглянул сюда потому, что жара и захотелось остудиться.

— А ты, Тим?

— Может, хватит, Олег?

— Эти люди называют себя воркутянами — позорники! Ведь ты, Лев Радионович, последний раз со мной видишься. И, может быть, вообще не увидишься больше.

— Не дави, не дави на меня. Бери, если хочешь, но я пить не буду.

— Значит, ты меня не уважаешь. Так утверждает весь русский народ. Стало быть, и народ ты не уважаешь. И все твои сожаления, что в основе нашего пьянства лежит бес-смысленность и беспросветность нашей жизни, ничего не стоят. Жестокий ты, Лев Ра-дионович. Это я тебе говорю — человек, глубоко тебя уважающий.

— Иди, иди бери, ради Бога! — сказал Воропаев.

Олег, улыбаясь, собрал на поднос пустые бокалы и пошел к буфету.

— Паршивец! — сказал Воропаев после некоторого молчания. — Водка его гро-бит. Жаль, может спиться. Пока его удерживает работа, собственно руль. А в тех краях, куда он устремился, пьют же без меры.

— По сегодняшнему дню, мне кажется, что и в Рощинске пьют немало, — сказал Нетудыхин.

— Попивает, конечно, народ, что там говорить. Но пьют тихо, без северных диких разгулов и дебошей. Везде творится одно и тоже: убожество жизни приводит человека к алкоголю. Когда-то, после освобождения, подобно Олегу, я сам метался по Союзу в по-исках райского притула. Ну и что, нашел? Дудки. Потом вот приземлился здесь, в Ро-щинске.

— И успокоились?

— Как вам сказать? По крайне мере, здесь я обрел душевное равновесие.

— А чем занимаетесь?

— Сегодня? Да собственно ничем. На пенсии. Вообще, до войны, — учительство-вал. Потом воевал, попал в плен. Вернулся — посадили. Потом реабилитировали, снова учительствовал, — словом, жизнь моя самая что ни на есть российская. А Олег — просто неуемный он. Работа водителем не исчерпывает его как личность. Неизбывной энергии в нем много. Вот он и мечется, нереализованный и жаждущий чего-то, чего он и сам не знает. Вы думаете, он за деньгами туда едет? Чушь! Это отговорка. Знаю я его. Хотя деньгам он отдает должное. Но не жаден, тратит их легко и без сожаления. Просторов красноярских ему захотелось, свободы необъятной. Да нет этой самой свободы нигде.

"Вот это уже заявка!" — подумал Тимофей Сергеевич. Сказал:

— Любопытно. Но разве акт выбора в жизни не есть уже начало свободы?

— Нет, абсолютно нет. Это иллюзия.

— Почему?

— Потому что настоящий выбор нам не дан. Мир стал детерминирован с того мо-мента, как мы нарушили запрет Божий. У нас все было. Но нам захотелось невозможно-го. И мы утратили дарованную свободу. Теперь нам остается нести крест искупления и торить себе дорогу самим, которая пролегает, к сожалению, по полю детерминированно-сти. А что такое детерминированность? Это жесткая взаимосвязь явлений, основанная на силе. Механической, социальной, психологической — не имеет значения какой, — но силе. Она диктует нам характер поведения. И все, и точка — приплыли.

— Но все же хоть какой-то выбор, но есть?

— То, что нам представляется выбором, — иллюзия, мнимость. В исторической перспективе наш выбор не играет существенной роли. Он просто покрывается общим полем причинности. Это свобода раба, которому позволено совершать действия в преде-лах, ограниченных длиною цепей. Раба на галере бытия. Но куда эта галера плывет, знает один рулевой. Вот Он свободен, да. А мы нет. Буриданов осел не в состоянии сделать выбор и потому обречен на гибель. Мы как будто бы выбор делаем. Но сколь бы ни был изворотлив и изощрен наш выбор, результат-то в итоге получается, что и у осла.

— Но человек же не осел!

— Согласен, не осел.

— Нельзя приравнивать положение Буриданова осла к положению человека!

— Почему нельзя? Потому что не осел? Зато такой же раб обстоятельств, как и осел. На все сто процентов. Этот закон приложим ко всем уровням жизни — от личных судеб до судеб целых народов. Что собственно произошло с Российской империей в ок-тябре 17-го года? Был совершен выбор. Но кем? Людьми полуграмотными, некомпетент-ными. Используя исторический момент, — расшатанность государственного механизма России — они популистскими обещаниями переманили на свою сторону народ и захва-тили власть. Дальше уже все пошло-поехало по законам той ситуации, в которой оказа-лась Россия. Открылись шлюзы Зла. Как при всех психозах. Бога заменили вождем, ре-лигию — идеологией. И в итоге из холопа дворянского сформировали раба коммунисти-ческого. Идеалом для нас стало элементарное физиологическое насыщение. Вот что та-кое выбор в пределах цепей. Да еще совершенный людьми авантюрными. Одну форму Зла мы заменили другой. Теперь нам еще долго придется выбираться из этой животной ситуации.

Он говорил напористо, с каким-то сатанинским зловещием, и у Нетудыхина внут-ри медленно проплыл холодок.

Помолчали. Подумали. Воропаев продолжил:

— Свобода — сволочная вещь. Палка о двух концах. Всякий раз, когда мы совер-шаем свой мнимый выбор, мы обрекаем себя на ситуацию, в которой уже заданы и дей-ствуют определенные законы. По каким-либо соображениям они могут оказаться для нас неприемлемыми. И опять мы обречены на выбор. И так далее. Парадокс: свобода пре-вращается в бесконечный выбор. Остановившись, попадаешь под диктат новых обстоя-тельств. В Ачинске уже задан порядок и образ того существования, к которому Олег вы-нужден будет адаптироваться. Адаптироваться и чем-то пожертвовать в себе. А как же? Если нет, то он опять обречен на новый выбор.

— И все же Злу никогда не удавалось вытеснить из жизни Добро. Иначе бы мы уже не существовали, — сказал мрачно Нетудыхин.

— Не совсем так, не совсем, — сказал Воропаев. — Творец оказался мудрее в сво-ем наказании нас. За нашу строптивость мы проходим теперь школу нравственного лик-беза. По-видимому, существует какой-то неустойчивый баланс между Добром и Злом. Чтобы мы могли извлечь урок из обеих ситуаций. Сегодня, мне так кажется, время гос-подства Зла. Но оно не вечно: люди умнеют. Очень медленно, но умнеют. И, возможно, скоро его преобладание падет. Нам, конечно, не повезло. Мы попали в черную полосу. Ну что ж, дай Бог, удачи другим.

— А если это чередование белых и черных полос бесконечно? — не отставал Не-тудыхин.

— Надо думать, думать надо, — отвечал Воропаев. — Понимаете, это такой узел, из которого только потяни одну ниточку, — за ней тянутся другие: границы между Доб-ром и Злом, воля человека, свобода других людей, наконец, проблема самой Божествен-ной справедливости — куча вопросов. И все — кровоточат. А Олегу, я думаю, не стоит менять шило на мыло. Это побег от самого себя. Простая перемена мест. Но, как извест-но, от перемены мест сумма слагаемых не меняется.

Подошел Олег, с пивом и сосисками на подносе.

— Где ты там запропастился? — спросил Воропаев.

— Сосиски отваривали.

— Вместе с Нинкой?.. Ты смотри, он, кажется, от водки отказался, — обрадовался Воропаев, не обнаружив злополучной бутылки. — Вот если бы ты еще от Ачинска отка-зался, я бы тогда точно уж за тебя выпил. А мы тут, в ожидании, глобальные проблемы обсуждаем…

— Ты, Тим, не слушай этого любомудра, — сказал Раскачаев, расставляя прине-сенное на столе. — Он тебе перевернет все вверх ногами и докажет свое. На деле же эти искатели истины сами толком ничего не знают. Они просто темнят, прикрываясь из века в век своим тарабарским языком. Брал я у него кое-какие книженции, пытался разобрать-ся, как человек должен жить в мире. После их чтения мне вообще расхотелось жить…

— И тем не менее, истину надо принимать такой, какой она есть, — настаивал Воропаев.

— Ага. Если бы заведомо знать, что такое истина. Для меня высшей истиной яв-ляется жизнь, — отвечал Олег. — Ладно, к чертям философию! Поехали!

Приложились к пиву.

— Ты что же это натворил, негодник? — сказал вдруг Воропаев. — Смещал водку с пивом?

— Ничего подобного. Это Нинка мне поднесла из холодильника три бутылки чешского пива. Крепленое. Вчера к ним поступило.

— Ты смотри, как тебя здесь обслуживают!

— А как же! Я же здесь когда-то пахал!

— Кому ты тюльку гонишь? — сказал Воропаев, переходя на лагерный язык. — Вот ты темнило — настоящий! Желание других — для тебя нуль.

— Не можешь пить, — сказал Олег, — бери сосиски, пока горячие, и рубай!

— Почему это я не могу пить?! — неожиданно возмутился Воропаев. — Я пить могу. И теперь буду поступать согласно твоей воле. Ты мне закажешь еще бокал этого чешского пива. Отличное пиво! Полный ажур: все наши разговоры оканчиваются пьян-кой. Или очередной дракой.

Хохотали. Такого поворота Нетудыхин никак не ожидал.

Когда они вышли из столовой, солнце уже перевалило зенит. Жара стояла нестер-пимая.

— Други мои, — сказал размякший Воропаев, — мне было приятно с вами про-вести время. Ты еще зайдешь ко мне? — спросил он Раскачаева.

— Должен, — ответил Олег.

— Нет, ты мне скажи определенно: зайдешь или нет? — Олег раздумывал. — Ну, тогда, на прощанье, послушай меня сейчас. Запомни: жизнь жестока и экстремальна…

— Это не новость.

— Ты не перебивай, ты выслушай. У тебя много еще будет времени на проклятых красноярских трассах, чтобы подумать… Может, эта жестокость ее проистекает из жест-кости самого бытия. Может быть. Хотя это еще надо выяснить. Но если мы будем все придерживаться логике всеобщего экстремизма, мы погубим жизнь. Здесь, здесь нужно искать линию поведения человека в мире. И это единственный путь. Понял? Ну, подума-ешь — поймешь. Ни пуха тебе! Всех вам благ и удач! — сказал Воропаев, старомодно раскланявшись с ними, и потопал было в свою сторону. Неожиданно остановился, ска-зал, обращаясь собственно к Нетудыхину: — Вот это вам и вся свобода, молодой чело-век. Не может быть свободы там, где всем дан один и тот же конец. Галерные гребцы! — и пошел.

— О чем он? — спросил Раскачаев.

— Да это продолжение нашего разговора, — ответил Нетудыхин.

Они оба смотрели Воропаеву вслед.

— Грустно, — сказал Олег. — Жаль с дедом расставаться. Он надеется на разум людей — идеалист!

— Вот уж не ожидал я, — сказал Нетудыхин, — что здесь, в Рощинске, в твоем обществе, я столкнусь с таким своеобразным типом. Где ты его откопал?

— Подобрал их как-то с Бобом за городом.

— Кто такой Боб?

— Пес его неразлучный. Они всегда вместе. Сегодня он что-то приболел. Я по-дозреваю, что из-за Боба он и баб избегает, старый хрен.

— Так он живет один?

— Почему один? С собакой. Учительствовал он здесь, у нас. Теперь — на пенсии. Думанием занят, как он однажды мне признался. А, видишь, нелогично получается: рас-читывает на разум людей, но предпочитает им общество собак. Тоже мне, думатель на-зывается!

— Нет, — сказал Нетудыхин, — в его рассуждениях что-то есть. Тут надо дейст-вительно думать… Собаки никогда не предают. За того, к кому они привязаны, они идут на смерть.

Раскачаев, помолчав, сказал:

— Да, пожалуй, ты прав. Боб — экземпляр серьезный. Это не Дуська. За хозяина он глотку перегрызет любому. Такого можно и в Ачинск с собой взять.

Между тем, слушая все эти разговоры об отъезде Олега, Нетудыхин в последние дни сам подумывал о смене своего проживания. Но его вариант вымысливался в запад-ном направлении.

Спасаясь от жары, они еще раз искупались и направились в центр города. По до-роге завернули во двор своей школы. Уселись прямо на траве, в тени деревьев.

Какое-то странное чувство овладело Нетудыхиным. Он смотрел на просевшее здание школы и пытался мысленно вернуть себя в послевоенные годы. Ничего не полу-чалось. Что-то ушло. Что-то изменилось. Хотя внешне школа, казалось, оставалась прежней. Но теперь он видел просто распахнутые настежь входные двери, двух женщин, колотивший раствор у крыльца, и скучно понимал: идет ремонт.

Олег лежал на траве. Ему был безразличен весь этот ностальгический зуд Нету-дыхина. Он вообще уже отсутствовал в Рощинске, витал где-то там, в Ачинске, в обще-стве своего напарника Раздайбеды.

Покурили. Помолчали. В само здание школы заходить не стали. Пересекли двор и через дыру в заборе вышли к местному кинотеатру. Кстати, дыра эта сохранилась еще с тех времен. Как ее и чем только ни пытались долгие годы заделывать, детвора проламы-вала ее снова и снова. В конце концов дыру оставили в покое. Теперь она, многостра-дальная и отшлифованная, была неофициально все-таки признана самым коротким путем от школы к кинотеатру.

На фасаде кинотеатра Нетудыхин заметил телефон-автомат.

— Мне нужно кое-кому позвонить, — сказал он Олегу.

— Кому? — удивился тот.

— Подруга по детдому у меня должна быть здесь. Работает врачом.

— Имя?

— Блейз Неля.

— Ха! — сказал Олег. — Нела Львовна! Есть такая!

— Ты ее знаешь?

— А кто ж ее не знает! Это наш участковый детский врач. У меня дома даже где-то ее рабочий телефон записан. Странно, я никогда не мог бы подумать, что она из дет-дома. Такая интеллигентная…

— Номер не помнишь?

— Два, восемнадцать… Нет, не помню. А мы сейчас через справочное выясним.

Олег снял трубку и набрал ноль девять.

— Третья слушает.

— Номер телефона детского врача поликлиники.

— Ждите… 2-18-65.

— Спасибо.

Позвонили по указанному телефону. Никто не отвечал. Опять позвонили в спра-вочное и узнали номер телефона регистратуры. С трудом прорвались в регистратуру.

— Алло!

— Это регистратура?

— Это дом сумасшедших.

— Как дом сумасшедших?! Это 2-18-38?

— Да.

— Почему же дом сумасшедших?

— Очень просто: регистратура… Я вам уже сказала: сегодня уролог не принимает. Приходите завтра утром.

— Что?

— Это я не вам.

— Слушайте, бросьте вы эти штучки! Это звонят из райздравотдела. Нам нужна врач Блейз Нела Львовна.

— Ее нет.

— А где она?

— Она на вызовах.

— Когда вернется?

— Сейчас узнаю, подождите.

— Ждем. — Тиму, прикрыв трубку рукой: — Дом сумасшедших — ну, твари! Тут, у нас, дом сумасшедших открыли… В монастыре.

— Что ж их, так много развелось в городе?

— Да нет, по Союзу выуживают, а сюда свозят.

— Алло!

— Да.

— Вам повезло: пришла машина с ней. Побежали звать. Подождите чуть-чуть.

— Хорошо, ждем.

Пояснил Нетудыхину: приехала с участка, сейчас подойдет. И передал трубку.

Сердце Тимофея Сергеевича застучало молотом. Раз, два, три, четыре… сто семь, сто восемь, сто…

Наконец, сказали:

— Да.

— Это Блейз? — по-дурацки спросил Нетудыхин.

— Да.

— Скажите, а вы не сестра ли Коки Нели Лейбовны?

На той стороне растерянно и надолго замолчали. Потом спросили:

— Тима, это ты?..

— Да.

Опять помолчали.

— Но этого не может быть!

— Почему, Кока? Это есть!

— Подожди. Я что-то плохо соображаю… Причем здесь райздравотдел?.. Ты где?

— Возле кинотеатра…

— Здесь, в Рощинске?!

— Да.

— Когда ты приехал?

— Сегодня утром.

— Уже у кого-то остановился?

— Пока нет, но…

— Я буду рада, если ты остановишься у меня. Аптечная, 7. Ты знаешь, где нахо-дится этот переулок?

— А чего я здесь не знаю?

— Фантастика какая-то! Мне даже не верится, что это я говорю с тобой.

— Ты действительно говоришь со мной, Кока. Не сомневайся.

— Я буду дома около семи, — сказала она. — До встречи.

— Два придурка! — сказал Нетудыхин, вешая трубку на рычаг.

— Что такое? — не понял Раскачаев.

— Райздравотдел — вот что такое! Перепугали человека.

— А-а! — сказал Олег и расхохотался.

Дома у Олега они завалились на раскладушки. В сарае, хотя и прикрытом тенью старого клена, было душно.

Раскачаев предложил надколоть припрятанную бутылку водки. Тим отказался. А Олег таки надпил ее прямо с горлышка и опять заначил.

Однако стойкости Нетудыхину хватило ненадолго. Явился Тюня с бутылкой вод-ки. Он был уже навеселе, и все извинялся за происшедший инцидент.

— Эх, в рот тому кило портянок, — сказал Олег, — наливай! Троим наливай, я кантанул Чепу.

Дружеская пирушка стала переходить постепенно в элементарную пьянку…

Глава 26.

Разбор полетов.

Нетудыхин открыл глаза и не понял, где он: платяной шкаф, письменный стол, рядом — этажерка с книгами. Комната просторная и светлая.

Мысль его, еще не остывшая от вчерашнего алкоголя, болезненно проворачива-лась в воспаленном мозгу.

Он лежал то ли на тахте, то ли на диване. С противоположной стороны комнаты, сидя на подоконнике открытого окна, за ним наблюдал здоровенный черный кот.

Нетудыхин весь напрягся, но не шевелился.

"А этот кадр, откуда взялся?.. Ты смотри, сволотник, реинкарнировался в свою излюбленную форму. Чем бы его огреть?..".

И вдруг резким движением он запустил в кота подушку. Тот слетел с окна в пали-садник. Так где же он, в конце концов? Неожиданно увидел на письменном столе свою увеличенную лагерную фотографию. Мама моя родная, да ведь это он у Коки! Какой ужас! Нелепей встречи быть не могло.

Одежда его, приведенная в порядок, висит на стуле. Значит, он выключился вчера намертво. Где же спала она? Вместе с ним?..

На письменном столе обнаружил записку.

Тима!

Мы столько лет с тобой не виделись, а ты явился в таком состоянии. Не пей се-годня, — слышишь меня? — иначе мы не сможем поговорить.

Завтрак найдешь на кухне.

Ключ от квартиры забери с собой. Он находится в ящике кухонного стола.

Не забудь закрыть окна.

В два часа я буду дома.

И подпись: "Кока". Без даты.

Прочел еще раз — уже как учитель. Стремительный мелкий почерк с уклоном вправо. Ошибок нет.

— Идиот! — произнес вслух. — Ты вынес себе приговор!

Самым же мучительным было то, что он совершенно не помнил, как он оказался вчера у Коки. И что здесь вообще происходило. Последнее, что он припоминал, это как они, с Олегом, послали Тюню к Протасихе за самогоном. Магазины уже не работали. Дальнейшее — темнота. Как будто оно и не происходило.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Тишина, безлюдье. Далеко-далеко видне-ются купола церкви. Никаких признаков жизни. Начинает подпекать. Такое ощущение, словно город вымер. А ведь под эту тишину здесь все всё о всех знают. И рождаются люди, и умирают, и проходит жизнь…

Раскалывалась голова, мучила сушь во рту. Он вышел на кухню и выпил кружку холодной воды. Стало чуть легче. Потом вернулся в комнату.

То, на чем он спал, оказалось раскладывающимся диваном. Он убрал постель и вернул диван в исходное положение. Ажур.

Но в душе порядка не было. Он все мучился, как он будет смотреть в глаза Коке? Это же надо было так ужраться, а!

Ко всему тому его настораживало появление кота.

Выпив пару чашек горячего чая, он закрыл квартиру и поспешил к Олегу.

Входя во двор, Нетудыхин еще издали заслышал, что в доме происходит скандал.

…- А ты какой! — кричала кому-то Мария Васильевна. — Ты на себя посмотри. Рожу разъел!

— Опять оскорбляете власть! Я при исполнении, не забывайтесь!

— Ой-ой, власть он представляет — держите меня! Сейчас вот как жахну пова-решкой по твоей дурной башке, чтобы ты не оскорблял дитя мое, раз ты власть!

— Но-но, осторожно, гражданка Раскачаева! — предупреждал мужской голос.

— Я тебе дам — осторожно! Долго будешь помнить мою осторожность! Я вам не Олег. Ишь, бляди, разъязычились! Много вас здесь таких найдется! Я Лукину буду жало-ваться на тебя!

— Так он же издевается надо мной! Посмотрите, как он ест. Как будто у него са-мого перебита челюсть!

— А ты ешь быстрее! Не мотай людям нервы!

На пороге дома тявкала Дуська. Непонятно было, кому она угрожала, а кого за-щищала. А может, она просто лаяла на вздоривших людей, чтобы они прекратили ссо-риться.

Нетудыхин вошел в дом. Все замолчали.

— Доброе утро! — сказал он. — Что за шум без драки?

— Да вот, — сказала Мария Васильевна, — товарищу участковому милиционеру срочно понадобился Олег. Они друг без друга жить не могут: то любовницу не поделят, то просто так поупражняются в кулачном бою. Я уже говорила раньше: тебе, Калиберда, пора Олегу полставки платить. Ты же без него останешься без работы. Вот он уедет — и тебя уволят из милиции к такой матери. Потом ты будешь вспоминать о нем как о луч-шем друге.

— Ага, уедет. В места не столь отдаленные. Расколоть человеку челюсть — на этот раз ему это так не пройдет.

— А ты можешь доказать, что расколол ему челюсть именно я? — спросил Олег. — Может, он пьяный упал по дороге домой и ударился челюстью? Ведь ты же сам ска-зал, что в больницу он попал пьяным.

— Разберемся. Ты давай, не волынь, нас в отделении ждут.

— Что случилось, Олег? — спросил Нетудыхин.

— Прошлой ночью попал в больницу некто Тюнин — есть тут у нас такой. Че-люсть у него то ли треснула, то ли выскочила из своего места. Утверждает, что это я его избил. Правда, вчера он заходил ко мне вечером. Выпили мы с ним по рюмашке. Но ушел он от меня где-то около десяти вечера. А в больницу попал в первом часу ночи. То-варищ Калиберда хочет побеседовать со мной на эту тему. В участке.

— Так это можно сделать и здесь. Зачем идти в участок?

— Я тоже такого мнения, — согласился Олег.

— Вы кто такой? — зло спросил Нетудыхина Калиберда.

— Гражданин, — сказал Нетудыхин.

— В каком смысле?

— В прямом. В каком же еще?

— Друг он мне, — сказал Олег, — друг детства. Приехал сюда в гости.

— Предъявите документы.

Нетудыхин достал паспорт и вручил его участковому. Тот, тщательно осмотрев документ, положил его в свой планшет.

Нетудыхин спокойно сказал:

— Паспорт не изымается, а предъявляется для удостоверения личности владельца.

— Вот пройдете со мной в отделение, и там я выясню вашу личность, — сказал Калиберда, сузив глаза.

— Ты чего до него прискипываешься? — сказала Мария Васильевна. — Он-то здесь при чем?

— Разберемся-разберемся, — отвечал участковый. — И ты, Раскачай, возьми пас-порт.

— Я тебе не Раскачай! — вспылил Олег. — А если Раскачай, то ты — Турок, а не Калиберда! Зачем паспорт? Ты что меня, не знаешь?

— Знаю. Но так положено.

— Паспорта нет. Паспорта я сдала на выписку, — сказала Мария Васильевна.

— Как на выписку?! — удивился Калиберда.

— Я же тебе говорю: Олег уезжает. Ты что, не понял?

— Значит, придется изымать его из паспортного стола.

— Ну, это твое дело, — отвечала Мария Васильевна, хотя еще два дня тому назад она получила паспорта, уже выписанными.

Олег допил чай.

— Теперь можно идти, — сказал он. — А то ведь неизвестно, сколько там придет-ся быть. Покажу тебе, Тим, наше родное районное отделение милиции — тоже в извест-ном смысле историческое место. Вперед, Калиберда! Мы как законопослушные граждане будем сопровождать тебя по бокам. Чтобы тебя кто-нибудь ненароком не пристукнул. У тебя ведь здесь много недоброжелателей.

— Да, боялся я их! — отвечал Калиберда.

По дороге в участок Нетудыхин просчитал ситуацию. Дурной оборот получался. Если начнется следствие, его обязательно привлекут как свидетеля. Но какие показания дал Тюня? Почему Олег скрывает, что в попойке участвовал и он, Нетудыхин? По сооб-ражениям не замешивать сюда третьего? Или из желания оградить друга от ненужных неприятностей? Хорошо, что об этом ничего не знает Кока. "Какая нелепость, вторые су-тки, как в Рощинске, а уже буду оприходован в ментовке! Неплохое начало для рассказа о посещении родных пенатов.".

Вошли в отделение. Дежурный старшина, увидев Олега, заулыбался:

— Раскачаев! Давненько, давненько ты у нас не был.

— Привет, дядя Митя!

— Привет-привет! Что случилось?

— Да тут… Одна шамка утверждает, что я поколотил ее ни за что ни про что.

— А ты ее и пальцем не трогал.

— Ну да.

— Понятно. Народ нынче пошел беспамятный. Наверно, она тебя с кем-то пере-путала.

— Да это не она, а он.

— Все равно… Куда ты его, Калиберда?

— К Лукину.

— Ну, веди… А этот что? — спросил дежурный, кивая на Нетудыхина.

— Друг Раскачаева. Приезжий. Пусть посидит пока здесь.

— Понял. Присаживайтесь, — сказал старшина, указуя Нетудыхину на отшлифо-ванную скамейку.

Нетудыхин сел. Калиберда повел Олега дальше.

Зазвонил телефон.

— Дежурный старшина Воробей слушает! — сказал старшина. — Понятно… Ну… Да пошли ты его, знаешь куда? Мест нет, мест нет… Надо найти место. На одного чело-века всегда можно найти… Понял… Не понял… А-а, понял… Давай… Давай.

И разговор окончился.

Старшина Воробей почесал затылок и сказал мужику, сидевшему тут же, в дежур-ке, за выгородкой:

— Так… Паспортные данные мы переписали с тобой. Теперь перепишем, что там у тебя есть.

— Да шо у меня есть? Шо на мне, то и есть.

— Я ж и говорю, что на тебе.

Утреннее состояние Нетудыхина куда-то улетучилось. Он с профессиональным любопытством наблюдал за происходящей сценой.

— Так, начнем с брюк, — продолжал старшина. — Брю-ки. Какие?

— Простые, х/б.

— Значит, так и запишем: хэ-бэ. Одни?

— Ну а скока ж?

— Од-ни. Что дальше? — Посмотрел на мужика. — Куртка. Запишем куртку. Кур-тка, черная. Тоже хэбэ?

— Да.

— Хэ-бэ. Что под курткой?

— Рубаха.

— Растягайся, растягайся. Так, ру-ба-ха. В клетку. Клеточная… Или клетчатая?.. А как надо писать, а?.. Не, клетчатая, хэбэ. Одна, да?

— Ага.

— Майка есть?

— Есть.

— Май-ка, од-на.

— Трусы?

— Кальсоны пиши, нет трусов.

— Каль-со-ны. Тоже одни. Обувь?

— Ботинки.

— Какие?

— Ну, какие, — обыкновенные.

— А ну покажи. Надо ж их как-то записать. — Мужик задрал правую ногу. — А-а, да это ж рабочие!

— Бо-тин-ки, ра-бо-чие. Од-на па-ра. Носки?

— Не носки — чулки.

— Как чулки, погоди?!

— А так: чулки себе, и все.

— Да как же мы их будем записывать?

— Так и пиши: чулки бабские, обрезанные под носки мужские.

— Да не, не пойдет. Оформим носками.

— Ну, пиши носками — какая разница!

Дежурный ухмыльнулся и сказал:

— Что ж она тебе, курва, и на носки жалась?

Мужик ничего не ответил.

— Все?

— Все.

— Расписывайся.

Мужик взял у Воробья авторучку и узловатой набрякшей рукой вывел свою фа-милию.

— Но ниче, — сказал сочувствующе старшина Воробей, — ты сильно не рас-страивайся. Пятнадцать суток — это чепуха. — Вдруг заорал в раскрытую дверь, веду-щую вглубь помещения: — Лахонин!

— Ну! — послышалось оттуда.

— Тебе пополнение прибыло. Иди забери человека.

Да, такова жизнь: каждому свое. Бесстрастны были римские правоведы.

Около часа просидел Нетудыхин, наблюдая за причудливым течением милицей-ской жизни. И при всех ее изворотах старшина Воробей оказывался на высоте. В этой узкой горловине, которая именовалась дежуркой, он чувствовал себя как опытный лоц-ман.

Наконец, появился улыбающийся Олег, за ним — Калиберда.

— Выпусти их, — сказал он недовольно дежурному.

— Обоих?

— Да.

— Ну, идите, сукины дети, — сказал старшина, — да больше не попадайтесь. Особенно ты, Олег.

— А паспорт мой? — напомнил Нетудыхин Калиберде.

— Олегу я отдал, — сказал тот разочарованно. И добавил: — Нетудыхины здесь действительно жили. На Мира.

— Тогда она называлась улицей Сталина, — учтиво поправил его Нетудыхин.

— Может быть.

— Будь здоров, дядя Митя! — сказал Олег. — Мои найлучшие пожелания вашей Наташке!

— Иди, иди, нехристь, отсюда! И пошибче, — как-то нехорошо сказал старшина.

Они вышли из отделения.

— Ну, организация! Ну, мусора поганые! — возмущенно говорил Олег. — Не до-казав моей вины, они предлагают мне заключить мировую с Тюней. Дурака нашли! Вот этот же Турок, участковый, — это ж такая тварь — от и до! Я ему морду когда-то набил. Он тут с одной медичкой путался. И я к ней подхаживал. Так он меня, троглодит, на пят-надцать суток посадил. Испортил мне прическу, шамка! Надо сматываться. А то, гляди, и в самом деле оприходуют на трешку.

— За что собственно ты Тюню отколотил? — спросил Нетудыхин.

— Да не колотил я его. Раз всего-то и ударил.

— За что?

— Сказать — не поверишь. У меня в сарае лежит однотомник Пушкина. Так Тюня Александра Сергеевича говнюком обозвал. Ты представляешь? Какая-то мразь, мокрица, которая и имени-то человека не достойна, вдруг обзывает лучшего поэта России говню-ком! Я потребовал, чтобы он забрал свои слова назад, — по-хорошему. Тюня заартачил-ся. Ну, я ему и врезал — раз! Он взвыл и унесся. Как он очутился в больнице, не знаю.

— А я где был?

— Пошел перед этим как будто бы отлить. И слинял. Я понял: отправился, навер-ное, к Нелке.

Помолчали. Как-то это не совсем укладывалось в голове Нетудыхина: такая беза-лаберная жизнь Олега и защита им чести Пушкина. Но Олег трепетно относился к Пуш-кину еще в школе, и Нетудыхин поверил ему. Сказал:

— Правильно сделал. Судья нашелся, срань человеческая!

Впрочем, все, что происходило с Нетудыхиным здесь, в Рощинске, тоже не совсем укладывалось в рамки здравомыслия.

Когда они вернулись домой, Мария Васильевна спросила:

— Ну, что там?

— Да что? — ответил Олег. — Выпустили пока. До выяснения полных обстоя-тельств.

— Кто допрашивал?

— Николай Васильевич. В присутствии Турка.

— Скажи спасибо Николаю Васильевичу.

— За что ему спасибо?

— Что выпустил.

— Ага. А доказательства у них есть? Пьяные показания пострадавшего Тюни?

— Меня он пожалел, а не тебя.

— Ну да, тебя — может быть. Все-таки бывший любовник…

— Олег, когда это было? Сто лет назад.

— Но было же!

— Да ничего там серьезного не было.

— Так я тебе и поверил…

— Бессовестный! — сказала Мария Васильевна.

— Это почему же? — спросил Олег.

— Вот посадят — узнаешь.

— Не посадят.

— И ни одной посылки не пришлю!

— И не надо, обойдемся без посылок. В картишки начну шпилиться.

— Вот так, Тима. Как видишь. И это — постоянно. Душу вымотал!

— Начинается!

— Молчи, идиот несчастный, када мать говорит!

— Чего ты гудишь? Чего ты крылья растопыриваешь?

— А того, что ты хотя бы друга постеснялся концерты устраивать!

— Ладно.

— Не ладно — досадно. Балбес! За тридцать уже. Папа! А его в милицию тягают, как пацана какого-то.

— Вот уеду — не будут тягать.

— Езжай скорее с моих глаз, езжай! Отдохну хоть.

— И уеду!

— От людей меньше срама будет… Сходи хлеба принеси!

— Давай деньги.

— У, ирод! — вдруг злобно сказала она и толкнула Олега.

— Ты меня не выводи из себя! — закричал он. — Я… — он хотел обо что-нибудь стукнуть кулаком, но ничего поблизости не оказалось.

— Давай! Давай! — распекала его Мария Васильевна. — Пусть люди посмотрят, как ты можешь. А то ты на людях все мать винишь. Мать тебе хахлями своими жить ме-шает, а ты — паинька. — И бросила ему рубль.

— Замолчи! — заскрипел зубами Олег. — Замолчи сейчас же!

Осторожно выглянула из спальни бабуля.

— Что за крик? — поинтересовалась она.

Она была в ночной рубашке, и лицо ее светилось восковой бледностью.

— Ничего, мама. Олежка белены вчера объелся. Пройдет. Все будет в порядке. Не волнуйся. — Олегу: — Иди за хлебом!

Тот со злобой хлопнул дверью и ушел.

— Выродок! — крикнула Мария Васильевна ему вслед. — Псих ненормальный! — Бабуля тихо закрыла дверь в спальню. — Кинулся бы на мать — руки короткие!

На некоторое время установилась тишина. Нетудыхин подумал: "Надо бы запом-нить ее… В каком-то неопределенного цвета жилете. Тощая. Ноги тонкие, в простых темных чулках…".

— Ой, Тима, вот так я с ним все время воюю. ("Плоскогрудая…") Если бы сейчас не ты, он бы себя не сдержал. Никакого уважения к матери. Как расходится — ужас! И послать может куда-нибудь подальше. Чтоб не дожить мне до захода солнца! ("Руки за-копчнены…) И друзья у него такие, я тебе скажу. ("Голос с хрипотцей, прокуренный…") Вот тут же, через дорогу, жил напарник по работе и подельник его. Этот хороший, а тот еще лучше. Правду говорят: вылупила и форму закинула. Чтоб другой такой не рождал-ся. Этот только на словах, а тот, как что, — сразу кулаки в ход пускал. Жену бил, матери доставалось под горячую руку — никому в доме покоя не было. Без предела совсем че-ловек. Они и слыгались вдвоем — водой не разольешь. А чем эта дружба кончилась? Устроили на танцплощадке драку. Разогнали всю танцплощадку, стервецы! Оба были выпившие, конечно! Спрашивается, чего туда было идти пьяными? Выпили себе — ну и сидите дома. Какого еще рожна надо? И дали — обоим по пятерке. Суд был показатель-ным. А в лагере тот заработал еще десяточку. И тоже за драку. Убил кого-то, что ли. Си-дит до сих пор. Этот вернулся после второго посада — думала, человеком станет. Так нет, куда там: этаким фертом ходил по городу. Я, дура, опять устроила его в гараж. Бега-ла, унижалась — еле воткнула. Сначала ничего — работает. Женился скоро — тоже как будто бы ничего. Вадик родился… Лет пять так держался. И зарабатывал неплохо, и ка-лым был. Потом — на тебе, как вожжа ему под хвост попала: закрыл Петрушкин, наряд-чик ихний, путевки ему неправильно. Так он что? Подследил того во дворе гаража и да-вай за ним гоняться на машине. Отдавил человеку ногу. Ну не дурак, а? Результат: вы-гнали. За дурость. За бесшабашность свою. — В этот момент что-то на плите вскипело. Сняла крышку с кастрюли — обожглась, лизнула пальцы: — А-а! — Вернулась к столу месить тесто. — А матери опять позор от людей. Натерпелась я от него, Тима, вдосталь. Теперь он с другим корешем слыгался, с Раздайбедой. Хохол. Такой спокойный с виду вроде, прям, мажь ты его на хлеб, как масло. Но пьет, боров! И этого с пантылыку сбива-ет. Он тут, у нас, шоферовал, потом завербовался в Ачинск. Зовет нынче Олега к себе. Ну, скатертью им дорога, пусть едут. Дня через два-три вернется Татьяна — пусть улету-чиваются. Пусть попробуют самостоятельной вольной жизни. А то они мной недоволь-ны. Мама им наготовь, постирай, убери за ними — мама плохая. А сами — ни за холод-ную воду. Что-нибудь починить во дворе — не допросишься. Я им говорила: не хотите жить вместе? Плохая я для вас? — Убирайтесь! Изыдите от меня. Без вас проживу. Жила и проживу. И не клятая была, и не мятая. Так она ж его все время подшкиливает: чего ты пойдешь на квартиру, у тебя свой дом. Люди на тебя будут пальцем показывать… Но я-то им не враг. Я-то хочу им добра. Они молодые, у них еще все впереди. Что надо, я все им отдам. Пусть только мне дадут дожить спокойно и оставят за мной Вадика. Все равно ведь они ребенку не в состоянии дать нормального воспитания. Их самих еще надо вос-питывать. А мне, на старость, будет чем заниматься. Ой, Тима, если тебе рассказать обо всем, что тут происходит, повеситься можно. Хотя бы ты на него как-то подействовал.

На эту благую просьбу Нетудыхин ничего не ответил. Мария Васильевна продол-жала дальше разрисовывать похождения сына, пока тот не вернулся из магазина.

Олег положил буханку хлеба на стол и рядом — демонстративно сдачу с рубля.

Мария Васильевна пересчитала сдачу и убрала хлеб.

Олег сказал Тиму:

— Пошли ко мне, что ли. Перекурим хотя бы свободно…

На самом деле Олег принес бутылку белого вина и жаждал похмелиться.

Нетудыхин от похмелья отказался.

— Не могу даже смотреть на эту гадость! — сказал он и вздрогнул, видя как Олег опрокидывает стакан с вином. — Б-р-р, отрава!

— Лекарство! — кряхтя, возразил Олег.

— Да. Для притупления мозгов.

— Может быть, человеку иногда и надо, чтобы мозги у него попритупились. А то душа начинает болеть: гневлю Бога, не так живу, не тем занимаюсь. Побудешь тварью ничтожной — через некоторое время острее чувствуешь себя человеком.

— Чушь несешь собачую, — сказал Нетудыхин. — Боишься себе признаться в том, что мы вчера и сравнялись с настоящими тварями.

Олег припрятал бутылку. Оба закурили.

— Наоборот, я уже давно себе в этом признался, — сказал Раскачаев. — И все жду, когда жизнь опровергнет мое мнение. Или Творец. Но Он почему-то молчит. Зна-чит, я отсутствую у Него. А если я отсутствую у Него, то почему Он должен присутство-вать во мне? Тогда — воля моя, кем мне себя осознавать, тварью ничтожной или Ему по-добным. Все надело, Тим. Господи, как надоело! Сплошной беспросвет!

Что-то грустно жить мне стало,

Белый свет мне опостыл, -

То ли я утратил что-то,

То ль в себе что-то сгубил…

Замолчал. Нетудыхин спросил:

— Кто это? Есениным попахивает.

— Какой там Есенин! Я это.

— А дальше, дальше?

Раскачаев продолжил:

Небосвод затянут.

Тусклой пеленой,

И подернут дымкой.

Горизонт земной.

Что же делать мне?

Как мне дальше жить?

В чем себя обресть?

В чем себя забыть?

Думал я, что Муза.

Грусть мою излечит,

Но непостоянством.

Нрав её отмечен.

Я пытался в крайностях.

Отыскать отраду —

Разочарование.

Было мне наградой.

Брошу к черту все,

Стану водку пить,

Чтоб себя обресть,

Чтоб других забыть.

Пил я водку, пил,

Пил крепчайшую, -

Так и не избыл я.

Грусть горчайшую.

Ах, как тщетен мир,

Мелочны дела!

Лишь одна любовь.

Мне б помочь смогла.

Отыскать ее,

Изначальную, -

Я б развеял грусть,

Распечальную.

Молчали. И хотя Тиму прочитанное стихотворение, от которого веяло традицион-ной русской кручиной, показалось неоригинальным, по тому, как читал его Олег, Нету-дыхин почувствовал: в Раскачаеве человек творящий еще дышит. Но человек этот над-рывно болен.

Спросил:

— Когда ты его написал?

— Давно. Точно дату не помню. Во всяком случае — до женитьбы.

— Работать тебе надо над собой, Олег, — сказал Нетудыхин так, как это он гово-рил своим студийцам в школе.

— При таком троглодитном окружении?

— А ты думаешь, сколько-нибудь значимые русские писатели жили в лучших ус-ловиях? У них у всех была своя каторга жизни. Кого не возьми, начиная с Пушкина…

— Может быть. Но у них все же была хоть какая-то аудитория. А ради кого рабо-тать сегодня? Ради этих дебилов? Я тут пытался как-то, лет пять назад, напечататься. Со-брал свои стихи, даже лагерные прихватил, и, окрыленный надеждами, двинул в область. Так на меня смотрели там, как на провинциального придурка. Упадочниство, пессимизм, учиться надо — ничего не взяли. Ну и в гробу я их видел в белых тапочках!

Эта ситуация была до нюансов и интонаций знакома Нетудыхину. Олег продол-жал: — Можно, конечно, сказать еще раз людям пару крепких слов, что ты о них дума-ешь. Но разве не говорили им резкости до меня другие? Говорили. А все пребывает на своих прежних местах. Так стоит ли лишний раз разочаровываться?.. Сволота одна кру-гом. Человек мерзостен. Я не верю в его благоразумность. Разве можно забыть Воркуту и всю нашу гнусную лагерную систему?..

— Как же ты живешь?

— А так и живу. Живу потому, что не умираю. Потому, что есть еще Раздайбеда, который ради друга снимет с себя последнюю рубаху, есть чудик Воропаев, ты вот всплыл из небытия…

— Ты не прав, Олег. Сволочей на свете много, я согласен. Но перед лицом мерзо-сти человек должен отстаивать в себе человека. Иначе он сам превратится в мерзость. Ладно, оставим этот разговор. А то ты еще скажешь, что я читаю тебе мораль.

Опять помолчали.

— Я хочу сходить на могилу к матери, — сказал Нетудыхин. — На кладбище есть какая-нибудь сторожка, где бы я мог взять инструмент?

— Хрен его знает, — отвечал Олег. — Я там сто лет не был. Есть же там кто-то, наверное. Но ты подожди: сейчас похаваем — и пойдешь.

— Я завтракал. У меня осталось мало времени. После двух я должен быть у Нел-ки.

Олег улыбнулся.

— Я и забыл тебя спросить, — сказал он, — как ты там провел свою первую ночь?

— Сурком мертвым.

— Что ж ты так?

— Пить надо меньше…

Олег провел его до калитки.

Дуська уже не лаяла на Нетудыхина. Она почему-то признала его своим.

От этого посещения Раскачаевых у Нетудыхина в душе остался щемящий и горе-стный осадок. Тяжело ему было видеть дух озлобленного неприятия между Олегом и ма-терью. А ведь воображалось и думалось о поездке в Рощинск совсем по-другому. Но жестокий реализм жизни безжалостно рушил его наивные представления. Все измени-лось, все высветилось в неожиданном ракурсе. К сожалению, Олег, которого он чтил и помнил, не соответствовал Олегу реальному. А то, чем одарил Творец Раскачаева-мальчишку, у взрослого Раскачаева было загублено. И этот процесс утраты заложенного свыше воспринимался Нетудыхиным как обреченно губительный.

Однако до кладбища Тимофей Сергеевич в этот день так и не добрался. По дороге его настигла машина "Скорой помощи". Резко затормозив, она остановилась.

— Тима! — услышал он. — Куда ты идешь?

Сердце его от неожиданности екнуло. Это была Кока.

— На кладбище, — оторопело ответил он.

— Садись. До кладбища еще далеко. — Она шустро пересела от водителя в салон. — Поехали! — Потом сказала Тиму: — Знаешь, давай сделаем так. Я взяла на завтра от-гул за ночное дежурство. Мы утром сходим туда вместе. А сейчас — ты едешь со мной, в Андреевку. Это недолго. Там у меня малыш один температурит, надо на него взглянуть. На обратном пути Петр Васильевич завезет нас прямо домой. Согласен?

Она это так выкладывала, заглядывая ему в глаза и держа за руки, как будто нака-нуне не было его позорного явления.

Он притянул ее к себе и стал целовать.

— Тима! Ну что ты! Петр Васильевич увидит! Ты и так меня ночью всю исцело-вал.

— Это за все годы разлуки! — отвечал он, продолжая ее обцеловывать.

Через некоторое время машина перешла на грунтовую дорогу.

Глава 27.

Гордиев узел.

Они вошли в дом.

— Боже мой, — сказала она, — уже сутки, как ты известил меня о своем приезде, а я все еще не верю, что это ты. Может быть, это просто какое-то наваждение. Но я так счастлива, что даже согласна на наваждение, — и резко дернула Нетудыхина за ухо.

— Ну, больно же! — сказал он.

— Не "ну" — покажи мне свою левую руку! Чтобы я убедилась наверняка, что ты — это действительно ты, а не какая-то подделка. Я ночью не догадалась посмотреть.

— Ты чего выдумываешь? — сказал он и протянул ей левую руку.

На запястьи еле заметно виднелся небольшой шрам. Она натянула кожу — шрам обозначился четче.

— Верю: ты — Тимка Нетудыхин.

— А у тебя? — потребовал он.

Она показала тоже самое место на своей левой руке.

— У тебя заметнее, — сказал он.

Эта идея собственно принадлежала ему. В один из дней, втайне от всех, под сво-дами заброшенной монастырской церкви, они поклялись на крови быть верными друг другу до конца жизни.

Я не берусь давать оценку этому факту. Уж слишком он для нашего прагматично-го времени наивен. Но уверяю, что для их травмированных душ он значим был больше, чем обручальное кольцо для современных молодоженов.

— Ну, дружочек, — сказала она, — теперь ты от меня не отвертишся. Довольно меня за нос водить. — И зависла у него на шее, потребовав: — Целуй! — Он поцеловал. — Я с тебя за эту метку семь шкур сниму. Ты где вчера так надрался?

— Кока, прости, виноват! Я сам не ожидал от себя такого финта. Как оно получи-лось, не знаю.

— Ай, Тима, Тима! Я его жду здесь, как Бога, накрыла стол, а он явился — ни ры-ба ни мясо, форшмак какой-то. Я была в шоке. Кошмар!

— Совершенно верно — кошмар! Я бы даже сказал еще резче, но не нахожу слов.

— Явление сраженного рыцаря!

— Да, очень точно подмечено.

— Ты мне не поддакивай. Ты честно скажи: ты пьешь, что ли?

— Нет. Выпиваю, но очень редко.

— Что-то не верится. Почему же ты вчера так скопытился?

— А вот потому и скопытился, что не пью и не расчитал своих сил. Но я признаю свою вину. Прости, Кока! И мне легче будет. А то на душе такое состояние, будто гнус-ность какую-то сотворил.

Она посмотрела на его по-детски обескураженную физиономию и вдруг не вы-держала, заплакала.

— Я уже простила. Вчера еще простила. Только это меня ужасно насторожило. Я вдруг подумала, глядя на тебя спящего: он в жизни столько переборол, а сломался на водке. Разве такое не случается?

— Ну, что ты, что ты! — говорил он, обнимая ее. — Это был простой перебор. Пили же все подряд, и пили лошадиными дозами. Я и выключился.

— Ты завтракал?

— Да.

— Что?

— Чай.

Опять она на него посмотрела с подозрением, но сказала:

— После такого сытного завтрака пора бы уже и пообедать, — и пригласила по-мочь ей.

Все собственно было приготовлено еще вчера. Оставалось только сервировать стол. И пока они переносили продукты из кухни в комнату, он украдкой подсматривал за ней. Красивая получилась. Прямо даже не верилось, что это Кока. В той, детдомовской памяти хранилась она у него стремительной и по-спортивному собранной девчонкой. Здесь, перед ним, двигалась уже женщина — с созревшей грудью, в меру при теле, очень напоминающая своим бабелевским лбом и губами его детдомовскую Коку.

Когда они закончили со столом, она попросила Нетудыхина выйти на кухню и там подождать. Через пару минут она его позвала.

Он открыл дверь и увидел ее в легком полупрозрачном платье.

— Прошу, синьор Нетудыхин, пожаловать к своей синьорите! — И сделала перед ним реверанс, приглашая его жестом к столу.

Платье было несколько маловато, но зато оно еще больше подчеркивало ее со-зревшие женские формы.

— Кока! — изумился Нетудыхин. — Ты великолепна! К черту жратву — пошли в постель!

— Ну и нахал! — сказала она, сверкнув глазами. И вдруг задумалась, глядя на стол: — Чего-то еще не хватает. Ах да, водка! Ты вообще пьешь импортную водку? Мне здесь один родитель удружил польскую. Говорит, классная. — Пошла на кухню, потом вернулась, поставила на стол рюмки и граненую бутылку польской водки. — Чего ты молчишь?

— Любуюсь тобой, — сказал откровенно он.

— Ну и как?

— Ты прекрасна, Кока!

— Нет, Тимочка, я нехорошая. Я тебя сегодня намерена бить долго и больно. И сегодня между нами будет выяснено окончательно все и до самого конца. Но прежде да-вай выпьем за нашу встречу.

Она стала раскладывать еду по тарелкам.

— Как-то мне не хочется, — сказал Нетудыхин.

— Вот видишь, какая ты кака! — сказала она. — Со своими друзьями ты вчера надрызгался, а со мной — хочешь показать себя трезвенником. Не надо так, Тима. Если ты алкоголик, я же это все равно пойму. Я, конечно, не нарколог, но я все-таки врач.

— Да брось ты свою навязчивую мысль! — ответил он на повышенном тоне. — Не алкоголик я! Я же работаю учителем в школе. Неужели ты не понимаешь, что учи-тельство и алкоголизм — вещи несовместимые. Я выпиваю. Иногда. Даже коньяк, быва-ет. Димка Прайс у меня есть, напарник по шахматам. Так тот, кроме коньяка, вообще ни-чего не признает. А вчера я надрался, да. Сегодня мне плохо. Вот и все.

— Чего ты кричишь, ты мне скажи? С синьоритой так не разговаривают. Сейчас хозяйка явится, она любопытна.

— Извини, завелся.

Он открыл бутылку и передал ей. Она наполнила рюмки. Помолчали.

— За нашу встречу, в которую я уже почти не верила! — сказала она. — И чтобы свершилось между нами все то, о чем мы когда-то вдвоем мечтали!

Они выпили. Нетудыхину действительно не пошло, он еле сдержался. Не будь он в обществе женщины, он бы точно сейчас отметил этот насильственный прием крепким словцом.

— Ты ешь, ешь, — сказала она, заметив его состояние. — Тебе надо основательно подкрепиться. И не нервничай. Это естественная реакция организма на перепой.

— Ты так говоришь, будто всю жизнь общалась с пьяндыгами.

— Ну, почему же? Это как раз, наоборот, проявление симптома здорового орга-низма на алкоголь.

На подоконнике открытого окна появился черный кот. Нетудыхин заметил его.

— Ты чего сюда лезешь, скотина? — сказал он. — Брысь!

Кот, испугавшись, спрыгнул в палисадник.

— Зачем ты так? — сказала она. — Это же Тимошка, мой кот. Тимоша, Тимоша, иди сюда! — позвала она кота через окно. Тот, жалостно замяукав, скрылся в зарослях крыжовника.

— Твой кот?! — удивился Нетудыхин. — А где ты его взяла?

— Мне его подарил наш бывший главный врач.

— Почему бывший?

— Потому что сейчас у нас уже другой. А тот уехал. Прекрасный был диагност. Определял заболевание безошибочно. Для врача — это бесценный дар.

— И ты назвала кота Тимошкой?

— Да.

— Зачем?

— Сказать правду?

— Только правду.

— Чтобы не забыть тебя.

— Хм!

Она не понимала, почему он проявляет такую дотошность к Тимошке. Подозрева-ет ее в связях с бывшим хозяином кота? И тут, в подтверждение ее догадки, он спросил:

— А как звали этого бывшего вашего врача?

— Тихон Кузьмич, — ответила она.

— Ахриманов Тихон Кузьмич? — уточнил он.

— Да. А откуда ты знаешь? Олег сказал?

— Нет, сам догадался.

Она как-то не придала его ответу должного значения. Страх быть опять обвинен-ной в измене заглушил в ней остроту восприятия.

— Но он пожилой, Тима, — продолжала она. — Ему под 50. Ты выстраиваешь фантастические предположения — какая ерунда! Твоя, глупая ревность уже раз оберну-лась для нас долгой разлукой. Тима, я чиста перед тобой.

— Да-да, конечно, — сказал он как-то рассеянно и добавил: — Если забыть Воро-неж.

— А что такое произошло в Воронеже? Ты даже не соизволил со мной объяснить-ся. Отелло! Коменданта общежития, ловеласа по натуре, он, видите ли, принял за моего любовника!

— Но он же был еврей!

— Ошибаешься — армянин. Ну а если бы был и еврей, то что из этого следует? Ты стал антисемитом?

— Не мели чушь. Я просто тогда подумал, что ты предпочла моей славянской крови свою кровь.

— Какая кровь, дурень! Мы же поклялись с тобой на нашей крови! Или ты дума-ешь, для меня это было детство?

— Прости! — сказал он вдруг, и они обнялись, и так, обнявшись, долго сидели молча. Потом она сказала:

— Я хочу знать, как ты прожил эти годы без меня. Где ты сейчас, что с тобой — я хочу все о тебе знать, Тима.

А его давил ужас. Получалось, что он был обложен еще задолго до того, как встретиться с Сатаной. Или обнаруженные факты надо было признать случайным совпа-дением, во что он не верил абсолютно. Но поймет ли все это Кока? И как объяснить ей, не выходя из пределов разума, его причудливый зигзаг судьбы?

— Когда он уехал из Рощинска, ваш главврач? — не отступал он.

— Прошлым летом, — отвечала она.

Ну вот, и здесь необъяснимое совпадение.

— Знаешь что? — сказал он. — Налей, наверное, еще. Иначе, тебе будет трудно понять мою жизнь, а мне — изложить ее убедительно. Я расскажу тебе… историю одной бродячей собаки. Только ты не пугайся, пожалуйста. Ладно? И попробуй меня понять, главное — поверить мне.

Они выпили. Он стал исповедываться. А она слушала его так, как слушают рас-сказ близкого человека, прошедшего через беспросветный ад. Однако я не стану здесь прокручивать всю вереницу событий и говорить о том, что уже известно читателю. Тем более, что лагерный период этой жутковатой его истории был ей знаком по письмам.

Жизнь беспризорника во все времена нелегка. А если он еще норовист и непоко-рен, как Нетудыхин, ему достается сполна. Что-то есть действительно в статусе неприка-янного человека схожее с участью бродячей собаки. Кока это знала по себе. Сама не раз сталкивавшаяся со Злом, она, конечно, не ждала услышать от Нетудыхина какого-то идиллического сказания о его житии-бытии. Но такого наворота черноты событий она никак не предполагала.

Вокзалы. Несчетные приводы в милицию. Скитания по детприемникам Союза. Ночевки по чердакам и подвалам. Попытка перебраться через Польшу на Запад. Детская колония в Буче. Воркута. Владимир. И при малейшей возможности — побеги, постоян-ные побеги, пока не пришла долгожданная воля.

После освобождения — полоса света: учеба в институте, работа в школе. Жизнь, кажется, стала налаживаться. И снова чернота, абсурд: встреча с Сатаной, КГБ…

Подозрительно глядя на него, она не верила тому, что слышала. Все это как-то одномоментно смешалось в ее сознании и произвело впечатление какой-то фантасмаго-рической киноленты. Но он говорил о тяжбе с Сатаной совершенно обыденно и очень логично увязал ее с сегодняшним кошачим происшествием.

— Ты шутишь, Тима, — сказала она. — Скажи, что ты шутишь.

— Я предполагал, что твоя реакция будет именно такой. К сожалению, не шучу. Это правда, — ответил он, несколько помолчав.

Она вдруг подумала, что он болен, и ужаснулась этой мысли. Долгие годы она с необъяснимым упорством ждала его. И вот, наконец, он вернулся — надломленный пси-хически.

Он сказал:

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— О чем?

— Ты думаешь, что я псих. Но я не псих, Кока, честное детдомовское.

— Тимоша, — сказала она, заглядывая ему глубоко в глаза, — ты говоришь о та-ких неправдоподобных вещах… Я просто в растерянности.

— Значит, ты мне не поверила. Жаль. А ведь ты единственный человек в мире, кому я могу открыться до дна. Почему же ты думаешь как посторонняя?

— В данном случае дело обстоит несколько по-другому, Тима…

— Не надо оговорок. Если мы пойдем по пути оговорок, все рухнет. Отрицать Са-тану равносильно, что отрицать Бога. Но в Бога ты-то, надеюсь, веришь?

— Тима, не горячись, погоди. Представь себе, я бы тебе сказала, что у меня, до-пустим, с Богом уже на протяжении года длится конфликт. Ты бы мне поверил?

— А почему бы нет? У меня с ним был один разговор. Правда, я не совсем уверен, что это был именно Он. Но тебе бы — поверил.

"Господи! — подумала она. — Тут еще и Бог, оказывается, замешан. Неужели это он говорит всерьез?".

Сказала:

— Но ведь это же ужас, а не жизнь — иметь дело с Сатаной!

— Ужас — это наша повседневность, да и то, как видишь, попривыкли. А Сатана — тип совсем заурядный, большой бандит у руля земной власти.

И все-таки как-то это не укладывалось у нее в голове. Не верила она ему, не могла поверить.

— Понимаешь, — сказала она, — ты уразумей меня как врача…

— Не надо! — оборвал он ее. — Я понял. Мне вообще не стоило тебе об этом го-ворить. Но я столько лет носил тебя в своей душе. Кому же я еще могу довериться?

— Успокойся, Тима. Мы с тобой во всем разберемся, обязательно. Чего он к тебе привязался?

— Привязался, сволота! Я, вообще-то, сам виноват. Написал одно гадостное сти-хотворение — не на него, на Бога. А сатанинская компашка сперла у меня это стихотво-рение.

— Ты все еще пишешь стихи?

— Пишу, конечно. Там, в том стихотворении… Как бы тебе это сказать попроще? Я покатил на Бога бочку.

— Почему?

— Обиделся. Что я, не могу обидеться? Больно мне стало за человека. Сатане до-несли об этом факте. И, видимо, предъявили копию стихотворения. Учуяв во мне такое настроение, он решил, что я его кадр. В начале октября, в прошлом году, накануне Дня учителя, когда я возвращался домой, он меня заловил и представился. Я, конечно, поду-мал, что это блеф, розыгрыш. Но дело обернулось гораздо серьезней.

— Ты был трезв?

— Сказать правду, не совсем. Мы в школе, в спортзале, выпили бутылку коньяка на троих. Потом немного еще дома у Прайса добавили… В общем, дело в том, что я под-писал в тот вечер с Сатаной контракт. Но это же афера, понимаешь! Так это не делается — под пьяную руку! И завертелось колесо. Он стал меня преследовать, козел!

— Что собственно ему от тебя нужно?

— Он предлагает мне сюжет об истинном сотворении человека. Я должен реали-зовать его текстуально.

— Зачем?

— Затем, чтобы совместно с людьми объявить Богу войну. Он утверждает, что идея сотворения человека принадлежит ему, а не Богу. И что пришло время поведать людям истину.

— Потрясающе! — сказала она. — Ладно, Тима, допустим, что это так. А портрет твой откуда взялся?

— Его работа. Чья же еще? Я ведь объявил договор наш недействительным. Он под меня стал копать. Приперся к нам в школу директором, опять начал меня обхаживать со всех сторон — не получается. Вот он и решил сделать последнюю ставку на КГБ, лю-ди-то там свои. Но с какой неправдоподобной версией! Будто я покушаюсь на авторитет Ленина. Это же надо было такое придумать! А те и в самом деле уверовали в мои маги-ческие способности: выпустить-то меня выпустили, но дали месяц сроку на раздумье. Хотят, чтоб я перешел к ним работать. Сегодня мне нужно или согласиться с предложе-нием КГБ или…

— Мириться с Сатаной, — досказала она.

— Нет, это исключено. Но один вариант у меня высветился, когда я ехал к тебе. Я потом о нем скажу. Если я не соглашусь работать с КГБ, они меня могут упрятать в пси-хиатричку. Если я признаю договор с Сатаной действительным, я предам сам себя и все, что отпущено мне Творцом. А надо как-то из этой пиковой ситуации все-таки выкру-титься.

Он так это говорил, с такой запальчивой естественностью, как будто речь шла о маловероятном, но крайне необходимом выигрыше в каком-то спортивном состязании. А она не верила ему, все больше утверждаясь в мысли, что он серьезно болен.

— Ты так возбужден, — сказала она осторожно. — Может быть, тебе действи-тельно надо показаться психиатру?

— Для чего? — упорно глядя ей в глаза спросил он.

— Ну, чтобы снять с себя этот сатанинский стресс.

— Кока, я тебе еще раз повторяю: это все правда, и я абсолютно здоров. Кстати, у тебя нет случайно фотографии вашего главврача?

— Нет. Но Тима, это же абсурд! Какая здесь связь?

— Это ты так думаешь, в силу своей наивности. А я думаю, что Сатана способен на самое изощренное коварство.

— Зачем, зачем ему понадобилось тут вообще быть?

— Этого мы не можем знать. Мы можем только догадываться. А вот портрет его описать я тебе могу. Совпадет ли?

— Попробуй.

— Мужик лет сорок-сорок пять. Среднего роста. Слегка курчав. С калининской козлиной бородкой. Подхрамывает на правую ногу. В одежде предпочитает серые и чер-ные цвета. Когда в споре раздражается, переходит на легкий фальцет. Что еще характер-ного? Глаза такие у него… буравчики. Неприятно колючие. Демагог… Наверное, доволь-но. Похож?

— Ты знаешь, — сказала она, — к удивлению, калининская бородка и нога совпа-дают. Все остальное как-то не выделялось в нем.

— Он, подлец, он! — с торжествующей злостью говорил Нетудыхин. — Нутром чувствую, что это он. Скажи, а каких-то чепе у вас не случалось при нем? Или после его отъезда?

— Да нет как будто бы, все нормально. Впрочем, не совсем нормально. Накануне его отъезда у нас покончил с собой иммунолог. Отравился цианистым калием. Но он во-обще был человек со странностями.

— Значит, у этого типа были здесь еще какие-то дела, — сказал Нетудыхин.

— Не верю я в это, Тима. Мало ли что за совпадения могут обнаружиться среди двух мужчин. Это просто случайность. Нельзя на нее полагаться.

— А совпадение имени, отчества и фамилии — случайность? У него фантазии на большее не хватило. Да он и не предполагал, что его здесь засекут.

— Не знаю, Тима. Я в растерянности, честное слово.

— Ладно, подождем. Я тебе докажу реальное существование этого подонка.

— Как ты докажешь?

— Докажу. — Помолчали. Потом он вдруг спросил: — Ты можешь достать сейчас у кого-нибудь магнитофон?

— Зачем?

— Ты мне не задавай вопросы. Я тебя спрашиваю, можешь или нет? На пару ча-сов.

— Есть тут у одних знакомых медиков.

— Тогда одевайся. Пошли.

— Куда?! — удивилась она.

— На вокзал. Я по дороге тебе все объясню.

Он завелся. Ни о каком продолжении обеда уже не могло быть и речи. Пришлось отставить стол, закрыть окна и следовать с ним на вокзал. При всем том ее поражала в нем совершенная искренность и страстное желание доказать свою правоту.

Открыв автоматическую камеру хранения, он вынул оттуда портфель и большую картонную коробку.

— Держи, — сказал он. — Это тебе. Может, это и не то, что надо, но другого я, ей-богу, придумать не смог.

— Что это? — спросила она, принимая коробку.

— Я там. А внизу он. Вернее, мы с ним вместе.

Он говорил неопределенностями, и Кока совсем стала теряться: кто я и кто он?..

На обратном пути зашли к ее знакомым. Те без всяких оговорок заимствовали им "Яузу-5", даже предложили две бабины с танцевальной музыкой. Нетудыхин, улыбаясь, принял их и поблагодарил столь догадливых людей. Конечно, они сегодня будут обяза-тельно с Кокой танцевать…

Дома, распаковав коробку, он вручил ей большую плюшевую собаку.

— Это я, — прокомментировал он. — Такой, знаешь, ушастик-дуралей с серыми глазами-пуговицами.

— Боже, какая прелесть! — воскликнула она, целуя пса в нос. — Замечательная собака! Гав! Гав! Тимошке будет напарник.

— Ну да, — сказал он, — еще чего не хватало — дружить с этим уркой!

— Да перестань ты, Тима! Они непременно поладят, — сказала она, водружая пса на спинку дивана.

Нетудыхин ничего не ответил. Достал со дна коробки бабину, подключил магни-тофон в сеть.

— Садись, — предложил ей. — Слушать придется долго. Это наш последний с ним разговор. Что непонятно, потом спросишь.

Нажал на клавишу "воспроизведение". Запись пошла. Сам лег на диван.

Несколько раз в процессе слушания она порывалась его о чем-то спросить, но он жестом руки останавливал ее: потом, потом. Многое ей было непонятно, потому что где и в какой обстановке производилась запись, она себе не представляла. К тому же и каче-ство записи оставляло желать лучшего.

По второму заходу пришлось ему внести разъяснения. Теперь запись прокручива-ли кусками. Кока совсем притихла и слушала Нетудыхина в состоянии какой-то пришиб-ленности.

Когда было закончено и второе прослушивание, с глазами, полными удивления, она сказала ему:

— А знаешь, Тима, голос его действительно очень похож на голос нашего Тихона Кузьмича.

— Наконец-то! — обрадовался Нетудыхин. — Я рад, что ты мне начинаешь ве-рить!

— Но я же не верю, не верю! — вдруг взорвалась она. — Не могу поверить!

— Ну, что ж, — сказал он с досадой. — Прими тогда все это за сказку, но не по-дозревай меня в сумасшествии. Мне это больно.

Помолчали. Она спросила:

— Что было дальше?

— Дальше было появление моего портрета и арест.

Ей вдруг пришла в голову дикая мысль: это розыгрыш. Он это придумал, чтобы проверить ее, пойдет ли она за ним больным или откажется от него. Ведь он ужасно рев-нив. А запись разговора по заготовленному тексту он разыграл с каким-то другом… По-том эта мысль показалась ей уж слишком издевательской. И она опять сникла.

— Что же теперь делать? — спросила она.

— Думать! — сказал он. — И главное — не паниковать! Давай подвинем стол и продолжим наш обедоужин. Помоги мне.

Ни пить ни есть ей не хотелось.

За окнами темнело. Наступала ночь. На небе загорались первые звезды.

Поторопился он, наверное, со своим ошеломляющим признанием, поторопился. В поезде, когда он ехал в Рощинск и обмозговывал встречу с Кокой, он как-то доверился характеру их прежних отношений, полагая, что он ее убедит в правдивости приключив-шейся истории. К сожалению, Нетудыхин не учел одного обстоятельства: ее медицин-ское образование, подтолкнувшее Коку на соответствующее подозрение. Вместе с тем и у Нетудыхина самого закрадывалась догадка: не было ли это поведение Коки исполнени-ем угрозы Дьявола уложить его, Нетудыхина, как бильярдный шар в лузу? Памятуя запо-ведь Сатаны творить Зло с изяществом и полной душевной отдачей, такое предположе-ние не исключалось. Но Тимофею Сергеевичу уже терять было нечего. Он шел напропа-лую: или он потеряет Коку совсем, или обретет ее, долгожданную, вновь.

На скорую руку она поджарила яичницу. Подала на стол. Налила по рюмкам вод-ку: ему полную, себе — чуть-чуть.

— Что за хитрый разлив? — спросил он.

— Тима, — сказала она, — не забывай, что я женщина.

— Очень даже помню. — Он долил ее рюмку до половины, поднял свою. — За столько лет мы можем себе сегодня позволить и расслабиться.

— Но не до вчерашней бесконтрольности.

— Кокуня! Будь добрей! Сотворенного уже не изменить. Так получилось… За наш союз! За госпожу удачу!

Не выпили, а только надпили рюмки. Молча принялись за яичницу. Нетудыхин, оказавшись перед своим привычным блюдом, вдруг почувствовал острый голод.

— Ешь, ешь, — заметила она. — Никакого стеснения быть не может.

Он не стеснялся. Его смущало скорее то, о чем он собирался ей сказать. Как это изложить ей тактично, чтобы она не истолковала дело превратно.

— Ты меня потряс своей одиссеей, — сказала она.

— Куда денешься. Надо сопротивляться, искать выход — иначе хана.

— Но я не вижу здесь выхода!

— Нет, Кока, безвыходных ситуаций в жизни существует только две: это утрата рассудка и смерть. Все остальное поправимо и подлежит разрешению. Выход есть. Хотя здесь многое будет зависеть и от тебя.

— От меня? — удивилась она. — Странно. Никогда не догадывалась, что я такая всесильная.

— Я же тебе рассказал не все. Дело в том, если ты помнишь, я пишу. Это стало моей потребностью. Сегодня не писать я уже не могу. Пишу я стихи, немного прозу. Вы-пустил даже небольшой сборничек. Правду сказать, никудышный. Я прихватил его с со-бой, потом посмотришь. Сейчас я работаю над большой прозаической вещью — пове-стью о судьбах послевоенных беспризорников. Таких как мы с тобой. Я абсолютно уве-рен, издать ее здесь, в Союзе, невозможно. И никогда не издадут. А писать так, как того требуют, я не могу. Я пишу так, как оно мне является. Сегодня это все сошлось в одну точку. Выход я вижу только один: выезд на Запад. Не могу я больше. Я задыхаюсь в этой сатанинской стране.

— Но разве Сатана не найдет тебя на Западе?

— Найдет. При необходимости и кагэбисты могут найти. У этих ребят длинные руки. Однако они там ограничены в своих действиях правовой демократической защи-щенностью.

Она не совсем поняла, что это такое — правовая демократическая защищенность, но уточнять не стала. Спросила:

— А как же я? Ты оставляешь меня здесь?

— Что ты, Кока! Мы расписываемся. Ты едешь по турпутевке в Германию и вы-ясняешь с дядей Петей все возможные варианты нашего выезда.

— Господи, — сказала она, — какой ты наивный, Тима! Ты так говоришь, как будто поехать в Германию — это что съездить в Белоруссию или на Украину. Во-первых, дядя Петя живет в Западной Германии. В Гамбурге. Туда сейчас получить тур-путевку невозможно. Во-вторых, ты забыл: я — еврейка.

— Ну и что?

— Это для тебя — ну и что! А у меня в паспорте четко записано: национальность — еврейка. Памятуя отношения немцев к евреям в последнюю войну, я бы не хотела жить в Германии.

— А как же дядя Петя там живет?

— Хорошо живет. Но я не знаю, какая национальность значится у него в паспорте и значится ли она вообще.

— Ладно. Не нервничай. Куда бы ты хотела эмигрировать, в Израиль?

— Что мне делать в Израиле? Там я немка. У евреев национальность определяется по матери.

— Гм! А тут в Союзе, ты тогда кто же? За кем ты числишься?

— За инородцами, — сказала она.

— Во, бля, идиоты, а! Тебе, Кокуня, оказывается, вообще нет места на земле. А я и не знал, что ты у меня такое уникальное существо, — сказал он и поцеловал ее. — Бас-тард!

— Нет, Тима, это ты у меня фантазер необыкновенный. Послушай, что я тебе скажу. Ты хочешь меня послушать?

— Да, безусловно.

— Тогда послушай. Первое, что нам надо сделать, — она это так и сказала: нам, — это обследоваться у психиатра.

— Ну начинается! — сказал он.

— Не начинается, а так надо! — сказала она. — Иначе я за тебя замуж не выйду.

— А какой же нормальный человек выходит за психа замуж? Это понятно.

— Не паясничай, не будь маленьким ребенком! Ты решаешься на роковой шаг. Я вообще удивлена, с какой легкостью ты готов оставить родину.

— Причем здесь родина? Я что, предаю ее? Я бегу от того маразма, который в ней восторжествовал и перед которым я бессилен.

— Подожди, не беги.

— Нечего мне ждать, Кока! Если я не дам согласия на сотрудничество с ними, они меня действительно зашпаклюют в дом сумасшедших и будут держать там столько, сколько им заблагорассудится.

— Тогда я с тобой пойду до конца.

— На каком основании? Кто ты такая? Жена моя, сестра? Тебя и близко не под-пустят ко мне. Ты не знаешь, что у нас делается на той стороне колючки. У тебя у самой положение инопланетянки. Бежать, бежать надо из этого "рая". А ты сомневаешься в мо-ем здравом уме.

— Тимоша, но я же предлагаю тебе это сделать анонимно. Я бы договорилась с нашим психиатром. Меня смущают твои сатанинские похождения.

— Я уже сказал: не веришь — прими за сказку. И давай оставим этот разговор. Хотя бы на сегодня.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Допустим, мы распишемся. Возможно, каким-то чудом выедем за границу. И кому мы там нужны? Языка не знаем, денег нет — мы превратимся в тамошних бичей.

— Ну зачем же так мрачно? Я пойду работать.

— Кем?

— Столяром. В лагере я столярничал, и у меня это неплохо получалось. Грузчи-ком пойду, чернорабочим на худой конец. Потом осмотримся, жизнь подскажет, что де-лать дальше.

— Тима, ты забыл, что нам уже по тридцать. Мне пора иметь детей. Я с дикой тоской смотрю на чужих и лечу их так как будто они мои, кровные. Ты понимаешь меня?

— Да.

— Тогда как же ты это увязываешь с нашим выездом?

Вот оно — всплывало — то, чего он так избегал последние годы, — семья. И сра-зу же за ней волочилась длинная вереница неразрешимых проблем. Уезжать из России нельзя. Коке пора иметь ребенка. Писать надо в стол. И каждый день ожидать, что тебя заштопают за этим неблаговидным занятием… Твою мать, с такой жизнью!

— Что ты предлагаешь?

— Не знаю, Тима. Я тебе высказала то, что я чувствую как женщина. Много лет я рисовала в своем воображении, как мы будем жить с тобой вместе. Потом я почти утра-тила эту надежду. Вчера, когда ты мне позвонил, я опять поверила в свой девичий бред. Получается не так. Может быть, тебе стоит попробовать как-то приноровиться здесь, в России? Необязательно же писать только о нашем мрачном прошлом.

— Так ведь вся история России есть сплошной абсурд! И конца этому не видно. Знаешь, Чаадаев как-то сказал: мы для других народов служим примером того, как нель-зя жить. Со дня его смерти прошло больше ста лет — ничего не изменилось. Как были мы дураками, так и остались. Но считаем себя, что мы самые-самые. Самые передовые, самые демократичные, самые счастливые. На деле же — мы самые самодовольные кре-тины. В этой ситуации глупо возносить свое отечество на еще большую степень самодо-вольства. Даже если бы я себе приказал, у меня это просто бы не получилось. Наверное, здесь тоже надо иметь особый дар. Поэтому надо уходить. Тот вариант, который испро-бовали Даниэль и Синявский, не проходит. Посадят, законопатят, сволочи. Изменится обстановка в России — вернемся. Сейчас же здесь нас сотрут в порошок.

— Не знаю, Тима. Откровенно говоря, мне страшно. Я боюсь. Это связано с КГБ, с неимоверной волокитой, с большими денежными затратами…

— Почему большими?

— А ты разве не знаешь? Теперь каждый выезжающий на постоянное жительство за рубеж, если у него есть высшее образование, обязан государству оплатить за это обра-зование.

— Сколько?

— Я точно не знаю. Где-то около пяти тысяч рублей, говорят.

— Ты смотри, скоты, до чего додумались! Да-а. А у меня в наличии только тысяча — и то чужая. Опять толкают на преступление!

— Какое преступление, Тима! Ты что?

— А где же их взять — десять тысяч! Это же деньги! Значит, нам надо ехать по турпутевке и откалываться от группы при первой возможности. Все равно нам без дяди Пети не обойтись. Ты переписываешься с ним?

— Да. Он обещал в этом году приехать сюда. Я должна с ним увидеться.

— Куда сюда, в Рощинск?

— В Москву.

— Кока, если мы упустим этот шанс, мы будем дураками. Судьба сама идет нам навстречу. С КГБ я еще как-то потяну резину. Заболею, лягу в больницу, что-нибудь придумаю. Как он у тебя, умный мужик?

— Дядя Петя исколесил полмира. В конце концов осел на Балтике.

— Чем он занимается?

— Торгует. У него в Гамбурге промтоварный магазин. Дом есть, машина. Но он не считает себя богатым человеком. У них совершено иные представления о жизни. Год назад он женил своего сына. Так на свадьбу он пригласил еврейский оркестр из Израиля. Те приехали в Германию своим автобусом. Представляешь? Мне это кажется вообще фантастикой. Кстати, я могу показать тебе фотографии. Заодно увидишь и дядю Петю.

Она достала из письменного стола большую коричневую папку, и они уселись на диван.

— У меня здесь ужасный беспорядок, — сказала она. — Все никак не могу купить альбом.

Среди множества фотографий она отыскала несколько цветных снимков и показа-ла их Нетудыхину.

— Вот, смотри, здесь вся семья. Это молодые в центре, Даня с Ирмой. Это стар-ший сын дяди Пети, Илья со своей Марлен… Тетя Муся. Всех их я никогда не видела. Ну и дядя Петя, — прокомментировала она.

Со снимка смотрели на них радостно улыбающиеся и счастливые люди. Дядя Пе-тя выглядел вполне респектабельным седоволосым джентльменом. Он был таким же гу-бастым и великолобым, как и его племянница. Хотя надо было бы сказать наоборот.

Посмотрели еще ряд фотографий. Блейзы в своем магазине. Блейзы во дворе соб-ственного дома. Блейзы на отдыхе. Дядя Петя за рулем белоснежного катера в море…

Грустно как-то стало им обоим. И не по причине завести к Блейзам, а просто по-тому, что им ничего хорошего не светило впереди.

Он обнял ее за плечи и поцеловал.

— Мы должны решиться, Кока. Другого варианта на сегодня у нас нет. Тянуть нельзя. Через десяток лет мы уже и там окажемся никому не нужны. А рожать еще одно-го обреченного на такую жалкую жизнь как наша — это безответственность. Я понимаю тебя. Нам действительно уже надо было бы иметь детей. Но у нас есть еще немного вре-мени в запасе.

— Тима-Тима, как ты меня убиваешь, если бы ты знал! — сказала она. — Ты сва-лился мне снегом на голову. И сразу же хочешь решить такие серьезнейшие вопросы. Еще вчера, явись ты трезвым, я на все твои предложения ответила бы "Да". Но теперь я вижу, что время изменило нас. Мы, по-настоящему, не знаем друг друга. Я не могу тебе сейчас сказать ни да ни нет. Я мечтала совершенно о другой жизни. Поэтому должна хо-рошо подумать над тем, что ты мне предлагаешь.

— Сколько?

— Что сколько?

— Как долго ты будешь думать — день, два, неделю, месяц?..

— Как только решу, я тебе скажу.

— Но я же через два-три дня уеду из Рощинска!

— Разве нас разделяют расстояния?..

Он восторженно принял этот ответ-вопрос.

— Не радуйся слишком, — сказал она. — Нас все равно по турпутевке не выпус-тят.

— Почему?

— Во-первых, ты судим. Судимых не выпускают. Во-вторых, у меня родственни-ки за рубежом. Таких тоже не выпускают. В-третьих, если они, как ты говоришь, уверо-вали в твои магические способности, ты думаешь, они выпустят тебя? Фиг! Ты у них на особом счету. Я вообще удивляюсь, как ты можешь быть столь наивным при такой био-графии? Разве ты не знаешь, что у нас все и все поднадзорны. Я, например, абсолютно уверена: моя почта контролируется КГБ, не говоря уже о посылках.

— Пожалуй, ты права, — сказал Нетудыхин. — Загнала ты меня в угол.

— Не я загнала — нас загнали. И жить нам здесь, Тима, до скончания своих дней. Но с дядей Петей я попытаюсь все же встретиться. Никто мне этого запретить не может, как бы кому-то не хотелось. В Москву он приезжает накануне октябрьских праздников. Со своей группой будет на демонстрации. Я специально на ноябрь попросила перенести свой отпуск.

— Так, может, встретимся втроем? Это было бы здорово!

— И как я тебя представлю?

— Как друга. Как мужа. Просто так, как оно будет на то время. Я думаю, ему надо сказать правду.

— Не забывай, мужа и жену одновременно по турпутевке тоже не выпускают. Кто-то должен оставаться в заложниках. Так что, не спеши на мне жениться.

Нетудыхин матерно выругался. Она промолчала. Потом сказала:

— Боже, как все усложнилось неимоверно! Было простое человеческое желание: встретить тебя и, наконец, соединить свои судьбы вместе. Построить семью, родить де-тей, обзавестись свои углом… А теперь оказывается, что до всего этого еще очень далеко.

— Кокуня, не отчаивайся! Смотри на жизнь проще. Эмиграция — распространен-ное явление. Мы не первые и не последние. Тысячи людей мигрируют ежегодно по пла-нете. И как-то же приспосабливаются, живут. Это для нас она кажется чуть ли не престу-плением. Ты же сама сказала: дядя Петя объехал полмира, пока нашел свое место.

— Но почему, почему я должна бросать родное и обжитое и уезжать неизвестно куда?

— Потому что здесь правит абсурд. Победить мы его не в силах. Пока. Если ты боишься, если ты отказываешься, — ну, что ж, мне придется тогда решаться одному. Я не знаю еще, как это будет, но здесь меня ждет только тюрьма. А я уже испробовал этого пирога с перцем. Довольно.

— Может быть, ты преувеличиваешь?

— Кока! Ты удивлялась моей наивности — теперь сама проявляешь не меньшую. Они меня не оставят в покое. Я еще конкретно не знаю, что они от меня хотят. Думаю, что определенно они и сами не знают. Но они приложат максимум усилий, чтобы мой дар, как они это считают, стал их собственностью. В этой конторе все работает четко. Вот как их перехитрить — это вопрос.

— Нам нужно съехаться жить в один город.

— Ты так думаешь? Или тебе так хочется?

— И хочется и думаю. Сколько же можно жить в отрыве друг от друга? Мне на-доело одиночество.

— Давай подождем до осени. Пусть прояснится обстановка. Я не хочу, чтобы ты жила в одной квартире с потенциальным зэком.

— А мне плевать! Я далека от этих предрассудков. Я хочу жить нормальной чело-веческой жизнью. Пусть под страхом твоего ареста, но я должна быть рядом с тобой. Те-бе же сейчас плохо. Как же я могу сегодня быть от тебя вдалеке и не знать, что с тобой происходит? Ты представляешь мое состояние? Я же с ума сойду от неопределенности.

— Будет семья из двух сумасшедших, — сказал Нетудыхин, улыбаясь. — Новый тип семьи советского производства.

— Дурачок! — сказала она. — Он смеется. Плакать надо в такой ситуации.

— Ну да, — сказал он. — Не дождутся.

Он потянул ее к себе, и они завалились на диван.

Потом произошло то, что должно было произойти…

Угомонились они на рассвете. Уже засыпая, она вдруг спросила его:

— Послушай, Тима, но как это ты, совершив побег, получив добавку и год закры-той тюрмы, умудрился освободиться?

— Божественное предопределение. Завтра, завтра узнаешь его имя. Спи.

— Чье имя?

— Имя того, кому я обязан свободой.

— Имя Бога, что ли? — не отставала она.

— Ты спать думаешь? Или я сейчас укушу тебя за щеку! Завтра я все дорасскажу. Спи давай!

— Жадина! — сказала она и сама нежно укусила его за щеку.

Так они и уснули: переплетясь голыми телами, слившись в единое существо.

И не ведали они о том, что их ждало уже не завтра, а сегодня днем.

Глава 28.

Божий алгоритм.

Проснулись в середине дня. И опять повторилось все снова.

За окном плавился жаркий летний день. Не хотелось подниматься. Блаженство подавляло волю. А пора было все-таки вставать.

Он, поцеловав ее, поднялся первым. Пошел на кухню и сразу же ополоснулся. С мокрыми руками вернулся к дивану.

— Ты встаешь? — сказал он, угрожающе держа руки на ней.

— Встаю, Тима, встаю, миленький!

Поднявшись с дивана, она потянулась к нему целоваться. Он взял и наложил свои холодные руки ей на спину.

— А-а! — заорала она. — Ты что?!

— Я любя.

— Ну да! Так можно человека заикой сделать!

Стали одеваться и прибирать квартиру.

Нетудыхин снял с магнитофона свою бабину и поставил другую, с музыкой. За-звучала "Карусель" Цфасмана. Сумасшедшая, брызжущая, сметающая все на своем пути музыка внесла в дом ритм чужой жизни.

После завтрака отправились на рынок. Надо было купить цветы. Нетудыхин по-чему-то взял два букета алых роз. Кока подумала, что он хочет возложить цветы на мо-гилу матери и от ее имени. Но по дороге на кладбище они свернули в городской парк — тот самый, в насаждении которого когда-то принимал участие и Нетудыхин.

Теперь в центе парка возвышалась большая каменная стела. На ней были начерта-ны имена погибших при освобождении Рощинска в последнюю войну.

Стела была обнесена гранитным бордюром. Под самым памятником валялась пус-тая водочная бутылка.

Нетудыхин перешагнул через бордюр и со злостью зашвырнул бутылку в бли-жайшие кусты. Потом рассыпал розы у основания памятника и вернулся к Коке.

— Вот, видишь, седьмой по счету, — сказал он, — Вороной Никифор Романович. Этому человеку я обязан свободой.

— Как?! Он же погиб! — удивилась она.

— Жив курилка, жив! Он был тяжело ранен при взятии Рощинска. Его сочли мертвым. А он чудом выжил, выкарабкался.

Постояли несколько минут у памятника. Потом направились к кладбищу. И Нету-дыхин поведал ей историю своего освобождения.

В конце 59-го года вышел Указ о пересмотре дел малолеток и инвалидов войны. К тому времени Нетудыхин оказался во Владимире. Об Указе ходили слухи еще летом. Во-обще тюрьмы и лагеря постоянно полнятся слухами. Все время люди чего-то ждут. К съездам, к круглым датам, после смены правителей… Откуда эти слухи выплывают, не-известно. Наверное, из вечных надежд на лучшее.

— В камере нас сидело четырнадцать человек, — продолжал он. — Из них — только я шел по малолетке. Второй, кто подпадал под Указ, был один ленинградец — инвалид и участник войны. Без ноги, на протезе. Его первым и дернули. Вернулся безре-зультатно: десять было — десять оставили. На что мне было тогда надеяться, если они не скостили срок даже человеку безногому? А дело шло к концу дня. Январь стоял. Красное солнце садилось за тюремным забором, голуби гуляют по двору — нет у меня предчув-ствия удачи. Заседала комиссия на втором этаже тюремной проходной. Корпусной доло-жил о нашем прибытии. Ожидайте, позовут… Ну, ждем… Наконец, двери открылись, и меня пригласили войти. Слева — секретарша за столиком, справа — начальник тюрьмы. За длинным, укрытым красной тканью столом сидят человек десять- двенадцать. На-чальник зачитывает характеристику. Читает приговор мой, первый приговор. Указник. Потом бегло второй. Побегушник. На травку человека потянуло. Куда бежал, зачем? Я начал исповедоваться. И завелся. Да, я воровал, за что и попал сюда. Ну а что же мне ос-тавалось делать, если у меня отец погиб, а мать умерла? Я вынужденно стал беспризор-ником. Меня не раз ловили и отправляли в детдом. Но в детских домах старшие воспи-танники издевались над младшими, — и я убегал оттуда. Так в конце концов я оказался в детской колонии, потом — во взрослом лагере. Теперь я попытался и из лагеря бежать — поймали. Но я хочу учиться. Я закончил здесь десять классов. А мне не верят. Почему мне не верят?.. Словом, что-то подобное я им говорил. Вижу, как будто ожили лица ко-миссии. Полковник, что сидел во главе стола, просит дело мое передать ему. Листает. Натыкается на мой аттестат. У меня в аттестате было только две четверки. Спрашивает, на какой улице я в Рощинске жил? Я подумал: не на земляка ли попал? Оказалось, ошиб-ся. Попросили выйти. Вечность они там совещались. Наконец-то позвали. Гробовая ти-шина. Все смотрят на меня. Зачитывают решение: меня освобождают под чистую. Я сто-ял ошарашенный. На комиссии в тот день я был последним. Потом они начали одеваться. Полковник подошел ко мне и поздравил. "Я твой Рощинск, — сказал он, — отвоевывал у немцев. Там стоит сегодня памятник погибшим нашим ребятам. И меня по ошибке туда зачислили. Хотя я был только крепко ранен. Вороной Никифор Романович мое имя. За-помнишь? Ну, кланяйся земле рощинской. И не подведи ж меня! Мы в тебя поверили". Позже я спрашивал себя, чего здесь было больше: случайности или Божественного пре-допределения? Но я так и не смог себе ответить на этот, казалось бы, простой вопрос.

— Случайности, конечно, — сказала она. — На его месте мог оказаться человек, не связанный с Рощинском.

— Мог, да. Но почему же не оказался? Почему оказался именно он, Вороной? Что собственно им руководило? Воспоминание о прошлом? Или желание отужинать с колле-гами в хорошем настроении с сознанием своей власти над жизнью какого-то огольца?

— Так нельзя думать о людях, Тима!

— О людях надо думать еще жестче. Чтобы не ошибиться в них. А вот о нем, по-жалуй, так думать нельзя. Я все же склонен предполагать, что Бог свел нас преднамерен-но. И со стороны Вороного это была плата Богу за сохраненную ему в Рощинске жизнь.

— А ты что, у Бога по особому списку числишься?

— Почему по особому? Мне он просто продемонстрировал, что по всем счетам рано или поздно надо платить. В том числе и мне придется платить за дарованную сво-боду. Поэтому я действительно сегодня не могу подвести ни Вороного, ни тем более Бо-га.

— В чем подвести?

— В порядочности своего существования.

Помолчали. Куда-то они пришли не туда, куда ожидалось. В какую-то заумь при-шли. Во всяком случае, так это показалось ей. И она сказала:

— Знаешь, Тима, когда ты начинаешь говорить о Боге или Сатане, мне становится не по себе. Ты комплексуешь на этой идее, если не сказать больше. Ничего там не было, никаких всевышних сил. Ты, видимо, убедительно сыграл перед ними несчастного маль-чика. Они тебе поверили. А тут оказался в комиссии человек, который освобождал Ро-щинск. Это случайность, везение.

Нетудыхин долго молчал, потом сказал:

— Здесь совпала целая куча случайностей. Только по чьей же это воле из суммы случайностей вдруг образуется строгая закономерность, и мы существуем не вопреки, а в силу ее?

Она не нашлась, что ответить, и благоразумно промолчала. Не верила она ни в Бо-га ни в Сатану. Мир для нее существовал потому, что он существовал. Как данность, ко-торую бессмысленно было спрашивать, откуда она и почему появилась. Дитя двух ве-рующих народов разных исповеданий, ей суждено было вырастать и формироваться сре-ди народа третьего, который, будучи тоже верующим, на тот момент впал в атеизм. Но в отличие от Нетудыхина, Кока не вопрошала, не озадачивалась, не мучилась безответны-ми вопросами и считала себя реалисткой. Словом, она была равно далека от всех вероис-поведаний и не испытывала при этом никакой ущербности.

Подходили к главному входу кладбища.

Мне трудно передать то состояние, в котором оказался Нетудыхин, не обнаружив на кладбище могилы матери. Он замер, оцепенел в немом изумлении, когда понял, что случилось: на месте могилы матери произошло новое захоронение.

Могила была свежей, не осевшей. Некто Потураев Мокей Илларионович умер в этом году в марте 13-го дня. А рядом располагалась могила Еремеева Константина Ар-хиповича, которого Нетудыхин хорошо знал и у которого не раз мальчишкой выклянчи-вал махру. На могиле был водружен сварной крест из водопроводных труб. По этому кресту Нетудыхин когда-то ориентировался на могилу матери. Теперь к кресту была прикреплена табличка, удостоверяющая личность усопшего. Дядька Костя вернулся с войны без ног. Умер он весной 50-го, недели за три до смерти матери Нетудыхина.

Тимофей Сергеевич, ничего не говоря, разделил букет надвое. Часть положил на могилу дядьки Кости, другую — теперь уже на братскую могилу матери и Сапрыкина.

Кока видела, что с Нетудыхиным происходит что-то неладное, но молчала, боясь оказаться бестактной.

Он достал носовой платок, набрал земли с могилы, завязал и спрятал в карман.

— Пошли! — сказал он.

Она не выдержала, спросила:

— Что случилось, Тима?

— Могила матери — умерла.

— Как умерла?!

— Как умирают все на этом свете. Видишь, на ней похоронен какой-то Потураев…

— Но это же безобразие! — возмутилась Кока. — Как они посмели?!

— Кто — они?

— Ну, те, кто сотворил это безобразие.

— Им показали уже вырытую яму — они и похоронили. Кладбище многовековое — трещит от переизбытка могил. Вот и перепродают старые заброшенные могилы.

— Это надругательство над памятью умерших!

— Кому ты сейчас что докажешь!

— Тут есть на кладбище какая-то контора. Там, в том конце кладбища, — сказала она, указывая рукой.

— Ну, — сказал он неопределенно. — И что ты предлагаешь?

— Давай пойдем. Может быть, выясним, по какому праву они разрешили это за-хоронение?

— Ну, выясним. Они ответят: по праву забвения могилы. Что дальше? Ты что, думаешь, они станут выкапывать Потураева и перезахоронять его в другом месте? Это совершенно бессмысленно — воевать с мертвецами, — сказал он, но повернул все же в указанную сторону. — Контора их, сколько мне помнится, раньше находилась в городе. За храмом, внизу. Там надо было бы искать концы. Хотя похоронщики могли продать место и без ведома конторы.

— Но это же абсурд какой-то! — не успокаивалась она. — В конце концов, чело-век имеет право на место для своего погребения или нет?

— Должен иметь. Но за него, оказывается, тоже надо бороться.

— Господи, какой маразм!

Нетудыхин промолчал. У него самого было мерзко на душе. Но что он мог поде-лать в таком положении? Что можно было действительно противопоставить этой жесто-чайшей непреложности жизни?..

А налево и направо от них лежали и высились надгробья. В прощальных надписях живые заверяли умерших любить, помнить и скорбеть о них…

Неожиданно его осенила строчка. Он остановился, посмотрел на Коку совершен-но отсутствующим взглядом. Достал блокнот с ручкой, сел на подвернувшуюся вблизи скамейку. Быстро записал.

Кока, молча наблюдая за ним, вдруг поняла, что этот человек, если не сумасшед-ший, то уж наверняка одержимый. Его ничто не может остановить. Раз он в такой ситуа-ции способен себя контролировать и творить, то он полуживым, но дойдет до цели. И что этой своей непреоборимостью, быть может, он страшен.

Нетудыхин сказал ей все с тем же отсутствующим взглядом:

— Погуляй немножко. Я сейчас, сейчас, — и опять обратился к блокноту.

Так говорят маленькому ребенку, мешающему взрослому заниматься неотложным делом.

Она стала осматривать надгробья и подсчитывать, кто сколько прожил. Средний возраст получался где-то около 60-ти лет. Но попадались иногда и глубокие старики. Редко.

До 60-ти ей было еще далеко. И это действовало на нее успокаивающе.

— Пошли, Кока, пошли! — позвал он ее через некоторое время.

Они выбрались из лабиринта могил на дорожку, и она спросила его:

— Что-то написалось?

— Набросалось, — поправил он. — Безысходное, как история с могилой матери. Ладно, пусть полежит.

Вышли на строение — иначе его не назовешь, — которое Кока окрестила кон-трой. Это был собственно хозяйственный кладбищенский домик, облепленный со всех сторон кучей пристроенных к нему сарайчиков. У входа в дом стоял шанцевый инстру-мент.

— Сюда бесполезно идти, — сказал он, поглядывая на отполированные ручки ло-пат.

— Почему, Тима? Это же твоя мать!

— Мать уже принадлежит вечности, — заметил он, но толкнул все-таки входную дверь и остановился.

За длинным дощатым столом сидели четыре грязных небритых мужика. На столе стояли две бутылки "Московской". Рядом с водкой, на желтой оберточной бумаге, лежа-ла разорванная на куски вареная курица. Все четверо угрюмо и молча глядели на Нету-дыхина и его даму. Наконец один из них спросил:

— Что?

— Нет, ничего, — сказал Нетудыхин. — Извините, — и закрыл двери.

Через минуту они услышали вопрос повторно:

— Так что все-таки надо? — спросил их, выйдя наружу, здоровенный детина.

— Ничего не надо, — ответил Нетудыхин.

Мужик выругался им вослед и заворчал:

— Ходят тут разные… живые.

Они невольно расхохотались.

А вечером Нетудыхин наскоро подправит стихотворение и прочтет его Коке. Хотя нужно было стихотворение, конечно, еще дорабатывать.

Пред забвеньем стою, перед Летой,

Поглощающей все и вся.

Но еще моя песнь не допета,

О бездонная прорва бытия!

Поколенья приходят — уходят,

Погружаясь в извечный мрак, -

Предначертан нам путь природой,

Так вот было и будет так.

Никого не жалеет Лета:

Ни рабов, ни господ, ни вождей —

Все равны в погружении этом.

На планете грешной моей.

Кану в Лету и я когда-то,

Но пощады себе не молю,

Потому как пред бездною этой —

Я дышу,

Я живу,

Я люблю.

Последовала реакция: молчание. Сосредоточенное лицо. Возможно даже с неко-торым выражением настороженности: зачем говорить людям о смерти, когда они и так знают, что умрут? И — ни слова об ужасе самой человеческой ситуации.

Неужели они действительно разные люди? Или чужие?.

Нетудыхин собирался взглянуть на свой двор. Правда, теперь ему это уже не так хотелось, как раньше. Но оказаться в Рощинске и не побывать в родном дворе — это бы-ло бы верхом глупости.

Подходили к центру города. Кока сказала:

— Я должна зайти к себе в поликлинику на пару минут. Ты походи по магазинам, вон в книжный загляни. Минут через двадцать я сюда вернусь.

Он ответил:

— Я, наверно, пойду все же схожу в свой двор. Тебе все равно там будет неинте-ресно. Я только взгляну на него. Оттуда прямо к тебе домой.

— Но не вздумай опять набраться, Тима. Я тебя очень прошу, — сказала она.

— Можно было бы мне об этом и не говорить, — ответил он как-то нехорошо.

Разошлись по разным направлениям…

Он шагал по исхоженным в детстве улочкам и с равнодушием взирал на город. Что-то с Нетудыхиным случилось. Что-то произошло такое, что сорвало с вещей, в бы-лом бесконечно дорогих, покров их единственности, почти родственной близости. Они больше его не волновали, и он пытался отыскать причину такой перемены в себе.

Мелькнула в сознании строка Блока: "Ночь. Улица. Фонарь. Аптека…" Мир вещей меняется медленнее, чем человек. У предметов свой удел существования. Время для них измеряется не годами, а периодами длительности, превращающей предмет в хлам.

Вынырнули из-за поворота бараки. Этот район Рощинска негласно именовался в народе Шанхаем. Чем-то теперь он напоминал ему зону. Бараки эти наскоро клепались еще в 30-е годы. В них селили тогда семьи рабочих, строивших в городе завод сельхоз-техники. Селили временно. Потом как будто намеривались отстроить им жилье доброт-ное. Но, как известно, нет ничего более постоянней, чем временное.

Нетудыхин вошел в свой двор и замер. Пустынно. Жаркий день позагонял жиль-цов по своим одноклеточным конурам. Но не пацанов: с поляны доносились их крики.

На протянутых меж столбами веревках во дворе сушилось белье.

Появился целый ряд сарайчиков и выгородок с возделанными участками земли. По двору, со стороны поляны, шла с козой баба Паша. Коза, волоча свою привязь, чинно шествовала с выправкой кавалерийской лошадки впереди хозяйки. Время от времени ко-за останавливалась, оглядывалась и поджидала согбенную женщину.

Нетудыхин даже слегка опешил: "Боже мой! Это же сколько лет бабе Паше? Ведь она уже тогда была старухой!".

Через толщу событий собственной жизни возраст бабы Паши показался Нетуды-хину мифическим.

— Баба Паша!

— Ай!

— Добрый день!

— Добрый!

— Вы живы?!

— Жива, милай, жива. А ты че хотел?

— Я к вам в гости, — неожиданно для себя брякнул Нетудыхин.

— Ну так пожалуй, пожалуй. Чего стоишь? Я гостям всегда рада. Ты чей это бу-дешь-то? Чей-то я тебя запамятовала.

— Э, я как вам скажу, — не поверите.

— Это чего ж я не поверю? Раз человек есть, значит, он чей-то.

— Нетудыхин я. Сергея и Аньки Нетудыхиных сын.

Баба Паша, прищурившись и напрягая память, посмотрела на Нетудыхина.

— Тимошка, шо ль?! — спросила она с удивлением.

— Да.

— А сказывали, что ты давно пропал.

— Должен был пропасть. Но не пропал.

— Значит, Богу так угодно было. Ну, идем, идем. Попотчую тебя, грешного. Пом-ню я тебя, помню. Проказник ты был и хулиган.

— Ну, не такой уж я был и хулиган, — сказал примирительно Нетудыхин.

— А Нюрку мою кто дразнил и на рога цеплял плакат "Да здравствует баба Па-ша!"?

— Да?! — удивился Нетудыхин. — Что-то я этого не помню. Но я бы и сегодня не отказался от такого лозунга.

— Так и продолжаешь, наверно, проказничать?

— Ну, что вы, баба Паша! Я теперь стал человеком вполне положительным.

— Нюрка! — вдруг закричала она козе, потянувшейся к кусту крыжовника. — Не замай!

Коза вздрогнула, оглянулась и демонстративно последовала дальше.

— Значит, уцелел с Божьей помощью, — продолжала баба Паша. — Молодец! А в вашей квартире Монины живут. Ну и где же ты теперь нудишься, какие ты нынче до-рожки торишь?

— Да учительствую уже несколько лет.

— Ты?!

— Да.

— Ай-я-я-я-яй, видано ль: хулиган учительствует! И они тебя слушают?

— А как же? Как вас — ваша коза.

— Ну, Нюрка у меня грамотная. Но с выбрыками, знаешь. Гордыбошка!

Они дошли до конца барака. Здесь, с торца, располагалась однокомнатная кле-тушка бабы Паши. Рядом, недалеко от входа, стоял слепленный еще в былые годы дере-вянный сарайчик. Она открыла двери и впустила в него Нюрку.

Коз баба Паша держала давно и почему-то исключительно белых. На ее памяти это была 7-я или 8-я коза. И всех она их называла одним именем — Нюрка.

Баба Паша пригласила Нетудыхина в свою келью. Комната в одно окно, и без того маленькая, была заставлена круглым столом, койкой и допотопным платяным шкафом.

В одном из ее углов висела икона Богоматери с младенцем.

— Так вы тут и кукуете одна, — сказал Нетудыхин, оглядывая комнату.

— А куда ж мне деваться? Кукую, Тимоша. Но не одна, а с Божим участием и Нюркой зимой. Когда морозы большие.

— Это сколько вам уже настукало?

— Кто его знает, Тимоша. Я до семидесяти считала, а посля бросила. Пусть Сам считает, раз он мне отмерил такой срок. И паспорт куды-то приткнула, не знаю… Максим Горелин, подвыпимший, подковырнул меня надысь: "Ты када, баба Паша, помрешь?" А я ему: "Через неделю после тебя, милок. А то, говорю, двору будет накладно сразу двоих хоронить". Будто сие зависит от меня. Замолк. Как проглотил чей-то неподобное. Нехо-роший нынче народ пошел, завистливый. — Разговаривая с Нетудыхиным, она не спеша налаживала керогаз. — А я так думаю, Тимоша: это Он мне отпустил столько за мужа моего и двух сыновей моих, что полягли в войну. Ну, а может быть, и специально при-ставил меня к людям, чтобы я свидетельствовала о них перед Ним. Кто ж Его истинные намерения знает. Иначе, зачем же Он мне такую долгую жисть отмерил? Я ж тут о каж-дом могу биографию рассказать, если бы так понадобилось.

— А вы моего отца хорошо помните?

— Сережку-то? Ну а как же! Как сейчас, вижу. Музыкант он был на все руки. Что тебе баян, что тебе гитара, что балалайка — на всех струментах играл. Они тут, с кумом вдвоем, до войны, такие кардебобели выделывали на праздники.

— У него был кум?

— Ну да, Аксентий. Это ж твой крестный! Ты что, не помнишь?

— Нет, не помню.

— Они вместе воевали, вместе в плен попали, вместе потом их и посадили. Аксен с лагеря вернулся, а твой отец — нет.

— Он жив сегодня, Аксен? — с надеждой спросил Нетудыхин.

— Нет, помер, грешный, в прошлом году. От рака желудка как будто бы. А отца твоего, Аксен сказывал, на повале леса сосной привалило. Кончался он, сердешный, цельные сутки. Все, говорил Аксен, пацана своего, умирая, вспоминал и жалел. Тебя, то есть. Между прочим, Аксен тебя поджидал. Все надеялся, что ты появишься. Чей-то хо-тел тебе сказать, наверно. Но, вишь, маненько не долждалси.

Баба Паша поставила на разожженный керогаз сковороду и кинула на нее кусок козьего масла.

— Счас разогреем блины и почаюем с тобой на славу, — сказала она.

Нетудыхин молчал. Он был подавлен известием о столь нелепой смерти отца и с болью представлял, сколь мучительной она была, если он умирал целые сутки. "Какая несправедливость! — думал Нетудыхин. — Это же надо так сотвориться: воевать, по-пасть в плен, потом за этот же плен — в свой лагерь, чтобы тебя там добили сосновым дрючком!" Нет, не мог он примириться с такой абсурдной логикой, не мог.

Спустя некоторое время они сидели за круглым столом и уминали с аппетитом блины. Баба Паша рассказывала Нетудыхину о перипетиях и судьбах барачных жильцов. Нетудыхин слушал ее с интересом и догадывался, что эта старуха давно истосковалась по нормальному человеческому общению. Но безрадостная вырисовывалась картина из ее рассказа.

Двор потихоньку спивался. За годы отсутствия Нетудыхина канули в мир иной часть фронтовиков. Самогонно-водочная эстафета постепенно перешла к предвоенному поколению. Пили мужики и бабы, по поводу и без, просто так, от скуки жизни, и в орби-ту этого группового оскотинения постепенно втягивалась молодежь.

Ушел из жизни, утонув по пьянке в Тамре, его дворовой друг Толик Музырин, по прозвищу Тосик.

Умер, отравившись какой-то гадостью, Ваня Пантелеев — лучший футболист Шанхая среди пацанов.

Дядька Ермолай, из 6-й квартиры, по пьянке зарубил топором жену, тетку Варьку. И повесился потом сам…

Страшно было слушать бабу Пашу. Люди устойчиво деградировали. Но, к сожа-лению, таковой оказывалась неприкрытая правда. Не пили больные, детвора и люди ве-рующие. Однако последние были считанными единицами.

— Ой, Тимоша, скока народа померло — жуть! И все она, лиходейка, — водка! — со света людей сживает. А Монины, — продолжала баба Паша, — что вашу квартиру за-хватили, — тут такая война была за нее, не дай Бог! — так те и пьют, и плодятся, как кролики. Человек десять их там уже. Да все косоротые, высоколобые такие, как Степан. Мотька их по интернатам всяким рассовала. Для этих… как их?.. для недоразвитых. По воскресеньям, как собираются — табор настоящий. Такая вот жисть наша, Тимоша. Ни-чего хорошего. Но мне уже недолго осталось.

— А боитесь смерти? — спросил Нетудыхин.

— Чё бояться-то? Чё всем, то и мне. Слава Богу, пожила. Пора и честь знать. Оно, конечно, еще бы хотелось, но — на то воля Его. Хотя интересно все-таки знать, куды мы докатимся. Вот был Сталин у нас. Мы в него верили, как в Бога. Себя не представляли без него. Умер — оплевали. Потом был Маленков с Булгашкой немного. К тем и при-выкнуть не успели. Потом Никитка был. Ниче, вроде, мужик, шубутной такой. И тоже мы его оплевали. Нынче правит Брежнев. Так че, и этого мы оплюем? И ему не страш-но?.. Они, значит, все плохие. А мы, значит, хорошие. Нет, неладно чей-то у нас получа-ется, не по-человечески. Но интересно все-таки, чем же эта канитель закончится… Нет, перечить я не буду, если мне Господь еще лет этак пяток подкинет. Авось и досмотрю эту комедь.

Нетудыхин улыбался. Ай да баба Паша! Уникальный человек! Ведь на таких, как она, может, и держится земля.

В сарае заблеяла коза.

— Иду-иду-иду! — крикнула баба Паша.

Пора было собираться. Нетудыхину захотелось на прощанье сделать бабе Паше что-нибудь доброе. Но что — он не знал. Дать денег? Бабка капризная — может обидеть-ся. И вдруг он нашелся, сказал:

— Я вот вас о чем хочу попросить. Вы в церковь ходите?

— Ну а как же, Тимоша? Это же мое успокоение.

— Вот вам деньги, купите свечи и закажите поминание по моим родным, — ска-зал он, кладя на стол десятку. — Я вам буду очень благодарен.

— Зачем же так много? И пятерки хватит.

— Останется — закажите еще раз, позже. Я ведь вряд ли скоро буду в Рощинске.

— Исполню твою просьбу, Тимоша, исполню обязательно. Хорошая просьба, сы-новья, — сказала она и перекрестилась, поворачиваясь к иконе.

— Ну, я пошел, — сказал Нетудыхин.

— Иди, милай, иди, — сказала баба Паша. — И Бог тебе в помощь. Ой, забыла спросить: семья-то у тебя есть?

— Скоро будет.

— Ну и слава Богу! Ниче ты получился, нормальный. Сережке, по-моему, стыдно не было бы за тебя. Но коз забижать не смей!

Когда он вышел из ее комнатушки и, пересекая двор, оглянулся, баба Паша кре-стила его в спину. Нетудыхин помахал ей рукой.

На выходе со двора он разминулся с косоротым пьяным мужиком. Из Мониных кто-то, что ли?..

Он подождал, чтобы выяснить, в какую квартиру тот зайдет. И не ошибся: зашел мужик в бывшую квартиру Нетудыхиных.

Несмотря на всю мрачность услышанного, Нетудыхин, расставшись с бабой Па-шей, чувствовал себя так, словно с него сняли непосильный груз. Данное себе слово по-сетить родной двор было исполнено. Теперь он подумывал, что Бог, может быть, даже его уберег от участи дворовых пацанов. Не окажись он выброшенным волей судьбы из этого барачного братства, неизвестно еще, как могла повернуться бы его жизнь. Но жес-токая смерть отца и захват могилы матери в глубине души его отдавались возмущением: несправедливость, абсурд. Хотя, конечно, по-настоящему, он не считал, что Бог имел к этим делам какую-то непосредственную сопричастность.

Как-то по-хорошему, благодатно, подействовало на него восприятие смерти бабой Пашей. Она не восставала, не возмущалась человеческим уделом. И в этом, может, ска-зывалась ее мудрость.

От Коки, когда он вернулся, они пошли, по ее предложению, относить магнито-фон. "Яуза-5" — довольно увесистый чемоданообразный маг. Нетудыхин нес его по ро-щинским улицам и, в который уже раз, сожалел о том, что у него нет портативного маг-нитофона или диктофона. Разговор с бабой Пашей можно было бы записать. Поработать над записью основательно — и из нее мог бы получиться вполне стоящий рассказ.

Кока спросила его:

— Как там твои дворовые кореша?

— А я никого не видел, — ответил он.

— Как не видел? Они что, повыехали все?

— Нет. Я зашел к одному пожилому соседу, и он мне все рассказал о них.

— И ты ему поверил?

— Поверил, конечно. Почему бы нет?

— Соседские россказни редко бывают объективными.

— Кока, в 90 лет люди обычно говорят то, что думают.

— Ему 90 лет?!

— Может, чуть меньше, может, чуть больше — главное, что человек этот заслу-живает доверия.

Нетудыхин намеренно не называл имени бабы Паши. А она, Кока, интуитивно почувствовала, что между ними кто-то прошел. И оставил в душе Нетудыхина след. Воз-можно, этот 90-летний старик.

Вечерело. Над городом зависла перенакаленная духота. Временами, когда подду-вал легкий ветерок, возникало обманчивое ощущение надвигающейся грозы. И опять ве-терок затихал.

Хозяева магнитофона приняли их более чем благожелательно. На этот раз — по-знакомились поосновательней. Хозяин — рослый крепкий мужик с бородкой под Чехова и проглядывающей лысиной на макушке головы. Зовут его Севой — он так и представил-ся, — а хозяйку Ингой. Они коллеги Нели Львовны, муж и жена. Понятно.

О статусе Нетудыхина и Коки тактично было умолчено. Люди взрослые, и все все понимали.

Предложили попить кофе или чай. На выбор. Отличный бразильский кофе. Но можно начать и с другого, с традиционной русской рюмки. За знакомство. Всего по 20 граммов. Нет? Рюмка хорошей пшеничной водки никогда не повредит человеку. Воля ваша. Тогда коньяк… Сошлись на чае.

Судя по начинке квартиры, здесь была совершена попытка создать благоустроен-ное жилье. Обставлено было оно современной мебелью. В углу залы, на полированной тумбе, стоял телевизор — в те годы еще предмет роскоши. В нише мебельной стенки красовался первоклассный радиоприемник с дистанционным управлением, "Фестиваль". У окна располагался оригинальный шахматный столик.

Внимание Нетудыхина привлек шкаф, набитый снизу доверху книгами. Когда Се-ву позвали на кулинарный совет женщины, Нетудыхин подошел к шкафу и обозрел со-держимое. Русская классика, литература по медицине, полка журналов и старых книг. Это любопытно.

Нетудыхин снял с полки одну из них и удивился: З. Фрейд, "Введение в психоана-лиз". Нетудыхин бесчетно раз натыкался в литературе на это имя, но никогда не держал в руках работ самого Фрейда. Книга без твердого переплета, напечатана на грубой пожел-тевшей от времени бумаге. Но ведь когда издана — в 1922 году! В двух томах!

О психоанализе и Фрейде у Нетудыхина было весьма приблизительное представ-ление, точнее сказать — никакого. Так: знакомство по чужому цитированию и чужой оценке.

Он полистал книжку и понял, что смотреть ее нужно в другой обстановке. Жаль.

— Может, партейку в шахматы сыграем, пока женщины там готовят? — предло-жил Сева, входя в залу.

Нетудыхин колебнулся: не шахматное было у него сегодня настроение. Но чем-то же надо было заняться, и он согласился. Выпало ему играть черными.

Игра в шахматы — зеркало человеческого интеллекта. По игре можно определить многие качества партнера. Но когда противники играют впервые, возможности их только приоткрываются. Здесь перед партнерами стоит двойная задача: выяснить, на что спосо-бен противник, и, если обстоятельства складываются на доске для тебя благоприятно, выиграть партию.

Сева оказался напористым, даже нахрапистым, резким игроком. Было понятно, что игра в шахматы для него — дело привычное, и играет он, видимо, постоянно. Пер-вую партию Нетудыхин ему проиграл. Но Тимофей Сергеевич придерживался одного правила, которым он донимал в школе своего постоянного партнера Димку Прайса: мне не надо у тебя выигрывать — мне надо дождаться, когда ты сделаешь ошибку.

Играя белыми, Нетудыхин все-таки заловил своего нового знакомого на его аван-тюрности и довел партию до победного конца. Сева, разгоряченный таким оборотом, восстановил положение фигур на доске и пытался проанализировать ситуацию, с кото-рой начался его проигрыш. Однако тут вошли женщины и потребовали игру заканчивать.

Боевая ничья, в общем, удовлетворяла противоборствующие стороны. Хотя, как оказалось потом, обе партии были чистой победой Нетудыхина…

Стол женщины сервировали коньяком, плиточным шоколадом и горячим дымя-щимся кофе. Для Нетудыхина специально подали чай. Настоящий изыск, учитывая при-сутствие оригинальной фарфоровой посуды.

Возбужденный Сева предложил все же выпить за знакомство по рюмке коньяку. Нетудыхин уступил-таки.

Заговорили о нищете и бездуховности нашей жизни. В частности, в Рощинске. Отсутствие всякой культуры. Настоящий Окуров. Неудивительно, что народ так пьет.

С Горького перепрыгнули на Гоголя. Вот кто умел злорадно и мрачно смеяться. Правда, у него не живые люди, а какой-то паноптикум. Ненормальный писатель. Что значит ненормальный? Писатель, юродствующий во смехе. А разве можно смеяться нор-мально, по норме? В таком случае ненормальными нужно признать и Толстого, и Досто-евского. Они-то как раз выходили далеко за пределы нормы…

В общем, застолье получилось, как его потом оценил для себя Нетудыхин, какое-то чересчур умствующее. Однако вечер, проведенный в гостях, развеял их дневное на-строение.

Возвратились они уже затемно и собирались ложиться спать. Кока была в ударе. Что-то с ней произошло. Она льнула к Нетудыхину и искусно демонстрировала ему себя. И вывела-таки мужика из равновесия…

Потом они лежали, крепко обнявшись, и он думал о прожитом дне. Вообще, надо сказать, что ночь для Нетудыхина была временем думания. С чем это связано, не берусь судить. Надо спросить у психологов. Но так уж был устроен его организм.

Дома, у Захаровны, он обычно, ложась спать, клал рядом тетрадь и ручку. Если придумывалось что-то интересное, включал свет и не ленился записывать. Потом, утром, это могло оказаться чепухой. Или, наоборот, чем-то стоящим. Найденное углублялось или отвергалось.

Кока, счастливая и удовлетворенная, безмятежно спала у него на руке. Он ощу-щал теплоту ее расслабленного тела и сам блаженствовал от такой близости.

Дойдя до сегодняшней вечеринки, Нетудыхин вдруг почувствовал что-то в ней неладное. Сева пытался продемонстрировать свою эрудицию. Но получалось это как-то у него не совсем кстати.

Нетудыхин вспомнил о Фрейде. Жаль, что его нельзя взять на недельку-другую и основательно ознакомиться.

Потом он припомнил, что там, при осмотре шкафа, он наткнулся на комплект "Журнала невропатологии и психиатрии". А кто собственно Сева по специальности? Невропатолог? Психиатр? Мама моя родная, да ведь его же водили на домашний психи-атрический осмотр! Как же это он не допетрил сразу?

Теперь игра в шахматы и надуманный разговор о Гоголе приобретал иной смысл.

"Что же ты сотворила, Кокуня?! Зачем ты взяла на себя эту гнусную роль?".

Он осторожно освободился от ее прикосновения и скрестил руки у себя на груди. Сон улетучился. Раздражающе тикал на письменном столе будильник.

Неожиданно за окном замяукал кот. Кока вдруг открыла глаза и сказала:

— Тимошка просится. Надо пустить.

— Ни в коем случае! — сказал он.

— Перестань ты проявлять мальчишеское упрямство! — сказала она, вставая с по-стели.

— Я сейчас уйду! — угрожающе сказал он. — Или я — или он! Этому стукачу здесь места быть не может.

Кока, с растрепанными волосами, стояла около дивана и удивленно смотрела на него.

— Ты что это — серьезно?

— А какие здесь могут быть шутки? — жестко ответил он.

Кока решительно вышла в коридор и позвала кота. Тимошка стрелой прошмыгнул на кухню.

Нетудыхин резко поднялся и с той стремительностью, с какой он собирался, когда опаздывал на уроки, оделся. Выставил портфель к двери.

Вошла Кока — вся какая-то съежившаяся и посуровевшая.

Он спросил:

— Ты впустила?

— Да.

— Значит, я для тебя ничего не значу. Я ухожу.

Он взял портфель и направился к выходу.

— Тима! — крикнула она.

— Что? — остановился он.

— Ты дурак.

— Гениальная догадка. Но час назад ты думала обо мне совсем по-другому…

И вышел в ночь.

Она, растерянная, осталась стоять посередине комнаты…

Глава 29.

Отъезд.

Нелепо и глупо все это как-то получилось. Но тем не менее одна мысль, что он в чьем-то сознании будет означен как человек психически ненормальный, приводила его в состояние необъяснимой агрессии. Не было никакой гарантии, что КГБ не знает о его по-ездке в Рощинск. По крайней мере его сегодняшнее отсутствие там, на месте прожива-ния, несомненно замечено. Знают ли они о том, что он находится именно здесь, в Рощин-ске, трудно сказать. Какой-либо слежки за собой он не обнаружил. Но, но, но… Не надо забывать, с кем ты имеешь дело.

Было около часу ночи. На вокзале Нетудыхин поместил свой портфель в автома-тическую камеру хранения и еще раз справился о расписании. Последний поезд в его на-правлении ушел два часа тому назад. Следующий будет завтра, около шести вечера. Ему предстояло убить где-то уйму времени.

Зал ожидания оказался пуст. Десятка полтора людей, сидя и полулежа, мирно подремывали на деревянных лавках МПС. Это походило на Среднюю Азию, на какую-нибудь задрипанную станцию, где в жару — гробовая тишина, и люди дышат, как астма-тики, и лень даже отогнать надоедливую муху.

Он вышел на привокзальную площадь. Куда податься?

Когда-то, в конце сороковых годов, эта площадь служила местом для станционной толкучки. Теремки-киоски, вагоны-магазины роились здесь хаосом торговых точек. Те-перь весь этот самострой канул в небытие. Район выглядел незнакомым.

Со стороны города приезжих встречал большой, крытый тентом, летний павиль-он. Чуть левее его — располагался привокзальный сквер. А из-за сквера выкатывалась на площадь знаменитая улица Фейербаха. Кому и когда пришло в голову назвать улицу именем Фейербаха, Нетудыхин сам позднее удивлялся. И был ли это тот Фейербах, Люд-виг, или какой-нибудь другой, неизвестно. Старожилы утверждали, что народ ее так про-звал по имени торгаша, который держал здесь до революции бакалейную лавку. А вла-сти, вероятно, не вникали в суть дела и принимали бакалейщика Фейербаха Фейербахом тем — немецким философом и материалистом. Он там что-то когда-то написал — то ли против Бога, то ли против христианства. Но, говорят, был, как и мы, неверующим и до-саждал немцам своим воинственным атеизмом. Хотя в городе никто собственно книг Фейербаха не видел и не читал. Как бы то ни было, но улица Фейербаха существовала. А начало она свое брала в поселке исконно русского названия — в Нахаловке. Этот посе-лок в послевоенные годы был известен своей недоброй славой. В нем основали себе при-станище воры, проститутки, нищие — пугали Нахаловкой в городе детей.

Углубившись в сквер, Нетудыхин отыскал скамью и прилег на ней. Что собствен-но стряслось? Его предали? Да, вольно или невольно, но предали. Женщина, которую он много лет любил и лелеял в своей душе, вдруг усомнилась в его рассудке. Ну и что, про-изошла катастрофа, духовное банкротство? Но ведь она была его последним оплотом. С ней он связывал свое будущее, а теперь он должен отказаться от нее. Она заземленная реалистка. Все, что сверху, ей просто не дано. Она другая, вот в чем дело. А он ее выду-мал, как выдумывает писатель своего литературного героя. И влюбился в свою выдумку.

С ее утратой все нужно было начинать сначала. Западный вариант отпадал. Но не разрешив сегодняшнюю ситуацию с КГБ и Сатаной, он вообще не мог двигаться дальше. Эти два переплетенных между собой события, как два непосильных груза, висели на нем и сковывали его движение. Ключ к Сатане до сих пор не был найден. Зуев ждал от него звонка. Каждый день жизни увеличивал в Нетудыхине его внутреннее душевное напря-жение.

Ах, Кока, Кока!..

Я сжег свои мосты,

И отступать мне некуда.

И зачеркнул я жизнь,

Пережитую некогда.

А что там впереди,

Известно только Богу.

Хорошего не жду,

Жду трудную дорогу.

Как я безумно верил!

Как сладко мнилось мне!

И вот опять обманут,

И вновь не на коне.

Повержен идеал,

Разрушены мечты.

А за спиной одни —

Сожженные мосты.

На жизненной дороге.

Сожженные мосты —

То памятники прошлому,

Надгробья и кресты.

Но все ж — тебе отпущено!

Но все ж — тебе дано!

Забудь, забудь прошедшее,

Оно ведь сожжено.

И пусть мосты разрушены,

И страшно не везет, -

Сомкни плотнее челюсти:

Один лишь путь — вперед!

Августовское ультрамариновое небо ярко вызвездилось. Время от времени вспы-хивали на нем и гасли проносившиеся метеоры. Там, во Вселенной, повинуясь небесным законам, шла своя жизнь. А тут, на Земле, в привокзальном сквере российского городка, мучился и изнемогал от неразрешимости нравственных проблем маленький человечек со странной фамилией Нетудыхин. Какие несопоставимые явления! Меж тем, в бесконеч-ном прошлом, они имели один и тот же источник возникновения…

Нетудыхин, перевернувшись на бок, подложил кулак под голову. Можно, конеч-но, пойти к Олегу и отоспаться до утра на раскладушке. Но начинать день с очередного похмелья у него не было никакого желания.

Интересно, в чьем ведении находится рощинская психбольница? Больница откры-та недавно и свозят в нее, по словам Олега, со всего Союза. Если Сева там работает, он может вполне оказаться осведомителем КГБ. Умный, общительный, хорошо играющий в шахматы осведомитель — очень естественно и вполне в нашем духе. Нетудыхин уже давно догадывался, что в поликлинику Кока заглядывала не больных своих ради, а чтобы договориться о вечерней встрече с Севой. С какой степенью откровения Сева был про-информирован Кокой? Была ли ему рассказана история с Сатаной?

Прогромыхивали на станции проходящие товарняки. Бубнило привокзальное ра-дио. Мучительной ночи не было конца…

Он проспал часа три, не больше. И даже не спал, а дремал, все время колеблясь между сном и бодрствованием. Мысль его временами пробивались через пелену устало-сти, он пытался ее запомнить, но как только он это делал, она распадалась, тухла и ус-кользала от него. Он что-то собирался сказать Коке, что-то существенное. И сказать оп-ределенными словами. И не помнил — ни этих слов, ни этой мысли. Кроме того, надо было сходить попрощаться с Олегом. И это тоже было существенным.

Тело его затекло, он дремал, свернувшись калачиком, и проснулся как-то мгно-венно, с совершенно ясным сознанием, где он и что с ним происходит. Он в Рощинске, в привокзальном сквере.

Обычно, когда он просыпался в квартире Захаровны, его первым действием было осознание своего "я": он есть, существует. И он долго смотрел на свет, падающий из окна комнаты, прислушивался к себе, пока наконец осознание не растекалось по всему телу: есть, есть, есть… А иногда мысль как будто отделялась от его плоти, мир фиксировала отстраненно. Лежал в своей комнате он, лежали миллионы таких же думателей до него, из поколения в поколение — просыпались, бежали, тщились, думали, умирали, не в со-стоянии преодолеть автоматизма существования, а мир оставался прежним, жестоким — на Нетудыхина надвигалось глухое и давящее чувство бессмысленности и ужаса челове-ческой жизни. Он быстро поднимался, не давая этим мыслям завладеть им, шел умывать-ся, перехватывал что-нибудь на кухне, бежал в школу. И все это без малейшего интерва-ла во времени, торопясь и заботясь только об одном: не думать, быть занятым, безраз-лично чем. Это помогало: болезненное состояние постепенно рассасывалось.

Попрохладнело. Начинался рассвет. Надо было из сквера уходить. Впереди пред-стоял пустой день — день мучительный, бесконечный, похожий на день привязанного к койке больного.

Он пересек площадь и поплелся без цели по Рощинску. Ничего уже его больше не интересовало. Одного он только желал, чтобы скорее наступило время прихода поезда.

Добредя до местного стадиона, он свернул в его разинутый вход. Тут когда-то па-цаном он присутствовал на матчах команд районного значения. Радовался, негодовал, сокрушался — смешно. И даже грустно.

Из-за горизонта, над футбольным полем, выкатывался пылающий диск солнца. Нетудыхин понаблюдал немного — двинулся дальше, к Тамре, протекающей недалеко от стадиона. Пришла в голову мысль: как потеплеет, можно будет искупаться. Принять, так сказать, омовение перед новым поворотом в своей жизни. Жизни без Коки, без иллюзор-ных воспоминаний о друзьях детства.

Он спустился вниз к реке. Вдруг он увидел, на том берегу, удаляющуюся знако-мую фигуру. Галерный раб Лев Радионович Воропаев, повинуясь страсти, шел на рыбал-ку со своим верным другом Бобом. А ведь утверждал же, что рыба по жаре мордуется и клева нет. Надежда оказывалась выше всех соображений и опыта.

Всплеснулась на реке рыбина. Игриво высоко выпрыгнула и шлепнулась на бок. У Нетудыхина даже сердце екнуло.

А может, у Воропаева есть все-таки основания для надежды? Нельзя же требовать от человека строгого подчинения одной логике. Человек замешан на прахе, противоречи-вом по своему составу. Утверждая одно, он поступает вопреки своим утверждениям. Но свобода — вещь действительно сволочная. Вчера она приветственно помахивала Нету-дыхину рукой, сегодня — скрутила ему фигуру из трех пальцев.

Просидев довольно долго на берегу Тамры, он не искупался, а разделся до пояса и ополоснулся ранней утренней водицей. На душе похорошело. Рощинцы уже ринулись на работу — утреннее колесо жизни, набирая скорость, завертелось. Нетудыхин поднялся на мост и опять побрел по городу без всякой цели и направления.

Потеря Коки была для него ошарашивающей. Он никак не мог примириться с фактом, что отныне ее у него уже больше не будет. В этой любви ему отказано, пусть до-вольствуется Наташкой.

Он мысленно сравнил их друг с другом: Кока шла с ним рядом, Наталья Сергеев-на — где-то там, за ним, молча и безропотно. Он попробовал переместить Наталью Сер-геевну налево от себя. Но она в этом пространстве не представлялась, и здесь, естествен-но и самоправно, располагалась Кока.

Так рассуждая, он продолжал петлять по городу, пока наконец не обнаружил себя у церкви. Безумная мысль пришла ему в голову: зайти, помолиться! Просить защиты, ус-покоения. Ведь должен же Он в конце концов существовать!

Приоткрытая входная дверь магнитом притягивала его к себе. Жгучей волной ко-лыхнулось у него что-то внутри. Он решился: "Помолюсь!".

Тихо. Прохладно. Мало света. В храме нет людей. Ни служилых, ни молящихся. Странно.

Он прошел к иконостасу и попытался настроиться на молитву. Не получалось. Единственная молитва, которую он знал, была "Отче наш". Но повторять заученные сло-ва казалось ему бессмысленным.

Он стал говорить о навязчивом преследовании его Сатаной, об отвращении Зла. Чем же он так провинился у Творца? За что ему ниспосланы эти терзания?

Молитва слагалась сама, и его уже ничто не смущало. Он молился горячо и ис-кренне и выложил все, что накипело у него на душе. Под конец, в состоянии этого рели-гиозного пароксизма, совершая поклоны перед иконостасом, он стал истово креститься.

Чья-то рука коснулась его плеча — зачем? И голос произнес:

— Да услышит Господь ваши слова! Ибо сказано в Писании, что всякий прося-щий у Него получает и ищущий находит, а стучащему отворят.

Нетудыхин понял: он вернулся в реальный мир.

Он поднял голову и увидел лицо человека, которому принадлежал голос: больше-лобое, с холеной, тщательно ухоженной бородой.

— Меня преследует Сатана, — сказал Нетудыхин.

— А вы молитесь. Я слышу, что сердце ваше исстрадалось по любви Божьей, а нужна она вам, как воздух, и вы уже у порога ее. Спасение ваше в вере и терпении. Кто не терпел, кто не страдал, тому и не воздастся. Бог ваш на небе. Не ищите Его на земле. И не верьте никаким сатанинским заверениям. Они лживы.

— Но меня хотят объявить сумасшедшим! — сказал Нетудыхин.

— Кто же этого так жаждет? — спросил служитель.

— КГБ! — ответил Нетудыхин.

Священнослужитель вздрогнул, погладил бороду. В шикарной его бороде не было ничего божественного. Она была под Бога, но не для Бога.

Нетудыхин почти увидел, как этот человек, пахнущий тонким одеколоном и испо-ведующий христианство заученными речениями, прежде чем выйти к прихожанам, долго просиживает у туалетного столика. Но он так же, как и Нетудыхин, боится КГБ. И в Бога не верит, нет. Верил бы — не боялся. Бог для него, вероятно, профессиональный долг. А может, — такой себе просто интеллектуальный пасьянсчик.

Нетудыхин внутренне содрогнулся. Господи, это же совершенная глупость, что он пришел сюда искать веру! Нет ее здесь. Ее подменили лицемерием еще во времена Хри-ста.

Нетудыхин почувствовал, что он, как одинокая птица, бьется в сетях лживого времени: все прогнило, веру подменили лицемерием, творящий должен забыть об исти-не.

Осмотревшись вокруг, он вдруг с жутью осознал: да это же церковь, современная церковь! Без колоколов, без Бога.

Почти с брезгливостью он снял с плеча руку священника.

— Простите, — сказал он. — Простите.

Его колотил озноб.

— Куда вы? — спросил священник.

Но Нетудыхин уже не слышал его. Опрометью он выбежал на паперть и, не огля-дываясь, стремительно понесся вдоль церковной ограды.

— Дебил! Идиот! — говорил он себе. — Кому ты решил вверить свою душу? Этим ловцам человеков? Но они же сами погрязли во лжи и грехах своих земных! — И все еще ощущал на плече руку служителя, и судорожно вздрагивал.

За углом ограды чуть не сбил кого-то с ног. Но не извинился. И петлял в лабирин-те улочек и переулков, и спешил, не зная куда и зачем.

На самой окраине города столкнулся со свадебным маскарадом. Подвыпившие ряженые нахально затащили его в свою компанию. Они приплясывали, хохотали, коме-дианствовали вокруг него. Эх, ты жисть моя жестянка!.. Нетудыхин еле вырвался от них.

И опять заторопился — туда, подальше от людей, от церкви, за город, на просто-ры лугов и небес, возможно, — к Богу.

В середине дня он не выдержал и позвонил ей на работу. Трубку подняли сразу.

— Что же ты натворила? — спросил он сходу. — Ты хоть понимаешь, куда ведет эта дорожка?

На той стороне не отвечали, дышали прерывисто. Потом сказали:

— Тима, я скоро заканчиваю и жду тебя дома. Это не телефонный разговор.

— Мне там нечего делать. Я звоню, чтобы уточнить у тебя только один вопрос: в чьем ведении находится психбольница Рощинска? — Молчание. — Ты меня слышишь?

— Да.

— Так в чьем же?

— В ведении Министерства общественного порядка. Или МВД. Я точно не знаю.

— И Сева там работает?

— Да. У нас он — по совместительству.

— Прекрасно! Но как же ты могла додуматься до этого, Кока? Неужели ты меня воспринимала таким лопухом? Или уж в самом деле я казался тебе сумасшедшим? Ты же предала меня!

— Тима, я тебе все объясню. Сева приличный специалист и порядочный человек. Если хочешь знать, если уж на то пошло, он сказал, что ты сумасшедший не более, чем все творческие люди. Это его мнение. И я лично ему верю.

— И поверила в Сатану? Или, по крайней мере, в Бога?

— Нет.

— Зря, чему-то надо верить. Тогда диагноз Севы ошибочен. — Помолчал. — Авантюрист он, не стыдящийся ставить диагноз человеку за несколько часов поверхно-стного наблюдения. А о Гоголе зачем он спровоцировал разговор? Чтобы выяснить мое отношение к его сумасшествию? Гоголь не был сумасшедшим. Он был больным челове-ком, но не на столько, чтобы не понять, что Россия — гроб-страна. Можешь передать ему мое мнение. Ладно, будь! Спасибо тебе за урок. Я сегодня уезжаю. Больше мы не уви-димся. Всех тебе благ и удачи в жизни!

— Тима! Тима! Тима!..

Но трубку уже повесили.

Он торопился к Олегу. Надо было как можно скорее проститься и вырвать из па-мяти эти последние три дня жизни.

У калитки дома его встретила Дуська. Она несколько раз тявкнула, но тут же, уз-нав его, виновато завиляла хвостом и радостно запрыгала вокруг него.

— Дуська! — сказал Нетудыхин. — Дульсинея! — И погладил ее по голове.

Собака взвизгивала и в прыжке старалась лизнуть ему руки.

— Ах, ты дураха! — говорил Тим. — Какая ты дураха!

Нетудыхин вошел в дом и поприветствовался. Мария Васильевна и Олег играли в карты.

— А, Тима, — сказала Мария Васильевна. — Проходи, садись. А мы тут в под-кидного время убиваем.

— Привет! — сказал Олег, не поворачиваясь. — Восемь!

Тим, не зная сесть или нет, неловко топтался у порога.

— Чего ты? — сказал Олег, заметив его нерешительность. — Проходи, — и про-должал играть.

— Ты чем бьешь? — сказала Мария Васильевна.

— Я собственно пришел попрощаться, — сказал Нетудыхин.

— Погоди, сейчас закончим, — сказал Олег. И матери: — Как чем? Шестакой ко-зырной.

— А-а, — сказала Мария Васильевна и отбросила карты в отбой.

До отхода поезда оставалось больше часа. Но сидеть вот так и ждать, пока закон-чится партия дурака, казалось ему невыносимым.

"Еще недавно, — думал он, глядя на Олега и мать, — каждый из них был готов наброситься на другого. А теперь они мирно сидят за столом и играют в карты…".

— Карте место! — крикнул Олег, вырывая карту из рук Марии Васильевны.

— Ты смотри, ты смотри какой! — сказала Мария Васильевна. — А как сам?

— Олег, — сказал Тим, — мне пора уходить.

— Да-да, — сказал Олег, — одну минутку, доиграем.

— Ну чего ты, иди проводи человека, — сказала Мария Васильевна.

— Ишь ты, какая умная! — сказал Олег. — Видит, что проигрывает — и проводи! Сейчас. Давай ходи!

Мария Васильевна стала думать. Думала, думала — сказала:

— Восьмерка.

— Валет.

— А такая?

— Такой валет.

— Где ты их набрал?

— Знаем, где набрал. На "базаре".

Сделали отбой.

— Ходи, — сказала Мария Васильевна.

— Семерка.

— Крестовая?

— Да.

Побила дамой.

— Отбой.

— Моя.

— Вот так, сиди со своей козырной дамой. Короче, сдавайся. Три короля с козыр-ным — приняла? И девяточки на "погоны". Ха-ха-ха!

Олег стал цеплять на плечи Марии Васильевне "погоны".

— Ладно-ладно, — сказала Мария Васильевна. — Доволен, выиграл. Ну, Тима, уезжаешь, значит. Погостил бы еще малость. Завтра Вера приезжает от своих, познако-мился бы. Что это — три дня? Ни туда ни сюда. Конечно, наш город скучный. Но зато у нас спокойно, тихо тебе — совсем, как на курорте.

— Да-да, — сказал Тим.

Он поднялся и как-то неловко стал перемещаться к двери, стараясь показать этим, что время на исходе и пора уже идти. Встала и Мария Васильевна.

— Не обессудь, — сказала она, — что я тебя за чужого приняла. Когда будешь в Рощинске, — заходи. Приму, как сына.

Они стояли уже у порога.

— Идем, — сказал Олег.

— Да, — сказал Тим.

Он пожелал Марии Васильевны всего наилучшего и пожал ей на прощанье руку.

Дуська встретила их во дворе и бросилась к Тиму дурачиться.

— Пошла! — сказал Олег. — А ну пошла! — и пнул собаченку ногой. Поджав хвост, та обиженно заскулила и отбежала в сторону.

Они вышли на улицу.

— Я должен тебе сказать, — заговорил Нетудыхин, — только без обиды, — я не могу спокойно смотреть, как ты живешь, Олег. — Мысль Нетудыхина путалась, он не знал, как это высказать деликатней. — Так жить нельзя. Это не жизнь — скотство это.

— Так только кажется со стороны, — сказал Олег.

— Это так и есть, — сказал Нетудыхин. — Не обманывайся. Посмотри на свою жизнь отстраненно. Ты даже не чувствуешь всего ужаса своего положения. Ты же был другим, другим, Олег! А Дуську зачем ты обижаешь?

— Она подхалимка, сука.

— Это вы ее сделали подхалимкой. У вас с мамашей странные отношения, если не сказать больше… Я так сумбурно говорю, тороплюсь. Сейчас мы расстанемся. Не надо меня дальше провожать. Я крайне неловко чувствую себя, когда меня провожают. Ладно, держи, — Нетудыхин протянул Олегу руку, — дальше я пойду сам. Ты прости меня за нравоучение. Это, наверное, у меня от учительства.

— Да чего там, грешен батюшка…

— Устроишься в Ачинске — напиши матери. А ей сюда черкану, чтобы переслала мне твой адрес. Я хочу знать, как ты там обоснуешься. Ну — пошел. Не обижайся. Быть добру!

Они обнялись и похлопали друг друга по спинам.

Олег смотрел Нетудыхину вслед и видел, как тот торопливо удалялся от него. Крикнул:

— Тимка!

Тот обернулся.

— Ну?

— Неужели это был ты?

— Я, Олег, конечно, я!

— Да.

— Что?

— Нет, ничего. Не верится как-то. Надо было бы на прощанье хоть по стопарю врезать.

— Обойдемся.

— Удачи тебе!

— Тебе тоже!

И они разошлись, не надеясь больше встретиться.

Оставалось взять билет и забрать из камеры портфель. Он вдруг засомневался: а если свободных мест не будет? Но такого быть не может, кто-то же в Рощинске да сойдет с поезда. Ему не хотелось опять насильно прорываться и милостиво кого-то упрашивать.

Вокзал, как и ночью, был практически пуст. Он вошел в зал ожидания и сразу же направился к кассе. К его удивлению, билет он купил безболезненно и даже в плацкарт-ном вагоне.

С кассиршей был предельно вежлив. Так всегда: когда дела шли на лад, он стано-вился изысканно корректным.

Теперь можно было не волноваться. На рассвете он будет дома. Примет ванну и завалится спать. Спать, спать, спать. А потом, на отдохнувшую голову, станет обмозго-вывать свою новую ситуацию.

Он забрал из камеры портфель и направился было на перрон. Но вдруг увидел, как через зал, громко щелкая каблуками, к нему спешила Кока.

— Поезд приходит через двадцать минут, — подходя к нему, сказала она без вся-ких вступлений.

— Да.

— Пойдем на платформу.

Они вышли из зала ожидания.

— Вот, — сказала она, вынимая небольшой пакет из своей сумки, — я принесла… на дорогу. Возьми.

— Что это?

— Бутерброды.

— Зачем?

— Ты же ничего сегодня не ел!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, Тима.

— В поезде есть вагон-ресторан.

— Может, есть. А может, и нет. Открывай портфель.

Пришлось повиноваться. Когда он портфель открыл, она заметила, среди других вещей, небольшую книжку. Спросила:

— Это твой сборник?

— Да.

— Ты же обещал мне его подарить. — Молчание. — Или ты передумал? Так серь-езные люди не поступают.

— Я тебе подарю последнее свое стихотворение, которое я написал сегодня. По-держи портфель. Оно адресовано именно тебе.

Он достал свою записную книжку и аккуратно вырвал из нее несколько листов.

— Прошу. Подлинный автограф еще живущего поэта…

Она хотела было взглянуть на текст, но он запротестовал.

— Потом, потом посмотришь. Стихи на ходу не читают. Ими надо проникнуться.

Она сложила аккуратно листки и спрятала их в сумку. Он заметил, как у нее под-рагивают от волнения пальцы.

Шли вдоль перрона, молчали. Потом он сказал:

— Я хочу знать, что ты сообщила обо мне Севе.

— Ничего я ему конкретно не сообщила. Я сказала, что у меня вызывают тревогу некоторые твои причуды: твоя патологическая ревность, крайняя раздражительность, разговоры с самим собой…

— Это я-то разговариваю с самим собой?! — возмутился Нетудыхин.

— Не психуй. Во сне разговариваешь, Тима… Ну и так сказала ему, что хотела бы вообще знать его мнение о твоем психическом состоянии. Я, конечно, глупо повела себя. Ты прости меня. Но я не могла поступить иначе.

— Ты убила во мне себя! — сказал он так, словно ударил ее по лицу.

— Прости, Тима! Я такая, какая есть. До сих пор я не могу поверить в твою исто-рию с Сатаной. Это выше моего понимания.

— В каждом человеке сидит свой Сатана. И свой Бог. С Сатаной я уже пообвыкся. И думаю, что смогу справиться. А вот с Богом у меня нелады. Тут мои шансы нулевые. Но ничего, разберемся в конце концов. На то и жизнь дана.

Он опять заговорил неопределенностями. Но говорил уверенно и спокойно. Она почувствовала: он уходит от нее, в этот раз — навсегда.

Объявили о прибытии поезда.

— Какой вагон? — спросила она.

— Десятый.

— Это где-то сзади.

— Смотря откуда идет нумерация.

— Ну, тогда, значит, впереди.

Он поднял портфель и пошел навстречу подходящему составу. Она торопливо по-следовала за ним.

Десятый вагон оказался в конце поезда.

— Ну вот, — сказала она, когда они подошли к вагону и вручили билет провод-нице, — скоро ты будешь дома. — Ее глаза покрылись блеском наворачивающейся сле-зы. — Все так глупо получилось, так глупо… И Тимошка сегодня попал под машину.

— Что?! — удивился он. — Этого не может быть!

— Не может. Но Тимошки больше нет. Дурной знак…

Новость эта для него оказалась столь неожиданной, что он какое-то время молча стоял совершенно растерянным.

Объявили отправление.

— Садитесь, — сказала проводница, наблюдавшая за ними со стороны. — Поезд отходит.

Кока посмотрела на него. Он обнял ее и поцеловал в щеку.

— Все уладится, — сказал он утешающе. — Держись!

Он запрыгнул в отходящий вагон и стал выглядывать из-за спины проводницы.

Она пошла вслед, стараясь не отставать. Поезд набирал ход — она ускорила шаг, потом побежала.

И здесь он услышал:

— Тимочка, я люблю тебя!

У него защемило в груди. Проводница закрыла двери…

А через полчаса, вернувшись домой, она достала его блокнотные листки и прочла подаренное ей стихотворение.

Люби меня,

Я заклинаю!

Люби меня,

Молю тебя!

Когда я Бог.

И раб когда я,

Люби меня,

Люби меня!

Люби, когда.

Рассветы тусклы,

Когда с тобой.

И без тебя,

Когда мне трудно,

Когда пусто,

Люби меня,

Люби меня!

Люби, когда я.

Неразумен,

Когда живу.

В угоду дня,

Когда в уме я.

Иль в безумьи,

Люби меня,

Люби меня!

Средь груды жизненных.

Фальшивок.

Спасает нас.

Любовь одна.

Ради нее,

Как ради жизни,

Восходит солнце.

И луна.

Люби ж меня,

Пока я цел!

Пока пою,

Пока дышу,

И чтоб я жизнь.

Свершить успел,

Любви твоей,

Любви прошу!

Как воздуха.

Мне не хватает.

Ее священного.

Огня,

И потому я.

Заклинаю:

Люби меня,

Люби меня!

Но ничто уже не могло ее утешить…

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ДЕСЯТЫЙ ВАРИАНТ.

Глава 30.

Нетудыхины.

Все, точка. На сантименты потянуло — надо закругляться. Сюжет исчерпан. Не-тудыхин не уехал в ФРГ, не окончил свой роман, жизнь его продолжалась дальше, и пора ставить точку. Почему? Да уже хотя бы потому, что тот событийный ряд, который автор выстраивает в своем произведении, в отличие от жизненного ряда, должен иметь конец. Это жизнь — процесс постоянно изменяющийся и открытый. А в произведении творя-щий расчленяет его искусственно на отдельные сегменты, придавая им черты некой за-конченности. Правда, сегментация эта весьма условна. И скорее больше относится к об-ласти поэтики автора, чем к синтаксису самой жизни. Кроме того, надо учесть, что у се-годняшнего человека нет времени ни для написания пространных эпопей, ни для их чте-ния. Потом ведь я избрал для своего повествования очень небольшой отрезок нашей ис-тории, всего лишь год из времени правления Брежнева. И закончилось оно, это правле-ние, — здесь тоже существует своя поэтика — не датой физической смерти правителя, не с приходом нового сатрапа, а летом 1968 года. Именно тогда, в тот благословенный день августа, на Красную площадь вышла крохотная группа людей и открыто заявила о своем протесте против оккупации Чехословакии. Единогласие лопнуло. Инакомыслие сделало открытую заявку на свое существование. Надвигалось новое время. Хотя формально правление Брежнева будет продолжаться дальше, и Тимофею Сергеевичу еще немало придется претерпеть от него Зла.

— Однако, — скажет читатель, — нельзя же так обрывать повествование. Чем за-кончилась его история с Сатаной? Посадили Нетудыхина или нет? С кем он в конце кон-цов остался, с Нелой Лейбовной или с Натальей Сергеевной? — И будет прав.

Впрочем, что касается женщин, то пусть Нетудыхин разбирается с ними сам. Дело это тонкое и трудно предсказуемое. Мне лично как автору больно за них обеих. Я бы, на их месте, с таким типом вообще не связывался. Опыт биографии русских писателей — тому порука. Это ж не мужики, это семейные мучители. А вот об остальном, пусть даже и с некоторой степенью условности, мне дорассказать придется.

Суть в том, что люди типа Нетудыхина не были в те годы такой уж музейной ред-костью. Их судьбы в подобной ситуации складывались по-разному. И какой вариант для них является наиболее характерным, я сказать затрудняюсь. Поэтому, чтобы быть объек-тивным, я предлагаю читателю самому выбрать из нижеследующего перечня подходя-щую версию и довообразить окончание романа в силу своего разумения и личных твор-ческих возможностей.

Варианты дальнейшей судьбы Нетудыхина:

I) В КГБ его пожурили и отпустили с миром, взяв подписку, что он больше вести себя так не будет. Органы наши гуманны и умеют отличить своего заблудшего гражда-нина от врага. И стал он жить-поживать да добра наживать.

2) Вариант, который предрекал Нетудыхину Сатана до обострения их отношений: тина обыденности засосала его. Он забрасывает творчество, женится на Наталье Серге-евне и довольствуется той жизнью, которая ему дадена. В КГБ его дело положили в дол-гий ящик. Только в состоянии алкогольного возбуждения, как вспышки былого, прояв-ляются в нем порывы к творчеству. Но они остаются лишь порывами — не более. Уняли-таки мужика, угомонили. Стал Нетудыхин вполне управляемым и безопасным гражда-нином.

3) Прорицательницей оказалась Даша Надлонок: ушел Нетудыхин к Богу. Про-блема власти Сатаны в человеке решается сама собой. Хотя такой вариант для Нетуды-хина сомнителен. Но человеческая душа — потемки.

4) Вариант наиболее вероятный: обвинен в антисоветской пропаганде и посажен. Статья 70 УК РСФСР.

5) Сломался. Согласился сотрудничать с КГБ. Тоже очень распространенная вер-сия в те годы. Кое-кто из этих людей потом даже преуспевал, подторговывая своим "дис-сидентским" прошлым. Иные, у кого еще оставалась толика совести, мучились и по рус-скому обычаю спивались. Впрочем, предательство Нетудыхину как бывшему детдомов-цу свойственно не было.

6) Трагический вариант: определен в психиатрическую больницу с диагнозом вя-лотекущей шизофрении. До полного выздоровления, то есть до кардинальной смены по-литического курса в стране.

7) Самый безысходный вариант: действительно сошел с ума. Всеми оставлен. Нужны ли тут комментарии?

8) Вариант для интеллектуалов: уличен в связях с Дьяволом и сожжен на костре (процессы Средневековья) во дворе своей школы под истерические крики пионеров и комсомольцев. Не надо забывать правил игры: роман-то все же фантасмагорический. Первоначально я сам склонялся к такому варианту, но потом передумал, посчитал детво-ру умнее нас.

9) Нетудыхин женится на Неле Лейбовне. Через два-три года им удается бежать с туристического теплохода в ФРГ. Утрата родины. Ностальгия. Эмигрантская неприкаян-ность. Этот вариант, правда, был трудно осуществим в конце 60-х, но бывают же исклю-чения.

И т. д. По-моему, достаточно. Жизнь многовариантна, и все варианты перебрать невозможно.

Прошу обратить внимание, что предложенные версии по своей окраске являются негативными, исключая, конечно, первую. Она предназначена для читателей, любящих благополучный конец. Пусть будет. Пусть Нетудыхину повезет хоть в чьем-нибудь вооб-ражении, раз не везет в авторском.

Может быть, у кого-то складывалась в жизни версия совершенно иная. Нетудыхи-ны тоже ведь были разные. В таком случае им не понадобятся предлагаемые варианты. Однако, углубляясь в конкретную разработку какой-нибудь из версий, читателю надо помнить, что основным ориентиром при этом должна оставаться жизнь того времени, в которой, конечно, не исключена и случайность. Не следует все же ею чрезмерно зло-употреблять.

А теперь я позволю себе изложить десятый вариант окончания романа — свой, авторский. Кто хочет ознакомиться, — пожалуйста, поехали дальше.

Глава 31.

Ключ.

К Худу ли, к Добру ли, но проблема ключа была, кажется, Нетудыхиным наконец-то решена. Нашел он таки ключик к Сатане, нашел. И боялся преждевременно радовать-ся, и думал осторожно, что вообще Нетудыхину свойственно не было.

Ключ собственно оказался не ключом, а скорее целым изделием, с помощью ко-торого Сатана выводился из игры. Но так это только представлялось Нетудыхину. А как оно могло обернуться на самом деле, он не знал. Будущее поведение Сатаны не вычисля-лось логически, и подлинный исход можно было лишь предполагать.

Идея пришла в поезде. Вдруг Нетудыхин зримо представил это известное изделие и ахнул: как же это он не додумался до него раньше! Он так загорелся, что, явись эта идея к нему в домашней обстановке, он сразу бы принялся за ее воплощение.

В день возвращения, немного отоспавшись, он предупредил Захаровну, чтобы она о его приезде никому не говорила, — имелась в виду Наташка — и полетел в школу. Знал: Натальи Сергеевны в школе нет — в отпуске. Где она сейчас находится, неизвест-но. Побывал в своем классе — все на месте. Заглянул в секретарскую — нет шефа, нет, сообщила Маринка. Но из учителей уже кое-кто вышел на работу. Школа накануне ново-го учебного года потихоньку оживала.

Приспособа меж тем оказалась технически не так быстро и легко выполнимой. Первый экземпляр ее вообще раскололся. Пришлось несущую часть конструкции утол-щить и подобрать для нее более прочный материал.

После консультаций с учителем труда и двух дней кропотливой работы изделие было изготовлено. Нетудыхин любовался им, словно произведением искусства. Он брал его в правую руку и пробовал отрабатывать жест, с которым он теперь поставит-таки точку в этой затянувшейся истории. Как будто получалось, должно было получиться.

Однако расправиться с Сатаной один Нетудыхин физически не мог. Нужна была дополнительная сила. Нетудыхину пришла мысль нанять для осуществления задуманно-го двух бойцов, оплатив им работу деньгами Дьявола. Тысяча рублей — это все-таки деньги. За такую сумму иные молодцы и башку твоего врага преподнесут тебе на блюде.

Прежде чем подыскивать себе помощников, он решил позвонить Сатане и догово-риться с ним о встрече.

Звонил специально из автомата, невольно волновался. Не верилось вообще, что такой номер существует: 0-13-13.

В трубке послышались короткие гудки: странно, занято. Может, он не докрутил диск телефона? Повторил звонок — результат тот же. Потом подождал минут пять, вы-курил сигарету и набрал номер снова. Трубку подняли.

— Вас слушают, — сказали вежливо.

— Мне нужен Тихон Кузьмич, — сказал Нетудыхин так, как будто он звонил при-ятелю или знакомому.

— А кто его спрашивает? — уточнили с той стороны.

Тимофей Сергеевич представился.

— Подождите минутку.

Телефон как будто бы совсем выключился. Через некоторое время что-то в трубке щелкнуло и голос сказал:

— Говорите.

— Алло! — сказал Нетудыхин.

— Слушаю, Тимофей Сергеевич, слушаю! Что случилось? — узнал он знакомый голос.

Звучание было настолько чистое, словно они разговаривали через тонкую перего-родку.

— Нам неотложно надо встретиться, — сказал Нетудыхин без всяких вступлений и подделываясь под деловой тон Сатаны.

— Зачем?

— Видите ли, как вам это объяснить? Необходимо обговорить план книги и оформить сделку официально. Я решился. Но у меня есть целый ряд неясностей. В шко-ле, мне кажется, для такого разговора мы вряд ли сможем урвать момент. Да и не то это место, чтобы чувствовать себя в безопасности. Поэтому предлагаю встретиться вне шко-лы. — На той стороне молчали, думали. Пауза затягивалась. — Вы меня слышите? — спросил Нетудыхин.

— Да-да, конечно. Подождите, Тимофей Сергеевич. Я давно ждал этого звонка. Дайте мне несколько секунд на ориентир. У меня, как всегда, дел невпроворот… Давайте, знаете что, свидимся дня этак через два. Да, через два. Подойдет?

— Меня это устраивает.

— Где?

— Где-нибудь подальше от людей. Скажем, на кладбище.

— На каком? Их в вашем городе три.

— На самом дальнем, на Митрофановском. Я буду ждать вас у центрального вхо-да в шесть вечера.

— А может подальше махнем? Куда-нибудь в лесок, ближе к природе. Бутылочку раздавим. Я давно уже не калякал по душам.

— Нет-нет, — запротестовал Нетудыхин. — Бутылочку мы раздавим, когда я за-вершу работу над вашим заказом.

— Ну, хорошо, хорошо. Обойдемся без бутылочки. Значит, послезавтра, в шесть вечера. У центрального входа на Митрофановском. Так? — уточнил Сатана.

— Да, — подтвердил Нетудыхин.

— Быть и здравствовать Злу! — сказал Сатана. — Не опаздывать. До встречи!

Нетудыхин повесил трубку и вытер взмокревший лоб. Теперь требовалось подыс-кать помощников. У Нетудыхина отсутствовали знакомые, которых можно было бы при-гласить на столь откровенно варварскую роль. Но у него имелись родители, через кото-рых он мог выйти на нужных людей. Папаша Андрея Глыбы все время вертелся у него на уме. Бывший штангист, мужик весом килограммов под 120, работал Глыба-старший на мясокомбинате забойщиком, любил пображничать и знался с публикой спортивно-криминальной. В свое время Тимофею Сергеевичу пришлось немало повозиться по вос-питательной части с Андреем. Папаня его, Григорий Павлович, был внутренне обязан Нетудыхину, на что собственно и расчитывал Тимофей Сергеевич. Именно тогда Нету-дыхин и сблизился с Глыбой-отцом.

Пришлось наносить визит домой. Григорий Павлович выставил на стол бутылку "Пшеничной". Жена подала салат, жареные яйца и ветчину. Знай наших!

Тимофей Сергеевич объяснил суть дела: надо с одним "козликом" расчитаться. Глыба принял заявку без удивления, но уточнил: а до какой группы инвалидности необ-ходимо заделать товарища?

Даже не бить, держать только? Ну, это мелочи! Пусть Нетудыхин завтра подходит часам к шести к пивбару "Маруськины слезы", и там Глыба сведет его со своими людь-ми.

— Я тебя познакомлю с Мишаней Картавенко — у него захват, бля, мертвый.

— Мне собственно колотить его не надо. Мне чтобы они его подержали пару ми-нут недвижимым.

— Да я тебе подберу таких амбалов, быка полчаса будут держать — не дрыгнет.

Под конец разговора Нетудыхин поинтересовался своим бывшим питомцем.

— Как Андрюха?

— Андрюха? Хэ! Поступил, стервец, в институт. Взяли как спортсмена. Не захо-тел к отцу идти напарником. Ну, дурень, пусть тягает штангу! До времени, конечно. По-том ты оказываешься никому не нужен. А тут свежий кусок мяса всегда у тебя есть.

Да, конечно, мясо есть мясо. Ветчина, между прочим, первоклассная.

На следующий день, с утра, Тимофей Сергеевич поехал на Митрофановское клад-бище и проделал нечто, напоминающее рекогносцировку: обследовал самые глухие углы кладбища, отыскал старый, выброшенный кем-то деревянный крест, наметил место, где намеревался расправиться с Сатаной. А вечером, как и договаривался, он встретился в пивбаре с Глыбой и его корешами. Мужики оказались дюжими. Оба бывшие борцы, на-качанные и не пьющие из мелкой посуды, дабы не делать одно и тоже множество раз. Вчерне обговорили суть дела. И, конечно, уточнили, чем будет оплачена работа.

— Наличными, — сказал Нетудыхин.

— Сколько? — поинтересовались.

— Я думаю, куска вам достаточно будет, — небрежно ответил Нетудыхин.

Все трое, включая Глыбу, удивленно переглянулись между собой.

— Так его что, мочить надо? — последовал вопрос.

— Зачем же? Это уже преступление, — сказал Нетудыхин. — Его не замочишь. Он гусь особенный.

— Как это не замочишь?! Пару раз посадим на задницу — через десяток дней доз-реет сам.

— Нет такой необходимости. Что с ним делать конкретно, я скажу потом, на мес-те. Или вас сумма не устраивает?

— Ты, наверно, хотел сказать стольник, а не кусок? — засомневались.

— Я сказал то, что сказал, — тысяча! И плата потому такая, что клиент необыч-ный.

— Боксер?

— Нет.

— Борец?

— Нет.

У мужиков заиграли желваки на лицах. Один из них сказал, заводясь:

— Где этот мудак? Покажи мне его! Я сейчас с него блин сделаю!

— Не надо лишних движений. Поберегите свой гнев на завтра.

— Ну, хошь, я Эда в придачу до потолка крутану? — Имелся в виду бармен Эдик.

— Это за что же? — поинтересовался Нетудыхин.

— А он, сука, народ дурит!

— Пусть лучше Эдик нам пива еще нальет, — сказал Тимофей Сергеевич и вы-ставил из своего портфеля бутылку водки на стол.

— Леха, — сказал Глыба, — кончай! Пойди принеси еще четыре бокала…

В общем-то, особенно не распивались ввиду предстоящей завтра работы. Но вы-шли из бара уже затемно и потеплевшие.

Когда Глыба ушел, Нетудыхин еще раз напомнил о своих требованиях: не опаз-дывать, не похмеляться, ожидать его на центральной аллее. Начинать операцию только по его знаку, когда он поставит портфель наземь. Возможно, с клиентом у него состоится длинный разговор, даже наверное состоится — ждать. Держаться подальше, чтобы не вызвать подозрение. А вообще — действовать по обстоятельствам.

Ночью Тимофей Сергеевич никак не мог уснуть. Он сам потихоньку заводился и, испытывая нетерпение, с усилием удерживал контроль над собой.

На следующий день, с трудом дождавшись второй половины дня, за полчаса до назначенной встречи, он был уже на территории Митрофановского кладбища.

Мужиков на условленном месте не оказалось. "Ну, подлецы, забухали, наверное! Пропало дело". Сколько раз Нетудыхин давал себе слово не связываться со спивающейся публикой — и так опростоволосился.

Нетудыхин прошвырнулся по центральной аллее, обозрел окрестности — пусто. А время неумолимо приближалось к шести. Все задуманное рушилось. Ведь один он не справится с Сатаной. Теперь надо было как-то выпутываться из этого положения.

Он яростно выругался и направился к кладбищенскому въезду.

Глава 32.

Царапинка.

Нетудыхин заметил Ахриманова еще издали. Сатана вертелся возле женщин, про-дававших цветы. Цветы его, стервеца, интересовали, цветочное искусство похоронного обряда. По-видимому, он поджидал Тимофея Сергеевича со стороны автобусной оста-новки, потому как удивился, услышав голос Нетудыхина за своей спиной.

— Ах, вы уже здесь! — обернулся Сатана. — Очень рад! Очень рад такой вашей пунктуальности! — И подал, улыбаясь, Нетудыхину руку. Пришлось Тимофею Сергее-вичу принять это вынужденное рукопожатие.

Одет был Сатана в приличный импортный костюм. Если не ошибаюсь, чешского производства. Он выглядел слегка возбужденным, и глаза его посверкивали тем антраци-товым блеском, который появлялся в них, когда он находился в состоянии предвкушения удачи.

— Вы загорели, похудели! — говорил он, почти любовно оглядывая Нетудыхина. — Что-то случилось? Житейские неурядицы? Любовные интриги? Это все преходящее, Тимофей Сергеевич. В отпуске нужно отдыхать и поправляться. Тем паче, что впереди предстоит трудная работа… Это зачем же я вам так срочно понадобился? Через неделю я выхожу в школу. Могли бы и подождать.

— Время — деньги, Тихон Кузьмич, как говорят англичане. А в моем понимании — это ненаписанные книги… Что же мы стоим? Идемте куда-нибудь от этой цветочной публики.

И они не спеша пошли по центральной аллее.

— Ну-с, — сказал Сатана, — слушаю вас.

Нетудыхин, сам не зная почему, вдруг заволновался. Долго молчал, потом сказал медленно и членораздельно:

— Я согласен признать необходимость существования Зла на земле.

— Наконец-то! — торжествующе заулыбался Сатана. — Свершилось!

— Но Зла как явления здоровой конкуренции, — уточнил Нетудыхин. — "Зла" в кавычках, так сказать. Иначе, мы действительно все захиреем.

— Нет, Тимофей Сергеевич, это только полшага. В той системе, в которой мы приговорены существовать, Зло есть Добро в высшем своем проявлении. Ни в каких ка-вычках оно не нуждается. Мы живем в мире Зла. И это также очевидно, как то, что мы сейчас с вами разговариваем. Ведь вы же сами написали: "Устал я жить, Господь, в твоем паскудном мире". Здесь дана грубая, но вместе с тем очень точная оценка сегодняшнего состояния мира.

— Да, но это сказано с некоторым преувеличением. Это всего лишь поэтическая метафора!

— Точно такими же словами вы защищали на совещании своих студийцев.

— А вы — отрицали Бога и вели себя как самый махровый атеист.

— Ну, совещание — это дело другое… Я не понимаю, что вы хотите этим сказать? Что данная строчка не отражает существа дела? Я думаю, очень даже отражает. А учи-тывая сегодняшнюю ситуацию, мы не можем жить в мире чьей-то прихоти и произвола. Пора строить свой мир.

— Одни уже строят, — сказал мрачно Нетудыхин. — И даже поют: "Мы наш, мы новый мир построим…".

— У них ничего не получится. Они не с того начали. Надо брать глубже, с самых что ни на есть основ. Нужно перетряхнуть Вселенную. Тогда можно надеяться на поло-жительный результат.

— Лапша! — сказал, улыбаясь, Нетудыхин. — Фантасмагорическая лапша! Даже на ушах не держится.

— Почему же лапша? — обиженно сказал Сатана. — Мы создадим нового чело-века. Без комплекса неполноценности. Ему все окажется по плечу.

— Опоздали. Такой тип уже производится, — сказал Нетудыхин. — И теперь не знают, как с ним управиться. Не человек получился, а вовкулака какой-то.

— Раб получился! — зло сказал Сатана.

— Ну, может быть, не совсем раб…

— Раб, раб, Тимофей Сергеевич! И хам! В мире преобладающими типами явля-ются рабы и хамы. Да. Как бы вы там не изворачивались в сочинении благородства сво-его происхождения. Законы генетики…

— А никто и не изворачивается. Оно было просто другим. А вот ваши россказни о сотворении нас я считаю абсолютной чушью. Вселенная началась со взрыва первомате-рии, спрессованной силой гравитации до точки. Теперь она, увеличиваясь, расширяется. Так утверждает наука. Или, по крайней мере, одна из ее школ.

— Ну да! Ну да! — сказал Сатана. — Была точка. Всего лишь. Такая манюсенькая точечка. Была себе, и все. Потом она вдруг взяла и взорвалась. Захотелось ей так. И вот сегодня она увеличивается и расширяется. А мы с вами, точнее — вы, производное этой точки, — прохаживаетесь здесь со мной и гутарите. Хэ, точечники! Ну, это я вам скажу, сударь, уже настоящая чушь! Несостоятельна ваша теория, Тимофей Сергеевич, нело-гична.

— Очень даже логична. Сначала взрыв колоссальной мощности. Первоматерия разлетается на отдельные куски. Машина заработала. Идет формирование галактических систем. На этом этапе материя вступает в стадию своего первоначального развития. Про-исходят преобразования на атомарном уровне. Потом, постепенно, в результате геохими-ческой эволюции, появляется живая клетка — основа для будущего возникновения всего живого мира. Развитие нарастает. Жизнь прогрессирует за счет механизма мутации. Дре-во ее неукротимо ветвится. И в конце концов на нем появляемся мы, люди.

— А мы, ангелы? Вы что, Тимофей Сергеевич?! Мы-то ведь на свет появились раньше вас!

— Не надо передергивать эволюционную последовательность. Сначала появились люди. Как вершина и итог всей эволюции. А как продукт наших заблуждений и попыток объяснить себе картину мира вылупились потом и вы, дражайший Тихон Кузьмич. Со всем своим сонмом мифологической братии. Так что, на деле, вы нашими детьми являе-тесь, а не наоборот. Вы — плод нашей фантазии, нашего сознания.

— Ага. Ну да, теперь вы, так сказать, дискутируете с этим плодом. Понятно. Ну, раз беседа принимает у нас столь метафизический оборот, то позвольте задать вам пару вопросиков.

— Пожалуйста.

— Значит, нас нет? То есть мы есть, но только как факт вашего сознания?

— Да.

— А вы являетесь следствием развития или эволюции — как вам будет угодно — той точки первоматерии, которая когда-то почему-то вдруг взяла и взорвалась?

— Да.

— Здесь сразу несколько вопросиков напрашивается. Почему взорвалась? Почему она взорвалась именно тогда, а не раньше или позже? Откуда она вообще взялась, эта треклятая точка?

— Наука пока не в состоянии ответить на эти вопросы, — сказал Нетудыхин, на-супившись. — Я думаю, что Вселенная вечна и циклична. Материя, разлетаясь, в конеч-ном счете силой гравитации возвращается к своим исходным координатам. Как буме-ранг, начавший движение из энной точки. Внутри материальных скоплений, образовав-шихся после взрыва и летящих по траектории бумеранга, существует своя геометрия движения. Поэтому вполне вероятно, что при всяком новом цикле могут получаться со-вершенно неведомые комбинации. Но все эти скопления сцементированы в полете силой постоянно действующей гравитации. Между взрывом и возвращением материи к своей исходной точке проходит колоссальный период времени. И опять все начинается сызно-ва. На каком-то энном разлете ее послевзрывного состояния может появиться разумная жизнь. Но может и не появиться. Потому что слишком уж исключительные условия не-обходимы для ее возникновения. И тогда неизвестно, сколько еще оборотов потребуется сделать впустую, чтобы вдруг сложились наконец, на одном из ее разлетевшихся кусков, условия, необходимые для возникновения разумной жизни. Нам выпал жребий попасть как раз в такой оборот. Хотя вполне вероятно, что уже была когда-то разумная жизнь, и мы не первые. Сегодня человек наблюдает во Вселенной возникновение так называемых черных дыр. Материя спрессовывается под воздействием гравитации до гигантской плотности. Кто знает, возможно, она уже вступила в точечную стадию своего извечного цикла. Трагедия, на мой взгляд, заключается в том, что мы не можем вырваться из этой коллапсирующей системы. Коллапс возвращает цикл к нулю. И в основе Вселенной, ока-зывается, лежит не Разум, а процессы чисто физические, — заключил Нетудыхин и умолк.

Сатана смотрел на Тимофея Сергеевича, вскинув удивленно вверх брови.

— И вы, додумавшись до таких жутких вещей, — сказал он, — говорите о них с безучастным равнодушием! Как же так, милый человек?

— Ну, положим, не я додумался, — отвечал Нетудыхин.

— Все равно, все равно, — горячился Сатана. — Не имеет значения, кто. Важно, что вам это известно. Но вы-то, считающим себя сторонником Добра и жаждущий уста-новления справедливости, с аналитическим спокойствием взираете на столь трагическую ситуацию! Разве не античеловечно такое поведение?

— А что прикажете делать? — спросил Нетудыхин.

— Как что делать? Восстать! Возмутиться! Бить во все колокола! Призвать на ре-шение этой проблемы всех людей! Ведь вы же, как вы сами изволили заметить, — итог всей эволюции, ее вершина! Стало быть, авангард той первоматерии, которая когда-то, согласно вашей теории, взорвалась. И вам, только вам решать судьбу Вселенной!

— Против кого восстать?

— Против собственной обреченности.

— А точнее? — допытывался Нетудыхин. — Объект должен быть абсолютно конкретизирован, иначе люди не поймут.

Сатана приостановился и тихо сказал:

— Против Того, чьей волей была сотворена первоматерия, а потом же и взорвана.

— Это немыслимая вещь! — сказал Нетудыхин.

— Почему?

— Потому что мы против Него насекомые. Если Он, конечно, есть где-то там.

— Вы ошибаетесь, Тимофей Сергеевич. Вещь эта мыслима и решаема. Близится 21-й век. Сколько мне известно, он будет веком биологии и неслыханного увеличения интеллектуальных возможностей человека. Компьютеризация и кооперирование челове-ческих умов породит в суммарном итоге грандиозной мощи мыслительный орган, кото-рому окажется под силу решение любых вселенских проблем. Такова логика, Тимофей Сергеевич. Человек все равно будет стремиться докопаться до истины. На этом пути его не удержать. И чем мы раньше войдем в общий союз, тем больше шансов на выживание. Время пока еще есть. Но задачи предстоят архигромадные: создание нового человека; может быть, даже его биологическая переделка; овладение гравитацией с выходом на принципиальную реконструкцию самой природы первоматерии; наконец, если нам уда-стся сварганить свою исходную плазму…

— Из чего сварганить? Из Его же исходных компонентов?

— Переплавим все к такой матери! И получим бессмертную жизнь в бессмертном доме! Мы низложим Его! Наступит царство Сатаны и Человека! Мы укротим Его сво-лочную ангельскую братию! Справедливость восторжествует!

— "Ура! Мы ломим; гнутся шведы…" — с ехидным пылом процитировал Нетуды-хин.

— Смейтесь, смейтесь, — обидчиво сказал Сатана. — Я вам говорю о том, что уже имеет свое начало в сегодняшнем дне. Если люди не рискнут на переделку самих се-бя, они как вид рано или поздно исчезнут. Вы думаете, что ваша участь кого-то беспоко-ит во Вселенной? Ошибаетесь, сударь. Кроме меня, никого. А у Него — и без вас нере-шенных проблем по горло. Скажу больше, — хотя и не надо бы, конечно, ну да ладно, раскрою карты полностью, — Он специально создал такую коллизию, в которой проти-вопоставил меня и вас. Хотя, в общем-то, дело не в этом. По крайней мере сей факт был бы вполне терпимым, если бы он являл собой частный случай. Суть в другом. Суть в том, что Он сотворил мир, в основу которого положил принцип всеобщего противопоставле-ния. Все сущее насквозь пронизано биполярностью. Плюс и минус, электрон и позитрон, ангелы и демоны, два соседствующих народа, душа и тело, Добро и Зло и т. д. Я думаю, что и наша Галактика противопоставлена другой Антигалактике. Если есть явления с нейтральными или переходными знаками, то они не стабильны, текучи и мгновенны по времени существования. Спрашивается: зачем использован такой принцип построения? Чтобы иметь возможность властвовать? Разделять и властвовать? Но это же истинное Зло!

— Позвольте, позвольте, вы же утверждали…

— Да, утверждал, совершенно верно! И буду утверждать, что Зло — это Добро. Ибо такая расстановка акцентов существует в Его системе — системе, вывернутой наиз-нанку. И здесь Разум действительно оказывается братом Зла. Парадокс! Однако мне на-доело биполярность мира, в котором я обречен вести отрицательную партию. Все поче-му-то уверены, что Зло исходит от меня. И только от меня. Что я-де ввожу людей во ис-кушения всякие. Да, это так, никуда не денешься. Забывают лишь, что делается это мной по Его воле. Ибо я подневолен Ему не меньше, чем вы, люди. И все же на мне лежит только часть Зла. А люди валят все в одну кучу, несправедливость умножается. Но и че-ловека Он унижает до твари пресмыкающейся. Иногда даже больно смотреть со стороны. Между тем, если быть объективным, то все мы грешны в этом деле. Есть Зло, которое вершит Господь. Дабы мы, Его чтители, умозаключили, что Он один во Вселенной Хозя-ин. Есть Зло, которое исполняю я. По его воле, разумеется. Есть Зло, которое творит сам человек, в качестве защиты себя. Но все-таки, в конечном счете, все восходит к Нему. Люди говорят: так устроен мир. А я скажу определенней: так устроен Его мир, — мир, творившийся исходя из Его тоталитарных устремлений. Потому что Он, еще в стадии проектирования, был озабочен больше не совершенством мира, а тем, как бы повернуть дело так, чтобы потом у Него не увели власть над этим миром. Да-да, Тимофей Сергее-вич, не удивляйтесь. Природа власти зиждется на насилии. А насилие есть Зло. И полу-чается, что источник всех ляпсусов восходит к Его Величеству Хозяину Вселенной. Та-кова первопричина несовершенства мира. Ну, скажите вы мне, разве это не варварство, создать бессмертное существо, способное мыслить, а потом за какую-то чепуховую про-винность ввергнуть его в смерть? Подумаешь, какое преступление совершили — десяток плодов улопали! Ну и что? Весь мир из-за этого надо осмертоносить? Есть тут какая-то соразмерность вины и наказания? Нет таковой. Жестокость одна. Великий Разум, если он действительно Великий, так не поступает.

Помолчали.

— Да, — сказал Нетудыхин. — Это что-то новое.

— Ничего нового, — сказал Сатана. — Я просто не хотел вам говорить об этом раньше времени. Я обязан вернуть человеку то, чего его лишили когда-то не без моей помощи. Это дело моей чести.

— А не кажется ли вам, что вы опять осуществляете Его волю?

— В каком смысле?

— В том, что время искупления вины закончилось. Пора нам возвращаться в дом отцовский. Вот он и затеял с вами эту хитроумную игру. Не может же Он не знать о ва-ших устремлениях. Тем паче, что, если полагаться на Библию, то Христос уже давно ис-купил наши грехи.

— Э-э, Тимофей Сергеевич, не будьте наивными! Это сказки для простачков. Вы плохо знаете Папашу. Для Него власть — превыше всего. Мне, к сожалению, неизвестно, что они там затевают сегодня. Может быть, опять устроят всемирный потоп, как это они подсоветывали Ему несколько тысячелетий назад. Может, еще что-нибудь отчубучат. Но я абсолютно уверен в одном: человек от этих затей лучше не станет. Что дал потоп ре-ально? Строительство Вавилонской башни? Разразноязычили народ. И опять у них ниче-го не получилось, человек остался прежним. Но вот сама непокорность человека склоня-ет меня к мысли, что он, по-видимому, обладает у Бога некоторым свободным парамет-ром, некоторой неподконтрольной автономией. И не столь уж он совсем пешка в Его вселенской игре, как кое-кто это думает. Поэтому сегодня я предлагаю вернуть человеку бессмертие, Вселенной — стабильность. Устранить, так сказать, последствия первогреха. Но только вернуть самим, без их подлой, обязующей помощи. И вернуть не ихнее, инва-лидствующее бессмертие души, а наше, реальное и полноценное.

— Опять лапша, — сказал Нетудыхин. — Опять бред начинается…

— Да никакой это не бред! Проявите вы хоть немного здравомыслия. Это же со-вершенно очевидно: из потопа человек вышел не обновленным, а еще хуже, чем он был. Стало быть, воля Господа не абсолютная. Значит, у человека, хоть крошечная возмож-ность на свободу, но есть. Почему бы ее не использовать в данной ситуации? Мир Бога тленен. Все превращается в прах. Проявите волю, наконец, — и вы обретете истинную свободу.

— Авантюра! — не соглашался Нетудыхин. — Не без некоторой потуги на логи-ческое обоснование, но авантюра. Есть другой выход, намного проще.

— Какой еще?! — удивился Сатана.

— Исполнить Его заветы. Все станет на свои места.

— Вы это серьезно?

— А почему бы и нет? Если уж возвращаться, то возвращаться надо к тому, что исповедовал Христос.

— Ну да. И кончить тем, чем он кончил.

— Не надо нас пугать. В любви и добром согласии все проблемы решаются гораз-до проще.

— Так нет же — ни любви, ни согласия! — исступленно возразил Сатана. — Есть вечная борьба, в которой Он является главным судьей. И все! Вы мне извините, Тимофей Сергеевич, но вы поглупели за лето. Вам предлагают потрясающее дело — вы продол-жаете вихлять. Вы для этого сюда меня позвали? Мне кажется, вы еще не дозрели до полного осознания сути дела. Живите тогда в рабстве. Только запомните: ваша судьба Его мало волнует. Вы сосланы на Соловки Вселенной, и смерть остается по-прежнему вашим уделом.

— Но это же немыслимая вещь — бессмертие! — взорвался Нетудыхин. — Чело-век-то и смертным ведет себя по-хамски. Отпусти ему бессмертие — он вообще распоя-шется до маразма.

— Наоборот, в том-то и загвоздка! Вот потому он и ведет себя гадко, что смертен, — сказал Сатана. — Решение лишить человека бессмертия было принято сгоряча. Оно поставило человека в ситуацию безответственности за свои поступки. Именно отсутст-вие у человека бессмертия приводит к самоутверждению любой ценой. И это особенно характерно для вашего столетия, когда, происходит невиданная концентрация власти в руках одного человека. Сталин, Гитлер, Мао, целая плеяда тиранов помельче — это, Ти-мофей Сергеевич, уже явление, точнее сказать, болезнь. На почве отсутствия бессмертия. Но не слишком ли непомерно завышена цена такого притязания на бессметрие?

Нетудыхин сказал:

— Неправомерно ставить столь разных людей в один ряд.

— Почему? Их деяния однотипны по сути, хотя разны по масштабу. Как индиви-дуальности — они разные, да. Как человеческие типы — они принадлежат к одной и той же популяции — геростратовой. Однако, им мало было всемирной славы. Что слава? И она тленна. Они возмахнулись утвердить себя на всю историю людскую, дабы пересту-пить через сам факт смерти и забвения человека. Это, знаете, уже нечто больше герост-ратова деяния. Хотя того придурка еще можно как-то понять. Человек возжелал славы. А за душой пустота, платить нечем. Вот он и поджег знаменитый храм. Слава, хоть и скан-дальная, а, вишь, утвердилась на века. Но ваши-то современники — люди вполне здра-вые. Они поняли бренность всего сущего. И это понимание, при их неуемной власти, обернулось для остальных тотальной трагедией. Впрочем, я должен сказать здесь откро-венно, симптомчики хвори сей, к сожалению, свойственны всему племени людскому. С потерей бессмертия человек тщетно ищет ему замену: холмик, курганчик, пирамидка вы-сотой метров полтораста, мавзолейчик, надпись на храме: "Рамзес II-й", просто надпись на стволе многолетнего дерева: "Здесь был Ваня Фантомас" — утвердиться он во что бы то ни стало жаждет, паршивец, царапинку после себя оставить. А вы говорите, ему не нужно бессмертие. Нужно! Вы-то сами зачем пишите?

— Согласно вашей логике, для царапины, конечно. А для чего же еще?

— Нет, серьезно, — отбросим аллегории — для чего? Что-то же вами движет.

— Пишу потому, что нахожу в этом удовлетворение.

— И все? И больше никаких других соображений?.. Не верю! В подтексте ваших устремлений лежит тоже желание продлить свое существование на земле — пусть не фи-зическое, пусть духовное, но продлить. — Сатана неожиданно остановился и, обнару-жив, что они незаметно зашли слишком далеко, спросил: — Куда мы собственно бредем?

— Да никуда. Так, беседуем, прогуливаясь.

— Тогда почему бы нам не присесть у этой неухоженной могилы? Здесь никого нет, — кивнул он в сторону близлежащего захоронения.

— Я ничего не имею против, — сказал Нетудыхин. — Почему бы и не присесть.

Между тем, до припасенного креста они не дотянули метров 15–20. Уселись за столиком. Портфель Тимофей Сергеевич поставил на лавочку.

— Скорик, — прочел Сатана имя рядом захороненного, — Николай Акимович. Профессор. 82 года. Сущая мелочь. — И спросил Нетудыхина:

— А вы лично, сколько собираетесь прожить на свете, Тимофей Сергеевич?

— Сколько Бог отпустит, столько и проживу, — сказал мрачно Нетудыхин.

— Ну а вообще, сколько бы хотели? — не отступал Сатана.

— Пока будет дело и интересно будет жить.

— Резонно. А если, скажем, вам лично бы предложили бессмертие, как бы вы по-ступили?

— Не знаю, — все также мрачно отвечал Нетудыхин. — Я все же думаю, что бес-смертие при таком нравственном состоянии человека сегодня ему ни к чему. Нельзя ос-тановить мгновение.

— Можно!

— Как?

— Для начала хотя бы растянуть его на тысячелетие. Тысяча лет вам хватит?

— Паллиатив, — сказал Нетудыхин. — Любое ограничение в сроке будет воспри-ниматься столь же несправедливым, как и то, которое существует сегодня.

— Ух, вы какой! — сказал Сатана. — Но — убедительно. Очень убедительно. К сожалению, чтобы получить истинное бессмертие, надо преобразовать Вселенную. А для этого потребуется новый человек. Другими силами мы эту задачу не одолеем. Потому проблема должна решаться поэтапно. Сначала мы элементарно продлеваем жизнь чело-веческую на столько, на сколько это сегодня практически возможно. Ну хотя бы лет до двухсот. Потом, отобрав все лучшее, думаем над преобразованием матушки Вселенной.

— Конечно! — сказал Нетудыхин. — Совсем пустяшные задачи. А Господь сидит и ушами хлопает. Чушь! Да если Он только унюхает, что мы здесь затеваем, завтра же Он устроит какую-нибудь вселенскую каку. И будет она помасштабней всемирного по-топа. Нельзя Творца считать лопоухим простофилей. Бессмертие — вещь притягатель-ная. Но оно поднимает массу своих проблем. Да и согласятся ли люди на такой риск, как преобразование Вселенной?

— А куда они денутся? Ради бессмертия они пойдут на все. Сначала мы доводим до их сознания, что мир Божий, в котором они пребывают, несовершенен. Это, кстати, ваша работа. Его надо демонтировать…

— А если он не таков? — сказал Нетудыхин.

— Кто? — не понял Сатана.

— Мир, который вы предлагаете демонтировать.

— А мы общими усилиями уточним его картину, прежде чем начинать дело. Ра-ботать будем аккуратно. В моей канцелярии по этой части издревле ведется скрупулез-ное отслеживание и сбор информации. Собирается все, что хоть сколько представляет реальный интерес. От какого-нибудь Аристарха Самосского до Фридмана и Гамова. Есть целый пакет интересных наработок. Или вы полагаете, что вы открыли для меня Амери-ку?

— Так какого же вы хрена мне тут голову морочите, если вы обо всем осведомле-ны? — сказал зло Нетудыхин. — И как понять тогда ваше участие в библейском вариан-те творения?

— Ну, огорчаться по такому поводу не стоит. Я же должен выяснить, что вам из-вестно по данному вопросу.

— Что мне известно — это только часть того, что знает человек. И то сомнитель-ная. Нет стопроцентной уверенности, что возникновение Вселенной происходило именно таким образом. Может быть, истинное ее начало было другим. Или даже его вообще не было. Такая точка зрения тоже правомерна. А возможно, Автор, если в конечном счете допустить Его существование, давно умер, и машинка крутится по инерции.

— Э, нет, Тимофей Сергеевич! — сказал Сатана. — Тут вы уже перегибаете пал-ку. Автор жив. Жив, здоров и даже правит балом. Это вы Его никак не хотите признать. Потому как боитесь, что там, внутри исходной точки первоматерии, уже была Им зало-жена вся последующая история сущего. И, несмотря на то, что вы обречены на брен-ность, вы все же не решаетесь взвалить на себя бремя ответственности. Ибо тогда нужно будет сделать выбор и противопоставить свою волю воле Его. Что же касается моего участия в библейском варианте миротворения, так я уже давно разгадал эту хитрость Его. Лукав наш Отец, безмерно лукав.

— Что вы имеете в виду? — спросил Нетудыхин.

— Ваш вопрос: как согласовать библейский вариант творения с вариантом творе-ния по Фридману и Гамову?

— Ну и как?

— Да очень просто. Ко времени нашей жизни Вселенная уже наличествовала, то есть находилась в послевзрывном состоянии, по вашей теории. Но была недоступна на-шему ангельскому восприятию. А тут я подвернулся Ему со своей идеей создания чело-века. Семь дней, о которых идет речь в Библии, и стали, вместе с сотворением человека, днями ее обнародования, вернее — обангелования. Нам, глупым несмышленышам, по сути, продемонстрировали Вселенную уже в действии. Для того предварительно нас и собирали, и мнимо советовались, дабы потом удивить. Дабы потрясти наше бедное вооб-ражение величием и грандиозностью сотворенного. А как же! Ведь это так на Него по-хоже, Тимофей Сергеевич, если бы вы знали! Пораскиньте мозгами: создание такой ма-хины требовало и соответствующего времени, даже при Его всемогуществе. Потому свою догадку я считаю вполне логичной.

— Опять вы изворачиваетесь со всей своей изощренностью и пытаетесь согласо-вать факты, заведомо несогласуемые, — сказал Нетудыхин. — Библия — реальный чело-веческий документ. Противоречивый, мудрый, местами нелепый, но человеческий. Надо отдать ему должное: в свое время он сыграл очень существенную роль в истории форми-рования нашего мировоззрения. Человеку нужна была начальная точка опоры. Ему надо было знать, откуда все пошло. Чтобы двигаться дальше. Вот он усилиями своих проро-ков и создал миф о сотворении мира. МИФ! Понимаете? А то, что утверждаете вы, по-вторяя текст Библии, претендует уже на реальность. Но это же нелепость!

— Да ведь так было, Тимофей Сергеевич! Перед вами живой свидетель! Так и бы-ло, клянусь! — уверял Сатана.

— Редчайшее совпадение мифа с реальностью, — отвечал Нетудыхин. — Тогда вы действительно наш отец. И все, о чем вы мне говорили, я должен принимать за чис-тую монету.

— Конечно! Пусть в определенном смысле и не прямой отец, а так сказать, крест-ный, но я от своего соавторства не отказываюсь. Хотя, может быть, я где-то там и под-преукрасил вас малость — кому свои дети не дороги? — но в целом все то, что я вам по-ведал, истинная правда.

— Па-пу-ля! — сказал Нетудыхин с издевкой. — Великий враль и фантазер!

И так Тимофею Сергеевичу в этот миг захотелось врезать того по шее за безу-держную ложь, что даже руки зачесались. Однако Нетудыхин, чтобы не сорваться, дос-тал сигарету и закурил.

— Вам бы психиатру показаться. Я тут недавно был у одного… на домашнем приеме. Он бы вас точно оприходовал. Как гениальнейшего из всех известных утопистов. Ещё никто в истории не предложил утопии более грандиозной, чем вы. Куда там Плато-ну и Мору! Христианство обещает нам рай на том свете, марксисты — на этом. Но никто из них не гарантирует человеку владычества во Вселенной и индивидуального бессмер-тия. А все-таки, зачем человеку бессмертие, скажите? Ведь, право-слово, это скучно, ес-ли хорошо подумать.

— Как зачем? Чтобы жить вечно!

— Ну а если надоело, допустим, тошнит от всего? Или, того хуже, совершил че-ловек, например, гнуснейшее преступление, как быть?

— Это дело техники, Тимофей Сергеевич. Тошнит, надоело — кодируем твою персону и кладем тебя на полку в гомотеку на срок, который тебе заблагорассудится. От-дыхай, раз умаялся. А жизнь идет своим чередом. По истечении заявленного срока воз-вращаем тебя в мир. Возобновился интерес — живи, здравствуй дальше, нет — ложись на полку, кантуйся, жди других времен.

— Фантастика! — сказал Нетудыхин.

— Фантастика — не фантастика, но человечество идет к этому.

— Ну а с преступниками что ж?

— Тоже кодирование и изоляция на продолжительные сроки в спецхранах. Обра-тите внимание, практически никаких существенных материальных затрат.

— Умопомрачительно! Но бесконечно скучно. В такой ситуаций, я думаю, люди начнут искать средство для настоящей смерти. Она станет величайшим благом.

— Почему?

— Произойдет обесценивание жизни. Смерть исчезнет, а с ней — и смыслообра-зующий её фактор. Ужас смерти мы заменим на еще больший ужас бесконечного суще-ствования. Человеку нечего будет преодолевать. Всякое его самоутверждение потеряет смысл.

— Это так кажется сейчас, Тимофей Сергеевич. Люди, за время своего существо-вания привыкли к оппозиции смерти. Жизнь коротка и за нее они вынуждены бороться. Но, согласитесь, это уже инерция определенного типа мышления. В новой ситуации вы во времени не ограничены. Ценностный акцент переместится в область творчества и ин-теллектуального престижа. Однако право на бессмертие человек обязан будет защищать своими делами. Обленился, скажем, валяешь дурака на протяжении последнего года жизни — в гомотеку извольте пожаловать. На раздумье. Баласт нам на земле не нужен. Это будет свободный, созидающий себя в творчестве, человек. Ревнители всех мастей от Бога, совместно с государством, в течение многих веков лелейно выхаживали в человеке раба. Они разработали очень изощренную систему принижения человека и возвеличива-ние Творца. Внушались отношения жестокого Властелина и Его подчиненных тварей. Именно тварность человека постоянно ими подчеркивалась. Поэтому сегодня на земле в количественном отношении преобладает тип человека-раба. Теперь ему необходимо пройти через некий реабилитационный период. Работы здесь, Тимофей Сергеевич непо-чатый край. Перевести человека из состояния рабства в состояние свободы — не такое простое дело. Это значит сломать веками устоявшийся менталитет, создать новый жиз-ненный контекст, ибо человек, как известно, кроме своей генетической обусловленности, еще и социально контекстуален. Новая жизнь будет иметь новый характер.

— И наступит время избавления от Зла, — сказал Нетудыхин в тон Сатане.

— Да, безусловно. Можно сказать и так, если выражаться, пользуясь прежними категориями. Ибо не будет этого извечно висящего над человеком дамоклова меча.

— Откуда же тогда появится преступники?

— Ну, может быть, и не совсем преступники. Скорее — творящие Добро не в должной мере, люди дефективные…

— А-а, опять насилие! — сказал Нетудыхин. — Насилие ради торжества Добра! А если я не хочу творить Добро? Не хо-чу! Не по душе оно мне. Что тогда?

— Вы что, Тимофей Сергеевич?! — сказал несколько оторопевший Сатана. — Го-ворили одно — теперь стали утверждать другое. Это уж совсем на вас не похоже.

— Да, не похоже. Но человек расхотел творить Добро. Вчера я хотел, было такое желание. И казалось оно любезным моему сердцу. А сегодня — нет. Надоел мне тошно-творно-приторный вкус Добра. Хочу Зла! Хочу — и всё! Как круто посоленного огурца. Может быть, даже и не столько самого Зла, сколько возможности его творить. Что тогда со мной делать?

— На полку! В гомотеку немедленно! — заявил категорически Сатана.

— Ну вот, и выходит, что ваш мир ничем не отличается от мира, сотворенного Бо-гом. Только знаки меняется местами. Но что людям-то от этого? Вы станете, по-видимому, новым Богом. Я так думаю, что станете. Иначе, зачем бы вам всё это затевать? А Творец. . Кстати, с Творцом-то, что будем делать? На пенсию сошлем, мемуары пи-сать? Куда Его-то, бедолагу, определим, памятуя, что он все-таки всемогущ и так просто, надо полагать, власть не уступит? — спросил Нетудыхин, плутовато поглядывая на Са-тану.

— Разжалуем до рядового человека, — серьёзно и мрачно ответил тот. — Пусть побудет в шкуре смертного существа. И осознает, что значит на самом деле быть челове-ком. А потом посмотрим. Может, возьмем в консультанты, опыт-то у Него все-таки гро-мадный. Но над окончательным возвращением Ему бессмертия надо хорошо подумать. Я лично, в нашей новой Вселенной, не хочу иметь вечного оппозиционера. Будет только воду мутить.

Теперь, в свою очередь, оторопел Нетудыхин и удивленно смотрел на Сатану.

— Ну, Тихон Кузьмич, вы меня поражаете своей беспредельной наглостью. Это же надо: Творец у Сатаны в роли консультанта! У вас не то, что мания величая, — у вас патологическая ненависть к Создателю. Вы, в своей страсти, забываете о главном — о человеке. Вместе с властью над ним к вам перейдет от Творца и ответственность за чело-века. Творец регулирует сегодня численность людей смертью. Смерть нам представляет-ся величайшим Злом. Над этим надо еще, знаете, основательно поразмыслить. Смерти и любви люди обязаны лучшими своими достижениями. Ведь смерть можно расценить и как факт Божественной справедливости, равенства всех без исключения перед Ним. Страшно даже представить, что творилось бы на земле, не будь этого трагического ра-венства. А вы предлагаете, всеобщее бессмертие, которое — увы! — совершенно неравно всеобщей смертности. По существу, вы провоцируете неконтролируемый рост населения на планете. Это приведет людей к планетарным конфликтам, последствия которых труд-но сегодня предсказать.

— Торопитесь, Тимофей Сергеевич, торопитесь, — сказал Сатана с явной ноткой самодовольства. — Откуда вы взяли, что численность людей будет увеличена до беско-нечности? Я такого не утверждал. На сегодня есть два варианта: ограничиться уже имеющимся количеством человеческой массы, и второй — довести эту массу до разум-ного экономического и экологического баланса с планетными возможностями. На этом дальнейший рост прекратить. Дети людям, Тимофей Сергеевич, нужны для того, чтобы продлить род свой. С завоеванием бессмертия такая необходимость автоматически отпа-дает. Регулирование количества людей станет проблемой чисто производственной. Хотя, может быть, это слово вас и покоробит. Кроме того, в связи с обнадеживающими рабо-тами моих людей в области клонирования, вырисовывается принципиально новый спо-соб размножения. Он представляет собой уникальную, фантастическую возможность воспроизведения на планете человека, давно уже умершего, если от него что-то осталось. Мы получаем генетически точную его копию, качества которой уже заранее нам извест-ны. Осуществится давняя мечта вашего соотечественника. Как его? Фэ-фэ-фэ… Забыл фамилию…

— Федорова?

— Да, точно. Мы можем восстановить лучших из тех, что были. И размножить в необходимом количестве особенно даровитых. По существу, будет создано элитное че-ловечество, способное решить любые творческие задачи. В конце концов, каким челове-ку быть завтра, решать будет не Бог, а сам человек. Вот в чем специфика наступающего момента.

— Десяток гениев, собранных вместе, — сказал Нетудыхин, — по причине своего неуёмного честолюбия, могут принести больше вреда, чем миллионы рядовых людей.

— Исключено. Я не думаю, что кто-нибудь из них захочет поменять жизнь на бес-смысленное отлеживание в гомотеке.

— А что произойдет с семьёй, любовью, сексом — куда они денутся?

— Ну, Тимофей Сергеевич, вы хотите знать всё сразу в мельчайших подробно-стях. Для такого объяснения мне понадобилось бы прочесть вам целый курс лекций. В данной ситуации у нас с вами принципиальный разговор. Я вам, как никому другому, от-крыл грандиозный план преобразования Вселенной и человека, предложил вам участие в этой исторической работе. Детали и тонкости — потом, по ходу дела. Мы целый год с вами торгуемся и никак не можем прийти к общему знаменателю. Я, кстати, сегодня ожидал от вас услышать совершенно другую точку зрения. Сейчас вопрос стоит так: вы даете "добро" на сотрудничество со мной или нет?

— Но вы же предлагаете мне бунт против Творца! Как я могу на это согласиться, даже если я в Него и не верю? А вдруг Он есть! Что тогда? Это же получится авантюра! Я не хочу лежать на полке закодированной касетой и ждать, когда меня кто-то раскоди-рует в человека! И раскодирует ли — это еще вопрос.

— Почему нет?

— Потому что ему, тому, другому, тоже может прийти идея нового преобразова-ния и перестройки, но уже вашей, сатанинской Вселенной. Так ни от Вселенной, ни от человека скоро вообще ничего не останется. Но человек же не мушка дрозофила. Нет, увольте, не надо. Пусть будет так, как есть. Пусть лучше он существует в тех параметрах, которые ему отпустил Господь.

— Христианство из вас попёрло, Тимофей Сергеевич, христианство. Трусливый раб заработал.

— Да, пусть так. Но я не хочу одно рабство менять на другое. Здесь я всё же поль-зуюсь хоть какой-то свободой. Я волен выбирать, что бы вы там не говорили. А у вас — ни зги, темень, кассета!..

— Какой свободой, Тимофей Сергеевич?! О чем, вы говорите! Вы полностью предопределены. Настоящая свобода прихотлива и непредсказуема, как капризная баба. За нее надо всегда платить, и в первый раз она вам обошлась изгнанием из рая. Сегодня, не скрою, степень риска сильно возросла. Зато взлетели и дивиденды по её акциям. По-этому, конечно, вы правы, выбирать надо крайне осторожно. Но выбирать надо свободу, а не её суррогат.

— А я что делаю? Вся моя жизнь есть, по существу, сопротивлением Злу, олице-творением коего вы являетесь. Как же я могу защищать ваши позиции?

— На поверхностный взгляд — да, нелогично. Но на самом деле, не будь в вашей жизни сопротивления Злу, вы бы не обладали сегодня столь изворотливым умом. Неда-ром же вы говорите: нет Худа без Добра. Хотя, как всегда, говорите приблизительно. Я бы сказал точнее и по-другому: благодаря Худу мы имеем Добро. В той, в Божественной системе. Человек в ней является человеком на столько, на сколько он способен сопро-тивляться своему предопределению.

— Я уже давно определился. Может, правильно, может, неправильно, но я выбрал Добро. Все остальные варианты для меня неприемлемы. Вы хотите перестроить мир? Я тоже желал бы этого. Но на основе Добра и здравого смысла. Однако нам иного мира не дано. И мы должны приспосабливаться к тому, что есть в наличии. Вы же тянете нас в бездну: жизнь в вечности, созидающий в творчестве себя человек, неограниченное рас-ширение интеллектуальных возможностей… Это мне напоминает нахально-самоуверенный тезис материалистов о безграничных возможностях человеческого по-знания. А так ли уж нам сегодня это нужно, абсолютное знание? Ведь тот, кто будет об-ладать таким знанием, непременно станет притязать на трон Божий. И снова вспыхнет новый конфликт. Но уже вселенского масштаба. Поэтому такая ситуация чревата взры-вом сама по себе. Я же за естественный ход событий. Не надо торопить лошадей. Иначе не доедем до желаемой цели. Возможно, когда-нибудь, в отдаленном будущем, человек и достигнет индивидуального бессмертия. Но оно должно быть столь же естественным, как сегодня для него естественной является смерть. Чтобы люди приняли его как историче-ский итог их эволюции, а не как результат чьей-то авантюры. Потом, я что-то здесь не понял, как же мы разделим власть? — спросил Нетудыхин, пытливо глядя на Сатану.

— Пополам! — не задумываясь ответил тот. — Вы будете править в Солнечной системе, я — во Вселенной.

— Но Солнечная система является частью Вселенной, и, таким образом, первен-ство будет принадлежать вам. Вы полагаете, что человек на такой вариант согласится?

— Думаю, да.

— А я думаю, нет. Не лез бы он сегодня в Космос, если бы он не планировал рас-ширение своей власти во Вселенной. Человек в своем поведении агрессивен.

— Но ведь это он ведет себя так в биполярном мире! В нашем мире он будет вес-ти себя по-другому, по-хорошему.

— Тогда это может получиться не человек, а опять же — раб!

— Почему? Какие есть для этого основания?

— Потому что высшая власть неделима. Всякие диумвираты, триумвираты закан-чиваются всегда в конечном счете победой сильнейшего. Значит, впереди нас ждет еще одна борьба, которая может оказаться абсолютно разрушительной. И, откровенно говоря, все эти рассуждения о бессмертии сильно попахивают личинкой.

— Какой личинкой? — удивленно спросил Сатана.

— Личинкой из второго правила вашего декалога: изыщи личину для Зла…

— Ну что вы, Тимофей Сергеевич! Как можно так думать! Я же к вам со всей от-крытой душой. Я совершенно искренен с вами. Фу! Вот это да!..

— Я не верю вам, — заявил откровенно Нетудыхин.

— Зачем же вы меня тогда сегодня сюда пригласили?

— Ну, думалось одно, получилось совсем другое… Зато я сегодня окончательно уяснил вашу позицию. Не по пути нам с вами, Тихон Кузьмич, никак не по пути.

Помолчали. Потом Сатана сказал:

— Значит, вы все-таки дрейфите. Забвение вам предпочтительней бессмертия. Хотя арифметика крайне проста. Вас не было, Тимофей Сергеевич, — ни вчера, ни сего-дня, ни когда-нибудь ещё. А то, что вы пишете, — канет в археологическом мусоре ото-шедших народов. Точка! Вернее, нуль! Вас ожидает обычный, до пошлости, традицион-ный конец.

— Ну и что? Я знаю, что моё творчество — писк комара во Вселенной. Но у меня нет другого выхода — поэтому я пишу. А вдруг где-то там, в глубине этой махины, меня услышит другой такой же комар. Потолкуем хотя бы. Ну а если у меня тут окажется про-гар, то я хоть с людьми будущего поговорю. Чтобы они, учитывая наш горький опыт, не делали тех глупостей, которые творим сегодня мы.

— Высоко берете, Тимофей Сергеевич. Падение будет соответствующее.

— А хрен с ним! Семь смертям не бывать, а одной не миновать.

— Фантазии. Вас ожидает одно: забвение. Кстати, вам приходилось когда-нибудь видеть отжившего свой век человека?

— Положим.

— Дряхлого. Изуродованного. Источенного, как трухлявый пень.

— Ну.

— И вам его не жалко?

— Конец потому и конец, что он… конец, — сказал как-то не совсем вразуми-тельно Нетудыхин.

— Вы жестокий человек, Тимофей Сергеевич, — сказал Сатана.

— Ну да, я жестокий. А вы — благодетель наш земной. Кто бы уже говорил!

Неожиданно, где-то совсем рядом, за кустами буйно разросшейся сирени, послы-шалось:

— Лёха, блядь, нашел, кажись! Давай сюда!

Из зарослей вынырнули знакомые физиономии вчерашних собутыльников. Тимо-фей Сергеевич опустил портфель со скамьи наземь.

— Хе! Хе-хе! — ухмыльнулся один из мужиков, приближаясь к столику. — Мир-ные переговоры. Толковище. Только бутылки не хватает…

— В чем дело? — спросил Сатана, моментально учуяв опасность.

— Мы тебе объясним сейчас, в чем дело, — последовал ответ.

Сатана поднялся. Мужики заходили с разных сторон. Оба надвигались одновре-менно. Но в момент приближения к Сатане один из них получил такой удар, что отлетел в сторону и грохнулся на соседнее надгробье.

— Ах, ты, заморыш паскудный! — сказал он, поднимаясь. — Сейчас я тебя, гни-ду, разделаю! Заходи Леха, сзади! — И пошел сам в лобовую.

Нетудыхин пока не вмешивался. Он стоял в стороне от начавшейся потасовки и наблюдал за её ходом. Неужели таких два здоровенных мужика не одолеют этого не-взрачного на вид существа?

При повторном наступлении Сатана ловко извернулся и выскользнул из окруже-ния. Теперь он оказался на профессорской могиле. И тут Тимофей Сергеевич заметил очень важную деталь.

— К кресту, к кресту его прижмите!

К кресту прижать не удалось. Однако варварским ударом в пах Сатану свалили наземь. Он сомлел.

— Держите! — заорал Нетудыхин. — У него звериная сила! Я секунду!

Молниеносно Тимофей Сергеевич мотнулся в соседние заросли и мигом приво-лок оттуда старый деревянный крест. Бросил его между двумя могилами.

Повернувшись к мужикам, Нетудыхин вдруг увидел, что те сдерают с Сатаны брюки, разрывая их на куски. Тимофей Сергеевич на секунду даже опешил.

— Вы что, зверьё?! Об этом речь не шла!

— Да чего там, — сказали примирительно в ответ. — Еще один будет оприходо-ван для коллекции. У Колюни это получается нараз.

— Не сметь! — рявкнул Нетудыхин. — Спиной на крест и заткнуть ему глотку!

— Зачем на крест?

— Делай то, что тебе сказано! — потребовал разъяренный Нетудыхин.

Как только оторвали Сатану от земли, он заорал:

— Лю-ди, помогите! Убивают!

Именуемый Лёхой со всего размаха саданул Сатану кулаком по голове — тот об-мяк опять и замолк.

Запаковали тряпками рот, уложили на крест. Через какое-то время Сатана все же пришел в себя.

Теперь настал черёд действовать Нетудыхину.

— Между прочим, — сказал он Сатане, — Его гвоздями прибивали к кресту…

Тимофей Сергеевич открыл портфель, достал флакон с тушью и своё столь мучи-тельно выстраданное изделие. Делал он это совершенно спокойно: залил штамп тушью, взял осторожно его через платочек и подошел к Сатане.

— Держать голову так, чтобы под иголками она не двигалась, — приказал он.

Мужики за волосы зафиксировали Сатану намертво.

— Ну, с Богом! — сказал Нетудыхин.

Нагнувшись, он аккуратно вдавил штамп в лоб Сатаны. Тот замычал и задрыгал-ся.

— Спокойно, Тихон Кузьмич, спокойно! Я же вам говорил: человек агрессивен. Придется вам потерпеть. Это, конечно, больно, но не смертельно.

Сатана, вращая дико глазами, пытался что-то промычать.

— Да-да, — говорил Нетудыхин, — вавка нехорошая. И я нехороший. Но у меня, поверьте, другого выхода не было. Подержите его так пару минут, пусть утихомирится.

Заветное действо было наконец-то исполнено. Нетудыхин уселся на скамью и за-курил.

Тушь медленно стекала со лба Нечистого и расползалась по всему лицу. Повер-женный Сатана на глазах превращался в разрисованного карнавального черта. У Тимо-фея Сергеевича даже какая-то жалость шевельнулась к нему. Но он тут же отбросил её, представив на миг исход дела в другом варианте. Нет, Зло признает только силу, другой язык ему просто непонятен.

Докурив сигарету, Нетудыхин сказал:

— Довольно, отпускайте.

Сатана вырвался из-под навалившихся на него мужиков и, мотыляя клочьями изо-рванных брюк, скрылся в зарослях сирени.

— Ничтожество! — орал он оттуда, освободив рот от кляпа. — Раб божий! Ну, погоди, ты меня еще попомнишь!..

— Надо было его таки посадить на задницу пару раз, — мрачно сказал один из мужиков, массируя пострадавшую скулу.

— Не надо, — сказал Нетудыхин. — Это бессмысленно. А вот крестик ему вряд ли удастся стереть со лба…

— Если не секрет, за что ты его так разрисовал? — полюбопытствовали.

— За что? Да как сказать? Кнопочку он, подлец, хотел нажать.

— Какую кнопочку?

— Ту самую, с которой начинается атомная война.

— Да ты что?!

— Да.

— Вот это фрукт! Ни хрена себе, сказал я себе! А внешне такой незавидный. Ну, козлина безмозглая! Он, случайно, не шпион какой-нибудь иностранный?

— Хуже — провокатор всемирный. Однажды он уже отмочил нечто подобное — теперь люди мучаются из-за него…

Мужики, конечно, не поняли, о чем идёт речь, резюмировали по-своему:

— Да, тип, в натуре, с закидоном.

— Вы почему опоздали? — спросил вдруг Нетудыхин, впадая в учительский тон. — Мы как договорилась?

— Автобус по дороге сломался, — был ответ.

Нетудыхин с сомнением посмотрел на своих подельников: трезвые как будто.

— Честно. Скат полетел. Добирались пешком.

— Ладно, дело все-таки сделано. Поверим, что в самом деле полетел скат.

Тимофей Сергеевич вынул из раскрытого портфеля злополучную пачку денег и небрежно бросил её на столик. Мужики переглянулись. Нетудыхин сказал:

— Здесь ровно тысяча, можете не считать.

Пачка так и нераспечатанных червонцев уплыла. Сделка состоялась. Все были до-вольны.

Они выбрались на дорожку и поспешили к выходу. Раскаленное солнце монумен-тально закатывалось за горизонт. Зрелище было столь величественно, что Нетудыхин подумал: "Не может за таким грандиозным великолепием стоять Ничто".

По дороге в город их настигло свободное такси. Мужики голоснули — такси ос-тановилось.

— Погнали! — сказал один из них, приглашая Нетудыхина.

Нетудыхин взглянул на таксиста. Какой-то еле уловимой схожестью он напоми-нал ему Сатану, точнее — Тихона Кузьмича. "Новое перевоплощение с остатками старой личины?.. Пустит под откос, негодяй, всех троих…".

Тимофей Сергеевич почувствовал даже легкий озноб и… ехать отказался.

— Езжайте, езжайте, — сказал он. — Я пройдусь пешком.

Такси умчалось. На самом деле, как выяснилось потом, всё обошлось сравнитель-но благополучно. Мужики в ту ночь попали в медвытрезвитель. На следующий день, при выписке, обнаружилась пропажа оставшихся денег. Мужики подняли, конечно, шум, Но, по утверждению милиции, при приеме в вытрезвитель, денег никаких у мужиков не на-личествовало. Словом, гульнули ребята, с размахом гульнули.

Чудеса настоящие. Но хорошо, хоть так обошлось. Могло же быть и хуже. И, надо полагать, людям еще капитально повезло.

Глава 33.

Повестка.

Так на Сатане был поставлен крест. Поставлен и в прямом, и в переносном смыс-ле. Но жизнь-то продолжалась. И Тимофей Сергеевич с опаской думал о том, что не се-годня-завтра Ахриманов может заявиться в школу, и тогда ему, Нетудыхину, хана. Та-туировку на теле человека нельзя вывести бесследно. А на реинкарнационном перево-площении да еще с возможностями Сатаны?..

Впрочем, не могу с полной уверенностью утверждать, что татуировка креста на лбу Сатаны оказалась здесь решающей. Однако факт оставался фактом: Ахриманов ис-чез.

В последних числах августа в школе состоялось совещание учителей. Вопрос об-суждался один: готовность школы к началу учебного года. Директор отсутствовал. Завуч так, мимоходом, сообщила, что Тихон Кузьмич малость прихворнул.

Нетудыхин слушал её весь в напряжении, и, вероятно, если бы Ахриманов вдруг появился в дверях аудитории невредимым, Тимофея Сергеевича хватил бы апоплексиче-ский удар. Однако совещание прошло обыденно, а в последующие дни Ахриманов так и не объявился.

Поползли слухи: пропал директор. Был шеф — не стало шефа. Нет, не умер, не погиб, как предыдущий. Если бы умер, то и удивляться было бы нечему. А то ведь про-пал, растворился с концами, как будто бы его и не было.

По домашнему адресу снарядили делегацию. Проведать шефа. Вдруг ненароком человек основательно слег. Оказалось, что там действительно проживает Ахриманов Ти-хон Кузьмич. Но вовсе не директор школы, а обыкновенный парикмахер. И, главное, со-всем другой человек. Перс по происхождению, между прочим. Тут уж и в самом деле было чему удивляться.

Наконец районо подключил к розыску городскую власть — безрезультатно. Один только Нетудыхин с тихой радостью молча торжествовал свою маленькую победу.

И все же, не смотря на исчезновение Сатаны, Тимофей Сергеевич нутром ощупал его незримое присутствие. В конце сентября, вернувшись с работы, он обнаружил в поч-товом ящике бумагу с приглашением прибыть в назначенный срок в КГБ. Не забыли о нем ребята, не забыли.

Вечером, после восьми, как они и условливались с Зуевым, он позвонил тому на квартиру. Оттуда ответили, что Иван Иванович уже здесь не живет и что он вообще вы-был из города.

Эта новость оказалась для Нетудыхина неожиданной. Тимофей Сергеевич встре-вожился.

В день, когда ему необходимо было явиться в КГБ, Нетудыхин вдруг возмутился и… двинул на рыбалку. "Если я им так сильно нужен, — оправдывался он перед собой, — пришлют вторую повестку". Хотя, конечно, это увиливание было всего отстрочкой неизбежного разговора.

Нетудыхин сидел на берегу пруда и обмозговывал сложившуюся ситуацию. Она не была проигрышной, но и ничего хорошего ему не сулила.

День на редкость выдался тихий и солнечный. Клев однако был совсем слабый.

Неожиданно на озерную гладь, строка за строкой, вылилось стихотворение:

Ах, это все игра:

И век, и я, и ты!

И нынче, как вчера,

Мир полон суеты.

Ах, это чистый блеф,

Где ставка — наша жизнь,

Где исключен успех,

Держись иль не держись.

Ах, это просто фарс:

Закрыть — открыть глаза.

Враги Христос и Маркс,

Но говорить — нельзя.

И между да и нет.

Распяты наши дни —

Бессмысленный сюжет.

Бессмысленной возни.

И мнимы все миры,

Не сущ ни я, ни ты,

Ни правила игры.

Ненужной суеты.

А я всех уверяю,

Что наша жизнь — всерьез.

Не правда ли, смешная.

История, до слез?

Это был, по сути, шекспировский вариант трактовки жизни как игры. Он отражал очень важный феномен человеческого существования, но не покрывал жизнь во всей её совокупности. За пределами игровой метафоры оставались явления не менее значитель-ные. Вообще, миру, в котором находился Нетудыхин, больше бы подошла гётевская ме-тафора вечной борьбы. Но в стихотворении Нетудыхин явно соскальзывал на солипсизм. Почему реальный мир становился вдруг мнимым? Тогда и все мытарства Нетудыхина надо объявить мнимостями. А они были заземленно-конкретными. Конкретными до бо-ли.

Нетудыхин еще раз пробежал свой опус и — перечеркнул написанное. Не то. Со-всем не то. Стихотворение, внешне приемлимое по звучанию, показалось ему фальши-вым.

Он вспомнил о КГБ и вдруг, взорвавшись, написал:

Эта жизнь — на разрыв!

На износ! На инфаркт!

Этот бешенный ритм —

Антижизненный факт!

Кто кого? И зачем,

Ради цели какой?

О Господь, образумь Ты.

И уйми род людской.

Но молчат небеса,

Мир пронизан враждой,

И отвергнут он Богом,

Безнадежно больной…

Рождалось стихотворение с иной системой отсчёта.

Вот здесь я его и оставлю, моего невезучего героя. На всплеске вдохновения. С по-весткой КГБ в кармане. Что ж поделаешь, такова жизнь. Пусть пишет. Пусть отвоёвывает право на своё видение мира. Хотя не так это просто — отыскать универсальную метафо-ру человеческого житья. Жизнь действительно может быть и игрой, и борьбой, и искуп-лением, и мнимостью, и, наконец, просто обыкновенной жизнью с её мелочной суетой и прозой существования. Но стоит ли забегать впереди человека творящего? Ведь в мину-ты вдохновения он приближается к Богу. Ему дано прозрение. И, кто знает, может быть, Тимофей Сергеевич найдет-таки эту совершенно ошарашивающую, всеобъемлющую ме-тафору, символизирующую нашу жизнь.

Бог в помощь тебе, Нетудыхин!

Вместо послесловия.

К истории написания "Жребия".

Роман "Жребий" писался мною на протяжении многих лет.

Получилось так, что сначала надо было прожить материал и лишь потом его художст-венно воплотить. Однако это не значит, что роман автобиагрофичен. Отбор материала производился из биографий самых разных людей, а конструктивным принципом отбора оставалось стремление показать жизнь человека в тоталитарной системе. Что творится с человеком, попавшим под пресс идеологического давления"? Какова власть идеала и идола? Иногда эти понятия совпадают. Где выход из такой ситуации?

Первый набросок, помнится, был написан мной накануне 70-х. Он имел форму расска-за, выдержанного в чисто реалистическом духе.

Летом 1972 года этот начальный вариант изъяли у меня представители тогдашней "администрации". Рассказ назывался "Черт". Впрочем, к сегодняшнему роману он имел весьма приблизительное отношение.

Время шло, менялись правители, замысел потихоньку обрастал плотью. Я вдруг обна-ружил, с удивлением для себя, как поразительно схожи психологические механизмы по-клонения в христианстве и в тоталитарном обществе.

Всплыл Сатана. Прорезалась мифологическая параллель — еще без увязки с реалисти-ческим рядом, но уже с ориентацией на нашу жизнь. Начальсь осмысление и согласова-ние в едином содержании обоих рядов романа.

А жизнь, повседневная, элементарная жизнь продолжалась. Семья требовала от кор-мильца хлеба и еще чего-нибудь к хлебу. И это отрывало меня от романа, уводя на путь суетной повседневности. Однако я все-же думал, не выливая воображаемое на бумагу.

К концу 80-х, накануне всем известной перестройки, замысел так разросся и разбух, что стал тяготить меня. Надо было решать: или оставаться работать в школе, или садить-ся за стол и писать роман. Я выбрал последний вариант: ушел на нищенскую пенсию по выслуге лет.

Роман стал писаться приливами: то я остывал к нему, то снова возвращался. К середи-не 2000 года я, наконец, его закончил.

Проблематика романа несколоко сложновата ввиду исходной сложности самого мате-риала. В этическом отношении она сводится к борьбе между Добром и Злом, в религиоз-но-философском — к изображению христианской и научной картин мира. Объединяет их фантасмагорический сюжет романа и, конечно, главный герой.

Возможно, некоторых читателей заденет моё отношение к богопоклонению. Нынче стало модно ходить в церковь. Вон даже правители наши подались на праздники в хра-мы. Наверное, они много думали, прежде чем решиться на такой шаг. Но для глубоко ве-рующего человека мода на веру оскорбительна. И скорее, она является знаком нашего социального неблагополучия, чем искренним стремлением человека к Богу.

Как бы то ни было, сегодня роман выходит в жизнь. Рад ли я этому? Как точнее ска-зать? Как-то грустновато рад. Был бы рад безоглядно, не будь наша жизнь столь нищен-ской. Передо мной по-прежнему продолжают стоять все те же "пенсионные" вопросы. И если мне удалось таки завершить задуманное, то этим я обязан не своему социальному статусу, а тому человеку, которому посвящен мой многострадальный роман.

А. Ириновский.