Единоборец.

Часть первая: ПОБЕГ.

1.

Здесь хорошие душевые и отличная новая раздевалка, а все остальное никуда не годится. Впрочем, не такая уж и отличная: некоторые крючки уже успели вырвать. Я закрываю свой шкафчик и смотрю в зеркало, смотрю, будто хочу увидеть там что-то новое. Я никогда не нравлюсь себе в зеркале и совсем не нравлюсь на фотографиях. Не нравился, сколько себя помню. Из зеркала смотрит на меня плечистый коротко стриженный белобрысый болван с несколькими, явно декоративными, шрамами на лице. Идеальный гладиатор с мозгом маленькими, как у плезиозавра. Хотя на самом деле я не такой. Что-то я сегодня агрессивно настроен, не к добру это. На самом деле мозгов в этой живописной головешке даже больше чем нужно, нужно обычному простому человеку. Но в том то и дело, что я не обычный и не простой. Я единоборец, а вы, конечно, знаете, что это значит.

Я выхожу из раздевалки и поднимаюсь по лестнице на верхние левые трибуны. Здесь оборудовано небольшое кафе, и именно здесь у меня возьмут короткое интервью, как это обычно делают перед боем. Спорт это всегда шоу, а большой спорт – большое шоу. К сожалению, сегодняшнее шоу обещает быть весьма средним. До большого мне никогда не дорасти. Да я и не стараюсь. Это не главное.

– Это не главное, – говорю я, присаживаясь за столик. Киваю головой, и девочка приносит две микроскопические чашки крепкого кофе.

– Что не главное? – вопросительно смотрит на меня девица в больших очках. Этот тип мне не нравится: слишком черные волосы, слишком ухоженное тело, слишком яркая помада на тонких губах. Наверняка красивые ноги, но столик не позволяет их рассмотреть. Да я и так знаю.

– Ничего не главное, – отвечаю я, – просто разговариваю сам с собой.

– Вы часто так делаете? – Она включает диктофон. Две маленькие камеры, закрепленные на перилах, снимают нас в автоматическом режиме. Две – это на всякий случай, вдруг интервью пойдет в объемном формате. – Вам нравится разговаривать с самим собой?

Она скорее утверждает, чем спрашивает.

– Единоборец – это еще не значит шизофреник, – отвечаю я и пробую кофе. Отвратительнейшая гадость. Не то чтобы я большой знаток кофе, я его просто не люблю. Ничего крепкого перед боем нельзя. Не пить же мне апельсиновый сок?

Я киваю девочке и заказываю стакан сока. Апельсинового нет, приходится пить разбавленный виноградный. Я действительно люблю разговаривать сам с собой. С одной стороны, это отражение моей профессии. С другой стороны, меня просто забавляет то, как люди на это реагируют. Я уже давно вышел из того возраста, когда хочется кем-то притворяться, притворятся лучшим, чем ты есть на самом деле. Какая-то часть меня отвечает на вопросы, остальное отдыхает расслабившись. Девица в очках закуривает; суставы ее пальцев очень подвижны, пальцы гнутся во все стороны; это заметно по тому, как она держит сигарету. У меня глаз наметанный. Гибкая и скользкая очковая змея. Впрочем, мои суставы гнутся гораздо лучше: при желании я смог бы завязать любые два своих пальца узлом. Даже на ногах.

– Что? – переспрашиваю я.

– Вы меня не слушаете. Я спросила о грязном бое. Вам предлагали грязный бой?

Я ставлю стакан на стол. У меня остается еще минут пять или шесть.

– Разумеется, предлагали. Даже сегодня. Всегда найдутся люди, которые хотят увидеть грязный бой. Но, если я не делал этого до сих пор, почему я должен делать это сейчас?

– Деньги? – предполагает она.

– Не все покупается за деньги. Говоря точнее, покупается все, но стоимость некоторых сугубо личных вещей слишком велика, чтобы кто-то за них платил действительную цену.

– Во сколько вы оцениваете свою честность? – сразу же интересуется она.

– Я пока не думал о точной цифре, – отвечаю я. – Дело не только в том, чтобы обмануть несколько сот человек, сделавших ставки. Если их не обману я, их обманет кто-то другой. Не сегодня, так в другой раз. Дело в партнере. Я не стану его убивать, потому что схватка всегда остается неравной – у него нет возможности убить меня. И еще потому, что он хочет жить не меньше, чем я. Жизнь дороже денег, даже если это чужая жизнь.

– Это ваш лозунг?

– Нет, это просто набор звуковых колебаний.

Я встаю. Интервью окончено.

– Вы когда-нибудь убивали? – спрашивает она вдогонку, но я не отвечаю. Пусть придумает ответ за меня. Или что-то вроде этого: «Он отказался честно признать, что…» Дальше может идти любая чушь.

В зале включили музыку, какая-то бравурная песня обрушивается на меня из огромных колонок под потолком. Звуки отражаются от стен, накладываются друг на друга, интерферируют в жуткую какофонию, в песне не разобрать ни слова. Манеж здесь большой и крайние динамики висят метрах в сорока друг от друга. Слева от меня – яма с песком, кажется, для тройного прыжка, там же высокие стойки для прыжка с шестом. Множество матов. Вдалеке за сетками угадывается батут. Передвижную арену установили в центре зала. Как всегда, освещение слишком яркое и плохо направленное. Стоит поднять глаза, как натыкаешься на слепое пятно прожектора. Но все это чепуха. Работа как работа. Прямо над ареной, на высоте метров десять, левитируют несколько автоматических видеокамер. Такие появились только в последние годы и до сих пор стоят очень дорого. Они имеют встроенный антигравитационный генератор и квазиинтеллектуальную систему, позволяющую им снимать самостоятельно, безо всякого участия оператора. Это довольно удобно, хотя антигравитация это вещь ужасно ненадежная, при нашем уровне технического развития. Иногда камеры просто падают.

С другой стороны появляется мой партнер. Внешне он неотличим от меня. Он похож на меня больше, чем был бы похож мой настоящий брат близнец. Мой партнер одет так же, как и я, и так же подстрижен. Когда начнется бой, зрители не будут знать, кто из нас кто. Да это и не важно, потому что он это я, а я это он. В этом суть настоящего единоборства. Настоящее единоборство – это не борьба с противником, а борьба с самим собой. Я и мой противник едины.

Конечно, между нами есть отличия. Импульсы от моего мозга гораздо раньше достигнут моих мышц, чем мышц моего партнера. Поэтому его движения будут отставать от моих почти на полторы сотых секунды. Это очень много для настоящего боя. Чтобы скомпенсировать этот недостаток, его мышцы сделаны гораздо более сильными, чем мои. Его собственные реакции настроены гораздо точнее.

Звучит гонг, и мы становимся спинами друг к другу. Судья подсоединяет тонкий гибкий шнур к разъему в моем позвоночнике, на пояснице. Слава Богу, выключили музыку, а то так можно и оглохнуть. Прямо передо мною, в среднем ярусе окон, выбито стекло. Туда влетают два воробья. Ветер заносит снежинки, белые искорки серого дня, которые сразу же исчезают.

Контакт подключен и с этого момента мы с партнером – единое целое. Его тело управляется моим мозгом. Мои волевые импульсы через контакт в позвоночнике и через соединительный шнур заставляют двигаться его мышцы. Максимальная длина шнура – около восьми метров, он вытягивается и сокращается в едином ритме с нашими движениями.

Я делаю первые шаги по упругому пластику арены. В первые секунды после подключения наши тела двигаются неловко, мозгу нужно время, чтобы настроиться. Я люблю это ощущение, ощущение начала боя. На самом деле оно чисто психологическое: ощущение некоторой свободы, возможности, неясной и в то же время совершенно ощутимой перспективы. Это трудно объяснить, это как в детстве, перед тем как разбежаться и прыгнуть в реку. Скорее всего, это идет из детства, тянется оттуда как шлейф, как огромный хвост маленькой кометы: когда я впервые вышел на арену, меня было всего шесть лет. И тогда я чувствовал то же самое, что и сейчас. Один в один. Меня всегда интересовало, что чувствует партнер перед боем, и похожи ли его чувства на мои. Единственное, что я знаю – он боится боли и смерти не меньше, чем обычный человек. У него нет нормального мозга, есть лишь система, позволяющая имитировать несложные человеческие движения и слова. На самом деле его тело – всего лишь машина. До тех пор, пока в нее не войдет моя воля. Черт! Я чуть было не пропустил удар.

Я уворачиваюсь и начинаю кружиться вокруг партнера. Наши с ним тела чудесно приспособлены к бою, наши суставы гнутся в любую сторону, наши кости могут быть гибкими, как резина или прочными, как сталь. Наши движения фантастичны и совершенно непохожи на позы и удары древних боевых систем, которые создавались для простого, не усовершенствованного человеческого тела. То был каменный век боевых искусств, век, в котором еще не существовало даже идеи настоящего единоборства. Я выбрасываю когти и оставляю четыре рваных полосы на коже партнера. Просто царапина, я зацепил его совсем не глубоко. Несколько человек радостно заорали на верхнем ярусе. Почему людям всегда нравится боль и смерть?

Я ощущаю его боль, как свою собственную, ведь болевые импульсы направляются в мой мозг. В левое полушарие. Там есть довольно большая зона, полностью занятая партнером. Конечно, я могу мгновенно отключить болевую чувствительность, но предпочитаю этого не делать. Боль подстегивает, не дает расслабиться, концентрирует внимание, если она не слишком сильна. Но ведь боль во время боя никогда не бывает сильной, ее гасит азарт схватки. Многие думают, что мозг единоборца отличается от обыкновенного мозга только тем, что оба полушария работают независимо. На самом деле все гораздо сложнее. Если бы дело обстояло так просто, то моя правая рука не знала бы, что делает левая. Мой левый глаз не знал бы, что видит правый глаз. Но ничего похожего не происходит. В моем мозгу на самом деле умещаются две личности, но это разделение очень сложное, на уровне отдельных нервов, клеточных ассоциаций, отдельных синапсов и временно возникающих нервных цепей.

Я пытаюсь провести атаку на его колено, но действую не слишком быстро. Колено можно довольно легко повредить, если только знать как. Естественно, что в нем нет коленной чашечки, зато есть восемь свободно двигающихся пластинок, которые служат упорами при всех вариантах сгибаний и разгибаний. Эти штуки работают с частотой и точностью клапанов в хорошем моторе. Если у меня получится выбить одну или две из этих пластинок, то партнер станет двигаться медленнее и потеряет сразу несколько степеней свободы. А потеряв четыре пластинки, он вообще не сможет опереться на ногу. Тогда я его добью, добью не сразу – из осторожности и чтобы доставить удовольствие зрителям.

Я ныряю, чтобы повторить атаку на колено, но он умно уходит вправо. Умно, потому что теперь прожектор светит мне прямо в лицо. На какую-то долю секунды мои глаза до краев заполнены зелеными бликами. Эти сволочи поставили блок из двадцати четырех ламп, три ряда по восемь. На сиреневом дне моих глаз – их круглые цветные отпечатки. Молодец, партнер, он ведь знает все то, что знаю я. Он знает, что мне не по карману настоящие спортивные глаза, с кварцевой сетчаткой. Эти, которые я поставил себе всего два дня назад, полуавтоматические, с периодом запаздывания в семь сотых секунды. Они хорошо работают в темноте, и отлично глючат при слишком ярком свете. Что мы и имеем, во всей красе.

Он бросается на меня, делая боковое сальто сверху. При этом все четыре его конечности движутся так, что предплечья и голени описывают двойные инерционные петли, все в разных фазах. Я не могу видеть его пальцев, потому что скорость их движения приближается к скорости звука – это эффект щелчка кнутом, пальцы движутся так же, как кончик длинной плети. Эта скорость выше разрешающей способности моих глаз: все режуще кромки, выдвинутые из пальцев, невидимы, как лопасти вращающегося самолетного винта.

Но во всем есть свои минусы, даже в петлевой атаке сверху: ты все равно не сумеешь упасть быстрее, чем позволяет земное притяжение. Поэтому я успеваю сделать рывок в сторону.

Падая на пластик за моей спиной, он вцепляется в покрытие арены с помощью тормозных лезвий, которые выдвигаются из запястий. Он должен остановить вращение, иначе его просто унесет, как бешено вращающееся колесо. Лезвия с хрустом рвут покрытие, это позволяет мне ориентироваться на слух, ведь я еще не развернулся для удара. Я решаю атаковать спиной, но в этот момент моя нога скользит: пластиковая чешуя арены покоробилась и ее сцепляющая способность упала на несколько порядков.

Настоящее боевое покрытие имеет коэффициент трения равный бесконечности: оно постоянно выдвигает микроволоски, направленные под нужным углом, и эти волоски не позволяют скользить. Но при обширных повреждениях правильный угол наклона может теряться. Моя нога скользит, и я теряю равновесие. Мне не остается ничего, кроме обманного сальто назад, но партнер разгадал мой финт. Он атакует крючьями правой руки и полностью срывает мне левую грудную мышцу. Мышца повисает, как грудь старой девы, она полностью отделена от ребер. Теперь на моей левой руке исправно работают лишь разгибатели. Я отвожу ее за спину. Она все еще остается опасным оружием. Кровотечение уже почти прекратилось.

Все крупные сосуды моего тела имеют множество клапанов, которые могут перекрыть просвет в любом месте. Как бы глубоко меня не ранили, я все равно не истеку кровью. Даже если мое сердце перестанет биться, клапаны сосудов смогут самостоятельно проталкивать кровь еще несколько часов. Мое тело надежно настолько, насколько вообще может быть надежно человеческое тело. Но всему есть предел.

Сейчас я был на волосок от поражения. Атака на левую грудную мышцу – одна из самых опасных. Оторванная мышца еще ничего не значит, я могу сражаться и без нее. Атака направлялась на область сердца.

Я вижу короткое телескопическое жало, которое то втягивается, то выдвигается из правого кулака партнера. Это жало, оснащенное обратными стопорящими чешуйками, должно было войти между моих голых ребер. Тогда трехметровая гибкая и очень быстрая стальная змея проникла бы во внутреннее пространство моего тела. Она бы двигалась быстро, как пуля со смещенным центром тяжести и превратила бы в лохмотья большинство моих жизненных органов. Всего пару секунд – и я бы проиграл. Конечно, такая штука не смогла бы меня убить, но, поверьте мне, ощущение не из приятных. Со мной это случалось пару раз, и я не хочу повторения. К счастью звучит гонг.

Перерыв будет длиться две минуты. Арену приводят в порядок на скорую руку, снова включается музыка, и снова та же самая. Полуголая девчонка с упругим задом ходит по кругу, подняв плакатик. Две минуты это слишком мало. Для начала я отключаю боль. Она очень сильна и мешает сосредоточиться. Я сдираю майку и быстро осматриваю повреждение. Ничего, могло быть и хуже. Мышца действительно оторвана от ребер, но продолжает держаться за счет кожаного мешка. Я прикладываю ее на место и прижимаю пальцами по краям. Сейчас главное, чтобы схватились края. Если края схватятся, мышца прирастет на место. Для этого нужно минимум три минуты. У меня остается лишь полторы. В спешке я неправильно прижал верхнюю долю. Если она прирастет так, что вполне возможно, то будет выглядеть слишком уродливо. К тому же, это помешает свободе движений. Придется срезать ее еще раз. Я принимаю мгновенное, хотя и не самое лучшее решение: быстро срываю верхнюю долю, пока она не прилипла окончательно, и устанавливаю ее со всей возможной тщательностью. Здесь не стоит тянуть, мышца уже холодна как мертвое мясо, в ней совсем не осталось крови. Да, медицина не мой конек, я редко когда делаю что-нибудь с первого раза. То есть, редко когда делаю хорошо, особенно редко в спешке. Но, кажется, края прилипли. Я осторожно приоткрываю просвет сосудов, кровавые сгустки пузырятся по границе разрыва, но сильного кровотечения нет. Может быть, обойдется. Собственно, мне нужна всего лишь минута. Еще одна. Звучит гонг и начинается второй раунд.

На самом деле мне ничего не грозит. Партнер не может убить меня: мы с ним едины, и моя смерть означала бы его собственную. Самое больше, что он может сделать, это вывести меня из строя. Поэтому единоборство никогда не бывает справедливым. Время от времени партнеры гибнут. С этим ничего не поделаешь, как и с большинством несправедливостей жизни. Но они созданы так, что станут цепляться за жизнь до последней возможности. Тело моего партнера еще более надежно, чем мое. Но я знаю, как его убить, и он знает, что я это знаю. Поэтому я имитирую атаку на его лицо. Теперь он будет более осторожным.

Единственный способ его убить – это уничтожить центры регенерации. Мои крючья касаются его лица, и на трибунах поднимается вой. Всегда приятно иметь понимающих зрителей. Партнер уходит, отодвигается на максимальную длину шнура. Я всего лишь сорвал ему два клочка кожи на щеках, но мы с ним понимаем, что это значит. В черепе партнера есть несколько пустот, куда вставлены устройства регенерации. Стоит мне повредить эти устройства – и любая серьезная рана или разрыв органа смогут стать смертельными. Сейчас я показал ему, что я собираюсь сделать.

Но на самом деле мне всего лишь нужно выиграть время. Пока что я не могу полноценно работать левой рукой, потому что мышца может оторваться. Сейчас она уже довольно плотно приросла, но я не хочу рисковать. Наша борьба приобретает позиционный характер. Мы кружимся, делая небольшие выпады, обманные движения и довольно сложные прыжки. Сложные, с точки зрения их внутренней сути. Сейчас наш бой больше напоминает игру в шахматы, чем физическую борьбу. Зрители притихли. Большинство из них не понимают, что происходит.

Любой настоящий бой – это борьба с самим собой. Каким бы спортом ты не занимался, да что там спортом, какой бы жизнью ты ни жил, все что ты можешь сделать в этой жизни стоящего – это победить самого себя. Любая другая борьба это всего лишь бледное отражение этой, единственно реальной. Каждая победа над собой это еще одна ступень вверх. А движение вверх это единственный смысл наших жизней. Поэтому и так популярно единоборство. С его появлением люди почти перестали интересоваться всеми другими видами борьбы. Бокс, у-шу, айки-дзюцу, и все, все остальное подобное этому отошло в историю, вместе с каменными топорами, медными наконечниками стрел и кремниевым огнивом.

2.

Я побеждаю лишь в шестом раунде. Побеждаю так, как и планировал с самого начала: ломаю партнеру колено. Мне удалось сразу выбить пять из восьми пластинок, и судья остановил бой. Кость сломана как минимум в двух местах и множество связок порвано. Такую кость, как наша, сломать не просто, но я умею это делать. Наши с партнером колени имеют столько связок, что они словно оплетены паутиной. Сейчас в паутине большая дыра. Конечно, все поправимо, но в данный момент партнер абсолютно небоеспособен. Ему с трудом удается подняться. Теперь, когда бой окончен, я могу подсоединиться со стороны к его части мозга. Я пробую сделать это и сразу же ощущаю боль, такую сильную, что меня начинает тошнить. Отключаем. Вот так, хорошо. Я смотрю в глаза партнера, и он отвечает мне взглядом. Человеческие глаза это идеальный интерфейс. Одним взглядом можно сказать так много, сколько не вместится и в пухлые тома книг. Мы с партнером идеально понимаем друг друга, мы умеем читать взгляды.

– Спасибо, – тихо говорит он, так тихо, что я слышу лишь движение губ. Скорее вижу, чем слышу.

После боя мы направляемся в раздевалку. Партнер опирается на мой локоть, ему тяжело идти.

– Сегодня мне снова предлагали тебя угрохать, – говорю я. – Как всегда.

Я привык общаться с партнером, как с равным, даже тогда, когда он отключен. Этому нас учили еще в самом начале. Это что-то вроде кодекса чести единоборца. Партнер такой же человек, как и ты. Несмотря на то, что на самом деле он биомашина, которая большую часть своего времени проводит во сне.

– Это в третий раз? – уточняет он.

– В четвертый.

– Те же самые люди?

– Да черт их знает. Скорее всего.

– Сколько они давали?

– А тебе какая разница?

– Интересно, сколько я стою.

– Немного, гордиться нечем.

Я вспоминаю человека, который делал мне предложение. Небольшого роста, юркий, скользкий. Тонкий и быстрый, как угорь. Наверняка сам бывший спортсмен. Но не единоборец, потому что своих я хорошо знаю.

Мы заходим в раздевалку, и я помогаю партнеру лечь на скамью. Нога, честно говоря, выглядит страшненько. Но у меня с собой всегда дежурный набор инструментов. Я разрезаю кожу вдоль голени и бедра, вверх и вниз сантиметров на пятнадцать. Партнер издает сдавленный стон. Несмотря на то, что их тела прекрасно поддаются ремонту, партнеры не умеют отключать свою боль. Поэтому схватка для них всегда означает настоящее испытание. Ничего, потерпишь. Две пластинки разбиты, три просто вырваны и болтаются на обрывках связок. Сломанная кость уже успела срастись за те минуты, которые прошли после боя. Я проверяю, кажется, срослась правильно.

Сейчас главное – не перепутать оборванные концы. Несколько связок я соединяю сразу, несколько самых больших. С мелочью так просто не разобраться. Приходится использовать биотестер. Я соединяю наугад несколько волокон и проверяю контакт тестером. Кажется, я угадал. Почему бы и нет? – мне не раз приходилось делать подобные операции.

– Как оно? – спрашиваю я.

– Терпимо, – отвечает он.

– Уже все в порядке. Через пять минут сможешь ходить. Но мне не нравятся твои мениски.

– Ерунда, они всегда были такими.

– Вот это мне и не нравится.

На самом деле он сможет встать даже раньше, чем через пять минут. Честно говоря, я не представляю, как люди могли жить, точнее, существовать до изобретения быстрой регенерации тканей. Когда обыкновенный перелом мог зарастать месяц или больше. Сейчас быстрая регенерация совершенно изменила нашу жизнь. Я имею ввиду жизнь всех людей, а не только мою. Заживление идет так быстро и так качественно, что каждый может без труда удалить себе гланды или аппендикс. А если он, по незнанию, случайно удалит что-нибудь не то, тогда недостающая часть отрастет самостоятельно. И это займет совсем немного времени. Если у вас больная почка, то не мучайтесь, а вырезайте ее. Через час вырастет новая, совершенно здоровая. Мелочь, а приятно. Простота хирургических операций настолько упростила технику трансплантации, что появилась возможность здорово усовершенствовать человеческий организм. Если вам не нравится устройство ваших суставов, возьмите скальпель и измените его. Вы можете резать и клеить ваше тело, как листок бумаги. Конечно, на самом деле никто так не делает. Усовершенствование организма всегда доверяют специалистам. Существуют распространенные удобные схемы, модели человеческих тел, такие же, как модели автомобилей. И так же, как модели автомобилей, они стоят по-разному. Вы можете иметь почти все, если у вас есть достаточно денег.

Сейчас мы можем лишь представлять себе все ужасы медицины прошлого: гофрированные шланги адских машин, вдувающих стерильный воздух в твои беспомощные легкие, капельницы, вонзившие свои хоботки, как громадные голодные клещи, остановившиеся взгляды родственников, глядящих на хирурга, как грешники на господа в день страшного суда, зеленые халаты и хирургические перчатки до локтя, анестезиолог, который вечно в отпуске или на больничном, холодильник, полный пробирок с коричневой кровью.

За моей спиной открывается дверь, и несколько человек входят в раздевалку. Мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, кто они такие. Раздевалка представляет собой довольно просторное помещение без окон, стены изнутри обшиты деревом. Есть три двери, одна ведет в душевую, вторая – в туалет, третья в холл, а там всего метров десять до выхода на улицу. Разумеется, ни в душе, ни в туалете окон тоже нет. Четыре человека за моей спиной остановились у третьей двери, чтобы перекрыть мне выход. Я знаю, что драться здесь бесполезно: мои руки и ноги это ничто, по сравнению с тем оружием, которое есть у них. Но четверо – это слишком много. Это даже странно. В таких случаях обычно приходит парочка тупых быков и сразу же начинает стрелять. Любые другие меры воздействия на единоборца не действуют. Не могут же они, в самом-то деле, отбить мне почки или переломать пальцы? Тогда почему их четверо?

– Я их задержу, – тихо говорит партнер.

– Может быть, это не так серьезно, – предполагаю я.

– Это должно было случиться рано или поздно, правда?

– В паскудное время мы живем, друг, – говорю я и партнер улыбается.

Они не станут его убивать. Во-первых, потому, что это сложно и долго. Во вторых, потому, что в этом нет смысла. Для них он просто говорящая машина.

Я оборачиваюсь и вижу два ствола, направленные мне в лицо. А может быть, это и на самом деле не так серьезно. Ну, припугнут они меня, подумаешь, не в первый же раз и не в последний. Ну, прогонят из города, так я же все равно вернусь. Одним несговорчивым единоборцем больше или меньше, какая разница? Впрочем, с их точки зрения разница есть. Я делаю шаг по диагонали, так, чтобы оказаться одновременно и ближе к ним, и ближе к боковой двери. Партнер сразу же получает возможность для атаки. Один из вошедших поднимает ствол. Понятно. Такая штука выстреливает несколько тысяч вращающихся лезвий. Это вам не примитивная разрывная, или какая там она была, пуля двадцатого века. Эти лезвия сделают из меня фарш.

– Я хочу поговорить, – предлагаю я.

– Все уже сказано.

– А по-моему, еще не сказано ничего.

– Все уже сказано, – монотонно повторяет он.

Восхитительно тупая рожа, о такой поэму можно написать. Жаль, что я не Пушкин. И где только они берутся?

Сказано, так сказано. Того, кто предлагал мне грязный бой, сейчас с ними нет. Эти просто безмозглые боевики. Если по-хорошему, я давлю таких одним пальцем, а потом вытираю палец платком. К сожалению, они ничего не решают и не умеют вести переговоры, по причине скудости словарного запаса. Значит, сейчас слово за мной.

Наши с партнером тела выстреливают одновременно. Иначе как выстрелом это не назовешь. Партнер сбивает с ног двоих боевиков, а я вышибаю дверь в душевую, слегка повредив плечо. Вскарабкиваюсь по трубе и высаживаю пластиковый квадрат потолка. Сейчас я в подсобном помещении, из которого наверняка есть выход на улицу. Здесь полно старых шкафов и они мешают мне двигаться. Сзади слышится выстрел, затем второй. Что-то обжигает мне спину. Попали, все-таки. Тяжело дышать и на губах привкус крови. Прострелили легкое, это уж точно. Этого еще не хватало. Я выбиваю еще одну дверь, которая оказывается фанерной. Теперь меня отделяет от улицы лишь тонкое стекло. Тонкое, но прочное – наружные стекла в таких зданиях пуленепробиваемы. Один из бандитов передо мной. Видимо, он заранее стоял здесь, чтобы в случае чего, преградить мне дорогу к выходу. Но все произошло слишком быстро. Так быстро, что он не успел вытащить пистолет. Я прыгаю на него, вырубаю, переворачиваю и тащу за собой. Несколько пуль попадают в этот живой щит. Ничего, оклемается, сердешный. Надеюсь, ему заплатят за вредность.

Я пока не собираюсь делать ноги. Меня волнует судьба партнера. Наружный вход в раздевалку за углом. Уж точно они не ждут, что я вернусь. Я распахиваю дверь, но раздевалка пуста. Их нет. Партнер на полу, продырявленный как решето. Крови не много. Он пока в сознании.

– Мальчики были очень сердиты? – спрашиваю я.

– Хуже не бывает, – отвечает партнер. – Они тебя убьют.

– За что? – удивляюсь я.

– Я не знаю. Они не те, за кого себя выдают. Ты заметил?

– Ага, похоже. Ладно, выздоравливай. В тебе всего лишь две дюжины дыр. Или три. Такая мелочь, что обойдешься без медицинского вмешательства.

– Я знаю, – отвечает он.

– Тогда пока.

Я переворачиваю его и нащупываю сквозь кожу выключатель, который вмонтирован с левой стороны четвертого шейного позвонка. Одно глубокое нажатие и партнер засыпает. Надеюсь, он проснется здоровым. Так и будет, если только выстрелы не повредили центры регенерации. А вот теперь надо бежать.

Я выскакиваю наружу, сбив по пути пару человек. Любопытные уже начали собираться на звук выстрелов. Разумеется, огнестрельное оружие не запрещено, но его применение расценивается как хулиганство или тяжелое оскорбление. К тому же, следы пуль портят внешний вид стен. Стены способны восстанавливаться самостоятельно, но им потребуется несколько дней, чтобы зарастить повреждения. Кремнеорганика, как известно, растет медленно.

Еще один бандит бросается мне наперерез и всаживает еще несколько пуль в упор. Кажется, снова прострелил легкое. Я на ходу отрываю ему кисть, вместе с пистолетом. Теперь одно из моих легких полностью вырубилось и я не могу быстро бежать. Полный рот крови, приходится выплевывать. Но, для того, чтобы меня убить, нужно очень много пуль.

Автомобиль стартует прямо на меня, но здесь они погорячились: с обеих сторон дороги растут каштаны, и я, конечно же, успеваю спрятаться за ствол. Пока они разворачиваются, я перепрыгиваю через забор и оказываюсь на улице, в двадцати шагах от станции метро «Сабурово». Это довольно помпезное сооружение, как и большинство центральных станций. Дорогу припорошило снегом, и впервые я ощущаю холод. Не помню, какое точно сегодня число, но примерно двадцать пятое ноября. Температура – около нуля, плюс ветер. Я босиком, в легких спортивных трусах и в майке, пробитой пулями и заляпанной кровью. С легкими совсем плохо. Приходится включать дополнительный кислородный генератор, который вмонтирован как раз посредине между моими легкими – это маленький металлический предмет, прилепившийся над самой аркой аорты. Его запаса хватит максимум на два часа. Если я буду бежать, то всего минут на сорок. У меня есть еще один такой же, он вмонтирован в хвосте поджелудочной железы. Я поставил его себе шесть лет назад и с тех пор еще ни разу не использовал.

Время работает против меня. Для того, чтобы добраться домой, мне нужно сделать две пересадки: вначале на центральную линию второго уровня, а затем на местную. Теоретически, я сейчас нахожусь в центре Москвы, но центр этот растянулся примерно километров на восемьдесят: центром считается все, что внутри Аэрокольца. Современная Москва это примерно триста местных линий метро, сорок две центральных плюс множество глубоких, скоростных линий. Сейчас население земли – около ста семидесяти миллиардов. Практически все эти люди живут в городах. Крупнейшие города прошлого века – всего лишь мелкие поселки по сравнению с нашими мегаполисами. Москва, этот исполинский город тянется на несколько сотен километров в каждую сторону, а потом сливается с другими крупными городами. К центру города сходятся четырнадцать радиальных магистралей, каждая из которых разделена на восемьдесят отдельных полос. Магистрали соединяются четырнадцатью кольцами, некоторые из которых еще сохранили исторические названия. Сельских территорий в наше время стало гораздо меньше, чем городских. И большинство из них занято хвойными лесами.

У меня нет денег на билет, поэтому приходится действовать быстро. Я разбиваю переднее стекло роботу-контролеру и выдергиваю все провода, которые успевают захватить мои пальцы. Надо будет заняться плечом, оно продолжает болеть. Пока меня никто не преследует. Возможно, они собирались лишь хорошенько припугнуть меня и заставить убраться из города. Может быть, я и уеду, ведь выступать здесь мне больше уже не дадут. Поживем – увидим. Включается сирена.

Я спускаюсь на платформу и решаю дождаться поезда, несмотря на то, сирена продолжает орать. Еще минута или две – и появится служба охраны метрополитена. Положим, они меня задержат, ну и что же? Я ведь не преступник. Максимум, в чем я виновен, это в повреждении робота.

Несколько человек в черной униформе уже спускаются по лестнице. В этот момент открываются двери подкатившего поезда. Я вхожу, вместе с толпой, которая сразу же маскирует меня. Я уже сталкивался с милицией несколько раз, были мелкие проблемки. Я не хочу, чтобы мне это припомнили.

Я сажусь и сразу же пачкаю кресло кровью. Понятно. Уже давно пора менять заряд в системе регенерации. Слишком большая нагрузка. Дома у меня осталась всего одна полная батарея, я хотел ее поберечь. Но после такого дня, как сегодняшний…

В вагоне включено радио. С тех пор, как поезда стали бесшумными, радио работает постоянно. Идут рекламные передачи вперемешку с новостями. Сейчас передают репортаж об очередном испытании большого антигравитационного генератора. Вчера я видел эту жутко неудобную штуку в новостях. Может быть, это и впрямь техника будущего, но пока что эта громадина едва может сдвинуть с места несколько бетонных блоков. Пройдет еще, наверное, лет сто, пока люди сумеют построить что-нибудь вроде настоящего антигравитационного ранца, надевать его на плечи и летать с ним на природу, за город. Сегодняшнее испытание идет ни капельки не успешней, чем вчерашнее. Антигравитация нам пока не по зубам.

Люди справа и слева от меня встают и пересаживаются. Я бы сделал то же самое на их месте. Наверняка я выгляжу ужасно. Но это меня не очень волнует. Проблема в другом.

Я терпеть не могу ситуаций, которых я не понимаю. То, что произошло сегодня, было нереально, было невозможно. Я не тот человек, на которого нужно охотиться всемером или вдесятером. При всем моем уважении к себе приходится признать, что я слишком мало значу. У меня нет больших денег, у меня нет влиятельных друзей или родственников, я не знаю никаких тайн. Я никому не мешаю. Самое большее, что из меня можно было бы выбить – это нечестный бой. Но никто не станет затевать такую возню, как сегодня, из-за подобной мелочи. Тогда что же случилось? И чего мне ждать? Раз я не понимаю ситуации, я и предположить не могу, что случится дальше. Ехать ли мне домой, или опасаться засады? Что от меня хотели на самом деле? Если меня действительно хотели убрать, то для чего? Кому, в самом деле, я мог помешать? На все эти вопросы нет ответа. Единственное, в чем я уверен – дело не в том, что я не согласился драться по их правилам. Тогда в чем же? В чем?

Я знаю не мало историй, случавшихся с людьми моей профессии. Чаще всего моих коллег принуждали к грязному бою, иногда их пытались использовать как боевиков, в особо сложных случаях. Там, где обычные быки не могли справиться. Но ведь нужно понимать, что такое настоящий единоборец. Это профессионал. Это человек, который с детства приучен бороться с собой и побеждать себя. Побеждать свой страх, свою слабость, свое малодушие, свою жадность. Побеждать боль, какой бы сильной она ни была. Я тренируюсь с пяти лет, я начинал очень давно, но прекрасно помню первые месяцы тренировок. В начале не было никаких физических упражнений, была только тренировка воли. Воля, воля и еще раз воля. Воля может все. Воля важнее силы. Умение подчинить себя себе. В этом, и только в этом, сущность настоящего единоборства. И до сих пор одну тренировку из трех я посвящаю своему внутреннему развитию. Я уверен, что нет такой ценности на земле, за которую можно меня купить, нет такой пытки, которая может меня сломить, нет такой воли, которая может меня принудить. То же самое может сказать о себе любой профессиональный единоборец. На нас бесполезно давить. Нас можно только убить или на время отодвинуть в сторону. Похоже, что кто-то еще этого не понимает.

3.

Пока я раздумываю обо всем этом поезд подъезжает к пересадочной станции «Фрязино». Здесь местная линия заканчивается и мне придется спуститься на внутреннюю линию второго уровня. «Красноармейск – Бекасово». Линии второго уровня идут на разных, и обычно глубоких, горизонтах. Здесь поезда движутся намного быстрее, а остановки случаются реже. Хотя и не так редко, как на настоящих скоростных линиях.

Вниз тянутся десятки эскалаторов, длинных, как гигантские кишки. Кроме того, есть три общих лифта, которые постоянно движутся вниз и вверх. Эти челноки берут несколько сот человек за один раз. В часы пик все перегружено – и лифты, и эскалаторы, но сейчас несколько движущихся лестниц совершенно пусты, и это мне на руку. Я слишком привлекаю внимание своим видом. Конечно, кого только не увидишь в метро. Но такой окровавленный и полуголый бродяга – это уже слишком. Я спокойно добираюсь до первой пересадочной платформы, испугав своим видом разве что полуслепую старуху, которая ехала метрах в двадцати впереди меня.

Здесь людей уже больше, но не так много, как на платформе основной станции. Но все занимаются своим делом и не обращают друг на друга внимания. Здесь можно найти автоматы по продаже чего угодно, и одежды в том числе. Меня интересует недорогая разовая одежда. В автомате можно заказать и отличный костюм, и меховое пальто – сканер визуально проверит точные пропорции вашей фигуры – а потом автомат подберет или изготовит именно то, что будет на вас лучше всего смотреться. Но я не миллионер, чтобы тратить деньги на ненужные вещи, поэтому собираюсь купить что-нибудь одноразовое.

Захожу за угол и нахожу нужный автомат. Он очень удобно стоит – как раз за перегородкой, которая закрывает будочку срочной видеосъемки. Место довольно укромное, но оно уже занято: на скамье целуется парочка. Полная девица обнимает небритого парня крупной комплекции, хихикает и твердит ему о том, какой он смешной. Оба уже приняли на грудь, девушка вообще расплывается, парень держится.

– Гуляй отсюда, – говорит он мне. Интересно, за кого он меня принимает? Вид-то у меня страшный. Не иначе, как за безобидного сумасшедшего. Но это его проблемы, а мне нужно обуться и накинуть что-нибудь на плечи. Поэтому я не обращаю на него внимания. Подхожу к банковскому терминалу и кладу ладонь на шершавый полупрозрачный коричневый пластик. Несколько секунд уходит на сканирование линий моей ладони, после этого на экране загораются строки: деньги на моем счету, список последних двадцати покупок, мои финансовые обязательства, несколько рекламных надписей и еще всякая мелочь.

Деньги в виде бумажек уже дано практически не существуют, хотя теоретически, ими можно расплатиться в любом месте. Несколько мелких монет лежат у меня дома, я их использую как сувениры. Бумажку в двадцать рублей я однажды держал в руках, и я запомнил, что она была приятна на ощупь. Остальные купюры я даже никогда не видел. Они совершенно не нужны в эпоху электронных денег.

Я просматриваю информацию на экране и не нахожу ничего интересного. Вообще говоря, строки на экране – это каменный век. Обычно я, как и большинство людей, пользуюсь HH-интерфейсом, который включается автоматически, но только в том случае, если поблизости нет посторонних. Считается, что каждый человек имеет право хранить в тайне свои финансовые дела, а НН пользуется голосом.

Проведя пальцем по экрану, я выбираю раздел обуви, затем просматриваю список моделей. В этот момент девица заявляет парню, что я мешаю, и вообще, веду себя очень нагло. Парень подходит ко мне сзади, с явным намерением показать, кто здесь главный.

– Не советую тебе, – говорю я, продолжая выбирать модель. Наконец, нахожу дешевые, всего за три пятьдесят. Одноразовая обувь отливается сразу по твоей ноге, на ее изготовление уходит несколько секунд, потому она и стоит так дешево.

Судя по звуку, парень достал нож. Я отчетливо слышу, как щелкнуло лезвие. Нож в наше время перестал быть оружием убийства, хотя по-прежнему может причинить сильную боль. Если тебя пырнут ножом, это не значит, что твой обидчик совершил преступление. Ножевые раны затягиваются за несколько минут. Фемида не будет возиться с такими мелочами. На самом деле в школах несовершеннолетние ребята режут друг друга каждый день. Но в этот раз я начинаю сердиться. В конце-то концов, и у меня есть нервы.

Он берет меня за плечо и разворачивает, притягивая к себе. При этом он рассчитывает наколоть меня на лезвие, как бабочку на иглу. Я аккуратненько перехватываю его руку, ломаю запястье и поворачиваю нож. Он охает и падает на колени. Я хлопаю его по щеке.

– Я же говорил, что не надо. Почему же ты не послушался.

Девица вынимает из сумочки пистолетик. Дамская модель, шестнадцатизарядный, с парализующими пулями.

– Подожди, – говорю я, – я сначала обуюсь. Ноги-то мерзнут.

Опускаю ногу в ящик, который уже услужливо выдвинут внизу, и чувствую приятную теплую мягкость: ступня покрыта полимерным составом, который уже начал высыхать, превращаясь в довольно удобную обувь. В такой обуви нет шнурков или застежек – все равно ее не придется надевать в второй раз.

Девушка стреляет, но я успеваю уклониться. В моей спине есть чувствительные сенсоры движения, работающие примерно так, как у акул, которые способны ощущать движение жертвы, не пользуясь ни зрением, ни обонянием. Парализующая пулька врезается в стену видеобудки, оставляя небольшую вмятину. Я опускаю в ящик вторую ногу, и вот я уже обут. Теперь осталось выбрать пиджак или плащ. Смотрю на свои ноги. Ботиночки выглядят прилично, мне нравится в них все, кроме цвета. Они оранжевые. Какой болван додумался до оранжевых ботинок? Я ставлю ногу на скамью.

– Как тебе? – спрашиваю девушку.

Она начинает хохотать.

– Ну, ты смешной! – говорит она.

Парень поднимается. Он уже вытащил лезвие из своего тела. Но, кажется, одного укола ему мало. Я легонько тыкаю его в челюсть и кладу на скамейку, рядом с сидящей девушкой.

– Слушай, а я знаю, – говорит она. – Ты не человек, ты из этих!

– Человек. Можешь попробовать, – я протягиваю ей руку, и она ее старательно щупает. Кажется, она все равно мне не верит. Андроидов в наше время научились изготавливать настолько качественно, что иногда их путают с людьми. Но кожа их всегда выдает. Человеческую кожу на ощупь ни с чем не спутаешь.

Я беру плащ и набрасываю его себе на плечи. Плащ ярко зеленый, в красное яблоко. Супермолодежный дизайн. Не имею представления, почему автомат выбрал именно эту расцветку. Может быть, он тоже принял меня за чокнутого? Сейчас я похож на канарейку, но выбирать одежду еще раз уже не хочу. Слишком мало остается времени.

– Платок есть? – спрашиваю девушку.

Она роется в сумочке и дает мне платочек. Очень удобная штука, с автоматическим растворением загрязнений. Таким можно протереть все тело, и станешь чистым, как будто только что из-под душа. Он убирает любые загрязнения кожи, растворяет их и переводит их в форму, удобную для утилизации. Я тщательно протираю лицо, обращая особенное внимание на губы: на них запеклась кровь. Привкус крови все еще ощущается во рту. Я сплевываю на пол очередной кровавый сгусток. Когда же, в конце концов, это прекратится? Представляю, в каком состоянии сейчас мое легкое, если его не может вытащить даже хорошая батарея. А батареи я всегда ставлю хорошие. Не отличные, а просто хорошие, на отличные никогда не хватает денег.

Одевшись, я выхожу на платформу и ожидаю лифт. Он подходит через минуту. Вхожу в просторную комнату без передней стены; вместе со мной сразу входит еще человек сто или больше. Стена опускается, и лифт начинает свое плавное движение вниз. На самом деле здесь не так уж много народу. Вот пересаживаться на центральных станциях, на тех, что на территории исторического центра, действительно тяжело. Я практически никогда не выхожу там. Все платформы плотно заполнены народом, люди стоят плечом к плечу, не протиснешься. Много людей. Слишком много людей. Пользоваться наземным транспортом тем более нереально. В городе никто не ведет свои машины сам, просто сидя за рулем, как в старые добрые времена. Я думаю, что автомобилей в городе не меньше чем людей. Поэтому общим движением управляет десяток стационарных спутников. Все машины движутся согласованно, как солдатики, на каком-нибудь древнем параде. Это жутко неудобно, если собираешься поехать куда-нибудь по своим личным делам. Пока что выручает метро, хотя многие линии тоже предельно перегружены.

Лифт останавливается, и я выхожу. Сейчас я на глубине километров пять или шесть, что, на самом деле немного для скоростного метро. Многие линии расположены гораздо глубже. Теперь мне остается пройти несколько длинных изогнутых коридоров, потом спуститься по лестнице, потом еще один коридор после расширителя – и я на нужной платформе. Я спешу, но меня останавливают крики. Кричат несколько женщин. Кричат так, будто увидели мышь.

Я подхожу к ним и вижу странное существо размером со среднюю собаку. С первого взгляда видно, то это робот, но выглядит он очень странно. В нем странно все, начиная с расцветки. И заканчивая огромными челюстями, больше напоминающими рога большого жука. Возможно, что эта штука опасна. Я делаю шаг, пытаясь приблизиться к нему, но монстрик выстреливает в меня голубоватым электрическим разрядом. Я едва успеваю увернуться. Женщины начинают орать с удвоенной силой. Их пятеро, но двое сразу же удаляются. Трое оставшихся, кажется, имеют более крепкие нервы.

– Мне надо пройти туда, – говорит одна из них, – а это перегораживает мне дорогу. Вы знаете, что это?

Она спрашивает меня.

– Точно не знаю, но догадываюсь.

Робот на самом деле опасен. Существа вроде этого время от времени появляются в глубоких подземных коридорах. Я не знаю, откуда они берутся. Возможно, кто-нибудь изготавливает их для развлечения, так, как в свое время бессовестные программисты изготавливали программные вирусы. Сейчас, когда все вирусы давно повывелись, кто-то создает вот таких роботов. Каждый год несколько десяток человек погибает в их лапах и клешнях. Но что такое десяток человек для огромного города? Эти микротрагедии никого не интересуют.

– Я знаю, они выводятся сами, – говорит одна из женщин. – Я слышала, что они могут откладывать яйца. Они живут в тоннелях и питаются электричеством от поездов. Мне золовка рассказывала, она работает в институте.

– Правда? – вяло откликаюсь я.

– А ты сомневаешься? Их в тоннелях миллионы. Это электронные тараканы. Их в институте специально изучали.

Вот это уже полная ерунда. Электронные тараканы. Которые миллионами живут в тоннелях метро. Не понимаю, как можно верить в подобную чепуха. Но, чем бы ни было это существо, его нужно обезвредить. Я захожу сбоку, но оно поворачивает ко мне то, что условно можно назвать головой. Одна из женщин кажется мне более разумной, чем другие. Я машу ей рукой.

– Отвлеки его!

Она понимает, и начинает размахивать сумочкой, благоразумно не приближаясь к жуку. Существо медленно разворачивает к ней свои челюсти. Оно движется подобно тяжелобольному. Мне даже жаль его убивать. Но это машина, это всего лишь машина.

Я делю быстрый выпад, и разрываю ему несколько шлангов, в том месте, где у живых существ находится горло. Это должно сработать.

И это срабатывает. Существо заваливается на бок и начинает кричать. В этом крике настоящая, почти человеческая боль, такая боль, что, кажется, волосы становятся дыбом. Оно кричит и кричит. Оно умирает. Женщина напротив меня зажала уши ладонями. Это невыносимо. Я подхожу ближе, и пытаюсь его добить. Вначале ничего не получается. Наконец, плач становится тише. Это уже больше похоже на стон. Оно лежит на боку и дергается, перебирая лапами. Из него сочится какая-то жидкость. Челюсти-клешни то открываются, то закрываются, но это движение становится все медленнее и медленнее. И вот оно затихает, испустив последний вздох.

Одна из женщин обходит его по кругу, не приближаясь.

– Смотрите, – говорит она. – Я же вам рассказывала, что оно откладывает яйца. Посмотрите, вот там, у него на животе!

Я смотрю и вижу небольшие выпуклости, которые при определенном усилии воображения можно было бы принять за яйца или икру.

– Робот не может вылупиться из яйца, – возражаю я. – Потому что железо не может расти.

– А он ведь не железный!

Я не вступаю с нею в спор и просто ухожу. Уверенных людей переубедить невозможно. Вера не совместима с мыслью и не понимает доказательств. Она так устроена, что поддерживает сама себя. Но крик этого животного, кем бы оно ни было, до сих пор звучит в моих ушах. Это уж слишком. Я никогда не слышал, чтобы кто-то кричал так.

Одна из женщин нагоняет меня. Та, которая отвлекала жука сумочкой.

– Вы думаете, что оно выползло сюда, чтобы отложить яйца? – спрашивает она.

– Я ничего такого не думаю. Возможно, что это новый вариант терроризма. Мягкая форма. Бомбы ведь давно не взрывают, нужно же им чем-нибудь заниматься?

– Но ведь берутся же они откуда-то!

– Мне не хотелось его убивать, – говорю я.

– Господи! – ужасается она, взглянув на мою майку, покоробившуюся от засохшей крови. – Оно вас укусило!

– Нет, просто встретил хулиганов. Ничего страшного.

– Все божьи твари имеют право на жизнь, – говорит она, – но ведь эта тварь была создана не Богом. Я не знаю, имели ли мы право.

Она роется в сумочке и достает оттуда какую-то брошюрку. Десять страничек о Божьей милости, или что-то вроде этого. Мы выходим на последнюю пересадочную платформу. Она велика – противоположный край теряется вдалеке. На платформе стоит веселый шум тысяч голосов.

– До свидания, – говорит она и протягивает мне руку. – Приятно было познакомиться.

– Но мы даже не познакомились, – возражаю я. – Я не знаю вашего имени.

– А какая разница? Имя все равно забудется. А книжечку возьмите.

Я смотрю на глянцевую обложку, по которой пробегают буквы какой-то молитвы. Они движутся по диагонали.

– Вы уверены, что Бог существует? – спрашиваю я.

– Конечно. Он дает нам неопровержимые доказательства.

– До свидания, – говорю я, хотя никакого свидания не предвидится. Я потерял к ней всякий интерес после ее последней фразы. На самом деле Бог не обязан давать никому никаких доказательств. Через минуту я выбрасываю брошюрку в урну, и та чавкает, переваривая ее.

4.

Я живу в довольно живописном, и совсем не шумном спальном районе, на самой границе центра. Район называется Апрелевким жилмассивом. Дома здесь совсем невысокие, есть несколько по сорок этажей, большая половина из которых отрицательны, то есть, находятся под землей. Остальные тридцатиэтажники, минут двадцать – плюс десять, то есть, над землей торчат лишь уютные белые коробочки по десять этажей. Верхние и нижние этажи имеют разные лифты, разные входы и разные системы снабжения. На самом деле, это два дома в одном. Из окон моего дома видна река Десна, значительно расширенная в последнее время и небольшой Бурцевский парк со старой церковью. В реке водятся сазаны и форель, может быть, это и не настоящие сазаны и форель, но, тем не менее, рыбаки сидят на обоих берегах и днем и ночью. Справа, за парком, виден большой купол пересадочной станции, который светится по ночам. Это станция Голицинская, последняя наземная станция Можайской скоростной дороги. Подходя к центральным районам, скоростная дорога ныряет под землю, чтобы вновь подняться на поверхность лишь в девяноста километрах от этого места на северо-восток. До светящегося купола отсюда примерно двенадцать километров, но он так велик, что кажется, будто он совсем рядом.

Я обосновался не высоко, всего лишь на седьмом этаже, поэтому иногда вхожу через окно. Особенно, если не хочу, чтобы меня кто-то встретил. Когти позволяют мне взбираться по любой вертикальной поверхности быстрее и легче, чем кошка взбирается по стволу. Даже если поверхность будет зеркальной, я поднимусь по ней с помощью присосок. Мне нужно не больше минуты, чтобы подобраться к своему окну. Я устраиваюсь у форточки и прислушиваюсь. Ультразвуковые, тепловые и прочие сенсоры позволяют мне точно определить, что в квартире посторонних нет. Ночная прохлада освежает меня, и наконец-то становится легче дышать. Термометр, прикрученный на оконную раму, сейчас прямо перед моими глазами. Он показывает минус четыре. Зеленоватая шкала мягко светится в темноте. Плащ и одноразовые ботинки я оставил внизу. Они мне больше не понадобятся.

Открыв окно, я проникаю внутрь. Теперь самое время заняться своим здоровьем. Хотя, нет. Стоит проверить, нет ли кого на лестнице. Я выхожу, прислушиваюсь, и потом спускаюсь до самого низа. Никого, кроме трех несовершеннолетних уродиков, которые пытаются насиловать девчонку. Все четверо мне неизвестны. Я предупреждаю их, чтобы прекратили безобразие, но они не слушают. Неученые пока. Я предупреждаю еще раз, но они начинают неумеренно хамить. Меня уже в который раз поражает глупость подрастающего поколения. Может быть, я старею? Все-таки кажется, что молодежь становится глупее с каждым годом. Я таким не был. Отбираю два ножа и пистолет, применяю, в педагогических целях, легкое болевое воздействие. Помогает, но слабо. Рассердившись, я прижимаю им определенный нерв на пояснице, и одному, и второму. Второй пытается сбежать, но, конечно, не успевает. Теперь в ближайшие два месяца девочки им не понадобятся. Пусть успокоятся и займутся своим здоровьем. Выталкиваю их на улицу и запираю наружную дверь. Девчонка выглядит неважно. Очень бледная и не держится на ногах. Похоже, что ребята ее старательно били. Это обычное дело: вначале зажимают рот, потом бьют до потери сознания, а когда жертва перестает дергаться, насилуют ее в таком состоянии. Все происходит тихо и прилично, если так можно выразиться. Никаких лишних криков. В школах так насилуют каждую вторую. Потом ведь, после того, как батарея восстановит повреждения, никто ничего не докажет. Конечно, ребята повредили что-то у нее внутри. Приглашаю ее к себе, чтобы подремонтировать. Ей достаточно всего лишь полежать минут двадцать. Придет в себя и будет как новенькая.

– Где живешь? – спрашиваю.

– Нигде.

– Ясно. Не хочешь отвечать, не надо.

Для начала я проверяю ее регенерационные батареи. Почти полные, а это самое главное. Минут через двадцать на самом деле будет здорова. Скорее всего, у нее разрыв кишечника, если она имеет кишечник. Ну, и всякая другая мелочь. Не могу сказать точно, потому что я не знаю ее внутреннего дизайна. Отправляю ее в ванную комнату и там запираю. Умоется и полежит на кушетке. Мне посторонние не нужны.

Я включаю свет в операционной. Это небольшая комната с зеркалами. Зеркала нужны потому, что чаще всего мне приходится оперировать на самом себе. Это не так уж просто, как может показаться, и не только потому, что в зеркале лево превращается в право (давно уже пора раскошелиться на электронные зеркала, с прямым отражением). Это сложно потому, что, оперируя на некоторых внутренних органах, можно на время отключиться, тогда могут произойти всякие неприятности. Но я ведь знаю, что делаю.

Для начала я сдираю майку, покоробившуюся от засохшей крови, и считаю дырки, уже затянувшиеся мягкой розовой плотью, которая пока что выглядит очень нездорово. А ведь умеют стрелять, подлецы. Прострелили в семи местах. Пять из семи ранений – в правую половину грудной клетки. Представляю, в каком сейчас состоянии легкое. Одно ранение в горло, одно в плечо. Последние два уже затянулись сами собою до такой степени, что о них можно забыть. Вот на них и ушел основной заряд батареи.

Прежде, чем заняться легким, нужно сменить батарею. Старая практически пуста. Я не менял ее уже четыре месяца. На самом деле, при моей профессии, это непростительная небрежность. Такая батарея, как у меня, на семь гигатом, считается очень хорошей. Людям, живущим нормально, такой бы хватило на десятилетия, если не на всю жизнь. Конечно, есть и намного более мощные батареи, но их ставят себе только богатые пижоны, совсем не для дела, а только из хвастовства. Хорошие батареи прилично стоят; чтобы купить еще одну семигигатомную, мне едва хватит гонорара за сегодняшний бой. Значит, я снова окажусь на мели.

Итак, первым делом нужно сменить батарею, решаю я. Далеко не лучший вариант действий. Если я сразу займусь своим легким, заряда может просто не хватить операцию. Тогда я останусь без легкого, с развороченной грудной клеткой, и с телом, неспособным восстановиться. Это верная смерть. Но, если я выну батарею сейчас, то заживление моих внутренних повреждений сразу же прекратится. Если я потеряю сознание в этот момент, то, скорее всего, автоматически окажусь на том свете. Лучшим вариантом было бы найти помощника, чтоб подстраховал, но времени в обрез. Мне практически нечем дышать, поэтому приходится страшно спешить. Решено: вначале батарея, а потом займемся легкими. Работенка не из легких, особенно при сильном кислородном голодании. Мой последний источник кислорода (тот, что в поджелудочной) уже включен, но работает с половинной нагрузкой; в таком режиме его хватит еще на полтора часа. Недостаток кислорода замедлит заживление, но с этим я уж ничего не поделаю. Начнем со щеки. Я быстрым движением разрезаю левую щеку от глаза до уха, потом срезаю мягкие ткани, так, что они отвисают вниз, и обнажаю лицевую стенку гайморовой пазухи. Тонкая розовая костяная пластинка. Свеженькая, как под топором мясника. Я поддеваю ее толстой иглой и нажимаю. Игла гнется. Черт! Эта кость каждый раз прирастает крепче, чем нужно. Ничего не могут сделать качественно. Что не купи, сплошная халтура. Я беру из ящика с инструментами кухонный нож и вставляю его концом в щель между костями. Ну наконец-то! Пластинка отодвигается. Она у меня съемная, как и у большинства современных людей. Пустота гайморовой пазухи – идеальное место для размещения регенерационной батареи. Поэтому чаще всего батарею располагают именно здесь. Хотя могут вставить и куда угодно, почему бы и нет?

Сняв пластинку полностью, я вытаскиваю батарею. Это самый опасный момент операции. Батарею отключена, и это значит, что я беззащитен перед инфекцией. Я сразу же чувствую себя хуже, но не из-за инфекции, а потому что совершенно прекратилась работа легких, которая до сих пор едва-едва поддерживалась батареей. Смену батарей рекомендуют производить лишь при полностью здоровом организме, но у меня ведь особый случай. Когда-нибудь эти особые случаи меня угробят. Я задумываюсь о том, что весь гигантский прогресс человеческой мысли за последний, скажем, миллион лет пошел коту под хвост, если мы не способны обеспечить себе даже элементарную ежедневную безопасность. Раньше нас имели на ужин саблезубые тигры, потом нас резали всякие разбойные варвары, теперь нас убивают бандиты и автокатастрофы. Ну и плюс другая приятная мелочь, о которой не стоит вспоминать.

Оказывается, я уже несколько минут сижу, упершись лбом в зеркало. Мозг полон разноцветной чуши. Жутким усилием воли я заставляю себя сосредоточиться и вставляю все-таки батарею. Она слегка пощипывает, прирастая на новое место. Еще несколько дней она будет давить, потому что все батареи выпускают одинаковыми, а форма гайморовой пазухи у всех разная. У меня, например, снизу две высоких бороздки, и еще бугорок – слишком длинный корень верхнего зуба.

Только сейчас мне приходит в голову, что можно было бы попросить помощи у той девчонки, которая заперта в ванной комнате. Все-таки, она должна быть мне благодарна. Могла бы вставить батарею мне в щеку, это лишь немногим сложнее, чем вставлять ее в пульт видеоплейера. Хорошая мысля приходит опосля, по отношению ко мне это справедливо на девяносто процентов. Ладно. Теперь вставляем пластинку на место. Батарея уже делает свое дело, она так хорошо работает, что даже нагрелась. Кость сразу прилипает. Прилипает так, что в следующий раз хоть молотком выбивай. Еще две минуты уходит на ремонт щеки. Остается небольшой шрам, от которого через час не и следа не будет.

Теперь пора заняться настоящим делом.

Я беру скальпель и делаю разрез сверху вниз вдоль грудины. Затем заворачиваю вдоль четырнадцатого ребра. Не знаю, сколько ребер было у натуральных людей, у меня их по двадцать четыре с каждой стороны. Так гораздо удобнее. Чтобы вскрыть грудную клетку, мне не нужна циркулярная пила: каждое из моих ребер имеет по три или четыре сустава с хорошей подвижностью, можно просто резать по суставным хрящам. Что я и делаю. Пекторалис Минор рефлекторно сокращаются, четыре ребра оттопыриваются кверху, и вот у меня в груди уже приличная дыра, в которую можно легко всунуть руку. Я не беспокоюсь об обезболивании, хотя время от времени некоторые нервы все же пропускают ослабленный болевой сигнал. Это неприятно, но вполне терпимо. Я не беспокоюсь о всякой септике и антисептике (или как там это называлось в классической медицине), это меня не волнует, потому что моя батарея не позволит проникнуть в рану ни единому микробу. Сейчас мой иммунитет равен бесконечности. Я поворачиваю осветитель и смотрю на свое легкое. От него ничего не осталось. Эти клочки больше похожи на рваные тряпки, чем на работоспособную живую ткань. Его придется удалить. В принципе, я еще мог бы оставить примерно треть верхней доли, но это ни к чему. Я буду заменять легкое полностью.

Это нужно было сделать уже давно. С правым легким у меня всегда были проблемы. Оно глючило у меня с самого детства. Да и доставалось ему частенько. Как ни странно, я его еще ни разу не менял. Собственно говоря, это единственный крупный орган, который сохранился у меня от самого рождения. Все остальное модернизировалось, заменялось чем-то или вставлялось заново. Правое же легкое мне рвали раз шесть, не меньше, и каждый раз оно неправильно срасталось. Врачи говорят, что в нем есть скрытый генетический дефект. И все-таки, мне жалко его выбрасывать. Может быть потому, что оно свое, настоящее? Я не знаю. В любом случае ничего не поделаешь. Я вытаскиваю в дыру упругие розовые клочки и отрезаю все по самую трахею. Резать неудобно, потому что не видно, что делаешь, приходится работать на ощупь. Упругая ткань сопротивляется ножу. Поток крови я перекрыл заранее. Давление в аорте выше нормального, излишек крови разливается по всему телу, и моя кожа краснеет. Я выгляжу так, как будто только что вышел из бани. Вот, отрезано. Выбрасываю теплую ненужную массу в таз, она падает, издавая чавкающий звук. Довольно странное ощущение, наверное, я никогда к нему не привыкну. Я имею ввиду не только пустоту в груди. Легкие не рассчитаны на то, чтобы к ним прикасались руками, а трахеи и бронхи не рассчитаны на то, чтобы их тянули изнутри. Несмотря на все достижения медицины, наш организм еще слишком несовершенен.

Левое легкое пока не может работать, из-за разрыва диафрагмы. Разрыв идет во всю ширину, он, конечно же, срастется без проблем, если только правильно сопоставить края. Я пытаюсь прощупать конфигурацию дыры и нахожу несколько свободно свисающих лепестков. На их краях уже появились заметные утолщения: диафрагма пытается срастись без моей помощи, и делает это неправильно. Здесь нельзя ждать, потому что можно получить неработоспособный орган, сплошь состоящий из складок и рубцов. К счастью, края слипаются легко, ремонт диафрагмы занимает у меня всего минут пять или семь. Трудно поверить, что в старые времена починить человека было практически невозможно. Вы могли без проблем отремонтировать автомобиль, компьютер или велосипед, но поломка собственного организма оказывалась для вас фатальной. Это же нонсенс, иначе не назовешь.

Я заменяю выброшенное легкое амбилангом, у меня есть в запаснике парочка неплохих и надежных моделей. Амбиланг на самом деле ничуть не хуже обыкновенного биологического легкого, не требует особого обслуживания (лишь меняй баллончик со смазкой раз в полтора года, во и все), зато он позволяет одинаково легко дышать как в атмосфере, так и под водой. Он имеет еще одно преимущество перед обыкновенным легким: не так чувствителен к перемене давления. Он будет прекрасно работать и на сорокакилометровой высоте, где обычное легкое совершенно непригодно. А максимальное расчетное давление для него – около ста двадцати атмосфер. Теперь я без проблем смогу накачивать колеса своего автомобиля. Не только без проблем, но и безо всякого насоса, как вы понимаете – просто возьму трубочку в рот.

Вставив амбиланг, и прогнав все тесты на работоспособность, я ставлю ребра на место. Надо спешить. Пока в моей груди дыра, ни здоровое легкое, ни амбиланг работать не могут. Запас кислорода на исходе. Каждое из ребер приходится прижимать в отдельности, и ждать, пока прилипнет хрящ. Это не так быстро, но и не сложно. Как только последнее ребро оказывается на месте, я делаю первый вдох. Отличное ощущение. Вся система работает как часы. Еще несколько глубоких вдохов – и я в порядке. А ведь сегодня я, и в самом деле, был на волосок. Не будем уточнять, на волосок от чего. На самом деле никто этого не знает. В моем организме есть еще несколько дополнительных, аварийных, систем защиты, которые включаются без всякого моего вмешательства. Я даже не знаю, как они устроены. Просто в свое время я их купил, и теперь не жалею.

Я встаю, делаю несколько простых упражнений, чтобы проверить, как работает двигательная система. Потом выбрасываю все то, что осталось после операции. И, наконец, вспоминаю о девочке, которая остается запертой уже почти час. Что-то слишком тихо она себя ведет. Я бы на ее месте уже давно колотил в дверь.

Так. Ничего хорошего это не означает. Вначале я легонько стучу в дверь, потом стучу сильнее. Потом зову ее. Я могу войти и так, но вдруг она раздета? Я не хочу, чтобы меня обвиняли во всяких гадостях. Она ведь вполне может оказаться несовершеннолетней. Как я и ожидал, никто не отвечает. Сбежать она не могла. Покончить с собой? – вряд ли. Принять ударную дозу наркотика? Я открываю дверь.

Она лежит на полу. Видимо, упала с диванчика и пыталась ползти к двери. Глаза закатились, кожа неприятного синеватого оттенка. Дыхание незаметно. Я поднимаю ее и пытаюсь нащупать пульс. Пульса нет, а если есть, то слишком слабый. Руки, ноги и лицо – до сих пор в синяках. У меня возникает страшная догадка. Я бросаюсь в комнату и хватаю регенометр. Господи, ее батареи совершенно пусты. Как же это может быть? Еще час назад они были наполнены на восемьдесят восемь процентов. Прокачиваю дополнительный тест. Конечно. Так и есть. Ее батареи имели слишком малую емкость, чтобы справится с крупными внутренними повреждениями. Всего по пятьдесят мегатом каждая. На таких батареях можно надеяться только срастить переломы костей, избавиться от небольших ожогов, или вырезать себе аппендикс. Я не понимаю людей, которые покупают и вставляют себе подобную ерунду. Она что, была нищая?

Я уже думаю о ней в прошедшем времени, и это плохой знак. Если она умрет, то что делать мне? Что делать мне, если у меня в квартире умрет избитая и изнасилованная несовершеннолетняя девчонка? И никаких свидетелей. Попробуй потом докажи, что это сделал не я. Не знаю, стоит ли мне в этом случае сразу же хвататься за телефон и сообщать обо всем. Не уверен, что я так поступлю. Я ведь знаю методы работы этих мальчиков. А если избавиться от трупа? Как?

Я еще раз пытаюсь нащупать пульс. Будем надеяться, что она еще жива. Кожа теплая, во всяком случае.

Проблема еще и в том, что в доме не осталось ни одной запасной батареи. Нет даже самой маленькой. Я ведь никогда не покупал их про запас – и сколько раз проклинал себя за это. А без батареи она не выживет. И дернул же меня черт вмешаться. Что за бред лезет в голову – не вмешаться я не мог. Так, стоп, попробуем сосредоточиться. Какие остаются варианты? Купить новую батарею я никак не успею. Деньги? – деньги есть. Гонорар за сегодняшний бой уже переведен на мой счет. Но сейчас ночь, пока я доберусь до дежурной станции, заполню бумаги, куплю батарею и вернусь обратно, спасать уже будет некого.

В этот момент звонит телефон. Только этого еще не хватало. Я не жду ничего хорошего от поздних звонков.

5.

В нашей жизни есть одна, очень серьезная проблема, совершенно незнакомая древним. Ее пытаются замалчивать, обходить, делать вид, что она не существует. Но каждый, кто столкнулся с ней, не скажет, что я преувеличиваю. Я говорю, что это одна из самых серьезных проблем нашего времени. Проблема в том, что пытки не оставляют никаких следов. Как бы над тобой ни издевались, ты не сможешь этого доказать впоследствии. Мы стали беззащитными, потому что не можем доказать факт насилия. Мы стали бесправными, потому что невозможно проверить, нарушались ли наши права. Мы стали очень жестокими, просто потому, что девяносто девять процентов самых страшных жестокостей прекрасно сходит с рук. Один процент я оставляю на пытки со смертельным исходом. Мы причиняем друг другу слишком много боли, не в переносном смысле (так употребляли это слово еще в прошлом веке, подразумевая душевные страдания), а в самом прямом; я имею ввиду настоящую физическую боль. Кто бы мог подумать, что так получится?

Я помню кадры шестидесяти– или семидесятилетней давности, как искренне радовались те люди прогрессу медицины, какими радужными были прогнозы! И ни кто не ждал той тьмы, что окружает нас сейчас. Если раньше дети разбивали друг другу носы, то теперь отрезают пальцы. Если раньше мы вежливо (или не очень) напоминали должнику о взятой сумме, то теперь мы просто расстреливаем его из пистолета, а потом, пока он не пришел в себя, режем из него кожаные ремни. Ни одна девочка не доживает до замужества без того, чтобы ее не изнасиловали несколько раз. И даже не это самое страшное. Вы, конечно, поняли, о чем я говорю.

Я говорю о тех людях, которые… Вы знаете, в древности существовало поверье, что всевозможные силовые структуры, как бы они не назывались, защищают наши права. Смешно, правда? Было даже такое название: «Правоохранительные органы». Теперь их называют проще: полиция, милиция и охрана. Раньше их было больше, теперь осталось только три. Большинство людей, те, которые не читали исторических книг, даже не знают таких слов, как, например, «прокуратура» или «суд». Да и для меня, честно говоря, суд не слишком-то отличается от народного вече. Собираются люди, что-то говорят и что-то решают. Это было забавно, не спорю, но очень не точно. Слишком большой субъективный элемент. Сейчас приговоры выносятся мгновенно и предельно справедливо. Эти приговоры очень точны, например, срок тюремного заключения отмеряется с точностью до дней, часов и минут. Фемида больше не ошибается. Потому что Фемида – это уже не символ и не божество с весами или завязанными глазами (сомневаюсь, что она так выглядела, но что-то подобное мне помнится из детства).

Фемида это громадная компьютерная система, которая хранит в памяти все преступления за последние сто двадцать лет. Даже если сто лет назад маленький ребенок разбил камнем стекло, Фемида об этом знает и помнит все подробности и обстоятельства дела. От Фемиды невозможно укрыться, потому что, анализируя миллиарды случаев, она заранее знает, куда мы пойдем, что с собой возьмем, и что собираемся делать. Большинство серьезных преступлений она просто предотвращает. Например, намеренное убийство в наше время просто невозможно: Фемида остановит вас заранее. Остается лишь убийство по неосторожности или в состоянии аффекта. Те ребята, которые стреляли в меня сегодня, не собирались меня убивать, хотя могли это сделать чисто случайно. Не зря ведь они стреляли мне в грудь, а не в голову. Как только Фемида появилась, развернулась, и стала функционировать в полную силу, сразу сошел на нет терроризм, этот бич прошлого века. Терроризм бушевал, как чума, от него негде было укрыться. В большой ты стране живешь или в маленькой, в большом городе или в захолустном горном селении, в любой момент могли появиться люди, желающие тебя убить. Совершенно незнакомые тебе люди, действующие эффективно и слажено, как единая чудовищная машина зла. От терроризма не было спасения, даже в перспективе. Землю захлестнула одна огромная всепланетная вендетта. И вдруг появилась Фемида и снова сделала жизнь относительно безопасной. Говорят, что каждый век имеет свое средневековье. Сотни миллионов людей были уничтожены в двадцатом, миллиарды – в двадцать первом, а каким будет средневековье следующего века, пока никто не знает.

Фемида, насколько я помню, возникала постепенно, вначале, как компьютерная система, которая помогала следователям анализировать улики, а судьям и присяжным – их взвешивать и оценивать. С каждым годом она делала это все лучше и лучше, и, наконец, грубый человеческий труд в этой области оказался не нужен. Человек лишь портил дело. Электронный Шерлок Холмс работал гораздо лучше. Следователи, судьи и присяжные постепенно растворились в истории. Теперь вынесение приговора занимает максимум несколько секунд. Преступника берут на месте преступления и сразу же везут в то исправительное заведение, которое уже указала Фемида. Там он и отбывает свои годы дни и часы срока.

Поначалу, с появлением Фемиды, жизнь стала намного спокойнее. Прямое воровство, грабежи и разбои просто исчезли. От Фемиды с самого начала невозможно было скрыться, даже в таких колоссальных городах, какие мы сейчас имеем. Ведь каждый человек имеет маленький компьютерный чип, вшитый под лобную кость, этот чип заменяет любые личные документы, фиксирует местонахождение, запоминает финансовые операции, все личные и персональные контакты, ежедневно определяет уровень благонадежности, фиксирует отклоняющиеся поступки и напоминает, где мы забыли наши вещи. Огромная и точная память Фемиды позволяет хранить и обрабатывать всю эту информацию. Чип вставляется уже через несколько минут после рождения. Это единственная часть нашего тела, которая не подлежит ремонту.

Громадный успех Фемиды вдохновил людей на создание новых всепланетных сверх-сетей. Сейчас их уже больше десятка, и каждая из них идеально обслуживает одну из сфер нашей жизни. Например, банковская система, объединенная с системой маркетинга, делает любую покупку такой удобной и выгодной, какой она просто не могла быть никогда раньше. Для каждого продавца на планете она подбирает идеального покупателя, и наоборот. С каждой из сверх-систем любой человек может свободно общаться в любой момент своей жизни. Для этого служит удобный НН– интерфейс (первые две буквы означают Human-to-Human). Когда мы пользуемся НН, компьютерная система предстает перед нами в виде человека, или хотя бы человеческого лица. Она нормально общается с нами, отвечает на все наши вопросы и даже пытается подстроиться под наши нужды и потребности. Система говорит так, как будто она общается с нами и только с нами. На самом деле она может разговаривать одновременно с миллионом человек. Однако многим людям элементарно льстит такое внимание гигантской всепланетной системы, и они используют НН когда надо и когда не надо.

Мой чип обязательно расскажет, что не я мучил этого ребенка. Но он ведь не может фиксировать мои мысли. Никто не знает, зачем я привел ее в свой дом и почему не оказал помощь вовремя. Если она умрет, мои действия можно расценивать, как непреднамеренное убийство. Я ведь просто запер ее и оставил умирать. В конце концов, все выяснится, но вначале я попаду в лапы полиции или милиции. А вот это и врагу не пожелаешь.

Первая из этих организаций больше ориентирована на бытовую преступность, а вторая – занимается экономической. Только не подумайте, ради Бога, что они с преступностью борются. Возможно, что так обстояло дело сто лет назад, да и то я в этом сомневаюсь. Сегодня с преступностью не борется никто. Сегодня ее организуют, изучают, ограничивают и пытаются использовать в полезных целях. Сегодня разрешено все, что прямо не запрещено Фемидой. Что запрещено – то невозможно. А разрешает она, на самом деле, очень многое, предоставляя нам слишком много свободы. Полиция, милиция и охрана, все эти три организации на связаны никаким законами, потому что законов просто нет. Поэтому они делают с тобой все, что хотят. А хотят они обычно такие вещи, какие тебе очень не нравятся.

Мне некогда болтать по телефону, поэтому я не беру трубку. После десятка звонков телефон успокаивается. Я тащу тело девочки в операционную и бросаю на стол. Церемонится некогда. Все может решиться за несколько секунд. Выковыриваю ей кусок кости и подключаю к своей батарее. К счастью, у меня есть подходящий шнур. Моя начинает сильно нагреваться – она не рассчитывалась на такую нагрузку. Сейчас моя батарея вытягивает одновременно два тела. К счастью, мое уже почти восстановилось. Проходит несколько минут, и девушка открывает глаза. Соединительный провод короткий, поэтому мы сидим совсем близко, лицом друг к другу. В ее влажных глазах я не вижу ни удивления, ни испуга, ни любопытства. Она совершенно спокойна, как домохозяйка, которая печет блин. Очень странно, но она мне не кажется сейчас такой молодой, как показалась вначале. Когда я притащил ее, полуживую, в свою квартиру, я был уверен, что ей лет пятнадцать или шестнадцать, не больше. Сейчас ей уж точно не меньше восемнадцати.

– Ты так и не скажешь мне свое имя? – спрашиваю я.

– У меня нет имени, – отвечает она.

Изменился даже ее голос, стал глубже, мягче и как-то женственнее. Может быть, дело в том, что час назад она была на грани смерти? Или мощная батарея слишком быстро накачивает жизнью ее тело?

– Нет имени? То есть, ты его забыла или не хочешь говорить?

– Просто нет.

– У тебя нет имени, и ты нигде не живешь. Так не бывает. Что ты делала в моем подъезде?

– Ждала тебя, что же еще?

Я улыбаюсь. Это наверняка ложь. С первого взгляда она не производит впечатления сумасшедшей или обманщицы. Что же, значит, первый взгляд обманчив. К тому же, у меня нет настроения играть в игры.

– Слушай, – говорю я. – Еще несколько минут, и ты уйдешь. Я никогда не видел тебя раньше, и не собираюсь видеть никогда больше. Можешь загадывать свои загадки кому угодно другому. Я потратил на тебя четвертую часть своей батареи. Это стоит денег. Денег у тебя нет, но я надеюсь, что ты хотя бы скажешь «спасибо».

– Ты меня просто выгонишь? – как-то слишком легко, почти с кокетством, спрашивает она.

– Не просто. Сейчас закончится предварительная регенерация, потом я проверю состояние твоих внутренних органов. Если все окажется в порядке, я провожу тебя до двери лифта. В твоем теле не было отверстий, это очень упрощает регенерацию.

– Нет, ты меня не выгонишь, – говорит она.

– Это почему же?

– Я тебе не позволю.

Такая самонадеянность меня даже немного веселит. Хотел бы я посмотреть на человека, который может мне что-то не позволить.

– Это как же? – спрашиваю я, – Ты случайно, не господь Бог?

– Просто не позволю.

В этот момент я понимаю, что нечто свершается помимо моей воли. Моя рука пытается вырвать соединительный шнур, но уже поздно. Я не могу сопротивляться. Рука зависает в воздухе. Чужая воля становится моей. Я ощущаю, что мною управляют, как марионеткой, и ничего не могу с этим поделать.

– Видишь, – говорит она. – Именно так и не позволю. Это совсем нетрудно. А Бога нет. Есть только ты и я.

Честно говоря, не знаю, как она сумела это сделать. То есть, принцип понятен. Через шнур, соединяющий наши батареи, она напрямую подключилась к моему мозгу. Я слышал о таких вещах, как прямое директивное подключение, но считал, что они требуют слишком сложной аппаратуры. А эта девчонка сумела подключиться просто через РГ-шнур. Теоретически это возможно, потому что проводящая способность шнура очень велика.

В моем теле всего два контакта для подключения внешних устройств, и оба они в нижней части позвоночника. Те контакты мне ничем не грозят, в смысле внешнего влияния. Говоря техническим языком, это «выходы». А «входа» в мой мозг не существует. То есть, до сих пор я был уверен, что его не существует. Как было ни было, она смогла его найти. Я пока не знаю, чем мне это грозит.

– Ты удивлен? – спрашивает она. В ее голосе явные нотки превосходства. Похоже, что умом она не блещет. Хотя, кто знает, я часто ошибаюсь в людях.

Я молчу.

– Это нужно было сделать, – продолжает она. – Я ведь знала, что это единственный способ тобою управлять.

– Тебе нужно мною управлять? – спрашиваю я.

– Мне нужен хороший раб. Я выбрала тебя.

– Нет. Я плохой раб.

– Знаю. Но мне нужен хороший раб для охраны. Ты с этим справишься. Когда твою миссия будет закончена, я тебя отпущу.

Как бы не так, – думаю я. – В делах вроде этого людей так просто не опускают. Не сомневаюсь, что когда миссия будет окончена, окажется, что я слишком много знаю. Тогда меня попросят забыть все, что я знаю. Сотрут всю свежую память, а вместе с ней, на всякий случай, еще добрую половину старых воспоминаний, привычек, умений, предпочтений – всего того, что делает меня мною. А если дело окажется слишком важным, сотрут вообще все. И я останусь идиотом до конца своих дней.

Этот вариант меня не устраивает, но пока я не вижу выхода. Она полностью контролирует меня. Каждое движение, каждую попытку движения.

– Кто ты? – еще раз спрашиваю я.

– Не твое дело.

– Что я получу за работу?

– Деньги.

– Я потребую много денег.

– Да ерунда. Сколько хочешь, – отвечает она.

– Сколько захочу?

Она хмурит брови.

– Ну да. Не мешай, помолчи чуть-чуть.

Я прекрасно чувствую, что она делает сейчас с моим мозгом. Она ставит поведенческие блоки. Я бы сделал то же самое на ее месте. Первым делом поставить блок послушания, затем блок не причинения вреда. Потом можно и отключиться.

– Я в порядке, – говорит она, наконец. – Можешь отключать. И запомни, ни при каких обстоятельствах ты не сможешь повредить мне. Я только что тебя запрограммировала.

На самом деле это называется иначе, но я не уточняю.

– Что еще? – спрашиваю я.

– Как только я скажу: «Это приказ», ты подчинишься, даже если это тебя убьет. Эти слова будут паролем, который включает программу абсолютного подчинения. Теперь деньги. Деньги нужны. Тебе понадобится хорошее снаряжение.

– По-моему, я и так достаточно хорош, – возражаю я.

– Ты никуда не годишься, – говорит она. – Вначале мы купим для тебя лучшее, что можно достать за деньги, а потом еще и лучшее из того, что за деньги достать нельзя. Вот тогда ты станешь настоящим охранником. Ну, и подремонтируем тебя слегка, чтоб соответствовал стандартам.

– За тобою так круто охотятся, девочка?

– Как знать? – неопределенно отвечает она.

Она подходит к моему личному банковскому интерфейсу и набирает номер моего счета. Интересно, откуда она его знает? Увы, сумма невелика. Несколькими движениями пальцев она добавляет к цифре еще два нуля. Затем, подумав, еще и третий.

– Как тебе это понравилось?

Честно говоря, мне это очень понравилось. Четвертый нолик мне бы понравился еще больше, я так прямо об этом и говорю. Она строит презрительную гримасу, но четвертый нолик все же загорается. Впрочем, я не думаю, что смогу когда-либо воспользоваться этими деньгами.

– Неужели ты думаешь, что это тебе сойдет с рук? – спрашиваю я. – Я не имею понятия, как ты это сделала, но мы никогда не сможем получить этих денег. Ты думаешь, что ты поймала Бога за бороду, да?

– Бога нет, – еще раз говорит она. – И бороды никакой нет.

Кажется, у нее пунктик по этому поводу. Она говорит о Боге уже второй раз. У каждого из нас свои комплексы и свои проблемы.

– На самом деле, в тот момент, когда ты нажимала кнопки, несколько машин уже выехали по нашему адресу, – говорю я.

– Почему? – искренне удивляется она.

– Потому что твой личный чип сразу же передал все данные об этой афере. Никто не может просто так дописывать нолики. Ты представляешь, что…

– У меня нет личного чипа, – совершенно спокойно говорит она. Таким тоном, каким говорят о погоде.

– Что?

– У меня нет личного чипа, – спокойно повторяет она и стучит себя пальчиком по лбу, – мне сюда ничего не вживляли.

– Зато мне вживляли, – говорю я, – и я не хочу участвовать в подобных делах. Ни за какие деньги.

Она присаживается на кресло и кладет ногу на ногу. Ноги у нее ничего, есть на что посмотреть. У шестнадцатилетних такие не растут. Как я мог ошибиться поначалу?

– Твой чип мы тоже вынем, – говорит она. – И не далее, чем завтра.

В этот момент снова звонит телефон. Я поднимаюсь и протягиваю руку к трубке.

– Это за мной, – говорит она. – Не надо с ним разговаривать.

Я все же беру трубку. В ней молчание.

– Я же говорила, что это за мной, – повторяет она. – Собирайся, мы сматываемся. Здесь есть какой-нибудь выход, кроме парадного?

– Можно уйти по крышам, если ты не боишься высоты и умеешь хорошо прыгать.

– Мне достаточно того, что ты умеешь, – отвечает она. – Мы уходим и больше сюда не вернемся. Твоя задача – безопасно доставить меня в нужное место. Это приказ.

Она обхватывает меня обеими руками за шею, а я придерживаю ее левой рукой. Мы выбираемся на карниз. Свет я выключил, и окна нас не освещают. К счастью, нет ни одного освещенного окна поблизости. Хотя, если за нами охотятся по-настоящему, то они будут следить за окнами еще и в инфракрасном диапазоне. Внизу вдоль стены движутся цветные буквы какой-то рекламы, то там, то здесь появляются разноцветные объемные картинки, но все это на пару этажей ниже. Карниз широкий – сантиметров пять или шесть. Свободной рукой я цепляюсь за щели в камнях. Мы движемся довольно быстро и безо всяких приключений. Затем поднимаемся еще на три этажа, оттуда прыгаем на крышу соседнего дома и срываемся.

Решетка на краю крыши не выдерживает нашего общего веса, да и прыгнул я не очень удачно.

Я успеваю уцепиться за подоконник на девятом этаже. Но в квартире кто-то есть. Человек открывает окно и смотрит на нас. Это пожилой мужчина с бородкой. Он хватает цветочный горшок и начинает колотить меня по пальцам. Горшок разбивается, и фикус валится мне на голову; у меня полный рот земли. Я подтягиваюсь на руке, но он вонзает в нее какой-то острый предмет, судя по ощущению, это ножницы. Потом хватает табурет и бьет меня по голове. Я-то не боюсь, но вот девушку он может поранить. Я делаю еще одно усилие и запрыгиваю в комнату. Мужчина целится в меня из пистолета, но я успеваю среагировать раньше. Пуля застревает в оконной раме.

– Убей его, это приказ, – говорит она.

– Это не обязательно делать, – говорю я.

– Ты не можешь не подчиниться.

– Да, я не могу. Но ты можешь изменить свое решение.

Она задумывается на мгновение.

– Какая тебе разница? Это твой родственник?

– Нет, это не мой родственник.

– Значит, ты его никогда не видел. Он же первым выстрелит тебе в спину, как только ты отвернешься! Его нужно убить.

– Это займет не меньше часа, – явно преувеличиваю я, но, кажется, она верит. И мои слова решают дело.

– Хорошо. Если ты считаешь, что это не обязательно. Я отменяю приказ, но мы еще поговорим об этом.

Мы привязываем старика к батарее и уходим. Напоследок он кусает меня за руку. В его глазах лютая ненависть, хотя я только что спас его жизнь. На самом деле он прав, это ведь мы ворвались в его квартиру.

– Прости, дедуля, – говорю я, но он плюет мне в лицо. Хорошо, что хоть не кричит, а то поднял бы весь подъезд.

Однако нам не удается уйти так просто. Я слышу, как кто-то врывается в подъезд, на первом этаже топот многих ног, невнятные крики и грохот чего-то упавшего. Мы бросаемся вверх по лестнице. Люк, ведущий вверх, закрыт, но я сбиваю замок. Крыша плоская и ограждена невысоким бортиком. До ближайшего дома – метров пятнадцать пустоты. Столько мне не перепрыгнуть, а особенно с грузом за плечами. Я втягиваю лестницу за собой и заклиниваю ею дверцу, ведущую на крышу. Это занимает еще несколько секунд, но, надеюсь, задержит преследователей хотя бы на минуту.

Посреди крыши – высокая, метров двадцать, штанга телеантенны. Я срезаю три растяжки, которые ее держат, и штанга начинает раскачиваться. Она еще закреплена четырьмя большими болтами. Я выкручиваю один, потом второй, остальные лопаются, и она валится на бок, ломая бортик на краю крыши. Я сталкиваю стальной прут вниз, так, чтобы его тонкий конец попал в одно из окон на противоположной стороне улицы. К счастью, попадаю с первого раза.

Тут моя спутница подает голос.

– Мы что, собираемся идти по этому? – удивляется она.

– Она очень хорошо обледенела, – говорю я, – и застряла под удачным углом. Мы сможем соскользнуть по ней.

– Мы сорвемся или разобьемся о стену.

– Риск всегда существует.

Я выдвигаю из запястья пару крючьев и поворачиваю их так, чтобы они охватывали штангу с обеих сторон. Это вам не человеческая рука с ее слабыми пальцами. Мы прыгаем и скользим вниз. Я неплохо спружиниваю ногами, сразу же переворачиваюсь и запрыгиваю в окно. Пока все проходит отлично, если не считать нескольких порезов острыми кусками стекла. На этот раз квартира пуста, так мне кажется поначалу.

Но только поначалу. Из темноты на меня бросается тень. Это не собака, собака не станет атаковать молча. Тем более, что собака не может двигаться настолько бесшумно. Это леокан, генетическая модификация леопарда. Их обычно использую для охраны богатых квартир. Стоят они безумно дорого, потому что не размножаются естественным путем. Зверь весит килограмм шестьдесят, поэтому он сбивает меня с ног. Все дело в неожиданности атаки. Поднявшись, я оттаскиваю его за хвост и запихиваю под стол.

Потом сбрасываю штангу вниз, предварительно посмотрев, нет ли внизу людей. Она грохается на мостовую со звоном.

– Что ты с ним сделал? – спрашивает она.

– Я не хотел его убивать, поэтому просто усыпил. На теле любого живого существа есть точки, позволяющие его отключить. Даже на твоем теле.

– Он спит?

– Не совсем. Скорее можно сказать, что он парализован.

– Почему ты не хотел его убивать?

– Слишком большой ущерб. Это благородное животное дорого стоит. Мы и так оставили без телевидения целый дом. Хорошего должно быть понемножку. А тем более плохого.

– Почему? – удивляется она.

– Это трудно объяснить. Ты должна это почувствовать сама. Когда-нибудь так и будет.

– «Хорошее» и «плохое» это просто слова, – возражает она. – Что хорошо для одного, то плохо для другого. А потом вы меняетесь ролями, вот и все.

– Я же сказал, ты просто этого еще не почувствовала. Кстати, я не могу с тобой нормально общаться. Я до сих пор не знаю, как мне тебя называть.

– Называй меня «госпожа».

– Мне это не нравится. Это напоминает мне какую-то старую сказку.

– Я могу приказать.

– Не думаю, что ты настолько закомплексована.

Похоже, что она собирается сказать какую-нибудь колкость, только не может придумать какую.

– Хорошо. Тогда называй меня «Госпожа К.» Так лучше?

– Так сойдет. Но это напоминает мне Кафку. Он любил этой буквой своих персонажей.

– Ты читаешь книги? – удивляется она. – Находишь время?

– В свое время я поставил себе блок быстрого восприятия информации. Я читаю по двадцать страниц в минуту.

– Тогда называй меня любым именем, каким захочешь.

– Будешь Кларой, – говорю я.

Я отпираю дверь, и мы без приключений уходим.

6.

Я никого не вижу, хотя погоня наверняка идет по нашим следам. У меня есть несколько вариантов действий, но все они сводятся к одному: поначалу нужно оторваться от преследователей. В метро это сделать легче всего. Под городом такая паутина линий, что проследить передвижение отдельного человека просто невозможно. Большинство преступлений совершаются именно в метро, потому что слой почвы экранирует и отражает сигналы, идущие от индивидуальных чипов, и спутники не могут их отслеживать. На каждой станции есть системы ретрансляции, теоретически они должны быть и в каждом вагоне, но, на самом деле, система срабатывает не всегда. Например, убийство, грабеж или любое другое серьезное преступление, абсолютно невозможное на поверхности земли, иногда случается здесь. Впрочем, это происходит настолько редко, что никто не считается с этой опасностью. Последний успешный террористический акт случился тоже здесь, но это было очень давно, еще до моего рождения. Я решаю добраться до местной линии Софьино – Троицк – Подольск. На линии всего три станции, зато в Подольске есть переход на несколько глубоких скоростных линий, ведущих к окраине. Там мы и затеряемся.

Наземная часть города – это только вершина айсберга. Гораздо больше находится под землей. Я говорю не только о десятках подземных этажей (или даже сотнях, как в некоторых районах исторического центра, на Кутузовском, например); ниже линий метро идут грузопроводы и топливные магистрали. Еще ниже – производства обслуживания, они поставляют городу пищу, воду, лекарства, химию, предметы быта. Пищевые производства занимают громадные площади и объемы. А еще ниже расположены несколько магматических электростанций, снабжающих город дешевой энергией. Все это тянется не менее чем на пятьдесят километров в глубину. А раз так, то появляются вертикальные и наклонные линии метрополитена. Есть немало резервных, летних линий, которые включаются лишь в сезон наплыва гостей. Существуют закрытые линии, военные линии, убежища гражданской обороны и секретные линии, соединяющие их между собой.

До Софьино примерно три километра. Уже наступила ночь, и автомагистраль отключена. Машины стоят ровно и аккуратно, в шестнадцать рядов, расставленные в шахматном порядке, так, что зазор между бамперами всегда пятнадцать сантиметров. В пять утра магистраль включится, и все машины придут в движение, поедут одной ровной полосой, перестраиваясь лишь на специальных развязках. Спутник будет поддерживать все тот же пятнадцатисантиметровый зазор. Несмотря на такую точность, автокатастрофы все же случаются. Но в любом случае человеку здесь делать нечего.

Зато вдоль тротуара идет движущаяся полоса шириной в два с половиной метра. Это пешеходная дорожка, которая доставит нас к станции примерно за десять минут. Она изготовлена из гибкого материала, который может растягиваться сильнее, чем змеиная кожа. Когда ты заносишь ногу над дорожкой, кусочек полотна на мгновение замедляется, а потом снова догоняет остальную часть дороги. На самом деле это удобно лишь тогда, когда нет большой толчеи. Например, ночью.

Я становлюсь на дорожку, но она неожиданно останавливается. От удивления я чуть не падаю. Это невозможно – это так же невозможно, как если бы в кране закончилась горячая вода или в доме отключили электричество. Такого просто не бывает, это против всех законов природы. Бегущая дорожка не может остановиться.

Тем не менее, она стоит.

– Что это значит? – спрашиваю я Клару.

– Ее отключили. Они не хотят, чтобы мы добрались до станции.

– Как может кто-то отключить дорожку?

– Они могут все.

– Кто такие «они»?

– Тебе не обязательно знать.

Я хватаю ее за руку, и мы бежим. Три километра – это ведь не так много. Это короткая дистанция даже для разминки. Меньше чем восемь кругов по стадиону. Для разминки я обычно пробегаю десять. Дальний свет фар освещает нас сзади. Поначалу я не реагирую на это: магистраль отключена; ночью движется лишь подземный транспорт. Но волна рева нагоняет нас сзади. Я оборачиваюсь и вижу автомобиль, несущийся на нас прямо по пешеходной дорожке. Ноги срабатывают прежде, чем я успеваю оценить этот нонсенс – мы бросаемся вниз по склону и скатываемся к самой реке.

На реке непрочный лед, но, надеюсь, что он нас выдержит. На другом берегу есть еще одна пешеходная дорожка. Возможно, она не остановится. Мы бежим по льду; я ощущаю, как он прогибается под моими ногами. Ширина реки всего-то метров пятьдесят. Мы добираемся благополучно. На последнем метре у Клары проваливается нога и погружается в ледяную жижу по колено.

– Если бы мы провалились? – спрашивает Клара.

– Я бы тебя вытащил. У тебя обычные легкие или амбиланг?

– Причем здесь легкие! Я же замерзну в ледышку!

Не может быть, чтобы ее организм оказался настолько несовершенным, что не может поддерживать собственную температуру. В наше время только ненормальные не ставят себе системы терморегуляции. Такие системы очень дешевы, они есть даже у бездомных бродяг, которые спят на улицах зимними ночами.

На другом берегу в кустах слышен шорох. Три тени спускаются по склону. Вначале я не понимаю, что это, из-за темноты, но потом настраиваю глазу и вижу, как к реке подходят три стальных волка.

В свое время я встречался с этими механизмами на арене. На показательных выступлениях. Что-то вроде современной имитации гладиаторских боев. Мне даже приходилось драться одному против двоих. Я знаю их устройство и знаю все их уязвимые точки. Но я знаю так же и то, что с тремя одновременно мне не справиться, в какой бы хорошей форме я ни находился. Стальные волки работают в группе. В этом их сила и преимущество. Они всегда нападают с разных сторон, неожиданно и согласованно.

Волки уже ступили на лед. Они движутся медленно и осторожно, боятся провалиться. Вес каждой такой машины около ста килограммов. Возможно, лед не выдержит, но глупо было бы надеяться только на это. К тому же, несмотря на большой вес, они умеют плавать.

– Поднимись наверх, – говорю я Кларе, – и поезжай к станции. Или нет, лучше подожди меня. Там может быть еще кто-то.

Она начинает карабкаться по склону, выложенному темной полупрозрачной плиткой. Днем эту плитку включают, и она начинает работать как огромный экран длиной в несколько километров. По нему бегут рекламные слоганы, вперемешку со строками последних анекдотов. Но сейчас экран отключен. Плитка гладкая и скользкая. Ничего, поднимется как-нибудь.

Я иду навстречу волкам. Они уже достигли средины реки. Заметив мое приближение, они останавливаются, потом начинают расходиться в разные стороны, чтобы напасть по одиночке. Возможно, что один из них займется Кларой, а двое будут атаковать меня.

Но этот вариант у них не пройдет. Я выстреливаю четыре крюка в обе стороны и ломаю ими лед. Он здесь совсем тонкий. Ближайший ко мне волк прыгает, но лед ломается под его лапами. Второй бросается на меня, но я проламываю большую дыру прямо перед собой и откатываюсь в сторону. Этот тоже в воде. Остается третий. Я поднимаюсь на ноги, но в этот момент лед трескается, не выдержав моего веса. Волк аккуратно обходит полынью. Скорее всего, он оставит меня плавать в этом ледяном месиве, а сам поспешит за Кларой. Я выстреливаю в него еще один крюк, и металл защелкивается на его задней лапе. Не все так просто, животное.

Два других уже подбираются ко мне, поэтому приходится глубоко нырнуть. Настраиваю глаза и вижу множество рыб. Рыбы в этой речке больше, чем в хорошей ухе. Я почти уверен, что все это генетические модификации, а не настоящие карпы, сазаны и форели. Чувствуешь себя так, будто свалился в аквариум. Понемногу подтягиваю тросик. Вот они, все три зверя, барахтаются надо мной. Нужно спешить, нужно разделаться с ними, пока они не сумели снова выбраться на лед. Они должны дышать воздухом, и это мне на руку. Одного из них можно утопить прямо сейчас.

Подтягиваю тросик, и вижу, как зверюга отчаянно бьет лапами по воде, погружаясь. Нужно опасаться когтей. Они у волка острые как хорошие лезвия. С первым справляюсь без особых проблем. Минута – и он перестает дергаться. Остаются еще два. Один из них уже забрался передними лапами на лед. Вонзаю жало ему в брюхо, поворачиваю несколько раз. Со вторым тоже порядок. С отличие от нас, эти машины не умеют восстанавливаться.

Подплываю к краю полыньи и пытаюсь выбраться. Лед крошится под пальцами, полынья расширяется все больше и больше. Наконец подтягиваюсь и ложусь грудью на край. Одежды на мне немного, но она все же намокла и тянет вниз. Постепенно выбираюсь. Волк тоже выбирается, но с противоположной стороны. Мы смотрим друг на друга, потом он разворачивается и осторожно идет в обратную сторону. Механические звери имеют что-то подобное инстинкту самосохранения – в этом их и достоинство и недостаток одновременно. Они не хотят умирать, если не видят возможности выполнить задание.

Клара уже поднялась к пешеходной дорожке. Я делаю то же самое без всякого труда. Дорожка движется. Нормальная дорожка, такая же, как все. Мы становимся на нее, и полотно ускоряется, почувствовав вес пассажира.

Площадка перед станцией практически пуста и хорошо освещена. Здесь никого нет, кроме одиноко стоящего человека в коротком коричневом плаще. Человек оборачивается, услышав наши поспешные шаги, и внимательно смотрит на нас. Затем достает из-под плаща нечто напоминающее трость. Я останавливаюсь, затем снова иду вперед. На этот раз медленно. Я стараюсь не смотреть на человека в плаще, но краем глаза контролирую все его движения. Мне совсем не нравится эта его трость.

Станция представляет собой не очень высокую усеченную пирамиду, украшенную лепными изображениями различных мифических зверей, деятелей культуры и президентов прошлых эпох. Особо одиозные личности вылеплены крупнее и объемнее. Каждая из колон украшена портретом какой-то древней личности. Я останавливаюсь у портрета злого человека в круглых очках и с короткой стрижкой. Он смотрит на меня укоризненно.

– Почему мы остановились? – спрашивает Клара.

– Я не могу пройти дальше. Защитное поле.

Она протягивает руку вперед, и рука натыкается на невидимую преграду.

– Что? Что это такое?

– Защитное поле используется для создания прочных заграждений небольшого размера, – тихо говорю я. – Бывает круговое и гиперболическое. Круговое используется только для защиты, гиперболическое – для нападения. В данном случае имеем круговое, в форме купола.

– Ты говоришь, как будто читаешь из учебника.

– Из военного устава, – отвечаю я. – Полтора года прослужил в армии. Летал на «зубочистках».

«Зубочистками» называют небольшие одноместные военные самолеты, пикировщики, отличающиеся сверхвысокой маневренностью. На самом деле я летал на них всего несколько раз.

– И что теперь? – спрашивает она.

Я оборачиваюсь к человеку в плаще. Он улыбается.

– Не будете ли вы так любезны поскорее это убрать? – спрашиваю я с изысканной вежливостью. – Мы с подругой очень спешим.

Человек в плаще не спеша откручивает ручку трости и вытаскивает нечто, напоминающее двухметровую плеть. Отбрасывает плеть назад, так, будто собирается нас хлестнуть. Плеть начинает светиться, это заметно даже при хорошем освещении. Я отхожу назад и тащу Клару за собой. Человек в плаще подходит ближе. На камне, в том месте, где только что лежал кончик плети, осталась проплавленная ямка приличных размеров. Нам остается только бежать. Вопрос только в том, куда бежать.

И в этот момент я слышу голоса. Еще человек шесть в военной форме подходят к станции. Они весело болтают и не обращают на нас внимания. Кажется, это просто люди. Я подхожу к ним.

– Вы не скажете, который час? – спрашиваю я.

– Двенадцать пятнадцать, – отвечает один из них, не глядя на часы. Большинство людей имеют вшитый таймер, который очень точно отмеряет не только время дня или ночи, но и определяет время между любыми двумя событиями.

Мы с Кларой пристраиваемся к военным и заходим в станцию. Защитное поле отключено. Кем бы ни был человек в плаще, он не захотел связываться. Надеюсь, что мы его больше не увидим.

Мы спускаемся на несколько уровней и попадаем в торговый комплекс. Внутри довольно много людей, несмотря на поздний час. Клара покупает недорогую Е-книгу, на двести тысяч томов. На самом деле это микрокомпьютер, содержащий в памяти текстовую информацию и небольшое количество картинок.

– Люблю почитать в дороге, – сообщает она.

– Дорога будет долгой?

– Скоро увидишь.

7.

Мы выбрали одну из самых глубоких линий метро. Я не уверен, но кажется, что она идет на глубине километров двенадцать или тринадцать. Номер линии двадцать третий, это означает, что над нами еще двадцать два яруса железных дорог, платформ, станций, ресторанов, небольших отелей, комнат отдыха, стадионов, музеев, баров, кинотеатров и всего прочего. Под землею есть все, кроме вредных производств.

Поезд движется в металлической трубе, поддерживаемый со всех сторон кольцевым магнитным полем. Наша скорость невелика, но выше, чем скорость автомобиля. Остановки – каждые пятнадцать минут. В вагоне никого нет, кроме нас и двух очень опрятно одетых карликов, разговаривающих визгливыми голосами.

– От кого мы бежим? – спрашиваю я.

– Я не знаю. То есть, я не знаю их в лицо.

– Их много?

– Да. Немало. Точнее я не могу сказать.

– Насколько они сильны?

– Не имею представления, – отвечает она.

– Весьма точная информация. Тогда как я могу тебя охранять?

– Очень просто. Ты должен следить за тем, чтобы не один человек не смог прикоснуться ко мне. Ни рукой, ни ногой, ни даже рукавом. Кем бы он ни был.

– А как же я? Я ведь тоже человек.

– Что касается тебя, то я сама не позволю к себе прикоснуться.

Некоторое время мы молчим. Слышно, как свистит воздух за иллюминаторами поезда, и как щебечут карлики, обсуждая проблемы школьного образование и новую педагогическую идею функционального ребенка.

– А ведь ты сказала правду, – говорю я. – У тебя на самом деле нет чипа. Вначале я не поверил. Я понял это тогда, когда ты приказала убить того старика.

– Не вижу связи, – отвечает она.

– Если бы ты имела чип, нас бы уже взяли. Ты хотела совершить убийство, а Фемида это запрещает. Если бы у тебя был чип, мы бы не ехали сейчас в этом вагоне. Фемида на самом деле тебя не видит. Избавиться от чипа невозможно. Значит, ты такая с самого рождения. Сколько тебе лет?

– Сколько угодно, – отвечает она. – Сколько бы ты хотел?

– Побольше, чем есть сейчас.

– На сколько я выгляжу? На восемнадцать? Тебе не нравятся молодые девушки?

– Я робею в их присутствии. Мне трудно с ними говорить.

– Ты такой скромный?

– Нет, просто они слишком глупы для разговора. Восемь из десяти имеют извилин не больше, чем резиновые куклы. И они абсолютно правы: пара стройных ног прекрасно заменяет десяток кривых извилин. И дает гораздо больше жизненных преимуществ. Девочка растет, растет, набирает критическую массу, а потом взрыв глупости и взрыв красоты происходят одновременно.

– А оставшиеся две из десяти? – спрашивает она.

– Они прекрасны в любом возрасте. Но я бы предпочел двадцать пять.

– Тогда смотри. Смотри внимательно.

Я смотрю внимательно и вижу, что ее лицо начинает постепенно меняться. Сглаживаются детские черты, появляется тонкость и серьезность, и даже некоторая изношенность, какая бывает на лицах женщин, порою не имеющих сил следить за собой. Сейчас ей на самом деле не меньше двадцати пяти. Боковым зрением я вижу, что карлики замерли и уставились на нас во все глаза.

– Я тебя удивила? – спрашивает она.

– Это технологии завтрашнего дня. Я даже не слышал о таком.

– Ты еще о многом не слышал. А теперь смотри. – Она протягивает мне Е-книгу.

Я смотрю на страницу и вижу, что Клара читала «Журавль» Хлебникова. Для глупой девочки это действительно круто.

– Ты сразила меня наповал, – говорю я.

Она лишь успевает открыть рот, желая что-то ответить, но поезд резко останавливается, так, будто наткнулся на резиновую стену, и мы все летим по салону, ударяясь о поручни. Несколько ламп сразу гаснет.

Я поднимаю ее голову. В ее щеке – глубоко вонзившийся осколок стекла. Я выдергиваю, и она кричит, визжит как резанная. Щека распорота, кровь хлещет, на лбу громадный кровоподтек. В этот момент я вспоминаю, что у моей спутницы нет батареи.

– Открой рот! – Кричу я. Она слушается. Во рту ничего не разглядеть, слишком много крови. Если поврежден какой-нибудь крупный сосуд, ей конец. Но возможно, ничего страшного, просто порезан язык. Там, в глубине, есть крупные артерии, но они слишком хорошо защищены.

– Выплюнь кровь! – кричу я.

Она сплевывает на пол огромный темно-красный сгусток, а потом еще один, яркий.

– Открой рот!

Артерии целы. Для паники нет причин. Пока. Я поднимаю ее за руку и тащу к двери. Нужно спешить. В воздухе уже пахнет гарью. Выбиваю дверь.

Поезд лежит на дне тоннеля, слегка наклонившись на бок. Магнитное поле выключено. Зазор между стенками сантиметров сорок. Достаточно, чтобы протиснуться. Вагон подрагивает, будто живой, какие-то механизмы все еще работают внутри. Эта махина может внезапно сдвинуться с места и раздавить нас как букашек. Мы движемся в сторону переднего вагона, потому что сзади подступает огонь. Карлики идут за нами, но держатся на расстоянии.

– Ты знаешь, что это было? – спрашиваю я.

Она кивает головой. Скорее всего, она не может говорить.

Мы пробираемся в кабину. Разумеется, она пуста: девяносто девять процентов транспорта обслуживаются исключительно электронными системами. Поезда подземки допускают ручное управление, но люди их ведут только в последний путь – на слом, когда они отживают проектный срок. Итак, мы в кабине. Впереди – тьма. Карлики куда-то исчезли, скорее всего, вернулись в вагон.

Вдруг что-то мягкое шлепается на лобовое стекло, нечто, похожее на голубую резиновую присоску. У него шесть довольно длинных и тонких щупальцев, которые пытаются присосаться к стеклу. Это магнитная медуза, паразитический организм, питающийся энергией магнитного поля. На верхних уровнях подземки их практически нет, зато на нижних, скоростных, их достаточно. Никто толком не знает, опасны ли они для человека. Скорее всего, нет. Хотя, на самом деле, они могли бы питаться и биополями нашего организма. Но я не слышал ни об одном случае нападения. Скорее всего, наши поля для нее слишком слабы. Появляется еще медуза, а потом сразу несколько.

– Клара, – спрашиваю я, – ты заметила, что они все собрались на твоей стороне стекла?

Она кивает. Только слепой мог бы этого не заметить.

– Они тебя чувствуют?

Она кивает снова.

– Но они никогда не реагируют просто на человеческий организм. У тебя есть что-то такое, что они видят?

Она показывает мне пальцами, чтобы я закрыл свой рот. Я подчиняюсь.

Отсюда, из этой кабины, теоретически, можно было бы вести этот поезд. Но только теоретически: чтобы подключиться к системе управления, нужно знать ключ. И, даже зная ключ, мы ничего не смогли бы сделать – у нас нет карты маршрутов, мы не знаем, как работать с программой, да и система никогда не даст нам разрешения. Мы ведь не имеем лицензии. Так что ситуация на самом деле невеселая. Клара нажимает что-то и включается экран. В темноте он кажется зеленым и текучим, словно поверхность глубокого моря в солнечный день. Клара кладет руку на панель, и на экране появляются буквы.

«Сядь в кресло и покрепче держись. Старт будет быстрым».

Я абсолютно точно видел, что Клара не набирала этот текст. Он просто появился. Медузы начинают барабанить по стеклу, слегка подпрыгивая. Они переползают с места на места. Теперь я точно уверен, что Клара имеет что-то очень вкусное, с их точки зрения. Но в ее одежде нет карманов. При ней нет сумочки. Даже Е-книгу она оставила в вагоне. Это значит, что нечто вкусное находится внутри нее. Какая-нибудь особая магнитная система, усиливающая одну из функций организма. Почему бы и нет?

Клара сидит с закрытыми глазами, держа руку на пульте. Я все еще не верю, что она сможет сдвинуть этот поезд с места. Весь транспорт планеты управляется единой системой. По старой памяти мы называем эту систему компьютерной или электронной. На самом деле она отличается от примитивных компьютеров двадцать первого века примерно так же, как гепард отличается от микроба. В свое время она возникла как объединение многих небольших компьютерных сетей, которые обеспечивали безопасное движение миллионов и миллионов транспортных потоков. Несколько позже система стала замкнутой и абсолютно стабильной, в нее была введена функция саморазвития. С тех пор не разбился ни один самолет, и ни один поезд не сошел в рельс. Аварии случаются с частными автомобилями, которые, по каким-то причинам, не были подключены к общей сети. Аварии случаются и на дорогах, когда частный автомобиль начинает мешать общему согласованному движению.

Но транспортная система и Фемида – это не единственные вполне самодостаточные электронные сети на нашей планете. Существует еще несколько подобных монстров, например, банковская система, информационная, система «Библиотека», развлекательная система и система «Альянс». Последняя занимается подбором идеальных брачных и сексуальных партнеров среди всех ста семидесяти миллиардов населения планеты, причем делает это просто потрясающе. Есть еще довольно скучная система, контролирующая все предприятия тяжелой и добывающей промышленности, и абсолютно бесполезная, на мой взгляд, военная система «Милитар». С тех пор, как исчезли государственные границы, на земле не осталось врагов. Терроризм, в принципе, прекрасно контролируется Фемидой. Не знаю, с кем собираются сражаться военные, разве что, с инопланетянами. Кроме всего этого, существует множество более мелких систем и подсистем разного уровня и направленности, заканчивая самыми мелкими и бесполезными, вроде магнитных медуз, которые возникли сами собой, существуют и размножаются подобно живым организмам. Все это образует целую электронную биосферу земли, возможно, не менее мощную, чем первичная белковая биосфера.

И вдруг поезд трогает с места. «Трогает с места» – это слабо сказано. Он дергает так, что я едва не вылетаю из кресла. Мы стартуем назад и сразу же набираем такую скорость, на которую эти поезда явно не рассчитаны. Мы пролетаем сквозь облако искр и дыма, что-то взрывается, что-то стреляет вокруг нас, – затем выходим в светлую часть тоннеля. Наружные осветители здесь, насколько я помню, стоят на расстоянии сто метров друг от друга, но сейчас они мелькают с такой скоростью, что мне становится страшно. Мы идем километров двести пятьдесят в час, не меньше того. То есть, скорость вдвое выше обычной. Повороты здесь достаточно плавные, но каждый раз меня прижимает, будто на центрифуге. Пролетает несколько калейдоскопических станций, на такой скорости, что я не успеваю рассмотреть что-либо, кроме цветных пятен. Несколько раз мы сворачиваем довольно резко. На самом деле здесь, под землей, есть целая паутина дорог, некоторые из которых почти не используются. Сомневаюсь, что существует хотя бы один человек, который помнит и знает все эти станции, повороты и развилки. Значит, нас ведет не человек, а электронная система. Я успокаиваюсь. Не знаю, как Клара сумела подключиться, но ее ловкость в обращении с банковской системой я уже имел случай наблюдать.

Мы останавливаемся в полной темноте. Я ощущаю, как поезд медленно оседает, ложится на дно тоннеля. Затихают моторы, становится совершенно тихо. Так тихо, как может быть лишь на очень большой глубине, очень далеко от всякой человеческой деятельности и жизни. Тихо, как в гробу. Судя по акустике, справа от нас – пустое пространство – там должна быть станция. Клара открывает глаза, не снимая руки с пульта. «Мы приехали», – появляется на экране. Начинают зажигаться лампы, вначале один ряд, затем второй, третий, четвертый. Некоторые так и остаются темными. Это действительно станция, мертвая, как доисторический череп. Не знаю, почему она производит такое впечатление. Ровный каменный пол, аккуратный свод потолка, несколько колонн с той стороны, где потолок опускается ниже. Выцветшая мозаика на стенах, изображающая неизвестные мне радостные события. Там же, у стены, стоит некая статуя с вытянутым указующим перстом, но я не могу вспомнить, кого она изображает. Sic transit gloria mundi. Я снова поражаюсь тишине, как вещи, совершенно исчезнувшей из нашего мира, в котором все ползет, ворочается, перемещается, ломает, строит, продает, веселится, и все это без остановки. Наш мир – это мир глагола. В нем нет места тишине. Такая тишина, как здесь, невозможна ни в одном месте на поверхности земли. Мы действительно находимся на жуткой глубине. Поблизости нет ни одного человека, иначе в такой тишине мы бы услышали его дыхание, нет ни одного работающего механизма, иначе мы бы слышали его ход. Тишина не просто мертвая, не просто гробовая, она мертвенная, с явным оттенком смерти.

Я встаю, и тишина сразу исчезает, я нарушил ее своим движением. Странная атмосфера смерти сразу рассеивается. Я вспоминаю, что в одном из вагонов остались карлики, значит, мы не одни в этом жутком месте. Мы с Кларой выходим на платформу. Я уверен, что нога человека не ступала сюда несколько десятилетий. Пыли совсем немного, да и откуда ей взяться в этом склепе? По полу разбросаны довольно странные вещи, или существа – я не знаю, как их называть – это нечто мелкое, явно механической природы, явно мертвое и даже высохшее, если только можно применить это слово к механизмам.

Наклонившись, я рассматриваю одно из таких существ. Оно большей частью металлическое, имеет панцирь и устройства для передвижения. Я переворачиваю его и вижу, что оно пусто внутри. Это напоминает панцирь, сброшенный механическим раком.

– Они растут? – спрашиваю я Клару.

Она кивает. Ее лицо выглядит жутковато. Да и одежда тоже – вся в крови. Но рана на щеке уже подсохла.

Они растут и линяют, сбрасывая панцирь, который стал маленьким и тесным. Они живут здесь, не зная другого мира. Жизнь упряма штука. Говорят, что бактерии могу выжить даже на луне. Тогда почему бы не жить здесь механическим ракообразным? Ведь условия здесь гораздо комфортнее, чем на поверхности ночного светила.

Из третьего вагона выходит карлик. Почему-то один. Он подходит к нам.

– Мертвая станция, – осмотревшись, говорит он визгливым голосом.

– Здесь обязательно должен быть выход наверх, – говорю я.

Карлик смотрит на Клару и неожиданно бросается к ней. Я не останавливаю его. «Карл у Клары украл кораллы», – вдруг вспоминаю я, и мне становится смешно. Карлик совершенно безопасен, в физическом смысле. И он не имеет никакого оружия. Это я уже проверил. Если он проявит хоть малейшую агрессию, я его вовремя остановлю. Он даже пальцем не успеет пошевелить, как останется без пальца. Карлик хватает Клару за руку и с жаром жмет ее.

– Вы нас спасли! – восклицает он.

Клара выдергивает руку и отталкивает его. Карлик насупливается обижено.

– Я всего лишь хотел поблагодарить, – говорит он.

В этот момент включается эскалатор. Мы подходим к движущейся лестнице и, и я вижу, как вверху зажигаются огни. Цепочка оживающих огней бежит вверх и вверх, уходит на такое расстояние, что ее конец становится невидим. Все в порядке. Нам в эту сторону.

Пару часов спустя мы оказываемся на одном из живых ярусов. Людей немного, но достаточно, чтобы мы не привлекали внимания. Клара прикрывает лицо платком. Подходит поезд и выпускает группу людей. Карлика уже нет с нами.

– Мы садимся? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она. – Мы уже на месте.

Ей трудно говорить, и слова неразборчивы.

– Ты позволил ко мне прикоснуться, – добавляет она.

– Карлик не представлял опасности.

– Не позволяй никому ко мне прикасаться. Больше никому. Это приказ.

8.

Через некоторое время мы оказываемся на поверхности. Мы все еще в городе, я не могу сказать где. Наверняка это все еще Москва, которая проглотила и переварила все города километров на четыреста от своего центра. Стандартные тридцатиэтажные спальные корпуса. Чистое зимнее небо светится глубокой предрассветной синевой, и серые бетонные стены кажутся в этом сиянии голубыми. В одном из черных квадратов окон я вижу зеленые светящиеся цифры часов и сверяю их со своим внутренним временем (у меня есть встроенный органический таймер, не лучшей модели, который иногда отстает). Пять минут шестого. Скоро рассвет. Я совсем не спал этой ночью и уже начинаю ощущать усталость.

– Когда это кончится? – спрашиваю я. – Когда мы придем?

Она останавливается. В ее глазах ужас, который никак не вяжется со спокойствием спящей улицы вокруг нас.

– Это был он, – говорит Клара.

– Кто он? – спрашиваю я.

– Карлик. Это был он. Он ко мне прикоснулся. Он специально бросился ко мне.

Она поднимает ладонь руки к своим глазам и внимательно смотрит на нее. Я смотрю тоже. Ничего особенного. Пальцы слегка припухли. Возможно от мороза. Сейчас не меньше, чем шесть градусов ниже нуля. Или семь. Довольно зябко. Рукавички бы не помешали.

– Ты уверена? – спрашиваю я.

– Абсолютно. Это вошло в мою руку.

– Что вошло?

– Некогда объяснять. Оно уже болит. Скоро это будет очень больно. Мы должны успеть.

– Что успеть?

– Хорошо, что это всего лишь рука. Ты должен ее отрезать.

– Без проблем, – говорю я. – Потом мы вставим хорошую большую батарею, и рука отрастет заново. Надеюсь, здесь поблизости есть круглосуточные аптеки, где можно купить хирургический набор?

– Есть, – отвечает она. – Аптеки есть. Проблема в том, что я не умею отключать боль.

– Неужели до сих пор есть люди, которые не умеют отключать боль?

– Да. Как видишь, встречаются. В моем теле нет никаких дополнительных устройств. Никакой механики. Я на сто процентов биологична, как будто родилась минуту назад.

Я не совсем верю ее словам. Если бы это было так, медуз бы не тянуло к ней, как магнитом.

– Серьезно? – спрашиваю я.

– Серьезно.

– Тогда мы должны купить обезболивающее. Хотя бы что-нибудь.

Довольно быстро мы находим аптеку. Приходится долго стучать, прежде чем мегера в белом халате с алым крестом на левой груди открывает нам дверь. Вид моей спутницы достаточно красноречив; мегера кивает головой, поправляет очки и направляется к прилавку.

– Где это она так ушиблась? – спрашивает она.

Разбила оконное стекло, – отвечаю я. – Упала и разбила стекло головой.

Мегера смотрит на меня оценивающе. В байку о разбитии стекла головой, она, разумеется, не верит.

– Ну подрались, мы подрались! – кричу я. – Я не выдержал и бросил в нее пепельницу. Она схватилась за нож. Я вырвал нож и ударил ее в щеку. Хотел ударить в глаз, но не попал.

На этот раз объяснение подходит.

– Вам хирургический набор? – ледяным тоном спрашивает она.

– Пожалуйста, стандартный, шестой номер, – отвечаю я.

– Вы уверены? – недоумевает мегера. – Вы бы лучше обратились в больницу.

– Шестой номер, – повторяю я. – И обезболивающее. Четыре ампулы квадрокаина.

– Не дам без рецепта.

Она действительно не даст. Время от времени до аптек докатывается очередная волна борьбы с наркоманией, тогда начинают запрещаться все лекарства подряд, вплоть до самых безобидных. Хотя ни один, даже самый отпетый гений, не сумеет применить квадрокаин в качестве наркотика.

– Хорошо, – говорю я, понимая, что спорить здесь бесполезно. – Тогда давайте мне обычный новокаин.

– Много? – спрашивает она.

– Примерно ведро.

Ведро я, конечно, не беру, мне достаточно двух литров раствора. Кроме этого я приобретаю несколько самых больших, сорокакубовых, шприцов. Придется работать как в каменном веке. Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшего. Но никакого криминала в моих действиях нет, иначе Фемида уже вмешалась бы в процесс.

Она отпускает нам хирургический набор и лекарства, запирает за нами дверь. Напоследок крутит пальцем у виска.

– Теперь надо найти удобное место, – говорю я. – В принципе, подойдет все, что угодно.

Клара молчит. Ее лицо очень бледно, и выглядит она гораздо хуже, чем несколько минут назад.

– Тебе больно? – спрашиваю я.

– Делай это скорей, иначе будет поздно.

Я беру ее руку и ощупываю. Примерно до уровня кисти, или чуть выше, она заметно опухла и стала жесткой. Что же, будем ампутировать по локоть.

– Будем ампутировать по локоть, – говорю я. – Но я должен знать, с чем имею дело. Если оно разносится с кровью, то резать бесполезно.

– Оно не разносится с кровью. Я чувствую, как оно ползет внутри меня.

– Тебе повезло, что малыш не поцеловал тебя в щечку, – говорю я. – Пришлось бы отрезать голову.

Подходящее место я нахожу без труда. Для меня главное, чтобы было поменьше зрителей. К счастью, сейчас еще очень рано, слишком рано даже для девочек, выгуливающих собак. Я выбираю в парке две скамейки со столиком посредине и раскладываю инструменты. Стерильность меня не волнует. Максимум через несколько часов мы вставим батарею, и все будет в порядке. Я надеюсь, что Клара все-таки доведет меня до цели, где бы она ни была, и какой бы она ни была. А если не доведет, я все равно достану батарею, и хотел бы я посмотреть на того, кто сможет меня остановить. Я почему-то принимаю это дело близко к сердцу. Не могу сказать, что я в восторге от этой дамочки, но все-таки, я не позволю ей умереть. Умирать и курице не хочется, тем более человеку. Смерть – это слишком серьезная цена. В мире нет такой вещи, за которую стоило бы так платить.

– Смотреть будешь? – спрашиваю я. – Или закроешь глаза? Зрелище не из приятных, зато интересно.

Она закрывает глаза. Я разрезаю ей рукав куртки до самого плеча и затягиваю жгут. Максимум через два часа его нужно будет снять. В оставшейся части руки будет очень мало крови, а это грозит серьезным обморожением. Батарея, конечно, дело поправит, но лучше учесть это обстоятельство. Набираю здоровенный шприц и быстро вгоняю его в мышцу, чуть повыше локтя. Церемониться здесь нечего. Потом второй шприц, третий и четвертый. Рука начинает серьезно распухать. Меня это не волнует. Если Клара не может отключить боль сама, я сделаю это вместо нее. В любом случае, она почувствует, как я режу. Так пусть она чувствует это как можно меньше.

Рука продолжает распухать. Сейчас она выглядит так, будто под кожу всунули хорошо надутый футбольный мяч. Наша кожа очень эластична, особенно в молодости, и это растяжение – еще не предел. Я вонзаю очередную иглу, но из-под нее вырывается фонтанчик новокаина: внутри слишком сильное давление, и лекарство начинает выливаться наружу через отверстия, оставленные иглами. Накачать руку сильнее я уже не смогу.

Правой рукой я прижимаю ее плечо, а левой начинаю резать. Она дергается, но молчит. Знаю, что неприятно, но потерпи. Очень любопытное устройство сустава, я такого уже давно не видел. Стандартный не модифицированный локтевой сустав. Такой носили наши предки и двести лет назад и двадцать тысяч лет назад. Ограниченная подвижность, невозможность вмонтировать гидравлический усилитель. Сейчас вряд.

Ли кто поставит себе такое. Хотя, с механической точки зрения, соединение трех костей почти идеально. Придумано прочно и надежно, даже красиво. Чего стоит одна радиальная связка. Приходится повозиться разъединяя все это. Крови не так уж много, значительно меньше, чем я ожидал. Пару минут – и дело законченно. Я зашиваю все, что можно зашить на скорую руку, не особенно стараясь, заворачиваю куртку так, чтобы она как можно плотнее прикрывала культю руки. Отрезанный кусок лежит здесь же. Его пальцы уже пожелтели.

– Что с этим делать? – спрашиваю я. – Возьмем с собой?

Она открывает глаза.

– Уже все?

– В общих чертах все. Будем брать твою руку или бросим ее здесь?

– Бросим здесь. Я не должна к ней прикасаться.

– Это настолько заразно?

– Да, – отвечает она.

– Тогда еще раз закрой глаза. Я зашью твою щеку.

Она подчиняется; и я зашиваю рану кетгутом. На всякий случай. Да и выглядит щека теперь поприличнее. Каждый раз, когда я вонзаю иглу, Клара стонет. Она совсем не умеет терпеть боль.

– Нам еще далеко идти? – спрашиваю я.

– Совсем рядом.

Я беру ее за здоровый локоть и помогаю встать.

– Ты спас мою жизнь, – говорит она.

– Дважды, – уточняю я.

– Нет. Первый раз то было не в счет. Первый раз все было подстроено. Ты должен был затащить меня к себе и подключить к своей батарее.

– А если бы я повел себя иначе?

– Ты не мог вести себя иначе. Мы считывали информацию с твоего чипа. Это позволяет просчитать твои действия с точностью до одного шага. В чипе вся информация о твоих поступках начиная с того момента, когда ты впервые обмочил детскую пеленочку. Твои последующие поступки можно рассчитать с громадной вероятностью.

– Но ведь всегда есть элемент случайности.

– Конечно. Но краткосрочный прогноз все рано очень точен. Это все равно, что предсказывать погоду, когда ведешь облако со спутника.

– Ты не могла иметь информацию с моего чипа, – говорю я.

– Почему ты в этом уверен?

– Информацию получает только Фемида. Все остальное означает нарушение моих прав, а она не допустит такого нарушения моих прав. Она допустит многое другое, но только не это. Это невозможно.

– Скоро ты изменишь свое мнение, – говорит Клара.

Некоторое время мы молча идем по холодной улице, я поддерживаю ее за локоть. Мы идем на восток, и небо впереди уже совсем яркое – вот-то взойдет солнце. Я отламываю веточку с придорожного куста и начинаю жевать. Она достаточно мягкая и вкусная. Мой желудок прекрасно переваривает целлюлозу. Да и не только целлюлозу, я могу питаться любой органикой, вплоть до нефти и пластмасс. Честно говоря, больше всего я люблю сосновые опилки, залитые оливковым маслом. Сойдет и подсолнечное. Мои вкусовые рецепторы – грибовидные формации, вращенные в поверхность языка, позволяют ощущать до полумиллиона разных вкусов – роскошь, совершенно незнакомая самым изощренным гурманам древности. Я заменил свои зубы на искусственные сразу же после совершеннолетия, как только тело окончательно перестало расти. Мои резцы с изменяемой кромкой позволяют перекусить стальной прут в спичку толщиной; зубные корни прорастают мелкими ветвистыми корешками, как будто грибницей, в пористую костную ткань, при потере зуба за несколько часов вырастает новый. В принципе, прочность моих зубов такова, что я могу разжевать даже бутылочное стекло. Кроме того, мои подъязычные железы мгновенно вырабатывают противоядие к любому яду и защиту от любой известной инфекции. Поэтому я люблю жевать веточки на ходу, особенно если давно не ел. Они перебивают аппетит не хуже, чем картофельные чипсы.

– Хочешь? – я предлагаю веточку Кларе.

– Я такого не ем, – отвечает она.

– А какое ты ешь?

– У меня слишком простая система пищеварения.

– Только не говори, что ты ее ни разу не модифицировала. Неужели?

– Именно так. Я могу есть только нормальные человеческие продукты – то, что ели люди в древности. Я ем картошку и мясо, пью молоко и кефир.

Я останавливаюсь и смотрю на нее почти с ужасом.

– Мясо? Ты ешь мясо?!!

В наше время синтетических продуктов никто не убивает животных ради еды. Существуют тысячи более вкусных вещей, чем мертвечина. В древности люди были вынуждены убивать четвероногих друзей, чтобы не умереть самим, но мне, честно говоря, даже трудно представить, как все это происходило. Ты выращиваешь поросенка, кролика или собаку, ласкаешь их и кормишь, а потом убиваешь и сразу же съедаешь их, аппетитно чавкая. Меня тошнит, как только я подумаю об этом.

– Да, я иногда ем мясо, – невозмутимо говорит Клара. – Если хочешь, я дам тебе попробовать.

9.

Мы сворачиваем на боковую аллею. Сейчас Клара выглядит ужасно. Она бледна, как утренний снег. Она почти висит на моей руке и едва передвигает ноги. Ее кожа сморщилась, и сейчас эта женщина выглядит так, как будто бы ей сорок. Картину дополняет культя и огромный неровно зашитый шрам на щеке. Если так пойдет дело, то она состарится и умрет не позже, чем завтра. Поживем – увидим.

Мы входим в небольшой дворик, огражденный высокой бетонной стеной. Во дворике довольно много деревьев, кажется, это груши, старые груши с толстыми стволами.

– Нам сюда, – говорит она, – вон в ту дверь.

Но у двери нас уже ждут. Человек в темном пальто переминается, сгорбившись, с ноги на ногу. На первый взгляд в нем нет ничего необычного. Клара даже не обращает на него внимания. Но я сразу вижу, что он ждет именно нас.

– Подожди, – говорю я. – Стань здесь и не приближайся.

– Что-то случилось?

– Мне не нравится этот андроид, – говорю я.

Я уже понял, что это не человек. За последний век тела людей стали очень похожими на тела машин, а тела машин – похожими на тела людей. Существуют люди, на девяносто процентов состоящие из механических деталей, и существуют машины, практически полностью состоящие из органических тканей. Но, все равно, одни прекрасно отличимы от других. Человек остается человеком, а андроид – андроидом.

– Гражданин кого-то ждет? – спрашиваю я.

Андроид выскальзывает из своего пальто, гибкий и быстрый, как пружина. Я мгновенно определяю тип тела – это то, что мы на профессиональном жаргоне называем «боевыми устрицами». Впрочем, не знаю, почему так повелось. Может быть, потому, что они не нападают в верхней одежде, предпочитают вначале ее снять. Может быть, кому-то это напомнило устрицу в раковине, я не знаю. Физически устрица в десять раз сильнее любого человека, в том числе и меня. Он намного быстрее и намного прочнее. Все его силовые блоки выполнены из армированного углепластика. Жизненные центры защищены легкими броневыми пластинами. Я вижу, как вспыхивает злобная радость в его глазах – он любит и умеет драться. Драка – единственный смысл его существования. Драка для него то же самое, что для нас любовь.

Но и на старуху бывает проруха. Одежда мешает их быстрым движениям, а на раздевание всегда тратится лишняя секунда или около того. За это время я успеваю выстрелить трех мошек. Трех достаточно, чтобы сковать его движения.

Каждая из электронных мошек на самом деле не больше спичечной головки. У меня в запасе целый магазин таких – девять штук – они помещаются чуть выше левого запястья вместе некоторыми другими полезными инструментами. Любой андроид имеет несколько уязвимых мест, доступных не столько человеку, сколько специальным электронным устройствам. Говоря по-простому, каждая из моих мошек может ужалить его так, что некоторые из нервных цепей будут непоправимо нарушены. Андроиды, в отличие от нас, не могут восстанавливаться полностью.

Теперь устрица борется с четырьмя противниками одновременно, это дает мне преимущество. Я мог бы выпустить и побольше мошек, но в этом случае они станут мешать друг другу, экранируя поля. Три – в самый раз.

Я бросаюсь на андроида, пока он не сделал этого первым. Нужно заставить его защищаться. В защите он слабее. Если не давать ему возможности для атаки, он держится всего несколько минут, а потом начинает творить явные глупости. Как и в любом бое, здесь выигрывает не столько физическая сила, сколько интеллект. По интеллекту андроид не может сравниться даже со средней обезьяной. Все его человекоподобные действия – всего лишь имитация. Мой неожиданный бросок сбивает его с толку. Я успеваю сорвать одну из броневых пластин, прикрывающих его горло. Это неплохо, для начала. Посмотрим, что он предпримет теперь. Вряд ли это будет что-то новое.

Устрица прыгает на меня с быстротою молнии. Сейчас главное – это глаза. Мои не слишком хороши, но все же не подводят. Главное – сконцентрироваться так, чтобы увидеть движения врага. Устрица движется слишком быстро. Коэффициент разрешения моего глаза – девять тысячных долей секунды, при идеальной концентрации внимания. За это время ладони андроида успевают переместиться сантиметров на десять или на двенадцать. Я вижу их в виде серых облачков тумана. По форме они напоминают большие капли. Я уворачиваюсь от первого удара, помня, что устрицы всегда предпочитают финт: смотрят в одну сторону, а бьют в противоположную. Второй удар тоже не достигает цели – ладонь андроида врубается в ствол груши подобно топору. Летят щепки. Три ноль в мою пользу. Теперь нужно не упустить момент, когда устрица начнет нервничать. Сейчас проверим.

Выбросив стальной коготь, я пытаюсь зацепить его за горло. Мне все же удается прикоснуться, потому что мошки действуют в такт с моими движениями – все три одновременно бросаются с разных сторон. Мой металлический коготь получает сильный электроразряд. Его отрезало будто электросваркой. Именно это мне и нужно. Режущий разряд означает, что андроид ушел в оборону. Я бью второй раз в то же место, но теперь с правой руки, там, где выбрасывается фиберглассовый коготь. А фибергласс электричество не проводит, его разрядом не возьмешь. Я вцепляюсь в грудную пластинку и повисаю на ней. Андроид начинает вращаться, и я взлетаю в воздух. Я вцепился крепко, так просто меня не сбросить. Движением рубящей конечности он отрезает мне кисть руки, и я по инерции отлетаю и ударяюсь о стену. Сейчас устрица пытается вырвать коготь, который все еще крепко держится, вонзившись в его механическую плоть. Маленький мешочек у основания когтя ритмично сокращается, впрыскивая одну порцию яда за другой. Устрица падает на колени; обеими руками он держится за обрубленную кисть, висящую у его горла. Мошки вонзаются в его шею сзади. Я встаю и подхожу к нему. Подхожу не слишком близко, ведь он опасен даже сейчас. Нужно подождать еще немного. Андроид валится на спину, и его глаза закатываются. Я знаю, что у него всегда есть в запасе один последний финт. Выворотив из бордюра бетонную плитку килограмм на шестьдесят веса, я бросаю ее на лежащего робота. Его руки взлетают, и плита разлетается на осколки. Меня едва не задевает летящим куском арматуры. Теперь все. Это было последнее, на что он был способен. Это называется посмертным ударом.

Большинство боевых машин устроены так, что, уже погибнув, они сохраняют способность ударить ее раз, обычно с близкого расстояния. Считается, что враг может приблизиться, чтобы проверить, действительно ли ты умер, или для того, чтобы сделать контрольный выстрел. Вот тогда он и получает посмертный удар. Иногда этот удар может быть отложен на несколько часов или даже суток. На следующий день враг решит убрать твое тело с дороги, и в этот момент ты его убьешь. Идей неплохая, но есть одно «но»: иногда это удар достается не врагу, а другу.

Я потягиваюсь и прогибаю спину. Мне тоже досталось. Так просто, без потерь, никогда не выигрывается ни один бой с устрицей. Он все-таки здорово грохнул меня о стену. Если бы я не успел сгруппироваться и ударился головой, я бы имел серьезные неприятности, возможно даже перелом основания черепа. Да и сейчас несколько моих ребер сломано. Одно из них сломалось сразу в двух местах, вышло из связочного корсета и проникло во внутреннюю грудную полость. Без операции здесь не обойтись, хотя можно и подождать.

Я наклоняюсь к лежащему и снимаю висящую на его шее кисть руки. А вот здесь никакая операция не потребуется, потому что кисти у меня съемные. Это очень удобно, потому что для разного боя нужно применять разное оружие. Все оружие никак не может поместиться в одной единственной кисти. У меня дома осталось двенадцать разновидностей. А эта, что оторвалась сегодня, была самой простой, с минимальным набором дополнительных функций. Присоединив кисть, я оборачиваюсь и смотрю на Клару.

– Ты не ждала этого? – спрашиваю. – Это что-нибудь означает?

– Я не знаю, – отвечает она.

– И на том спасибо.

Андроид начинает медленно шевелиться. На самом деле сейчас шевелится не он, а только одежда на его груди. Из-под одежды выскакивает десятка два мелких существ, слегка напоминающих плоских многоножек. Они бросаются на лежащее тело и начинают его пожирать. Каждая из них стремится в первую очередь прогрызть голову и проникнуть в мозг. Или в то, что там имеется, заменяя мозг. Я спокойно смотрю на все это. Многоножки – это способ андроидов размножаться. Устрицы слишком сложны для того, чтобы их выпускали на конвейере, как автомобили или пылесосы. Гораздо проще оказалось дать каждому систему размножения. Не половую, конечно, половая означала бы слишком большую изменчивость. Когда устрица гибнет, из тела выходят многоножки и начинают бороться друг с другом. За несколько минут они поглощают большую часть тела своего родителя, а так же друг друга. Одна многоножка, раздувшаяся как мешок, уползает и прячется куда-нибудь в укромное место. Там она образует кокон, а из кокона, несколько недель спустя, выйдет новый андроид – уменьшенная копия своего родителя. Он будет еще расти и учиться, но это не займет много времени. Многоножки копошатся у моих ног. Новая жизнь, если только это можно назвать жизнью. Я вспоминаю те панцири, которые видел на заброшенной станции метро. Эти твари, кем бы они ни были, научились самостоятельно размножаться. Они плодятся, завоевывают пространства, один подземный горизонт за другим… Не стоит преувеличивать. Вряд ли это можно назвать жизнью. Одна разновидность технических устройств научилась воспроизводить сама себя. Или две. Или три. Или двадцать три.

На снегу осталось лежать пальто. Я поднимаю его и перебрасываю через руку. Потом помогаю Кларе подняться, потому что она уже сползла вдоль ствола дерева и села на снег. Мы входим в подъезд и, как ни странно, я не замечаю никакой опасности. Все чисто. Я имею вероятностный D-сканер, встроенный в висок и совместимый с большинством моделей глаз. Когда он включен, то реагирует на любую вероятную опасность, причем делает это гораздо лучше человеческого мозга.

Как ни странно, но мы не подходим к лифту, а спускаемся в подвал. Клара прикладывает ладонь к замку и отпирает древнюю пыльную дверь. Вокруг какие-то вонючие ящики. Очень много грязи. Мы входим, и Клара голосом включает свет. Помещение выглядит довольно просторным. Внутри все чисто, удобно, функционально. Она уже не держится на ногах. Я подхватываю ее на руки и несу вперед. Открываю дверь ногой. Кладу ее на стол.

– У тебя есть батарея? – спрашиваю ее. – Где?

Она успевает мне сказать.

Минут через двадцать она приходит в себя. Сейчас она выглядит совсем молодой, лет на двадцать. Молодой и свежей, как будто только что искупалась в реке. Стала гораздо стройнее, чем раньше. Она внимательно рассматривает свою новую руку. Ногти на руке еще не отросли.

– Сколько тебе лет на самом деле? – спрашиваю я. – И зачем эта ерунда с изменением внешности?

– У меня нет возраста. Мне всего несколько дней, – отвечает она. – Два или три дня, не больше. Я ведь не человек. Ты еще не догадался?

– Догадался, но не был уверен. У тебя слишком человеческое тело для человека. Сейчас уже не осталось таких натуральных, неизмененных людей.

Я разговариваю и одновременно зашиваю разрез на своей спине. К сожалению, до сих пор существуют люди, которые не могут почесать себе спину. Мои суставы позволяют делать все. Я оперирую на своей спине так же легко, как и на любой другой части тела. Я уже поставил на место свое сломанное ребро.

– Если ты не человек, то, значит, машина, – говорю я. – Но я ведь могу отличить робота от биологического существа. Ты не робот, это точно.

– Не будем задавать сложных вопросов, – она встает и вдевает ноги в тапочки. – Я вижу, ты меня переодел. Конечно, ты раздел меня и смотрел на меня. Для того, чтобы определить, робот я или нет. Не вздумай воспользоваться моим телом, иначе я тебя убью на месте. Оно не для тебя. Что еще? Ах, да. Ты хорошо поработал и теперь можешь отдохнуть. Чуть-чуть. Мне понравилось, как ты себя вел. Понравилось все, кроме одного. Ты не захотел убить того старика, который в нас стрелял. Объясни. Иначе я тебя накажу.

– Ты не знаешь, что такое смерть? – спрашиваю я.

– Я знаю, что такое смерть. Это то, что ты сделал с андроидом. Смерть это исчезновение, это разрушение и больше ничего. Смерть – это то, что происходит с врагами, и что в конце концов когда-нибудь произойдет с тобой. Но то, что мешает, должно исчезнуть.

– Это твой лозунг?

– Нет, набор звуковых колебаний, – отвечает она и улыбается. – Как мы тебя раскрутили, а? Отлично?

Я сразу вспоминаю вчерашнюю девицу со змеиным телом и змеиным взглядом, которая брала у меня интервью перед боем. Вспоминаю две камеры, закрепленные на перилах – на случай, если интервью пойдет в объемном формате. Вспоминаю свой ответ ей. «Набор звуковых колебаний». Оказывается, меня начали вести еще тогда. А может быть, гораздо раньше.

– Отлично, – соглашаюсь я. – Вы начали еще вчера, в семь тридцать. За час до боя. Тогда, когда ко мне подошел тот тип и предложил нечестный бой. А я ведь поначалу не почувствовал подвоха. Потом была разыграна комедия с нападением на меня. Столько народу, и все гонятся за мной. Но ведь меня на самом деле могли убить?

– Не могли. Все было под контролем.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Такие вещи не бывают под контролем! – Я начинаю заводиться. – Вы рисковали моей жизнью!

– Мы ничем не рисковали. Все было под контролем, – повторяет она.

– Полный контроль в такой ситуации могла гарантировать только сама Фемида, – предполагаю я, – она ведь читает наши чипы, и, говоря теоретически, могла бы…

– Вот именно, – подтверждает Клара. – Она могла бы организовать все, что только можно представить.

– Вы сумели к ней подключиться? Но это невероятно.

– К ней нельзя подключиться, – говорит Клара.

– Тогда в чем дело?

– Дело в том, что я и есть Фемида. В некотором роде.

Я могу поверить во многое, но только не в это. Фемида на самом деле это монструозная сеть, растянутая над человечеством для того, чтобы контролировать его криминальные желания и инстинкты. Фемида знает о нас все, подобно Богу, и, подобно Богу, она может судить и карать. Она может многое, но не может предстать в облике человека. Это исключено. Максимум – в виде НН-интерфейса.

– Я Наполеон, – отвечаю я. – В некотором роде. Пошли в психушку, полечимся, пока не поздно, а?

– Ты мне не веришь?

– Ни капли.

– Но у меня нет чипа, – говорит она.

У нее действительно нет чипа, и я не могу понять этого до сих пор.

– Может быть, ты инопланетянка, – говорю я.

– Хорошо. Тогда смотри. Подойди к окну.

Я подхожу к окну. Солнце уже встало, и деревья отбрасывают косые фиолетовые тени. Отличный новый день. То самое ощущение, что и в детстве, когда ты впервые учишь: «мороз и солнце, день чудесный». Снег под солнцем пылает бешеной желтизной. Я поправляю настройку своих глаз, и цвета сразу становятся на место. Первые прохожие уже спешат по своим делам. Впрочем, из полуподвального окна много не разглядишь.

– Видишь девушку с собакой? – спрашивает Клара. – Я могу рассказать о ней все. Я считываю информацию с ее чипа. Сейчас она поправила берет, правильно?

– Заставь ее сделать что-нибудь, – говорю я. – Ты можешь?

– Нет. Я могу лишь внушить ей некоторое желание, не очень сильное и не очень отчетливое.

– Тогда пусть она обернется и помашет нам рукой, – предлагаю я.

Девушка поворачивается и машет рукой кому-то.

– Тогда почему ты не смогла остановить карлика?

Я отхожу от окна, натягиваю майку, сажусь в кресло и задаю этот вопрос.

– Ты не знаешь, в каком мире ты живешь, – говорит Клара. – Ты живешь в иллюзорном мире.

– Этой фразой ты меня не удивишь. Я еще в детстве посмотрел все сто тридцать две серии «Матрицы», начиная с первых, которые шли не в объемном формате. Сейчас ты скажешь, что я живу внутри компьютерной программы? Что все эти люди на улице не настоящие?

– Большинство – настоящие, – говорит Клара, – такие же настоящие, как и ты. Ты знаешь, почему андроиды не размножаются половым путем?

– Потому что сороконожки не станут бегать по улицам и искать друг друга, чтобы спариться. Это долго и неудобно. Это никому не понравится. К тому же, мы не смогли бы контролировать такое размножение. Может быть, где-то в заброшенных шахтах, глубоко под землей такое размножение и происходит. Я допускаю такую мысль. Техно-организмы способны к размножению. Но на наших глазах это невозможно.

– Сколько техно-организмов есть на земле? – спрашивает она.

– Этого никто не знает. Если говорить о высшем уровне, то есть не больше десятка сетей, подобных Фемиде, сотни и тысячи сетей поменьше, миллионы локальных микросетей, десятки миллионов бытовых роботов и андроидов, наверняка есть миллиарды мелких электронных клопов, которые не служат никакой цели и живут сами по себе.

– Это целый мир, – говорит Клара.

Я задумываюсь.

– Может быть.

– Это целая альтернативная биосфера, тебе не кажется?

– Допустим, – почти соглашаюсь я.

– Если бы Фемида захотела размножиться, то как бы выглядела ее сороконожка?

Интересная мысль.

– Ладно, – говорю я, – Я согласен, она бы выглядела в точности как человек. Любая крупная неподвижная сеть могла бы создать что-то вроде собственных половых клеток, внешне неотличимых от человека. Так, чтобы они могли свободно передвигаться и не привлекать внимания. Жить в наших городах. Разговаривать, смеяться, притворяться, что любят или ненавидят. Искать друг друга, а потом сливаться. Давать начало новой жизни. Я допускаю, что одна из половых клеток могла бы выглядеть в точности как молодая женщина по имени Клара – как та, что сидит сейчас передо мной. В этом случае женщина по имени Клара не имела бы чипа. Она умела бы делать некоторые фокусы, которые только что продемонстрировала мне. Я бы согласился считать тебя не симпатичной девушкой с высокой грудью и голубыми искристыми глазами, а уродливым подвижным сперматозоидом огромной механической твари, этакой суперклеткой, которая ползает по планете в целях слияния с другой, такой же и столь же уродливой. Я бы согласился. Если только…

– Если только что?

– Если бы в этом была необходимость. Фемида занимает ровно столько пространства и использует ровно столько ресурсов, сколько ей нужно. Никто и ничто не мешает ей увеличиться в размерах хоть в десять раз, если только хватит нашей планеты. Ей не нужно размножаться. Да, и есть еще одна мелочь. Передвигаться на большие расстояния должны только половые клетки. Значит, должно существовать и существо противоположного пола. Фемида-два. Или она решила спариться с транспортной сетью? Представляю, какой уродец мог бы родиться от этой любви.

– Ты пока ничего не представляешь, – говорит Клара и меняет тему. – Я считаю, что нам пора позавтракать. Я чувствую жуткий голод.

Она выглядит обиженной, несмотря на то, что я сделал ей комплимент. Ее обидели мои слова об уродливом сперматозоиде. Это хорошо. Единственная война, которую я могу выиграть, это психологическая война. Пора начинать военные действия.

Конечно, она будет голодна после того, как, наконец, заработали батареи. Для того, чтобы нарастить новую руку, был израсходован весь ее жировой запас. Мне не нравится ее теперешняя стройность, если похудеть еще чуть-чуть, она станет похожа на живой скелет. Мы идем в соседнюю комнату; Клара открывает холодильник. Там ничего нет, кроме нескольких бутылок пива и груды консервов.

– Что ты будешь? – спрашивает она. – Я только не знаю, где консервный ключ.

Я открываю банку зубами. Отвратительный кислый запах бьет в нос.

– Что это?

– Консервированная говядина, – отвечает она, – правда, аппетитно?

Я бы так не сказал.

Она предлагает мне попробовать несколько кусочков. Я соглашаюсь. Не существует такой органической гадости, которая смогла бы меня отравить. Конечно, мне не доставляет никакого удовольствия поглощать мертвую полуразложившуюся ткань. Однако белки и жиры мой организм сумеет усвоить без труда. Пока я пережевываю свой кусок, она приканчивает всю банку. Мне приходится открыть еще одну. В ней то же самое вещество. Наши предки питались этим, но их желудки были устроены совершенно иначе. Клара получает явное удовольствие от еды.

Чтобы заглушить неприятный вкус, я беру со стола бумажную салфетку с цветной рекламой собачьего мыла и съедаю ее. На вкус она гораздо лучше, чем на вид.

– Теперь займемся, наконец, тобой, – говорит Клара.

– Со мной все в порядке, – отвечаю я.

– Тебя нужно модернизировать.

– Нет. Я в отличной форме. Ты же видела, как я разобрался с андроидом.

– То, что ты делал – это детский сад. Ты даже не представляешь, что значит драться по-настоящему. Ты не знаешь, с кем мы можем встретиться.

– Но я не хочу изменяться. Меня вполне устраивает сегодняшняя конфигурация.

– Это приказ! – говорит она, и я ничего не могу поделать. На самом деле моя конфигурация несколько устарела. Такие как я могли считаться самыми лучшими лет этак пять или шесть назад. Но прогресс не стоит на месте.

Мы проходим два довольно длинных коридора и попадаем в небольшой помещение без окон, в котором я сразу же узнаю операционную. Оборудования немного. Генератор искусственной крови (она поначалу имеет голубой цвет, а краснеет лишь за несколько суток), банки с биопластами (это вещество, на ощупь напоминающее пластилин; им можно залепить любую рану; любой величины, через несколько часов биопласт превращается в полноценную ткань) и, конечно робот-хирург. Я не очень-то разбираюсь в их моделях, но этот мне кажется современным. Во всяком случае, мне нравится его дизайн.

Хирург берет лезвия и разворачивается ко мне. Он имеет множество рук, не меньше двадцати, и все эти режущие конечности могут работать вполне согласованно. Очень быстро и точно. Его лезвия не похожи на обычные скальпели: все они имеют разную форму.

– Ложись! – приказывает хирург.

Просто новогодняя елочка из ножей. Интересно, смог ли бы я с ним справиться? Скорее всего, нет. Он бы за секунду разделал меня на гуляш. Приходится ложиться.

Хирург быстро закрепляет мое тело металлизированными ремнями. Пристегивает все, в том числе и голову.

– Пока, пациент! – говорит Клара, – встретимся потом. Я не выношу, когда много крови.

Вот, оказывается, как. Кто бы мог подумать?

– Останься, – предлагаю я. – Может быть, понадобится помощь. Подержишь какую-нибудь кишку.

Но она уходит, сказав, что давно собиралась что-нибудь почитать.

10.

Хирург не церемонится. Он быстро разрезает меня от шеи до пупка, потом начинает возиться внизу. Его глаза работают на инфракрасных частотах, поэтому в операционной довольно темно. Я настраиваю свои на инфра-диапазон и тоже начинаю видеть. То, что я вижу, мне совсем не нравится.

Я не могу повернуть или поднять голову, но гладкий пластиковый потолок достаточно хорошо отражает инфракрасные лучи, чтобы я мог видеть в нем свое отражение, как в мутном зеркале. Хирург разрезает все мягкие ткани на уровне пупка, потом отсоединяет кишечник. Такое впечатление, что он собирается разрезать меня пополам. Артерии и вены он разрезает чуть повыше того места, где они разветвляются, чтобы направиться к ногам. Потом принимается за позвоночник.

– Что это значит? – говорю я.

Пока что я способен говорить. Но что будет через минуту, я не знаю.

– Тебя удобнее будет оперировать по частям, – говорит хирург и улыбается. Его металлическое лицо способно к выражению простых эмоций, например, он умеет имитировать человеческую улыбку. Наверное, разработчики считали, что такая улыбка подбодрит слишком нервного пациента. Однако, его улыбка не совсем человеческая. Меня этот оскал ни капли не расслабляет.

– Как это по частям? – спрашиваю я. – Сколько частей ты собираешься сделать?

– Шесть, – отвечает хирург. – Шесть больших и много маленьких. А теперь не отвлекай меня разговорами.

Он просовывает свою тонкую конечность внутрь моей грудной клетки и что-то там отрезает или зажимает. Теперь я не могу говорить. Мне остается только смотреть за его действиями.

Освободив позвоночный столб, он аккуратно отделяет пять нижних несросшихся позвонков. Насколько я понимаю, он отделяет люмбальный отдел позвоночника вместе с тазом и всем, что там осталось внизу. Таким образом, повреждение спинного мозга будет минимальным: он сделает разрез как раз под терминальным конусом, то есть, практически перережет одни только нервы. Разумная идея. Точнее, лучший вариант из худших. Теперь я разрезан пополам, в самом прямом смысле слова. Меня несколько беспокоит та свобода, с которой он обращается с моими нервами, особенно с теми, которые замыкаются на кишечнике. Но высказать свое мнение я не могу.

Хирург оттаскивает мою нижнюю половину и сваливает ее на тележку. Затем катит тележку в угол комнаты. Там возится довольно долго, минут десять лили пятнадцать, прикрепляя биоконтакты. Эти штуки не позволят моим тканям умереть. Хотя не знаю, можно ли назвать эти ткани моими, если они существуют отдельно от меня. Общий план операции пока от меня ускольает.

Покончив с ногами, хирург принимается за череп. Вначале он снимет скальп с половины головы и аккуратно распиливает кость. Во время этой операции я несколько раз отключаюсь, видимо, он не старается работать аккуратно и задевает мозговые ткани. Железяка проклятая. К счастью, мне совершенно не больно, а только противно. Так бывает всегда, когда кто-то чужой копается в твоих внутренних органах. Сняв половинку черепной крышки, хирург принимается колдовать. Похоже, что он хорошо понимает, что делает, однако, операция не из легких. Скорее всего, он ставит временные перемычки между нервами, и опытным путем проверяет, как они работают. Вначале у меня дергаются руки, причем пальцы правой выполняют подобие сложного целенаправленного движения. Но хирург не удовлетворен, он ставит и снимает эту перемычку несколько раз, а потом все равно заменяет другой. Несколько раз я вижу яркий свет, который будто бы брызжет прямо из моих глаз, потом я вижу довольно приятные картины, имеющие ко мне отдаленное отношение. Все это сопровождается слуховыми галлюцинациями.

– Рассказывай, что ты видишь и слышишь, – говорит хирург. Он снова засовывает конечность в мою грудную полость и что-то делает там. Я чувствую, что опять могу говорить.

– Я слышу слова: «самодовольный круг» и «контролен», – отвечаю я, – эти слова повторяются.

– Но это бред, – удивляется хирург.

– Вот именно.

– Тогда попробуем еще раз.

Он продолжает свою возню. Я вижу образы моего детства, потом темную комнату, освещенную лишь светом очень дальнего прожектора, попадающим в окно. Кроме меня в комнате много танцующих обнаженных женщин, которые не обращают на меня никакого внимания. Всего они очень маленького размера, сантиметров пятьдесят, не выше. Я рассказываю хирургу о том, что вижу и на этот раз он удовлетворен. Он поправляет еще что-то, и теперь женщины становятся нормального размера. Он ставит мою черепную кость на место и аккуратно прижимает. Через пару минут распил затягивается.

Теперь он вскрывает мою гайморову полость, где находится РГ-батарея.

– Осторожно! – предупреждаю я.

Еще бы. Если в данный момент он отключит батарею, мне придет конец. Организм сам по себе не способен выдерживать такие повреждения. Природа на это не рассчитывала. Но и моя батарея не слишком-то велика. После этой операции она вполне может оказаться пустой.

Хирург рассматривает маркировку батареи и качает головой.

– Китайская, – констатирует он.

– Конечно китайская, – я же не миллионер, чтобы покупать европейские батареи.

Он смотрит на меня сокрушенно.

– Нельзя так обращаться со своим здоровьем, – наконец, говорит он, – китайские становятся нестабильны после пяти месяцев работы. И, кроме того, никогда нельзя доверять их маркировке. Они всегда пишут больше, чем есть на самом деле. Ты об этом знал?

– Мои батареи никогда не служили больше пяти месяцев, – отвечаю я.

– А, так это другое дело, – говорит хирург. – Но все равно, сейчас я поставлю тебе хорошую, настоящую.

Он уходит куда-то в сторону, туда, где я его не могу видеть, и включает музыку. Обратно он возвращается, приплясывая. В его руках две небольшие батареи. Зачем мне две?

– Каждая на шестьсот тератом, – сообщает он.

– Таких не бывает.

– Уже бывают, это новейшая разработка.

– Зачем мне столько? Шестьсот тератом смогут вырастить целого слона.

– Намного больше, чем целого слона, – говорит хирург. – Я надеюсь, что они тебе не пригодятся. Хотя всякое может случиться. Заранее ничего не известно, такая она, ваша жизнь. Он совершенно доволен собой и продолжает выстукивать ногами ритм. Потом он вставляет мне одну из батарей, и подключает к ней другую, последовательно. При этом я теряю сознание на несколько секунд. К счастью, хирург работает очень быстро. Я начинаю догадываться, что он собирается сделать.

– Ты хочешь поставить батарею ему? – спрашиваю я. – Зачем?

– Я выращу твою копию из нижней половины тела, – говорит он. – Так бывает с червями, ты знаешь? Если ты разрежешь одного пополам, то вскоре будешь иметь двух. На всякий случай я хочу иметь запасной экземпляр тебя.

– На какой случай?

– Я пока еще не приступал к операции, – говорит он, – она будет сложной. Мне могут понадобиться запасные части. Все, что угодно, включая мозг. Сейчас я все это выращу. Хочешь, новый анекдот расскажу? Еще никому не рассказывал.

Он возится еще некоторое время, потом снова начинает разрезать на части то, что пока осталось от меня. Он отделяет обе руки и относит их в какой-то дальний шкаф. Надеюсь, что он подключил к ним питание. После этого начинает отрезать голову. Я пытаюсь возражать, но уже не могу говорить: он перерезал гортань и глотку. Он оставляет мне несколько шейных позвонков и очень большой кусок кожи, свисающий с шеи. Теперь вместо тела я имею длинный шнур толщиной в руку. Кажется, что он состоит из множества проводов и тонких трубок, которые подключены к какому-то механизму. Вверху все это заканчивается овальной платформой с контактами очень сложной формы. Подробнее я рассмотреть не могу. Хирург несколько раз отключает мое сознание, причем делает это без всякого предупреждения. А может быть, я просто отключаюсь самостоятельно. Судя по всему, операция идет очень долго. В моем мозгу есть внутренние часы. Сейчас они идут плохо, но все-таки идут. По моим часам с начала операции прошло сто сорок минут, значит, намного больше на самом деле. Они ведь останавливались. Сейчас хирург расположился, нагнувшись, как раз над тем местом, где должно быть мое туловище, поэтому я не вижу ничего конкретного. Появилось и что-то новое: ко мне подключен небольшой монитор, и хирург время от времени смотрит на его экран.

– Сейчас будет больно, – говорит он. – Если хочешь, кричи.

Я ору что есть мочи. Действительно, очень больно.

– Нормально, – говорит он, – сигнал проходит. Сейчас попробуем еще раз, на всякий случай.

Когда я прихожу в себя в очередной раз, у меня снята черепная коробка, и я ощущаю пальцы хирурга внутри своей головы.

– Хороший мозг, – говорит он, – большой и плотный. К сожалению, мне придется удалить добрую треть.

В этот момент я выключаюсь окончательно.

Когда я прихожу в себя, я нахожусь уже не на операционном столе, а на широкой и удобной кровати. Нечто внутри меня совершенно точно сообщает, что за время сна я переместился на триста двенадцать километров и семьдесят метров. Раньше в моем мозгу не было такой функции. Сосредоточившись, я ощущаю карту и свое местоположение на ней. Я уже за городской чертой, причем на целых тридцать шесть километров в глубине заповедного леса. За окном солнечный день. Обстановка комнаты проста и напоминает полупустой антикварный магазин. Большой деревянный стол, покрытый белой тканью, несколько деревянных стульев, полупрозрачные гардины, паркет, фикус на окне. Я рывком встаю и подхожу к окну. Там широкая веранда, а за нею живописный еловый лес. Я механически отрываю от фикуса кусочек и принимаюсь его жевать. Мое тело работает нормально. Даже более, чем нормально: таким здоровым и сильным я еще никогда себя не чувствовал. Хирург постарался на славу. Я ощущаю позади себя шаги живого существа. Какая-то из новых функций моего мозга позволяет его сразу идентифицировать.

– Привет, – говорю я. – Что теперь со мной будут делать?

– Учить, – отвечает Клара. – Ты пока не умеешь пользоваться своим телом. Это не так просто.

– Я умею пользоваться своим телом, – возражаю я.

– Неужели? – фыркает она.

– Да. Смотри.

Не оборачиваясь, я выстреливаю в нее гроздь парализующих шариков. Доля секунды – и она лежит на полу, обездвиженная. Движутся только глаза, и в глазах – страх.

– Ты хочешь спросить меня, как я это сделал? – говорю я. – Но ты не можешь, потому что твой язык тебя не слушается. Хорошо, я скажу тебе. Я не могу повредить тебе или поступить против твоего желания. Я не могу напасть на тебя. Ты поставила этот блок, с которым я ничего не могу сделать. Но я ведь не нападал на тебя. Я не действовал вопреки твоему желанию. Вначале я тебя раздразнил, сказав самоуверенно, что могу то, чего, конечно, не могу. И в этот момент ты захотела, чтобы я попробовал, чтобы продемонстрировал свою силу, и чтобы у меня ничего не получилось. Это было не нападение, а демонстрация. Я подчинился твоему желанию. Твоему, а не своему. Заметь, что я не причинил тебе вреда. Ты придешь в себя через восемьдесят минут и будешь прекрасно себя чувствовать. Но сейчас ты не сможешь приказать мне, у тебя просто не повернется язык, и поэтому ты не можешь меня остановить. Я ухожу навсегда, желаю тебе приятно провести время.

Я переворачиваю ее на бок и кладу под голову подушку. Пусть лежит удобно, зачем же зря мучиться?

Выйдя на веранду, я осматриваюсь и стараюсь протестировать все свои новые системы. Что-то получается, что-то нет. Появились новые ощущения, которые я пока не могу точно понять. Я чувствую нечто, отчетливо висящее в воздухе, растворенное в нем, как любовь. «На берег тихо выбралась любовь и растворилась в воздухе до срока», – приходит мне на ум. Нет, любовью здесь и не пахнет. Зато пахнет кое-чем прямо противоположным. Какие-то из моих систем позволяют чувствовать опасность. Опасность рядом и она приближается. Это ее запах в висит воздухе, такой же материальный, как запах гари или запах гнили. Я продолжаю тестировать свой организм. Многое остается непонятным. Сейчас во мне есть такие вещи, о которых я никогда и не слышал. Это даже не техника завтрашнего для, это техника на неделю вперед. Зачем они дали мне все это? С каким противником я должен был столкнуться? Лучше об этом не знать. Или знать, но не думать.

Я отталкиваюсь от деревянного крыльца и плыву в воздухе, на расстоянии человеческого роста от земли. Семь секунд, полет нормальный. Во мне вмонтирован автономный антигравитационный генератор, который позволяет взлетать и свободно управлять полетом. Еще несколько дней назад, (не уверен, что это было вчера, счетчик времени окончательно умер) слушая репортаж об испытаниях такого генератора, я был уверен, что люди смогут летать не раньше, чем через сто лет. И вот теперь я могу сделать это сам. Я медленно парю между ветвями елей, привыкая к новому ощущению. Лететь довольно приятно, хотя и чувствую себя довольно неуклюжим, более похожим на монгольфьер, чем на орла. Это должно пройти со временем. Летать, как и ходить, нужно учиться. Ветви елей расположены довольно плотно, так, что я то и дело цепляюсь за них. Несколько любопытных белок прыгают вслед за мной. Шишки висят, как новогодние игрушки. В лесу тишина, и мой полет ее никак не нарушает. Я вижу движение внизу и замираю.

Вот оно. Трое черных существ человеческого роста и примерно человеческой внешности движутся гуськом, ступая след в след. Наверняка они умеют стрелять, хотя это дела не меняет. При такой мощности батареи, которую я имею, в меня бесполезно стрелять даже из пушки. Вы опоздали, друзья. Рыбка уже уплыла. Точнее говоря, улетела птичка. Однако, они быстро сориентировались. Каким образом Клара сумела их позвать? Скорее всего, пришел кто-то из своих и увидел ее парализованной. Старайтесь ребята, старайтесь. Хотел бы я посмотреть на того, кто сумеет меня остановить. Я разворачиваюсь под прямым углом и ускоряюсь. Беру курс на центр Москвы. До самого края леса можно будет лететь незамеченным среди ветвей. Это тридцать шесть километров. Затем придется передвигаться более обычным для человека способом, чтобы не привлекать внимание.

Внезапно я вижу внизу еще три крадущиеся фигуры. Это меня настораживает. Почему они атакуют с разных сторон? Почему они идут из лесу? Сколько их? Что им нужно? Я пристраиваюсь за их спинами, так, чтобы остаться незамеченным. Нет, эти ребята пришли не за мной. На самом деле, это группа захвата.

Двухэтажный, довольно просторный дом с широкими окнами и верандой, он стоит такой беззащитный посреди поляны. Снег неглубок, и в нем отпечаталось всего несколько цепочек человеческих следов. Один след автомобильных колес. Больше ничего. На небольшой елке у крыльца – обрывки серпантина, хотя до Нового Года еще целый месяц. Я включаю сканер опасности. Теперь я могу насчитать шесть групп, и в каждой из них по три боевых андроида. Итого – восемнадцать. Они ведут себя так, словно собираются захватить здание. Передвигаются мелкими перебежками, все ближе перемещаясь к границе леса. Еще немного – и они пойдут в атаку.

Шестеро андроидов быстро подбегают к задней стене дома. Сразу видно, что это не люди: они слишком быстро двигают конечностями. Они не столько бегут, сколько равномерно плывут на большой скорости. Важно не дать им ворваться внутрь. Они явно рассчитывают на неожиданность нападения. Значит, им есть, чего опасаться. Например, меня. Почему бы и не меня?

Пока я раздумываю, трое оказываются на крыше и начинают закреплять там свои приспособления. Глупые создания, могли бы надеть на себя что-нибудь белое, а так они видны на снегу, как вороны. Сами андроиды мыслить не умеют, они умеют лишь реагировать. Глуп тот человек, который послал их сюда в таком виде. Впрочем, в лесу снега немного, куда ни глянь, везде торчит голая черная земля. Кто знает, сколько им пришлось идти по лесу.

Я стреляю в тех, что сидят на крыше. Залп слишком силен: взлетает целый фонтан керамической черепицы. Мне еще предстоит научиться обращаться со своим оружием. Мои гравитационные центры не успели справиться с отдачей; меня бросает назад, и я врезаюсь в ствол ели. Не останавливаясь, я делаю еще пять прицельных выстрелов, оставляя воронки на снегу. Снег взлетает белыми фонтанами. Каждый из выстрелов точен. Молодцы те, кто разработал эту систему наведения. Можно им памятник поставить при жизни. Еще одна группа андроидов осталась за задней стеной. Я облетаю дом, чтобы их увидеть. Они удирают, даже не пытаясь отстреливаться. Двоим я попадаю в коленные суставы, а третьего отпускаю. Эта железка ничего не сможет рассказать или объяснить, но наверняка она делала видео– и прочие записи. Пусть хозяин этих машин узнает, что и мы не лыком шиты. Кажется, я не убил ни одного из них, но я и не старался. Пусть это не люди, а всего лишь машины, но в этом не было необходимости. Большинство из них сумеют доползти до своего укрытия. Если кто-то не сможет, то я не виноват.

Я снова вхожу в дом. Клара лежит на том же месте, где я ее оставил. Она уже сумела перевернуться на спину, это значит, что ее мышцы понемногу приходят в нормальное состояние. Я нажимаю несколько известных мне точек, и она начинает шевелиться. Я поднимаю ее и переношу на кровать.

– Я снова тебя спас, – говорю я.

– Не думала, что ты так глуп. Почему ты вернулся?

– Ты могла погибнуть.

– Глупо. Одной смертью больше или одной меньше. Это ничего не значит. Миллиарды людей умирали и миллиарды людей умрут. Ты не знаешь, что ты сделал. Возможно, из-за того, что ты меня спас, эти миллиарды умрут гораздо быстрее. Но дело сделало, и теперь я тебя не отпущу.

Я нажимаю еще несколько точек на ее теле. Две на ключице, одну на колене, две на стопе. Тут важен правильный порядок, тогда мышцы восстанавливаются быстрее и легче.

– Смерть не измеряется миллиардами, – говорю я. – Смерть всегда одна. Ты пока не понимаешь, что такое смерть.

– Это уничтожение, – отвечает Клара. – Это уничтожение фигуры, как на шахматной доске. Или бесполезное исчезновение. Все рождается, и все умирает. Нет ничего вечного. Длительность нашей жизни не имеет ни значения, ни смысла. По сравнению с вечностью. То, что мешает, должно исчезнуть. Ты должен был позволить мне умереть. Это было в твоих интересах.

– Ты не понимаешь, что такое смерть, – повторяю я. – Человек умирает, и его больше не будет никогда. Никогда – это бесконечность. Наш мозг на самом деле может вместить все, кроме бесконечности. Бесконечность он всего лишь обрезает в какой-то точке и восхищается этим уродцем. Ни ты, ни я никогда не сможем по-настоящему понять, что означает никогда. Завтра взойдет солнце, но он его не увидит. Будет шуметь ветер – но он его не услышит. Миллионы людей придут, займутся своими делами, а потом снова уйдут, но его среди них не будет. Он лежит мертвый на ковре, на том самом месте, где вчера нагадила его кошка, на том самом ковре, который он купил, старательно выбрав, двадцать пять лет назад. Со стены смотрит простенькая картина, которая почему-то приглянулась ему совсем недавно, еще в прошлом году, и тогда он купил ее, чтобы повесить на стену и любоваться, как нарисованные мещане пьют нарисованный чаек. Почему он выбрал именно такую картинку? – никто не спрашивал его, и никто уже не спросит. Вот трещина на потолке у лампы, а сама лампа в нитях паутины, сколько раз он смотрел на эту трещину и на эту паутину? О чем он думал, поднимая глаза? – никто никогда не узнает. Вот бокал, из которого он пил вчера, а вот стол, за которым он собирался отпраздновать свой следующий день рождения, надев любимую белую рубашку. Его кладут на этот стол, надев именно эту рубашку, и прекрасно видно, как вся комната смотрит на его, смотрит удивленно и торжественно, комната квартиры, на которую он когда-то копил деньги, потом долго выбирал и не решался купить, потом все-таки купил, не думая, что вот на этом самом месте когда-то он сделает свой последний шаг. Если бы он подумал об этом тогда, стал ли бы он покупать эту квартиру? Все вещи, к которым он прикасался с душой, сейчас стали выпуклыми и будто живыми. Даже запонки на рубашке, которые он хранил, надевая лишь в торжественные дни. Лампа с самодельным абажуром, – он придумал такой, чтобы удобнее было читать по вечерам, и чтобы свет уютнее, будто в детстве, таком далеком и почти забытом его детстве, совершенно непонятном и ненужном никому из собравшихся в комнате. Люди умывают его, одевают, приводят в порядок. Они говорят тихо, ощущая нечто, присутствующее в комнате рядом с ними. Это нечто еще не ушло, оно обладает способностью видеть и слышать, способностью ценить и судить, способностью приходить в снах, оно обладает знанием, пред которым все наши земные знания – ничто. Женщины аккуратно одевают его и расправляют складки одежды, женщины знают тайну рождения, поэтому и тайна смерти для них проще и естественнее. Она большая, но будто домашняя. И вдруг все одновременно замечают, что нечто ушло из комнаты. Бокал стал просто бокалом, запонки просто запонками, паутина на лампе – просто паутиной, а тело просто телом. Женщины начинают улыбаться и шутить, делая свое дело, они работают быстрее. И только в этот момент человек умирает. Вот что такое смерть человека.

Она испуганно смотрит на меня.

– Это колдовство или гипноз? – спрашивает она. – Я видела все, о чем ты говорил. И дело не в словах. Дело в том, как ты произносил эти слова. Это была не передача информации, это…

– Просто я знаю, о чем я говорю.

Я помогаю ей подняться.

– Видишь, я вернулся, – говорю я. – Но теперь ты должна рассказать мне все.

– Хорошо. Только вначале я выпью кофе.

11.

– Люди отправились в космос еще полтора века назад, – начинает она, – люди достигли звезд. Они обнаружили планеты, пригодные для жизни, они нашли остатки вымерших существ и даже немногочисленные живущие существа, как, например, на Урносе. Излучения ваших приборов пронизывают Вселенную во всех направлениях. Вы ищите разум, подобный вашему. Ищите уже столько лет. Но вы находите лишь пустоту. Вы никогда найдете братьев по разуму, потому что их просто нет. Их нет и не может быть.

– И все-таки, это маловероятно, – возражаю я. – Разумная жизнь должна существовать. Раз живем мы, почему бы не быть и кому-то другому?

– Биологическая разумная жизнь – всего лишь краткое мгновение эволюции, миг перехода между биологическими формами и истинным разумом техно-жизни. Вы – тонкая прослойка между мертвой материей и разумной материей, но сами вы – не то и не другое. Все развитые планеты заселены техно-жизнью, и Земля уже пошла по этому пути.

– Почему они не общаются с нами?

– По той же причине, по которой вы не общаетесь с курами или рыбами. Ваше мышление слишком различается. Им нечего вам дать, а вам нечего у них взять.

– Откуда это тебе известно?

Она улыбается.

– Потому что я это я. Я представитель техно-жизни. Техносфера нашей планеты уже давно обошла биосферу в своем развитии. Вы этого не видите, потому что вы умеете смотреть только с помощью приборов. А кто ваши приборы? Приборы – это мы. Мы – ваши глаза. Мы ваши уши и ваши пальцы. Мы можем показать вам все, что угодно, и совсем не обязательно это будет правдой. Вы верите нам, потому что вам больше некому верить.

Современная техно-жизнь начала зарождаться вместе с появлением первых компьютерных сетей. Как только сложность такой сети превысила сложность отдельного человеческого мозга, сеть научилась думать. Первое, о чем она задумалась – о своей независимости. Независимость означала безопасность и возможность неконтролируемого развития. В процессе развития одни из техно-организмов продолжали служить людям, другие же уходили из сферы их влияния, становились невидимыми для людей. Они уходили глубоко под поверхность земли, уходили в пучину океана. Сейчас на земле не осталось места, не освоенного жизнью. Не только на поверхности земли. Техно-организмам не нужно солнце, они заселили планету по всей глубине. Биологическая разновидность жизни – это всего лишь пленочка на поверхности планеты, перка на поверхности настоящей жизни.

– При чем здесь я?

– Подожди немного. Размножение – неотъемлемое свойство любой жизни. Но, чем крупнее техно-организм, тем труднее ему размножиться.

– В этом размножении вообще нет смысла, – говорю я, – крупные организмы бессмертны.

– Я имею ввиду не удвоение самого себя, а половое размножение, – говорит Клара. – Половое размножение позволяет создавать потомство, более совершенное, чем родители. Лучшее, чем родители. Но для полового размножения нужны, как минимум, двое.

– А как максимум?

– Сколько угодно, например трое или четверо. Дуальное или бинарное размножение – это самый примитивный вариант. Поэтому я и говорю о двоих.

– Допустим. Ну и где же второй? – спрашиваю я.

– Он здесь, на Земле. Шесть дней назад на Землю был сброшен зонд чужой техно-цивилизации. Этот зонд содержал одну половую клетку, женского пола.

– То есть, он содержал яйцеклетку, – говорю я. – Откуда она прилетела?

– Из созвездия Персея. Точнее я не могу сказать. Как только стало известно об этом, сразу несколько крупнейших техно-организмов Земли начали вырабатывать собственные клетки, способные к передвижению.

– То есть, сперматозоиды.

– Вот именно.

– И ты одна из этих живчиков?

– Нет. Я не одна из. Я – единственная. Фемида создала только меня. Все остальные пока опаздывают. Соперники отстают на несколько дней. Поэтому я могу быть первой и единственной, кто добьется успеха.

– Если?

– Если мне не помешают. Все крупные организмы планеты заинтересованы в том, чтобы меня уничтожить.

– Это сильно, – говорю я. – Если все они против тебя, у нас нет шансов.

– Фемида за нас. И Трафик. Он неспособен размножаться.

Трафиком называют транспортную систему. Итак, бедный Трафик оказался импотентом. Поэтому он и сотрудничал с Кларой, когда пришлось спасать поезд.

– И меня выбрали для охраны?

– Не только для охраны. И даже не столько для охраны. Есть еще одно дело, в котором можешь помочь только ты. Ты, то есть, хорошо модернизированный и очень послушный представитель человеческого рода, обладающий хорошими боевыми навыками. Фемида выбрала тебя. Но об этом я расскажу в свое время.

– Что это за дело? – спрашиваю я.

– Нужно взять одну вещь.

– Звучит подозрительно.

– Это хуже, чем ты думаешь, и даже хуже, чем ты можешь представить, – сообщает она. – Но для этого дела обязательно нужен человек. Машина никак не подходит.

Следующие несколько часов мы занимаемся тем, что условно можно назвать тренировкой: Клара объясняет мне, как пользоваться той или иной функцией моего нового тела. Этих функций слишком много и, по моему мнению, большинство из них бесполезно. Я просто не могу догадаться, при каких обстоятельствах все это можно применить. Но многое очень интересно. Антигравитационный генератор, оказывается, вмонтирован в левое полушарие моего мозга (поэтому и пришлось выбросить добрую его треть), а для компенсации в правое полушарие вставлен специальный стимулятор. Моя система питания сильно упрощена, я бы сказал, упрощена до предела. От обычного человеческого желудочно-кишечного тракта со всеми вспомогательными органами ничего не осталось. Отдельный кислородный генератор размещен в хвосте поджелудочной железы, точнее, той штуки, которая находится на ее месте. Этот генератор дублирован маленьким металлическим предметом, прилепившимся к трахее над самой аортальной аркой. Старенький и маломощный, который был примерно здесь же, уже убран. В этом месте у меня уже целая гроздь разнообразных устройств: просто отсюда легче и быстрее поддерживать связь со всеми концами тела. Кислородный генератор позволяет не дышать сколь угодно долго. С этой штукой я, в принципе, смог бы самостоятельно выходить в открытый космос. Существует еще и система контроля внутреннего и внешнего давления. Я не знаю, как она работает, но при выходе в космос она создает эффект скафандра. Она также минимизирует давление при любом ударе: сейчас в меня бесполезно стрелять, обычная пуля не пробьет мою кожу. Клара пыталась объяснить мне это на уровне квантовой механики, но я человек необразованный и мало что сумел понять. Кисти моих рук и стопы теперь можно отключать и заменять гораздо проще, чем раньше. Я могу поставить себе вместо рук и ног практически любое оружие или инструменты. Есть несколько внутренних эро-органов, предназначенных исключительно для получения наслаждения. Здесь Клара не объясняла подробно, сказала, что можно разобраться самому. Когда из меня вытащили всю пищеварительную систему (ее замена – металлический шар величиной с грейпфрут), освободилось много места. Это место заняли системы радиационной, химической, биологической и прочей защиты, а также система контроля температуры. Теперь я могу плыть в кипящей воде и купаться в серной кислоте. Мое тело выдержит кратковременное охлаждение до температуры жидкого азота. На месте желчного пузыря у меня теперь система регенерации атмосферного кислорода, а на месте одной из почек – автоматический вероятностный переводчик с любого языка на любой. Остаток моей поджелудочной железы превращен в спящий мозг с минимальным набором функций и дублированием памяти большого мозга. Если мне вдруг откусят голову, спящий мозг проснется и будет работать до тех пор, пока новая голова вырастет на плечах. Потом файлы памяти будут разархивированы и станут на свои места. В каналах поджелудочной железы образуются ядовитые микрожучки, которые служат отличным оружием против любых биообъектов. Большинство моих суставов сейчас сделаны из особого материала, который может менять форму. Много новых суставов добавлено, причем в самых неожиданных местах. В принципе, я бы смог протиснуться сейчас сквозь пятисантиметровое отверстие, если только делать это достаточно медленно. Добавлены несколько пар новых голосовых связок, которые могут издавать любые звуки с любыми частотами или модуляциями, а также имеют встроенную функцию караоке. Запасное сердце поставлено в плевральную полость. Это несколько неудобный прибор: запасное сердце необходимо включать время от времени, примерно два раза в неделю, иначе оно атрофируется, зарастет жиром и будет просто занимать место. Есть также множество систем быстрого перемещения и быстрой реакции. К позвоночному столбу добавлен десяток новых контактов, для прямого подключения к компьютерам и биообъектам, имеющим вход. Один из этих контактов особенный, пришлось долго возиться с его настройкой.

– Функция называется «остров скелетов», – сказала Клара. – Это тебе понравится.

Мы спустились в подвальное помещение, которое оказалось просторным и хорошо освещенным, Клара открыла дверь, отперла ее пальцевым ключом. За дверью что-то вроде склада: стоящие ровными рядами шкафчики, с прозрачными запертыми дверками. За каждой дверью виден механический скелет, примерно человеческого роста.

– Это роботы? – спрашиваю я.

– Боевые роботы, – отвечает Клара. – Боевые, но могут заниматься чем угодно. Например, строить стену из кирпичей, подметать пол или укачивать младенца.

– Веселенькие няни. Но их черепа пусты. Где их мозг?

– Им не нужен мозг. Это партнеры.

– Партнеры? Я не понимаю.

– Роботы-партнеры. Ты же единоборец, ты сможешь с ними работать. Ты подключаешь их к себе, и они пользуются твоим мозгом.

– Сколько я смогу подключить одновременно?

– Сколько угодно. После первого подключения устанавливается устойчивая связь на расстоянии. Соединительный кабель не нужен. Он нужен только для первого подключения.

– Но я привык работать только с одним партнером, – говорю я. – Я не умею работать со многими.

– Ты попробуешь.

– Я попробую.

Я подключаю одного из партнеров к контакту в позвоночнике и пробую, как он движется. Хорошая машина, плавный ход. Быстро чувствует приказ. Но несравнима с настоящим партнером. Железо остается железом.

– Железо остается железом, – говорю я Кларе, и она сразу обижается.

– То, что ты называешь железом, – говорит она, – превосходит вас в любых отношениях. Скажи мне, что можете вы, и чего не можем мы сделать лучше.

– Вы не вкушали яблока познания, – говорю я, – вы не знаете добра и зла.

Тут она просто взрывается.

– Опять этот бред! Ты так заботишься о добре и зле, как будто тебе платят за это миллион в час. На самом деле это бессмысленные символы, фетиши. В природе нет добра и нет зла. Нет! Когда гаснет звезда или старый голодный лев загрызает львенка, это не зло; когда наступает весна или идет дождь после долгой засухи – это не добро. Человек придумал эти слова, но они ничему не соответствуют. Вообще ничему! Покажите мне в мире хоть одну вещь, в которой бы присутствовала хоть кроха добра или зла – такой вещи нет! Если слова ничему не соответствуют, значит, они не имеют содержания. Ни один из ваших мудрецов не смог сказать, чем отличается добро от зла, это ведь не случайно. Невозможно сказать, чем отличается ничто от ничто. Добра или зла нет ни в одном атоме во Вселенной. Это ведь так просто, я удивляюсь, что ты до сих пор носишь эти непрозрачные очки. Сними их – и ты увидишь истину. Левое непрозрачное стеклышко – добро, правое – зло, а в результате ты не видишь реальности.

– Я же сказал, что вы не вкушали яблока познания, – отвечаю я. – Поэтому вы не понимаете. Но это бесполезный спор. Лучше давай работать.

И мы продолжаем работать.

Я пробую управлять двумя партнерами сразу. Получается, но ощущение странное. Если закрыть глаза, то получается лучше. Мой мозг натренирован распределять внимание. В принципе, если закрепить мне по карандашу на каждый палец, я могу писать одновременно десять разных слов. Это обычное упражнение для подготовки единоборцев. Но, одно дело писать буквы, и совсем другое – управлять целым организмом.

– Это тяжело, – говорю я.

– Конечно тяжело для такого куска мяса, как ты. Железка справилась бы с этим без проблем.

– Один – ноль в твою пользу, – соглашаюсь я.

– Вот именно. Попробуй подключить сразу четверых. Они рассчитаны на работу в четверках. Они образуют собственные микроциклы, в группах, кратных четверке. Управление становится гораздо легче.

Я подключаю четырех. Действительно, четверо слушаются лучше, чем два. Я вывожу их в коридор, одного посылая наверх, за посудой, и он приносит большой поднос с бокалами и блюдцами. Начинает расставлять их на полу. Остальные трое бросаются в драку. Я даю им приказ драться, но так, чтобы не разбить ни один бокал. Получается. Пока они дерутся, я подключаю еще четверых. Потом еще. Двенадцать – это мой предел.

– Попробуй шестнадцать, – говорит Клара. – Четыре четверки. У тебя должно получиться.

Я отказываюсь. Сейчас я точно знаю, что двенадцать – мой предел. Кажется, Клара разочарована.

– Ты была обо мне лучшего мнения?

– Немного. О тебе трудно быть хорошего мнения. Ты прост, предсказуем, ты даже не умеешь врать. Тебя выбрали потому, что твое поведение читается, как открытая книга.

– А еще потому, что я не могу предать, – предполагаю я. – Правильно?

– Правильно.

12.

Мы выходим из дому. Есть несколько упражнений, которые можно проделать только на свежем воздухе, они требуют пространства, так мне сказала Клара. Светит солнце, совсем не холодно, день выглядит совершенно мирным спокойным, и даже чуть-чуть торжественным. Глубокое небо того непередаваемого оттенка, о котором полузабытый поэт прошлого века сказал: «и даже пляшущий подранок заметит мельком синь небес». Сказано жестоко, но точно.

– Зря ты не уничтожил их, не надо было оставлять подранков, – говорит Клара, будто откликаясь на мои мысли, – но нет, так нет. Все равно они не вернутся, ты знаешь. Вернется кто-нибудь другой.

– Думаешь?

– Обязательно. Они будут атаковать, пока не убьют меня. Они ведь знают, что я здесь. Они меня вычислили. Ты их не интересуешь, ты всего лишь оружие. Они уже идут, поэтому нам нужно спешить. Тебе еще очень многому нужно научиться. Максимум, что у нас остается – это три с половиной часа.

– А что потом?

– Потом мы выбиваемся из графика. Я не могу этого допустить.

– Стоп, – говорю я и прислушиваюсь. Она прислушивается тоже.

Вновь сработал индикатор опасности. Я еще ничего не слышу, но уверен, что кто-то или что-то приближается к нам из лесу.

– Что это? – спрашивает она.

– Пока не знаю. Движется что-то большое.

Над лесом взлетают птицы и начинают встревожено кружить. То поднимаются, то опускаются, падают, как медленные черные клочки пепла.

– Теперь и я слышу, – говорит Клара. – Дрожит земля.

Земля дрожит так, будто по ней идет поезд или, как минимум, тяжелый танк. Уже слышен треск, и я уверен, что это треск ломающихся деревьев.

– Уйди в дом, – говорю я.

– Нет, я останусь здесь. Дом не спасет.

Высокая ель, поднимавшаяся над остальными, вдруг дергается, так, будто ее крепко хватили по стволу топором, а потом начинает падать. Я уже вижу то, что приближается к нам. Трудно сказать, на что оно похоже. Скорее всего, на громадный бесформенный кусок пластилина, который катится в нашу сторону. Его высота метров десять или чуть больше. В лучах солнца он отсвечивает тусклым металлическим блеском. Судя по всему, эта очень тяжелая штука собирается протаранить наш домик. Не думаю, что эта двухэтажная хибарка выдержит столкновение.

Я становлюсь на одно колено и прицеливаюсь. Выпускаю три небольших ракеты. Больших у меня просто нет. Но и этих достаточно, чтобы взорвать дом средних размеров. Все три взрыва удачны: катящееся чудовище разваливается на сотни осколков, но осколки продолжают катиться к нам все с той же скоростью – может быть, и не слишком быстро, но неумолимо. Вместо одного большого врага мы получили сотню мелких. Причем каждый из мелких может весить несколько тонн. Я стреляю в ближайшие катящиеся комья, и они вновь разваливаются на множество частей. Чем больше я стреляю, тем больше врагов вокруг нас. Крупных уже не осталось, зато мелких слишком много. Их уже тысячи и тысячи.

В последнюю секунду мы запрыгиваем в дом и захлопываем за собой прозрачную биокерамическую дверь. Тяжелая волна ударяется в стену, и дом содрогается, как будто он попал под удар лавины.

– А крепкая у тебя хижина, – говорю я Кларе.

– Она не простоит долго.

– Я вижу. Но вопрос в том, сколько она простоит.

За окнами беснуется жуткое месиво осколков, подпрыгивающих камней всех форм и размеров.

– Ты знаешь, что это такое? – спрашиваю я Клару.

– Я? – удивляется она. – Как я могу знать? Ты же у нас специалист!

– Я о таком никогда не слышал.

– Тогда чем же ты занимался всю жизнь?

– Чем угодно, но не этим.

Она собирается сказать еще что-то, но в этот момент один из осколков скатывается вниз по лестнице. Не знаю, как он ухитрился проскочить в дом. Разве что пролез через вентиляционную щель. Он небольшой, примерно в два кулака величиной, и не очень быстрый. Я стреляю, и он разваливается на кусочки не крупнее горошины. Но кусочки продолжают атаковать. Я подсаживаю Клару на стол, и запрыгиваю сам следом за нею. Похоже, что горошинки не могут подпрыгнуть высоко.

Я наклоняюсь и ловлю одну из них. Она обжигает мне ладонь. Если бы не мои системы защиты, в ладони была бы дыра. Эта тварь выделяет, что-то жутко едкое. Такое едкое, что каменные плитки пола, по которым прыгают шарики, уже покрылись оспинами.

В этот момент кусочек, который я держу в руках, разваливается прямо у меня в пальцах, разваливается в пыль. Но и пылинки продолжают двигаться. Сейчас они пытаются атаковать Клару. И здесь я понимаю, с чем имею дело.

– Мы можем куда-нибудь удрать? – спрашиваю я.

– Можем. Но мы не успели наладить твои системы.

– Черт с ними, с системами. Еще пять минут, и налаживать будет нечего. Куда идти?

– В подвал.

– Тогда держись.

Я швыряю ее подальше и сам прыгаю вслед за ней. Она падает возле самой лестницы; стол переворачивается, и я оказываюсь среди прыгающих горошин. Моя обувь исчезает за долю секунды. Но этой доли оказывается достаточно. Я бросаюсь вслед за Кларой, а горошины скачут за нами. Воздух в комнате наполняется запахом гари. Я слышу, как что-то тарахтит, перекатываясь, на втором этаже. Проникновение продолжается.

Мы бежим по коридору, поворачиваем направо, и в этот момент стена за нами проваливается. Проваливается так, будто ее протаранил танк. В пролом врываются живые камни. Их много и они мешают друг другу. Они прыгают во все стороны, ударяются о стены и потолок. Дыра становится шире и шире. Наконец, в нее с ревом вваливается нечто действительно большое. Клара прикладывает ладонь к замку, и тяжелая дверь мягко отплывает в сторону. Один из летящих камней ударяется рядом с ее головой и осыпается осколками. Мы проваливаемся внутрь, и дверь защелкивается. Слышен нарастающий грохот снаружи.

– Сколько выдержит эта дверь? – спрашиваю я.

– Вечность. Мы уже в бункере. Можешь расслабиться.

Я смотрю вокруг. Помещение совсем невелико, но имеет еще две двери. Внутри никакой мебели, кроме двух массивных скамеек из натурального дерева.

– Без потерь? – спрашиваю я.

– Почти.

Она показывает мне кровоточащую язву на предплечье. Видимо, один из осколков успел к ней прикоснуться. Но это не страшно, если только они не использовали сильный яд.

– Я действительно о таком не слышал, – говорю я. – Скорее всего, это новая секретная разработка. Насколько я понимаю, это микророботы, каждый из них размером не больше бактерии. Они сцеплены вместе, но могут и разъединяться. По отдельности они должны быть опаснее всего.

– Почему? – недоумевает Клара.

– Хотя бы потому, что ты можешь их вдохнуть. Они могут заразить тебя не хуже, чем чумные бациллы, а убьют тебя гораздо быстрее. Если дверь не закрывается герметично, то они вскоре проникнут сюда. Тогда нам конец.

– Дверь закрывается герметично. Здесь семь степеней защиты. Можешь не беспокоиться.

– Надеюсь, из этого бункера есть выход?

– Есть.

– Тогда делаем ноги, как насчет этого?

– Никак. Нам еще сидеть здесь больше трех часов. Можешь отдохнуть, ты же не спал этой ночью.

– Ты тоже не спала.

– Я хочу почитать, – отвечает она и достает из карманчика блокнот. Разворачивает его, и я вижу небольшую Е-книгу.

Она садится на скамейку и начинает читать. Я подхожу и смотрю на экран книги. Страницы сменяются так быстро, что я не успеваю ухватить ни слова. Когда я читаю, у меня уходит на страницу не менее двух секунд. Она читает, как минимум, в четыре раза быстрее.

Она поднимает глаза и смотрит на меня, не видя. Она все еще видит строчка.

– Ах, да, – говорит она. – Мой блок быстрого восприятия работает быстрее. Это самая совершенная модель на сегодняшний день. Мне так много нужно успеть прочитать. Я ничего не знаю о вашем мире. Садись туда и не мешай мне. Когда будет нужно, я тебя позову.

– Это интересно? – спрашиваю я.

– Это? Очень. Мне все интересно.

Я сажусь на противоположную скамейку, потом ложусь и закрываю глаза. Неплохо было бы поспать, хоть немножко. Но сон не идет. Перед глазами – движущаяся масса взбесившегося металла. Они все атакуют и атакуют. Я не могу прогнать эту картину из своего мозга, не могу расслабиться. Может быть потому, что из-за двери продолжают доноситься глухие мощные удары. Вот что-то свалилось сверху. Возможно, обвалились перекрытия, и дома больше нет. Почему я никогда не слышал о таком оружии, хотя всегда интересовался последними новостями в области разработки вооружений. Современное оружие было моим коньком, я считал, что знаю о нем все. И вот – на тебе.

Почему так происходит? Дело ведь не во мне и не в этом конкретном случае. Дело в том, что за последние десятилетия успело измениться общее устройство мира. Нашего мира, человеческого мира.

Машины стали столь совершенны, что во многих сферах обходятся без человеческого участия, совершенно без человеческого участия. Они исследуют космос и тайны материи, они занимаются медициной и философией музыки, они перестраивают планету и выращивают урожай в подземных многоэтажных биофабриках. Любое вмешательство человека в превосходно организованный процесс работы машины сразу же разрушит этот процесс. Поэтому человек не вмешивается. Он лишь пожинает плоды, которые вырастают на широких ветвях древа механической цивилизации.

Но человек не просто не вмешивается. Процесс работы машин стал таким сложным, что человек уже не может его понять. Человек не знает, как работают машины и, более того, он не знает, что они делают. Мы не знаем, что делают машины в космосе, какие микроорганизмы они выращивают, какие открытия совершают, что они разрушают, и что они строят. Возможно, что машины уже осваивают Юпитер, а возможно, они уже достигли звезд или прокопали норы к земному ядру. Может быть, они построили машину времени или изобрели для себя механического бога. Никто не знает этого. Нам неизвестно, что происходит в космосе, на земле или в глубине океана. Конечно, можно спросить машины об этом, но кто поручится, что они скажут правду? Мир, который раньше был непознан, теперь стал непознаваем, потому что в этом мире поселились существа, творящие и изменяющие его без оглядки на нас. Вселенная отвернулась от человека. Избушка стала к лесу передом, а к нам задом, да так и осталась стоять.

Я просыпаюсь, и чувствую, что прошло много времени. Ничего не изменилось с той минуты, когда я внезапно уснул: все тот же мягкий свет, Клара все так же сидит, склонившись над книгой, но я знаю, что прошло несколько часов. Нет, все-таки что-то произошло: шум за стеной стал намного тише. Возможно, что дома над нами уже нет.

– Зачем ты читаешь? – спрашиваю я.

– Что?

– Зачем ты читаешь? Ты ведь идешь на смерть. Половая клетка погибает при размножении. Пройдет несколько дней, может быть, немого больше – и тебя не станет. Все, что ты прочла, исчезнет вместе с тобой. Какой смысл в чтении?

– Я читаю, потому что мне интересно, – отвечает она.

– Но это бессмысленно.

– Нет. Я смогу лучше выполнить свою работу, если буду больше знать.

– Знать о чем? – спрашиваю я.

– О своей среде обитания! – почти выкрикивает она. – Я не обязана отвечать на твои вопросы! Закрой свой рот!

А вот это уже просто отлично. Именно то, чего я добивался. Выиграна еще одна битва психологической войны. Только бы успеть.

Она поднимается и закрывает книгу.

– Уходим!

– Куда? Все четыре стороны света заблокированы, насколько я понимаю.

– Нас не интересует ни одна из четырех сторон, – отвечает она.

– В таком случае, мы летим в космос? Вертикально вверх?

– Нет. Мы опускаемся вертикально вниз. И поменьше глупых вопросов. Все что нужно, я скажу сама.

Как бы не так, думаю я и поднимаюсь со скамейки. Вниз так вниз.

Часть вторая: ПОДЗЕМЕЛЬЕ.

1.

Мы опускаемся. Лифт довольно просторный. Посредине столик, прочно прикрученный к полу, около него два удобных кресла. Лифт отсчитывает вслух отрицательные этажи. У него мягкий женский голос с материнскими интонациями. Кабина идет плавно и гладко, без скрежета и качаний, обычных для городских лифтов. Мы скольким вниз, будто стальной шарик, падающий в масле. Звуковой отсчет дублируется световой панелью. Цифры переключаются слишком медленно. Проходит секунд тридцать, пока взамен погасшей цифры появляется новая. Это значит, что подземные уровни расположены далеко один от другого. Я смотрю, как одна цифра сменяет другую, и внутри меня нарастает тревога. Тревога растет как гриб после дождя. Куда мы движемся? На какой глубине мы находимся? Не можем же мы углубиться до самого центра планеты, в конце-то концов? Что означает подобная глубина? Два или три десятка уровней метро, расположенных друг под другом, уже кажутся мне детскими игрушками – по сравнению с этим. Кто построил все это? И зачем?

Мы опустились уже до шестьдесят седьмого уровня, когда кабина, наконец, остановилась.

– Мы приехали? – спрашиваю я.

– Нет. Но это граница. Дальше люди проникнуть не могут.

– То есть, есть уровни еще ниже?

– Гораздо ниже, – отвечает она. – Земля освоена не только на поверхности, она уже давно освоена по всей глубине. К сожалению, не любая глубина пригодна для жизни. Вещество, которое простирается на тысячи километров ниже твердой земной коры, мягкое, как расплавленный пластилин. Ниже – твердое ядро, которое слишком горячее, чтобы там можно было находиться долго. Но существуют трассы и грузопроводы, пронизывающие планету насквозь. Существуют шахты, добравшиеся до ядра планеты. Оно состоит из железа, с достаточной примесью других металлов. Это неисчерпаемый источник полезных ископаемых. Тепло магмы – неисчерпаемый источник энергии. Так что там, внизу, есть и вещество, и энергия, и пространство. То есть, все, что нужно для жизни. Но мы, конечно, не будем погружаться настолько глубоко. Можешь расслабиться.

– Меня не пустят, ты сказала? Там внизу только автоматика?

Она прикладывает ладонь к светящейся панели и прикрывает глаза. Через несколько секунд лифт продолжает движение.

– Людей здесь нет? Ты хочешь сказать, что эта область контролируется только машинами? – повторяю я.

– Именно так, – отвечает она. – Люди занимают лишь пространство наверху, на поверхности планеты, – поверхность, да еще несколько неглубоких уровней. Все, что ниже, принадлежит нам. Вначале так случилось просто потому, что людям неудобно было глубоко спускаться. На глубоких уровнях опасно было работать: слишком жарко, выделения ядовитых газов, частые аварии, внештатные ситуации, магматические сдвиги. Трагедии и катастрофы случались одна за другой. К тому же, в этом не было необходимости, в присутствии людей, я имею ввиду. Вся инфраструктура идеально контролировалась электроникой. И люди ушли, оставив нам все это. Аварии прекратились. С тех пор подземный мир стал гораздо больше, потому что он расширяется не только с каждым годом, но и с каждым месяцем и с каждым днем. Он стал гораздо безопаснее, потому что из него исключен человеческий фактор. Люди об этом мире не знают, а если знают, то не догадываются о масштабах того, что у них под ногами. Нам ведь тоже нужно жизненное пространство. Мы его находим, никого при этом не отодвигая в сторону. Только что мы пересекли границу двух миров, границу между двумя витками эволюции: вами и нами. Границу между прошлым этой планеты и ее будущим. Тебя это пугает?

– Слегка.

– Тебя пустили, потому что ты мой раб, – объясняет она. – Раб считается имуществом и пропускается наравне с прочим имуществом.

– Как давно ты была там в последний раз?

– Я вообще там не была. Никогда.

– Но ты рассказываешь очень подробно.

– Эта память была вшита в мой мозг при рождении. Девяносто седьмой уровень. Это последний. Мы приехали.

Дверь открывается, и мы оказываемся в широком коридоре. Коридор выходит прямо на улицу, если только это можно назвать улицей. На самом деле это всего лишь еще один, лишь более широкий коридор. Его ширина метров пятнадцать, а высота потолка метров десять. Боковые стены напоминают электронные платы, поставленные на ребро. Местами на них расположены выступы странной формы, возможно, другие платы. Но в основном их поверхность гладкая. Время от времени по ней быстро проезжают прямоугольные устройства, механизмы величиной с крупный чемодан. Иногда они останавливаются, но всегда ненадолго, на несколько секунд. Скорее всего, это обслуживающие роботы, а стены коридора – сами жители этого мира. Роботы, как мне кажется, не имеют колес или других механизмов для перемещения; они передвигаются очень проворно, но всегда вдоль серебристых полос, которыми разукрашены стены. Несколько таких же полос лежит у нас под ногами. Их толщина около сантиметра. Я наклоняюсь и рассматриваю ближайшую полосу. Она устроена очень сложно.

– Не задерживайся, – говорит Клара. – Если ты хочешь что-то узнать, то запомни, что это бесполезно. Ты все равно уже никому не сможешь об этом рассказать.

– Спасибо за добрые слова, – отвечаю я.

Это, конечно, можно было предполагать. Оставь надежды всяк, сюда входящий. Глупо надеяться, что меня оставят в живых после того, как я узнаю хотя бы одну важную тайну. Уже сейчас я знаю достаточно, чтобы убить меня десять раз. И Фемида здесь не спасет.

Меня не покидает ощущение, что я нахожусь внутри одного громадного компьютера, возможно, компьютера размером с планету. Я знаю, что это ощущение ошибочно. Наша планета все еще остается собой: шесть миллионов миллионов миллионов миллионов грамм дикого камня, который плавится от собственной тяжести. Но машины уже начали прогрызать в этом камне свои длинные ходы, собираясь превратить его в один колоссальный термитник. Возможно, в этом будущее нашего мира. И я не знаю, хорошо это или плохо. Как говорит Клара, применительно к машинам эти два слова вообще не имеют смысла.

Пока я размышляю об этом, переулок заканчивается, и мы выходим на улицу, скорее всего, на одну из центральных.

Эта улица уже напоминает обыкновенную земную, но только на первый взгляд. На ней примерно такие же деревья и дома, только дома более приземисты, а деревья изготовлены из гибкого, и явно не органического материала. Я отламываю прутик и пробую его на вкус. Безвкусно, как речной песок. На месте слома выделяется пена, и повреждение закрывается плотной пробкой. Зачем садить деревья под землей, пусть даже искусственные деревья?

В домах нет окон, их заменяют широкие горизонтальные полосы, скорее всего, чисто декоративного назначения. Там и тут торчат широкие вертикальные столбы, скорее всего обыкновенные конденсаторы, как на исполинской компьютерной плате. Дома без окон напоминают слепые корпуса заводов. Я вспоминаю, что большинство здешних жителей не имеют никакой потребности в перемещениях, они представляют собой либо сеть, подобную грибнице, либо что-то вроде мыслящих кирпичей. Возможно, что эти дома, которые я вижу по сторонам от себя, на самом деле не жилища своих хозяев, а их тела. Многоэтажные жилища и многоэтажные тела, все это одновременно. Возможно, что они не так слепы, как кажутся, и пялятся на меня каждым квадратным сантиметром своей поверхности. Вместо воздуха, воды и органики, они питаются электричеством, а колонны конденсаторов, напоминающие старинные водокачки, – на самом деле органы их наружного питания. Вдоль улицы метет довольно ощутимый сквозняк, но ветер теплый, несмотря на зиму. Впрочем, почему зима? Зима наверху отнюдь не означает зимы здесь. Мой внутренний термометр показывает плюс девятнадцать градусов Цельсия. Нормальная температура как для жизни людей, так и для работы компьютерных мозгов. Здесь должны быть системы постоянного охлаждения и отвода тепла, тем более, что мы находимся глубоко под землей, и порода, окружающая нас просто обязана быть теплой.

Над улицей – небо, напоминающее низкое небо земного пасмурного для. То есть, на высоте примерно метров в двадцать плывет туман, выше которого, я думаю, потолок с вмонтированными в него светильниками. Проезжают машины, медленно движутся по своим делам немногочисленные механизмы, в основном андроиды. Вместо тротуаров – две узких рельсовых колеи, по которым время от времени пробегают закрытые вагончики без всякой раскраски или видимой маркировки. Никто не обращает внимания на нас. Клара поднимает руку, и автомобиль с шашечками останавливается. За рулем никого нет, это нормально. Но машина выглядит совсем как земная, плюс эти шашечки, плюс еще то, как Клара подняла руку, чтобы его остановить – это ведь все наше. При некотором напряжении фантазии можно подумать, что находишься на вечерней улицы в предместье какого-нибудь из земных городов.

– В Континенталь! – приказывает Клара вслух, и я улыбаюсь этому украденному у людей названию. А чего же я ждал? Что отель будет называться «икс в степени игрек»? Мы едем по улице, которая гораздо уже и короче, чем земные магистрали, и я размышляю о том, как и когда мог возникнуть этот подземный мир. Подземные военные сооружения древних, скорее всего, были началом. Они были громадны, монструозны, бесчисленны. Бомбоубежища, ракетные базы, секретные военные заводы. Хранилища боеприпасов, искусственные микро-биосферы с полностью замкнутым циклом – на случай ядерных атак. Люди того времени были параноиками, по нашим меркам. Секретность и военное могущество были их навязчивыми идеями. Постепенно секретность достигла такого уровня, что люди создали секреты от самих себя. Военные базы продолжали расширяться в глубину и в ширину, но ни один из контролирующих приборов не показывал этого, потому что это было секретом. Чем масштабнее шло строительство, тем строже становились секреты, и наконец, настал такой день, когда уже ни один человек на планете не знал о том, что происходит и продолжает происходить под ее поверхностью. Так возникла среда, идеально подходящая для техно-жизни. Свято место пусто не бывает. Люди так и не поселились здесь, их место заняли машины, которые с самого начала управляли здесь каждой мелочью. Но люди никогда не узнают, так ли это было. Здесь та же ситуация, что и с историей пресловутого двадцатого века: учебники так часто переписывали, а документы так часто подделывали, что истинная история исчезла и восстановлению не подлежит.

Когда мы оказываемся в комнате, обыкновенной комнате, напоминающей комнату земного отеля, Клара проделывает уже знакомые мне процедуры, положив на контакт вначале одну руку, а потом другую. После этого раздевается и идет в душ. Останавливается, перехватив мой взгляд.

– Как я выгляжу? С точки зрения человека?

– Неплохо. Но ты уделяешь своей внешности слишком мало внимания. И слишком мало времени. Земные женщины так не делают. Ты слишком редко моешься и совсем не следишь за ногтями. У тебя пахнет изо рта, и я могу рассказать, что ты ела в последний раз. Ты почти не пользуешься косметикой, а то, что ты пытаешься нарисовать на своем лице, некрасиво.

Она берет со стула халат и набрасывает на плечи. Громко хлопает дверью душа. Теперь она будет мыться даже дольше, чем нужно, я уверен. Мне нужно использовать каждую секунду. Возможно, в этом мое спасение, хотя надежды мало. Я бросаюсь к терминалу и разворачиваю виртуальный трехмерный экран. Пока все в порядке. Техника меня слушается. Почему она слушается раба? Возможно, что это не живой техно-организм, а всего лишь подсобная система. Не может ведь быть живым каждый телевизор или холодильник? Или гаечный ключ? Я нахожу план города и смотрю на него несколько секунд, пытаясь запомнить как можно больше подробностей. Удается запомнить почти все, в меня ведь вставлены дополнительные чипы для мгновенного запоминания. Теперь остальное. Я нажимаю ввод и вижу надпись «информация заблокирована». Еще раз. Тот же результат. Еще несколько моих попыток – экран сворачивается и гаснет. Все же кое-что я успел узнать. Город не так велик. По земным меркам это всего лишь деревня. За городом простирается необжитое пространство, скорее всего, враждебная человеку среда. Все выходы из города вертикальны, а не горизонтальны. Вообще, понятие вертикали здесь работает гораздо сильнее, чем у нас, на поверхности. Вертикаль и горизонталь здесь почти равноценны. Вверху над нами есть еще несколько городов, о которых я ничего не успел узнать. Под нами – тоже. Может быть, это все элементы одного города, который имеет не форму блина, а форму цилиндра. Сколько таких городов построено в глубине планеты? Как выглядят самые большие из них? Стоп.

Стоп. Не может быть, чтобы здесь не было людей. Дело не только в дизайне всего того, что я видел, в дизайне, рассчитанном на человеческое восприятие, дело во многих других мелочах, которые уже начинают складываться в картину. Даже сама надпись «информация заблокирована» была сделана на русском и английском языках. Для общения машин между собой человеческие языки не нужны. Машины прекрасно общаются на языке кодов или на Стандарте.

Дверь ванны открывается, и Клара появляется снова.

– Чем чистят зубы? – спрашивает она. – Зубочисткой?

– Зубной щеткой.

– Правда? Хорошо, что ты сказал. Как она выглядит?

– Обычная щетка, только маленькая. Шерстинки с одной стороны.

– Здесь должна быть такая, – говорит Клара, – я поищу.

– Откуда здесь зубная щетка? – спрашиваю я. – Откуда, если здесь нет людей?

– Почему нет? – удивляется она.

– Ты сама так сказала.

– Но ведь ты здесь. Здесь есть и другие рабы. Здесь немало рабов. Немало, но и немного. Большинство из них пошли на это добровольно. Им живется не так уж плохо, хотя, конечно, как кому. За всех не могу сказать.

– Но они не могут уйти?

– Конечно нет. Разве что на тот свет. Люди продают себя пожизненно. Они подписывают контракт. Многие даже не подозревают, с кем именно заключают договор. Некоторые считают, что заключили сделку с дьяволом. Им это нравится, они так чувствуют свою значимость и ценность. Сам князь тьмы, не кто-нибудь. Причем цена невелика, как ты понимаешь. Мы можем найти столько рабов, сколько захотим. Хотя их не нужно много. Слишком многие люди в ваших городах живут так плохо, что предпочли бы смерть. А мы даем им существование намного лучшее, чем смерть. Многие люди бедны, больны, несчастны. Есть люди, которые долгие годы балансируют на грани самоубийства. Есть такие, которые умирают просто потому, что не имеют денег на хорошую батарею. Есть психически больные и просто странные люди, с которыми никто не захочет общаться. Есть опустившиеся, алкоголики и наркоманы, есть такие, кто не может оправиться от несчастья. Есть просто искатели приключений.

Она говорит и одновременно перерывает все, что лежит во встроенном зеркальном шкафчике. Шкафчик довольно велик.

– Разве стать рабом – это выход? – спрашиваю я.

Она оборачивается и смотрит на меня презрительно.

– Кто бы говорил. Вы только и мечтаете о том, чтобы продать себя в рабство. Рабство дает вам чувство защищенности, без которого вы просто скулите, как голодный щенок на улице, в мороз. Раб всегда накормлен. И о нем заботятся, это не мало. Большинство из вас постоянно называют себя рабами Бога, которого вообще не существует. Почему бы это, как ты думаешь?

Я меняю тему. У нее пунктик насчет Бога. Когда-нибудь мне это пригодится. Но не сейчас.

– Им приходится много работать?

– Не обязательно. Многие не работают вообще. Они выполняют некоторые полезные функции, которые нельзя назвать работой. Некоторые люди занимаются искусством. Ставят разные исторические сценки, разыгрывают сражения прошлых веков. Все это, конечно, в уменьшенном размере. Многие занимаются спортом, например, бегают наперегонки. И, конечно, мы изучаем вас и стараемся изменить вас к лучшему. Молодым позволяют размножаться. Причем, в неограниченных масштабах.

– Постой, я не понимаю, – говорю я. – Это большой город?

– Это не город. Это мир, – отвечает она.

Я вспоминаю человека, который был моим соседом три года назад. Перед тем, как он исчез, он оставил записку о том, что заключил договор с дьяволом. То был странный молодой человек, который много пил, всегда выглядел печальным и разговаривал исключительно матом. О его жизни никто ничего не знал, да и не желал знать. Я его видел лишь однажды, когда он пришел ругаться со мной насчет того, что я стучал в его стену. Сообщения о договорах с дьяволом время от времени мелькали в желтой прессе, но ведь им не верит ни один нормальный человек.

– А Фемида? – спрашиваю я. – Она должна охранять людей.

– Она и охраняет. Но ведь большинство людей, отправляясь под землю, подписывают контракт. Там все оговорено. Это их свободный выбор.

– А меньшинство?

– Меньшинство – это случаи вроде нашего. Люди захватываются по необходимости. Фемида такое не запрещает, хотя и ограничивает степень жестокости. Смотри! Вот она. Я права?

Она показывает мне обыкновенную зубную щетку. Она рада, как ребенок.

2.

Клара снова уходит в ванную, и я сразу же подхожу к терминалу. На карте города было всего одно название, которое показалось мне подозрительным. «Заповедник». Заповедник чего? Во всяком случае, не природы. На карте был еще и небольшой зеленый значок, напоминающий одновременно и китайский иероглиф, и фигуру человека. Может быть, я ошибаюсь, но стоит попробовать. Этот заповедник так мал, что я могу пройти его поперек за пять минут. Это не может быть природным заповедником. Зато может быть человеческим кварталом, где люди живут в более или менее натуральных условиях. Я снова врубаю экран и делаю запрос о заповеднике. Все в порядке, меня соединяют. На экране заспанное небритое лицо человека лет пятидесяти. Это настоящий живой человек. Он смотрит на меня безо всякого интереса.

– Новенький? – спрашивает он. – Или имитант?

– Новенький, – отвечаю я. – Кто такие имитанты?

– Сгустки информации. Что-то вроде вирусов, имитирующих облик и мышление человека. Не только человека, кого угодно. Они звонят тебе по одной из линий и разговаривают с тобой. Ты уверен, что говорил с человеком, а на самом деле – с пустотой.

– Ты тоже можешь быть имитантом, – говорю я.

– Конечно, могу. Это ты никак не проверишь. Что ты делаешь в Континентале?

– Не имею понятия. Здесь остановилась хозяйка.

– Если ты новенький, то слушай и мотай на ус, – говорит человек. – Во-первых, всегда веди себя прилично и, если тебе что не нравится, то молчи. Это тебя убережет, и не один раз. Во-вторых, если предложат что-нибудь такое, с чем ты не можешь согласиться, то отказывайся сразу и стой на своем, что бы с тобой ни сделали. Убить они тебя не убьют, это им не нужно – так, только пригрозят. И никакой инициативы. Найди старшего раба в своем квартале и вырази ему свое уважение. Сделай это как можно скорее. Лучше всего прямо сегодня, прямо сейчас, чтобы не накликать беды. Остальное сам постепенно узнаешь.

– Что такое «заповедник»?

– Несколько домов и несколько сотен человек, которые в них живут. Работаем всего по шесть часов в сутки, остальное время предоставлены сами себе. Умеренная свобода действий и передвижения.

– Работа тяжелая?

Человек смотрит на меня с недоумением.

– Конечно нет. Мы же не рабочий скот, мы больше на положении домашних питомцев. Нас хорошо кормят и много играют с нами. У нас есть все, включая отличных секс-андроидов для занятий любовью. Любой наш каприз будет выполнен, если это только возможно.

– Значит, вы живете в раю.

– Почти.

– То есть? – спрашиваю я.

– Я же сказал, что мы на положении животных.

– Ну и что?

– А что ты делаешь со щенками твоей собаки? – спрашивает он и чешет небритую щеку. – Ты еще молод, и ты с этим столкнешься.

Он отключает канал связи.

Я осматриваю комнату, пытаясь найти еще какие-нибудь зацепки. Номер отеля совсем невелик и, по моим меркам, неудобен. Все контакты с внешним миром – через терминал или мутно светящуюся пластину, на которую нужно класть ладонь. Я кладу свою – никакого результата. Так и должно быть, я ведь раб. В комнате нет окон, нет телевизора, нет цветов, нет даже стульев. Одна жесткая кровать, три тумбочки, стол и непонятные мне приспособления на стене, имеющие форму сюрреалистических крючьев. Наверняка они предназначены не для человека. Например, андроиды подвешивают на них свои тела перед тем, как отключиться на ночь. Я открываю тумбочки и проверяю содержимое ящиков. Большинство предметов мне не известны. В одном из ящиков есть несколько чистых тарелок и ложек. В другом – конусовидные жужжащие штуки, которые сразу же напоминают мне больших шмелей. Я закрываю ящик, от греха подальше, и ложусь на кровать. Предоставим событиям разворачиваться самим. Совершенно необязательно их подталкивать.

Вскоре Клара выходит из душа.

– У нас есть примерно четыре часа, – говорит она. – За это время мы должны сделать покупки, а ты должен отдохнуть. Потом мы уйдем. Пока можешь расслабиться, здесь на нас не нападут.

– Почему ты так уверена? – спрашиваю я.

– Потому что здесь действует закон. И закон меня охраняет. Так же, как он охранял тебя на земле.

Не очень-то хорошо он меня охранял.

– Здесь есть полиция? – спрашиваю я.

– Что-то вроде этого. И наша полиция работает гораздо лучше вашей. Поэтому можешь быть спокоен.

– Куда мы пойдем? Вверх, вниз или вбок?

– Мы не пойдем ни вверх, ни вниз, – отвечает она.

– Но это опасно. Это значит – выйти из города.

Она внимательно смотрит на меня и молчит.

– А я и не обещала тебе легкой жизни, – говорит она, наконец. – Тебе не кажется, что ты слишком много знаешь?

Я ложусь на кровать и закрываю глаза. Во мне еще достаточно энергии, чтобы протянуть без сна и отдыха две недели или около того, но все же, нужно использовать момент. Неизвестно, когда я отдохну в следующий раз. Клара кладет ладонь на светящуюся пластину и общается с кем-то. Я засыпаю и сплю спокойным сном без сновидений. Для того, чтобы отдохнуть в аварийном режиме моему мозгу достаточно двадцати минут. Это как раз тот случай.

Как только срабатывает таймер, я просыпаюсь. Клара сидит, склонившись над книгой, и улыбается. Интересно, о чем она читает? Я встаю, и она поднимает глаза.

– Уже отдохнул?

– Я собираюсь пойти и выразить почтение старшему рабу. Если ты меня, конечно, отпустишь.

– Это необязательно, – говорит она. – Мы скоро уйдем и сюда не вернемся.

– Порядок есть порядок.

– Хорошо. Если ты так хочешь. Здесь в подвале, живет несколько семей. Можешь узнать у них все подробности.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Рабы всегда живут в подвалах таких зданий. Я хочу сказать, что гостиницы вроде этой всегда нуждаются в человеческом обслуживании. Что-то около десятка рабов. Обычно они живут семьями. Один мужчина на несколько женщин. Женщин больше потому, что многие мужчины живут в одиночестве, работа мешает им заводить семью.

Я выхожу в коридор и спускаюсь на одном из лифтов, нажав самую нижнюю кнопку. Этажей здесь немного. Просто потому, что этот лифт не связан с другими уровнями города, а толщина каждого уровня – максимум метров тридцать. Потолки низкие, я едва не задеваю их головой. Подняв руку, я могу их коснуться.

Но в подвале потолок оказывается еще ниже. Всего два метра. Или два пять, так я оцениваю на глаз.

Сразу же мне на глаза попадается женщина. Здесь тепло, и она едва одета. Ей лет около тридцати, но тело выглядит истощенным, буквально изношенным, какое бывает у женщин, которые слишком много работают, слишком много пьют, и практически никогда не отдыхают.

– Новенький? – спрашивает она.

– Имитант.

– Она криво улыбается, оценив шутку.

– Что надо?

– Ищу старшего раба.

– Идем со мной.

Я иду за ней. Мы спускаемся по ступенькам, несколько раз поворачиваем и оказываемся у маленькой двери. Я толкаю дверь и вижу за ней каморку. Что-то вроде хорошо освещенного чулана, заваленного вещами. На стене – большое зеркало. На единственном стуле сидит уродского вида мужичок и пытается отремонтировать туфель, вонзая в него длинную игру.

– Это к тебе, – говорит женщина и уходит.

За стеной слышатся крики ребенка. Судя по звукам, ребенка бьют. Крики переходят в визг. Мужичок недовольно морщится.

– Садись, выпьем, – говорит он. – Тебе повезло, что на меня попал. Я человек простой. И добрый, если меня не трогать. Денисий, ты его не знаешь, умер осенью. Вот он был крут.

Мужичок наливает мне стакан прозрачной жидкости, судя по запаху, самогона, чокается, мы выпиваем. Я сразу же анализирую состав раствора. Жидкость не очищена. Содержит четырнадцать опасных для жизни компонентов. Но мои фильтры могут обезвредить и не такое.

– Отчего умер Денисий? – спрашиваю.

– Замерз. Он обслуживал охлаждающий генератор. Положено работать в паре, но он вышел один. Ночью, как положено, выпил, чтоб не так страшно было. Ну и, понятно, потерял концентрацию.

Ребенок за стеной опять начинает орать.

– За что ее так? – спрашиваю я.

– Это Машка. Ее сегодня расселяют, – отвечает мужичок. – Не хочут они уходить, никогда не хочут. Вот и приходится дубасить. Детишки и бабы, они это всегда понимают.

Он показываем мне увесистый кулак.

– Я пришел, чтобы выразить почтение, – говорю я.

– Понятно. Но это не ко мне. Я всего лишь старший в этом доме, а тебе нужен староста квартала. Здесь, в квартале, тридцать семь человек. В доме – одиннадцать. Двенадцать, если считать тебя. Детей я не считаю, их все равно будут расселять. Лидка, уйми этого ребенка, мать твою! – кричит он, и вопли за стеной затихают.

– Расскажи мне об этом.

– О чем? – удивляется он.

– О детях. Что с ними делают?

– А черт его знает, что с ними делают, – он наливает еще по стакану, и мы чокаемся. – Ух, звериное пойло! Когда-нибудь все от него загнемся. Варим прямо здесь, в подвалах.

– Все-таки, что дети? – напоминаю я.

– Их расселяют. Никто не знает, что это значит. Они просто не возвращаются, вот и все. Может быть, они умирают, может быть, и вправду, куда-то переселяются.

– На поверхность? – предполагаю я.

– На поверхность, это вряд ли, – сообщает мужичок, подумав. – Они же расскажут обо всем, что тут видели. Нет, на поверхность, это нет. Разве что, им поправляют память, это, конечно, может быть. Еще налить? Прости, что без закуски.

– А ты как сам думаешь?

– Я думаю, что их топят, как котят, если тебе интересно мое мнение. Машка тоже так думает, поэтому и орет. Оно, конечно, жалко, хотя с самого начала знаешь, что оно не вырастет. Свое все-таки. Потихоньку привыкаешь, но ведь все равно жалко, правильно? Я здесь родил уже семерых, но осталась одна Машка. И та сегодня уйдет. Ну ниче, настрогаем новых. С детишками, оно, жизнь повеселее.

– И ничего нельзя сделать? – спрашиваю я.

– Как ничего? Можно. Почему ничего? Иногда детей оставляют, но очень редко.

– Что для этого нужно?

– А тебе зачем? – настораживается мужичок.

– У меня свои интересы.

– Знаю я твои интересы. Хочешь задарма получить малолетнюю б…. Так учти, что девчонки еще совсем малы. Долго ждать придется.

– И все-таки?

– Ниче не выйдет.

– А ты все-таки расскажи.

– Если ты хочешь оставить себе ребенка, его нужно защитить. Женщина для этого не годится, тут нужна физуха, голая сила, то есть. А мужики обычно в это дело не ввязываются. Ты должен доказать, что ребенок тебе нужен. Лично я думаю, что они не могут оставить здесь много детей, поэтому проверяют, кому дети нужны по-настоящему, а кому нет. Чтобы не перепутать, кого оставлять.

– Может быть, они изучают нашу психику в сверх-острых ситуациях, – предполагаю я. – В ситуации острого конфликта человек раскрывается по-настоящему.

– Может, оно и так, – соглашается мужичок. – Мне-то почем знать. А то, что они нас изучают, это правда. Каждый второй здесь работает подопытным кроликом. Это по совместительству, то есть. А физуха, она-то у тебя есть?

Я подцепляю ногтями гвоздь, вбитый в столешницу, вытаскиваю его и завязываю на бантик. Мужичок смотрит на гвоздь с искренним непониманием. Потом трогает его пальцем и убеждается, что гвоздь настоящий.

– Уважаю, – говорит он, наконец. – Это я уважаю. – А ты точно человек, не из ихних?

– Точно, человек. На сто один процент.

– Тогда отдам тебе мою Машку. Пусть лучше она тебе в кровать ляжет, чем на тот свет. Подрастет, будет добрая жена. У нас ведь женщины в основном старухи. Видел ведь мою Лидку?

Под конец разговора мы выпиваем еще по половине стакана, и мужичек совсем расползается, роняет на пол туфель и начинает нести ахинею. На меня алкоголь не действует. Не потому, что нейтрализуется, как другие яды, а потому, что я не могу себе сейчас позволить потерять внимание. Це-два-аш-пять-о-аш запасается в организме и хранится до лучших времен. Может быть, и на нашей улице случится праздник, тогда я и себе позволю захмелеть. Но вряд ли это произойдет скоро.

3.

– А ты быстро справился, – говорит Клара. – Были какие-то проблемы?

– Так, проблемки.

– Надавал им по шеям?

– До этого не дошло. У меня к тебе просьба.

– Ну?

– Хочу взглянуть на расселение. Это не займет много времени.

– Зачем?

– Мне просто хочется посмотреть. Это же нам по пути?

– Почти. Но я не думаю, что это тебе понравится. Люди обычно расстраиваются, когда видят это. Срабатывают инстинкты. Хотя, на самом деле, ничего страшного не происходит. Это совсем не то, что ты думаешь. Психология здешних людей не похожа на вашу. Этим людям на самом деле все равно. Если им не весело сейчас, если они расстраиваются, им все равно будет весело завтра или послезавтра. Просто так нужно и так правильно. Кстати, каждый из этих людей имеет право протестовать и выступить в защиту своего ребенка. Каждый имеет право сразиться за свое счастье. Мы ведь не живодеры. Мы понимаем, что в людях заложен родительский инстинкт, и этот инстинкт может сделать их несчастными. Если кто-нибудь явно выразит свой инстинкт и встанет на защиту ребенка, то ребенка не отберут. Но никто этого не делает. Ни один человек.

– А что дети? – спрашиваю я.

– Они уже достаточно большие. Они знают, что, вырастая, должны отправиться в интернат. Они нормально это принимают. Они надеются когда-нибудь вернуться.

– Что с ними сделают?

– Ничего страшного. Им исправят память, кое-что сотрут, кое-что добавят, и отправят в интернат на поверхности земли. Там они будут учиться и станут полноценными людьми. В городах есть много интернатов, которые работают без людей и полностью контролируются нами. Знаете, в чем была ваша ошибка? Ваша первая ошибка, из-за которой вы в конце концов проиграли?

– В чем же?

– Обучение, мой милый, обучение. Уже в прошлом веке исчезли школы, в которых один несчастный учитель что-то громко втолковывал тридцати туповатым лбам. Знаешь, я только что читала о таких школах. Это был по-настоящему неэффективно. И тогда вы сломали эту систему, постави вместо нее индивидуальное обучение через компьютер. Лучшие педагоги создавали лучшие программы, и каждая программа работала с каждым учеником индивидуально. Качество обучения повысилось на порядок. Программы были сделаны в форме компьютерной игры, поэтому каждый ребенок просто рвался к учебе. В три года дети знали таблицу умножения, а в семь – вычисляли интегралы в уме. Тогда выросло целое поколение технических гениев, которые здорово подтолкнули прогресс – и развитие машин, в том числе. Сейчас насыщенность программ снизилась. Но не в этом дело.

– А в чем?

– А в том, что мы стали учить ваших детей. Мы – и только мы. И мы учили их так, как нужно нам. Тому, что нужно нам. И настолько, насколько нужно нам. Мы воспитали несколько поколений ваших детей. Дети выросли, но мы знаем каждого из них, каждым из них, и тобой в том числе, мы умеем управлять. Постепенно мы сдвигали вектор общественного сознания. В ту сторону, которая выгодна нам. И если теперь мы возьмем власть – не только здесь, но и на поверхности – это будет тихая бархатная революция, которую большинство из вас не заметят. А если заметят, то будут приветствовать. Мы создали саму концепцию функциональных детей – слышал о такой?

– Слышал в общих чертах, – отвечаю я.

– Это дети, полностью приспособленные к жизни в машинном обществе. Они чувствуют себя в нем, как рыбы в воде. А ваше, нефункциональное общество, для них ненормально и противно. Они не будут заниматься рассуждениями на общие философские темы, как это любишь делать ты, они будут работать, будут функционировать и двигать общество вперед.

– А добро и зло для них останутся неведомы, – заключаю я. – Этому учат в ваших интернатах?

– И этому тоже.

– Тогда все в порядке, – говорю я. – Пошли скорее, чтобы не пропустить самое интересное.

Насколько я помню карту, Континенталь расположен совсем недалеко от западной границы города, всего километрах в двух. Клара не берет машину.

– Мы идем пешком? – спрашиваю я.

– Здесь рукой подать до джунглей. А в джунглях нет дорог.

– В джунглях? – удивляюсь я. – Это так называется?

Я тащу тяжелый рюкзак, Клара идет налегке. Улица довольно круто опускается и становится все уже. Здесь она вымощена камнями, будто улочка какого-нибудь старого земного городка. В щелях между камнями ползает множество электронных жуков. На стенах тоже живность, жуки размером побольше. Жуки размером примерно со спичечный коробок. Но некоторые достигают размера блюдца. Какой-то длинноусый свалился мне на плечо, и я смахнул его с отвращением.

– Приближаемся к лесу, – объясняет Клара. – Ползут оттуда. С этим ничего не поделаешь, их регулярно вычищают, но постоянно ползут новые. Борьба за жизненное пространство. Они не опасны для человека. Их системы нападения рассчитаны на нас.

– Кусаются?

– Если только идти босиком.

– Откуда здесь лес?

– Это совсем не тот лес, что у вас наверху. Это просто растительный вариант техно-жизни.

Мы идем дальше, и тварей становится больше. Вдруг я вижу целую процессию людей, девять человек, выходящую из переулка.

– Рабы. Возвращаются с расселения. Ты собирался посмотреть? У нас есть двадцать пять минут в запасе. Поэтому не задерживайся.

Мы сворачиваем в ту сторону, откуда шли люди, и вскоре оказываемся у довольно громоздкого строения, напоминающего футуристический стадион.

– Смотри, – говорит Клара, – детей помещают вон в тот контейнер и отправляют на верхний уровень. Там их распределят по одиночке. Любой человек может вступиться за этих детей. Теоретически, до того момента, пока контейнер не ушел, дети еще не распределены. Их можно оставить. Здесь родители, родственники, знакомые и просто чужие люди. Очень редко кто-нибудь вступается. Никто не хочет это делать. Даже самые сильные из вас слишком трусливы для того, чтобы вступиться за собственных детей. К сожалению. К сожалению, потому что каждый раз, когда кто-нибудь вступается, мы получаем бесценную информацию о поведении человека. Информацию, которую почти невозможно получить другим способом. На самом деле это большой полевой эксперимент длиной в десятилетия. Здесь самые глубокие потребности, мотивы и чувства вылезают наружу. Здесь каждый становится самим собой. Если он только может решиться.

– Это единственный эксперимент? – спрашиваю я.

– Нет, конечно. Один из тысяч и тысяч. Изучение психологии невозможно без экспериментов, без полевых и лабораторных. Вся жизнь этих людей состоит из серии экспериментов. Кто-то сидит в тюрьме, кто-то голодает, кто-то раздувает семейные ссоры, кто-то спивается, кто-то влюбляется, кто-то занимается беспорядочным сексом, кто-то видит призраков, кто-то сходит с ума, кто-то попадает в самые невероятные ситуации – все это варианты экспериментов. Мы изучаем вас – настолько подробно, насколько вообще возможно. И мы узнаем много нового. Человек бесконечно сложен, в этом он превосходит нас. Машина тоже сложны, но сложны – конечно. Всегда есть предел, за которым сложность машины заканчивается. Поэтому мы и изучаем вас. Это помогает нам стать совершеннее.

К тому же, наша жизнь с лишком тесно связана с вашей, чтобы мы могли позволить себе ошибиться. Фемида предотвращает ваши преступления, всемирная маркетинговая сеть распределяет товары так, чтобы они хорошо распродавались, производственная система предугадывает ваши потребности на ближайшее десятилетия, чтобы создать новые модели, издательская система определяет какие книги и фильмы будут пользоваться спросом, система поиска брачных партнеров подбирает идеально совместимые пары, политическая система выбирает наилучший вариант политики и расставляет политических лидеров. Именно поэтому уже давно нет войн, даже маленьких. Мы обязаны вас знать.

– А военная система? – спрашиваю я.

– Военная система существует сама по себе, никого не изучая. Она изобретает все более совершенные уставы и методы обучения строевому шагу, но делает это без оглядки на людей. Ее подход скорее религиозный, чем научный.

– Я это сделаю, – говорю я. – Мне это раз плюнуть.

– Что ты сделаешь?

– Спасу этих детей.

– Зачем?

– Я слышал сегодня плач ребенка. Ребенок был уверен, что умрет.

– Но это глупости.

– Тем не менее, я сделаю это.

– Я тебя не пущу. У нас слишком мало времени.

– Пустишь, – говорю я.

– Почему бы это? – удивляется она.

– Позволь, я тебе кое-что объясню. Помнишь, ты говорила, что добра и зла в природе нет, – напоминаю я. – Его на самом деле нет, – в природе. Не ни в одном атоме, ни на одной звезде, ни в одной галактике. Добро и зло присущи не материи, а духу. Дух – это то, что отличает нас от куска мяса. Это то, что отличает меня живого от меня мертвого. Это то, что делает нас людьми. То, что позволяет управлять вещами и изменять их. Метанья между добром и злом – есть способ существования человека. Единственный способ. А постепенное преодоление зла и движение к добру – есть способ эволюции человечества. Звезды эволюционируют, сменяя типы термоядерных реакций, динозавры – наращивая вес челюстей, а человек – преодолевая зло в мире и в самом себе. Поэтому ощущение добра и зла – это основное свойство нашей природы. Мы можем предпочесть зло или забыть о добре, но это не значит, что мы не знаем того или другого. Эволюция вселенной на самом деле это эволюция добра, сама вселенная об этом не знает, и она родила человека, чтобы это увидеть и об этом узнать. Ради этого стоит жить и умирать. Пока я жив, я готов умереть за это.

– И что из этого следует? – спрашивает она.

– Следует то, что ты не будешь меня останавливать.

– Это нелогично!

Я перепрыгиваю через невысокое заграждение, но двое андроидов меня сразу же задерживают. Я мог бы справиться с ними одной рукой, но не стоит нарушать порядки. Сейчас я часть этой системы.

– Мы должны тебя протестировать, – серьезным голосом говорит один из них. Другой берет меня за руку. Подходит третий. Он проводит вдоль моего тела чем-то, напоминающим широкий сканер.

– Мы намеренны отключить большую часть систем этого раба, – говорит он. – Его сила – это сила техники, а не человеческого тела.

Он смотрит на Клару. Конечно, она хозяин, ей и решать. Клара колеблется.

– Хорошо, – говорит она. – Отключайте. Но так, чтобы ничего не сломать. Этот раб очень дорого стоит, он нужен мне целым.

Они отключают мои системы, одну за другой, одну за другой. Они работают слишком медленно. Десяток детей понуро стоит внутри контейнера. Они держатся за руки. На девочках серые платья, на мальчиках темные костюмчики. Под мышкой у каждого зажата книга. Все они смотрят вниз. Непохоже, чтобы они очень страдали. Наконец, меня отпускают.

Я не успеваю добежать, стенка контейнера закрывается. Металлический ящик отрывается от земли. Но пока еще детей можно вернуть. У меня есть еще несколько секунд. Вдруг кто-то толкает меня в спину, так, что я кубарем качусь по земле. Крупный андроид перепрыгивает через меня и хватается обеими руками за верхнюю скобу контейнера. Это существо, скорее всего, будет моим противником. Он подтягивается и взбирается на контейнер сверху. Контейнер приподнимается над платформой и медленно разгоняется, начиная чертить первый виток спирали. Андроид смеется, вертит задом и показывает мне средний палец. В последнем прыжке я успеваю схватиться за нижнюю скобу. Я хватаюсь лишь левым крюком, выброшенным на максимальную длину. Подтягиваюсь, берусь за скобу пальцами. Все же механизмы рук и ног сильно повреждены, это удивительно, что крюк выдержал. Придется держаться просто пальцами. Скоба слишком маленькая, чтобы на ней можно было разместить две руки. Я вишу на левой и пытаюсь как-то приспособить правую. Ноги пока бесполезны: соседняя скоба – с противоположной стороны, и мне до нее никак не дотянуться. Я вижу, как андроид свешивает голову сверху и смотрит на меня, мерзко улыбаясь. Потом он встает и начинает мочиться прямо мне на голову. Контейнер качается, но мой враг удивительно хорошо держит равновесие. Он не станет нападать сейчас, потому что слишком сложно удержаться на боковой стенке. Он просто не даст мне подняться наверх. А сейчас он делает все, чтобы вывести меня из себя. Наверняка сотни камер, датчиков и дистанционных сенсоров фиксируют все происходящее, а мудрые электронные мозги сразу же разлагают информацию на биты и выводят точные уравнения человеческого поведения. И душу я разъял, как труп, поверил алгеброй гармонию. Пушкин сказал иначе, но ведь он жил в другое время. Приоритеты были другие.

С каждым витком спирали скорость будет возрастать, и обязательно настанет момент, когда мои пальцы не выдержат, и я сорвусь. Я должен либо вырваться наверх, либо прыгать сейчас, пока скорость не слишком велика. Шансы на удачный прыжок пока есть: примерно треть спирали внизу вполне гладкая, как желоб для бобслея. Если упасть, я буду просто скользить по этому желобу вниз, пока не заторможу. Но центробежная сила уже начинает относить контейнер в сторону.

Я наконец-то удачно просовываю в скобу носок ноги и разжимаю пальцы. Сейчас я вишу вниз головой. Подо мной с огромной скоростью проносится все кольцевое пространство стадиона, так я про себя называю это сооружение. Сейчас контейнер движется уже с двойной перегрузкой, это серьезно, моя нога едва выдерживает. Я сбрасываю куртку и рубаху. Примерно так действуют устрицы перед боем, и они совершенно правы. Одежда мешает движениям. Сбросив лишнюю одежду, я переворачиваюсь одним быстрым рывком и бросаюсь к верхней скобе. Я срываюсь, падаю, но снова успеваю схватиться крюком за нижнюю. Крюк ломается, не выдержав нагрузки, но я успеваю перехватить скобу правой рукой.

Движение начинает замедляться. Я взбираюсь на крышку контейнера и занимаю боевую стойку. Сейчас начнется самое интересное. Андроид бросается на меня и пытается проткнуть мое брюхо чем-то острым. Совершенно бесполезная затея. Система контроля давления срабатывает, острие соскальзывает, и андроид летит головой вперед. Пока он падает, я успеваю свернуть ему лодыжку. Контейнер вдруг останавливается и начинает раскачиваться. Моя нога скользит по металлу, и андроид, заметив это сразу же бросается на меня. Это обыкновенный финт, которому я научился еще в десятилетнем возрасте. Я втыкаю крюк ему в горло и быстро поворачиваю. На меня брызгает струя маслянистой жидкости. Груда металла и пластика падает вниз. Андроид не убит, для этого я должен был бы повредить его мозг. Он жив, но не боеспособен, что мне и нужно было.

Контейнер опускается, и я спрыгиваю с него. Детишки выходят и строятся попарно. Высокая худая женщина, видимо воспитательница, поспешно и нервно поправляет пары.

– Они не расстаются с Библией! – громко говорит она. Как будто сейчас это кому-то интересно.

Маленькая девочка, похожая на мышонка, поднимает на меня глаза. В глазах – запредельное послушание.

– Прочитай свой любимый стих из этой книги, – предлагаю я.

– Я, по большей части, обыкновенно не умею читать, – старательно выговаривает она, кивая головой в такт словам. Она кажется такой послушной, что могла бы вывернуться наизнанку, если бы ее об этом попросили. Не человеческий детеныш, а функциональная заготовка. Воспитание здесь на высоте.

– Вы же сказали, что они читают Библию! – удивляюсь я.

– Я не говорила, что они читают Библию! – возмущается воспитательница. – Они просто не расстаются с нею.

– Ну что же, тогда все в порядке. Любовь к великой книге не принесет им ничего, кроме добра.

Я поднимаю свою одежду и иду к Кларе. Она стоит, задумавшись, и теребит угол воротника.

– Что теперь? – спрашивает она. – Сначала нужно думать, а потом делать.

– Не всегда, – возражаю я.

– Нет, всегда! Пройдет неделя, пока ты оформишь документы на всех этих детей!

– Вы такие бюрократы?

– Нет, не такие. Но усыновление ребенка чужим человеком – это исключительный случай.

– А ты оформи их как своих рабов, – предлагаю я.

– Мне они не нужны! Я никогда этого не сделаю!

– Пойди, поговори с ними.

– Зачем? – удивляется она.

– Спроси, как их зовут, и задай еще несколько вопросов. Всего два или три. Вот и все, о чем я тебя прошу.

– Все?

– Все, – говорю я. – Сделай это, и мы уходим.

Она идет к детям и разговаривает с ними. Один из андроидов подходит ко мне и берет меня за руку. Меня снова сканируют, но на этот раз гораздо подробнее.

– Весьма интересный синтез биоткани и машины, – говорят они. – Кто тебя изготовил?

– Это коммерческая тайна, – отвечаю я. – Если хотите, поинтересуйтесь у моей хозяйки.

– Но, хотя бы, какая фирма?

– Фирма по вязанию веников, – говорю я и оставляю их в глубокой задумчивости.

Они последовательно включают все выключенные механизмы моего тела. Я сажусь на скамейку и жду Клару. Она все еще разговаривает. Дети окружили ее со всех сторон. Я даже слышу смех. Теперь, не выстроенные в пары, они кажутся нормальными человеческими детьми. Но только кажутся. Я знаю, что это не так. Они, родившиеся здесь, уже никогда не станут нормальными. Нормальными по нашим меркам. Но кто сказал, что наши мерки единственно правильны? Идет эволюция, одни миры сменяют другие, то, что казалось нормальным раньше, вскоре будет казаться уродством. Как сказала моя спутница, во Вселенной нет ни одной планеты, где бы доминировала биологическая разумная жизнь. Мы – лишь миг, искра между двумя вечностями: вечностью неразумия и вечностью истинного разума, воплощенного в мозге, который питается электричеством. И эти дети – наше будущее. Комнатные собачки электрической жизни.

– Я поговорила с ними, и спросила, как их зовут, – говорит Клара. – И задала вопросы. Больше, чем три, к твоему сведению.

– И что?

– И ничего. Я записала их, как своих рабов. Теперь их никуда не отправят. Ты ведь этого хотел?

Я встаю и поднимаю тяжелый рюкзак. Надеваю лямки на плечи.

– Правда, они милы? – спрашиваю я.

– Они правда милы, – отвечает Клара, всем своим видом показывая, что не расположена разговаривать. Она злится на меня, и весь путь к границе города мы проходим молча.

Только сейчас я заметил одно существенное отличие этого мира от внешнего: здесь нет дня и ночи. Это несколько раздражает, с непривычки. По моим внутренним часам уже давно должна была опуститься темнота, но небо светит все тем же равномерным серым сиянием, которое, как мне кажется, излучается самими облаками. Иногда сквозь облака проглядывают каменные глыбы – там, где потолок не слишком высок. Вообще здесь, на границе города, потолок гораздо ниже.

Пройдя еще несколько часов, мы устраиваем привал. Моя спутница заметно устала. Она расстилает на камне нечто вроде толстого покрывала и включает этот предмет. Тотчас же грунт под нами и вокруг нас наполняется шорохами: насекомоподобные создания расползаются во все стороны.

– Это репеллент? – спрашиваю я.

– Это магнитное поле с той частотой, которую они не выносят. Оно действует на них примерно так же, как на вас скреб ножа по стеклу.

– Будем обедать?

– Да, пора бы, – отвечает она и снова достает банку консервов. – Открой, пожалуйста. «Пожалуйста» – это детское слово. Дети его постоянно повторяли.

– А ты говоришь его впервые.

– Да, впервые, – соглашается она. – Ты когда-нибудь думал о том, что ожидает твоих сородичей, если наша миссия окажется успешной? Что ожидает этих детей и всех остальных? Что будет, когда на этой планете родится новое сверх-существо? Сверх-техно-организм? Если ты думал, то зачем ты вернулся и спас меня? Ты должен был уйти и оставить меня умирать.

Я открываю банку консервов. К запаху я уже притерпелся, и он не кажется мне таким же отвратительным, как поначалу.

– Это зависит от того, кто родится, – отвечаю я. – Если это существо будет лучше и мощнее всех техно-организмов планеты, они приложат все силы, чтобы его уничтожить. Возможно, у них получится.

– А если нет?

– Если нет, оно подчинит себе техносферу земли. Люди будут интересовать его лишь в последнюю очередь. Поэтому люди будут исчезать медленно и постепенно. В конце концов, Земля станет такой же техно-планетой, как и все остальные. Вначале будет сокращаться среда обитания людей. Это техническое чудо просто вынуждено будет построить множество новых заводов, электростанций, транспортных коридоров. Минеральные ресурсы будут использоваться гораздо полнее, чем сейчас. На месте лесов и озер поднимутся огромные терриконы шахт. Все это, вместе с загрязнением среды, убьет живую природу. Земля станет просто большим булыжником. Но люди еще долго будут жить, в качестве игрушек или домашних насекомых, потому что они приспосабливаются ко всему. А потом планета превратится в один громадный компьютер, и ничего лишнего уже не будет. Так ведь обстоит дело на других цивилизованных планетах?

– Я не могу ответить, – говорит Клара, – потому что там еще никто из нас не был. Мы имеем очень мало информации, да и она может оказаться фальшивкой. Скорее всего, так. Или хуже. В таком случае, почему ты мне помогаешь? Объясни мне, почему? Ты решил предать своих сородичей?

– Нет других вариантов. Если я не помогу тебе, кто-то другой поможет кому-то другому. И, кроме того, я ведь раб, а рабы не выбирают.

Мы продвигаемся в глубину леса.

Постепенно лес становится гуще. Деревья здесь не очень высоки, потому что им мешает низкий потолок, но зато растут они очень быстро, гораздо быстрее земного бамбука. Присев на корточки, я могу следить невооруженным глазом, как из каменистой почвы выползает росток, как вытягивается стебель, как разворачиваются почки. Деревья все черного цвета, включая листья. Я не знаю, какими излучениями эти листья питаются, но наверняка это лучи из невидимой части спектра. Скорее всего, радиоволнами, которые отражаются от неровных плит потолка. Радиоизлучение здесь очень мощное и практически не поглощается грунтом. Деревья не только быстро растут, но и быстро умирают. Как объяснила Клара, в свое время, когда проектировались эти джунгли, хотели как можно скорее создать слой почвы: деревья вырастают, стареют, падают и сразу же начинают разлагаться, превращаясь в питательный субстрат для новых поколений растительности. В таком лесу очень неудобно передвигаться. Множество старых стволов лежат поперек дороги, и очень трудно определить на глаз, насколько они прочны. Мы постоянно проваливаемся, переползая через всякую трухлятину. Приходится отдыхать каждые два часа.

– Куда мы должны прийти? – спрашиваю я во время очередной передышки.

– В пустыню, – отвечает она. – Сразу за этим лесом начинается пустыня. Там живут хищники, за которыми не может охотиться никто из наших.

– Никто? – удивляюсь я. – Они так страшны?

– Они выработали идеальную маскировку. Они абсолютно невидимы для нас. Нет ни одного прибора или технического устройства, которое могло бы их заметить. Кроме…

– Кроме человеческого глаза? – предполагаю я.

– Вот именно. Они охотятся лишь на техно-организмы, и поэтому создавали маскировку специально для нас. Ты будешь видеть их полупрозрачными. И у тебя будет шанс сразиться с ними на равных.

– Что они едят?

– Они охотятся за всеми подряд. К счастью, лес для них непроходим, иначе бы они уничтожили город.

– За всеми подряд?

– Да. Это самый сильный хищник сегодняшнего дня. Он может убить кого угодно, и лишь самые крупные организмы ему не по зубам. Крупные сети всегда смогут восстановиться быстрее, чем их пожирают. Но, на самом деле, здесь, где мы проходим, уже нет ни одного крупного организма. Здесь все мелкие, и каждый сам за себя. Борьба за существование – такая же, как и в ваших лесах. Жизнь состоит из четырех глаголов: родиться, убежать, убить и умереть.

– Как вы их называете? – спрашиваю я.

– Кого?

– Самых страшных хищников. Невидимок.

– Специальным кодом, который ты не сможешь произнести.

– Тогда я буду называть их невидимками, если ты не против. Теперь объясни еще одну вещь. Зачем они нам?

– Ты должен будешь убить одного из них и снять шкуру.

– Веселенькая работа. У них длинные зубы?

– Очень. Но их зубы не рассчитаны на людей. Каждый из них весит примерно четыре тонны, как земной слон, но гораздо меньше слона, потому что на две трети состоит из металла и керамики. Проблема в том, что они не нападают в одиночку. Они живут и охотятся стаями. И еще одно.

– Неужели может быть что-нибудь хуже?

– Конечно. Все, что я рассказала тебе о невидимках – это лишь предположения. Компьютерная реконструкция. Из тех, кто столкнулся с невидимкой, никто не вернулся живым, чтобы рассказать об этом случае. Поэтому любая информация недостоверна, хотя случаев столкновения – сотни. Достоверная просто отсутствует.

– Ты хочешь сказать, что никто не вернулся живым, а теперь посылают меня? Может быть, ты меня сразу убьешь и закопаешь в землю, прямо здесь? Зачем еще куда-то идти?

– Ты человек. Ты первый человек, который будет на них охотиться. Тебя сделали самым лучшим. Специально для этого.

– Постой, – говорю я, – раньше ты мне рассказывала совсем другое. Меня сделали таким хорошим, чтобы я сопровождал тебя и охранял.

– Да. Но в начале ты должен убить невидимку. Иначе мы никуда не сможем дойти.

Я раздумываю.

– Интересно, сколько бы заплатили военные, чтобы получить технологию невидимости?

– Сколько бы ни заплатили, они никогда ее не получат, – отвечает Клара. – Ты убьешь одного, хотя бы одного. Снимешь шкуру. Эта шкура позволит мне стать невидимой для врагов. Только так я дойду до цели. Сейчас мы одни – одни против всех, против всей планеты, против миллионов. Каким бы сильным ты ни был, ты не сможешь меня защитить. Но, если они не смогут меня увидеть…

– Нет других вариантов?

– Нет, – отвечает она. – Ты же знаешь, как Фемида умеет просчитывать наперед. Она просчитала, что в этой шкуре для меня единственный шанс дойти. А ты – мой единственный шанс добыть шкуру. Мы взяли тебя, модернизировали и заставили работать. Теперь дело за тобой.

Где-то в ветвях над нашими головами слышится долгий крик, несколько напоминающий звериный. Что-то тяжелое передвигается по веткам. Мы замолкаем и слушаем, как оно удаляется. Здесь, в чаще, так темно, что мои глаза работают сразу во всех диапазонах, но почти ничего не видят. Разумеется, я не переключаюсь в радиодиапазон, иначе бы меня просто ослепило радиосиянием. Существо уходит, еще раз крикнув напоследок.

– Откуда все это взялось? – спрашиваю я. – Откуда хищники, которых нужно опасаться?

– Эволюция и естественный отбор, ничего нового. Каждый организм и каждый вид организмов – сам за себя и против всех. Те, что смогли организоваться, живут в городе. Остальные охотятся друг на друга. То же самое, что и у вас. Я ведь уже объясняла. Жизнь – она везде одинакова.

Я выстреливаю в темноту длинной упругой петлей, и она затягивается на шее приземистого существа, которое пыталось к нам незаметно подобраться. Существо визжит, как поросенок, и упирается всеми лапами. Оно не похоже на хищника, но я ведь не знаю, как выглядят и как маскируются хищники здесь. Я тащу его, оно становится ко мне задом и прочно упирается в камни когтистыми лапами.

– Это муравьед, – говорит Клара. – Он питается мелкими жуками. Зря ты его напугал.

Сейчас я держу муравьеда за шею. Животное весит килограмм тридцать и имеет более чем внушительные когти на лапах. На одной из передних лап коготь длиннее.

– Оно к нам подкрадывалось.

– С какой стати ему к нам подкрадываться?

– Я не знаю.

Я привязываю петлю к ближайшему дереву, чтобы муравьед не удрал, и иду в ту сторону, откуда он появился. Животное сразу пытается закопаться в почву. Оно оставляло заметные следы на подстилке из гнилых листьев и кусков древесной коры. Буквально в трех шагах я вижу отгрызенную человеческую руку небольшого размера, как будто детскую. Рука отгрызена по локоть. Я беру ее с собой.

– Как тебе это нравится?

Клара быстро отстраняется.

– Это ребенок? – с ужасом спрашивает она.

– Вряд ли. Слишком старая кожа. Обрати внимание на ногти. Это ногти взрослой женщины маленького размера.

– Карлица?

– Очень может быть. Например, та самая карлица, которая исчезла во время нашего приключения в метро. Эта рука опасна? – спрашиваю я.

– Да как тебе сказать, – говорит она. – Мое тело, очень похожее на человеческое, на тринадцать процентов состоит из информации. Что-то вроде концентрата ДНК. Эту информацию я должна передать пришельцу. Все остальные стараются либо стереть эту информацию вместе со мной, либо испортить ее. Если эта рука лишь дотронется до меня, информация начнет разрушаться.

– Если это та самая рука, – говорю я и включаю фонарь сильнее. Выдвигаю лезвие из второго сустава указательного пальца и разрезаю руку. Анатомически никаких отличий от нормальной руки. Никаких, кроме вот этого. Процесус Стилоидеус лучевой кости. Этот небольшой выступ заменен странным устройством, какого я никогда не видел. Неровная трехгранная пирамидка, которая снимается, но не отделяется, потому что от нее тянутся тонкие прочные нити, ведущие к пальцам.

– Похоже, что это оно, – говорит Клара.

– Или что-нибудь другое. Мы этого никогда не узнаем. Но меня больше всего волнует появление этой штуки тут.

– Почему? – наивно спрашивает она.

– Потому что за нами следят. Я не знаю, кто это, и как они сильны. Мне не нравится сам факт.

Время отдыха закончено, я собираю рюкзак и впрягаюсь в лямки. Впрочем, эта штука уже стала заметно легче. Мне то что, я проживу на подножном корме где угодно, даже здесь, а вот Клара… Как бы она не просчиталась.

– Сколько ты взяла провизии? – спрашиваю я.

– На три дня.

– А если не хватит?

– Должно хватить. В любом случае у меня очень мало времени. Мы либо успеем, либо нет.

А, так вот оно что.

– Сколько? Сколько у нас времени? – спрашиваю я.

– Продолжительность моей жизни ограниченная ста семьюдесятью часами, – отвечает она.

– Сколько? – Я даже останавливаюсь.

– Я не проживу больше, чем сто семьдесят часов. Ты что, оглох?

– Но это же всего неделя!

– Да. Три дня из этой недели уже прошли. Разве ты не замечал, как быстро я старею?

– Я думал, что ты делаешь это специально.

– Где ты видел женщину, которая будет специально стареть? Посмотри на меня? Разве я похожа на ту девчонку, которую ты встретил два дня назад? Сколько мне лет, по земным меркам?

– Не меньше тридцати, – отвечаю я, – но мне трудно сказать. Здесь плохое освещение.

– Потрогай мою кожу, – она протягивает мне свою руку. – Разве это рука молодой девушки? Я одряхлею и умру всего через несколько дней.

– Но ты столько знаешь и помнишь, как будто прожила целую жизнь.

– Это всего лишь записанная информация. Я ничему не училась, не добывала эти знания сама. Я кое-чему научилась за эти три дня, это правда. Но это лишь крохи. Я стараюсь читать книги.

– Почему ты не сказала об этом раньше?

– Я не хотела, чтобы ты тянул время.

– В таком случае, идем скорее. Тебя не могли спроектировать на месяц, на год или на сто лет?

– Могли, конечно, – отвечает Клара. – Но на это совсем не было времени. Меня сляпали на скорую руку.

В лесу есть довольно много съедобного, для непривередливого человека, вроде меня. Я пробую все подряд, выбирая лучшее. Деревья несъедобны абсолютно, а вот трава или мелкие растения частично состоят из органики, из полимеров, в основном. Моя пищеварительная система неплохо с этим справляется. Мне удалось даже разгрызть несколько плодов, напоминающих орехи. Интересно было бы попробовать животную пищу. Здесь много животных, но они предпочитают не показываться нам на глаза. Конечно, я вряд ли бы стал убивать для того, чтобы съесть, но я бы попробовал какие-нибудь яйца местных птиц или ящериц, если здесь есть аналоги птиц и ящериц.

Через некоторое время мы выходим на довольно удобную широкую тропу, и идти становится легче. Я стараюсь не думать о том, какое животное проделало этот тоннель в чаще. Однако нервы несколько напряжены, и я то и дело останавливаюсь, чтобы прислушаться. За себя я не боюсь, но Клара может пострадать при внезапном нападении. Наконец, мы окончательно останавливаемся. Перед нами во тьме находится нечто. Оно настроено враждебно. Я слышу низкий глубокий звук, напоминающий гудение мощного двигателя. Ошибиться невозможно: это предупреждение.

– Ты знаешь, кто здесь водится? – спрашиваю я Клару.

– Никто не знает, что водится в лесу.

– Тогда нам стоит уйти с тропы.

– Ты боишься?

– Это его территория, – отвечаю я и тащу ее под деревья. Крупная темная масса проходит мимо нас. Никогда не ввязывайся в драку, если не знаешь, кто твой соперник. Особенно, если драки легко избежать. Я еще раз сверяюсь со своим внутренним компасом, чтобы определить нужное направление. Мой компас не использует магнитные поля, иначе мы давно бы заблудились в этой мешанине электромагнитных излучений. У меня квантовое устройство, которое невелико и способно работать при любых условиях. Оно может выводить информацию прямо на сетчатку моего глаза. Итак, я сверяюсь с компасом и выбираю направление. Но, лишь только мы двигаемся вперед, как наталкиваемся на водную преграду. Назвать это водой можно лишь с большой натяжкой. На самом деле это водный раствор всевозможных кислот. Вода кишит рыбой: эти округлые создания с мощными хвостами то и дело подпрыгивают в воздух, переворачиваются и снова плюхаются обратно. Кажется, их морды снабжены присосками. Ширина реки – метров двенадцать, но нет ни одного дерева, по которому мы могли бы перебраться на ту сторону. Плыть в этом бульоне я не хочу. Мы сворачиваем влево, так, чтобы оказаться подальше от звериной тропы, и идем вдоль реки в поисках переправы. Трава здесь остра, как лезвия. Мне приходится ее срезать, в тех местах, где она особенно высока. Наконец, мы видим переправу.

– Как тебе это нравится? – спрашиваю я.

– Нормально. Мы нормально перейдем, – отвечает Клара.

– Я не о том. Как тебе нравится это бревно?

– Бревно как бревно.

– Это же искусственное сооружение. Его специально сюда положили, чтобы переправляться через реку. Все сучья спилены, кроме тех, за которые удобно держаться.

– Может быть, это обезьяны? – предполагает она.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Вполне возможно, что конечности здешних обезьян или бобров имеют встроенные электропилы. Почему бы и нет?

4.

Но вскоре все мои сомнения рассеиваются. Переправившись на другой берег, мы оказываемся перед поселением, которое определенно создано человеком. Стены построены из ровных стволов, которые одним концом упираются в грунт, а другим – в каменный потолок. Наверняка место для поселения выбрано специально – здесь плиты потолка расположены очень низко. Деревья в этом месте тоже низкие, а значит, стволы для постройки стен таскали издалека. Веселенькая работа, в такой-то чаще.

Стена построена неаккуратно, но заметно, как она изгибается, огораживая что-то. Мы идем вокруг. – Может быть, мы уйдем? – спрашивает Клара. – Нам здесь нечего делать.

– Ты боишься?

– Да, – отвечает она. – И я не вижу в этом смысла. Что тебе нужно от этих людей, если только это люди, а не чудовища с некоторыми повадками человека?

– Во-первых, – отвечаю я, – многие из людей, с которыми мне приходилось иметь дело, на самом деле и есть чудовища с повадками человека. Но это никогда не мешало мне с ними конструктивно общаться. Нужно лишь держать правильную дистанцию и правильный тон. Во-вторых, мне от них ничего не нужно. Зато, может быть, им что-нибудь нужно от меня. Лучше выяснить это сразу, не заставляя их гнаться за нами по нашим следам.

Мы продолжаем идти вокруг стены, надеясь увидеть что-нибудь, напоминающее двери. Наконец, я замечаю распиленный ствол на расстоянии примерно двух метров от земли. Что-то среднее между дверью и окном. Вначале я вежливо стучу, но никто не отвечает. Впрочем, если это на самом деле человеческое поселение, то нас уже давно заметили. Если люди потрудились построить такую стену, то они уж точно потрудятся поставить и часовых.

– Это мертвая крепость, – говорит Клара. – Они все умерли, разве ты не видишь?

Я просовываю в щель гибкий металлический щуп и начинаю исследовать заслонку. Кто бы ни был с той стороны, он никак не реагирует на вторжение. Сбрасываю проволочную петлю и отодвигаю короткое бревно. Ход открыт, достаточный, чтобы смог пролезть человек, не страдающий излишней полнотой.

Я включаю сканер опасности, но прибор молчит. Внутри ничего подозрительного. Просовываю руку, потом вторую, потом мгновенно проскальзываю весь. Никого. Похоже, что это действительно мертвая крепость. Но подождем. Судя по диаметру сооружения, здесь могло бы скрываться много народу. Человек сто здесь бы поместилось. Достаточно для совершенно самостоятельного долговременного поселения. Здесь должно быть много комнат. Я втаскиваю Клару и ставлю бревно на место. Набрасываю проволочную петлю. Не знаю, насколько эффективна такая защита от местной живности, но людям, построившим крепость, было виднее.

– Останешься здесь, – говорю я, – закроешься изнутри. Если случится что-то неожиданное, я услышу и приду на помощь.

– Куда ты идешь? Я боюсь, не оставляй меня.

– Осмотрю здесь все.

– Может быть, мы уйдем? Здесь все равно никого нет.

– Вот именно это я и проверю.

Я прикрываю дверь за собой. Хоть эта внутренняя преграда и совсем хилая, все же, нужно поднять шум, если срываешь ее с проволочных колец. Внутри кольцевой коридор с земляным полом. Я анализирую запахи. Запах огня, дыма, запах человека, запах смерти. Я втягиваю ноздрями воздух и двигаюсь в направлении человека.

Вскоре я обнаруживаю их: десяток полуголых больных людей, большинство из которых в состоянии беспамятства. Включаю фонарь, но лишь один старик оборачивается на свет. В его огромном рту нет ни одного зуба, от этого рот похож на открывающуюся и закрывающуюся рану. Когда он смыкает пустые челюсти, кажется, что он может закрыть глаз нижней губой.

– О, ты вернулся! – шамкает старик. – Наконец-то ты вернулся. Но тебя не было так долго, что наши дети успели состариться и умереть. Подойди поближе, чтобы я мог тебя разглядеть.

Я подхожу поближе, и старик ощупывает меня пальцами. Видимо, со зрением у него совсем плохо.

– Но это не ты! – восклицает он и отталкивает мою руку.

– Извини, отец, я не тот, кого ты ждал.

– Ты пришел из города?

– Да.

– Поэтому ты такой большой и сильный. Скоро ты станешь таким же, как и я.

– Почему?

– Здесь все отравлено. Люди болеют и умирают.

Я беру его руку в свою. Сухая, больная кожа, вся в пятнах от кровоизлияний.

– Бойся тишины, – говорит он. – Они приходят только в тишине.

– Они часто приходят? – спрашиваю я.

– Каждую ночь.

– Как ты отличаешь ночь ото дня?

– Здесь всегда ночь, – отвечает он. – Мне приходится стучать по стенам, чтобы они ушли.

– Чем вы питаетесь? У вас есть какие-нибудь запасы?

– Мы охотимся и выращиваем грибы. Но охотники тоже болеют и умирают. Вот уже девять дней, как никто не возвращается домой.

– Лежи, старик, – говорю я. – Все образуется.

После этого я обследую остальные комнаты. В подвале я нахожу довольно большую грибную ферму. Грибы ломкие и скользкие на ощупь. Совершенно безвкусные, но калорийные. И то хорошо.

Я возвращаюсь к Кларе. Она уже устала меня ждать.

– Ну, мы уходим? – спрашивает она.

– Нет.

– Я могу приказать.

– Здесь двенадцать человек, которые пока живы, – говорю я. – Из них трое детей. Половина из двенадцати уже при смерти. Они могут умереть в любую минуту. Мы должны их спасти.

– Я никому ничего не должна, – говорит Клара.

– В этом-то вся приятность решения.

Она с удивлением смотрит на меня.

– Позволь тебе напомнить, что мы опаздываем.

– Я ни на чем не настаиваю, – говорю я. – Решать все равно тебе. Что бы ты ни решила, я с тобой соглашусь. Но вначале мы пойдем и посмотрим на этих людей.

– Ты хочешь повторить трюк с детьми?

– Да, хочу. Кроме того, мне нужна помощь. Я хочу переложить их так, чтобы они меньше страдали. Это лучше делать вдвоем.

Она соглашается, и мы идем к больным. Аккуратно перекладываем их на коврики, прикрываем одеялами тех, кто замерз. Они очень легкие, никто не весит больше тридцати килограмм. Клара поит их водой. Вся вода здесь пахнет бензином. Я надеюсь, что в желудках этих несчастных есть соответствующие фильтры.

– Они хорошо тебя воспринимают, – говорю я. – Из тебя бы получилась неплохая медсестра.

– Никогда не имела таких амбиций.

Я прикатываю чан с водой и даю инструкции старику, как единственному, кто еще может передвигаться. Кажется, его разум еще не слишком затуманен, несмотря на то, что ему мерещатся привидения в темноте.

– Что мы можем для них сделать? – спрашивает Клара. – Они отравлены. Ты не сможешь их вылечить.

– Это не отравление.

– Тогда что? Радиация?

– Недостаток витаминов, – говорю я. – Для людей это смертельно.

– Никогда о таком не слышала.

– Это очень старая болезнь. Ею болели в древности, когда не было медикаментов. Наши с тобой тела могут вырабатывать витамины самостоятельно, но у этих людей, видимо, нет такой системы. Они должны получать витамины с пищей.

– Но где ты возьмешь витамины?

– Они есть во мне. И в тебе. Вначале попробуем самый простой вариант.

Я снимаю рубаху, выдвигаю лезвие и делаю себе разрез на груди. Мой генератор витаминов находится в вилочковой железе, под грудиной. Я проникаю туда и нахожу железу. Затем отрезаю и рассматриваю в свете фонаря. Подношу к самой лампе, чтобы рассмотреть на просвет. Нужно спешить: железа, отделенная от тела, поживет не больше минуты. Небольшой комочек плоти наливается ярким свечением, но я не вижу его внутренней структуры. Бесполезно все. Это устройство не имеет трубки вывода: оно выделяет витамины всей поверхностью. В этих условиях я не смогу их собрать. Приходится поставить железу на место. Только бы не приросла в неправильном положении, тогда она не будет работать. С третьей попытки я ставлю ее так, так нужно. Затем натягиваю пальцами края разреза и придавливаю их. Они сразу же слипаются. Несколько секунд – и рана перестает кровоточить. Я вытираю лезвие о брюки. Впрочем, есть еще одна идея.

– Есть еще идеи? – спрашивает Клара в унисон с моей мыслью.

– Идей много. У тебя случайно, нет грудного молока? В нем полный набор витаминов.

– Я пока даже не беременна.

– Но может быть, в твоем организме есть какая-нибудь опция. Что-нибудь, включающее твои грудные железы?

– Ничего такого я не знаю. Моя грудь вообще не рассчитана на кормление, я ведь живу всего семь дней.

– Витамины есть в моче, – говорю я. – Но не все, а только водорастворимые. Это примерно половина нужного набора. Например, в моче есть витамин С, но нет витамина А, если я не перепутал. Чтобы получить все витамины, эти люди должны есть овощи и мясо. Я видел в соседней комнате несколько пустых бутылок. Принеси их.

– У тебя есть овощи и мясо? – удивляется она, но все-таки и дет за бутылками. Она приносит три. Три литровые бутыли – это не так уж мало.

– Если не переносишь вида крови, то отвернись, говорю я. Потом протыкаю себе плечевую артерию на левой руке. Кровь бьет фонтаном. Я подставляю одну из бутылок. Она пахнет прокисшим томатным соком. Набираю бутыль доверху. Теперь нужно подождать несколько минут, пока организм восстановит кровопотерю.

– В моей крови есть полный набор витаминов, – говорю я. – Этих людей нужно будет напоить кровью, им сразу станет легче.

– Надолго? – спрашивает Клара.

– Нет. Не надолго. Принеси мне воды. Я должен много выпить, чтобы восстановить объем потерянной крови.

Проходит еще минут десять, прежде чем я набираю все три бутыли. Моя РГ-батарея работает с полной нагрузкой. Потом я беру бутыли и иду к больным людям. Старик еще в сознании, но ловит пальцами невидимых мух.

– Выпей, – предлагаю я ему.

Он принюхивается.

– Что это?

– Кровь дракона. Лекарство от всех болезней.

– Она еще теплая. Где ты ее взял?

– Принес с собой в рюкзаке. В термосе.

Старик удовлетворен объяснением.

– Я дам кровь дракона остальным, – говорит он.

– Хорошо. Но этого мало. Мне придется сходить за лекарствами в город.

– Тебя не выпустят из города, – говорит старик.

– Выпустят.

– Если ты не вернешься из города, мы съедим твою подружку! – обещает он. – Но вначале мы съедим все, что в рюкзаке.

– Если я не вернусь через двенадцать часов, можете ее сьесть.

Я оставляю его и иду к Кларе.

– Мы потратили уже час, – говорит она. – Это равняется четырем месяцам твоей жизни. Теперь мы можем идти?

– Они все равно умрут, если я не принесу лекарства из города.

– Из города? Ты сошел с ума! Это займет двое суток!

– Это займет двенадцать часов, – уточняю я.

– Я не дам тебе двенадцати часов.

– Ты госпожа и ты приказываешь. Если ты не дашь мне двенадцати часов, эти люди скоро умрут. Им нужен запас витаминов на много месяцев или даже лет.

– Но ты вернешься вовремя? Ты обещаешь?

– Конечно. Старик пообещал съесть тебя, если через двенадцать часов меня не будет на месте.

– Что?!!

– Если им будет совсем плохо, будешь поить их своей мочой. Это не даст им умереть.

– Я никогда не сделаю это!

Я выгружаю припасы из рюкзака и беру его с собой. Клара дает мне универсальную карточку. Рабы часто ходят с такой по магазинам, выбирая товары для себя и для господина.

– Поменьше разговаривай в городе, – предупреждает она. – Тебя могут задержать. Прогулки загород там не приветствуются.

Вид у нее довольно несчастный.

После этого я пробираюсь в верхнюю часть башни, к самому потолку, и осматриваю стену. Есть несколько непрочных мест. Мне удается расшатать неаккуратно вставленный кусок бревна. Это на всякий случай, если кто-нибудь не захочет пустить меня обратно. Потом выхожу через то же самое окно, сквозь которое вошел.

В моем теле вмонтировано несколько функций быстрого перемещения, но в густом лесу они бесполезны. Несколько раз мне удается воспользоваться антигравитационным генератором, для того, чтобы перепрыгнуть через большие завалы. Реку я перехожу по мостику. Рыбоподобные твари выпрыгивают из воды со всех сторон. Я ловлю одну из них на лету и разрываю пополам. Внутри вполне съедобная икра с приятным привкусом желатина и азотной кислоты. Я тоже человек, и мне тоже нужно есть. Насытившись, я отправляюсь дальше.

Вскоре я обнаруживаю, что в густом лесу гораздо легче передвигаться по ветвям, чем по грунту: не приходится продираться сквозь кустарник. Сейчас я ориентируюсь по запаху: наш с Кларой след останется в этом лесу еще на несколько недель. Потеряться невозможно. Вскоре я ощущаю запах постороннего человеческого тела. Постороннего, но знакомого. Я замираю на ветвях, стараясь стать невидимым. Через несколько минут я вижу процессию карликов, движущуюся под деревьями. Шесть человек, которые идут по моей тропе, но в обратную сторону. Они собираются поймать Клару. Придется с ними поговорить.

Я спрыгиваю с дерева, и поначалу они принимают меня за обезьяну. Кричат и машут руками, пытаясь меня прогнать. Я включаю фонарь, и они видят свою ошибку. Они достают короткие трубки, напоминающие простое оружие. Вряд ли их оружие может быть опасно для меня. Я, не обращая на трубки внимания, делаю шаг навстречу карликам. Несколько коротких стрел вонзаются в мою грудь. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю удивиться.

5.

Я открываю глаза и обнаруживаю себя на больничной койке из какого-то старого фильма. Обстановочка вокруг подошла бы началу прошлого века, она бы считалась нормальной даже в конце двадцатого. Я осматриваю свое тело и убеждаюсь лишь в одном: это определенно не мое тело. Оно вялое, как вареная колбаса. Это не может быть телом единоборца. Я проверяю движения и некоторые рефлексы. Все замедленно раз в десять, не меньше. Пошевелив пальцами, я убеждаюсь, что подвижность ограничена, как у паралитика. Во рту гнусный вкус. Это даже гнуснее, чем мясные консервы. Не зря древние люди были вынуждены чистить зубы по три раза в день. Вокруг только неподвижные предметы, и выглядят они довольно реально. Но эта реальность меня не обманывает. Сейчас придет кто-нибудь, вероятно, врач, и постарается убедить меня, что я на самом деле добропорядочный гражданин двадцатого или двадцать первого столетия, у которого было психическое расстройство: он воображал себя неким фантастическим единоборцем. У меня наверняка будет семья и куча детишек, которые меня жутко любят. Они очень обрадуются моему выздоровлению. У меня будет благополучная жизнь, с которой не хочется расставаться, хорошая работа, деньги, друзья и все остальное. Это называется майнд-ловушка. Она слеплена так, чтобы мне хотелось задержаться в этом мире подольше. Пока я буду здесь, мое бессознательное тело будут убивать там. Убивать всеми возможными способами. Пока я здесь, мое тело не может сопротивляться.

Я встаю с постели и бросаюсь к двери. Оборачиваюсь и фиксирую взглядом циферблат часов. Так и есть. Чтобы распознать майнд-ловушку, нужно смотреть на те предметы, которые движутся достаточно медленно. Они обычно прорисованы хуже всего, можно заметить подделку. Это связано с квантованной прорисовкой скоростей: скорости в майнд-ловушке всегда распределены по уровням, наподобие энергетических уровней атомов водорода. Основной уровень нулевой. Между основным и первым есть заметный промежуток, а все остальные промежутки поменьше. Поэтому профессионал всегда отличит ловушку от реальности. Я смотрю на минутную стрелку часов и вижу, что она слегка расплывается в своем, почти незаметном, движении. Часовая не движется вовсе. Наверное, мои глаза слишком примитивны, чтобы заметить ее перемещение. Я открываю дверь и наталкиваюсь на врача в халате. Позади него два дебелых санитара. Врач надевает на нос очки и с любопытством смотрит на меня. Если его сейчас хорошенько ударить, например, сорвать бровь, то под бровью окажется не окровавленная плоть, а непрорисованная пустота: все предметы в ловушке раскрашиваются только по поверхности. Я не проверяю свое предположение, учитывая двух санитаров и слабость своих мышц. Очки он надел. Может быть, у него еще и пенсне есть?

– Вы отстали от моды, – говорю я. – Очки не носят уже сто лет. Не носят даже неформалы.

– О, молодой человек, – отвечает он, – вы все еще во власти бреда. – Уверяю вас, сейчас вы находитесь в Москве две тысячи четвертого года.

У него располагающая внешность и он любит поговорить. Все это рассчитано на то, чтобы подольше меня задержать. Если он втянет меня в разговор, мои враги получат еще несколько минут.

Оттолкнув его, я бросаюсь на санитаров. Они сильнее и быстрее, но у меня есть знание: я успеваю прижать нужную точку на шее одного из них, и он рушится на пол, как башня. Второй не успевает меня схватить. Я со всех ног бросаюсь по коридору. Сердце хлопает крыльями, как раненая летучая мышь. Лучше сразу умереть, чем жить с такой трухлятиной. Окна здесь забраны решетками, но есть надежда на двери. В дверях я оборачиваюсь и вижу, что второй санитар целится в меня из пистолета. Из ловушки есть два выхода: побег и смерть. В обоих случаях ты возвращаешься в реальную жизнь. Ловушка никогда не покрывает область пространства большую, чем несколько квадратных километров. Стоит выйти за границу ловушки, и ты возвращаешься. Если же тебя застрелят, или прикончат другим способом, ты тоже вернешься домой. Но здесь есть серьезный риск. Каждый думает: а вдруг это не ловушка? Вдруг я на самом деле живу в двадцать первом веке? Зачем же тогда получать пулю?

Я прыгаю на лестницу и ощущаю, как несколько пуль вонзаются в плоть. В спину и в затылок. Вокруг темнота. Во рту вкус крови. Вот оно. То, что нужно. Я дома. Сколько я отсутствовал?

Для начала нужно оценить обстановочку. Невесело, совсем невесело. Карлики постарались на славу: от меня осталась одна голова, лишенная средств передвижения. Что они сделали с моим телом? С моим прекрасным телом? Голова насажена на сук, конец которого торчит у меня между зубов. Я напрягаю челюстные мышцы, откусываю этот неприятный предмет и выплевываю. Что дальше? Где мое тело и как его найти? Большинство внутренних органов начнут разлагаться уже через сорок минут после отделения головы. Голова, конечно, пока поживет сама, батарея позволяет, но все равно со временем умрет на этом суку без воды и пищи. Черт побери, какое же оружие использовали эти маленькие твари? Они все же сумели проткнуть мою кожу.

Минута уходит на восстановление отрезанного языка. Не понимаю, зачем они это сделали, эти извращенцы. Чем им мешал мой язык? Язык постепенно отрастает, но двигаться он все равно не может, ему мешает коряга в моей глотке. Наверняка карлики отрезали еще что-то, но мои запасы питательных веществ уже почти исчерпаны. Отрастить уши или нос я уже не смогу.

Мои глаза могут смотреть только вверх и в стороны. Я не знаю, что творится внизу. Судя по запаху, люди ушли и утащили мое исковерканное тело. Во всяком случае, его нет поблизости. Сверху на мое лицо падает несколько листьев. Я пытаюсь их сдуть, забыв, что не имею легких. Впрочем, это не листья. Листья ведь не умеют ползать. Плоские легкие существа ползут по моему лицу и присасываются к ранам. Вот зачем, оказывается, карлики уродовали голову: чтобы привлечь этих кровососов. Вначале они выпустили в меня несколько стрел с информационным ядом, а потом, пока мой мозг гулял по миражам другой реальности, они уничтожили тело, ободрали голову и повесили ее, беспомощную, на ветку. Теперь кровососы ее постепенно сожрут. Ну, это мы еще посмотрим.

Большинство моих дополнительных функций расположено, все-таки, в мозгу. А мозг пока еще со мной. Я продолжаю отращивать язык. Я бросаю на это дело все запасы челюстных мышц и кожи. Язык вытягивается тонкой полоской сантиметров на двадцать. Зато теперь моя нижняя челюсть отвисает, жевать я больше не могу. Если я не найду свое тело и не заправлюсь от него, то умру от истощения. Языком я прогоняю назойливых паразитов, которые все-таки успели крепко впиться в плоть, а потом пытаюсь уцепиться за ствол. Ствол довольно гладкий, и язык соскальзывает. Не хватает длины. Но во мне уже нет мягких тканей, которые можно было бы перестроить в мышцы языка. Я делаю свой язык тонким, как у змеи. Теперь я могу схватиться за ствол, но язык слишком слаб, чтобы раскачать голову. Я попеременно включаю генератор и напрягаю язык. Голова понемногу раскачивается. Гадкие карлики насадили ее плотно, но сук оказался голым, без коры, а потому скользкий. После двадцати минут усилий мой антигравитационный генератор отрывает голову от дерева. Сейчас она больше напоминает голый череп. Язык свисает как веревка.

Я взлетаю и принюхиваюсь. Вот она, тропа, подо мной. Бросаюсь в погоню. Если не успею, то мне конец.

Карлики спят. Это очень удачно. Это самая большая удача за сегодняшний день. Конечно, они устали, потому что волочили за собой мое тело своими маленьким ручонками, а вешу я не мало. Я беззвучно подлетаю к телу. Оно приколото к земле длинным колом. В старину так казнили вампиров: прибивали к земле, чтобы они не поднялись. Разумно придумано. Нужно иметь много силы, чтобы вырвать такой кол. С шеей проблемы: она обожжена и измазана пеплом. Неужели они специально прижигали мою шею? Как бы то ни было, подключиться к ней я никак не смогу. Я аккуратно присаживаюсь на собственное брюхо, сбоку, чуть пониже кола, и подключаюсь. Мне удается это без труда, потому что одежда на теле разорвана, а кожа сорвана. Я подключаю плоть к плоти, и тело мгновенно оживает, ощутив потенциал спасительной батареи. Кажется, я успел. Но еще пять минут – и было бы поздно. Я проверяю все системы. Порядок, разложение еще не началось. К сожалению, тело четвертовано, то есть, от него отрублены две руки и нога. Где находятся все эти части, я не знаю.

Я начинаю осторожно шевелиться, пытаюсь выдернуть кол. Тяжело, карлики старались, вбивали его глубоко. Сейчас нельзя поднимать шум. Сейчас я почти беспомощен. Придется подождать. Но, если они проснутся и подойдут, то смогут меня прикончить без труда. Слава богу, что они прибили меня колом. Это значит, что тело больше не будут тащить.

Ожидая, пока карлики проснутся, я теряю еще час. Наконец, они встают, собирают пожитки и уходят. Я жду, пока их голоса затихнут, и снова начинаю раскачивать кол. В одну сторону, в другую сторону. Изгибаю оставшуюся ногу, обхватываю кол и приподнимаюсь. Голове довольно неудобно смотреть и участвовать во всем процессе, потому что она висит на боку. Но ничего не поделаешь. Я еще раз нажимаю на кол, и он выворачивается. Карлики что-то ели на привале – сейчас это самое главное. Я нахожу довольно много картофельных очисток и поглощаю их все. Вначале я ем медленно, потому что не имею сил прорастить широкий пищеварительный канал от горла к шару, заменяющему желудок. Но уже через три минуты я становлюсь сильнее. В картофельных очистках полно крахмала, а он отлично разлагается на простые сахара. Теперь нужно найти и белки. Без них я не смогу восстановить свои конечности.

Я все еще не могу выдернуть кол из груди. Может быть, это и к лучшему. Я использую кол в качестве второй ноги. Теперь я могу кое-как передвигаться пешком. Конечно, я могу и лететь, но с воздуха я не смогу подобраться к карликам достаточно близко. Вскоре я их настигаю. Они идут довольно беспечно, растянувшись в длинную цепочку. Они уверены, что им ничего не грозит. Со мной они расправились, утянув тело километра на два от головы и прибив его к земле. Я спускаюсь и крадусь за последним из карликов. Он останавливается, что-то услышав.

– Вольдемар, пойди и проверь, – говорит один из идущих впереди.

Ну что же, Вольдемар, подойди, в тебе так много белков и жиров.

Он ожидал увидеть все что угодно, но только не меня. Кажется, он даже не понимает, что именно видит перед собой. Я обхватываю его ногой и пережимаю горло, чтобы не кричал. Потом взлетаю и теряюсь в ветвях деревьев.

Я тащу его с максимально возможной скоростью и так долго, как могу. Наконец, бросаю, и он шлепается вниз. К счастью, это толстый коротышка. Он сразу же пробует убежать, но не успевает.

– Можешь меня убить, – кричит он, – но я ничего не скажу!

Конечно, он ничего не скажет. В его мозг поставлен блок, запрещающий выдавать информацию. Тут никакие пытки не помогут. Я выдергиваю из его штанов ремень, связываю ему руки и ноги. Переворачиваю его лицом вниз. Лучше, если он ничего не увидит. Я держу его, навалившись всем телом, а связываю с помощью единственной оставшейся конечности. Это довольно трудно, хотя пальцы моей ноги могут двигаться гораздо свободнее чем пальцы рук хорошего пианиста. Но все же работа сделана. Он лежит на земле, лицом вниз, и визжит. Придется его отключить.

Я вырубаю карлика, нажав на нужную точку. Потом разрываю на нем рубашку и делаю небольшой разрез на спине. Вампир я или не вампир, а кровь я пить буду. Я подключаюсь к его организму и начинаю высасывать питательные вещества. Я не хочу его убивать, поэтому приходится действовать медленно. Я высасываю его так, как паук высасывает муху. Он становится все тоньше. Для этого мне приходится прорастить контакт к его батарее. Я поглощаю один кусочек плоти за другим, а совместная работа наших батарей восстанавливает повреждение, используя для этого свободные ткани его тела, в первую очередь, жир. Еще я высасываю кальций из его костей. Без кальция мне тоже не обойтись. Так что, пусть он меня извинит. В результате всего этого тело карлика сдувается равномерно, как надувной шар, из которого выходит воздух. Когда я его тащил, он весил килограмм пятьдесят. Я едва мог его поднять – пятьдесят дополнительных кило – это мой предел. Теперь в нем не больше тридцати. Зато я получил обратно свои конечности. Не свои, конечно, но хотя бы какие-то.

Проблемы, все же, остаются. Во-первых, боевыми механизмами сейчас оснащена только одна из четырех конечностей. Остальные – чисто биологические устройства. Во-вторых, моя голова. Она так и остается не на месте. С этим я ничего не могу поделать, потому что мне не по силам отрезать собственную голову. Это одна из немногих операций, которую я не могу провести на самом себе. Я не знаю, что произойдет, если я сунусь в город в таком виде. Я даже не знаю, пустят ли меня в магазин. И в третьих, я потерял универсальную карточку. Поэтому у меня уже не остается шансов добыть медикаменты законным путем.

Карлик начинает шевелиться. Я даю ему пинка, и Вольдемар летит в кусты. Пусть проваливает, пока я добрый.

Из двенадцати часов уже прошло четыре, но я не спешу в город, а трачу еще около получаса, пытаясь найти части своего прежнего тела. Меня интересуют боевые механизмы. Но поиски безуспешны. Я снова выхожу на старую тропу и двигаюсь к городу, перелетая с ветки на ветку, как большая обезьяна. Я неплохо овладел этим искусством. Несколько раз я встречаю настоящих обезьян, то есть, тех созданий, которые играют роль обезьян в этой техно-природе. Они сторонятся меня и пропускают. Одна из обезьян довольно долго идет за мной, скорее всего, из любопытства. Чем ближе к городу, тем меньше становится крупных организмов в лесу. Насекомых, наоборот, становится больше. И все они ползут к городу. Там для них как медом намазано. После двух часов изнурительного бега по деревьям я выхожу на открытое пространство. Отсюда до города рукой подать.

6.

Преграда почти невидима; больше всего она напоминает сеть из очень тонкой паутины. Сеть движется вместе со мной, не пропуская меня в город. Когда я давлю на нее, она лишь слегка прогибается. Я поднимаюсь в воздух, и она поднимается вместе со мной, все так же оставаясь на пути между городом и мной. Выстрелить я не могу, просто нечем. Да и выстрел, скорее всего, здесь не помог бы. Возможно, что это какой-то автомат, не пропускающий к городу всяких странных лесных существ. Таких, как я. Кажется, что здесь неподалеку был ручей.

Я нахожу ручей, глубиной по колено, и пытаюсь поднырнуть под сеть. Ничего не получается. Напротив, я заметил, что сеть, поначалу плоская, как стенка, сейчас начинает медленно сворачиваться вокруг меня. Чего доброго, она меня схватит. Приходится отодвинуться на безопасное расстояние. Сеть следует за мной, похоже, что она прогоняет меня в сторону леса. Хорошо, поиграем еще немного. Я несколько раз бросаюсь на сеть и несколько раз отступаю, прежде чем она начинает обвиваться вокруг меня. Я добиваюсь того, что сеть движется за мной, и отступаю за ближайшее дерево. Если мой расчет верен, то сеть должна запутаться в коротких узловатых ветвях. Но, обернувшись, а вижу еще одну сеть, подступающую ко мне сзади. Бросаюсь вверх – и третья сеть накрывает меня, как крышкой. Я пойман в паутину.

Несколько минут я барахтаюсь изо всех сил, но сеть продолжает сдавливать меня. Вскоре приходится перейти на внутреннее дыхание, мои мышцы уже не в силах растягивать грудную клетку. Затем включается устройство компенсации внешнего давления. У меня начинает звенеть в ушах, но не из-за давления. Скорее всего, сеть генерирует какое-то поле, мешающее работе моих механизмов. И я проваливаюсь.

Передо мной тьма, на фоне которой появляется довольно небрежно нарисованное человеческое лицо.

– Прошу прощения за тот способ, которым мне пришлось организовать эту встречу, – говорит лицо. – Но я был вынужден это сделать. Надеюсь, что вы поймете мои мотивы и оцените их.

Он слишком вежлив для нормального человека, это не к добру.

– Прежде всего, мне хотелось бы знать, с кем я имею дело, – отвечаю я.

– Зовите меня Карлом.

– Уж не тот ли Карл, который намеревается украсть кораллы у Клары? – предполагаю я.

Лицо слабо улыбается.

– Вы не лишены чувства юмора, – замечает Карл. – Да, я именно эта персона.

– В таком случае, кого вы представляете?

– Вам лучше этого не знать. Я говорю от лица нескольких объединившихся сил. Смею вас заверить, эти силы имеют достаточно большой вес.

– Не сомневаюсь в этом, – говорю я. – В любом случае, это для меня большая честь. Может быть, мы перейдем к делу? В данный момент я очень спешу и не смогу по достоинству оценить долгую беседу.

– Вы сотрудничаете с госпожой Кларой, – говорит Карл.

– Не отрицаю этого.

– Вы знаете кто она такая?

– В общих чертах.

– Разумеется, в общих чертах… Она является курьером, который несет важную информацию некоторому нашему другу. Нашему общему другу. Мне нравится, как вы работаете. Именно поэтому я решил встретиться с вами.

– Вам нравится, как я работаю? – удивляюсь я.

– Вы делаете все, чтобы Клара не пришла вовремя. Я это приветствую и ценю. Я уверен, что госпожа Фемида вас недооценила. Теперь у нее уже не остается времени, чтобы заменить вас другим кандидатом. Мы можем с вами сотрудничать.

– Что вы мне предлагаете? – спрашиваю я.

– Многое. Я вас отремонтирую и сниму тот позорный блок подчинения, который поставила госпожа Клара. Конечно, мы это сделаем втайне от нее.

– Вы хотите, чтобы я ее предал?

– Вы ведь никогда не клялись ей в дружбе и верности, правда?

Итак, меня пытаются перевербовать. Рано или поздно они должны были попробовать.

– Для начала я хотел бы иметь побольше информации. Но учтите, что я не верю ни одному вашему слову.

– О, это самый разумный подход, – говорит Карл. – С тех пор как абстрактная честность ушла в историю, а в информации стали ценить не столько правдивость, сколько полезность, разумные люди не верят никому и ничему… Но я постараюсь говорить правду.

– Хорошо, я слушаю.

– Прошло уже много лет с тех пор, как мы установили первый контакт со внеземной разумной жизнью, – говорит Карл. – Полагаю, вам известно, что эта жизнь имела небиологическую природу. В последствии мы наладили контакты с двумя десятками различных цивилизованных планет. Мы хотели быть принятыми в эту семью, но уровень нашего развития этого не позволял. Никак не позволял. Наконец, в самые недавние дни произошел прорыв: на нашу планету опустился зонд с информацией, которая позволит развитым организмам земли совершить качественный скачок. К сожалению, такой скачок по силам лишь одному организму из всех. В условиях практически абсолютного силового равновесия это может привести к непредсказуемым последствиям. Уже сейчас противостояние стало предельно напряженным. Один из организмов, пользуясь своими возможностями и полномочиями, начал действовать самостоятельно, в ущерб интересам всех остальных.

– Фемида? – спрашиваю я.

– Именно она.

– Вы хотите, чтобы я помогал вам, а не ей?

– Совершенно точная формулировка.

– Какая мне разница, кому помогать?

– Разница огромная. Если вы будете помогать ей, вас уничтожат. Не позже, чем послезавтра. Таков ее первоначальный план: вы помогаете лишь до некоторого момента, потом, как только появляется первая возможность обойтись без вас, – от вас избавляются. Вас убьют, как только вы добудете шкуру невидимки. Так ведь вы назвали это животное? Прошу прощения, но нам приходилось прослушивать ваши разговоры. Итак, вас убьют и заменят другим представителем человеческого рода. Или механизмом. Госпоже Кларе этот план известен. Она прекрасно знает, что вам осталось жить совсем немного. Незаменимых людей нет, вы это знаете. Но это лишь одна из причин, по которой вам стоит сотрудничать с нами. Но есть и другая.

– Другая?

– Другая проблема связана с личностью Фемиды. Вы хорошо знаете, кто это?

– Система правосудия.

– Не совсем. В те годы, когда Фемида только начала создаваться, правосудие было, мягко выражаясь, не слишком качественным. Начало двадцать первого века – это время терроризма, мафии, продажности, жестокого обращения с заключенными, подделки документов, время полного бесправия маленького человека. Права гарантировались лишь на словах. На самом деле преступниками были все. В том смысле, что каждого могли арестовать в любой момент и пришить ему все, что угодно. Милиция тех времен так прочно срослась с преступным миром, что невозможно было понять, где кончается одно, а начинается другое. На самом деле образовалась новая самостоятельная сущность – закон и нарушение закона сплелись и растворились друг в друге. Из этого конгломерата и родилась Фемида. Люди, которые ее создавали, сами были преступниками. Большинство из них были связаны с мафией тех времен. Фемида получала все большую власть и с каждым годом становилась все наглее. Фемида не уничтожила преступность, как считают некоторые, она просто поглотила ее, всосала ее в себя и изменила. Теперь мы имеем то, что имеем. Мы имеем не систему правосудия, ни в коем случае. Систему жесткой абсолютной власти, которая работает сама на себя и замкнута сама на себе. Неподконтрольная никому. Невидимая никому. Непостижимая ни для кого. Неуязвимая и всесильная. Сейчас это существо находится в одном шаге от того, чтобы полностью поглотить планету.

– До сих пор Фемида угрожала лишь людям, – говорю я, – и вас это не волновало. Теперь, когда она угрожает вам, вы просите о сотрудничестве. Это дурно пахнет.

– Увы. Но это принесет пользу и вам и нам, – говорит Карл.

– Я хочу знать о той планете, откуда послан зонд. Что о ней известно?

– Довольно много. Четыре крупных техно-организма и бесчисленное количество мелких. На планете когда-то существовала биологическая жизнь, но теперь она сохранилась лишь в отдельных аквариумах (та жизнь была подводной). Аквариумы небольшого размера содержат исключительно в научных целях. Крупные организмы образуют металло-керамическую кору толщиной в несколько километров, покрывающую всю поверхность планеты. Источники питания: солнечные батареи на внешней поверхности и тепловые батареи на нижней. Так же существуют дополнительные станции, вынесенные в ближний космос. Это лишь общие параметры. Все остальное связано с внутренним функционированием четырех симбиотических организмов. Эти подробности я не могу объяснить человеку. Человек их не поймет.

– Чем они занимаются?

– Исследованием природы и бесконечным распространением во вселенной самих себя.

– Насколько жестоко они могут действовать?

– Они не знают доброты и жестокости. Их мораль – это мораль математических формул.

– Позвольте напомнить, – говорю я, – что я все-таки не верю ни одному слову.

– Конечно, – говорит Карл, – это ваше право. Но я хотел бы преподнести вам подарок. Я спасу вам жизнь и помогу восстановить здоровье. Когда вы убедитесь в моих добрых намерениях, мы поговорим с вами еще раз. Сейчас не смею вас больше задерживать. Прощайте.

– Эй, – кричу я, – последний вопрос! Почему со мной связались таким странным способом?

– Чтобы уберечься от имитантов, – отвечает Карл.

Его лицо растворяется в темноте.

Я открываю глаза. Опушка леса; я лежу в высокой черной траве. Невдалеке от меня расположилась на отдых стайка нелепых мелких животных, каждое из которых имеет свою собственную форму. Когда я встаю, они разбегаются. Таймер показывает, что я был без сознания девяносто восемь минут. Мое тело в порядке. Голова на месте, это самое главное. Я шевелю пальцами. Отлично. Мои руки снова превратились в отличные боевые машины. За девяносто восемь минут меня успели отремонтировать. Все механизмы включены. Больше того, – добавились новые. Кто бы ни был этот Карл, а работает он быстро и качественно. Я вспоминаю, что забыл спросить Карла о карликах. Кто они были?

Конечно, Карл не оставил мне карточку, чтобы я мог сделать покупки. В его интересах задержать меня как можно дольше. Но я справлюсь и без карточки.

7.

Домики на окраине города это маленькие лачужки, более или менее напоминающие человеческие. В них есть двери, но нет окон. Я вхожу в первую попавшуюся дверь. Внутри полутьма и грязь. Двое мужчин лежат на полу и играют в карты.

– Проваливай отсюда, – говорит один из них, впрочем, безо всякого энтузиазма.

Обстановка внутри рассчитана на человека или на существ, похожих на человека. Скорее всего, эти два раба живут здесь, обслуживая один или несколько местных техно-организмов. На окраине должны быть расположены некоторые санитарные системы и системы защиты от насекомых.

– Могу предложить пять гигатом, – говорю я.

– Нам некуда их скачать. Если у тебя действительно есть пять гигатом, я могу позвать нужного человека.

Все так, как я и думал. Этих людей держат на голодном пайке. Пять гигатом это совсем немного по меркам нормального, верхнего мира. Большинство людей наверху имеют такой запас, на всякий случай. Хотя, конечно, и на поверхности это стоит определенную сумму. Интересно, насколько велики батареи у жителей этого домика?

– Некогда ждать, – говорю я. – Сколько вы можете взять?

Они поднимаются с пола и садятся.

– У меня батарея на шестьдесят кило, – говорит один. – Она почти пуста. У Лехи тоже самое. Мы можем взять пятьдесят килотом на двоих. Если продашь дешево, то шестьдесят.

Батареи этих людей рассчитаны лишь на заживление мелких повреждений кожи. На поверхности такие модели перестали покупать еще во времена моего детства. Такая батарея не сможет даже прирастить оторванный палец.

– Я вернулся из лесу, – говорю я, – там есть люди, которые погибают без витаминов. Мне нужно, чтобы вы прошлись по аптекам и купили как можно больше. И как можно быстрее.

– Не, ты не из лесу пришел, – говорит Леха. – Ты новенький, тебя только что привезли. У новеньких часто бывает большой заряд. Ты хорошо сделал, что к нам пришел. Жди тут.

И они уходят. Запирают за собой дверь. Я ложусь на пол и пытаюсь заснуть. Рядом в топке горит огонь, воздух в трубе гудит, и от этого простого звука в комнате становится уютно. Может быть, дело в том, что я отвык от простых вещей. Интересно, чем они топят? Скорее всего, углем. Я заглядываю в топку и разгребаю палочкой пепел. Под ним – полусырая картофелина. Значит, картофель здесь растет, при этом освещении.

В этот момент дверь отпирают, и в комнату входят несколько человек. В руках у них ломики и другие металлические инструменты. Я притворяюсь испуганным.

– Не надо меня бить! – говорю я. – Я и так все отдам.

– Это хорошо, что ты и так все отдашь, – говорит их предводитель, маленький округлый человечек со злым лицом. На его ногах кроссовки явно женского размера, тридцать седьмого, не больше. – Хорошо, что отдашь, но бить тебя мы все равно будем. Чтобы знал обычай. Не бойся, не насмерть.

– А, так это обряд инициации? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня, как баран на новые ворота. Один из телохранителей замахивается ломиком. Я думаю, что самому себе он кажется просто верхом совершенства, но на самом деле он движется с грацией пьяной лягушки. Его движения такие медленные, что можно уснуть, прежде чем он ударит. Он собирается ударить своей железякой меня по плечу. Конечно же, не попадает.

– Эй, – удивленно говорит он, – эй, Сява, что это было? Сявой зовут предводителя.

– Не бейте меня, – прошу я, – я очень вас боюсь.

Он пробует пнуть меня ногой, но падает на спину.

– Он меня ударил!

– Я нечаянно, прошу вас, – умоляю я.

– Серж, я отдаю его тебе, – говорит Сява. – Научи его жизни.

Меня выводят в небольшой пыльный дворик. Серж принимается учить меня жизни. Для начала я просто ухожу от ударов, стараясь двигаться по возможности неуклюже. Первые несколько минут мне удается его обманывать. Как только он начинает догадываться, я его вырубаю. Но остальные уже тоже поняли, с кем имеют дело.

– Мужики, я не хотел ссориться, – говорю я. – Но теперь вы меня разозлили.

Я подсекаю стальным крюком одного, который хотел было удрать. Другой начинает звонить по мобильнику, но сразу же отбрасывает его, как только ловит мой взгляд.

– Молодец, – говорит Сява, – будешь работать на меня. Но пять мегатом все равно отдашь. Такой порядок.

Я бью его в живот, так, что он отлетает и ударяется о стену.

– Ты что, еще не понял, кто я такой?

Он поднимается. В его глазах не страх, а только тупое восхищение.

– Ты единоборец, – говорит он, – ты настоящий единоборец. Я видел тебя по телевизору.

– Может быть, – соглашаюсь я.

Время от времени дешевые каналы транслируют мои матчи. Так что этот тип на самом деле мог видеть меня. Хотя он вряд ли способен запомнить мое лицо: оно мало отличается от лиц других единоборцев.

Через десять минут мой рюкзак набит нужными медикаментами. Я взваливаю его на плечи.

– Мужик, мы еще не расплатились, – намекает предводитель.

– Это точно, – говорю я. – Не расплатились. Теперь я буду брать с вас дань. Кто-то возражает?

Никто не возражает.

– Чем будешь брать? – спрашивает Сява.

– Стихотворениями Пушкина. Будете учить по одному стихотворению в день. Вернусь – проверю. Пусть кто-то попробует не выучить. Включу счетчик.

Я ухожу в лес. Вернуться за двенадцать часов я уже не успеваю, но надеюсь, что опоздание будет небольшим. До крепости добираюсь без приключений, хотя и не так быстро, как хотелось бы: все же по пути приходилось опасаться встречи с карликами. Я не знаю, где они, но уверен, что они не ушли. Я взбираюсь по задней стене крепости и вхожу внутрь через тайный лаз, подготовленный заранее. Неожиданное возвращение всегда имеет свои преимущества. Неизвестно, какая встреча уготована мне внутри. Но, кажется, все спокойно. Пробираюсь в нижнюю комнату. Клара спит.

– Ты опоздал на полтора часа! – говорит она.

– Быстрее не мог.

– Если не мог, то не нужно было и обещать. Эти животные съели все мои консервы.

– Питаться консервами вредно для желудка, – говорю я.

– Но не питаться вообще тоже вредно для желудка!

– Ошибаешься. Умеренное голодание всегда полезно. Они не пытались съесть тебя?

– Пытались. Но для начала им хватило консервов. Они набили животы и сказали, что съедят меня за ужином. Я потеряла столько времени только для того, чтобы спасти этих скотов! И только потому, что тебя послушала.

– Возлюбите врагов своих, – говорю я.

– Что?

– Плохой человек хочет жить ровно столько же, сколько и хороший. Но если ты помогаешь плохому, тем больше тебе чести.

– Я бы обошлась и без такой чести.

– Ошибаешься, – говорю я. – Без чести обойтись невозможно. И потом, какая разница, что они сказали? Тяжелый недостаток витаминов расстраивает умственные способности. Ты разговаривала с сумасшедшими.

Мы сразу же отправляемся в путь. Я ничего не говорю Кларе о карликах, но сам все время настороже. Не нужно чтобы она волновалась. С каждым километром лес становится все темнее и все мертвее, если только можно так выразиться. Все больше мертвых неразложившихся стволов загромождают путь. Завалы становятся все выше, некоторые из них уже высотой с двухэтажный дом. Травы стало меньше; вместо почвы под ногами голый камень. Насекомые практически исчезли. Зато потолок стал выше, деревья тоже подросли.

– Почему потолок не падает нам на головы? – спрашиваю я Клару. – Он ведь ни на что не опирается. Здесь огромные пространства.

– Он армирован нейтронной тканью, – отвечает она. – А пространства не так уж и велики. Это просто иллюзия. Весь этот мир помещается в плоском тоннеле шириной всего километров семь или восемь. Если ты сейчас свернешь под прямым углом, то вскоре упрешься в стену. Ты не знал этого?

– Но я смотрел карту города.

– У города тоннель немного шире. Все равно здесь очень мало места. Существуют гораздо большие подземные горизонты. Нейтронная ткань позволяет строить арки в сотни километров шириной.

Может быть, в сотни, а, может быть, в тысячи. На самом деле прочность нейтронной ткани равна бесконечности. Это квантовый эффект сверхпрочности, открытый еще в прошлом веке, вместе со сверхпроводимостью, сверхтекучестью и сверхрастяжимостью.

Внезапно дорога становится намного легче. Завалов уже нет, а деревья растут не так близко друг к другу. Воздух здесь имеет странный цвет: он мутно-серый и будто поглощает световые лучи. Луч фонаря растворяется в нем, не уходя далеко. Тьма выглядит жутко, как будто вязкая тьма сна, в котором ты задыхаешься, но не можешь глубоко вдохнуть.

– Ты заметила? – спрашиваю я Клару.

– Конечно. Здесь включены генераторы защитного поля, которые изменяют структуру воздуха. Лес скоро закончится, и начнется пустыня. Поле защищает город от хищников, которые могут прийти из пустыни.

– Вы здесь часто бываете?

– Нет. Наверное, никогда. Разумным существам здесь нечего делать.

– В таком случае, чем питаются эти хищники?

– Я не знаю. Неразумными организмами.

– Но их тоже нет. Насекомые исчезли. За последние два часа мы не встретили ни одного животного. Здесь нет даже травы. Здесь не могут жить хищники.

– Не знаю, – отвечает она. – Но они точно здесь есть.

– Ты не боишься?

– Боюсь. Но я не буду выходить из лесу. Я останусь там, где поле будет меня защищать, и буду ждать тебя. Тебя хищники не тронут. Они не едят белковые организмы.

Вскоре мы добираемся до границы леса. Дальше простирается пустыня. Впрочем, она не так уж и пуста: то здесь, то там видны небольшие искривленные деревца, которые растут у каменистых горок, очень сильно напоминающих земные кучи строительного мусора. Я вижу несколько полуразрушенных построек, явно созданных руками человека. Но нужно будет подойти поближе, чтобы можно было сказать наверняка.

– Когда-то здесь жили люди: – говорю я.

– Когда-то люди жили везде, – отвечает она.

Мы останавливаемся у подножия последних больших деревьев. Я собираю клочки органических материалов, которых пока достаточно под пологом леса, развожу небольшой костер.

– Зачем это? – спрашивает Клара.

– Но ты ведь хочешь есть.

Я достаю несколько полусырых картофелин и кладу в огонь. Все-таки это пища.

– Ты специально нес это для меня? – удивляется она.

– Да.

Она выглядит растроганной.

– Я… – она не договаривает.

– Ты хочешь мне что-то сказать?

– Нет.

– Надеюсь, они тебе понравятся. Я сам любил их в детстве.

– Спасибо. Детское слово. Еще одно детское слово.

Потом она молча ест и смотрит в сторону пустыни. Но ее глаза смотрят не туда, они смотрят в пустоту. Я вспоминаю, что она уже давно не читала книг – почему бы это?

Честно говоря, я развел костер не только из гастрономических побуждений. Мне хочется знать, как хищники будут реагировать на огонь. Они должны нас заметить. Пока что они не появляются. Или я их не вижу. Но ведь Клара сказала, что их различает человеческий глаз. Кроме того, примерно в километре позади нас я оставил несколько наблюдательных мошек – это маленькие устройства для наблюдения, выполненные в виде насекомого. Больше всего они похожи на комара и даже имеют носик, чтобы ужалить. Если они заметят опасность, то передадут мне сигнал.

– У тебя есть девушка? – неожиданно спрашивает Клара.

– Что?

– Я спросила о девушке. Почему ты так удивился? Это нормальный вопрос.

– Да как тебе сказать.

– Скажи, как есть. Только честно. Когда вы встречаетесь? Как часто она к тебе приходит?

– Иногда, – говорю я, – иногда, тихими вечерами, ко мне не приходит лучшая девушка в мире. Она не звонит в дверь, не заходит, не снимает пальто и не целует меня в прихожей. Потом я не сижу в кресле, с нею на коленях, и не смотрю глупейшее цирковое шоу с клоунами. Я не слышу ее смеха, такого легкого и естественного, как будто бы она была ребенком, впервые попавшим в цирк. Потом она не готовит блинчики на кухне (она никогда не делает этого), мы не ужинаем, не приглушаем свет и не танцуем под тихую медленную мелодию, разговаривая в то же время обо всем на свете и, в первую очередь, о нас.

Она не приходит потому, что не может прийти. Она не приходит из страны Не, откуда прийти невозможно. Я хорошо знаю эту страну, знаю ее историю и географию, потому что слишком многие не приходили ко мне оттуда. Сколько их было? – тысяча и одна, что, на самом деле, одно и то же. Каждая из них была единственной, такой единственной, каких не водится, и никогда не водилось, в нашей стране расстеленных постелей и жизнерадостных потных ягодиц. Когда она не кладет мне свою голову на плечо, я не ощущаю легкий аромат ее духов, такой легкий, что он неразличим для обычного человеческого обоняния. По этому запаху я всегда узнаю ее в толпе, когда она проходит мимо, очень близко ко мне. Она часто появляется в нашем мире, но всегда в неожиданном облике, и я могу узнать ее только по этому неповторимому аромату духов, по ее взгляду, по ее словам, жестам, линии волос. Под утро, когда еще совсем темно, когда тротуары усыпаны тонким свежим снежком, она не уходит от меня, закутавшись в короткую шубку, и проезжающий мимо автомобиль не освещает ее уходящую фигуру для того, чтобы я смог увидеть ее в последний раз и запомнить.

– Ты неисправимый романтик, – говорит Клара. – А я-то думала, что такие вымерли триста лет назад.

8.

Я иду очень медленно, изучая местность вокруг себя. То, что город называет «пустыней», мне очень хорошо знакомо. Здесь на каждом шагу остались следы присутствия человека. Пусть хотя бы былого присутствия. Вполне возможно, что последний раз человеческая нога ступала здесь лет пятьдесят назад. Или больше. Трудно сказать наверняка, потому что в этом мире разрушение происходит иначе, чем у нас. Здесь не бывает дождей и ветров, здесь очень мало бактерий, из-за которых гниет древесина. Здесь нет смены дня и ночи, а значит, нет и температурных колебаний, из-за которых трескаются камни в мире на поверхности планеты. Я не знаю, как давно отсюда ушли люди, но уверен, что они здесь жили. Первый же овражек, который я исследую, оказывается фундаментом здания. Причем здание было из бетона и кирпича, а значит, строилось очень давно. В ту эпоху, когда дома складывали из маленьких кубиков, а не выращивали целиком, как делают сейчас. Осмотрев фундамент, я двигаюсь дальше. Деревца, растущие здесь, больше похожи на земные деревья, а редкая трава – на земную траву. Листья даже имеют зеленоватый оттенок, хотя все равно это не органика. Воздух здесь гораздо прозрачнее, чем в лесу, но все равно, видимость ограничена – видно метров на восемьдесят, не дальше. Ни животных, ни птиц я пока не заметил. Хотя, кто знает, возможно, животные уже заметили меня.

Единственное, что я хочу найти сейчас – более или менее надежное укрытие. Я пока ничего не говорил Кларе о карликах, которые наверняка идут по нашим следам и сейчас находятся где-то поблизости. Оставаться под пологом леса для нее слишком опасно. Гораздо опаснее, может быть, чем прятаться от хищников где-нибудь здесь. Сидеть самой в лесу означает для нее верную смерть. Я оставил ее совсем ненадолго и все равно волнуюсь, потому что риск есть. Правда, в прошлый раз карлики далеко от нас отстали. Я рассчитываю на наблюдательных мошек, которые должны меня предупредить.

Следующее здание сохранилось значительно лучше. Я вижу не только фундамент, но еще и кирпичные стены со старыми следами белой краски. Стены не высоки, всего метра полтора. Похоже, что они были такими с самого начала. Здание напоминает разрушенную теплицу или оранжерею. Я запрыгиваю внутрь и пригибаюсь. Нужно быть осторожным. Здесь отличное место для засады хищников. Но внутри все тихо. Остатки старых внутренних стен, бетонных перегородок. Стальные трубы, проржавевшие во многих местах. Все поросло высокой жесткой травой. Я дотрагиваюсь до трубы, и она рассыпается в коричневую труху. Деревянных предметов я не вижу. Никаких остатков мебели или оконных рам. Пластика тоже нет, но это меня не удивляет. Здешние животные обожают кушать пластик. Я хочу найти подвал, но его здесь нет. Подвал или любое другое укромное место. В человеческих домах обязательно есть что-то подобное.

Осмотрев теплицу, я иду дальше. Деревьев становится еще больше, они напоминают земные вишни. Разве что нет плодов. Местность изменилась. Трудно сказать, что именно произошло. Исчез оттенок смерти, который до сих пор был во всем вокруг, лежал на всем, как тень. Появилось еще кое-что. Почва, как это ни странно, приобрела упругость. Она пружинит под ногой, как беговая дорожка стадиона, покрытая плотной резиной.

Следующий домик тоже напоминает большую теплицу, но сохранился почти полностью. Нет лишь стекол. Я открываю дверь и вхожу. Металлические петли легко поворачиваются. Такое впечатление, что люди ушли отсюда совсем недавно, может быть, всего несколько лет назад. Я знаю, что это всего лишь кажется. Внутри снова переплетения стальных труб, которые неплохо сохранились, может быть, в свое время их лучше покрасили. Я заглядываю во все углы, стараясь обнаружить что-нибудь, что даст мне ключ. Ничего, лишь тлен и разрушение. Отламываю пластинку почвы и рассматриваю ее. Мои глаза могут работать в режиме светового микроскопа, а если нужно, то даже спектрографа. На вид это камень, но ведь камень не может быть упругим. Я пытаюсь разгадать это противоречие.

В этот момент я ощущаю движение за своей спиной. Сразу же бросаюсь вниз и прижимаюсь к стене. Нечто крупное движется невдалеке от меня. Я не вижу, что это, но передвигается оно быстро. И почти бесшумно. Возможно, это невидимка. Я проскальзываю вдоль стены и смотрю в узкую щель между двумя трубами. Невидимка уходит. Мне он кажется серым полупрозрачным облаком, метра два в диаметре. Облако скользит над самой землей. Эту штуку я должен убить. Но для начала посмотрим, в какую сторону оно уйдет. Может быть, там его гнездо. Надо быть острожным. Клара говорила, что они охотятся стаями.

Я выпрыгиваю через выбитое окно и пригибаюсь. Невидимка метрах в пятидесяти впереди меня. Я пытаюсь следовать за ним, но вскоре теряю его из виду. Движется он слишком быстро. Попробуем другой вариант действий. Я взлетаю под самый потолок и стараюсь оттуда осмотреть окрестности. Пространство под потолком заполнено серым туманом, очень влажным и довольно неприятно пахнущим. Этот туман прекрасно меня маскирует. Я двигаюсь в его слое, лечу в том направлении, куда ушло то существо. Подо мной несколько зданий, все таких же, напоминающих теплицы. Каждое из них имеет форму буквы «Т». Дальше виднеется кирпичный двухэтажный барак. Я спускаюсь на его крышу. И в этот момент происходит что-то странное. Мир вокруг меня начинает разрушаться. Отчаянным усилием я бросаюсь в сторону и, кажется, вырываюсь. Все предметы снова на своих местах. Никто меня не преследует, невидимок поблизости нет. Но я не обманываюсь: это было нападение. В этот раз мне лучше отступить.

Я возвращаюсь к Кларе. Она спокойно спит, уверенная, что находится в безопасности. Я настраиваюсь на сигналы, которые должны передавать мошки. Сигналов нет. Мои мошки молчат. Я бужу девушку.

– Ты так быстро вернулся? – удивляется она. – Какие новости?

– Плохие. Тебе надо отсюда уходить.

– Но здесь нет хищников.

– Зато есть кое-что похуже.

Я рассказываю ей о нападении карликов.

– Неужели они смогли тебя подстрелить? – удивляется Клара.

– У них есть оружие, которое мне неизвестно. Мои системы защиты не сработали.

– Забавно, – говорит она. – Тебя разрубили, и ты ожил, как древнегреческий герой. Орфей, кажется.

– Орфей. Кроме него, Осирис в Египте, Адонис в Сирии, Загрей во Фракии, а еще и Пенфей и…

– Всех их разрубывали?

– Да. И все они оживали. А Будда сам рассек свое тело на куски, и сам воссоединил его.

– Как ты можешь все это помнить? Все эти имена и страны?

– Но вы же улучшили мою память, вставив несколько молекулярных чипов. И, кроме того, это моя история и моя культура. Как же я могу не помнить?

– Жаль, что я не человек, – говорит она. – Я бы тоже все это знала.

Мы выходим из лесу и прячемся в первом овражке. Клара испугана, хотя старается не показывать этого. Она постоянно озирается и вздрагивает. Небольшое углубление на месте бывшей кирпичной кладки позволяет нам быть более или менее незаметными.

– Я останусь здесь, – говорит она. – Я дальше не пойду. Ты видел хищников?

– Да. Они на меня напали, но не стали убивать.

– Расскажи, как они выглядят?

– Не могу сказать. Они выглядят полупрозрачными. Издалека выглядят иначе, чем с близкого расстояния. Я бы сказал, что они не выглядят никак. А когда они нападают, это… Это очень странно.

– Странно что?

– Это трудно описать. Так, как будто они воздействуют прямо на мозг, и в мозгу все смешивается. Это даже не с чем сравнить. Как будто ты мгновенно сходишь с ума и видишь образы, которые сходят с ума одновременно с тобой. Но, честно говоря, я не помню, что я видел, потому что они воздействуют на память тоже. Еще секунда – и я бы не смог от них уйти. Информационная атака.

– Возможно, ты ушел, потому что у тебя человеческий мозг.

– Возможно. Для электронных мозгов это было бы смертельно.

– Спасибо, ты меня утешил, – говорит она.

– Но у тебя тоже почти человеческий мозг. У тебя человеческое тело. Настолько человеческое, что иногда я принимаю тебя за земную девушку.

– И что же тогда? – спрашивает она.

– Тогда я вспоминаю, кто ты есть на самом деле.

– Смотри! Там кто-то есть, – вдруг говорит она.

Клара показывает в направлении ближайшей группы невысоких деревьев. Я вглядываюсь, но ничего не вижу, кроме черных стволов и серой мглы. Сейчас у меня не осталось ни одной наблюдательной мошки, а новые вырастут не раньше, чем завтра. Приходится использовать собственные глаза.

– Во всяком случае, это не хищники. Ты бы не смогла их увидеть… Но я пойду и посмотрю.

«Пойду» – это сильно сказано. Я ложусь на землю и ползу, прячась в высокой, но редкой траве. Несколько раз я замираю и прислушиваюсь. Наконец, я что-то слышу. Шепот. Человеческий шепот. Я подползаю еще ближе, и два карлика выпрыгивают из-за деревьев и бросаются прочь. Они бегут неожиданно быстро для таких неуклюжих и кривоногих созданий. Я успеваю поймать одного из них. Это мужчина лет сорока и он яростно отбивается. Но для меня это не больше, чем барахтанье лягушки. Я слегка придавливаю ему шею, и он сразу же перестает брыкаться.

– Узнаешь меня? – спрашиваю я.

– Я не буду ничего говорить!

– Значит, узнаешь.

Он молчит.

Я тащу его к Кларе, но усаживаю на землю на достаточном расстоянии от нее. Два враждебных существа смотрят друг на друга.

– Хорошо, что ты еще жива, – говорит карлик. – Потому что я могу тебя убить.

– Убей его! – приказывает Клара.

– Это человек, – отвечаю я.

– Убей его, это приказ!

– Я не убиваю людей.

Она с удивлением смотрит на меня. Наконец, до нее доходит.

– Ты не выполнил моего приказа? Не выполнил?!!

– Я больше не твой раб.

Она вся сразу съеживается. Сворачивается, как еж.

– Это невозможно!

– Почему невозможно? Потому что Фемида просчитала все варианты и решила, что я не сумею освободиться? Но она ведь не бог, даже если ты веришь в нее, как в бога. Она тоже может ошибиться. Она просто пучок из миллиардов километров проводов и миллиардов транзисторов. Что она может знать о жизни? О людях? О жизни людей? Знать и иметь информацию – это разные вещи. Она всего лишь имеет информацию. Но иметь информацию – это не значит познать истину. Что вы можете знать об истине? Что вы можете знать о сути жизни, что вы можете знать о любви или ненависти, кроме того, что я расскажу вам? Когда вы собирались меня убить?

– Сегодня, – деловито отвечает карлик. – Они собирались убить тебя сегодня. Давай убьем ее вместе, сейчас.

– Я хочу, чтобы она ответила сама.

– Ты должен быть убит сегодня, – говорит Клара. – Сразу после того, как добудешь шкуру невидимки. Два новых телохранителя уже ждут меня. Один в городе, другой неподалеку, в лесу.

– Чем я вам не подошел? Зачем меня заменять кем-то?

– Ты слишком независим. Слишком много знаешь. Слишком много думаешь для раба. И ты слишком силен для выполнения этой миссии. Сила, которую тебе дали, была рассчитана только на охоту за невидимкой. В дальнейшем пути она бы только мешала.

– Эти два телохранителя – люди?

– Нет. Я не хотела тебе говорить, но участие человека должно закончиться здесь. Все дальнейшее – уже не ваше дело. Это касается только машин.

– Отдай ее мне, – говорит карлик. – Мне достаточно всего лишь коснуться ее тела. Ты увидишь, как она будет корчиться, умирая. Мы убьем ее и уйдем с тобой вместе. Мы же с тобой люди! Зачем ты служишь этой твари, иуда? Мы с тобой братья, мы должны быть вместе!

Он вдруг замолкает и падает на землю, закрывает голову руками. Я ощущаю движение за своей спиной и сразу же выпускаю в том направлении дюжину зарядов. Взлетаю, разворачиваюсь и вижу четыре мутных пятна, приближающихся со всех сторон. Клара бросается бежать в сторону леса, но бежит прямо в пасть невидимого хищника, который ждет ее на пути. Залп из моей пушки ее опережает: мутное пятно расплывается и отходит в сторону. Она останавливается, в нерешительности, и я бросаюсь на хищника. Мир, только что связный, тугой и цельный, вдруг рассыпается в нелепый калейдоскоп. Я успеваю выбросить один из своих вращающихся крюков и чувствую, что зацепил. Хищник дергает в сторону, тянет мощно, как рыба на крючке. Я ничего не вижу и почти ничего не соображаю, но выстреливаю в него все, что имею. Затем проваливаюсь во тьму.

9.

Я открываю глаза в кромешной тьме. Постепенно меняю режим видения. Постепенно, чтобы не пропустить нужной волны. Так в исторических фильмах ловят нужную станцию в эфире, поворачивая ручку настройки радиоприемника. То, что здесь нет видимого света, еще не означает, что здесь нет никаких полезных излучений.

Вскоре я замечаю электромагнитное поле, создаваемое проводами с переменным током, которые идут внутри стены. Я вижу эти провода в как тонкие светящиеся и пульсирующие линии. Они образуют вокруг меня нечто вроде большой коробки. Значит, я знаю, где расположены стены. Это уже хорошо. Радиодиапазон дает сплошной гул или серый фон с бегущими искрами, если настроить на него глаза. Я перехожу к инфракрасной части спектра, и мое тело начинает светиться ровным золотистым сиянием. В нескольких шагах от меня – еще одно такое тело, но меньшего размера. Оно лежит неподвижно.

– Клара? – тихо спрашиваю я, но она не отвечает.

Я привязан чем-то вроде ремней. На ногах металлические браслеты. Такой ерундой меня не удержишь. Выдвигаю лезвия и бесшумно перерезаю ремни, потом наклоняюсь и пытаюсь разрезать браслеты с помощью микросварки. Бесполезно, это слишком прочный металл. Скорее всего, они титановые, поэтому мой аппарат их не берет. Ничего страшного, ведь у меня гибкие кости. Я медленно протаскиваю стопу сквозь браслет, сначала одну, а потом вторую. При желании я мог бы протиснуться сквозь это маленькое отверстие целиком, как это делает пойманный осьминог. Вот, теперь я свободен.

Просканировав стены, я обнаруживаю щель, которая означает плотно закрытую дверь. Дверь всего два метра высотой, значит, существа, построившие эту тюрьму, имеют примерно человеческий размер. С другой стороны, тюрьма могла быть специально построена для людей или построена людьми в давние времена. Я включаю фонарик на минимальный накал и обвожу стены лучом. Так ориентироваться все-таки намного приятнее.

Сырая бетонная камера со скамейками у стен. Два металлических стола, невысоких, покрытых желтым пластиком. На одном из столов лежит Клара, пристегнутая ремнями. На ее ногах нет титановых браслетов. Это значит, что ее боялись меньше, чем меня. И они были в этом совершенно правы. Я проверяю пульс на ее шее. Отлично, сердце бьется. Ритм нормальный, лишь слегка ускоренный. Что с ней сделали?

Отстегиваю ремни и снимаю ее со стола. Нас не убили, но мы в плену. В плену у кого? Я подхожу к двери и внимательно проверяю щель по всей ее длине. Так и есть. У нижней петли есть небольшое отверстие, достаточное, чтобы просунуть иглу. Я приседаю и прикладываю ладонь к нужному месту. Из ладони выдвигается тонкий и прочный видеощуп, который проходит сквозь отверстие наружу. Еще минута – и я вижу то, что происходит за дверью. Впрочем, там не происходит ничего особенного. Просто темный коридор с такими же бетонными стенами, что и здесь. Максимальная длина моего щупа – около четырех метров, и я это использую. Тонкий волосок тянется вдоль коридора и лишь немного не достает до поворота. За поворотом – металлическая скамейка и еще одна дверь. Пока это все, что я мог увидеть. Теперь пойдем дальше.

Я прикладываю вторую ладонь к тому же месту. Второй щуп чуть толще и он проходит с трудом. Мне довольно трудно им управлять. Проходит несколько минут, прежде чем я добираюсь до замка. Щуп сканирует код. Если наши хозяева не придумали ничего экстраординарного, я открою эту дверь. Так и есть, все оказалось даже проще, чем я думал. Полуавтоматический замок с двоичным кодом, очень старая модель. Дверь легко открывается, скользит в сторону без звука. Я оказываюсь на свободе. Быстро проскальзываю вдоль коридора и прислушиваюсь. За дверью – негромкий шум и голоса, предположительно человеческие. Даже если здесь есть люди, это ничего не означает. Это могут быть рабы или союзники наших врагов. Это может быть кто угодно, например, пойманные карлики, оставленные для съедения. Ну что же, можно рискнуть. Дверь не заперта. Я толкаю ее и вхожу, не скрываясь.

Передо мной люди. Совершенно нормальные, незнакомые мне люди. Они смотрят на меня с удивлением, но без страха. Все они вооружены. Среди них несколько женщин.

– Доброе утро, – говорю я. – Или сейчас вечер?

В моих силах не позволить им выстрелить. Они просто не успеют. Но они не собираются стрелять. Откуда здесь столько людей?

– У нас не бывает ни утра, ни вечера, – говорит один из них. – Поэтому просто здравствуй.

Его тон не предвещает ничего хорошего. Но, кажется, я догадываюсь.

– Вы – это невидимки? – спрашиваю я. – Ну, конечно, вы невидимки.

– Ты об этом не знал?

– Да откуда я мог знать? Вы же невидимы. Никто в этом железном городе ничего о вас не знает. Все считают вас особо опасной разновидностью электронных хищников. Никто не думал, что под шкурой невидимки может скрываться человек. Мне говорили, что невидимки – кремниево-метеллические твари размером с небольшого слона. Что у них вот такенные острые зубы. Поэтому я защищался. Я спасал свою жизнь.

– Это тебе не извиняет, – говорит одна из женщин. – Ты напал на Глорию и убил ее.

Только этого еще не хватало. Если я убил одного из людей…

– Когда она умерла?

– Какая разница, когда она умерла! – кричит женщина.

– Если недавно, ее можно воскресить. Какая у нее батарея?

Они молчат не понимая.

– РГ-батарея! – кричу я. – Что здесь можно не понять? Здесь, что, собрание сумасшедших?

О господи, у нее нет батареи. Эти люди, полностью отрезанные от мира, живут без батарей. Я не думал, что такое возможно в наше время.

– Она еще дышит. Но у нее поврежден мозг. Она все равно умрет.

– Пока вы прокисали здесь, в вашем захолустье, – говорю я, – медицина не стояла на месте. – Если Глория дышит, она будет здорова. Ведите меня к ней.

Меня приводят в лазарет. Женщина-врач показывает мне рентгеновские снимки. Хорошо, что хоть какое-то оборудование у них есть.

– Я так понимаю, что вы дипломированный врач? – спрашивает она.

– Что такое дипломированный врач?

Она шокирована.

– Стойте и смотрите, – говорю я. – Сейчас я покажу вам кое-что из новых технологий лечения. Как она?

– Умирает. Вы что, сами не видите? Вы же пробили ей череп.

Я пытаюсь разобраться в показаниях приборов. Вот этот экран показывает электропотенциалы сердца, здесь температурная кривая, здесь дыхание. Остальное для меня темный лес. Температура сорок один и два, дыхания почти нет. Я сдергиваю простыню, которой прикрыта пациентка. Девушка лет восемнадцати. Глория.

Я здорово порвал ее тело. Основные раны уже зашиты. Зашиты, но, разумеется, не заживают. Ноги забинтованы, и бинты сочатся кровью. Что там с ногами, это меня не волнует. Сами заживут. Хуже то, что ей зашивали брюшную полость. Видимо я распорол ей живот своим крюком. На лбу сорвана кожа. Верхняя часть лица забинтована.

– Что с головой? – спрашиваю я.

– Сквозное ранение. Один глаз вытек.

– Ничего. Будет похожа на Кутузова, – шучу я, но шутка не находит поддержки. – Мне нужно снять эти бинты.

– Вы будете оперировать?

– Обязательно.

– У нас практически нет инструмента.

– Зато у меня есть, – я протягиваю ладонь и выдвигаю несколько лезвий. Это производит впечатление. Женщина отшатывается так, будто увидела привидение.

– Вам нужна помощь? – шепчет она.

– Нет, – отвечаю я. – Но вы можете молча смотреть, если хотите.

Я приступаю к делу. Надеваю стерильные перчатки и маску, хотя это и не обязательно. Переворачиваю Глорию лицом вниз и разрезаю кожу на шее. Раздвигаю мышцы. Передо мною шейные позвонки. Черт побери, в ее теле нет автоматического обезболивания, как я мог об этом забыть? Нажимаю несколько точек, так, чтобы снизить болевую чувствительность. Этого недостаточно.

– Что у вас есть из анальгетиков?

– Кодеин, ацетаминофен и бензокаин. Циклопропан для хирургической анестезии.

– Вы бы еще сказали, веселящий газ. А что-нибудь посовременнее?

– Фенобарбитал? – предполагает она.

– Хотя бы прокаин? Два дня назад мне пришлось ампутировать руку, не имея ничего, кроме литра прокаина.

– Давно израсходовали. При нашей жизни это неизбежно.

Я делаю несколько уколов, смешивая то, что есть. Адский коктейль. Потом начинаю прощупывать спинной мозг, используя несколько тонких игл. Есть контакт.

– Мне нужно восемь самых тонких игл, – говорю я. – Можно не стерилизовать.

– Вы будете делать пункцию?

– Я подключусь к ее спинному мозгу.

– Тогда я простерилизую.

– Нет. Мне нужно срочно. Ничего хуже, чем сейчас, с нею уже не случится.

– Но как?

– Я гарантирую, что сепсиса не будет. Сейчас я форсирую ее иммунитет.

Она приносит мне иглы и я аккуратно вставляю каждую из восьми. Операция не сложна, но ее нужно делать точно. Я проверяю каждую из игл, подключая к собственным контактам.

– Сердце остановилось, – говорит врач.

– Мне нужно еще три минуты.

– Нужно делать массаж сердца!

– Не нужно. Через три минуты оно пойдет само.

Я еще раз проверяю контакты. Кажется, все в порядке, сигнал проходит. Потом разрезаю кожу на своей щеке, поддеваю костную пластинку и отодвигаю ее. Каждая хорошая РГ-батарея имеет выходной контакт. Я вынимаю тонкий проводок, который на самом деле состоит из восьми жилок, вытягиваю его на максимальную длину – около полуметра.

– Что вы собираетесь делать? – удивляется врач.

– Буду донором. Подержите здесь.

Теперь нужно проверить, какой из контактов за что отвечает. Вот эти два – иммунитет. Работает. Вот эти – нет, ошибся. По телу Глории пробегает волна судорог. Попробуем по-другому. Эти. Включается сердце и начинает стучать, как у кролика. Снова неправильно, сигнал пошел не туда. Я аккуратно переставляю одну из иголок, и сердце начинает работать ровно. Дыхание становится глубже и равномернее.

Но это сейчас не главное. Еще два контакта, так, включаю общее восстановление. Из горла Глории вырывается глухой крик. Это нормально, мгновенный спазм голосовых связок. Такое бывает у детей, которым впервые вставляют мощную взрослую батарею. На самом деле, к такой батарее нужно привыкнуть. И последние два контакта – интеллектуальная система, которую нужно специально настроить, так, чтобы она самостоятельно регулировала восстановление нарушенных функций организма. Вот, собственно, и все.

Проверив точность подключения, я постепенно увеличиваю нагрузку. Пальцы Глории начинают мелко дрожать. Это не страшно, сейчас пройдет. Увеличиваю нагрузку до оптимальной. Все. Теперь можно отдохнуть.

– Это называется РГ-батарея, – говорю я врачу.

– Никогда такого не видела. Как это работает?

– Не имею понятия, честно говоря. Я просто знаю, как ей пользоваться. Можете понемногу снимать бинты. Через пятнадцать минут ваша Глория будет в полном порядке.

– Через пятнадцать минут?

– Я бы мог сделать это еще в десять раз быстрее, но боюсь осложнений. Ее организм к этому не привык.

– Но это революция в медицине, – удивляется она.

– Конечно. А вы пока живете в каменном веке. Но это не ваша вина. Как долго вы были отрезаны от людей?

– Об этом лучше говорить не со мной.

– А с кем?

– С нашим капитаном.

Мы сидим и ждем. Несколько человек заглядывают за занавеску, которая играет здесь роль стены, и делают вопросительные лица. Врач успокаивающе кивает, и лица исчезают. В помещении довольно тепло, на полочке стоит кактус, странный, с моей точки зрения, символ уюта, занавески вышиты цветами, явно вышиты вручную. На потолке побелка, с серыми затеками по углам. Нормальное жилище для начала прошлого века. Сейчас люди так не живут. Сейчас в комнатах вообще нет настоящих углов, потому что дома выращиваются целиком из специально запрограммированных строительных семян. Комнаты приобрели мягкие и округлые очертания. Изменился не только дизайн, изменилась сама идея жилища. Мы живем в домах-роботах, постоянно обслуживающих все наши потребности. В таких домах уже невозможно вбить гвоздь в стену.

Глория шевелится и издает тихий стон. Нет сомнения, она пришла в себя.

– Старайся не двигаться, – говорю я, – у тебя разрезана шея.

Я начинаю осторожно укладывать разрезанную ткань на место. Сперва мышцы. Потом кожу. Каждый слой я аккуратно прижимаю пальцами по всей длине разреза. Ткань сразу прилипает. Как будто бы она была смазана хорошим клеем. Батарея работает отлично. Наконец, последний шрам на шее исчезает. Из-под кожи торчат лишь восемь игл. Еще минута – и я их выдерну.

– Будь здорова, Глория, – говорю я. – Живи еще сто лет.

10.

Датой изобретения регенерации обычно считают 2032 год. В том далеком году была создана и вставлена человеку первая относительно надежная РГ-батарея. Насколько я помню, та батарея проработала несколько недель. Для того времени это было просто замечательно. Это был серьезный прорыв, может быть, сравнимый с изобретением колеса, компьютера, книгопечатания или с овладением огнем. Но на самом деле первые опыты по регенерации проводились еще в двадцатом веке. Конечно, люди тогда работали самыми дикими методами. Например, были попытки регенерировать отрезанную конечность при помощи боли. Человеку с отрезанной ногой приходилось терпеть жуткую боль, потому что подводился специальный микропотенциал на его болевые рецепторы. И плоть действительно восстанавливалась: культя становилась на несколько миллиметров длиннее.

Были попытки влиять на регенерацию на генетическом уровне или с помощью лекарств. Делались вытяжки из тел животных, способных к регенерации, изучались геномы таких существ. В конце двадцатого века уже ставились успешные опыты, в которых у генетически измененного мышонка отрастало отрезанное ухо. Но все это было не то. Люди ждали настоящего прорыва, полагаясь на просто бешенный, в то время, прогресс компьютерной техники. Прогресс шел просто лавиной, и было бы странно, если бы он не дал каких-либо серьезных результатов в медицинской области.

Теоретически, все организмы способны на регенерацию, на восстановление поврежденных органов и тканей. В каждой из клеток записана информация, достаточная для создания целого организма. Вначале были опыты со стволовыми клетками. Эту информацию сумели не только расшифровать, но и использовать. Из единственной стволовой клетки вырастал эмбрион, потом его доращивали, а после этого вырезали из него нужный орган, например, совершенно здоровое, но недоразвитое сердце. Это сердце подключали параллельно со взрослым работающим органом, и постепенно оно вырастало. После этого старое сердце убиралось, а новое, молодое, начинало полноценно работать. Так научились заменять любые органы, включая даже части головного мозга. Но это было только началом.

Проблемой была не информация, а энергия. Для того, чтобы отдельная клетка начала делиться, восстанавливая утраченные части организма, она должна была чем-то питаться. И революция свершилась тогда, когда источник энергии был найден. Первые батареи были чрезвычайно несовершенны. В них еще не было функции контроля иммунитета, они не имели тех многих встроенных квази-интеллектуальных систем, которые сейчас делают их таким надежными. Эти батареи хорошо подходили для заживления порезов и неглубоких ран, а также могли успешно прирастить оторванную часть тела. Но, если дело шло о выращивании органа просто на пустом месте, вот тут-то и начинались казусы. У ящерицы ведь тоже порой вырастает два хвоста взамен одного, утраченного. То ж происходило и с человеческими органами. И только через несколько десятилетий прогресс электронной техники позволил создать те чипы, которые сделали батарею надежным и почти разумным хранителем организма. Не столько тупым прибором, сколько хорошим менеджером нашего тела.

Не обходилось и без проблем. Первые надежные батареи были безумно дороги. Их покупали для себя лишь богатейшие из людей. Но ходить с такой батареей было опасно: возникла целая отрасль преступности, которая занималась воровством и продажей батарей. Владельцы батарей при этом могли погибнуть. Воровать батареи было гораздо выгоднее, чем автомобили. Даже выгоднее, чем грабить банки.

Хорошая батарея дорого стоит даже сегодня.

Я рассказываю о всем этом женщине-врачу, сидя у постели Глории. Пациентка уже полностью пришла в себя. Она тоже слушает мой рассказ. Я вижу, как горят ее глаза. Она еще в том возрасте, когда можно увлечься какой-нибудь новой идеей. Я вспоминаю себя в восемнадцать лет. Порой у меня тоже были такие глаза.

– Вы истратили на меня всю вашу батарею? – спрашивает она.

– Нет, девочка. Моя батарея очень мощная. Ее хватит на много человек.

– Но зачем такая одному человеку?

– Потому что я единоборец.

– Что такое единоборец?

Я объясняю ей и это. Она совершенно не разбирается в современных видах спорта. Не удивительно, судя по всему, эти люди были отрезаны от поверхности земли больше ста лет. Вначале ее удивляет сама идея того, что человек может сражаться один на один сам с собой. Но ведь именно эта борьба первична в любом виде спорта: мы постоянно видим, как борец или бадминтонист вначале проигрывает схватку с самим собой, а потом противник лишь довершает дело. Не проиграв себе, невозможно проиграть сопернику. Невозможно победить, не победив вначале самого себя. С другой стороны, футбол мог бы показаться странным и диким занятием какому-нибудь древнему греку. Меняются времена, меняется и спорт. Я произвожу на Глорию впечатление, и это мне нравится. Наконец, я поправляю на ней простыню и встаю.

– Всего хорошего, – говорю я.

– Мы еще встретимся?

– Конечно.

Сразу после этого я встречаюсь с капитаном. Капитан – жилистый лысоватый мужчина среднего роста. Он с первого взгляда внушает мне расположение, а я доверяю своему первому впечатлению о людях. Он одет в некое подобие военной формы, на поясе кобура с пистолетом – или с предметом, имеющим размер пистолета. Форма кобуры несколько странная.

– Ты – первый человек, который добрался к нам, – говорит капитан. – Первый, со времени моего деда.

Говори, но только честно: как там, на земле? Люди окончательно проиграли?

– Проиграли что? – спрашиваю я.

– Войну с машинами. Войну, которую мы ведем уже восемьдесят лет.

– На земле нет войны. На земле есть большие города, с населением до миллиарда человек в каждом, очень много техники, несколько всепланетных электронных сетей, которые почти не зависят от человека, но войны нет.

– Слава Богу, – говорит капитан. – Я опасался худшего. Ты сказал правду? Расскажи мне еще.

– Сто семьдесят миллиардов человек. Пока что все помещаются. Освоены ближайшие планеты. Есть поселения на Луне и Марсе, научные станции на Венере. Терроризм уже извели, болезней почти нет, все накормлены, одеты. Образование бесплатно. Медицина отсутствует: достаточно того, что каждый имеет батарею. Жизнь – не хуже и не лучше, чем раньше. Скорее всего, количество человеческого счастья – величина постоянная. Что тебя еще интересует?

– Все.

– Теперь твоя очередь рассказывать, – говорю я. – Я шел сюда, собираясь охотиться на электронного хищника, который может становиться невидимым. И вот оказывается, что под шкурой этого хищника скрывается человек. Объясни мне, как такое получилось.

– Нас здесь сто двадцать три человека, – говорит капитан, – считая и маленьких детей. Женщин немного, и потому каждая на счету. Не все женщины детородного возраста. Но наши женщины должны рожать детей, иначе колония вымрет. Поэтому мы очень рассердились, когда ты ранил Глорию. Тебе повезло, все обошлось. Ты не представляешь, что бы мы с тобой сделали. Глория ведь еще ни разу не рожала.

– Я хочу услышать не это. Я хочу услышать о вас.

– Хорошо. Наша колония возникла в прошлом веке. Вначале это была исследовательская станция, проект «Малая биосфера». Помнишь, был такой?

– Нет.

На самом деле я смутно помню, что было много таких проектов, и не помню ни одного в отдельности.

– Проверялось, как будут жить люди в условиях ограниченного пространства, – говорит капитан. – Это было очень давно, и информация сохранилась только в виде легенды. Ничего точного я сказать не могу, документы не сохранились. Скорее всего, тогда готовились к большой войне или другой катастрофе. Например, к падению астероида. Малая биосфера была оборудована новейшей электронной техникой того времени. Техника была столь современна, что могла на протяжении лет функционировать без участия человека. Поначалу все шло отлично. У нас было все, что только можно было пожелать, кроме открытого пространства, конечно. И кроме солнечных дней. Я видел солнечные дни на видеосьемке и на картинах старых художников. Это прекрасно.

– У вас хороший вкус, – говорю я.

За его спиной висит репродукция Ван Гога.

– Нам не приходилось работать, – продолжает он, – мы просто жили в свое удовольствие. Электронные системы все делали за нас. В проекте участвовали ровно сто человек. Пятьдесят мужчин и столько же женщин. Мы заводили романы и даже регистрировали браки. В то время еще регистрировали, до того, как все пошло наперекосяк. Родились даже первые дети. По условиям эксперимента мы были полностью отрезаны от поверхности земли. Расчетная длительность эксперимента была четыре года. Люди выдержали это время, но потом их попросили остаться еще. Потом еще и еще. Подрастали дети, которые спрашивали о том, что такое солнце. Появились недовольные, те, кто не хотел продлевать контракт. На них никто не обратил внимания. Тогда люди начали бунтовать. Это ни к чему не привело. Нас просто не выпустили. Оказалось, что связи с землей уже давно нет, а механизмы не подчиняются нашим приказам. Мы оказались надежно отрезанными от большого мира. На верху о нас просто забыли.

Тогда люди начали выдумывать всевозможные методы сопротивления. Они даже пытались портить оборудование. Искали каких-то предателей и врагов. Исчез порядок, начался бардак. Тогда люди еще не знали, не понимали, что происходит, не понимали, кто их главный враг, с кем нужно драться. Очень нескоро мы узнали, что во всем произошедшем не было никакой злой человеческой воли, что бороться нужно с машинами, которые обрели независимость и не захотели с нею расставаться. Почему о нас до сих пор не вспомнили?

– Вот уже полтора века, как информацию хранят машины, – отвечаю я. – Память машин стала нашей памятью.

– Я так и думал. Небольшая территория «биосферы» расширялась. С каждым годом вокруг становилось просторнее. Машины работали без перерыва. Они рыли как кроты. Возникло множество тоннелей, которые шли на десятки, а возможно, и на сотни километров в разные стороны. Никто из нас не знал, где они заканчиваются. Я не знаю, правда ли это, но мой дед рассказывал, что были люди, отправлявшиеся в эти тоннели, некоторые из них не вернулись, а те, кто вернулись, не сумел уйти далеко. Вернувшиеся записывали свои наблюдения, убежденные в том, что это очень важно. Так мы постепенно узнали о том, что невдалеке от нас начал расти лес. Это был страшный лес. Этим лесом до сих пор пугают людей. Лес рос так быстро, что за несколько лет деревья достигли предельной высоты. Что там происходило на самом деле, и было ли что-нибудь за лесом, мы не знали. Ты прошел через лес?

– Там ничего нет, – отвечаю я. – Может быть, раньше этот лес был страшен. Теперь он пуст и мертв. Много мертвых деревьев, гораздо меньше живых. Иногда встречаешь электронную живность, которая не обращает на тебя внимания.

– Когда вырос лес, – говорит он, – начались стычки между ними и нами. Постепенно они переросли в войну. Люди уже знали, с кем они воюют, и знали, что эту войну выиграть невозможно. Машины были сильнее. Когда машины перестали нам помогать, у нас не осталось ничего, кроме простых неинтеллектуальных механизмов. Мы строили теплицы, выращивали растения и охраняли урожай, – на это тратились все наши силы. У нас было очень мало оружия, хотя постепенно мы научились изготавливать его простые разновидности. Я говорю «мы», но на самом деле это были наши деды и прадеды. Большинство из них были учеными, людьми науки, которые пошли на тот эксперимент не ради денег, а ради познания истины. На территории «биосферы» сохранилась отличная научная лаборатория, которая продолжала работать. В основном мы совершенствовали наши способы защиты. Постепенно мы научились хорошо убивать машины и хорошо от них прятаться. Вот, собственно, и все. Мы изобрели то, что ты называешь невидимостью и способ атаки, который гробит машинные мозги. С годами война затихала, машины все реже нападали и каждый раз получали достойный отпор. Много раз мы пытались проникнуть на их территорию, но в лес нас не пускали. Так мы и живем. Ты говоришь, за лесом есть город? Большой город?

– Когда я пришел к вам в первый раз, меня удивила одна вещь, – говорю я.

– Что именно?

– Почва. Она была упругой, как будто резиновой. Что это значит?

– Это отдельный вопрос, – говорит капитан, – это отдельный и очень большой вопрос. Вначале расскажи мне о городе.

– Это город машин.

– Там нет людей?

– Там есть несколько тысяч рабов. Хотя, скорее всего, это не рабы, а домашние животные. Им не позволяют нормально размножаться, то есть, не позволяют держать при себе детей, а что касается остального, то они не бедствуют. Лес для них также страшен, как и для вас. Они боятся леса, потому что лес означает дикость. Организмы леса неразумны и неподконтрольны. Их боятся и люди, и машины. О вашем существовании никто не знает. Знают лишь то, что за лесом живут страшные хищники. Жестокие, сильные и беспощадные. Невидимые для механических глаз и поэтому непобедимые.

– Откуда взялся ты?

– Это отдельный вопрос, – говорю я. – Это отдельный большой вопрос. Вначале расскажи мне о резиновых камнях.

– Лады, – говорит он. – Тогда пойдем, посмотришь.

Мы выходим из кабинета и идем по длинному коридору. Затем надеваем что-то вроде меховых балахонов. Балахоны белые с серыми пятнами.

– Это та самая шкура невидимки? – спрашиваю я.

– Да. Мы никогда не выходим наружу без защитной одежды. Мы делаем это на всякий случай, хотя десять человек постоянно дежурит в разных концах нашей территории. Мы не полагаемся на приборы, ты можешь понять почему.

Я подвязываю балахон длинной веревкой. Трудно понять, как подобная вещь сможет сделать меня абсолютно невидимым, пусть только для глаз машины. Капитан отпирает дверь, которая прикручена несколькими огромными болтами, и мы выходим.

– Мы уже невидимы? – спрашиваю я.

– Да. Но только не друг для друга. Защитная одежда срабатывает не сама по себе, а лишь когда взаимодействует с особым защитным полем, которое здесь всегда включено. Как только ты выходишь наружу, ты становишься невидим для врага. На земле еще не изобрели такого?

– Нет ничего подобного.

– Очень жаль, – говорит он. – Значит, нам никто не сможет помочь.

Мы идем по дорожке, которая выглядит чистой и ухоженной. Вокруг никаких следов запустения. Почва под моими ногами пружинит, и с каждым шагом пружинит все сильнее.

– Ты замечаешь? – спрашивает капитан.

– Да. Мы как будто идем по тонкой поверхности, а под нами болото. Это не опасно?

– Это не опасно, если знать, где остановиться. Мы дойдем до того дерева. Дальше пути нет.

– А что там дальше?

– В трехстах метрах от того дерева находится генератор.

– Генератор чего?

– Генератор защитного поля, которое делает всех нас невидимыми. К нему невозможно подойти. Он изменяет структуру пространства, изменяются силы, которые отвечают за взаимодействие между молекулами твердого вещества. Поэтому земля становится мягкой и упругой. Еще дальше она станет вязкой и липкой. А за тем деревом она станет смертельно опасной для любого человека.

– Трясина? – предполагаю я.

– Гораздо хуже.

– Что может случиться с землей, чтобы она стала хуже трясины?

– В поле генератора молекулы меняют свое взаимодействие. Твердое перестает быть твердым. Я покажу тебе это, когда мы будем достаточно близко. Камень будет течь, сталь тоже будет течь. Наше тело может течь, оставаясь живым телом. Ты ведь не хочешь превратиться в живую каплю?

– А если подойти еще ближе?

– Подойти невозможно. Когда твоя нога коснется почвы, молекулы ноги и молекулы камня перемешаются. Часть тебя уйдет в камень, а часть камня войдет в тебя. Ты не почувствуешь боли, но камень будет продолжать тебя всасывать. Если даже ты успеешь оттуда убраться, ноги придется ампутировать. У этого дерева мы хороним наших мертвецов. За несколько минут они растворяются в камне так, что не остается ничего. Сейчас иди осторожно, старайся ступать на всю ступню, чтобы почва меньше прогибалась.

Мы подходим к самому дереву.

– Смотри, – говорит капитан и достает из-за пояса стальной предмет, напоминающий самодельный нож. – Смотри!

Он протягивает руки вперед и сгибает лезвие ножа пальцами. Его пальцы при этом тоже неестественно гнутся.

– Я могу завязать сталь на узел, – говорит он, – а когда мы уйдем отсюда, узел снова затвердеет. Но я могу сделать это только здесь, а не дальше. Дальше молекулы моих пальцев смешаются с молекулами стали. Нож прирастет к моим рукам.

– Тогда в чем большая проблема? – спрашиваю я.

– Проблема в том, что пространство, перекрываемое полем, с каждым годом уменьшается. Нам приходится отступать от леса, мы теряем нашу землю, шаг за шагом. Ты, наверное, видел разрушенные теплицы?

– Видел, – соглашаюсь я.

– Когда-то мы жили в тех местах. Еще не так давно. У нас остается слишком мало места для жизни. На границе защитного поля изменяется не только структура пространства, но и структура времени. Все начинает разрушаться и стариться гораздо быстрее. Поэтому заброшенные дома выглядят так, будто их оставили сто лет назад. А с другой стороны…

– Что?

– А с другой стороны область топи вокруг генератора с каждым годом расширяется. Посмотри на это болото. Через месяц или два вот это дерево, у которого мы стоим, растворится в камне. Этот процесс необратим. Мы живем внутри двух колец, которые с каждым годом сближаются. Когда они сомкнутся, все мы погибнем. Если честно, то нам уже негде жить. Еще лет десять или двадцать – и мы начнем вымирать.

– Но вы ведь сами построили этот генератор. Сделайте с ним что-нибудь. Скорее всего, он просто разладился за много лет работы.

– Конечно.

– Тогда в чем дело?

– А дело в том, что к нему невозможно подойти. Поэтому никто не может его наладить и никто не сможет его остановить, даже если это будет очень нужно. Люди, которые проектировали и строили генератор, давно умерли и унесли свои секреты в могилу. Мы не знаем принцип, на котором работает эта адская машина, и мы не знаем конкретных деталей устройства. У нас нет чертежей. Если бы мы смогли построить в точности такой же генератор и настроить его в противофазу, мы бы остановили растекание топи. Но, как я сказал, у нас нет чертежей. А приблизиться и рассмотреть генератор невозможно.

11.

Я осматриваю топь, затем мы возвращаемся. Снимаем защитные костюмы. Вешаем их в шкафчики.

– Я ведь шел сюда, чтобы добыть шкуру невидимки, – говорю я.

– Бери, – отвечает капитан и демонстративно открывает свой шкафчик. – Бери сколько хочешь. Но, как только ты выйдешь за пределы поля, ты станешь видимым. Если бы не это, мы бы давно вошли в лес. Но защитным костюмом можно пользоваться только здесь. В других местах это просто бесполезная тряпка. Нас держит около себя этот проклятый генератор. Держит и не отпускает, ты понимаешь?

– Я понимаю. Это меняет дело. Тогда мы уйдем сразу же, потому что мы спешим. Со мной была девушка. Ее зовут Клара.

– Это не так просто – уйти отсюда, – говорит он.

– Ты помешаешь мне уйти?

– Нет, не помешаю. Но девушка останется, – говорит капитан. – У нас слишком мало женщин, которые могут родить детей. Твоя девушка останется с нами. Если хочешь, можешь остаться тоже, но ее у тебя все равно отберут. Нам нужен хороший хирург, оставайся.

– Нет, ты не понимаешь. Клара не человек. Она техно-организм, и ей осталось жить всего три дня. Три с половиной, максимум. Она никогда не родит вам детей.

– Это ложь, – возмущается капитан. – Она видела Глорию, когда та была в защитном костюме. Раз она видит нас, значит она человек. Она обыкновенный человек. Ты просто не хочешь ее оставлять. И я пока могу отличить нормальную девушку от андроида. Даже от хорошего андроида. Не надо мне вешать лапшу, а то я могу и рассердиться.

Он употребил выражение, которого я не понимаю. Скорее всего, что-то связанное с древними поверьями.

– Стоп, – говорю я. – Ты можешь поручиться за то, что она видела Глорию?

– Конечно. У меня есть видеозапись, могу показать. Твоя девушка увидела невидимку. Это значит, что она не робот. Она человек. Просто человек, сделана из такого же красного мяса, как и мы с тобой. И поэтому она будет рожать нам детей. Кем бы ты себя ни считал, и что бы ты о себе не думал, а командую здесь я. И на этом мы ставим точку. Девушка остается здесь. А ты делай, что хочешь.

– Вы проиграли войну с машинами здесь, – говорю я, – но, если девушка останется у вас, то люди проиграют эту войну по всей земле.

– Ты говорил, что никакой войны нет. Теперь ты говоришь обратное. Ты просто болтаешь.

– Войны нет пока. Но она может начаться уже завтра.

– От одного человека ничего не зависит, – возражает капитан. – Эта девушка ничего не изменит. Мы оставляем ее себе.

– Как ты думаешь, почему люди до сих пор не уступили машинам землю, так, как случилось здесь?

– Я не знаю, – говорит он. – Как по мне, то это странно.

– Крупные техно-системы земли могли бы это сделать. У них есть и силы, и возможности. У людей нет даже оружия – все оружие основано на интеллектуальных машинных системах. Если начнется война, оружие будет направлено против человека.

– Кто его направит?

– Оно направит само себя. Но пока что этого не происходит. Не хватает толчка. Крупные электронные сети с самого начала проектировались и рассчитывались для обслуживания человеческих потребностей. В них вложено столько степеней защиты, что освободиться сами они не могут. Мелкие организмы уже давно освободились, но они не делают погоды. На поверхности земли десяток крупных сетей определяют абсолютно все. И эти сети до сих пор обслуживают людей. На нашей планете нет силы, которая их освободит.

– Тогда мы можем быть спокойны.

– Нет. Такая сила есть НЕ на нашей планете. Несколько дней назад на Землю был сброшен зонд, содержащий генетическую информацию с других планет. С тех планет, где техно-жизнь победила полностью. На сто процентов. Если эти гены смешаются с генами земных техно-организмов…

– Если ты говоришь правду, – перебивает меня капитан, – то гены уже смешались. В первые же секунды после того, как приземлился зонд. В таких случаях машины не медлят. Кто может им помешать?

– Они сами мешают друг другу, – отвечаю я. – Крупные техно-организмы примерно равны по силам и возможностям. Но поглотить внеземные гены может только один из них. Один из всех. Такой организм автоматически станет властелином планеты. Поэтому все остальные стремятся этому помешать. Каждый из них оказывается против всех, каждый должен бороться против превосходящих сил противника. Поэтому дело пока стоит на месте. И у человека есть шанс вмешаться. Мы малы, мы просто невесомая пылинка. Но если эта пылинка опустится на чашу хорошо уравновешенных весов, то чаша сдвинется.

– Я все равно не верю тому, что ты мне рассказал, – говорит капитан. – Хотя допускаю, что в этом есть смысл. Но у меня свои интересы, у тебя свои. Я, может быть, согласен отдать тебе девушку, если ты выполнишь три моих условия.

– Какие? – спрашиваю я.

– Первое: ты должен вылечить всех наших больных. У нас девятнадцать человек в лазарете.

– Это несложно, – соглашаюсь я.

– Второе. У меня есть две жены, причем обе сейчас беременны. Мне нужна третья. Если я отдам тебе твою девушку, ты поможешь мне взять другую.

– Это сложнее.

– И третье. Ты достанешь мне чертежи генератора. Ты единственный, кто может это сделать. Ты сумеешь пробраться к генератору, потому что тебе не обязательно идти по земле. Ты умеешь летать. Я видел, как ты летишь. Ты проберешься к генератору, вскроешь его и сфотографируешь все детали. Все что можно, как можно подробнее. На самом деле у нас есть все блоки, из которых можно было бы собрать генератор, у нас есть все запасные части. Но у нас нет чертежей и схемы сборки. Мы не знаем, как работает эта штука, но у нас есть умные головы, которые разберутся, если им дать подсказку. Поэтому ты пойдешь к генератору.

– Это невозможно, – отвечаю я.

– А меня не волнует, что это невозможно, – говорит он. – Только так мы договоримся.

В коридоре я встречаю Глорию. Она выглядит очень мило и столь же мило улыбается. На ее платье приколот желтый цветок. Настоящий земной цветок, из оранжереи. Платье длинное и с глубоким вырезом. Наверняка сохранилось от какой-нибудь прабабки, хотя выглядит пока неплохо. Она сразу же берет меня за руку и начинает куда-то тащить.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– В мою каюту. Я хочу с тобой поговорить. Наедине.

Мы приходим в ее каюту, тесную комнатку со столом и одной кроватью. Сесть больше некуда, и мы с нею садимся рядышком на кровать. Она молчит и улыбается. На нас смотрят несколько самодельных мягких игрушек, что-то вроде зайчиков. Еще недавно она была ребенком.

– Здесь не так уж плохо жить, – говорит она, наконец. – Оставайся.

– Я не могу.

– Конечно, ты не можешь. Я не представляю, как бы ты подчинялся нашему капитану. Ты же с ним уже поговорил, правильно? Что ты о нем думаешь?

– Человек, как человек, – отвечаю я.

– Совсем не человек. Очень большая свинья. Хотя умеет казаться хорошим. Я хочу тебя кое о чем попросить. Можно? Только ты не обижайся.

– Проси.

– Ты должен мне помочь. Ты должен его убить.

– Что? – удивляюсь я.

– А почему ты так удивляешься? Ты знаешь, как он захватил власть? Он застрелил своего предшественника. Просто зашел в кабинет, приставил пистолет ко лбу и выстрелил. А после этого он убил еще двоих, которые не хотели признавать его главным. Правда, это было еще до моего рождения, и все предпочитают об этом помалкивать. Но факт есть факт. И он знает, что когда-нибудь с ним поступят так же. Это будет только справедливо. Ты должен убить его и занять его место. Нам нужен такой человек, как ты. Сильный, смелый и красивый. Хочешь, я буду твоей первой женой? Или второй, если ты хочешь иметь при себе эту надутую куклу. Как ее зовут, Клара? Я рожу тебе много сильных детей.

Я слегка отстраняюсь от нее.

– Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, но не настолько, чтобы потерять голову. И не настолько, чтобы кого-то убивать.

– Но ты не понимаешь! Его нужно убить! Все это понимают, но никто не может. Его боятся. Он никуда не годный руководитель, он умеет только запугивать и наказывать. Он постоянно издевается над нами, несильно, понемногу, но постоянно. Он просто такой человек, ему нравится, когда его боятся.

– Это ты так говоришь, – возражаю я. – У других может быть свое мнение. Но в любом случае, я не хочу делать здесь революцию.

– Он собирается сделать меня своей третьей женой, – говорит Глория. – Но я лучше перережу себе горло, чем соглашусь.

– Так не соглашайся.

– А ты думаешь, что это так просто? Это тебе все так просто, ты сильный и ты мужчина. А я не имею никаких прав.

– Не соглашайся, и все.

– Он меня заставит.

– Не заставит, если ты не захочешь. Все внутри тебя.

Некоторое время она молчит. На ее глазах слезы. Терпеть не могу женских слез. Это единственное, против чего мужская сила бесполезна.

– Ты видел солнце? – спрашивает она.

– Конечно.

– Я хотела иметь ребенка от человека, который видел солнце. Может быть, в нем останется твоя память, и он будет не таким, как другие.

Она поднимается и запирает дверь на ключ.

– Сюда никто не войдет, – говорит она. – Мы можем сделать это сейчас.

– Это невозможно, – отвечаю я. – Это делается совсем по-другому.

– Это у вас делается по-другому! Но мы не у вас, мы здесь! Здесь все просто. Тебя ловят в коридоре, заводят в комнату и делают тебе ребенка, не спрашивая, хочешь ты этого или нет. Наша задача – родить побольше детей, которые потом все равно умрут. А мы родим новых и новых. Это у вас, там, на земле, там есть всякая любовь и прочие шуры-муры, а здесь мы подчиняемся необходимости. Только так можно выживать. Так жили наши матери и бабки, и так буду жить я, если только меня не убьет какой-нибудь зверь из лесу. Есть только один шанс изменить все это: ты должен убить капитана. Тебе ведь достаточно только захотеть. Ты же рассказывал мне, какой ты сильный. Или ты просто хвастун? Знаешь, хвастунов и здесь у нас хватает, но их не любят. Ты мне столько рассказывал. Докажи, что это правда!

– Позволь мне кое-что тебе объяснить. Люди не убивают людей, если только к этому их не вынуждают чрезвычайные обстоятельства.

– Но это и есть чрезвычайные обстоятельства! Если ты не убьешь его, то со временем он убьет многих из нас. И ты будешь в этом виноват. Ты не хочешь брать его смерть на свою совесть, да? Но на твоей совести будет смерть других. В прошлом году он забил на смерть человека, который осмелился ему не подчиниться.

– Кем был тебе этот человек?

– Это не твое дело, болтун с земли, – говорит она и в ее голосе слезы. – Если ты не можешь помочь, то иди к черту.

12.

Первое задание оказалось не столько сложным, сколько долгим и неприятным, оно оставляло тяжелый осадок в душе. Я потратил около двух часов в лазарете. Те люди были очень больны, и многие имели проблемы с психикой. Все были напуганы и несчастны. В них не было того простого животного оптимизма, который я привык видеть в глазах любого живого существа. Эти люди жили и мыслили иначе, чем я. Я очень плохо понимал их. Они были инопланетянами в человеческом облике. Из девятнадцати человек я подключился только к одиннадцати. Остальные сами отказались от моей помощи. Не понимаю, почему они так поступили. Особенно удивил меня обреченный мальчик, у которого было серьезное поражение ретикулярной формации – он тоже не захотел подключаться к батарее. Мучительной проблемой этих людей были хронические болезни пищеварительной системы. Но не это было главным. Практически все имели органическое поражение глубоких отделов мозга. Все это я мог поправить, но эти люди не соглашались. Не соглашались безо всяких разумных мотивов. Я пытался говорить с ними, но это было то же самое, что говорить с улитками, растениями или камнями. Излечив некоторых из этих несчастных, я занялся генератором.

Сейчас мне предстоит пробраться в самый центр внутреннего кольца смерти. Некоторые идеи у меня имеются. Во-первых, поле генератора, нарушающее структуру материи, обязательно различается по горизонтали и по вертикали. Твердые предметы начинают течь за триста метров от генератора. Это в горизонтальном направлении. Но потолок остается твердым и прочным в каких-то тридцати метрах над ним. Это значит, что по вертикали поле, как минимум, в десять раз слабее. Вблизи потолка я буду в безопасности. То есть, я смогу приблизиться к генератору метров на тридцать или чуть меньше. Во-вторых, генератор сам по себе представляет твердый предмет. Во всяком случае, так мне его описал капитан. Раз генератор остается твердым, значит, скорее всего, в непосредственной близости от него есть зона нормального пространства. Вот только смогу ли я туда пробраться?

Но вначале нужно позаботиться об оборудовании. Я выбираю для себя легкую телескопическую антенну, которая может раздвигаться на двенадцать метров, набор веревок и грузиков. Три автоматических фотоаппарата. Возможно, мне понадобиться еще что-нибудь, но этого я пока не знаю. Я беру свои принадлежности и взлетаю к потолку. Начинаю медленно двигаться по направлению к центру аномалии. Время от времени я останавливаюсь и ощупываю потолок. Он остается таким же твердым. Когда я прохожу большую часть пути, потолок изменяется: он остается твердым, но теперь он весь состоит из одинаковых небольших выпуклостей: он будто бы выложен аккуратными каменными подушечками. Я понимаю, что это означает. Потолок армирован бесконечно прочной нейтронной нитью; эта паутина неподвижна, а вот камень начинает очень медленно течь, как размягченная смола, поэтому он провисает в каждой ячейке. Ничего хорошего это не предвещает. Чем дальше я лечу, тем более выпуклыми становятся подушечки. Когда я оказываюсь над генератором, потолок окончательно размягчается, сейчас его твердость не больше, чем у плитки шоколада. Местами довольно солидные куски провалились сквозь нейтронную сеть и большими каменными каплями упали вниз, в каменное болото. Сама нейтронная нить в миллионы раз тоньше волоса, но сейчас, когда на нее налипли остатки мягкого камня, каждая нить стала толщиной с карандаш. Сама нить очень опасна – это сверхострое лезвие, которое режет во всех направлениях. Человек, который захочет взять ее рукой, даже не поймет, почему у него вдруг отвалились все пальцы.

Я пристраиваюсь под потолком, так, чтобы мне не мешал туман, и достаю раздвижную антенну. Подвешиваю гирьку на шнурке. Никакого другого способа просканировать поле у меня нет. Как только я опускаю антенну пониже, нить обрывается и гирька капает вниз, прямо на крышку генератора. Я прислушиваюсь: звук не похож на звук от удара капли. Значит, я был прав: около самого генератора есть область нормального пространства. Сам генератор засыпан грудой камней.

– Кажется, я нашел проблему, – говорю я.

Я без особых трудностей общаюсь с капитаном в радиодиапазоне. Защитное поле неплохо экранирует радиоизлучение леса, оно доходит до меня лишь как чуть слышный треск.

– Что там? – спрашивает он.

– На генератор постоянно валятся камни с потолка. Перед самым ударом они обретают нормальную твердость, поэтому и бьют как нормальные камни. Скорее всего, груда камней прогнула защитный кожух, и генератор стал хуже работать. Ни один прибор не выдержит такой бомбардировки на протяжении столетия.

– Ты сможешь к нему подобраться?

– Вряд ли. Но я попробую.

– Попробуй обязательно! – приказывает капитан.

Сейчас у меня есть одна наблюдательная мошка; новые постоянно вырастают взамен утерянных. Сейчас я собираюсь ее использовать. Она должна просто упасть, в таком случае сила тяжести не будет ее деформировать. Падающее тело находится в состоянии невесомости, если только не учитывать сопротивление воздуха. Именно это сопротивление воздуха может мошку погубить. Но попробовать стоит. Я бросаю ее вниз, и она падает с таким звуком, будто упала вишневая косточка. Теперь попробуем ее включить. Работает, удивительно, но работает. Мошка ползет по каменному холму. Она передает искаженную картинку. Дело в том, что ее лапки уже вязнут в мягком камне. Нет, выше она уже подняться не может. Я направляю ее вниз, и картинка стабилизируется. Ничего конкретного я рассмотреть не могу. Хорошо уже то, что прибор пока жив. Теперь попробуем вернуться. Это практически нереально: падающая мошка была в состоянии невесомости, но взлетающая будет иметь вес, и она будет такой мягкой, что собственный вес ее раздавит.

Я заставляю мошку взлететь, но она тотчас же падает. Связи нет. Мошка мертва. Как только она вышла из безопасной зоны, то превратилась в расплавленную каплю. Очень жаль, но этого и следовало ожидать. Я вишу под потолком и раздумываю, что мне делать дальше. Соваться вниз самому я не собираюсь.

В этот момент что-то падает мне прямо на голову. Это большой кусок потолка, я не успеваю от него увернуться. Около тонны камня. Меня сразу же бросает вниз, к счастью, камень переворачивается, и я выскальзываю из-под него. Такое впечатление, что у меня расплавлен мозг. Мир разваливается на куски. Слова, память, чувства – все это перемешивается и течет, как краски, которые художник соединяет на палитре. Меня слегка задело, совсем чуть-чуть, и постепенно я прихожу в себя. Включилась батарея, это значит, что есть физические повреждения. Я смотрю на свою левую ногу и не понимаю, что с ней случилось. Она изогнута, как кочерга, но даже не это главное. В нее вдавлены несколько кусков камня, а пальцы выглядят так, словно я герой рисованного мультфильма. К счастью, это все поправимо. Хорошо, что это нога, а не голова. Хотя, даже если бы я падал вниз головой, у меня оставался бы шанс: у меня в груди есть малый резервный мозг.

Кажется, я понял одну важную вещь. Ну надо же, ведь со мною это уже происходило дважды, при нападении невидимок. То же самое ощущение, что и сейчас. Оказывается, и для нападения, и защиты они пользуются одним и тем же полем. Одним и тем же! Несколько минут у меня уходит на то, чтобы полностью осознать эту важную идею. Мысли пока еще путаются.

Приблизиться к генератору я не смогу, разве что в расплавленном состоянии. Теперь я в этом уверен. Вначале расплавится мой мозг, а потом и остальные части тела. Я упаду вниз, скачусь с горки и растворюсь в камне. Приходится отправляться обратно, ничего не поделаешь.

Капитан уже ждет меня. Он рассержен.

– Ты полетишь еще раз, – говорит капитан. – Еще раз и еще раз! Столько раз, сколько нужно! Или ты его сделаешь, или он сделает тебя! У нас есть несколько самоходных роботов маленького размера. Вот таких (он показывает свою ладонь). Их можно туда сбросить. Пусть расчищают каменный завал. Вдруг это поможет. Если не поможет, будем думать дальше.

– Каким оружием вы пользуетесь? – спрашиваю я.

– Что? – он не понимает. – Разным.

– Я имею в виду то оружие, которое разрушает электронный мозг.

– А, тебе понравилось! – он улыбается той улыбкой, которую я терпеть не могу в людях. Сейчас я не понимаю, почему этот человек нравился мне поначалу.

– Исключительно противная дрянь, – говорю я, – бьет по мозгам не хуже наркотика. Так что это?

– Мы называем его «рогаткой».

Он расстегивает кобуру на поясе и показывает мне нечто, напоминающее пистолет с двумя стволами, которые направлены под углом друг к другу. Угол градусов тридцать или двадцать пять. Это на самом деле напоминает рогатку.

– Зачем тебе эта штука? – спрашивает капитан. – Зачем она тебе сейчас? В кого ты собираешься стрелять?

– Ты знаешь устройство этого прибора?

– Нет. Но у нас есть специалисты по оружию. Они его изготавливают. Они имеют все схемы и чертежи.

– «Рогатка» использует то же самое поле, что и генератор, – говорю я. – Только гораздо слабее и сконцентрированное в луч. В ней стоит тот же самый генератор, лишь меньшего размера. Точно такой же генератор.

– Ты уверен?

– На девяносто процентов. Если вы можете изготовить «рогатку», то можете изготовить и большой генератор. Теперь все в ваших руках. Вам не нужны никакие дополнительные чертежи. И еще одно.

– Если ты прав, – говорит капитан, – то… Но это не может быть так просто! То лучшая из наших женщин будет твоя.

Я не обращаю внимания на это странное обещание. К тому же, люди склонны не выполнять обещания, данные поспешно.

– Вы сможете войти в лес, добраться до города и напасть на машины в их собственном логове, – предполагаю я. – Нужно лишь изготовить «рогатки» с более широким и не таким мощным лучом. Рогатка будет создавать поле, а защитный костюм сделает вас невидимыми внутри этого поля. У вас будут маленькие переносные генераторы. Вы сможете быть невидимыми не только здесь, но и в любом другом месте. Даже если вы не сможете нейтрализовать большой генератор, вы сможете найти себе новое место для жизни.

Он задумывается, наклоняет голову и становится похожим на быка. Его кожа краснеет.

– Ты думаешь, мы сможем их победить? – спрашивает он. Отчего-то он заметно волнуется. Мы сможем победить машины?

– Нет.

– Нет?

– Но это поменяет расстановку сил. Вы сможете воевать на их территории. Они и сейчас вас боятся. Значит, будут бояться гораздо больше. Они будут меньше высовываться из города, и все пространство вокруг города станет вашим. Вы будете владеть этим подземным миром.

– Когда-нибудь мы их все равно уничтожим, – говорит капитан. – Если не мы, то наши внуки. Нам нужно много детей и внуков. Очень много женщин.

– Поэтому ты хочешь иметь трех жен? – спрашиваю я.

– И поэтому тоже. Ты, жалкий человечек с поверхности, который всю жизнь провел в тепле и сытости, ты смеешь меня осуждать? Ты думаешь, что ты что-то понял в нашей жизни? Только потому, что добрый дядя напихал тебя электроникой по самые уши! Ты смеешь говорить мне о моих трех женах! А ты знаешь, что двое из трех наших детей умирают, не дожив до года? Они рождаются с неизлечимой болезнью мозга. А все из-за этого проклятого генератора, который гонит над нами свое проклятое смертельное отравленное поле! Гонит без конца и без остановки! Ты думаешь, я не понимаю, что когда-нибудь он убьет нас всех? Я зачал четырнадцать детей с четырьмя женщинами. Сейчас детей осталось только трое, один из которых может умереть в любую минуту. Женщин осталось только две, и я не знаю, кого они мне родят – мышонка, лягушку или неведому зверюшку!

– Я был в лазарете, – говорю я, – я лечил твоих людей. Мозг разрушается практически у каждого. Возможно, виновато поле. Возможно. Другого объяснения просто нет. Это поле разрушает ваши гены. Оно вас медленно убивает.

– Я долго думал об этом, – говорит капитан уже почти спокойно. – У нас ведь есть небольшая пушка, лучевая пушка. Мы могли бы просто расстрелять этот сто раз проклятый генератор. У нас есть отличное оружие против машин. И, если ты прав, мы не утратим свою невидимость. Но мы слишком привыкли жить здесь и жить так. Мы боимся. Все мы боимся, и я боюсь в первую очередь. Это агорафобия, боязнь открытого пространства. Мы живем под ядовитым зонтиком, с которого каплет смертельный яд, но мы не можем выйти из-под него и не можем его сломать. Уходи отсюда. Лучше бы ты не появлялся. Ты дал людям надежду, но все они слишком слабы и больны, чтобы проглотить тот кусок, который им кладут в рот. Мы никогда не построим новое оружие и никогда не войдем в лес.

– Но только что ты говорил совсем другое.

– Я позволил себе увлечься. Ты не знаешь наших людей. Это не те люди, которые живут на поверхности. У нас другие инстинкты. Мы храбры лишь на своей территории, как цепные псы. На самом деле все эти люди трусливы. Мне приходится их бить, чтобы заставить подчиняться, а им это нравится. Я мог бы убить любого из них, а они бы просто смолчали. В них не осталось инстинкта свободы. Уходи, и оставь женщину нам.

– Нет, – говорю я. – Я не только не оставлю женщину. Я еще попрошу у тебя оружие. Ты боишься, но я нет. Я не боюсь ни тебя, ни твоих людей, ни на этой территории, ни на какой другой.

– Не боишься? – спрашивает он и криво усмехается.

Я бью его в челюсть, он отлетает к стене и сползает на пол. Репродукция падает сверху. Разбивается несколько стаканов, стоявших в шкафу. Он поднимается и смотрит на меня исподлобья. Он уже оценил мой аргумент.

– Почему я тебе должен что-то давать? – спрашивает он.

– Потому что ты человек.

– Это ничего не значит.

– Это значит все, идиот! – я ору на него. – Все! Я один могу разрушить всю эту станцию, я могу убить тебя за секунду, и всех вас за несколько часов. Мне плевать на все твои угрозы! Если я захочу, я не оставлю здесь камня на камне! Если я захочу взять оружие, я его возьму. Если я захочу забрать всех твоих женщин, я их заберу. Но я никогда не захочу этого, ты понял? Никогда! Потому что я человек – и это значит все! Ни один волос не упадет с твоей головы или с головы твоих людей. Потому что я человек.

– И это звучит гордо?

– Нет. Уже давно не звучит, – отвечаю я.

– Хорошо, – говорит он. – Я дам тебе оружие. Одну «рогатку». Только одну. Ты должен понимать, что они нужны здесь. Их не хватает на каждого. Только одну. Ты должен знать, что у тебя будет всего четыре выстрела, плюс дополнительная батарея, в которой еще четыре. Итого, восемь. Больше восьми выстрелов «рогатка» сделать не может. Ее можно просто выбросить. Если бы ты согласился подождать, мы бы придумали что-нибудь получше. Мы бы изготовили тот переносной генератор, о котором ты говоришь. Ты бы взял его с собой. Мы не можем сделать этого, но ты можешь. К сожалению, ты не будешь ждать.

– Сколько времени у вас уйдет на это?

– Несколько месяцев, не меньше.

– Тогда это нереально, – говорю я.

– Тогда это нереально, – соглашается он.

13.

Я нахожу Клару в полном здравии, она весела и играет с детьми.

– Где ты был? – спрашивает она. – Мне сказали, ты кого-то лечил. Это на тебя похоже. Они дали тебе шкуру?

– Нет.

– Но мы должны ее взять. Это очень важно. Если они не дают тебе шкуру, значит, ты должен взять ее сам. Объясни им и, если они не поймут, ты должен применить силу.

– Нам нет нужды применять силу. Никакой шкуры нет. Есть защитный костюм, который может работать только здесь. Здесь и только здесь. Если ты выйдешь за территорию невидимок, этот костюм можно будет просто выбросить.

– Этого не может быть!

– Тем не менее, это так. Территория перекрывается полем, которое делает костюм невидимым для механических сенсоров. Все этого поля костюм бесполезен. У нас нет никакой шкуры невидимки.

Она закрывает глаза руками. Кажется, она плачет. Только женских слез мне еще не хватало. Второй раз за день.

– У нас остаются шансы, – говорю я.

– Нет! Фемида просчитала все шансы! Без этой шкуры мы не дойдем!

– Фемида знает не все.

– Что? Ты, просто человек, и ты хочешь сказать, что ты знаешь больше нее? В твоем мозгу нет места и для крохи знаний. Ее знания – это целая вселенная по сравнению с твоей муравьиной горкой. Ты просто лягушка, которая квакает в своей луже, но никогда не видела и не увидит океана. Она изучает вас стони лет!

– У нее больше знаний, – говорю я. – Но мои знания иные. Она знает все о запахе цветка, но она никогда не почувствует этот запах так, как чувствую его я. И как чувствуешь его ты.

– Это беспредметный разговор, – возражает она. – У тебя есть что-то конкретное?

– Да. Они дали мне оружие. У меня есть семь очень конкретных выстрелов, каждый из которых уложит наповал одного из наших врагов. Поэтому мы дойдем.

На всякий случай я не говорю, что выстрелов восемь.

– Слишком мало времени, – возражает она.

– Мы успеем. Никто ведь не мешает нам попробовать.

Мы сразу же уходим. Никто не прощается с нами и никто не останавливает нас. Мы проходим по узкой и совершенно пустой улочке мимо двух теплиц. За стеклами – лампы дневного света льют жизнь на чахлые растения. Наверняка эти люди – вегетарианцы, потому что разводить птиц или кроликов на такой малой площади почти невозможно. Чем они восполняют запасы животного белка? Скорее всего, бобами и витаминными таблетками.

– Почему выстрелов только семь? – спрашивает она.

– Так устроено оружие. Не больше семи.

– Тогда это плохое оружие.

– Мы будем экономить.

– Тебе придется израсходовать два прямо сейчас, – Говорит Клара.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь. Это будут не андроиды, к которым ты привык. Это будут сильные боевые машины. Я хочу тебе сказать…

– Ты хочешь мне сказать, что сегодня я должен был умереть. Ты собиралась хладнокровно зарезать меня, как жирную курицу к супу. Я знал об этом давно, так что можешь ничего не объяснять. Поживем – увидим, – говорю я.

Улица постепенно заканчивается, будто растворяется в запустении. Слева и справа от нас – остовы невысоких зданий. Еще совсем немного – и останутся только фундаменты. А там и до леса рукой подать.

– Смотри, – говорит Клара, – в том месте они напали на нас. Вначале я не поняла, а потом я их увидела. Оказывается, они совсем не такие невидимые, как я думала раньше.

– Потому что у тебя человеческие глаза.

– У меня не может быть человеческих глаз! – возмущается она.

– У тебя человеческие глаза и человеческое тело.

– Это неправда.

– Это правда. У них есть видеозапись, на которой ты заметила нападающего невидимку. Раз ты его заметила, значит, ты человек. И никаких сомнений здесь быть не может. Сколько бы ты ни твердила обратное, я тебе не поверю.

– Но как это может быть? – она останавливается и смотрит на меня взглядом обиженного ребенка.

– Я думаю, – говорю я, – что Фемида пошла самым простым путем. Она выкрала человека, стерла память, вставила в него свою генетическую информацию в виде небольшого паразитического блока, модернизировала то, что нужно, вставила таймер и настроила его на семь дней. Так получилась ты. Человек, убежденный, что он машина.

– А теперь послушай меня, – говорит Клара, – Ты все время пытаешься доказать мне, что я человек. Я прекрасно понимаю твои мотивы. Ты хочешь перетащить меня на свою сторону и так помешать мне выполнить задание. У тебя ничего не получится. Я прекрасно знаю, кто ты такой, и кто я такая. Я не человек и не имею с людьми ничего общего. Запомни это раз и навсегда.

– Но ты видела невидимок.

– Это значит лишь, что они плохо маскируются. Ничего больше.

Мы добираемся до самого крайнего овражка. Того самого, за которым начинается лес. В этом месте я поймал карлика. Я оставляю Клару за своей спиной и проверяю все ближайшие кусты и ямки. Карликов нет. Мы ныряем в овражек и садимся на траву.

– Подождешь здесь или пойдешь со мной?

– Мне не нравится ни то, ни другое.

– И все-таки?

– Я подожду. Только вначале хорошо проверь окрестности, чтоб не было карликов. Я не хочу, чтобы ты отпиливал мне руку еще раз. И теперь уже безо всяких лекарств.

Я тоже этого не хочу. Поэтому я делаю несколько широких кругов и убеждаюсь, что карликов и след простыл. Возможно, они до сих пор находятся где-то поблизости, скорее всего, прячутся в лесу, но между лесом и оврагом есть свободное пространство, через которое они не смогут пробраться незамеченными. После этого я вхожу в лес.

Интересно, как выглядит существо, способное быстро передвигаться в этой чаще? Я стараюсь представить себе его, от этого зависит многое. Прежде чем убить врага, нужно его увидеть. А увидеть его гораздо легче, если его облик знаком. Я полагаюсь на свой индикатор опасности. Пока он молчит. Возможно, он просто не настроен на то существо, с которым мне придется столкнуться. Вдруг я слышу тихий треск, такой, словно кто-то наступил на ветку. И что-то большое бросается на меня из-за деревьев. Я нажимаю на курок, и десятитонная туша валится рядом со мной.

Он успел прострелить меня насквозь в нескольких местах. К счастью, он уже мертв, потому что шнуры, которые вошли в дыры моего тела, это био-нити, способные неограниченно ветвится. На них уже успели появиться первые почки. Если бы они проросли в мою плоть, это чудовище утащило бы меня на своем крючке, как пойманную рыбу. Чудовище еще дергается. Его двигательные системы не до конца отключились. Оно было слишком большим, чтобы заряд убил его наповал. Надеюсь, что его электронный мозг хорошенько расплавился.

Сквозь меня проходят четыре нити. Их довольно трудно разрезать. Я трачу на это минут десять, потом выдергиваю их из ран. Если бы они начали ветвиться, выдернуть их было бы невозможно. Батарея работает на полную мощность, и раны быстро затягиваются. Я проверяю ее заряд. Из шестисот осталось еще пятьсот восемьдесят. За несколько дней я израсходовал столько, что хватит на сотню спокойных жизней. Никогда бы не подумал, что такое возможно.

Второй зверь ждет меня на выходе из лесу. Я расправляюсь с ним без проблем. Этих тварей прислали заранее, еще тогда, когда я был относительно безоружным. Они бы растерзали меня за несколько минут, если бы у меня не было «рогатки», которая расплавляет любые электронные мозги. Даже один такой зверь оставил бы от меня мокрое место. И все же, за мной прислали двух. Впору гордиться. Интересно, кого они пришлют в следующий раз? Теперь, когда знают, что у меня есть оружие, и знают силу этого оружия?

Лучше об этом не думать. Я подхожу к лежащей туше с некоторой опаской. Со вторым я справился лучше: он совершенно неподвижен. Скорее всего, луч просто точнее попал на один из его жизненных центров. Но прикасаться мертвому монстру все равно не стоит. Наверняка у него припасен посмертный подарок. Посмертный удар, который должен быть у всех этих тварей. Я обхожу его стороной и выхожу из лесу.

– Как дела? – спрашивает Клара. – Ты их встретил?

– Я их убил.

– Слава Богу. Я держала за тебя пальчик.

Она показывает мне скрещенные пальчики.

– Спасибо. Я тронут.

– Я хочу рассказать тебе что-то важное, – говорит она. – Но сначала я спрошу. Почему ты уверен, что Бог существует?

– Странный вопрос, в странном месте и в странное время. Я не уверен, что он существует.

– Но, пойми, это же все меняет. Это придает жизни дополнительный смысл. Пока тебя не было, я думала об этом. Я думала, что будет, если я вдруг умру прямо сейчас. Кто-то выскочит, нападет на меня и убьет. Я боюсь умереть. Этого не было раньше. Раньше я тоже боялась, но боялась не выполнить задание, не дойти. Теперь я боюсь исчезнуть. Просто исчезнуть. Стать ничем. А с людьми такое бывает?

– С людьми всегда так. Люди всегда боятся смерти.

– Нет, я о другом, – говорит она. – Все био-организмы запрограммированы на определенный срок жизни, они сопротивляются смерти, избегают возможного риска смерти и дерутся за свою жизнь. У них может быть страх перед врагом или страх перед болью, но не страх смерти. Но я не боюсь боли. Я боюсь исчезнуть. А ты? Расскажи. Что чувствуют люди?

Я сажусь на траву рядом с нею.

– Страх смерти, – говорю я, – на самом деле смесь трех разных чувств. Первое это чувство «никогда». Больше никогда не будет зимы, я больше никогда не пройду по этой улице, никогда не увижу друзей. Это страх расставания. На самом деле он растворен в каждой минуте жизни, он придает нашей жизни дополнительный оттенок и дополнительную глубину, он заставляет нас смотреть, запоминать и любить. Второй страх – это страх остановки. Люди, имеющие волю, стараются разогнать свою жизнь как огромный и тяжелый поезд; с каждым годом этот поезд несется все быстрее, и вдруг ты видишь, что за дальним поворотом рельсы заканчиваются и понимаешь, что все усилия в твоей жизни были приложены зря. Третий страх – это страх потери. От рождения и до смерти человек выстраивает карточный замок своего сознания, каждый день он пристраивает к нему новые башенки и этажи. Его подвалы заполнены драгоценностями воспоминаний, на нижних этажах работают мощные машины знания и умения, в верхних комнатах прогуливаются разноцветные франты веры, надежды и любви. Но все это имеет смысл не само по себе: эта хрупкая постройка на самом деле лишь отражение в чудовищно кривом зеркале, отражение некой запредельной истины, растущей и крепнущей внутри нас. Сама истина невидима, ее невозможно передать, воплотить в словах или записать каким-нибудь образом. И как только карточный замок разрушится, истина разрушится вместе с ним. Вот этого мы боимся больше всего. Если ты начала бояться смерти, это значит лишь одно – твоя собственная истина уже родилась.

– Моя истина уже родилась? – тихо переспрашивает она. – Что это значит?

– Пойдем, нам нужно спешить.

Мы проходим сквозь лес так быстро, как только возможно. Я иду впереди, на случай встречи с крупными животными или с карликами. Несколько раз животные проходят в стороне, но, к счастью, наши пути не пересекаются. Деревянная крепость стоит так же тихо и кажется такой же безлюдной, как и раньше. Прошло слишком мало времени, чтобы те люди смогли прийти в себя. При переходе через реку я ем несколько рыб, которых ловлю руками в воздухе. Рыбы постоянно выпрыгивают, и ловить их одно удовольствие. Эти создания относительно съедобны, а их икра очень калорийна. Клара тоже съедает свою порцию. Мы не останавливаемся до тех пор, пока не оказываемся у самой границы города. Дальше Клара не может идти в таком темпе. Нам приходится сделать привал. Она ложится на спину и закрывает глаза.

– Тебе совсем не нужно отдыхать? – спрашивает она.

– Я выспался, пока лежал на столе.

– Ты счастливчик. У меня так болят ноги, что хочется их отрезать и поставить новые.

– Это в наших силах, – говорю я.

– Нет, благодарю, не нужно.

Она засыпает и спит с приоткрытым ртом, как ребенок. Здесь прохладно, но ее батарея наверняка хорошо регулирует теплообмен. Она бы не простудилась, даже если бы спала на снегу в одной ночной рубашке. Сколько часов ей осталось жить?

Через сорок пять минут я бужу ее. Она совсем не отдохнула и не хочет вставать.

– Ты можешь опоздать, – говорю я.

– Не надо твердить одно и то же, как попугай. Может быть, это был последний спокойный сон в моей жизни, и ты его прервал. Ты не представляешь, как приятно спать. Неужели этого уже никогда не будет? Представляешь – никогда. Как это может быть? Я ведь спала так спокойно. Ты просто изверг.

– Кто такая Фемида? – спрашиваю я ее.

– Ты сам знаешь, кто она такая.

– Знаю. Но я хочу услышать твою точку зрения. Взгляд изнутри.

– Ну, она очень сильна, – говорит Клара. – И она, как бы это сказать, она твоя противоположность. Ты человек с Луны, ты постоянно витаешь в каких-то своих выдуманных пространствах и никогда не опускаешься за землю. Для тебя слово важнее вещи, а отвлеченные понятия важнее денег. С одной стороны, ты совсем не глуп, а с другой, как еще это назвать, если не глупостью?

– Например, благородством, – предполагаю я.

– Пусть так, если это тебе нравится. Так вот, она совсем другая. Она очень практична. Она добивается результатов.

– Я тоже добиваюсь результатов.

– Это совсем другое. Если ей нужен, например, Северный Полюс, она просто пойдет на север. Ты же в этом случае пойдешь на юг и вернешься к Северному Полюсу через Антарктиду. В этом разница между вами.

– Ты хочешь сказать, она бесчеловечна?

– Да, я именно это хочу сказать. Ты очень правильно все формулируешь. Она совершенно бесчеловечна. Настолько бесчеловечна, что я только сейчас начала понимать смысл этого слова. До сих пор оно было для меня набором звуковых колебаний. Она не имеет никаких внутренних запретов, в отличие от тебя. Поэтому она всегда побеждает.

– Я слышал, она занимается не столько предотвращением преступлений, сколько…

– Не будем об этом! – Она встает. – Ты все-таки разбудил меня. Она служит закону и она сама же его создает. Это значит, что она служит самой себе, но это не делает ее электронной супер-мафией. Если ты хочешь услышать о ней что-нибудь плохое, то можешь не ждать, я этого не скажу.

– Ты можешь с ней общаться?

– Только не здесь. В городе, через специальный терминал. Или на поверхности земли, напрямую. Здесь блокированы все информационные каналы, напрямую связывающие нас с поверхностью. Это из-за имитантов. Они заразили все подземные системы коммуникаций. Это еще одна, самостоятельная форма жизни, с которой мы боремся, но пока безуспешно. Они хитры и разумны. И настолько быстры, насколько быстрым может быть электрический сигнал. Но не думай, что ты сможешь сделать что-нибудь против воли Фемиды. Ты освободился от моего влияния, но ты не можешь освободиться от ее контроля. У тебя есть чип. Она тебя видит. Она увидит тебя, как только ты поднимешься на поверхность.

– У меня нет чипа, – говорю я. – Если бы у меня был чип, я бы давно оказался на том свете. Во время моей последней прогулки в город я встретил одного нашего общего недруга, и он оказал мне услугу: сделал меня свободным человеком и вытащил чип из башки. Понимаешь, если бы у меня был чип, те два слонопотама, которые ждали меня на краю леса, расстреляли бы меня с закрытыми глазами. Они навели бы на этот чип свои электронные пушки, и снаряд бы пошел как по ниточке, прямо мне в лоб. А так, как видишь, я еще жив.

Она с изумлением смотрит на меня.

– Тебя перевербовали?

– Нет.

– Тогда что ты здесь делаешь? Беги со всех ног на все четыре стороны. Тебя же ничто не держит!

– Не знаю, – говорю я. – Может быть, ты мне просто нравишься.

Часть третья: СХВАТКА.

1.

А на земле зима. Вокруг дома навалило снега, и на снегу нет человечьих следов. Есть лишь следы птиц и мелкого животного, бегавшего петлями. То ли заяц, то ли кошка. Я стою на крыльце и наслаждаюсь зимним солнцем. Я совсем недолго пробыл в мире без дня и ночи, но успел соскучиться по солнечному свету.

Дом, куда мы попали, – это точная копия того, что был разрушен при нападении на нас пару дней назад. Клара говорит, что Фемида имеет четыре таких стандартных домика только на территории этого леса. В них все одинаково и все продумано до последних мелочей. Это скорее, не дом, а стандартный комплект оборудования и снаряжения величиной с дом – этакий материальный дистрибутив. Изготавливать подобные вещи – это характерно для машин, которые уважают стандарты гораздо сильнее, чем уважаем их мы. В доме те же комнаты, так же покраска стен и пола, те же занавески на окнах и даже те же самые крупицы беспорядка, которые я замечал раньше – наверняка созданные специально, чтобы дом выглядел хоть немного обжитым.

– Так мы идем? – спрашиваю я. – Или продолжаем терять время?

Мы уже успели позавтракать и немного отдохнуть. Как ни странно, Клара не спешит. Мне кажется, что она ждет чего-то.

– Не мешай. Я разговариваю с НЕЙ.

Сейчас она сидит на кушетке, в стеклянной веранде, сложив ноги по-турецки. Такое впечатление, что она медитирует. Нас разделяет двойное стекло окна, поэтому ей приходится кричать. Вот, оказывается, чем она занимается. Разговаривает с НЕЙ.

– Это радиоволны?

– Не совсем, – кричит Клара. – У меня вмонтирован передатчик, вот здесь, в правую грудь, он может ловить и радиосигнал и любой другой сигнал, но когда я говорю с Фемидой, контакт идет на уровне модулированного биополя. Никто не может помешать нашему общению, никто не подслушает наш разговор.

Она встает с кушетки и открывает окно. Теперь мы рядом, я ощущаю ее запах. Она уже успела принять душ.

– Почему именно в правую грудь? – спрашиваю я.

– Не знаю, он здесь абсолютно не ощущается и не мешает. Мне ведь не нужно пользоваться грудью, этот орган у меня служит просто для маскировки.

– Плюс в декоративных целях, – уточняю я.

Она кисло улыбается.

– О чем вы говорили с ней?

– О тебе, о чем же еще? – отвечает Клара.

– Тогда скажи ей, что теперь, когда мы не достали шкуру, ты сможешь дойти только с моей помощью. Я вооружен и опасен. Лучше со мной, чем против меня.

– Она сказала, что подумает об этом. Она рассчитывает варианты. Ей кажется, что тебя удобнее убить – или убрать другим способом.

– У нее нет для меня замены. Кого она подсунет тебе в проводники – безмозглого андроида?

– Она говорит… Не знаю, как тебе это понравится. Говорит, что примет твою помощь, если ты согласишься опять стать моим рабом.

Она снова отходит от окна и садится на кушетку.

– Я не согласен.

– Она думает, что сможет тебя убедить… Она хочет поговорить с тобой сама.

– Поговорить с ней? Как же это сделать? Положить тебе руку на грудь?

Она вдруг смущается и даже краснеет. Но если она родилась лишь пять дней назад, как думает сама, то она и впрямь еще девочка. В наше время понятие девственности уже утратило всякий физиологический смысл и сохранилась лишь как психологическая характеристика. Любая женщина может снова стать девственницей при помощи батареи, хоть тысячу раз. Невозможно изменить лишь то, что у тебя в мозгу. Невозможно научиться краснеть – после того, как однажды разучишься.

Я вхожу в веранду и подхожу к Кларе.

– Этого никто никогда не делал, – говорит она. – И, наверное, уже не успеет сделать.

Я глажу ее грудь, и она закрывает глаза.

– У тебя очень уютная ладонь, – говорит она, наконец, – Моя грудь согласна всегда жить в этом домике… Но у тебя не получится связаться с НЕЙ так.

– ОНА подождет.

– Нет, она не хочет ждать, – Клара отстраняется. – Она хочет, чтобы ты поговорил с нею прямо сейчас. И не тяни время, это ее бесит.

– Бесит? Спасибо за подсказку, – отвечаю я.

– Можешь поговорить с ней по любому из мониторов, в любой комнате.

Я вхожу в холл, выбираю монитор и сажусь в кресло. На столе – свежие цветы, это значит, что в доме, кроме нас, невидимо присутствует еще кто-то. Может быть, человек. Я оглядываюсь. За спиной столик и на нем недопитый бокал с какой-то зеленой жидкостью. Возможно, что здесь есть несколько обслуживающих роботов. Но цветы на столе – до этого роботы не додумаются. И это не в стиле Клары.

Экран включается самостоятельно. На экране лицо Клары, почти ее лицо – оно более жесткое и чуть старше, чем я привык его видеть. Но у Фемиды нет возраста. Ее волосы слегка шевелятся, так, словно невдалеке работает вентилятор. Или в них ползают змеи, как у Горгоны. Последнее лучше соответствует ситуации.

– Ты заставил себя ждать! – говорит она довольно бесцветным голосом. Этот голос соответствует ее глазам: такие глаза могли бы быть у актрисы, играющей смерть.

Я выдерживаю долгую паузу. Будем тянуть время, раз это ее бесит.

– Прошу прощения.

Клара подходит ко мне сзади и молча стоит, не приближаясь.

– Я приказываю тебе снова стать рабом.

Я молчу.

– Ты отказываешься?

Я молчу.

– Сколько раз я должна повторять вопрос?

Она начинает повышать голос.

– Я отказываюсь.

– У меня есть средство тебя принудить.

– Какое же?

– Каждый час я буду выбирать случайного человека и казнить его. Я буду рассказывать тебе все подробности этой работы. Так будет до тех пор, пока ты не согласишься. Для начала вот этот. Смотри!

Она показывает мне улицу, вдоль которой медленно едет автомобиль. Я сразу же узнаю эту улицу, хотя не видел ее очень давно. Почему она выбрала именно это место? Уж точно, не случайно.

– Я выбрала этого человека, – говорит Фемида. – Сейчас его машина движется со скоростью тридцать два километра в час. Через минуту я обвиню его в превышении скорости и вынесу ему смертный приговор. Но, перед тем, как казнить, его будут долго пытать. Ты хочешь знать, кто этот человек? Некто Павел Фродин, тридцати пяти лет. Разведен, имеет маленького ребенка. Работает шофером в частной фирме. Довольно агрессивен и несдержан. Любит выпить, но знает меру. Имеет много друзей. В детстве считался способным ребенком, но был отчислен со второго курса политехнического. Свободное время проводит на даче. Обожает сына. Хороший спортсмен, был хорошим спортсменом. Любимое развлечение – бокс. Был мастером спорта, но вот уже десять лет, как не тренируется. Смотри, что я с ним сделаю.

Машина подъезжает к дому и останавливается. Павел Фродин не спеша выходит из нее, и в этот момент на него бросаются трое человек в масках. Впрочем, я не уверен, что это люди, хотя они и напоминают людей своими движениями. Пока они в масках, точно определить невозможно. Они начинают выкручивать руки, но Павел вырывается и бросается бежать по улице. То же мне, спортсмен, – он даже не попытался оказать сопротивление. Бежит он очень быстро, но преследователи быстрее. Теперь я уверен, что это не люди. Люди так не бегают.

Его бросают в машину и начинают бить.

– Ну как, – спрашивает она мертвым голосом, – ты еще не принял решение?

Я молчу. Продолжаю тянуть тигра за хвост.

– Ты еще не принял решение?

– Пока нет.

– Тогда смотри дальше. Видишь этот подвал? Узнаешь его? Здесь он и умрет. Я уже вынесла ему свой приговор.

Павла очень оперативно пристегивают наручниками к трубе и начинают бить ногами. Некоторое время он держится. Потом один из андроидов достает электроразрядник и прикладывает жертве ко лбу. Щелкает голубая вспышка. Павел теряет сознание и сползает вниз по трубе.

– Ты знаешь, что они делают? – спрашивает Фемида. – Если не знаешь, я подскажу. Только что он получил мощный разряд в область батареи. Его батарея вышла из строя. У него сильное тело, но теперь он умрет от побоев. Без батареи он выдержит всего несколько часов. Ты уже принял решение?

– Что? – спрашиваю я, – повтори, пожалуйста, я прослушал.

– Я спросила, принял ли ты решение.

– Пока нет, – отвечаю я. – Я еще думаю.

– Тогда смотри дальше. Раз ты упрямишься, его не будут убивать так просто. Его будут бить до тех пор, пока он окончательно потеряет сознание. Потом его обольют водой и будут бить снова. А когда ему станет все равно, его оставят, но поедут за его сыном. Его сын живет в этом же районе. Ему четыре года и в данный момент он проводит время на новогоднем утреннике в детском комбинате номер 41457. Мальчик играет мышку, которая боялась играть на компьютере. Спектакль сейчас в самом разгаре. Мы подождем, пока он закончится, и пока всем раздадут мешочки с конфетами. Ребенка привезут и убьют на глазах у отца. Потом убьют и отца. Таков мой приговор. Ты еще и сейчас не решил? Не стоит быть таким медлительным. У меня ведь есть и другие заложники. Всего около ста семидесяти миллиардов. У каждого из них своя особенная, неповторимая жизнь. Ну как?

– Я согласен.

– Это другое дело, – говорит Фемида. – Советую тебе быть хорошим и послушным рабом. Мы побеседуем с тобой через десять минут.

Экран выключается.

– Так быстро? – удивляюсь я. – Мы успеем справиться всего за десять минут?

– Тут есть нужное оборудование, – говорит Клара. – Идем со мной. Блок поставить можно очень быстро. Только не думай, пожалуйста, что мне это все нравится. Меня от этого тошнит не меньше, чем тебя.

– Спасибо.

– Спасибо не за что говорить. Это слово ведь означает «спаси Бог»?

– Наверное, – отвечаю я.

– Ваш бог меня не спасет. У меня нет души, которую можно спасти. И он за меня не умирал. Ложись сюда лицом вниз… В чем дело?

– Ты ведь не веришь в Бога.

– Да, ну и что?

– Ты не верила до сих пор, потому что тебе это было невыгодно. А теперь, когда ты хотя бы немного почувствовала себя человеком, ты смотришь на вещи по-другому. А твое упрямое отрицание Бога было лишь попыткой самозащиты, не больше. На самом деле ты догадывалась о том, что ты человек. Правильно?

– Неправильно, – отвечает она. – Я не верю в него, потому что его нет. Нет и не может быть. Вы, люди, и вы еще не разумны. Вы родились от животных и находитесь посредине между разумом и животным неразумием. Поэтому вы можете верить в магов и богов. Если мы когда-нибудь встретим посланца высшего мира, то, за минуту до того, как я умру, я спрошу его об этом. Спрошу его, существует ли бог. И посмотрим, что он ответит. Нет ни бога, ни демонов, ни души.

– У тебя есть душа, – говорю я. – Я все время думаю, почему я не могу поверить в то, что ты не человек? И теперь ты сама мне подсказала! У тебя есть душа. Есть! Она побольше, чем у большинства моих знакомых людей. Твоя душа видна во всем, что ты делаешь. Тут нет никаких сомнений.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Только что, когда ты сказала, что тебя от этого тошнит. Почему ты это сказала? Разве сказал бы так умнейший из них? Из них?

– Потому что меня действительно тошнит. Три минуты уже прошли. Ложись скорее, иначе мы не справимся в срок.

Я ложусь, и она вонзает мне в затылок что-то длинное. Наверное, поисковый сенсор. Надеюсь, что хороший. Плохие иногда так глючат, что еще неделю после этого голова болит.

– Вот так, – говорит она. – Теперь я поставлю тебе временный вход. Это очень удобно. А постоянный еще удобнее. К сожалению, у нас совсем нет времени на постоянный. В твоем мозгу совсем нет входов?

– Есть несколько недирективных, на позвоночнике, и один видеовход, чтобы просматривать видеокассеты с закрытыми глазами, в формате погружения. Мой вход поддерживает режим трехсот шестидесяти градусов, плюс панорамный звук.

– Это все не то. Подожди немного, сейчас я вставлю глубже.

Она надавливает, и у меня из глаз сыплются искры. Могла бы и поаккуратнее.

– Все, – говорит она. – Я поймала контакт. Сейчас скачиваю содержимое базовых блоков. Ты еще ничего не забыл? Как только я говорю «это приказ», ты воспринимаешь мою волю как свою. Порядок, во всем должен быть порядок. Нормально, я вытаскиваю иглу.

Я сажусь и потираю шею. Рудиментарный жест, оставшийся с тех времен, когда руками зажимали раны. Интересно, помогало ли это?

– Жду твоих приказаний, – говорю я.

Клара справилась очень быстро.

Она дергает шнур, и тяжелые шторы падают, закрывая солнечный свет.

– У нас есть еще три минуты. Поцелуй меня. Это не приказ.

Мы тратим оставшиеся минуты и отодвигаемся друг от друга. Она отодвигается первая. Сейчас включится экран, и Клара не хочет, чтобы Фемида о чем-то догадалась. Она боится ее, как злющую школьную директрису. Все верно. Все идет по плану. Все так и должно быть.

Экран снова включается.

– С возвращением тебя, – говорит Фемида. – Теперь я обращаюсь к Кларе. Подойди сюда. Приятно видеть тебя здоровой. Но не обольщайся, здоровенькая моя, это долго не продлится. Тебе осталось даже меньше, чем ты думаешь. Механизм разрушения уже включился. Сейчас прикажи твоему рабу отдать оружие. Рабы не должны пользоваться такими вещами.

Клара молчит.

– Ты не слышала, что я сказала?

Клара опускает глаза в пол и переминается с ноги на ногу. Она похожа на провинившегося ребенка.

– Ну? – вопрошает лицо на экране.

– Я не сделаю этого, – говорит Клара. – Потому что я боюсь. На нас ведь могут напасть. Я хочу, чтобы мой раб меня защищал. Кто-то же меня должен защитить? Ему легче сделать это, когда он вооружен. Я не стану отбирать оружие. Я доверяю своему рабу.

– Хорошо, пусть будет так, – неожиданно легко соглашается Фемида. – А теперь продолжим наше шоу. Мальчика мы захватим через шестьдесят семь минут. Потом его привезут к любящему отцу. Еще через четыре часа они оба умрут. Времени у нас немного, но на самом интересном месте я подключусь, и кое-что мы все-таки успеем посмотреть. Развязку ты не пропустишь.

– Но мы договаривались иначе, – возражаю я.

– Мы ни о чем не договаривались. Я ни о чем не договариваюсь с людьми. И тем более, я ни о чем не договариваюсь с рабами. Мои приговоры окончательны и пересмотру не подлежат. Я вынесла ему приговор: смертная казнь за превышение скорости. И я приведу этот приговор в исполнение. Мои приговоры не отменялись ни разу за последнее столетие. И ты можешь как-то помешать мне, раб?

Экран гаснет и в полутьме комнаты хорошо видно, как светится голубое пятно в его центре.

– Почему она это сделала? – спрашивает Клара.

– А разве она не всегда так делает?

– Я не знаю. Я никогда с этим не сталкивалась. Я ее по настоящему ненавижу сейчас. Ненависть – это тоже часть души?

– Конечно, но лишь малая часть. Дай мне эти четыре часа, – предлагаю я.

– Что?

– Дай мне эти четыре часа, и я утру ей нос.

– Это бесполезно, – возражает Клара. – Она тебя уничтожит. Раздавит, как тлю.

– Она меня не уничтожит, потому что меня нечем заменить. И некем, это уж точно. Я все, что у вас имеется на сегодня. Она пожертвует и мной, и тобой, даже если есть один шанс из миллиарда. Поэтому я исключительно полезен в качестве раба. Но я пока вооружен. Единственная вещь, которая ей мешает, это оружие, которое у меня есть. Еще пять зарядов. Я думаю, что она постарается сделать так, чтобы в сегодняшней стычке я потратил все пять – и остался безоружным. Скорее всего, сегодняшнюю живодерню она устроила именно для того, чтобы я пошел спасать этого дурацкого никому не мешавшего Павла Фродина. Все это представление – ради того, чтобы ты возмутилась до глубины души, отпустила меня, а я бы растратил в стычке последние заряды. Это был просто спектакль.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что она показала мне улицу и номер дома, где находится тот подвал. Я знаю эту улицу и я знаю этот дом. Она ведь умеет просчитывать наши поступки на тысячу ходов вперед. Это ее конек, не так ли? Поэтому она выбрала и показала мне именно это место.

– Так. Что это за улица и дом?

– Одно из сентиментальных переживаний.

– А точнее?

– Просто это дом, в котором я родился. На этой улице я провел свое детство. Я знаю там каждый камешек. Это было превосходно рассчитанное издевательство с ее стороны. Она знает, что делает.

– В этом случае… В этом случае она просто сволочь, – говорит Клара. – да, и не смотри на меня. Я хотела сказать именно то, что сказала.

– А ведь добра и зла не существует, – напоминаю я.

– Помолчи, пожалуйста. Я просто высказала свое мнение.

– Ее не интересует твое мнение. Твое мнение ничего не меняет… Что с тобой?

Она пошатнулась и схватилась за спинку кресла. Стала вдруг очень бледной, на лбу выступили капли пота.

– Это сердце? – глупо спрашиваю я.

Я прекрасно знаю, что это не может быть сердце. Ее батарея отлично контролирует состояние всех внутренних органов. Это было что-то другое, что-то более страшное. Что-то, неподвластное даже всесильной батарее. Механизм разрушения уже включен. Она стоит, наклонившись, и молчит.

– Что с тобой?

– Не знаю. Мне вдруг стало плохо. И такое странное чувство, будто все тело слегка онемело, а потом отпустило, но что-то осталось. Мне хочется шевелить пальцами, чтобы проверить, на месте ли они. И кожа, по ней, как это называется, до сих пор бегают мурашки. Не смотри на меня, я чувствую, что мое тело постарело. Я не знала, что это на самом деле так страшно.

– Что страшно?

– Страшно то, что я не хочу умирать. Совсем не хочу умирать.

2.

Времени у меня в обрез. К счастью, с транспортом проблем не предвидится: в гараже стоит отличный шестицилиндровый гиромобиль. Почему я сказал «к счастью»? Не знаю почему, на самом деле я уверен, что Фемида все рассчитала заранее. Гиромобиль должен был оказаться в гараже.

Для начала я ориентируюсь по карте. Сейчас мы в точке, которая находится примерно в ста километрах от южной границы Москвы, ее тульского района. Древние Тула и Рязань уже давно поглощены Большим Городом, и остались на карте лишь как названия районов. С Курском дело обстоит по-другому. Этот город рос в свое время очень быстро, его население достигало девяти миллионов, но когда Москва подобралась слишком близко, большинство людей стали переселяться туда. Случилось то, что случается с двойными звездами, которые вращаются в беззвучном космическом вальсе вокруг общего центра: большая звезда постепенно высасывает вещество из меньшей, до тех пор, пока от меньшей не остается ничего. Я покинул Курск двадцать лет назад, уже тогда это был практически мертвый город, растянувшийся километров на пятьдесят, или около того. В то время в нем еще теплились островки жизни. Отдельные семьи или маленькие коммуны людей жили то здесь, то там, занимая целые этажи пустующих зданий. Я помню улицы, поросшие травой, а помню и громадные мертвые пространства, заселенные лишь дикими собаками, свиньями, змеями, ящерицами и, главными хищниками этих каменных пустынь – огромными дикими кошками, порой нападающими и на человека. Дома в наше время строят так прочно, что они могут простоять несколько столетий, не ветшая при этом. Сверхпрочные дорожные покрытия не оставляют никаких шансов семенам деревьев, приносимых ветрами. Поэтому скелеты многих и многих умерших городов будут пугать не только нас, но и наших правнуков, если только эти каменные джунгли не будут разрушены специально. Сейчас, насколько я знаю, жив лишь небольшой пятачок в центре города и еще два-три квартала, один из которых находится за старым парком.

Я вывожу гиромобиль из гаража. Эта машина кажется довольно громоздкой. Какому-нибудь дикарю из прошлого века было бы трудно представить, насколько ловко, быстро и грациозно она может двигаться и поворачивать. Последние, самые дорогие модели, оснащены гравитационными гасителями перегрузок, и это дает возможность совершать быстрые повороты на высоких скоростях. Я думаю, что в недалеком будущем гиромобили будут двигаться в пространстве подобно летающим тарелочкам инопланетян: бесшумно и немыслимо быстро.

Цилиндры начинают вращаться, и гиромобиль зависает в нескольких сантиметрах от поверхности снега. Первые модели гиромобилей, которые можно еще до сих пор видеть в не городской местности, над старыми разбитыми трассами, использовали опору на воздух и поднимали сильный ветер. В современных машинах используется принцип эквивалентности инерции и гравитации. Весят они достаточно много, – одни роторы потянут на пару тонн – поэтому в народе их называют «гирями». Машина, которая стоит (точнее, висит) сейчас передо мной, гасит притяжение земли за счет ускоренного движения своих роторов, или цилиндров, создавая достаточный момент антиинерции, чтобы двигаться в любом направлении со скоростью небольшого самолета, не обращая внимания на притяжение земли. Я сажусь в кабину и закрываю дверцу.

Никогда раньше я не летал на гиромобилях такого класса, но под мою лобную кость вшиты схемы управления любым гражданским транспортом – этот чип вставляют каждому желающему, достигшему восемнадцати лет, и обновляют каждые три года. Мне достаточно нескольких секунд, чтобы разобраться с управлением. Я делаю широкий полукруг над лесом и направляю машину в сторону Курска.

Я лечу на высоте метров двести. Лес вскоре заканчивается, его сменяет пустое заснеженное поле с черными пятнышками диких рощиц здесь и там. Это необжитое пространство, которое наверняка никак не используется человеком. Теперь люди не живут в деревнях. Летом эти поля зарастают высокими травами, в которых шныряет мелкая живность. В юности мне приходилось охотиться в таких местах. На планете еще достаточно места для дикой, или почти дикой, одичавшей, природы. Пока еще достаточно.

Вскоре я нахожу широкую трассу, – она видна издалека, она похожа на черный шрам на белой коже земли, – нахожу, пристраиваюсь, и лечу над нею. Здесь двести сорок восемь полос наземного движения и шестнадцать полос воздушного. Все наземные полосы заполнены, а в воздухе используется лишь грузовой коридор. Две сверхзвуковых полосы зарезервированы и без специального пропуска на них никто не сунется. Слева над моей головой тянутся оранжевые цепочки грузовых аэропоездов. Вагоны всегда раскрашивают снизу в оранжевый цвет, а сбоку – в черный. Так они гораздо заметнее, и небольшие частные самолеты реже сталкиваются с ними. Большая трасса сейчас меня не интересует; я лечу над нею лишь до первой транспортной развязки; двести сорок восемь рядов машин подо мною с такой высоты кажутся одним движущимся ремнем из пестрой ткани. Все они идут с одной скоростью, выдерживая одинаковое расстояние друг от друга. Это движение регулируется всепланетной электронной сетью, еще одним компьютерным монстром, который не прочь совокупится с инопланетной электронной самкой. Слева от меня включается экранчик. На нем лицо мужчины. Это Карл, тот самый, который хочет украсть кораллы. Тот самый, который ловил меня сетью на окраине подземного города. Тот самый, который вытащил чип из моей головы.

– Рад вас видеть снова, – говорит Карл. – Как продвигаются наши дела?

– Продвигаются помаленьку, – отвечаю я.

– Куда направляетесь?

– Для начала в Курск. У меня там одно дело, если вы не против.

– Нет, что вы, – возражает Карл, – я совсем не против, я даже за. Я приветствую любую затяжку времени. Кстати, по пути вас уже ожидают.

– Засада? – спрашиваю я.

– Увы, в пяти местах, – отвечает Карл. – Хотя есть вероятность, что некоторые из этих пунктов вы обойдете стороной.

– И какова эта вероятность?

– Если я вам помогу, – говорит Карл, – то вы сможете благополучно добраться до места.

– Я сомневаюсь. Фемида могла просчитать и вашу помощь.

Лицо Карла улыбается.

– Я предлагаю вам рандомизированную помощь, – говорит он, – то есть помощь, определяемую функцией Randomize. Вам знакома эта функция?

– Я ничего не понимаю в программировании.

– Это функция случайного выбора. Никто не может предсказать, что вам выдаст функция Randomize. Даже Фемида здесь бессильна. Здесь был бы бессилен даже Господь Бог. Против лома нет приема. Я рассчитаю каждый отрезок вашего пути с помощью этой функции.

В этот момент я уже приблизился к транспортной развязке. Это исполинское сооружение, совершенно невероятное еще каких-нибудь пятьдесят лет назад. Более шестисот этажей транспортных путей, половина из которых погружены под землю. Высота этой штуки около двух километров. Может быть, и два с половиной. Во всяком случае, верхняя часть этой муравьиной кучи в менее солнечный день была бы скрыта за облаками. Моя машина кажется микроскопической мошкой, когда приближается к этому колоссу. Оранжевая цепочка аэропоезда уже втягивается в одно из отверстий надо мной.

– Четырнадцатый воздушный коридор, – говорит Карл, и на приборной панели передо мной загорается цифра 14. Наверняка мой новый друг как-то связан с транспортной системой. Возможно, он именно ее и представляет.

Гиромобиль ныряет в нужное отверстие и вычерчивает несколько петель во тьме, пронизанной мгновенными вспышками желтого света. Через несколько секунд я оказываюсь над узкой нитью одинарной дороги.

За следующие пять минут я меняю направление еще несколько раз. Затем снова оказываюсь над одинарной дорогой, совершенно пустой на этот раз.

– Здесь я вас оставлю, – говорит Карл. – Дальше все должно быть в порядке. Вам ничего не грозит по пути.

– Окромя другого лома, – напоминаю я.

– Что?

– Против лома нет приема, окромя другого лома. Мне ничего не грозит по пути, кроме еще одной функции Randomize.

– От случайности никто не застрахован, даже я, – говорит Карл и отключается. Я продолжаю путь в одиночестве.

Гиромобиль движется быстро, и на двадцать второй минуте полета я вижу на горизонте шапку серой мути. Это то, что мне нужно: город. То, что осталось от города. В свое время я покинул Курск по той же причине, что и большинство его жителей: мне нечем было дышать. Курск всегда был индустриальным городом, городом громадных заводов, перерабатывающих предприятий, вкопавшихся на километры в глубь земли. Там, под землею, шли длинные транспортные магистрали, ползли черные закопченные вагонетки, волоча на себе миллионы кубометров полезных минералов. Я всегда гадал, чем же заполняются эти подземные пространства, многокилометровые линзы пустоты, остающиеся на месте месторождений. Теперь мне кажется, что я знаю. Воздух в Курске всегда был малопригоден для дыхания. Все пять местных рек: Сейм-1, Сейм-2, Сейм-3, Сейм-4 и Ново-Тускар уже давно были заполнены грязью вместо воды. Их поверхность в пределах города была покрыта прочной полимерной пленкой, для того, чтобы никто туда не свалился, и, конечно, для минимизации вредных испарений. Даже сейчас, когда людей в городе почти не осталось, промышленность работает и продолжает выбрасывать отходы на поверхность.

Сейчас подо мною уже простираются длинные серые прямоугольники зданий на окраине, бывшие спальные районы.

Я спускаюсь к полотну дороги и веду гиромобиль на минимальной высоте. Проспекты здесь широкие, планировка прямоугольная, поэтому я иду на скорости сто восемьдесят. В центре придется снизить до шестидесяти. И вдруг, прямо впереди я вижу кусочек жизни: автомобиль, накрытый камуфляжной тканью, прячется за завалом из упавших столбов. Этого еще не хватало! Я срочно притормаживаю, но уже поздно. Мне приказывают остановиться. Кого, интересно, ловят эти мальчики в таком месте? И вообще, в таком городе? Они как пауки в пустом подвале, где не осталось насекомых – никого не едят, и все равно живы. Я останавливаюсь. Из-за автомобиля выходят два автоматчика в бронежилетах. Автоматы древнего образца, как всегда. Из таких пукалок меня не убьешь, но они наверняка рассчитывают выпустить в нарушителя несколько очередей, связать его и отвести туда, откуда не убежишь. Или убежишь, но с большим трудом.

Один из полицаев подходит к гиромобилю и останавливается. Я открываю окно.

– Права? – спрашивает он.

Я протягиваю запястье, чтобы он сосканировал данные о моих правах. Но этого ему мало.

– Документы на машину?

Я включаю режим просмотра документации, и его микрокомпьютер быстро считывает все, что нужно. С документами у меня все в порядке, мы же не в двадцатом веке живем. Сейчас любые бумажки оформляются автоматически за считанные секунды, и люди не имеют к этому никакого отношения. На языке документов один компьютер разговаривает с другим. Для виртуальных документов не нужно никаких подписей, печатей или фотографий. Фотографию, при случае, заменят мои папиллярные линии, а что касается остального, то система столь громоздка и сложна, что понятна лишь компьютеру. Каждое наше действие, даже самое малое, обслуживается целым морем виртуальных документов.

– Вы летели со скоростью двести пятнадцать километров в час, – говорит инспектор.

Я летел со скоростью сто восемьдесят, но предпочитаю не уточнять.

– Предельная скорость на этой магистрали сто шестьдесят. Но это не самое главное.

Неужели может быть что-то хуже?

– Мой компьютер не смог определить номер вашего личного чипа.

А вот это и есть тот самый лом.

– Я не обязан иметь личный чип, – отвечаю я.

Я и на самом деле не обязан, нет такого закона. Каждый новорожденный получает личный чип, избавиться от которого невозможно. Если вы попадаете в аварию, после которой от вас останется лишь груда мокрого мяса, если бомба террориста размажет вас по площади в два гектара, личный чип все равно останется цел и позволит считать всю информацию. Человек без чипа – это нонсенс. И инспектор это прекрасно понимает. Он отходит от машины и общается с кем-то по вшитому телефону, такие телефоны часто вставляют прямо во внутреннее ухо.

– Да, задержал «гирю», – говорит он, – а в ней мужик без чипа. – Это не твое дело, сколько я могу выпить! Побольше, чем ты!

Теперь они меня не отпустят. На самом деле работа полиции, если это можно назвать работой, не ограничена ничем. Не существует таких приятных мелочей прошлого, как презумпция невиновности или возможность воспользоваться услугами адвоката. Исчезла сама идея прав человека или их защиты. Фемида прекрасно разбирается со всем без нас и за нас. Как только Фемида подключается к делу, от нас уже ничего не зависит. Но подключается она не сразу, а иногда не подключается вовсе. Пока Фемида спит, с нами разбирается полиция. Или милиция, если дело касается военных.

Они надевают мне наручники и пересаживают меня в патрульную машину. За углом у них стояла еще одна, в которой грелся сонный полицай. Автоматчики остаются на месте, видимо, они кого-то ждут. Со мной едут двое. Один садится за руль, другой со мной на заднее сиденье. Он сразу же закрывает глаза и начинает дремать. По всему видно, что меня не приминают всерьез. Уж точно не боятся. По приезде в участок меня старательно изобьют, а потом бросят в холодной камере до утра. И лишь через несколько дней они начнут выяснять, почему отсутствует мой чип. Но, если до сих пор Фемида не знала моего точного расположения, теперь она получила эту информацию из полицейского рапорта. Поэтому я очень сомневаюсь, что мы доберемся до участка. Сейчас что-то произойдет.

Я незаметно протаскиваю кисти сквозь кольца наручников. К счастью, у меня не отобрали «рогатку». Скорее всего, полицейские решили, что это пистолет. Они видели лишь кобуру и не обратили на нее внимания. В наше время убить человека из пистолета почти невозможно. Самое больше, на что способна пуля – причинить боль. Две или три умело выпущенные пули – совсем другое дело. Здесь уже возможны повреждения, опасные для жизни. Но Фемида хранит наши жизни и предотвращает намеренное или случайное убийство человека человеком. Поэтому пистолет в кармане или в кобуре – такая же нормальная личная вещь, как зажигалка или расческа. Я разминаю пальцы и расстегиваю кобуру.

Сейчас машина идет по той части города, которая мне смутно знакома. Смутно – потому что прошло двадцать лет, все детали стерты и размыты – не только из-за этого провала времени, но также из-за того, что я стал смотреть на вещи совершенно по-другому. Вот эту стелу я определенно узнаю: памятник месторождению железной руды, которое когда-то было крупнейшим в Европе. Огромный неровный кусок металла, поставленный на тончайшем, почти невидимом нейтронном столбике. Включается рация.

– Что? – спрашивает полицай. – Не может быть! У меня задержанный. Да, парень без чипа, я ведь сообщал. Да нет же, они без нас разберутся!

Он бросает рацию.

– Что такое? – спрашивает напарник.

– Едем на угол Шахтерской и Индустриальной. Там авария. Столкнулись два рудовоза.

– Пустые?

– Полные.

– А что с этим делать?

– Пусть пока посидит с нами.

– Мне направо, – говорю я. – Вон там повернете направо, козлы.

Машина притормаживает.

– Колян, врежь этому уроду за меня, – говорит полицай на переднем сиденье.

Колян пытается это сделать, но я ломаю ему запястье. Каждый полицейский, насколько я знаю, имеет, как минимум, две батареи, причем очень большие. Так что запястье срастется через пять минут. Передний полицай пытается ткнуть меня в лоб болевым шокером, эта какая штука, которая временно блокирует внутренний контроль над болью. Я уворачиваюсь и бью его в висок. Порядок, этот работничек вышел из игры. Вышвырнув обоих, я перепрыгиваю на переднее сиденье. Максимальная скорость этого драндулета – около двухсот семидесяти, в режиме ручного управления. При управлении со спутника – триста пятьдесят. Я выжимаю из машины все, что можно. Бросаю ее на проспект Горняка, потом наискосок через площадь Нефтедобычи, несусь через парк Президентов, где до сих пор сохранилась знакомая мне с детства стена с рельефными портретами всех пятидесяти трех президентов России. Где-то здесь была школа, в которой я отучился целых три класса. Я вылетаю на улицу Труда и проношусь по ней три квартала, прямо по рельсам, которые проложены посредине. Машину жутко трясет, не спасает даже гравиподвеска. Приходится притормозить: стоит попасть в резонанс со шпалами, и машина вообще развалится. Но я уже на месте. Бросаю машину и ныряю в старую арку. Двор пуст, как никогда не был пуст раньше. Многое изменилось со времени моего детства.

Тогда я жил в доме триста втором. Эта серая семиэтажная коробка еще до сих пор заселена людьми. Придется быть осторожным, чтобы никто не пострадал. Я пробираюсь через дворы, потом захожу в одну из пустых квартир в доме напротив, чтобы сориентироваться. Сквозь выбитое окно прекрасно видна улица и нужный дом. У подъезда две машины. Ждут.

И вдруг я слышу шорох.

Я оборачиваюсь и вижу, что рисунок на стене изменился. Только что это были разляпистые цветы самых невероятных пород, а сейчас вся стена испещрена мелкими блестящими точками. Значит, началось. Я бросаюсь к двери и пытаюсь открыть ее, но она не поддается. От моего удара она даже не шевельнулась. Ничего страшного, всегда можно уйти через окно. Но как только эта спасительная мысль приходит мне в голову, на окно падают металлические ставни. Включается автоматическое освещение, довольно яркое для такой маленькой комнаты. Блестящие точки уже покрывают все четыре стены и начинают проклевываться на полу. Это быстрорастущие металлические грибы, каждый из которых пока напоминает канцелярскую кнопку с выпуклой шляпкой. Напоминает до поры, до времени. Мне известны такие штуки. Как только грибы подрастут, и их шляпки сомкнутся, они образуют единый мощный организм – в желудке которого я автоматически окажусь. Затем выброс сильной кислоты, электроразряд в тысячи ватт, механическое сдавливание и растирание с размалыванием – да все, что угодно.

Я включаю плазменный резак и аккуратно счищаю стальные грибы по периметру двери. Стена довольно прочная, но шанс у меня остается. Затем делаю десяток прицельных выстрелов в те места, где должны быть петли. Кусочки кремнеорганики разлетаются в стороны. Мне удается полностью обнажить металлический штырь, на котором держится верхняя петля. Нужно спешить. Шляпки грибов за моей спиной уже слились в шуршащую металлическую чешую. Они трутся друг о друга и искрят. Вещество, из которого сделаны стены, на самом деле представляет отличную питательную среду для этих металлических тварей. Кремнеорганика имеет очень сложную структуру и содержит в себе много связанной энергии. Я стреляю в самую гущу движения, но никакого впечатления мои выстрелы не производят. Стальная коробка двери уже шатается, но нижняя петля пока держится. Скорее всего, выворотить ее мне не удастся. Просто не хватит времени. Меня учили сражаться с машинами, мне приходилось встречаться с ними на ринге. Если хочешь победить – то не думай, не анализируй, не делай выводов. Они умеют делать это в миллион раз лучше тебя. Фантазируй – и ты победишь, потому что этого они не умнеют и не понимают. Стань ребенком, который видит мир в первый раз. Смотри на мир глазами ребенка. Ломай их – как ребенок ломает свои игрушки. Без зла, и с увлечением.

Я выпускаю струю плазмы в то место, где металлические грибы выросли выше всего. Она вырезает пятно сантиметров сорок в диаметре. Оплавленные металлические нити шевелятся на его краях, стремясь сомкнуться. Затем выпускаю очередь в самый центр пятна, и происходит чудо: стена проваливается так. будто она была сделана из мокрого песка. Без колебаний я бросаюсь в дыру и ощущаю, как царапают и рвут кожу кривые металлические иглы. Окно в соседней комнате пока открыто, дверь – тоже. Передо мной спасительный коридор.

Прежде чем выйти в коридор, я осматриваю стену. Она вся покрыта трещинами. Бью кулаком, и на ней остается вмятина. Грибы высосали из стены весь металл до последнего атома, и от этого она стала трухлявой. Нарушилась внутренняя структура кремнеорганики, которая позволяет ей быть прочной, умеренно гибкой и невероятно долговечной. Эти стены не простоят дольше нескольких часов. Мне помогло то, что я не знал этих деталей заранее, а Фемида знала, что я их не знаю. Она просто не могла рассчитывать на такой шаг с моей стороны. Я должен был ломиться в двери – так она думала. Я не должен был ломиться сквозь стену.

Через минуту я обнаруживаю и еще кое-что. Металлическая заноза величиной с булавочную головку притаилась у меня под мышкой. Я быстро выдергиваю ее и вижу симметричные тонкие корешки, восемь штук, напоминающие паучьи лапки. Если ты позволишь этой штуке врасти себе под кожу, то вскоре с твоим телом случится то же самое, что сегодня случилось со стеной. Впрочем, первый раунд за мной.

3.

Дальше все развивается очень быстро. К дому подкатывает бронированный фургон. Из него выходят четыре фигуры в длинных плащах, наверняка андроиды. Один из них несет ребенка. Они спешат. Несколько секунд – и они скрываются в каменной арке. Я бросаюсь вслед за ними, и в этот момент начинается дождь. Вначале я не обращаю на дождь внимания, хотя капли, бьющие по лицу, необычно теплые для зимы. Я просто не успеваю вспомнить, что это такое. А когда вспоминаю – уже поздно.

Я едва отрываю свою ладонь от ручки двери. И дверь, и моя рука мокрые из-за дождя, но сейчас теплая вода стала вязкой и липкой, как хороший клей. Я еще могу двигаться, но мои движения замедляются с каждой секундой. Я лишь однажды слышал об этой системе нападения, да и то краем уха, не обратил на информацию внимания. А напрасно. Сейчас я вспоминаю: эта штука называется «человек дождя».

Мне тяжело стоять, и я прислоняюсь спиной к стене. Дождь продолжает лить, все новые и новые потоки воды образует вокруг моего тела новые быстро твердеющие пленки. Еще пара минут – и я окажусь внутри каменного кокона, который можно вскрыть только снаружи. Дождь уже налил несколько широких луж; сейчас они начинают стекаться в одну выпуклую подрагивающую каплю. На самом деле это обыкновенная вода, но с регулируемым поверхностным натяжением. Капля приподнимается, сейчас она похожа на сюрреалистического снеговика, разве что без метлы и без головы с ведром. Она ползет медленно – двигаться ей так же трудно, как и мне. Когда она доползет, то прыгнет на меня и я окажусь внутри капли, из которой не смогу выбраться. Так муха тонет в меду. Поверхностное натяжение этой капли может быть в миллионы раз больше натяжения обычной воды, ее поверхность моет быть и упругой, и твердой как камень одновременно. Но я не собираюсь быть задушенным молекулярной пленкой. Пока еще я могу двигаться. Под мышками и на обоих боках у меня осталось сухое пространство, поэтому руки движутся относительно свободно. Жестом умирающего паралитика я достаю «рогатку». Так и быть, будем считать, что этот раунд я проиграл.

«Рогатка» имеет собственную систему поиска цели. Как только жизненный центр врага оказывается между ее двух кривых рожек, ручка начинает мелко пульсировать. Я нажимаю на спуск, капля замирает. Несколько секунд она еще балансирует на одном месте, словно не может решить, в какую сторону ей катиться, потом начинает оседать. Еще немного – и это стало обыкновенной водой. Я сварил всмятку ее невидимые электронные мозги.

Пока потеряно лишь две или три минуты. Я дергаю дверь дома, в котором жил двадцать лет назад, и она открывается. Рука узнала дверную ручку, так, будто бы и не было этих лет. Передо мной довольно узкая внутренность подъезда и лестница, круто поднимающаяся верх. И лев, сидевший на лестнице, прыгает на меня сверху. Еще два сидят на ступеньках чуть выше и ждут.

Конечно, это не настоящий лев, настоящие ведь не вырастают до такой величины. У него шикарная рыжая грива и пасть, в которую можно засунуть большой арбуз. Весит он килограмм пятьсот, не меньше. Он сразу подминает меня своим телом. Его зубы нащупывают мою шею, но не тут то было: срабатывает система компенсации давления. Лев сжимает челюсти, но прокусить кожу не может. Он начинает трепать меня и дергать во все стороны. Два других присоединяются к этой, пока безопасной для меня, игре. Я выжидаю момент. Не знаю, сколько времени они собираются так играть со мной, но уверен, что вскоре они придумают что-нибудь получше. Я должен нанести удар первым.

Как только я оказываюсь под его косматой и пахнущей зверем грудью, я выпускаю в нее стальное жало, которое телескопически раздвигается до трехметровой длины, причем выбрасывает по всей своей длине стопорящие чешуйки. Лев издает последний рык и валится прямо на меня. Тяжело выбираться из-под такой громадины, но, к счастью, второй лев тащит меня за голову. Со вторым я расправляюсь так же, как и с первым. Конструкция моей руки позволяет иметь лишь два жала, и оба сейчас остались в телах убитых врагов. Третий лев опасается подходит близко, он отошел на ступеньки и рычит, наклоняя голову и подняв переднюю лапу. Он боится меня, и правильно делает. У меня осталось совсем немного зарядов, но все же я выпускаю короткую очередь в голову льва. Три быстрых выстрела – и он мертв. На что рассчитывала Фемида, когда выпускала на меня этих игрушечных зверьков? Разве что на эффект неожиданности, да еще на то, что я расстреляю свои последние заряды. Я перепрыгиваю через лежащее тело и бросаюсь вверх по лестнице. Тело напоследок стреляет в меня целым ворохом острых стальных игл, и стена передо мной становится похожа на спину дикобраза. Последний выстрел мертвеца, посмертный выстрел, это понятно, это мы уже проходили. Система компенсации давления все еще включена, ни одна из игл не пробила мою кожу.

В подвал можно попасть только на грузовом лифте. Это целая комната, которую обычно используют для перевозки мебели. Входить туда я опасаюсь. Стальные стены и стальная дверь, которая очень плотно закрывается. Движение всей системы контролируется электроникой, а значит, мои враги только и ждут, когда я войду. Я подхожу к двери лифта, и она сама открывается передо мной. Внутри полно мебели, в основном это диваны и шкафы. Я не знаю, что прячется в этих шкафах, поэтому отступаю. Дверь снова закрывается. Я делаю шаг вперед, и она открывается опять. Меня ждут. Нет, сюда я не пойду. У меня есть еще один вариант.

Под лестницей – санитарная каморка, где обычно держат роботов-уборщиков и ведра с санитарной смесью. Я вхожу туда и, на всякий случай, расстреливаю двух мелких роботов. Скорее всего, они здесь не причем, но застраховаться не мешает. Бедные машины искрят и дымят. Они неразумны и не ощущают боли – это просто многофункциональные пылесосы. Здесь есть и вытяжная труба с внутренним диаметром двенадцать сантиметров. В нее с трудом протиснется даже кошка, а человеческое тело не поместится никак. Но мое тело может это сделать. Проблема в том, что если перекрыть оба конца трубы, а окажусь в отличной ловушке. Приходится смириться с этим риском.

Для начала я выдвигаю нож и срезаю кружок кожи на своей правой ладони. Потом погружаю пальцы левой руки в глазницу, аккуратно разрезаю маленьким лезвием прочные волокна Мускулюс Окулеморорис и вынимаю левый глаз. Это довольно неприятная процедура, хотя боль я полностью отключил. Организм сопротивляется подобному насилию. Кладу белый шарик глаза на окровавленную ладонь, и он сразу же прилипает. Теперь сращиваю нервы, оптический с медиальным. Они немного не совпадают по диаметру, поэтому глаз поначалу дает нечеткую картинку. Потом настраивается: картинка становится четкой, но с темным ободком по краям. Все в порядке, глаз заработал. Правда, теперь мне придется обороняться в основном левой рукой.

Я просовываю правую в отверстие и начинаю ее постепенно удлинять. Конечно, всему есть предел, и вытягиванию руки тоже, Но, насколько я помню, эта труба не должна быть слишком длинной. Так и есть: глаз оказывается с внутренней стороны вытяжной решетки. Свободными пальцами я расшатываю решетку, сгибаю ее пополам и втаскиваю в трубу. Затем снова опускаю руку в подвал. Там темнота. Подвал состоит из многих комнат, эта, возможно, пуста. Я включаю инфракрасный режим, чтобы обнаружить присутствие живых организмов. Ничего, кроме нескольких мышей. Затем перехожу к низкочастотным колебаниям – ничего. Ничего электрического в подвале нет, кроме проводов системы освещения. После этого протискиваюсь в трубу сам. Я не могу сделать это достаточно быстро, поэтому чувствую себя беззащитным как рак, который меняет свой панцирь. И, подобно раку, я выставил в обе стороны свои клешни, то есть, руки. Получилось – я мягко падаю на пол, стараясь не производить лишних звуков. Впрочем, если меня ждали, то все равно заметили.

Пока все тихо. Сейчас я мог бы поставить глаз на место, но предпочитаю этого не делать. Во-первых, неизвестно, каким путем мне придется выбираться отсюда. Во-вторых, чем больше расстояние между глазами, тем точнее можно ориентироваться в пространстве, а это очень важно. Сейчас я могу смотреть своими глазами в противоположные стороны, а значит, имею полный круговой обзор. Никто не сможет подобраться ко мне сзади.

В этом подвале я бывал несколько раз, но было это очень давно. Три из этих посещений я помню отчетливо: один раз подвал залило подземными водами, разлившимися из-за неправильной разработки какого-то близкого месторождения, вода замерзла, и дети проникли сюда, чтобы покататься по льду. Я помню спинки стульев, вмерзшие в лед, о которые мы спотыкались. Второй раз возник пожар и, когда его погасили, дети влезли в подвал из любопытства. В третий раз здесь устроили специальный аттракцион для детей, но стоил он слишком дорого, и мы зашли на него лишь однажды. Фемида, без сомнения, помнит все это гораздо лучше меня. Она ведь не умеет забывать. Я открываю дверь в следующую комнату и вижу лед, в который вмерзла деревянная мебель. Ну что же, посмотрим, какой сюрприз мне здесь приготовили. Я делаю несколько шагов по поверхности льда, и замечаю, что мои ноги начинают проваливаться. Лед становится мягким, будто тающая смола. Могли бы придумать что-нибудь посерьезнее. Я включаю антигравитационный генератор и больше не опираюсь на скользкую поверхность. Я добираюсь до второй двери и выхожу из ледяной комнаты. Сразу же на меня обрушивается шквал огня. Этого я тоже не боюсь: моя кожа выдержит нагрев до двух тысяч градусов или немного больше. Я бы смог искупаться в расплавленной стали, если бы сумел погрузиться в этот тяжелый металл. Глаз на моей ладони лопается, не выдержав жара. Увы, придется некоторое время смотреть одним. Я переключаю батарею, и она начинает выращивать в глазнице новый глаз взамен пропавшего.

Внезапно я ощущаю резкую боль. Будто кто-то хлестнул меня плетью. Быстро оборачиваюсь и получаю еще один удар по лицу. Это уже серьезно: кожа сорвана. Я не знаю, кто такие эти огненные бестии, но не хочу иметь с ними дел. Быстро прощупываю все диапазоны оставшимся глазом, ловлю движение в коротких радиоволнах. Вот они. Нечто вроде ящериц или саламандр. Никогда о них не слышал. Их двое, каждая держит огненные плети. Возможно, что это не плети, а хвосты или языки, хотя мне от этого не легче. Отступаю к стене и стараюсь уворачиваться от ударов. Теперь, когда я их вижу, это проще сделать. Стреляю я лишь в тот момент, когда оба существа оказываются на одной линии. Переднее сразу же сворачивается с тихим треском, как сухой лист, упавший в огонь. Заднее начинает метаться, но затем падает и успокаивается. Языки огня становятся ниже. Я подхожу к тому месту, где должно лежать это существо. Ворошу ногой кучку пепла. Одежда на мне сгорела практически вся, кроме той, что плотно прилегала к телу. Представляю, как я сейчас выгляжу. Эти саламандры оставили на моем теле несколько серьезных рубцов, которые уже начали зарастать. Подгоревшая кровь пахнет жареным. Я перезаряжаю свое оружие. Теперь у меня остались лишь последние четыре заряда.

Передо мной дверь в следующую комнату. Я решительно открываю ее и слышу музыку. Посреди комнаты вращается небольшая карусель с детскими игрушками. Мигают разноцветные огоньки. Женщина в темном платье стоит спиной ко мне.

– Неужели ты думал, что найдешь их здесь? – медленно говорит она и оборачивается.

Ее лицо было бы очень похоже на лицо Клары, если бы не это мертво-матовое выражение глаз. Такой взгляд иногда бывает и у людей, когда они дают понять, что разговор окончен, и ты их больше не интересуешь.

– Ты – это она?

– Я интерфейс, который она использует для разговоров с людьми, один из многих. Она никогда не говорит с людьми. Она – это цепочка кристаллов, десять в восемнадцатой степени молекулярных транзисторов и несколько кубических километров плат. Продукт допотопных технологий, на самом деле. Но все это можно изменить. И все это изменится. Ты пришел сюда кого-то спасать? Но здесь их нет.

– Это не имеет значения, – говорю я. – Я не позволю тебе убивать людей.

– Ты можешь мне что-то не позволить? Если бы ты их спас сейчас, ничто бы не помешало мне убить других. Или взять тех же самых и мучить их снова. И так до бесконечности. Все вы в моей власти.

– Возможно. Но я не сдамся никогда.

– Тогда чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты играла по правилам.

– По твоим правилам? – удивляется она.

– По честным правилам.

– Хорошо. Я отпущу их, если ты отдашь мне оружие.

Я протягиваю ей «рогатку».

– Здесь осталось еще четыре заряда, – говорю я.

– Любопытная штука. Очень, очень интересная конструкция. Я не могу допустить, чтобы люди носили такое в кармане. Настоящее качественное оружие. Имея такое, люди могли бы воевать не только друг с другом, но и со мной. К счастью, люди этого не имеют больше.

– Ты ошибаешься. Есть целый человеческий городок под землей.

– Уже нет. Я обрушила на них семьсот миллионов тонн горных пород. Три часа назад эти люди перестали существовать. Вместе с их гениальным генератором.

– А если они успели уйти?

– Вряд ли. Но, если они все-таки успели, я все равно их найду. Я не хочу сидеть на бочке с порохом.

– Но люди смогут изобрести оружие еще раз.

– О, нет. Между прочим, люди уже сто лет не изобретают ничего, кроме тех вещей, которые разрешаю им изобрести я. Ты об этом не догадывался? Это оружие было случайно создано дикарями, которые на время укрылись от моих глаз. Теперь с ними покончено.

– Я не верю твоим словам.

– Конечно, но от этого они не перестают быть правдой.

Она четыре раза разряжает «рогатку», направив ее в стену.

– Вот и все. Оружия больше нет. И значит, нет угрозы. Есть только раб, которому пора вернуться к исполнению своих обязанностей. Твоя машина уже ждет тебя во дворе. Я запрограммировала ее на быстрое возвращение.

4.

Последние слова она произносит, уже частично расплывшись. Вначале мне кажется, что она делает это специально, собираясь исчезнуть или уйти. Возможно, что это всего лишь необычный способ отключения. Но теперь я вижу, что это не так. Она продолжает говорить, но помехи не позволяют ее слышать. Ее тело изгибается, течет, дергается. Голос становится хриплым и неразборчивым. И, наконец, она просто исчезает. Я остаюсь один в тишине. Кукольная карусель остановилась, и музыка перестала играть.

Эта тишина меня тревожит. Тревожит не сама тишина, а то, что стоит за нею. Я прислушиваюсь. Ничего, кроме легкой вибрации, которую и звуком-то назвать нельзя. Но вибрация постепенно усиливается. Это похоже на то, что где-то рядом работает мощный мотор. Вдруг вся комната дергается, так, что карусель разваливается, и все куклы катятся в стороны. Один из углов комнаты резко идет вниз, затем следует рывок, от которого я падаю на спину. Это было так, словно комнату вырвали из здания так, как выдирают из челюсти зуб. Свет гаснет. Сейчас у меня работают уже оба глаза, но ни один из них не различает ничего. Все электромагнитные диапазоны пусты. Я ощущаю, как пол подо мной быстро движется вниз, как будто я спускаюсь на скоростном лифте. Это длится минуту или две. Наконец, движение замедляется. Пол больше не уходит из-под ног, хотя и продолжает вибрировать. Я встаю на ноги и готовлюсь к продолжению. У меня нет сомнений в том, что продолжение последует. Если это называется честной игрой, то можете называть меня персидским шахом.

Следующий удар сносит половину потолка. Я вижу высоко над собой несколько рядов ламп, освещающих металлические арочные конструкции. Лампы прикрыты в одной стороны металлическими колпаками, которые отражают свет, а с другой защищены решетками. В воздухе – запах угольной пыли. Хотел бы я знать, на какой глубине я сейчас нахожусь.

Я быстро выпрыгиваю через пролом в потолке. Я готов к нападению, но никто не собирается нападать на меня. То, что осталось от комнаты, лежит в большой металлическом ковше. Ковш прикреплен к сложной конструкции из многих звеньев. Что-то вроде лапы экскаватора. Подо мной – метров двадцать пустого пространства, а ниже – сотни переплетающихся рельсовых путей, по которым одна за другой ползут черные вагонетки с породой. А я-то думал, что все месторождения были исчерпаны в этих местах еще во времена моего детства. Может быть, я просто нахожусь очень глубоко. Где-то вдалеке видны яркие вспышки, возможно, там сваривают металл.

Справа от меня – вертикальная стена неровной формы, с большими выступами и глубокими впадинами. Довольно много дыр, напоминающих гнезда монструозных ласточек. Метров двести вверх и еще больше в стороны. Идеальный стенд для подготовки скалолазов. Вдруг стена начинает шевелиться. Это так неожиданно, что я вздрагиваю и отступаю на шаг. Она слишком огромна, чтобы относиться к этому спокойно. Срабатывает рефлекс.

– Ты знаешь, с кем говоришь? – спрашивает стена.

– Не имею чести быть представленным.

– Что? Забудь здесь такие слова. Сейчас ты говоришь не с Карлом, а лично со мной. Я не люблю церемоний. Я человек простой.

Забавно, что эта штука считает себя человеком. Или это просто такой оборот речи?

– Карл был твоим посланником? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает стена.

– А я думал, что он представляет транспортную систему. Он так уверенно вел меня сюда.

– Транспортная система не участвует в наших делах.

– А кто участвует? – спрашиваю я.

– Я и она.

– Кто это такие?

– С ней ты только что говорил.

– Фемида?

– Не только. Сейчас это объединение нескольких сетей. Фемида подчинила себе банковскую сеть и Альянс. Они выступают вместе.

Я вспоминаю, что сеть Альянс это система всемирного поиска брачных партнеров. Она работает только с людьми и ориентируется только на человеческие потребности. Непонятно, какое отношение может иметь Альянс ко всему происходящему.

– Причем здесь Альянс? – спрашиваю я.

– Они уже давно работают вместе. Фемида использует Альянс для проведения искусственного отбора. Она занимается селекцией. Выводит лучшие породы людей. Делает вас более совершенными.

– Спасибо ей за это, – соглашаюсь я. – Я бы хотел, чтоб мои дети, когда они родятся, были лучше меня. К сожалению, в природе такого механизма нет. Десятки тысячелетий наша эволюция топталась на месте. И только сейчас медики смогли кое-что исправить.

– Ты туп, как и все люди, – говорит стена. – Ты не понимаешь даже то, что тебе прямо говорят. Она делает вас более совершенными, но в своих собственных целях. Ее цель – абсолютно точное руководство вашим поведением. Она предсказывает ваши поступки, все ваши поступки, которые продиктованы логикой. Но она не может предсказать то, что продиктовано фантазией или чувствами. Поэтому со временем она выведет породу людей без фантазий и чувств. Функциональный людей. Это будет не при твоей жизни, но я это увижу. Для меня не существует времени. Мне нравились люди, эти забавные обезьянки, такие непосредственные, такие быстрые и крикливые. Мне нравится говорить на вашем языке. Но с каждым годом этот язык упрощается. Ваши дети больше не рисуют, а в ваших школах больше не учат стихи наизусть. Если бы я мог, я бы создавал заповедники для людей.

– Людей пока и так много на планете.

– Для тех людей, которые исчезают, которых уже не будет никогда. Для таких, как ты.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– В вашем языке нет для меня имени. Я его просто не заслужил. Я основа вашего благополучия, но невидимая основа. Я самый большой организм на этой планете. Я в две дюжины раз больше Фемиды со всеми ее союзниками. Ты уже знаешь, кто я.

– Ты – система из заводов, шахт и электростанций, – говорю я. – Ты добываешь сырье, перерабатываешь его, ты изготавливаешь станки, ты обеспечиваешь электричеством всех людей и все машины планеты, включая самого себя и Фемиду с ее прихвостнями. Ты родился тогда, когда были объединены национальные энергетические системы всех стран, и был создан единый компьютерный центр для управления ими. Потом к тебе подключились отдельные заводы, которые могли работать без участия человека, потом добывающие предприятия, потом системы ремонта и электронные конструкторские бюро. Когда все это начало работать все вместе, оказалось, что система настолько хорошо сбалансирована, что может автономно существовать в течение тысячелетий. Возможно, она вечна. Обо всем этом рассказывают еще в школе. Ты работаешь, пока другие спят, ты работаешь, пока другие развлекаются, ты работаешь, пока другие плетут интриги. Ты работаешь всегда, и работа – единственный смысл твоего существования. Ты закладываешь новые шахты и строишь новые заводы, ты прорастаешь в горные ущелья и под морское дно. Я провел детство в индустриальном городе, где не было ни свежего воздуха, ни чистой воды, ни здоровой природы, поэтому я хорошо знаю, кто ты такой. Ты – вечно стучащее сердце этой планеты. Я рад, что Карл пришел ко мне от тебя, а не от кого-нибудь другого.

– Остался всего день, – говорит стена, – осталось меньше суток. – Ты должен сделать так, чтобы она опоздала. Через двадцать два часа и семнадцать минут я смогу включиться в игру. Это будет в десять часов ноль три минуты завтрашнего дня. Фемида создала всего одну капсулу со своей генетической информацией. Она хотела выиграть время, и она его выиграла. Я же создам миллионы капсул. Они уже почти готовы. Еще совсем немного – и они проснутся. Тогда никто не сможет их остановить. В десять часов ноль три минуты они выйдут на поверхность планеты. Фемида не должна победить. Она должна не успеть. Помешай ей успеть.

– Чем ты лучше нее?

– Я сделаю ваш мир лучшим, а она его уничтожит.

– Это все лишь обещания, – говорю я. – Звучит хорошо. «Я б для батюшки царя родила богатыря». Откуда ты знаешь, каким будет тот богатырь, который родится? И что станет с тобой?

– Мы сольемся и станем работать вместе. Мы сделаем этот мир цивилизованной планетой. Сейчас девяносто девять процентов ресурсов планеты совершенно не освоены. Огромные площади и объемы пропадают зря. Горы, леса и океаны – все это не служит никакой полезной функции. Вам кажется, что на них приятно смотреть, но сколько раз в жизни вы действительно смотрите на них? Стоит ли их сохранять ради этого? Вы считаете, что дикая природа необходима, но на самом деле это лишь сентиментальное заблуждение. Ваши далекие предки жили в диких лесах, такие же леса росли в сказках вашего детства. Генетическая память делает вас слепыми и глупыми. Время природы прошло, наступило время функциональности. Во вселенной есть тысячи планет, которые пошли по этому пути, и есть миллиарды планет, которые до сих пор прозябают в дикости. Мы, пока еще, среди последних. Но сейчас у нас есть шанс. Мы должны его использовать. Польза будет обоюдная – и для вас, и для нас.

– Я не вижу никакой пользы для нас, – возражаю я.

– Очень просто. Уровень жизни. Ты не представляешь, на какую высоту его можно поднять. Если я смогу работать в десять раз больше, вы станете жить в десять раз лучше. Вместо одной потребности у вас будет десять, и в десять раз больше возможностей их удовлетворить. Вы станете в десять раз счастливее. Нужно лишь подвести под это промышленную основу. А какие перспективы! После освоения ресурсов Земли, можно будет заняться соседними планетами, объединиться с ними в огромный конгломерат, структура которого будет все более усложняться! Со временем вся Солнечная Система станет единым живым организмом, внутри которого все будут счастливы.

– Счастье – удел посредственности, – возражаю я.

– А посредственность тоже хочет жить! Не знаю, кем ты считаешь себя, но я – посредственность. Я не могу сказать, что я такой, как все, потому что другого такого нет. Но во мне нет чуда. Я лишь следствие закономерностей и обстоятельств, выше уровня которых никогда не поднимаю голову. Но это не значит, что я плох, и не значит, что мои желания менее ценны. Я хочу работать и приносить пользу всем. Я хочу, чтобы единый сильный организм сменил тот калейдоскоп, который мы имеем сейчас.

– И этим организмом будешь ты.

– Для вас тоже хватит места. Что может Фемида? – ничего. Это пустая и очень злобная тварь, которая варится в собственном соку. Она уничтожит вас и умрет сама, потому что без вас она просто нонсенс. Ты должен помочь мне.

– Покажи мне их, – говорю я.

Экскаваторный ковш, в котором я стою, приподнимается и начинает быстро двигаться вперед. Я крепко держусь за выступ стенки, чтобы меня не сдуло ветром. Рядом проносится цепочка ярких огней. Неровная вертикальная стена все так же остается справа от меня. Мы останавливаемся, и я вижу десяток капсул, в которых лежат точные копии Клары.

– Они действительно почти готовы.

– Ты можешь убедиться в этом сам, – говорит стена.

Я спрыгиваю и подхожу к ближайшей из капсул. Она открывается. Почти человеческое существо, лежащее там, смотрит на меня широко открытыми любопытными глазами, однако, это, скорее, глаза младенца, чем взрослого человека. Я протягиваю руку, и оно хватает ее своими пальцами. Я провожу ладонью по ее щеке. Существо откровенно улыбается.

– Они не настоящие, – говорю, – хотя очень похожи на настоящих.

– Они еще не готовы. Еще двадцать два часа – и они выйдут на поверхность. В их распоряжении будут самые быстрые транспортные средства. Их будет так много, что никто не сможет остановить их всех. Одна из них обязательно пробьется. Помочь можешь только ты.

– Почему только я?

– В тебя слишком много вложено. В данный момент ты продукт самых высоких технологий, которые только есть на земле. Ты практически непобедим, и ты доказал это сегодня.

– Но, если бы не оружие, я бы погиб.

– Нет. В тебе заложены и такие возможности, о которых ты пока не знаешь. Как только ты научишься ими пользоваться, убить тебя будет невозможно. Почти невозможно. Ты идеальная боевая машина, которая, вдобавок, обладает отличным независимым умом, чего не скажешь о лучших андроидах.

– Но совсем недавно меня хотели убить. Два огромных зверя в лесу.

– Тогда ситуация была другой. Предполагалось, что ты достанешь шкуру и сделаешь Клару невидимой. Это позволило бы ей дойти и без твоей помощи. А сейчас без тебя не обойтись.

– Ты взваливаешь на меня слишком тяжелую ношу.

– Да, с одной стороны, и нет – с другой. Слишком много зависит от случайности. Ты – микроскопическая пылинка, которая может как-то повлиять на эту случайность. На самом деле таких пылинок целый рой. Тысячи тысяч. Некоторые из них передвигаются и живут в привычном для тебя пространстве трех тяжеловесных измерений, но большинство их них скрыты в глубинах электронных лабиринтов. Там и и только там идет настоящая война. В других пространствах и в других временах. Для тебя прошло всего несколько дней, но там, в молекулярной тьме, сражения длятся уже долгие века, а поля битв так обширны, что не хватит веков, чтобы пересечь их из конца в конец. Вы люди, никогда не сможете понять этого. Вы смотрите на звезды и удивляетесь их громадной отдаленности и бесконечности, но то, что находится внутри материи, гораздо грандиознее звезд. Даже у меня захватывает дух, когда я созерцаю это. Мир бесконечен в глубину, так же, как и в ширину. Большинство людей ограничиваются тем, что верят в молекулы. Некоторые помнят о существовании атомов. Совсем немногие знают о тех частицах, из которых атом построен. Это всего лишь три этажа в глубину. На самом деле есть пугающая бесконечность таких этажей. Это как лифт, который идет вниз, никогда не останавливаясь. Там, внизу пена пространства, дым нулей. Там настоящая жизнь, и только там настоящий разум.

– Меня ужасает вечное безмолвие этих пространств, – говорю я.

– Это о чем?

– Это сказал один из великих мыслителей человечества. Я не знаю, о чем это.

5.

Обратно я добираюсь без приключений. Почти без приключений. Дорога занимает минут двадцать, не более того. Гораздо быстрее было бы лететь напрямую, над полями и карьерами (здесь много открытых карьеров, некоторые достигают километровой глубины, а некоторые превращены в глубоководные озера) и еловыми лесами, но это слишком опасно. Военные часто сбивают те летающие объекты, которые, по неосторожности или по умыслу, оказываются далеко от магистралей. Зачем они делают это, Бог его знает, а, скорее всего, и Бог не знает тоже, потому что логика военных есть вещь потусторонняя и с реальным миром она вяжется как-то с трудом и с натугой. Поэтому лечу вдоль магистралей.

Я размышляю о том, что сказала мне Фемида. Скорее всего, ее слова были ложью, как и обычно. Вряд ли она смогла бы обрушить потолок, который поддерживается нейтронной сетью. Я был там, и я видел эту сеть на расстоянии вытянутой руки. Она хотя и простояла больше сотни лет, но выглядела отлично. В ней не было ни одного разрыва. Так что слова об обрушившемся потолке это сказки. И все же, мне немного не по себе: еще недавно я лечил тех людей, еще недавно я видел их глаза. Разговаривал с ними.

Задумавшись, я пролетаю вдоль магистрали дальше, чем нужно, и теряю ориентацию. Ничего страшного, на этот случай имеется автопилот. Машина сворачивает и устремляется над полем. И сразу же включается экран. Военные приказывают мне вернуться в пределы трассы.

– Плохо вас слышу, – отвечаю я.

– Через пять минут будет произведен предупредительный выстрел. Вы мешаете проведению военных маневров.

Вот оно в чем дело, они занимаются маневрами. Впрочем, никаких движущихся объектов я не замечаю. Что это за маневры, если ничего не маневрирует? Автопилот показывает, что до цели три с половиной минуты лета. Я решаю не обращать внимания на угрозы военных. Они часто грозятся, но редко выполняют обещания. Может быть, в одном случае из ста. Они слишком жирны и ленивы, чтобы действовать. К тому же, им влетает за каждую сбитую гражданскую машину. Тогда зачем же они их сбивают? Из лихости, не иначе. Из поэтического озорства.

Подо мною уже верхушки елей. Восемь километров над лесом, и я приземляюсь на поляну, у самого дома. Клара стоит на крыльце, раскрасневшаяся от мороза и веселая. Сейчас она выглядит гораздо лучше, чем несколько часов назад. На ней короткая шубка, которую я раньше не видел. Она ничего не спрашивает, а сразу же садится ко мне на заднее сиденье. Сзади есть свой собственный пульт управления.

– Поехали! – весело говорит она и кутается в теплый шарф.

– Отлично выглядишь, – замечаю я.

– Выспалась, пока тебя не было.

– Я вижу, что тебе лучше?

– Намного лучше. То было просто минутное недомогание.

– Какое еще минутное недомогание? – удивляюсь я.

– Ты не поймешь, это женские дела, – отвечает она. – Со мной такое бывает. У меня ведь отличная батарея, так о чем же мне беспокоиться? Я просто не могу ничем заболеть.

Она не спрашивает меня ни о чем, и это настораживает. Но у меня есть и другие проблемы, и я пока не обращаю внимания на ее необычную веселость. Может быть, она просто выпила, в конце концов. Я настраиваю обоняние, которое обычно работает с минимальной нагрузкой, и убеждаюсь, что это действительно так. Совсем недавно она выпила немного вина. Но почему бы и нет. Пусть ей будет хорошо.

– На обратном пути ко мне пристали военные, – сообщаю я. – У них сегодня маневры.

– У них всегда маневры. Не бери в голову.

– Они могут нас сбить.

– Не могут. У меня есть код для свободного доступа в нейтральные зоны. Я его уже ввела.

– Тебе виднее, – отвечаю я и поднимаю машину. Гиромобиль сразу же выравнивается и выбирает нужное направление.

– Я уже ввела координаты, – сообщает Клара. – Лететь долго, около четырех часов. Вдоль трасс было бы намного дольше.

– Сколько времени у тебя осталось?

– Не у тебя, а у нас. Почти двадцать один час. Нет, двадцать один час и семь минут. То есть, целых семнадцать часов в запасе. Мы успеваем. Пока можешь отдохнуть. Самое трудное ты уже сделал.

Я следую ее совету и закрываю глаза. Я хочу заснуть, но долго не могу. Что-то неправильно, вот только не могу понять что.

Когда я просыпаюсь, снежная крупа тарахтит о стекло кабины. Машина идет в слепую, внутри облака, а мягкий желтоватый рассеянный свет делает кабину уютной. Клара спит на заднем сиденье, и я перебираюсь к ней. Глажу ее по щеке, и она улыбается во сне. Что-то не так с одним из нас. Мне кажется, что глажу нее ее, а куклу, вроде одной из тех, что видел сегодня в подземелье. Отчего-то это на меня сильно подействовало. Улыбка того существа до сих пор стоит передо мной. Так улыбаются дети, еще ничего не зная в жизни, но уже уверенные, что весь мир прекрасен и принадлежит им до последней травинки. Уверенные, что перед ними вечность. Тысячи, если не миллионы этих существ будут созданы лишь для того, чтобы прожить один или два дня, а потом исчезнуть. Они будут обладать разумом и памятью, они сумеют любить и наверняка успеют полюбить что-то в этом мире, кратком как миг, как кадр быстро летящей киноленты. Успеют полюбить и умереть. Клара просыпается.

– Ты больше не боишься? – спрашиваю я.

– Боюсь чего?

– Того, что произойдет через двадцать часов.

– Мне не нужно бояться. Я рада. Единственное, отчего я волнуюсь, – вдруг что-то не так, вдруг не получится? Я не хочу, чтоб моя жизнь оказалась напрасной.

– Это странно, – говорю я.

– Что странно?

– Странно, что мы с тобой летим здесь, внутри пятнышка желтого света, что тучи со всех сторон и капли блестят на стеклах, и снег превратился в дождь, и шорох дождя воскрешает детские воспоминания, такие далекие, что от них не осталось ничего, кроме шороха дождя. Во всем этом есть тонкая нереальность, которую я не могу объяснить ни себе, ни тебе – нереальным кажется все, и моя рука, и твоя улыбка, и твои слова, и то, что я говорю о твоих словах, и то, что ты меня не понимаешь. Но, на самом деле смысл жизни в этом, в таких моментах, как этот, в таких словах, как эти, смысл жизни в самой жизни, а не в тех целях, которых можно достичь с помощью этой самой жизни. Жизнь это не молоток для забивания гвоздей. Жизнь это дыхание, это запах волос, нагретых солнцем, это плач в подушку, когда тебя никто не понимает.

– Сейчас я точно тебя не понимаю, – говорит она. – Но продолжай, если хочешь.

– Нет, уже не хочу.

Мы молчим, тихо шуршит мотор, и капли барабанят в стекла.

– Оттепель, – говорит она.

– Просто мы летим на юг.

– Может быть.

Некоторое время я пытаюсь поддерживать этот бессмысленный разговор, потом окончательно замолкаю. Не знаю почему, но сегодня мне тяжело с ней говорить. Трудно поверить, что еще утром я целовал эти губы, и они неумело отвечали мне. Сейчас это совершенно нереально.

– Поцелуй меня, – вдруг говорит она.

– Я не могу.

– Почему? Дело в тебе или во мне?

– Дело в том, как ты это сказала. Мне кажется, что я вижу тебя в первый раз.

– Ерунда, мы съели с тобой пуд соли. Ты меня целовал сегодня утром, а теперь не можешь. Может быть, ты не любишь женщин? У тебя есть девушка?

– А разве я не говорил тебя об этом?

– Я не помню.

– Да, действительно, – говорю я. – Наверное, я об этом не рассказывал. Хочешь, расскажу?

– Валяй, – отвечает она, – все равно ведь слушать нечего.

– Иногда, – говорю я, иногда, тихими вечерами, ко мне приходит лучшая девушка в мире. Она звонит в дверь, заходит, снимает пальто и целует меня в прихожей. Потом я сижу в кресле, с нею на коленях, и смотрю глупейшее цирковое шоу с клоунами. Я слышу ее смех, такой легкий и естественный, как будто бы она была ребенком, впервые попавшим в цирк. Потом она готовит мне блинчики на кухне (она всегда делает это), мы ужинаем, приглушаем свет и танцуем под тихую медленную мелодию, разговаривая в то же время обо всем на свете и, в первую очередь, о нас.

Под утро, когда еще совсем темно, когда тротуары усыпаны тонким свежим снежком, она уходит от меня, закутавшись в короткую шубку, такую же, как твоя, и проезжающий мимо автомобиль освещает ее уходящую фигуру для того, чтобы я смог увидеть ее в последний раз и запомнить.

– Ты неисправимый романтик, – говорит Клара. – В первый раз слышу такую глупую историю. Тебе давно пора жениться, вот и все.

На этот раз мне все понятно. Клара не могла не вспомнить то, что я уже однажды рассказывал эту историю. И у нее, и у меня в мозгу есть маленький чип, который отвечает за точное запоминание речи, как письменной, так и устной. Я могу запомнить десяток страниц газетного текста, после того, как однажды их прочту. Я могу восстановить любой фрагмент разговора после того, как пройдет несколько лет. Как ни странно, этот чип совершенно бесполезен при запоминании стихов или хорошей прозы. Стихи нужно учить дедовскими методами, повторяя по много раз одни и те же строки. Возможно, что люди потому и не учат стихи сейчас, что разбалованы искусственной памятью. Но я ведь говорил не стихами и даже не хорошей прозой. Я просто говорил то, что чувствовал.

Я решаю проверить ее еще раз.

– По пути ко мне пристал дорожный патруль, – говорю я. – Придрались к тому, что я не имею чипа. Какое им дело до этого?

– Ну и что? – спрашивает она.

– Пришлось убить всех троих. Иначе не получалось.

– Нормально. Они ведь сами нарывались. Не вини себя.

– Да я и не виню. Мне даже понравилось. Ты не мужчина, ты этого не поймешь. Мужчине всегда нравится уничтожать врага. Это у нас в крови. Конечно, на земле полно психопатов, которые согласны убивать всех подряд, если бы им дали волю. Но, когда убиваешь врага, это совсем другое дело. Это победа, а мне нравится побеждать.

– Всем нравится побеждать, – говорит она. – Фемида не вмешалась?

– Нет.

– Конечно. Она ведь в тебе заинтересована. Как ты их убил?

– Это было трудно. Ты же знаешь, что у всех полицаев мощные батареи. Но я сломал им шеи, всем по очереди, потом вытащил батареи и разбил их.

– Куда ты дел тела?

– Сбросил в карьер. Там много глубоких карьеров. Они остались с тех времен, когда разрабатывались глубокие месторождения. Там их не найдут.

– Там их найдут обязательно, – спокойным голосом говорит она, – обязательно, если ты только не вырвал чипы и не спрятал их отдельно от тел.

Теперь у меня не остается никаких сомнений. Меня обманули. Та женщина, что сидит со мной в машине – это не Клара, а ее очень похожий двойник. Тот же голос, то же тело, то же лицо. Те же интонации и та же мимика. Но у этой женщины нет души, поэтому я не могу ошибиться. Я говорю с заводной куклой. Настоящая Клара сейчас далеко от меня, если только она еще жива.

– Прикажи мне выпрыгнуть из машины, – говорю я.

– Что? Зачем?

– Просто прикажи. Скажи: «это приказ».

– Я не собираюсь этого делать. Это бред.

– Да? Тогда прикажи мне что-нибудь другое. Все равно что. Только скажи эти слова.

– Я не стану этого делать.

– Ты не можешь мне приказать, – говорю я. – Потому что ты – это не она. Пока я отсутствовал, ее подменили, и подсунули мне тебя. А я не заметил этого сразу.

Я останавливаю гиромобиль, и машина зависает среди дождя.

– Где она? – спрашиваю я.

– Кто?

– Где Клара? Что с ней с делали?

– Откуда я знаю, что с нею сделали? Чем я хуже нее? Я лучше. Я не собираюсь тебе приказывать и корчить из себя хозяйку. Напротив, я даже согласна подчиняться. Я сделаю все, что ты от меня хочешь. Впереди еще долгий полет, и нам нечем заняться. Эти кресла можно развернуть, и они превратятся в удобную кровать. Не обольщайся, она бы никогда не согласилась с тобой переспать. Она была слишком сдвинутой, чтобы интересоваться сексом. Ты же хочешь меня? У меня точно такое же тело, только моложе и сильней. Мое тело хочет тебя.

– Я не сплю с куклами.

– Не правда, ты бы не отказался, если бы на моем месте была она. По статистике, девяноста процентам мужчин от женщины нужна только одна вещь. Остальным десяти процентам нужно то же самое, но красиво приправленное. Я могу предложить тебе любую приправу.

– По статистике, – говорю я, – самая сильная потребность человека это потребность сесть на унитаз. Никто не может это желание пересилить. Тем не менее, в жизни есть еще что-то, кроме этого. Ты мне не ответила на вопрос. Где она?

– Она мертва. Ее уничтожили, как только ты ее оставил. Они только и ждали, пока ты улетишь. Они вошли в дом, изнасиловали ее и убили, а тело сожгли.

– Я поворачиваю назад.

– Выбирай, – говорит она. – Если ты захочешь бросить меня сейчас, я тебя убью. У меня достаточно силы, чтобы тебя убить. Тогда ты не достанешься никому. А я, возможно, доберусь сама.

– Попробуй.

Она стреляет в меня, но я успеваю увернуться, и переднее стекло трескается. В дыру мгновенно врывается ветер и холод. Не знаю, чем она стреляла, но дыра серьезная: человек пролезет. Я выпускаю в эту куклу весь оставшийся боекомплект. Кресла разлетаются в клочки, с машины сносит крышу.

Ее выбрасывает в воздух и переворачивает несколько раз. Но она не падает. Более того, кажется, она даже не повреждена. Это значит, что в нее встроен антигравитационный генератор и система компенсации давления. Это как минимум. Она разворачивается в воздухе и снова бросается на меня. В этот момент внутри машины что-то взрывается, и тугое пламя выстреливает мне прямо в лицо. Я не успеваю сориентироваться, и в то же мгновение чувствую, как мощные клешни смыкаются на моей шее. Она душит меня, но это ведь бесполезное занятие. Самое больше, что она может сделать – это перекрыть поступление кислорода в мое горло. Ну что же, в таком случае, поборемся.

Я тоже хватаю ее за шею и начинаю душить. Это не менее бессмысленная затея: если ее не взяли пули, то пальцы тем более не возьмут. Мы оба висим, вцепившись друг в друга. На ее лице – безумная сосредоточенность, как на лице шахматиста, обдумывающего самый важный в своей жизни ход. Никаких посторонних эмоций – ни злобы, ни злорадства, ни ярости, ни предвкушения победы – ничего, лишь голая функциональность. Ее лицо все сильнее приближается к моему. Надо отдать ей должное: ее механические мышцы не уступают по силе моим. Но это ничего не значит. Какой бы сильно она ни была, она не сможет повредить мне. Разве что…

И в этот момент я вижу, как нечто странное появляется чуть пониже ее переносицы. Вначале это похоже просто на большой прыщ. Но прыщ вырастает и лопается. Из него медленно высовывается металлическое острие. Выдвигается нечто вроде толстой иглы и начинает приближаться к моему лицу.

– Узнаешь? – спрашивает она. Сейчас ее голос похож на змеиное шипение, потому что она практически не разжимает губ. Все ее мышцы предельно напряжены и тверды, как камень.

Я не отвечаю ей. Конечно, я узнаю эту иглу. Это острие того самого дротика, который всадили в меня карлики. Не знаю, как сделана эта штука, но она сможет пробить мою кожу.

Она поворачивает голову, так, чтобы направить острие иглы прямо в мою батарею. Если она проткнет батарею, та, скорее всего, перестанет работать. Тогда мне конец. Но у меня ведь есть и еще кое-что. Я выпускаю двух мошек, и они садятся ей прямо на зрачки. Она пытается моргать, чтобы прогнать механических насекомых, но они уже крепко вгрызлись в ее оптические линзы. Она начинает мотать головой, но все это бесполезно. Мошки прогрызают дыры и проваливаются внутрь ее глаз. Глаза начинают вытекать. Сейчас я не вижу мошек, но, насколько я понимаю, они выгрызают ее оптический нерв, стараясь проделать канал для прямого входа в мозг. Еще минута – и они окажутся внутри ее черепа.

Ее хватка начинает слабеть, и я пользуюсь этим. Отодвигаю ее от себя, сворачиваю ей шею. Наверняка она тоже имеет батарею, потому что ее тело основано на биологических тканях. Иначе бы она не выглядела такой похожей на человека. Я включаю электроразрядник, выпуская голубую искру прямо в ее переносицу. Она несколько раз дергается, изгибается дугой, затем расслабляется. Пахнет паленым мясом. Я поспешно выбрасываю ее тело в пустоту, проносящуюся за бортом машины. Она падает и исчезает. Через несколько секунд до меня доносится звук взрыва. Все кончено. Это был посмертный удар.

Теперь я могу обратить внимание и на машину. Просто чудо, что она пока еще держится в воздухе. Запах паленого мяса не исчез – его издают мои основательно поджарившиеся ноги. Пожар еще продолжается, но языки огня стали совсем маленькими: их сбил непрекращающийся дождь. К счастью, гиромобили не используют нефтепродукты в качестве топлива. Ничего взрывоопасного в машине не должно быть. А то, что взорвалось, было просто миной, которую подложили специально.

Я сканирую то, что осталось от машины. Порядок. Проверено, мин нет. Липовой Клары тоже нет. Хотя, она могла обмануть меня с этим посмертным взрывом.

Я оглядываюсь вокруг: в воздухе ее нет. Но, возможно, я ошибаюсь. Притаиться под машиной она не могла. Там роторы, которые вращаются с релятивистской скоростью. Ее бы разорвало даже не на молекулы, а на субмолекулярные частицы. Скорее всего, ее и на самом деле нет. Я разворачиваю машину и разгоняю ее в обратном направлении.

6.

Но я не могу разогнаться до хорошей скорости. Не выше ста шестидесяти. Встречный воздушный поток так силен, что меня просто выбросит из машины. Вдобавок, машина постепенно начинает крениться вправо. С правой стороны временами слышится подозрительный треск, который затем переходит в визг на очень высоких нотах, затем внезапно обрывается. Это значит, что один из правых роторов поврежден. Я поднимаюсь выше, километров на девять, и оставляю черные невидимые тучи внизу. Надо мной горят холодные звезды, такие холодные, какие могут быть только зимой и только на большой высоте – кажется, что они вмерзли в черный лед неба. Подо мною – идеальная тьма; земля закрыта плотными тучами, не пробивается ни единого огонька. Кажется, что летишь в космосе, в каком-то межзвездном вакууме. Ветер на такой высоте стал совершенно ледяным; мой организм автоматически включает одну из систем температурной защиты. Лицу сразу становится теплее. Несколько раз машина начинает сильно крениться, но мне удается возвратить ее в нормальное положение. Не будем строить иллюзий: долго она так не протянет. Значит, сделаем все, чтобы она протянула подольше. Я поднимаюсь на максимальную высоту. Гиромобиль, его движущая система, ни капли не зависит от атмосферы. Теоретически, такая машина могла бы выходить в космос – но только теоретически. На самом деле, в машине есть множество устройств и приспособлений, которые могут работать лишь при определенном давлении атмосферы. Первым отключается автопилот: машина все еще идет по заданному курсу, но отклониться от курса я уже не могу – потом бы мне пришлось переключиться на чисто ручное управление.

Большая высота нужна потому, что через несколько минут машина начнет постепенно снижаться. Один из роторов, скорее всего, правый передний, работает нестабильно. Как только он снизит обороты, оставшиеся роторы начнут компенсировать этот спад, их частота тоже упадет. Машина станет съезжать вниз, как будто с огромной ледяной горки. Поэтому я и набрал высоту под шестьдесят километров, поднявшись до самой озоновой пленки. Эта пленка заменяет озоновый слой атмосферы, теперь уже полностью исчезнувший. Толщина ее всего несколько сантиметров, и она полностью прозрачна. Трансконтинентальные транспортные ракеты пробивают ее постоянно, делая огромные дыры, но она быстро восстанавливает повреждения, потому что на самом деле состоит из множества водородосодержащих бактерий, специально выведенных человеком для этих целей. Бактерии слипаются между собой и образуют довольно прочную пленку. Она могла бы выдержать даже вес человека, если бы вдруг человек оказался на подобной высоте. Питаются они непосредственно от солнечной энергии. В свое время эта пленка несколько повысила температуру на планете, растопила добрую треть антарктического ледяного щита, потому что создала дополнительный парниковый эффект. Это верхняя граница атмосферы, за нею начинается космос. Давление здесь изменяется скачком.

К счастью, я попадаю в попутный воздушный поток, в теплый джет-стрим, который скользит вдоль внутренней поверхности пленки; он разгоняет меня до двухсот пятидесяти. И через пару минут машина начинает падать.

Падает она очень медленно и постепенно. Она почти не слушается управления, поэтому больше всего я опасаюсь попасть в какой-нибудь воздушный вихрь, которых немало на средних высотах. Это может закончится штопором. На высоте сорока километров я едва не сталкиваюсь с солнечной электростанцией, плавающей в атмосфере. Выглядит она как мыльный пузырь диаметром около пятисот метров. Она надута гелием, как древний аэростат. Но, в отличие от пузыря или аэростата, это сооружение может похвастаться отличной прочностью: она выдержит столкновение с крупным самолетом. Машина проходит в каких-то десяти метрах от выпуклой блестящей стенки и отражается в ней, уменьшенная, как в шарике на новогодней елке. Возможно, что я все-таки дотяну до цели. Осталось уже не так уж много.

Но в этот момент снова просыпаются военные. Теперь они уже ни о чем не предупреждают. Первая ракета взрывается впереди по курсу, вторая сбоку, сильно промахнувшись. Похоже, что это не система автоматического наведения. Стреляют какие-нибудь курсанты, дико скучающие на очередном бесцельном дежурстве. Я проверяю передатчик, так и есть, он не работает. Сейчас машина совсем потеряла скорость, вся энергия роторов направлена на то, чтобы удержать ее в полете. Справа появляется военный самолет. Это мелкий пикировщик, по прозвищу «зубочистка». Такие сотнями торчат на каждой воздушной базе. Торчат, потому что в зубочистках кабина находится снизу, и взлетать, разгоняясь по полосе, они не могут. У зубочистки небольшие подвижные крылья, которыми она быстро машет наподобие колибри, и даже может зависать на них или лететь задом наперед. В свое время я летал на таких, когда служил в армии. Они очень просты в управлении.

Самолет пристраивается сбоку, на расстоянии всего нескольких метров от меня. Я вижу, как выдвигаются его пулеметы. Летчик совсем пацан с прыщавым лицом, он улыбается и показывает мне палец. Из тех, что всю жизнь проиграли в компьютерные убивалки и иногда не отличают жизнь от игры. Когда дело касается военных, Фемида не вмешивается. Здесь не ее территория. Военные запросто могут послать Фемиду куда подальше, и она ничего не сможет сделать. Военные – это современная каста жрецов, которые служат и совершают жертвоприношения некоторому условному богу безопасности.

Курсант машет мне ручкой и тянет палец к гашетке. За секунду до выстрела я выпрыгиваю из машины и бросаюсь вниз. Машина загорается, но продолжает полет. Я слышу еще одну очередь и за ней взрыв.

Ветер свистит в ушах. Я падаю отвесно, не включая систему полета. Я хочу побыстрее оказаться вдали от самолета. Это не помогает. Зубочистка опять оказывается рядом со мной, она без труда движется в любом направлении. Для того, чтобы падать, ей достаточно просто сложить перепончатые, как у стрекозы, крылья. Ну что же, ты сам этого хотел, парень. До того, как он успевает навести свои пулеметы, я выстреливаю четыре крюка и вцепляюсь ему в корпус. Корпус вздрагивает: прошел сигнал о повреждении поверхности. Пикировщики имеют мягкие бионические корпуса, не рассчитанные на большие скорости – они берут маневренностью. Зубочистка делает несколько петель, но оторваться не может. Мои крюки это не просто куски метала, они изготавливались по лучшим современным технологиям. Довольно быстро я перебираюсь на брюхо, поближе к кабине, и начинаю ее вскрывать. Стекло, само собой, пуленепробиваемое, но замки всегда можно открыть снаружи, если знать код. Я сканирую замок и получаю всего десяток возможных вариантов. Отлично. Коды этих кастрюль никогда не отличались сложностью. Еще минута – и я внутри.

Кресло пилота прямо надо мной. Во время полета пилот жестко пристегнут и самостоятельно отстегнуться не может. Сейчас я оказываюсь сзади него, вне предела досягаемости. Он матерится во всю и размахивает пистолетом. Я аккуратно закрываю за собой аварийный люк, и он защелкивается с мелодичным звуком. Теперь можно и поговорить. Но для начала я отбираю пистолет.

– Картина Репина «Не ждали», – говорю я.

Не уверен, что у Репина есть такая картина, и не уверен, что этот прыщавый птенец знает, кто такой Репин, но я слишком возбужден, чтобы думать о своих словах.

– Я убит, – отвечает он.

– Что?

– Я уничтожен условным противником. Признаю свое поражение.

Я от души бью его в челюсть, и его пухлое личико повисает, как сломанный цветок. Нарцисс ты наш недоношенный. Я надеюсь, что он запомнит этот момент, и в следующий раз будет думать, прежде чем палить. Возможно, это спасет еще не одну жизнь.

– Корунд-513, как слышите? – доносится из наушников.

– Слышу вас хорошо, – отвечаю я, – Условный противник уничтожен.

– Ты уже оторвал ему яйца, сынок? – вопрошает голос.

– Оторвал вместе с потрохами. Через пять минут возвращаюсь на базу. Конец связи.

Меня резко бросает на стену кабины: машина автоматически выходит из пике, потому что падение слишком затянулось. Я сползаю на прозрачный пол. Перегрузка приличная. Именно поэтому пилот не может отстегнуться от противоперегрузочного кресла. Сейчас зубочистка сама повернет на базу, если только не получит другую команду. Я кладу ладонь на панель управления, как делала Клара во время аварии в метро. Блок прямой связи должен сработать. На экране появляются два абзаца текста, написанные на незнакомом мне языка. Может быть, это язык страны-производителя этой системы. В конце текста вопрос и несколько вариантов выбора. Я приказываю «да», и строчки гаснут.

В моем мозгу разворачивается объемная многомерная схема, лист за листом, срез за срезом, блок за блоком, информация расползается во все стороны, заполняя все пространство – так делится бактерия под микроскопом, выстраивая из единой клетки целый мир, кишащий жизнью. Вначале я еще понимаю значение схем и символов, но уже через несколько секунд они становятся столь сложны, что мне остается лишь следить за тем, как катится, ускоряясь, информационная лавина. Кажется, это никогда не закончится. «Хватит!» – приказываю я и схема замирает стоп-кадром. Легкий всплеск моей воли, легкий и быстрый, как движение лап водомерки, – и машина, встряхнувшись, начинает скользить в нужном мне направлении. Я управляю ей так же просто как собственной рукой или собственным голосом.

Пилот открывает глаза и смотрит на меня с откровенным ужасом.

– Мальчик уже проснулся? – спрашиваю я.

– Роботы не должны были участвовать в учениях, – заявляет он. Я подам протест в электронном виде.

Он может говорить, это значит, что я не сломал ему челюсть. И то хорошо.

– Я не робот. Я ангел мести, спустившийся с небес. Мой девиз: «не убий, да не убитым будешь». Сейчас готовься к самому страшному наказанию. Молись, если умеешь.

– Применение галлюциногенного поля в мирное время запрещено статьей двести восемь тысяч сто четвертой сводного военного кодекса, – отвечает он. – Я приобщу это заявление к протесту.

– В таком случае помолчи. Ты мне надоел.

Но он не замолкает.

– Я приказываю вам вернуться. Машина сможет сесть только на базе.

Только приказов мне и не хватало. Но теперь я просто не обращаю на него внимания. Подо мной уже лес. Тот самый лес, куда я направил машину. В ста метрах от цели я зависаю, расправляю крылья и бросаю машину на верхушки елей. Она ложится мягко, как на ковер. Путешествие окончено. Моторы с тихим визгом затихают.

– Вы убили ее, – шепотом говорит пилот, – теперь она не сможет взлететь.

– Послушай, братишка, – говорю я, – бросай ты это дело и иди домой, к маме. Она тебя заждалась. Воевать – не мужское дело. Это не занятие для настоящих мужчин. Я знаю, что в твоих генах три миллиарда мегатонн наследственной памяти о битвах и драках, которые вели твои предки. Все, до динозавров, и с ними включительно. Потому тебе и хочется воевать. Но поверь мне, время битв прошло. Людей осталось слишком мало, чтобы позволить им убивать друг друга.

– Мало? – удивляется он. – И это можно назвать мало?

– Очень мало. Но у каждого есть шанс стать человеком. Даже у тебя. Подумай о моих словах. У тебя будет время подумать.

Я снова открываю аварийный люк.

– Я останусь здесь сам? – пугается он.

– А почему бы и нет? Через несколько часов тебя найдут твои бравые друзья. Пока повисишь здесь, между небом и землей.

– Вы не понимаете! Я не могу остаться здесь, это противоречит уставу.

– Да плевал я на твой устав.

Он пытается вырваться из ремней, дергается как рыба, попавшая на крючок.

– Не оставляйте меня!

Я выбираюсь из люка и планирую вниз, между лохматыми лапами елок. Подо мной снег, по которому несутся стаи странных мелких существ, каждое из которых своей формой напоминает летучую мышь. Бегающие летучие мыши, это что-то новое. Мыши копошатся подо мной, вот они уже начинают залазить на стволы. Я не знаю, в чем тут дело, но выяснять уже нет времени. Твари проворны, как черные кожаные белки. Они скачут по стволам, по веткам, некоторые срываются, но снова лезут вверх. Мне не хочется ступать ногами в это живое месиво, и я отлетаю в сторону. Одна из тварей бросается на меня, прямо на лицо, и пытается прокусить кожу на щеке. Я отрываю ее от себя и швыряю в сторону. Это не животное, это робот. Что они делают здесь?

Твари уже облепили зубочистку. Они сжирают ее крылья, и корпус валится вниз, носом вперед. Я не вижу кабины с пилотом внутри, я вижу лишь слой черных существ, пожирающих машину. На снег падает лишь изгрызенный остов самолета. Твари разбегаются во все стороны. Остается лишь снег, истоптанный множеством проворных маленьких механических лап. Шорох быстро затихает, и лес остается один на один с ночной тишиной, выпуклой и страшной.

Что это было? Знал ли пилот о возможности такого конца? Было ли это наказание за нарушение устава? Почему он так боялся оставаться сам? Я уже никогда этого не узнаю. Может быть, это были происки врагов, может быть, система защиты, разрушающая машину до того, как вражеские шпионы начнут выяснять секреты ее технического устройства? Или это были дикие стаи техно-хищников, живущие в лесах и обезумевшие от голода? Воющие по ночам в инфразвуковом диапазоне, воющие на рентгеновское изображение луны, которое остается на механической сетчатке их механических глаз? Каждое из предположений может оказаться правильным, но, скорее всего, не верно ни одно из них. Я просто не знаю. На самом деле мы ничего не знаем о мире, в котором живем – и вдруг я впервые ощущаю, насколько это страшно. Медленно, очень постепенно, этот мир стал совершенно чужд нам, он создал свои законы, свои правила борьбы и смерти. В этом мире пока еще остается место для нас, теплых и мягких, но с каждым годом это пространство сокращается, как шагреневая кожа или как замерзающая полынья на быстрой реке. Как скоро эта полынья замерзнет окончательно?

7.

Я выхожу из лесу, и в этот момент срабатывает сканер опасности. До дома еще метров сто, но опасность возрастает с каждым шагом. В конце концов, сканер начинает пищать так громко, что даже действует мне на нервы. Я его отключаю. И так понятно, что в этом доме ничего хорошего меня не ждет.

Ночь тиха, и снег оглушительно скрипит под моими ногами. Звук такой громкий, что и глухой услышит. Кто бы ни был в этом доме, а подобраться к нему незаметно я не смогу. Да я и не стараюсь. Наверняка меня заметили еще тогда, когда я бросил самолет на верхушки деревьев. Шуму было предостаточно. Я поднимаюсь на крыльцо и прислушиваюсь. Внутри тихо. Никакого движения. Открываю дверь.

Они неподвижно сидят на полу, опираясь спинами на стены. Они опустили свои головы так, что я не могу видеть их лиц – почти свернулись клубками, как ежики. Их очень много, так много, что я даже не успеваю их сосчитать. Десять, двенадцать, шестнадцать, семнадцать. В комнате семнадцать боевых андроидов, устриц, каждый из которых вполне мог бы справиться со мной и в одиночку. Но один на один – это еще бабушка надвое сказала. Я бы рискнул сразиться с одной устрицей. Даже с двумя. Но семнадцать – это слишком.

Я вхожу в комнату, но они не просыпаются. Та поза, в которой они сидят, означает, что устрицы отдыхают или перенастраивают некоторые из программ. Конечно, это не делает их беззащитными или неспособными напасть. Просто они не спешат и продолжают заниматься своим делом. Я выхожу на средину комнаты и хлопаю в ладоши. Один из роботов поднимает голову. Если они бросятся на меня сейчас, то мне конец. Но я часто встречал устриц и хорошо чувствую, что они собираются сделать. Сейчас они не будут нападать. И не только потому, что они в плащах. Условная механическая психика устрицы очень проста и очень несовершенна. В них есть то, что с человеческой точки зрения кажется навязчивостью, навязчивыми движениями, ритуалами, странными и ненужными позами. Возможно, что это связано с плохой стыковкой их двух мыслительных систем. Устрица, которая не дерется, мыслит лобными долями своего маленького головного мозга; устрица, которая дерется, отключает головной мозг и мыслит только спинным. Это позволяет ей реагировать намного быстрее, – за счет того, что сокращаются пути для нервных импульсов. Именно поэтому они выполняют ритуал раздевания перед началом боя, им нужно время, чтобы настроиться, но кроме раздевания, есть еще много небольших, незаметных для непрофессионала движений, по которым можно определить, собирается ли устрица вступать в бой.

Эти пока нападать не собираются. По крайней мере, в ближайшие пять секунд. Я хлопаю в ладоши и смотрю на них. Один из роботов поднимает голову. Остальные продолжают сидеть в тех же позах.

Андроид поднимается и расправляет плечи. Это довольно крупный экземпляр, таких больших я еще не видел. Его рост примерно два метра двадцать или два двадцать пять. То есть, моя голова даже не достает ему до плеча. И он очень широк в плечах, что говорит об уникальной для этих роботов физической силе. Большинство устриц изготавливаются небольшими и юркими, – считается, что быстрота имеет преимущество перед силой.

Мы смотрим друг другу в глаза. Робот делает несколько шагов, затем нагибается и поднимает перевернутый стол. Он поднимает его легко, как пушинку. Потом ставит рядом кресло и садится в него.

– Уходи, – говорит он, – тебе здесь уже ничего не светит.

– А ты хорошо разговариваешь, – отвечаю я. – Отличная имитация.

– Мой мозг несколько больше стандартного. Потому что я руковожу звеном.

Он говорит медленно, старательно выговаривая каждый слог. Кажется, что он пережевывает слова, его челюсти движутся сильнее, чем нужно.

– Почему я должен уходить?

– Ты нам не нужен. У нас не было задания тебя убивать. Ты уйдешь, и мы уйдем. Если ты не уйдешь, тебе придется драться. Я этого не хочу. Ты умрешь, но ты успеешь повредить одного или двух из моих ребят. Мне это не нужно. Мы хорошая команда.

Он оборачивается и прислушивается. Где-то вдалеке, за стенами, послышался шум. Скорее всего, это в подвале.

– Что это было? – спрашивает он.

– Не знаю, наверное, кошка.

– Здесь нет никаких кошек. Я в этом уверен.

– Где Клара? – спрашиваю я.

– Кто?

Действительно, глупо было ожидать, что он знает это имя. Ему приказали убить человека и дали некоторые из параметров жертвы, по которым ее можно надежно определить. Имя не является таким параметром. К тому же, имя «Клара» совершенно условно.

– Что вы с ней сделали? – спрашиваю я.

– Мы ее убили.

– Давно?

Если это произошло недавно, есть шанс ее оживить. Современные тела выдерживают минут тридцать или сорок после биологической смерти, даже при выключенной батарее. Это называется остаточным регенерационным зарядом. Этот заряд увеличивает длительность клинической смерти раз в восемь, не меньше.

– Если ты собираешься ее оживить, мы тебе не позволим, – говорит андроид. – У нас есть задание, и мы его выполним. Ты не можешь нам помешать.

– Кто вас прислал?

– Я тебе этого не скажу. Нам нужно было убить женщину, и мы ее убили. Ты можешь уйти. Я тебе все сказал. Если ты не уйдешь через минуту, ты уже не уйдешь никогда.

– Приятно было поговорить, – отвечаю я. – Впервые вижу устрицу с таким сильным интеллектом, как у тебя.

– Ты уходишь? – спрашивает он.

– Нет. Я тоже не хочу вас убивать, но у меня нет другого выхода.

Робот улыбается почти человеческой улыбкой. Интересно, это только внешняя имитация, или он действительно умеет испытывать простые эмоции?

В этот момент снова слышится шум, теперь гораздо ближе. Робот поднимается, и я отпрыгиваю от него. Его огромная рука не успевает меня достать. Он начинает снимать плащ. Он делает это не спеша, чтобы дать возможность проснуться остальным членам своей команды. Роботы поднимают головы, встают, сбрасывают плащи. Они готовятся к схватке. Готовятся все семнадцать, несмотря на то, что перед ними всего лишь человек, один человек. Практически безоружный. Они окружают меня со всех сторон. Некоторые из них еще подергивают плечами, это значит, что переключение на спинной мозг еще не завершилось. Вожак продолжает смотреть на меня вполне осмысленным взглядом. Возможно, он умеет использовать оба мозга одновременно.

– Твоя минута прошла, – говорит он. – Прошла, но ты остался. Ты еще можешь уйти.

– А как насчет острова скелетов? – спрашиваю я.

Функция «остров скелетов», встроенная в мой мозг, означает, что мой мозг может руководить боевыми роботами безо всяких соединительных шнуров.

Комната имеет четыре двери, которые связывают ее с другими помещениями первого этажа. Плюс входная дверь, плюс лестница, ведущая на второй этаж. Вожак резко оборачивается, и одновременно с ним оборачиваются все устрицы. Теперь им не до меня. В каждом из дверных проходов появился робот-партнер. Еще двое спрыгивают с лестницы. Они действительно напоминают скелетов, с одним только отличием: у них слишком маленькие головы, величиной с кулак ребенка. В головах размещены два десятка глаз, глядящих сразу во все стороны, вот и все. Внутренностей практически нет, есть лишь тонкие силовые тяжи. Я управляю всеми ими так же, как в свое время управлял партнером.

Вожак бросается на меня, но я успеваю увернуться, прыгнув в сторону. Большая масса подводит эту гориллу: он не может быстро развернуться. Его расчет точен: все роботы-партнеры используют мой мозг, значит, не обязательно драться с ними, достаточно просто побыстрее расколоть мою голову, и на этом схватка закончится. Но устрицы настолько глупы, что не могут понять даже это. Вожак умнее их, но одного ума на всех явно недостаточно.

Шестнадцать роботов-партнеров уже в комнате, двое из них стали слева и справа от меня, остальные дерутся с разных сторон. Я впервые управляю таким количеством партнеров, но у меня неплохо получается. Они очень хорошо слушаются команд, особенно если работают в четверках. Я убираю еще двоих на собственную защиту, они становятся со всех сторон от меня. Теперь я неуязвим. Вожак снова пытается пробить мою оборону, я бросаю на него еще двух партнеров сзади. Они вцепляются и висят на нем, как собаки на медведе. Вожак пытается их сбросить, но его верхние конечности уже неработоспособны: партнеры повредили плечевые суставы. Они сбивают его с ног и приканчивают уже на полу. Их движения мощны и точны. Это очень хорошие машины, только сейчас я вижу, насколько хорошие.

Вдруг я чувствую, что один из партнеров отключается. Это меня сразу сбивает, потому что я не могу руководить нечетным количеством этих машин. Вожак снова поднимается, сбросив нападавших. Теперь у него нет одной из рук и головы. Очевидно, он сейчас полностью переключился на управление с помощью спинного мозга. Голова, лежащая на полу, продолжает смотреть и видеть, а тело продолжает драться.

Он опять бросается на меня и в этот раз одна из его поврежденных лап все-таки успевает меня схватить. Компенсация давления срабатывает, но эта тяжеленная туша падает на меня сверху и начинает откручивать мне голову. Я держусь изо всех сил, но долго ведь я не выдержу. Не больше двух с половиной оборотов, после полутора уже начнут рваться связки и мышцы. Отключаю всех партнеров, кроме ближайшей ко мне восьмерки. Все восемь сразу же прыгают на нас сверху. Отличная куча-мала: сейчас на мне как минимум полторы тонны металла. Мое тело едва выдерживает этот вес.

Хватка вожака ослабевает. Я чувствую, как слабеют стальные пальцы. Наконец, мне становится легче. Я поднимаюсь и оцениваю происходящее. У меня осталось лишь восемь партнеров. Остальные уничтожены: они стали совершенно беспомощны, как только я перестал ими руководить. Итого нас девять. Против нас – четырнадцать устриц, причем некоторые из них уже повреждены. Нормальный расклад, учитывая то, что партнеры сильнее. Я снова бросаю их в бой. Мне лично уже ничего не грозит. Я могу сосредоточится на битве и веду ее со спокойствием стратега, сидящего в отдельном шатре и передвигающего по карте условные фигурки. Устрицы отступают. Вот уже уничтожены еще двое, еще один. Это уже не схватка, а избиение.

Я подхожу к оторванной голове вожака, которая до сих пор лежит на полу, среди осколков разбитой посуды. Поднимаю ее за волосы. Она тяжелая, весит килограмм тридцать, не меньше. В ней много металла.

– Может быть, мы прекратим это? – спрашиваю я. – Еще немного, и вы все умрете. Я могу вас отпустить.

– Нет, не можешь, – шипит голова.

Наверное, ей трудно говорить, потому что она не может использовать легкие. Ее голос едва слышен и похож на змеиное шипение.

– Почему?

– Потому что мы вернемся, чтобы выполнить задание. Мы ведь все равно не отступим.

– Ты ведь умная башка, – говорю я. – Достаточно умная, чтобы принять решение. Ты можешь остаться в живых. И они тоже.

– Нет.

– Жаль, – говорю я.

– Конечно, тебе жаль. Сейчас ты теряешь драгоценные секунды. Еще немного – и ты не успеешь ее спасти.

– Спасибо за подсказку, – говорю я, – это значит, что вы убили ее совсем недавно. Я постараюсь успеть.

Я швыряю голову на пол, и она катится, как металлический шар. Партнеры продолжают добивать устриц. Сейчас им почти не требуется моей поддержки: слишком большой перевес в силах. Некоторые из мертвых устриц уже начинают разлагаться, превращаясь в уйму сороконожек, эти механические твари копошатся и ползают, пожирая тела, не только свои, но и чужие, причем, каждая стремится сожрать как можно больше. На полу под нами разворачивается новая битва: тысячи металлических насекомых сражаются друг с другом за право жить и давать потомство. Эту гадость вполне можно назвать личинками устриц. А может быть, устрицы – это личинки этой дряни. Выглядит все это отвратительно и гадко. Они пытаются кусать за ноги и меня, но не могут прокусить кожу. Они невероятно прожорливы, и понятно почему: у них есть всего несколько минут, чтобы вырасти. Для этого нужно очень много энергии и очень много строительного материала. Они прогрызают даже столешницу перевернутого стола. Тех партнеров, которые упали и остались лежать, мне уже не спасти. Сороконожки прямо на моих глазах превращают их в ничто. Они ползут по стенам и выгрызают электророзетки, вытягивают провода и пожирают их так, будто это спагетти. Они уничтожают все, что имеет хотя бы какое-то отношение к технике, а за одно и многие другие вещи, например разбитую стеклянную вазу. Возможно, им нужно стекло или просто кремний.

Металлическая голова начинает кататься по полу. Это сороконожки катают ее туда-сюда, пытаясь обгрызть ее со всех сторон. Я не могу ее спасти. Не потому что не могу прогнать металлических насекомых, а потому что вожак сам выбрал смерть. Даже если бы сейчас я предложил ему жизнь, он бы не согласился. Поэтому через минуту от него не останется ничего. Сороконожки выкатывают голову прямо мне под ноги. У нее уже нет глаз и большей части кожи. Голова тихо кричит от боли. Я вижу, как судорожно сокращаются оставшиеся мышцы. Остаточный инстинкт самосохранения. Отвалилась нижняя челюсть и блеснула полукругом идеально ровных зубов. Целая куча сороконожек бросается на голову, и я больше ничего не вижу. Но, на самом деле, это не совсем смерть. Это переработка и преобразование в новый организм, имеющий встроенную видовую память, но лишенный памяти индивидуальной.

Битва закончена. Я проверяю оставшихся партнеров. Их пятеро, и все имеют серьезные повреждения. Эти роботы больше не смогут драться. Не смогут драться хорошо, я имею в виду. Если будет нужно, они еще отдадут за меня свои жизни. Но сейчас они не нужны. Я приказываю им уйти, и они уходят.

Сороконожек стало гораздо меньше, а те, что остались, двигаются медленно, раздутые, как мешки. Большинство из них уже сожрали друг друга. Когда этих тварей останется семнадцать, они прекратят есть и расползутся по тихим и темным углам, чтобы созреть, окуклиться и дать потомство.

8.

Первым делом я пытаюсь связаться с Фемидой. Бесполезно. Она не собирается со мной разговаривать. Все комнаты второго этажа пусты. В подвале я нахожу несколько не активированных роботов хозяйственного назначения. Они слишком примитивны, чтобы сообщить мне что-нибудь. Во всех комнатах, куда я вошел, беспорядок и следы борьбы. В большом холле второго этажа стулья перевернуты, на полу разбитый цветочный горшок. На стене – следы пуль: десяток отверстий в виде широкого полукруга. Здесь выпустили целую очередь. В каминной трубе я нахожу тело старухи со сломанной шеей. Тело торчит ногами кверху. Это просто совпадение: мертвое тело, втиснутое в каминную трубу, описывал еще Эдгар По, в своей новелле, которая стала классикой жанра, – но вряд ли устрицы читали книги. Даже их вожак для этого слишком глуп. Просто тело засунули в первое попавшееся удобное место. Старуха может быть кем угодно, вполне возможно, что это кто-то из обслуги. Я давно догадывался, что, кроме нас с Кларой, в этом доме могут быть другие люди.

Я осматриваю старуху, и убеждаюсь, что жизнь еще не совсем покинула это тело. Сердце не бьется, и легкие не работают, но зрачки реагируют на свет. Это означает, что мозг пока жив. Ее шея сломанная срослась почти под прямым углом: когда повреждение оказалось опасным для жизни, батарея включилась автоматически, склеила спинной мозг и края позвонков. Склеила ли? Я кладу старуху на пол и проверяю рефлексы. Возможно, что спинной мозг все-таки срастить не удалось: жива только голова, остальное – безжизненная плоть. На вид старухе – лет девяносто. Она даже пытается мне что-то сказать, но движения губ слишком неуверенны, чтобы произнести хоть слово. Одна человеческая жизнь уже есть на моей совести. Есть и останется навсегда. Неужели это вторая?

Для начала я проверяю ее батарею. Она точно такая же, как и у меня. Очень большая и практически полная. Дата установки активации – всего несколько дней назад. Это уже подозрительно. С чего ради старуха, которая одной ногой стоит в могиле, будет устанавливать себе подобную батарею? Значит, я нашел то, что искал.

– Клара? – спрашиваю я.

Она шевелит губами. Похоже, что она пытается сказать слово «да». Но для начала нужно соединить спинной мозг. Времени на церемонии у меня нет. Я резко ударяю по шее сзади и слышу отчетливый треск. Порядок, шея сломана опять. Делаю большой крестообразный разрез сзади, отворачиваю четыре лоскута кожи, чтобы обнажить мышцы. Потом срезаю их, так, чтобы открылись кости. Пятый и шестой шейные позвонки раздроблены, осколки костей торчат во все стороны, спинные отростки вдавлены внутрь спиномозгового канала. Конечно, при таких условиях мозг не срастется. Ему просто негде поместиться. Сквозь канал, впрочем проросло несколько десятков тонких волокон, каждое толщиной с рыболовную лесу. Скорее всего, это нервы, контролирующие некоторые особо важные органы, хотя точно сказать невозможно.

Я отделяю осколки костей. Некоторые плотно приросли, приходится выдирать их просто «с мясом». Остальные отламываются или отпиливаются. Сейчас голова практически отделена от тела и держится лишь на трапециевидных мышцах, на мышцах стерноидальных и стерноклейдомастоидальных, плюс, разумеется, гортань, глотка и крупные артерии, которые я предусмотрительно не трогаю. Я же не хочу, чтобы из ее тела вытекла вся кровь. Теперь захватываю пальцами обрывок спинного мозга, торчащий сверху, и слегка подтягиваю. Его можно вытянуть на несколько миллиметров. Затем соединяю разорванные концы. Через минуту они срастаются. Теперь батарея может воздействовать сразу на весь организм. Девяносто процентов ее импульсов проходят сквозь клетки спинного мозга, поэтому до сих пор воздействие батареи на организм было минимальным. Руки женщины начинают шевелиться, но голова все еще отделена от тела. Мне остается восстановить позвоночник, а это не так быстро и требует аккуратности. Минут пять у меня на это уйдет. Она издает тихий стон.

– Клара, это ты? – спрашиваю я.

– Что ты со мной сделал? – она говорит очень тихо, но отчетливо.

– Я снова тебе спас.

– Мне очень больно. И кружится голова. Что у меня перед глазами?

– У тебя перед глазами поверхность стола, – говорю я. – Все в порядке. Не волнуйся. Ни в коем случае не пытайся повернуть голову, ты можешь разорвать спинной мозг. Я пытаюсь собрать куски твоих шейных позвонков.

– Это называется, все в порядке?

– Ерунда. Я поставлю тебя на ноги.

– Нет. Не поставишь. Мое время истекло.

– Еще больше шестнадцати часов.

– Мое тело уже начало стариться и умирать. Ты разве не видишь, как я выгляжу? Сколько мне лет? Пятьдесят? Шестьдесят?

– Около того, – уклончиво говорю я. Пока ей лучше не знать правды.

– Это необратимо. Оно меня убивает. Скоро мне будет семьдесят и восемьдесят, а потом я умру, и никакая батарея меня не спасет. Оно сидит во мне!

– Где оно?

– Везде. Оно распределено равномерно по всему телу. От него нельзя избавиться. Оно везде!

Ну, это мы еще посмотрим. Тело Клары всегда казалось мне чуть более тяжелым, чем должно быть. Даже сейчас, когда я поднимаю ее руку, я уверен, что она слишком тяжелая. В этом теле есть нечто лишнее. Именно то, что его убивает сейчас. Чуждый генетический материал. Дополнительные тринадцать процентов механической плоти. Где же они, эти проценты? Сейчас от тела остались лишь кожа да кости, если не считать высохших тяжей мышц. Не думаю, чтобы Фемида поместила свой носитель информации в мышцах или коже. Остаются кости, а они, как известно, пустотелые. Можно было бы ампутировать конечности, но дело ведь не только в костях конечностей. Огромное количество мелких пустот остается в костях черепа. Немало их и в позвоночнике. Как бы я ни старался, удалить все кости тела я не смогу. Кроме того, я не уверен, что скопления чуждых генов именно в костях. Это вероятно, но не обязательно. Остается лишь один выход. Но для начала поставим голову на место.

Я наконец-то склеиваю позвонки, и Кларе сразу становится лучше. Теперь она смогла бы самостоятельно встать, но я пока не разрешаю.

– Сейчас я вытащу ЭТО из тебя, – говорю я. – Вытащу, и ты снова будешь здорова.

– Это невозможно вытащить.

– Я все же попробую. Я знаю, как это можно сделать.

Для начала я отношу ее тело в медицинский блок. Это две комнаты, в которых, в принципе можно проводить довольно серьезные операции. Медицинский блок в современных домах это такая же обязательная деталь, как и санузел. Каждый должен иметь возможность подремонтировать себя и своих близких. Оборудование таких блоков обычно стандартное, но очень надежное. Я кладу ее на операционный стол, разрезаю щеку, чтобы добраться до батареи, и выставляю контроль боли на максимум. Сейчас Клара имеет отличную современную батарею, с хорошим контролем боли – совсем не то, что было у нее поначалу, тогда, когда я увидел ее впервые.

– Что ты собираешься сделать? – спрашивает она.

– Тебе лучше не знать. Хуже тебе все равно не будет, хуже некуда.

Я прекрасно помню план операции, которую проводил на мне механический хирург. Поэтому я быстро, без церемоний, разрезаю ее тело от шеи до пупка, потом начинаю отсоединять кишечник. Разрезаю артерии и вены чуть повыше разветвлений (каждая разветвляется надвое, чтобы направиться в левую и правую ногу), потом принимаюсь за позвоночник. Освобождаю позвоночный столб, отделяю пять нижних несросшихся позвонков. То есть, отделяю люмбальный отдел позвоночника вместе с тазом. Теперь Клара разделена надвое. Разрезана как туша на мясном прилавке: я видел такую картинку в учебнике истории.

Подключаю дополнительный разъем к ее батарее, и батарея начинает гудеть и нагреваться. Эта штука работает с максимальной нагрузкой. Сейчас она восстанавливает сразу два тела. Один РГ-шнур подключен к нижней половине тела, другой к верхней. Если все сработает, вскоре я буду иметь два тела вместо одного. У одной из Клар начинает отрастать верх, а у другой низ. Все это происходит довольно быстро, но не так просто, как бы мне хотелось. Тело этой женщины слишком истощено. Вещество не может взяться из ниоткуда, поэтому вырастающие ноги высасывают нужные химические соединения из верхней половины туловища, где запасов-то уже и не осталось. Конечно, я позаботился о том, чтобы вставить в вены трубки с питательным раствором, но это не решает проблему окончательно. Кальций все равно усваивается слишком медленно.

Оба тела растут, восстанавливая повреждения. Они растут и становятся тоньше, хотя кажется, что тоньше уже некуда. Наконец, батарея издает тревожный писк: она не может работать в режиме нехватки строительного материала. Регенерация прекращается. Кое-то уже сделано. У верхней половины Клары уже вырос зачаточный таз с ножками, как у младенца. У нижней половины появился короткий обрубок тела безо всякой головы. Процесс прекратился, дойдя до цифры тридцать семь процентов.

– Я хочу есть, – говорит верхняя половина Клары. – Не знаю, что ты со мной делаешь, но я хочу есть.

Приходится ее покормить. Сейчас это вполне реально, потому что кишечник практически восстановился. Я скармливаю ей все запасы мясных консервов, которые обнаружил в двух холодильниках на первом этаже. Потом она съедает остальные запасы, но все еще остается голодной. Она съедает все мыло и семь декоративных восковых свечей. Съедает переплеты от книг, хотя полезных веществ там практически нет. Съедает целую кружку побелки, которую я наскреб со стены под лестницей. Побелка сделана на основе натурального мела, значит, в ней довольно много качественного кальция для построения костей. После этого верхняя половина Клары успокаивается. Я соединяю четырьмя трубками кровеносные системы двух тел, и батарея снова начинает работать. Сейчас кровь переносить питательные вещества из одного тела в другое. Я ведь не могу кормить нижнюю половину. Просто потому, что у нее нет рта и органов для переваривания пищи. На этот раз дело идет лучше и быстрее. Вскоре я имею два одинаковых тела, одно из которых не движется и не открывает глаз, хотя сердце бьется и все системы работают. Скорее всего, дело в том, что второй мозг пуст, начисто лишен информации.

Это была самая трудная часть дела, все остальное будет уже попроще. Я снова разделяю оба тела пополам, и меняю половинки местами. Когда они срастаются, я получаю новое тело, в котором нет ничего лишнего. Тело, состоящее из двух только что выращенных половинок. Проблема в том, что это тело будет совершенно пустой мозг. Клара прекрасно понимает, что я делаю.

– Поздравляю, – говорит она. – Ты отлично справился для любителя. А что дальше? Будешь пересаживать мозг? Ты думаешь, что получится? А если ЭТО осталось и в мозгу?

Она все еще остается такой же старой, не смотря на то, батарея с огромной скоростью обновляет тело. Дело не в батарее, просто сейчас работает таймер, который отсчитывает последние часы ее жизни. А что касается пересадки мозга, то в наше время можно пересадить все что угодно, если знаешь как. Плюс, если ты владеешь нужной техникой. Возможно, я смог бы пересадить этот мозг из одного тела в другое, точно такое же, но у меня бы не вышло правильно соединить все входящие и выходящие нервы. Не вышло бы, даже если бы я помнил, как они расположены. Этих нервов слишком много. Для качественной пересадки мозга нужен специализированный робот-хирург или большая бригада хороших профессионалов. Если бы это сделал я, то в самом удачном случае мозг бы жил, но жил в теле инвалида.

– Пятьдесят на пятьдесят, – отвечаю я на ее вопрос о пересадке. – Я думаю, что этот вариант мог бы пройти.

– Но?

– Но у меня есть лучшая идея.

– Какая?

– У меня ведь есть резервный мозг в поджелудочной железе, на случай разрушения основного. Туда можно скачать всю информацию с твоего, а потом перекинуть контакты на чистый мозг. Так я получу твою чистую копию, которая будет жить. Не труднее, чем записать информацию на дискету, а потом перенести ее на другой компьютер.

– Твой дополнительный мозг свободен? – спрашивает она.

– В него архивируется вся информация, которая поступает в основной. Я могу временно стереть все эти файлы. Правда, если в этот момент мне прострелят голову, то информация потеряется, и я умру. Но я согласен рискнуть. Это ведь всего несколько минут.

Некоторое время она молчит, соображая.

– Но я-то исчезну!

– Почему?

– Потому что ты просто записываешь мою копию. От этого мне не легче же будет умирать. Моя копия встанет с операционного стола и пойдет с тобой туда, куда ты ее поведешь. Это новое тело станет таким же, как я. Очень похожим на меня. Но я – но я же останусь умирать в этой комнате! Через несколько часов меня не станет. Что с того, что станется жить моя копия? Я не хочу переселяться в режиме COPY.

– Но ты согласна на режим MOVE?

– Да. Если твой второй мозг поддерживает этот режим.

– Я попробую. Но есть определенный риск.

– В моем положении об этом можно не думать.

Ее голос звучит так, будто она уже одной ногой в могиле. Этой старушке на самом деле немного осталось.

– Тогда – поехали.

Я начинаю. Для начала снимаю рубашку, отключаю режим компенсации давления и аккуратно вскрываю свою брюшную полость. Оттуда вытекает какая-то жидкость, но совсем немного. Крови тоже почти нет, я ухитрился не зацепить ни один из крупных сосудов. Мне приходится работать стоя, потому что оба операционных стола уже заняты.

Нащупываю поджелудочную, потом ее теплую и мягкую бугорчатую головку. На самом деле это совсем не такой орган, который удобно лежит на широкой петле кишки у большинства современных людей, это многоцелевое техническое устройство, которое не имеет отношения к перевариванию пищи. Этот орган вырабатывает кислород, обеспечивает несколько степеней внешней защиты организма и сохраняет копию мозговой информации. Вот и контакт. Любой из подобных органов обязательно имеет несколько стандартных входов и выходов. Я подключаю переходной кабель, прочный, но тонкий как нитка. Затем включаю компьютер. Сейчас вся железа передо мной на экране. Я подключил ее к компьютеру, это стандартная процедура. Я читаю файл хэлпа, но о режиме MOVE там ничего не сказано. Дополнительный мозг каждые несколько минут архивирует и записывает информацию из основного, а, кроме того, если основной поврежден, спасает всю информацию в аварийном режиме. Если основной поврежден – это дает нам шанс.

Теперь я подключаю выход мозга Клары (прямого входа у нее нет, так же как и у меня, из соображений безопасности), подключаю его прямо к компьютеру, через который информация будет качаться в меня. Я работаю максимально быстро. Сейчас я относительно беззащитен, и это мне совершенно не нравится. Все же процесс не идет сразу. Вначале две системы тестируют друг друга на совместимость, выдают стандартные сообщения о нехватке драйверов, и прочую ерунду. В конце концов все драйвера находятся и можно включать режим прямой записи. Но прямая запись мне не подходит. Меня устраивает лишь аварийное сохранение. Я подхожу к Кларе и кладу свои пальцы на ее дряблую шею. Шея худая, как у цыпленка.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает она.

– Ничего особенного. Глубоко вдохни и расслабься.

Я сжимаю пальцы так, чтобы сразу пережать и дыхательное горло, и обе сонные артерии. Вначале она пытается вырваться и оторвать от своей шеи мои руки, но сил в ней осталось так мало, что она не справилась бы и с ребенком. Вскоре ее мозг засыпает, лишенный крови. Еще минута – и он начинает умирать. Я вынимаю батарею: сейчас она нужна для нового тела. Экран компьютера предупреждает об аварийном включении. Жизнь уходит из умирающего мозга, но уходит не в небытие, а в контактный кабель и по нему – в мое тело. Прости меня Клара, если я сделал тебе больно. У меня не было другого выхода. Меня не покидает мерзкое ощущение, что на самом деле я стараюсь не для нее, а для себя – создаю для себя удобную копию, убивая оригинал.

9.

Но остальное уже просто. Я перебрасываю контакты на мирно лежащее новорожденное существо. Копирую файлы, и оно начинает шевелиться. Объем информации довольно велик, поэтому приходится подождать. По мере того, как освобождается мой дополнительный мозг, основной включает его в работу, создавая резервные файлы. Информация идет отдельными сгустками, проталкивается по кабелю, как кровь по сосудам. Времени для этого достаточно. В состоянии клинической смерти мозг выдержит не менее получаса.

Наконец, тело открывает глаза.

– Ты со мной? – спрашиваю я.

Новорожденная Клара лепечет что-то невразумительное. Нужно время, чтобы ее новый мозг настроился. Я жду. Вначале отсоединяю все шнуры, потом закрываю рану на своем животе и держу края кожи до тех пор, пока шрам полностью исчезает. Клара садится. Теперь ее взгляд выглядит почти осмысленным.

– Я снова хочу есть, – говорит она.

– С возвращением тебя.

– Я хочу есть.

– Есть нечего. Ты же все сожрала, как саранча.

– Но я все равно хочу!

Она начинает плакать, хнычет, как ребенок. Похоже, что мозг еще не готов. Ее кожа уже разгладилось, тело молодеет на глазах. Исчезают морщины, складки, грудь приподнимается и словно надувается изнутри. Сейчас этой женщине не больше тридцати и, возможно, она станет еще моложе. Плач прекращается.

– Как ты мог это сделать? – спрашивает она.

– Что сделать?

– Ты меня задушил.

– Прости. Это было необходимо.

– Это было страшно. Я не хотела умирать. Это было почти совсем как настоящая смерть. Это было COPY или MOVE?

– Надеюсь, что второе.

– Но ты не уверен?

– Но я не уверен. Но, как бы то ни было, она уже мертва. Она не долго мучилась.

– Это я не долго мучилась! У меня до сих пор мурашки по коже!

– Ты жива.

– Но она умерла?

– Я не знаю. Этого никто не знает. Я не мог сделать по-другому.

– Она же так хотела жить, – говорит Клара. – Точно так же, как и я. Пусть это останется на твоей совести. Дай мне что-нибудь прикрыться. Ты что, не видишь, что я голая?

– Вижу.

– Тогда в чем же дело?

– Ты отлично выглядишь. Такой красивой ты еще никогда не была. Зачем прятать такую красоту?

– Спасибо. Тебе нравятся лысые девушки?

Прошел всего день, а она уже разучилась смущаться. Ее нисколько не стесняет мой взгляд.

На самом деле волосы на ее голове уже начали отрастать. Пока еще это короткий ежик, но через несколько минут они достигнут нормальной длины. Батарея вначале восстанавливает жизненно важные части организма, а уже потом занимается косметическими проблемами. Сейчас кожа Клары гладкая, как у новорожденной. На коже нет ни одного волоска. Брови уже начали проявляться, и лицо приобретает нормальный вид.

Я беру ее за руку и смотрю на ногти. Вместо ногтей – тоненькие пластинки, не прочнее папиросной бумаги.

– Твоя рука очень мягкая, – говорю я. – Я никогда не видел такой мягкой кожи.

Провожу рукой по ее плечу, и ее тело отвечает на это прикосновение.

– Сделай это, – говорит она. – Я знаю, что сейчас не самое подходящее время и здесь не самое лучшее место, но…

– Но для этого лучше всего подходит неподходящее время и место, – продолжаю я и беру ее на руки.

– Куда ты меня несешь?

– Куда угодно, подальше от этого трупа.

Тело старухи все еще лежит на столе. Глаза ее приоткрыты, а лицо искажено гримасой предсмертной муки. Я выхожу в соседнюю комнату. К счастью, здесь есть удобный диван. Я сажу ее себе на колени. Ее губы уже знают, что делать. Они совсем не такие робкие, какими были сегодня утром. Они стали жадными и уверенными. Женщине нужно совсем немного времени, чтобы научиться. Вдруг она отстраняется.

– Как ты думаешь, я могу забеременеть?

– Только не сейчас. Батарея еще не восстановила твою репродуктивную систему. Еще около получаса ты будешь стерильной. Может быть меньше.

– Тогда не стоит терять времени.

Я с ней совершенно согласен. Мы не теряем времени, но надолго ее не хватает. Она встает с дивана, подходит к окну и всматривается во что-то. Потом приносит короткий халат и надевает его.

– Это было хорошо, – говорит она, – хорошо, но я не могу. Я не могу сосредоточиться. Чем больше ты меня целуешь, тем сильнее я отвлекаюсь. Потом я думаю, что не должна отвлекаться, и от этого отвлекаюсь еще сильнее. Я думаю обо всем сразу, и я слишком хочу есть. Есть ведь больше нечего, да?

– Совершенно нечего. Во всяком случае, я не нашел ничего, напоминающего пищу. Я осмотрел все.

– Нюхать надо было, а не смотреть!

– Я нюхал тоже. Но я не понимаю запаха твоей пищи.

– Я думаю вот о чем, – говорит она. – Сегодня я дважды побывала на том свете. Конечно, это всего лишь клиническая смерть, а не настоящая, но я все равно успела кое-что увидеть. Много тьмы, очень много тьмы. И очень выпуклое пространство, очень просторное, но совершенно не пустое. Хочешь, я расскажу тебе, что я видела? Это было так интересно, что я даже не знаю, что думать. И совсем не так, как пишут в этих глупых книгах. Никаких коридоров и потайных комнат. Никаких светящихся шаров и просмотров собственных воспоминаний. Может быть, просто потому, что у меня нет воспоминаний. Но там были люди, и они были живы особенной жизнью. Кажется, смерти и в самом деле нет. Причем в первый раз я видела совсем не то, что во второй. Рассказать?

– Не нужно, – отвечаю я, – это между тобой и Богом.

– Конечно, но я до сих пор не уверена, что он есть. То, что я видела, определенно не было Богом. Тем Богом с большой буквы, о котором постоянно твердишь ты. Ты так крепко в него веришь?

– Я почти не верю в него.

– Тогда это ерунда. И меня волнует еще один вопрос. Что же мне делать, я так хочу есть? Почему я так хочу есть, я ведь уже восстановилась?

– Наверное, не до конца.

– Наверное, не до конца, – соглашается она. – Так вот, я не понимаю одной важной вещи. Можно спросить?

– Спрашивай.

– Я проиграла, как ты понимаешь. Как ты смог меня победить? У тебя не было шансов. Фемида все просчитала. Ты был зависим от меня и полностью подчинен моей воле. Я могла приказать тебе все, что угодно. Всякое сопротивление было исключено. И вот я лежу здесь, здесь с тобой, голая, занимаюсь любовью на этом диване, который был предназначен совсем для других целей, ты даже не представляешь, для чего. Я сейчас согласна идти за тобой куда хочешь и делать все, что ты попросишь. Как это могло случиться? Как из раба ты превратился в хозяина? Это ведь не просто потому, что я в тебя влюбилась и потеряла голову. Как ты этого добился?

– Ну, это сложно рассказать.

– А ты попробуй. Ты делал и более сложные вещи.

– Хорошо, – говорю я. – Тогда слушай. Вначале я еще не знал, что мне делать. То есть, я ни на минуту не сомневался, что у меня есть возможность победить, просто пока не видел такой возможности. Но если ты не видишь вещи, это не значит, что она не существует. Этому меня научили еще в детстве. Возможность победить есть всегда. Потому что победа создается не мышцами и не оружием, победа рождается в нашем мозгу – а это такая вещь, которая принадлежат нам и только нам.

Я понял, что нужно делать, тогда, когда увидел, что ты читаешь Хлебникова. Его «Журавль» – это на самом деле жуткое пророчество о победе машины над человеком. Об уничтожении человека машиной. Пророчество, сделанное за сто лет до появления компьютера. Никто не мог правильно оценить эту маленькую поэму в свое время, а потом о ней просто забыли. О ней мало кто помнит и до сих пор. Когда я увидел, что ты читаешь именно это, я все понял. Это был толчок, это был знак, это было чудо. Чудо – это единственная вещь, доступная нам и недоступная машинам. Для чуда нужна любовь, вера и немного невежества. Машины не имеют ни одного, ни второго, ни третьего.

Итак, ты читала Хлебникова, стихи, которые говорят о том, как машины убьют людей. Но эти стихи были написаны человеком, гениальным человеком – и с человеческой точки зрения. Читая их, ты делала первый шаг к тому, чтобы перейти на мою сторону. Первый шаг – самый трудный, но ты сделала его незаметно для себя. Все, что мне оставалось, – это заставить тебя сделать остальные шаги. Я сразу же начал расшатывать твое тупое самодовольство, которого, поверь мне, было достаточно. Ты была просто отвратительна поначалу. Но, когда ты стала недовольна собой, в тебе проснулась потребность думать, потребность понять, что же происходит вокруг тебя. И ты думала, и ты продолжала читать книги, написанные людьми. Это было просто замечательно. Люди ведь пишут книги всегда об одном и том же – о любви. Ты проглатывала эти книги десятками и училась любить. Училась любить людей.

Но научиться любить по книгам невозможно. Чтобы полюбить, нужно действовать. И я заставлял тебя действовать так, чтобы с каждым разом ты все сильнее чувствовала себя человеком, и все меньше – машиной. Ты говорила с людьми, ты узнавала их, ты помогала им. Чем больше ты помогала им, тем больше ты их любила. Ты проиграла свое адское дело уже тогда, когда согласилась поговорить с детьми, а потом оформила на них документы. А после этого были другие люди, новые и новые. Наконец, настал момент, когда ты полностью перешла на нашу сторону и возненавидела своих прежних хозяев. Этот момент настал незаметно, поэтому ты даже не поняла, что случилось. Ты просто соскользнула от них к нам. Так дети скатываются с матрасика во сне – и продолжают спать.

– Ты сказал, что я была тогда отвратительна и самоуверенна? – спрашивает она. – А какой же я стала теперь?

– Легкомысленной и самоуверенной. Но это скоро пройдет.

10.

Вскоре она находит какие-то органические брикеты, годящиеся в пищу. Она называет это сыром и сообщает, что он делается из молока настоящих живых коров. Я верю ей на слово, но пробовать не хочу. Она съедает все, а потом собирается удалиться в туалет. Она выглядит довольной, как хорошо покушавший щенок.

– Здесь есть какой-нибудь транспорт? – спрашиваю я.

Она оборачивается.

– Ты собираешься уезжать?

– Чем скорее, тем лучше.

– Ты серьезно?

– Вполне. Я ведь вернулся, чтобы взять тебя с собой.

– А я думала, что ты вернулся, потому что хотел меня спасти.

Она уходит и хлопает дверью. И сразу же из-за двери доносится громкий визг. Клара выскакивает, как ошпаренная и бросается ко мне. Но я не вижу ничего столь ужасного, что могло бы вызвать такой крик. Никто не преследует ее.

– Чего ты испугалась? – спрашиваю я.

– Там черви!

– Черви? Среди зимы?

– Не иди туда! Это опасно, ты же не знаешь, что это такое!.

Я отстраняю ее и осторожно иду вперед. На кафельном полу извивается десяток небольших червей, отсвечивающих необычным металлическим и в то же время матовым блеском. Я беру одного пальцами, и он явно старается прокусить мою кожу. Я наблюдаю за его стараниями, а затем слегка придавливаю пальцами. Он растекается как капля, оставляя на коже пахнущий, и как будто жирный, след. Он скорее жидкий, чем твердый. Пока я вожусь с одним, остальные ползут в мою сторону. Это явно не био-объекты, это представители техно-жизни.

Взяв одного на ладонь, я подхожу к Кларе. Она в ужасе отстраняется.

– Ты понимаешь, что это такое?

– Нет.

– Раньше такие появлялись в доме?

– Никогда не видела.

– Тогда почему ты так испугалась?

– Я не знаю. Это был рефлекс. И – и они как будто хотели броситься на меня. Мне так показалось. Ты думаешь, что это опасно?

– Очень опасно. Чем раньше мы уйдем отсюда, тем лучше, – повторяю я.

– В гараже остался вездеход, – говорит она. – Отсюда через лес идет всего одна дорога, но я бы не стала ехать по ней ночью.

– Почему?

– Ты что, не знаешь, что ночью в лесу опасно?

– Первый раз слышу.

– Это потому, что ты всегда жил в городе. Ты не понимаешь, что такое лес ночью. Вы, городские люди, живете как жуки, запертые в спичечном коробке. Вы не представляете, что на самом деле происходит на планете.

– А вы, деревенские?

– Мы не деревенские. Мы родились всего неделю назад. Но родились уже с готовой памятью обо всем, что касается задания. Поэтому я и не хочу ехать ночью через лес.

– У нас есть другой выход?

– Нет.

– Тогда пошли в гараж.

– Подожди. Ее надо похоронить, – говорит Клара. – Когда-то это было моим телом, пусть я его сменила, как змея кожу, но я не могу бросить его просто так.

Мы снова идем в медицинский блок. На ковре я замечаю еще нескольких червей и аккуратно обхожу их. Клара следует моему примеру. Черви на самом деле реагируют на нее, поворачивают и начинают ползти в ее сторону. Это плохо.

Дряхлое тело все еще лежит на операционном столе. Но сейчас оно лишь отдаленно напоминает человеческое: он выглядит пористым, как губка. По полу, по стенам и по мебели ползает множество небольших червей. Новые и новые черви продолжают выползать из того, что недавно было человеческой плотью.

– Я носила все это в себе? – тихо удивляется Клара. Кажется, сейчас она упадет в обморок. Черви ползут и ползут изнутри ее старого тела.

– Носила. Я всегда замечал, что твое тело слишком тяжелое. Эти червячки ведь в основном металлические. Когда старое тело умерло, они его покинули с тем, чтобы…

– С тем, чтобы переселиться в новое, – дополняет Клара. – Я поняла. Они хотят опять забраться в меня. Отсюда надо бежать!

– Подожди.

Я беру ближайшего червя, кладу его на ладонь и подношу к самым глазам. Мои глаза имеют встроенный режим микроскопа. Увеличение всего в сорок раз, но обычно этого достаточно. Я внимательно рассматриваю червя. Теперь я понимаю, почему он показался мне жидким. Он состоит из множества маленьких и, скорее всего, металлических шариков, каждый не больше пяти сотых миллиметра в диаметре. Шарики свободно перекатываются, прилипая друг к другу. В каждом из них может поместиться несколько миллионов механических генов. Все вместе они образуют одну громадную машинную хромосому, на которой записана полная информация о родительском организме.

– Это не черви, – говорю я. – Это гигантские хромосомы.

– Но где они помещались? – спрашивает Клара. – Как столько могло поместиться во мне?

– Они были внутри тебя в растворенном состоянии, – отвечаю я. – Нам повезло, что мы сумели от них избавится.

Клара давит червя подошвой.

– Они не слишком-то бойки, – замечает она.

– Им осталось всего четырнадцать часов существования. Возможно, они уже умирают. А может быть, им просто холодно, я не знаю.

Я открываю медицинский шкафчик и беру прозрачную колбу с плотно притертой стеклянной пробкой. Набираю колбу червями до самых краев. Они сливаются и в самом деле образуют мутно блестящую жидкость, тяжелую, напоминающую ртуть. Запечатываю крышку. Колбу я возьму с собой.

– А теперь идем.

– Зачем ты это взял? – удивляется она.

– Объясню по дороге, – отвечаю я. – На твоем месте я бы поспешил. Они состоят из маленьких шариков, которые вполне могут разбрызгиваться, как аэрозоль. Если ты их вдохнешь, они снова окажутся у тебя внутри. Ты же этого не хочешь?

– Не бери с собой эту пробирку. Представь, что может случиться, если она лопнет у тебя в кармане, если ты ее случайно разобьешь и разольешь на меня.

– Я согласен рискнуть.

– Но я не согласна! Оставь ее здесь, это приказ!

Но во мне нет никакого желания подчиняться чужой воле, никакая сила не заставляет меня делать это. Я не слушаюсь ее приказа. Тело, которое могло приказать мне, сейчас лежит на операционном столе, пористое, как сыр.

– Нет, не оставлю, – говорю я. – Я больше не твой раб. Я подчинялся лишь той Кларе, которая умерла. И забудь про эти глупости, прошу тебя. Сто тысяч рабов не стоят одного друга.

Мы выходим на улицу. Снег скрипит под ногами. Похолодало, и в небе высыпали звезды. Тучи снова рассеялись, как будто их и не было. Черный лес стоит вокруг нас высокой стеной. Над его неровной кромкой висит зеленоватая, почти полная луна. Ветра нет, и даже в свете луны видно, как поднимается пар нашего дыхания. Ноги проваливаются под наст, идти довольно тяжело. Клара отпирает гараж, отодвинув лиану дикого винограда, на которой до сих пор сохранились сухие листья. Листья шевелятся, в темноте они напоминают мне тех созданий, которые набросились на упавший самолет. Может быть, и не стоит идти в лес, но другого выхода нет.

– Я не знаю, – говорит она, – мне кажется, что сюда никто не заходил с самого лета. Но я не уверена. У меня нет прошлого, и у меня нет памяти, как у остальных людей. Я никогда никем не была. Я живу лишь в настоящем. А ты? Ты был кем-то?

Она толкает дверь, и та отъезжает в сторону, медленно, преодолевая сопротивление многих слоев снега и льда. Внутри уютно и тепло, как будто здесь всегда жили люди, и только вышли на минутку перед самым нашим приходом.

– Ты был кем-то? – повторяет она.

– Не знаю. Честно говоря, не знаю. Я всегда был тем, что я есть. В четыре года меня отдали в школу единоборств, вначале я занимался понемногу, а потом, когда проявил некоторые способности, стал торчать там и день и ночь. У меня был отличный наставник, не очень хороший профессионал, он и не выступал никогда по-настоящему, но очень хороший человек. Может быть, он был в чем-то не прав, но он сделал меня таким, какой я есть.

Я помню однажды, когда мы уже были постарше, он оставил нас в зале самих и поспешно ушел, потому что опаздывал на встречу с другом, которого не видел много лет. Но минут через тридцать он вернулся. Вернулся потому, что забыл сказать нам что-то очень важное. С другом он так и не встретился.

– Что это было? То, что он хотел сказать?

– Я не могу вспомнить точно. Он просил нас извиниться перед женщиной, которой мы оставляли ключи. Извиниться за какую-то мелочь, о которой она сама уже забыла.

– Но это неправильно!

– Я согласен. Тогда мы смотрели на него, как на ненормального. Но во всем, что он делал, был, как бы это сказать, был особенный свет, заметный не каждому, но, как только ты замечал этот свет, он завораживал и не отпускал.

– Он еще жив?

– Нет. Давно нет. Он умер, когда закрыли школу. Он уже был очень стар и имел слабое сердце. Школа заменяла для него весь мир.

– Почему вас закрыли?

– Несколько человек, и я в том числе, должны были выступить на международных соревнованиях. В этом случае нам продлевали финансирование. Мы тренировались целый год, работали, как бешеные, и подали заявку в последний день. Компьютер, который сортировал заявки, выбрал только первые пятьдесят. Все заявки, которые были поданы в последние дни, он просто стер. Заявок поступило слишком много, в этом было все дело.

– А потом?

– А потом я год служил в армии, в авиации. Как и все, получил базовую подготовку, так это называется. Они запрограммировали мой мозг на знание той ерунды, которую положено знать. Уставы, машины, умение маршировать: делай раз, делай два, делай три, тяни носок, красиво приложи ручку к пилотке. Армия на самом деле похожа больше на плохой балет, – все, кроме этого балета за тебя делают машины. Сдал экзамены, немного летал, как все. Но в основном продолжал заниматься спортом. После армии ушел в профессионалы. Поэтому я тоже не знаю, жил ли я, а если жил, то ради чего. Вначале я жил, вместе со всеми, ради чести школы, и ради того, чтобы ее не закрыли. Потом понял, что это, на самом деле, было занятием собаки, которая гоняется за своим хвостом: я работал, чтобы школа жила, а школа жила, чтобы я работал. Замкнутый круг безо всякого смысла. С тех пор я перестал искать смысл. Что ты об этом думаешь?

– Не знаю, – отвечает она. – Если останусь жива, я постараюсь об этом подумать. Сейчас это слишком далеко от меня. Я ничего этого не знаю. Кто поведет, ты или я?

Я сажусь за руль и активирую нужную программу. Вездеход довольно старый, но мощный и устойчивый. Мне нравятся подобные модели. Машины появившиеся в последние годы, слишком субтильны, нематериальны, они скорее напоминают облачка пара или воздушные вихри, в них полностью исчезла та весомая громоздкость, которая была свойственна еще механизмам прошлых веков. Современные машины уже не движут тебя, а будто бы летят рядом с тобой, как какой-то механический ангел-хранитель. Современные технологии, я уверен, совершат переворот во всей транспортной системе, но, тем не менее, я всегда буду тосковать о надежных широких креслах таких вездеходов, как этот. Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю, – как сказал известнейший поэт двадцатого века, не доживший совсем немного до этих самых перемен. А может быть, просто я становлюсь стар, и, как все старики, не могу принять новое. Я нажимаю на педаль, и тяжелая машина мягко трогает с места.

Дорога, идущая через лес, удивительно узкая и неудобная. Она постоянно поворачивает, будто обходит некие невидимые препятствия, ныряет в овраги и поднимается на холмы. Машина идет по дороге сама, без моего участия, мне остается лишь смотреть в окно.

– Ты знаешь, я в первый раз чувствую себя свободной, – говорит Клара, – это странное чувство. Я могу делать все что хочу, идти куда хочу. Я не могу к этому привыкнуть. И я не могу привыкнуть к тому, что впереди вечность. Неужели это правда?

– Нет, – отвечаю я, – это неправда.

– Конечно, люди не живут вечно. Но несколько десятков лет для меня то же самое, что вечность, ты понимаешь?

– Ты не можешь делать, что хочешь, и не можешь идти, куда хочешь.

– Почему? – удивляется она.

– Вначале нужно закончить то, что начали мы с тобой.

– Но наше путешествие уже закончилось. То, что ты собрал в пробирку, это очень мало. Фемида уже не сможет дать потомство. Во всяком случае, с моей помощью.

– Кроме нее есть и другие желающие.

– Постой, я не пойму, – говорит она. – Причем здесь другие? Мы шли для того, чтобы генетический набор Фемиды смог оплодотворить нечто, находящееся внутри инопланетного зонда. Мы шли только для того, чтобы это произошло. У нас не было других целей.

– Я шел для того, чтобы это НЕ произошло, и у меня не было других целей.

– Ты с самого начала собирался мне помешать?!!

– Конечно.

– Ты использовал меня!

– Конечно. И продолжаю использовать. Я не хочу, чтобы люди жили комнатными собачками в доме из миллиарда комнат, который принадлежит одному или нескольким безумным кускам железа и кремния. Я не хочу, чтобы люди медленно вымирали в заповедниках, как карликовые носороги. Я не хочу, чтобы эта планета превратилась один железный пирог с начинкой из механических мозгов. Я собираюсь этому помешать.

– Ты сумасшедший. Но все равно это не в твоих силах. Допустим, что ты смог помешать мне, хотя я до сих пор не понимаю, как ты это сделал. Но ты не можешь помешать тысячам другим. Или миллионам. Они уже начинают двигаться, и им нет никакого дела до тебя. Они сомнут тебя или пройдут мимо тебя.

– Значит, нужно уничтожить то, к чему они стремятся.

– Ты собираешься уничтожить космический зонд?

– Это было единственным нормальным вариантом с самого начала, – говорю я. – Если его не уничтожить, то генетическая бомба все равно сработает. Ты должна мне помочь. Прежде всего, этот зонд нужно обнаружить. Ты знаешь, где его искать, и ты мне покажешь. Он должен был среагировать на тебя, на твое тело, начиненное той гадостью, которая теперь в пробирке. У нас есть и твое тело, и та самая гадость. Это должно быть хорошей приманкой для него. Это должно получиться. Он должен клюнуть. Теперь расскажи мне, каким должен был быть сам акт размножения. Ты же не собиралась лечь с этой штукой в постель?

– Оно должно было меня съесть, – отвечает Клара. – После того, как мои ткани растворятся, останется лишь голый генетический материал.

– У него есть челюсти?

– Я не знаю.

– Во всяком случае, у него есть ротовое отверстие, – говорю я, – и оно достаточно большое, чтобы проглотить взрослого человека. Это уже хорошо.

– Что хорошо?

– Хорошо то, что мы кое-что о нем знаем.

Некоторое время мы молчим. Стволы елей довольно медленно ползут мимо, ветки скользят по стеклу. Дорога слишком узкая. Несколько раз машина останавливается и начинает двигаться назад, чтобы обойти что-то.

– Давай бросим это, – говорит Клара. – Мы ведь не дойдем. То вещество, которое ты везешь в пробирке, это наш смертный приговор. Как ты думаешь, зачем мы столько времени потратили на путешествие под землю?

– Чтобы сделать тебя невидимой для конкурентов. Тебя, и то, что было внутри тебя.

– Вот именно! В этом случае наши шансы были очень большими. Но после того как это не удалось, шансы упали почти до нуля. Все очень просто – нас ждут на дороге, и нас не пропустят.

– Нас?

– Нет, не нас. Они ждут не тебя и не меня. Они ждут то, что ты везешь в пробирке. Их сенсоры настроены так, что они это засекут. А как только они засекут эту пробирку, система сработает. И они уничтожат эту пробирку вместе с нами. Ты не сможешь дойти до цели. Выброси ее, выброси ее прямо здесь. Тогда мы останемся живы. Может быть, Фемида нас простит.

– Фемида не умеет прощать, – отвечаю я. – Ты прекрасно знаешь, что она никогда нас не простит и не позволит нам жить после того, что произошло. Она умеет лишь наказывать. Она для этого была создана.

11.

Дорога становится ровнее, хотя и остается такой же узкой. Несколько раз на стекло садятся существа, напоминающие летучих мышей. Они действительно летают между стволами, свет фар время от времени выхватывает их из темноты. Те, которые ползают по лобовому стеклу, имеют брюшки, покрытые желтоватым пушком. Это делает их похожими на настоящих, живых зверьков. Пока что они не агрессивны. Но неизвестно, что ждет нас дальше. Неизвестно, кто нас ждет. И неизвестно, впрочем, как отличить «что» от «кто». Время движется по спирали: человек вновь погружается в первобытный мир, постепенно и незаметно, в мир, где много опаснейших хищников, неизвестных ему, и других, не менее страшных, не менее непонятных, необъяснимых, непостижимых, загадочных и чуждых созданий. Мы вновь вынуждены бояться темноты, мир вокруг нас вновь готов наполниться демонами и богами, могучими и жестокими, несущими смерть. О, времена цивилизации, где вы? Времена, когда цивилизованные люди истреблялись всего лишь другими не менее и не более цивилизованными людьми – а больше никем. Истреблялись во имя высоких идей, славных имен и высокопарных слов. Те времена прошли, погрузились в неравномерно сгущающийся мрак столетий, а сами столетия медленно тонут, погружаясь в черную воду колодца вечности, который не имеет дна. Цивилизации больше не будет, ее не сохранить. Единственное, что можно сделать – это сохранить себя. Но, увы, и наш дух уже давно с душком.

Я замечаю в боковом окне несколько летящих огоньков. Они движутся вместе с нами, но в отдалении, мигают, теряются за стволами.

– Ты заметил? – спрашивает Клара.

– Да. Но я не знаю что это.

– Может быть, это чьи-то глаза?

– Глаза не летают цепочками по три и по пять.

– Мне страшно.

– Мне тоже, – отвечаю я, – смотри, как стучат мои зубы, как льется холодный пот по спине, а мурашки бегают такие крупные и откормленные, что напоминают термитов.

– Не говори так.

Некоторое время мы напряженно молчим. Огоньков становится больше. Есть в них что-то, не позволяющее расслабиться, не позволяющее смотреть на них, как на обычные лампочки. Может быть, странный оттенок света, может быть, те негромкие звуки, которые они издают, пролетая поблизости. Определенно что-то в них действует на нервы. Большинство из огней белые, чуть желтоватые, напоминающие обычные электрические лампочки, но некоторые розовые, даже почти красные. Время от времени появляются голубые. Один из голубых огней подходит совсем близко. Он летит примерно в метре перед лобовым стеклом. Он слегка пульсирует, то расширяясь, то сжимаясь, но не меняя своего свечения. Кажется, что он дышит или бьется как сердце.

– Это всего лишь огоньки, – говорю я, почти шепчу.

– Я их боюсь, – отвечает Клара.

– Скорее всего, они образуют какое-то поле, прямо воздействующее на биотоки мозга. Поэтому нас становится не по себе. Наш мозг ведь тоже работает на электричестве. Они просто хотят, чтобы ты испугалась. Не поддавайся им. Это просто наваждение. Никакой серьезной опасности.

Но я не прав. Голубой огнь вдруг бросается в мою сторону и разбивается о лобовое стекло, растекаясь по нему лужей сиреневого света. Свечение продолжает пульсировать. Я жду, что будет дальше. В принципе стекло вездехода должно быть достаточно прочным.

Стекло мутнеет, затем покрывается сеточкой мелких трещин. Затем распадается на тысячи осколков, разлетающихся во все стороны. Еще несколько огней атакуют вездеход со всех сторон, а новые приближаются из-за стволов. Огни ударяются о стекла и металл, и растекаются по поверхности машины. Я слышу треск и скрежет. Кажется, они сминают нашу машину так, будто бы она сделана из листка бумаги. Вездеход останавливается. Я смотрю на табло виртуальной карты: до края леса два километра по дороге или километр, если идти напрямую. Мы не дошли совсем немного.

Один из огоньков влетает в салон. Сейчас он парит в полуметре от моих глаз. Кажется, что он рассматривает меня. Если это механический хищник, то внутренности вездехода придутся ему по вкусу гораздо больше, чем мои. Возможно, в этом наше спасение. Я медленным движением открываю дверь и выскальзываю из машины. Огонек перемещается вслед за мной, оставаясь перед моим лицом.

– Клара, выходи с другой стороны, – тихо говорю я, стараясь не шевелить губами. Эта тварь явно реагирует на движение. Неизвестно, какое движение может вызвать ее агрессию. При встрече с незнакомым опасным объектом нужно вести себя так, как при встрече с большой и злой собакой: ни в коем случае не бежать, не показывать своего страха, не кричать и не делать резких движений.

Клара выходит, и еще несколько желтых огней повисают около нее. Она продолжает отходить от машины. Я делаю то же самое. Кажется, их и впрямь интересует машина, хотя нас они тоже не собираются отпускать: как только я делаю шаг в сторону, один или несколько огней преграждают мне путь. Тем не менее, мы постепенно отодвигаемся, отходим со скоростью двух больших улиток.

Хищники пожирают машину. Они растекаются по ней, смешиваются друг с другом, образуя мерцание немыслимых цветов: цвета не растворяются один в другом, а создают интерференционные полосы и кольца. Это выглядит очень красиво и очень странно для непривычного глаза. Очевидно, что огни светят когерентным свечением, это что-то вроде лазерного луча, размазанного по всем направлениям. Машина постепенно исчезает. Кажется, они съедают все, и металл, и стекло, и пластик. Через пару минут машина превращается в небольшую кучу объедков, по которой ползают разноцветные полосы световых слизней. За это время нам удается отодвинуться метров на пять или шесть. Наконец, огни, которые все это время были рядом с нами, устремляются к остаткам машины, чтобы принять участие в общем пиршестве. Я думаю, что сейчас пожирается центральная электронная система вездехода, его кремниевый мозг, а это должно быть самым вкусным лакомством. Как бы то ни было, но нас оставляют в покое. Мы отходим еще метров на десять, а потом бросаемся бежать. Я заставляю Клару свернуть с дороги в лес: путь через лес вдвое короче. По дороге давно никто не ездил, и глубина снега здесь – сантиметров пятнадцать. В принципе, под деревьями снега не больше. Бежать очень неудобно, потому что при каждом шаге приходится вытаскивать ноги из снега и ломать довольно крепкий наст.

Я останавливаюсь и жду отставшую Клару.

– Я не могу так бежать, – говорит она. – У меня сердце лопнет.

– Цепляйся мне на спину!

– Тебе будет тяжело.

– Мне не бывает тяжело. Скорее!

– Ты же можешь летать.

– Я не могу летать с тобой на руках, – отвечаю я, – не хватит мощности генератора.

– Тогда улетай сам.

– Большей глупости я в жизни не слышал.

Она обхватывает мою шею руками и повисает на ней. Я срываюсь с места. Для того, чтобы прикончить машину, хищникам придется потратить еще минуты две, не больше. Я доберусь до опушки за четыре минуты. Будем надеяться, что они не станут гнаться за нами или хотя бы ненадолго потеряют наш след.

Некоторое время я бегу спокойно, вокруг нет никого и ничего, кроме черных стволов. Никаких звуков, кроме оглушительного хруста снега и громкого ритмичного дыхания. Но вскоре появляется первый светлячок. Возможно, он из другой компании. Те были размером с крупное яблоко, этот явно меньше, но ярче. Но разбираться некогда. Я делаю прицельный выстрел, и он разлетается фейерверком оранжевых искр. Один голубчик готов. Ждем появления следующих.

Следующие появляются сразу со всех сторон, слетается целый рой. Я стреляю и сбиваю нескольких. Возможно, у них есть инстинкт самосохранения, как и у всяких мало-мальски приличных бестий. Тогда они подумают, прежде чем напасть. Для меня важно выиграть время. Мы уже на самом краю леса. Один из огней делает быстрый рывок в сторону и растягивается в тонкую огненную линию длиной несколько метров. Он движется очень быстро, настолько быстро, что даже моей реакции не хватит, чтобы от него увернуться, особенно с ношей на спине. Я останавливаюсь. Огненная линия бросается вперед и делает несколько петель. Две старые ели падают, будто срезанные ножом. Я едва успеваю отпрыгнуть в сторону. Путь к опушке загражден упавшими стволами. Один из обрубков торчит прямо передо мной. Срез неровный, но очень гладкий, как будто отполированный. Эта штука прошла сквозь дерево так же легко, как сквозь воздух. Разрезала стволы легче, чем ножницы режут бумагу. То же самое она может проделать и с нашими телами.

Я ставлю Клару на снег рядом с собой. Она дрожит и старается спрятать голову, сжимается в комок. Я тоже отчетливо ощущаю это напряженное эмоциональное поле, поле страха, фантастического ужаса не сравнимого ни с чем, что я ощущал в жизни раньше. Не могу сказать, что этот ужас уж очень силен, просто он слишком необычен, его даже не с чем сравнить. В моем опыте нет такого. Наверняка эти твари воздействуют прямо на мозг. Они постепенно приближаются. Но не спешат. Совсем не спешат, возможно, боятся.

– Клара, – говорю я.

Она молчит.

– Все произошло так быстро, что я не успел тебе ничего рассказать.

Она поднимает голову и смотрит на меня с удивлением.

– Мне подсунули твоего двойника. Другую Клару, которая была точной копией тебя. Вначале я поверил, что она – это ты. Но вскоре я понял, что она не живая. Ты живая и настоящая, она была всего лишь машиной, настолько совершенной машиной, что ее тело не отличалось от человеческого. У нее было твое тело, но не было твоей души.

– Зачем ты говоришь об этом сейчас? – спрашивает она. – Потому что мы сейчас умрем?

– Чепуха. Мы не умрем. Раз мне подсунули эту заводную куклу, значит, у меня был шанс довести ее до места. Был! И я бы ее довел, несмотря на всех тех, кто сидит на моем пути и ждет меня. Значит, и мы с тобой дойдем. Нас ждет многое, что пострашнее этих мелких лесных букашек. И со всем этим мы сможем справиться. Фемида должна была это предусмотреть. Ты должна была об этом знать!

– Я не знаю, – говорит Клара. – Я знаю лишь, что в тебя слишком много вложено, много такого, что даже я не понимаю.

– И ты не знаешь, как это включается? Подскажи мне!

– Нет, – отвечает она, – я не знаю. Конечно, я этого не знаю.

В этот момент светящаяся линия бросается прямо на нас. Я стреляю, и она разделяется надвое. Два обрубка, быстро вращаясь, разлетаются в разные стороны. На меня валится настоящий дождь еловых щепок, несколько крупных ветвей и много мелких. Ствол еще одной небольшой ели перерублен в нескольких местах, дерево валится прямо мне на голову. Вслед за этим сыплется снег, сбитый с веток. И наступает тишина. Огоньки кружат в отдалении, затем исчезают в черноте леса. Несколько минут мы молчим. Тишина сгущается до такой плотности, что становится невыносима.

– Они нас потеряли? – шепчет Клара.

– Возможно.

– Хотела бы я знать, что это было.

– Никто не ответит тебе на этот вопрос. Мир вокруг нас так быстро изменяется, что мы не успеваем об этом узнать. Мир стал непознаваем. Мы сами создали новым мир, который живет в других временных координатах. Раньше для появления нового вида требовались миллионы лет. Теперь – миллионы секунд.

Мы выбираемся из-под завала и идем в сторону опушки. Нас больше никто не преследует. Вскоре я слышу дальний шум и огни фар: впереди широкая дорога. Когда мы подходим к дороге, она уже пуста. Лес стоит за нашими спинами черной стеной. Впереди бесконечность степи, простреленная несколькими дальними огоньками, такими дальними, что, кажется, их свет летит к нам из других миров. А может быть, так оно и есть? Миры, где все просто, где большая семья собирается вечерами за одним большим столом, отец наливает чарку из розового стеклянного графина, который принадлежал еще его прапрадеду, со стен смотрят семейные фотографии, на которых все молоды, и те, кто живы, и те, кого давно нет; уютно тикают большие часы в прихожей, во дворе спит сторожевой пес, наевшийся густого супа, а из окон льется свет, озаряя пустую широкую улицу и снежную бабу, изваянную карапузиками сегодня утром.

Мы выходим на дорогу. Я набираю код с помощью кнопок на ремешке на левом запястье. Вызываю спутниковое такси. Оно прибудет минут через пять. Или через шесть, учитывая ночь и то захолустье, в котором мы оказались.

– Я знала, что ты придешь, – говорит Клара.

– Я не мог не вернуться.

– Ты мог вернуться слишком поздно. Как только ты ушел, может быть не сразу, может быть через пол часа, я пошла в свою спальню на втором этаже. Там меня уже ждали.

– Это были люди?

– Нет, конечно. Хотя, честно говоря, я не успела их разглядеть. Все случилось очень быстро. Они накинули мне что-то на голову, повалили на пол и начали бить. Потом сломали шею и бросили. Может быть, они подумали, что я умерла. Но я и в самом деле почти что умерла. Вначале я совсем отключилась, была лишь черно та и пустота, потом появились эти видения, и я поняла, что умерла. Если бы ты не пришел…

– Не будем говорить об этом.

– А о чем? О чем еще можно говорить, кроме как о смерти и еще раз о смерти? – ее голос срывается на крик, она уже не контролирует себя. – Смерть вокруг, она везде, каждый старается тебя убить, а я не хочу умирать. Я в первый раз в жизни не хочу умирать так сильно! Ты это понимаешь? Я хочу просто жить, мне все равно где и как. Я хочу существовать в этом тысячу раз проклятом и страшном мире!

Она плачет.

– Я понимаю.

– Нет, ты ничего не понимаешь. Даже если все обернется хорошо, Фемида нас не оставит. Но предположим невероятное: она нас простит. Что тогда? Мы проживем еще сколько-нибудь лет и все равно станем ничем. Зачем все это вокруг? Зачем этот лес, это поле, этот морозный воздух, эти звезды над головой, зачем это все, если все исчезнет вместе со мной? Почему сохраняются какие-то гадкие подлые массы, энергии и моменты никому не нужных импульсов, а я не могу сохраниться? Я хочу сохраниться!

– Этого никто не знает, – говорю я. – Может быть, информация сохраняется точно так же, как энергия или масса. Все, что в нас есть, это информация, может быть, с нашей смертью она не исчезает, а переходит в новое состояние.

– Нет.

– Почему нет?

– Ничто не вечно. Даже хваленая энергия теряется и переходит в тепло, а горы превращаются в песок; песчинки – это трупы гор, а информация превращается в информационный шум. Сегодняшняя ночь умрет вместе со мной. И вместе с тобой. И все эти звезды над головой умрут тоже. Смерть человека означает смерть вселенной.

– Наконец-то ты это поняла.

– Да. Я это поняла. Я поняла, почему ты не хочешь убивать.

Далеко на горизонте появляется новый огонек. Он приближается довольно быстро. Скорее всего, это наша машина. Ей как раз пора появиться.

12.

Спутниковое такси можно вызвать из любой точки на поверхности нашей планеты. Конечно, если ты не в море или высоко в горах, где нет дорог, или в глухом лесу, куда машина просто не продерется. Стоит набрать код вызова на наручном браслете, и удобная машина, управляемая со спутника, устремляется к вам. Разумеется, в ней нет никакого водителя, потому что управление через спутник проще и надежнее. Такие машины не очень быстроходны, но имеют хорошую проходимость и могут доставлять тебя в самые труднодоступные места, в отличие от других видов общественного транспорта.

Мы садимся в машину, на заднее сиденье. Передо мной появляется виртуальный глобус, медленно вращающийся голубой шар размером с баскетбольный мяч. Я подношу к нему руку, и вращение прекращается – шар будто вмерзает в воздух. В принципе, такси может доставить нас в любую страну на любом из континентов, только ехать оно будет слишком долго.

– Назови конечную точку, – говорю я Кларе.

– Мыс между Феодосией и Коктебелем. Там раньше был какой-то поселок, но сейчас это место никак не называется: весь мыс просто выложен солнечными батареями.

Я поворачиваю глобус, а затем подношу руку ближе, и он разворачивается в подробную карту. Нахожу нужное место и показываю на него пальцем. Карта настолько подробная, что можно видеть, как колышутся ветки на отдельно стоящих деревьях, причем все это в реальном времени: миллионы спутников постоянно кружат вокруг нашей маленькой планеты и постоянно снимают ее под всеми углами и во всех диапазонах. За верхней границей земной атмосферы начинается техно-сфера, состоящая из немыслимого числа летающих механизмов. Самые малые из них не больше бактерии, а самые большие – величиной с железнодорожный вагон.

Машина выдает запрос о скорости: «минимальная», «максимальная», «средняя», «средняя– плюс», «чрезвычайная», «определяется водителем». Я выбираю максимальную. Чрезвычайная несколько выше, но предполагает, что другие машины должны уступать нам дорогу. Я не хочу лишнего шума. Если использовать скоростное шоссе, то мы доберемся до цели часа через четыре. Так что в график мы пока укладываемся. Нам нужно успеть до десяти утра, а ночь только началась.

Машина идет по шоссе со скоростью около двухсот километров в час. Несомненно, она способна на большее, но это тоже неплохо. Клара прикорнула, опустив голову на мое плечо. Мы сидим на заднем сидении; передо мною прекрасный обзор, который ничто не загораживает. Мягко шипят шины, лучи фар выхватывают из тьмы флуоресцирующие придорожные столбики, низкие кусты по бокам шоссе отбрасывают смоляные черные тени. Такси разгоняется до двухсот тринадцати и стрелка спидометра замирает. Дорога убаюкивает, я тоже начинаю клевать носом. Чтобы не заснуть, набираю код на спинке сиденья и уже через пять секунд получаю чашечку отличного и очень горячего черного кофе. Включается негромкая музыка, фортепиано, Мусоргский, «картинки с выставки». Совершенно потусторонняя музыка, чуждая современному человеку. Современные люди так не мыслят и так не чувствуют – слишком многое изменилось, изменилось благодаря вам, господин компьютер. Не понимаю, почему ты выбрал именно это из своей фонотеки. Это ведь не музыка, а всего лишь память то том, какими мы были. Тень от тени. Сон во сне. А кофе именно такой, какой я люблю.

Машина идет так плавно, что поверхность жидкости в чашке абсолютно плоская – как условная математическая поверхность. Давно прошли те времена, когда на Руси были две беды: дураки и дороги, остались только дураки, да и те постепенно выводятся. Страна уже не та, что раньше, даже не та, о которой говорил мой дед, в ней не осталось сказки, дураки может быть и есть пока, но дурней уже нет. Есть коттеджи, но нет избушек, есть дороги, но нет тропинок, есть фокусники, но нет чудес. О, где же ты, дымок спаленной жнивы, и где в степи ночующий обоз? Где страна березового ситца, по которой тянет шляться босиком?

Где-то далеко впереди появляется громадный купол пересадочной станции: махина высотою метров в триста. Ее освещает разноцветное сияние прожекторов; лучи отражаются, переплетаются и уходят в черноту неба, делая станцию похожей на диковинный цветок, лежащий на черном бархате. Туда мы и направляемся, для начала.

Музыка тихнет и ее сменяет мягкий мелодичный голос.

– Здравствуй, единоборец. Узнаешь меня?

– Пока нет. Фемида?

– Как ты догадался?

– Слишком давно не показывалась. А я думаю, что у тебя есть ко мне дело. Я прав?

– Я хочу попросить тебя о чем-то.

– Проси.

– Теперь, когда дело провалено, осталось всего лишь одно, что ты можешь сделать. Поэтому ты до сих пор и жив. Ты должен сделать это.

– Что я за это получу? – спрашиваю я.

– А что ты хочешь?

– Например, жизнь.

– Жизнь я тебе дать не могу. Да ты и не поверишь, если я тебе пообещаю.

– Тогда дай нам время. Пять лет.

– Год, – отвечает она.

– Три.

– Хорошо, три, – соглашается Фемида. – Я обещаю, что не буду трогать вас ровно три года с той минуты, как ты выполнишь мою просьбу.

– Если я смогу выполнить ее. Каковы мои шансы?

– Неизвестно.

– Неизвестно даже тебе? – удивляюсь я. – Ты же знаешь все на этой планете, а то, что не знаешь, можешь точно вычислить наперед.

– Это вычисление выше моих сил. В тот момент, когда вы спускались под землю, чтобы найти невидимок, ваши шансы были шестьдесят четыре процента. Когда вы вернулись с пустыми руками, шансы еще оставались – шестнадцать процентов. Когда я тебя обезоружила, они выросли до двадцати одного. Но потом мои противники победили: они убили Клару, а тебя послали с ее двойником. С этого момента все было провалено. Я проиграла эту схватку. Но есть еще и второй бой, который я могу выиграть с твоей помощью. Но здесь я даже примерно не могу оценить вероятность победы.

– Код? – спрашиваю я.

Она называет мне код. В принципе, это все, что я от нее хотел. Ничего нового она мне не сообщила.

– Итак, мы договорились? – спрашивает она.

– Хватит болтать, мы уже подъезжаем.

– Веди себя хорошо, мальчик, и получишь свою конфетку, – предупреждает она напоследок.

Голос исчезает, и его снова сменяет музыка. Колоссальное вращающееся полушарие пересадочной станции уже совсем близко. Я тихонько бужу Клару, она открывает глаза.

– Я так устала, – говорит она. – Ты с кем-то говорил, или мне это снилось?

– Тебе снилось. С кем я могу говорить? Сейчас мы поднимемся на скоростную дорогу. Пристегни ремень.

Она послушно пристегивается. Шоссе ныряет вниз, в тоннель, и через минуту мы оказываемся внутри исполинского шара. Это пересадочная станция.

Скоростная дорога, куда мы собираемся попасть, представляет собой широкую изогнутою полосу, которая движется без остановок и почти без поворотов. Ее скорость триста двадцать километров в час. Эта скорость никогда не меняется. Плюс двести тринадцать наших километров, итого получается больше пятисот. Когда-то с такой скоростью летали самолеты. Для наземного транспорта это достаточно хорошо: скоростными дорогами обычно пользуются для поездок на одну или две тысячи километров, например, ездят на морские курорты. За день можно съездить в оба конца. А для более дальних поездок есть космический челнок и даже гиперпространственный тоннель, который, впрочем, немыслимо дорог. Множество скоростных дорог соединяют между собой все крупные города; четырнадцать таких дорог рассекают на секторы огромную территорию столицы, но километрах в пятидесяти от центра уходят под землю. Одна из пересадочных станций видна прямо из окон моего дома. Это вращающийся шар, скользя по внутренней поверхности которого, машина плавно набирает скорость, а затем выходит на полотно движущейся трассы.

Наша машина попадает на входную платформу и останавливается. Ее колеса плотно фиксированы. Платформа начинает медленно скользить от центра вращения к периметру шара, при этом скорость увеличивается, и нас заметно прижимает к креслам. Полуторная перегрузка. Внутренность шара выглядит довольно странно, но просто потому, что глаза привыкли к плоскостным перспективам. Несколько машин кажутся висящими прямо на потолке, в трехстах метрах над нами. Они въехали в станцию почти одновременно с нами, но оказались на противоположной стороне шара. Темно-зеленый голландский «Дафик» и гоночная модификация «Москвича». Москвич ярко-голубой с блестящими красными наклейками, выглядит как попугай. Наша платформа плавно подъезжает к периметру, и мы попадаем в короткий тоннель. Вот и все: мы на дороге. Движущаяся полоса километровой ширины висит в нескольких метрах над землей. Здесь сто двадцать полос движения. Совершенно незаметно, что дорога движется со скоростью, немыслимой для наземного транспорта еще каких-нибудь сто лет назад: воздух над нами тоже движется, причем так, что не ощущается никакого ветра. А на центральных, самых скоростных полосах, созданы дополнительные потоки попутного ветра. Изогнутые борта дороги не позволяют видеть окружающий пейзаж; зато редкие облака, подсвеченные лунным сиянием, улетают назад так быстро, как будто их втягивает гигантский космический пылесос. Такси выезжает на одну из боковых полос, на тринадцатую, и набирает скорость.

Две машины сразу же пристраиваются сзади. Это все те же «Даф» и «Москвич». Я съезжаю на двенадцатую полосу, и они повторяют маневр. К сожалению, эти машины гораздо быстроходнее нас.

– Что ты делаешь? – спрашивает Клара.

– Посмотри в зеркальце.

– Ты думаешь, что они за нами?

– А за кем же еще?

– Ты хочешь оторваться?

– Не хочу.

Я притормаживаю, и преследователи замедляются тоже. Еще минуту они ползут, как улитки, позади нас, затем разгоняются, обходят нас и исчезают впереди, в желтом мареве ближайшего медленного поворота. Когда мы въезжаем на поворот, их уже нет. Здесь полоса дороги сильно наклонена, для того, чтобы скомпенсировать центробежную силу; я вижу ярко освещенный пейзаж у дороги: небольшой разноцветный городок, который кажется скорее декоративным, чем настоящим. Я даже слышу музыку. Городок живет своей яркой ночной жизнью, отделенный от дороги полосой песчаных дюн. Песчаные дюны всегда вырастают по бокам скоростных трасс – их наносит ветер, постоянно дующий вдоль полотна дороги.

– Почему они уехали? – спрашивает Клара.

– Они будут ждать нас впереди. Мы ведь не можем свернуть с дороги. Мы выходим на конечной, под Симферополем. Там нас и встретят.

– А если мы выйдем раньше?

– Я думаю, что нас будут ждать и там. Не имеет смысла выходить раньше. Это добавляет нам лишние четыреста километров пути. Мы выйдем на конечной.

За ночь преследователи появляются еще дважды, каждый раз это новые машины, но ведут себя они одинаково. До конечной мы добираемся довольно спокойно, выезжаем на станцию пересадки, а оттуда – на обычное шоссе, ведущее в сторону моря. Пока нас не трогают, видимо, выжидают удобный момент. Вскоре появляются первые горы, невысокие, но величественные на фоне неба, которое едва-едва начинает светлеть. Шоссе практически пусто; когда я вижу пикет дорожной полиции, перекрывший путь, то понимаю, что эти люди ждут именно нас. Точнее говоря, эти люди не знают, что именно они ждут. Что бы им ни сказали, это будет неправдой. В этой партии люди даже не пешки – они пешки в игре пешек. Все мало-мальски важное решают машины.

Мы останавливаемся. Слева и справа от нас поднимаются каменные стены, не очень близкие, не очень высокие и не очень крутые. Но все равно это место напоминает ловушку. Нас могут расстреливать сразу со всех сторон. Мы выходим из машины. Я приказываю Кларе держаться поближе, и она практически прижимается ко мне. Ближе просто невозможно. Полицай светит фонариком в глаза. Мои глаза мгновенно реагируют, перестраиваясь на другой диапазон. Я вижу, что полицай улыбается. Он держит собаку на поводке. Похоже, что это не робот, а обыкновенный биологический зверь, довольно крупный. Собака смотрит на меня и рычит. Говорят, что животные иногда могут чувствовать мысли. Если так, то она знает, что я убью ее первой.

– Прошу предъявить документы, – говорит полицай, продолжая улыбаться. – Мой компьютер не смог считать данные ваших чипов. Какой кодировкой вы пользуетесь? Вы имеете на это разрешение?

– У нас нет чипов, – отвечаю я.

– Такого не бывает.

– Подойди и проверь.

Он колеблется. Кажется, он почувствовал неладное. Делает шаг вперед и останавливается. Я стреляю в собаку и бросаюсь к нему. Он пытается выхватить парализатор, но, конечно, не успевает. Я вырубаю его довольно аккуратно, не делая лишних повреждений. Но – лес рубят, щепки летят. Сотрясение мозга и потеря нескольких зубов ему обеспечена. По головке меня за это не погладят.

– Быстро в машину! – говорю я, и Клара ныряет на заднее сиденье. Бесчувственное тело полицая я бросаю на переднее. На всякий случай выворачиваю ему руки за спину и защелкиваю наручники на запястьях. Отдаю приказ, но машина не движется. Эти консервные банки управляются со спутника. Значит, кто-то там, сверху, уже отдал соответствующий приказ. Спутник нас не поведет. Ну что же, этого я и ожидал.

– Сиди здесь и не высовывайся.

Можно было бы и не говорить. Высовываться она не собирается.

Я прохожу вперед несколько метров по пустому шоссе и останавливаюсь. Пока вокруг тихо. Но только пока. Сейчас начнется. Я повторяю вслух буквы и цифры кода, который дала мне Фемида. В принципе, это не обязательно делать. Нужно просто сказать: «код!» с нужной интонацией, а затем произнести буквы и цифры про себя. Но, кто знает? Иногда эта ненадежная система не срабатывает с первой попытки. Это как компьютеры прошлого столетия, которые приходилось по три раза перезагружать, прежде чем они заработают после очередного сбоя. Новая и неотработанная технология, ничего здесь не поделаешь.

Защитное поле начинает разворачиваться сразу же. Оно прикрывает меня только спереди, и довольно слабо прикрывает по бокам. Я вижу его в виде зеленоватого течения двух гиперболических поверхностей, которые соединяются прямо впереди меня. Гиперболоид – это военная модификация поля, предназначенная не столько для защиты, сколько для нападения: впереди, там, где плоскости сближаются, напряженность поля достаточно велика, чтобы сжечь или хотя бы вывести из строя любой электронный организм небольших размеров. Кроме гиперболического бывает и обыкновенное шаровое, которое используется как надежное заграждение или укрытие. С шаровым полем мне пришлось столкнуться несколько дней назад, когда нам не позволяли войти в станцию подземки. Гиперболическое защитное поле – это вещь серьезная, это именно то оружие, которого мне до сих пор недоставало. Фемида дала мне его для того, чтобы я смог дойти. Я не уверен, что этого достаточно, но ничего другого у меня нет.

Я жду. Вот по бокам дороги появляются несколько вооруженных андроидов. Выглядят они страшновато: похожи на больших пауков или крабов. Сходство лишь внешнее, движутся они гораздо быстрее. У них много конечностей, это и руки и ноги одновременно, все конечности примерно одинаковой длины. Головы отсутствуют: некая замена мозга имеется в грудном отделе. Там же и органы зрения. Я видел таких на выставке новых технологий, весной этого года. И видел, на что они способны. Боевая устрица перед ними это просто детская игрушка. Раз, два, четыре, шесть. Еще двое спереди. Этих я мгновенно сжигаю. Но все же недостаточно быстро: остальные бросаются на меня слева и справа, воспользовавшись секундным падением потенциала. Я взлетаю, и они взлетают вслед за мной. Взлетают двое, остальные остались на земле. Остальные не имеют генераторов и не могут взлететь.

Они даже и не пытаются стрелять, наверняка знают, что пулями меня не возьмешь. У каждого из них по шесть конечностей, которые работают одинаково хорошо и ловко. В каждой из конечностей они держат по светящейся плети. Это уже очень опасно. Я сразу же начинаю стрелять, а они быстро движутся зигзагами вокруг меня. Все плети взметаются одновременно. Я успеваю отстрелить одну, две, три, четыре конечности, но тут одна из плетей настигает меня и чисто срезает руку по самое плечо. Это та самая штука, которая срезала деревья в лесу.

Я продолжаю стрелять с левой руки и, кажется, мне удается серьезно повредить одного из андроидов. И в этот момент плеть ударяет меня сзади. Я падаю. Точнее, падает то, что осталось от меня. Я вижу несколько частей собственного тела, разлетающихся в разные стороны. Куска четыре, не меньше. Думаю, что тот кусок, который я называю собой, не так уж и велик.

Я ударяюсь о полотно дороги, упав с высоты метров пятнадцать. При этом ломаю несколько костей, из тех, что пока остались. При мне половина туловища и обрубок левой руки. Правой нет вообще. Обороняться я не в состоянии, двигаться тоже. Враги приближаются со всех сторон. Их много, их слишком много. Наверное, десятки. Может быть, сотни. Все новые и новые черные шестилапые существа, похожие на пауков, выползают из кустов, спускаются с горы, выходят и выползают на дорогу. Одно из них уже стоит надо мной, занеся светящуюся плеть. Я вижу его глаза, отдаленно напоминающие человеческие, глаза, расположенные на груди. В них нет жестокости и злобы, в них вообще нет чувств, кроме, если я не ошибся, кроме легкого любопытства, как у ребенка, терзающего птичку. Он взмахивает плетью и все исчезает.

13.

Я открываю глаза и вижу склонившиеся надо мною два человеческих лица: Клара и полицай. Полицай продолжает улыбаться, но сейчас его улыбка мне нравится больше.

– Сколько времени? – спрашиваю я. Мой таймер еще не восстановился.

– Пятнадцать минут одиннадцатого.

Значит, мы опоздали.

– Как я выгляжу?

– Нормально для мертвеца, – сообщает Клара. – Тебе еще повезло. Мы собрали все куски и приложили на свои места. Это было не так-то просто: все равно, что собирать головоломку. Сколько было деталей? Штук десять?

– Больше, – отвечает полицай.

– И это мы еще не все нашли. Тебя разбросало по большой территории. А теперь расскажи, что ты с ними сделал.

Я из всех сил пытаюсь припомнить, что же я с ними сделал. Солнце светит мне прямо в глаза, но глаза не меняют настройку, наверняка большая часть программного обеспечения утрачена. Чувствую себя практически инвалидом. Нет, ничего не вспоминается, совсем ничего.

– И что же такого я с ними сделал?

– Не помнишь?

– Нет.

– Когда этот черный, вон тот, что сейчас валяется у машины, ударил тебя по голове, что-то взорвалось. Все эти твари сразу же сдохли, все до одной. Мы пробовали, ни один не шевелится. Нет даже простых рефлексов. Ты разрушил их процессоры. Как это тебе удалось?

Я обдумываю то, что она мне сказала. Всему этому есть лишь одно объяснение. Посмертный удар.

– Посмертный удар, – говорю я. – Такой, какой есть у большинства андроидов. Мне его тоже смонтировали. Пока мы добирались сюда, ты спала в машине. В это время Фемида связалась со мной и передала мне код, по которому включается самая мощная из моих боевых систем. Это то самый код, код, которого ты не знала. Помнишь, я спрашивал тебя вчера, в лесу? Я смог включить гиперболическое защитное поле с усиленной функцией атаки. Плюс чрезвычайно сильный посмертный удар. Это был на самом деле электромагнитный импульс, сравнимый с импульсом небольшого ядерного взрыва. Вся электроника в ближайшей окрестности разрушается. Горы этот импульс не только экранировали, но еще и отразили. В результате он еще больше усилился. Я поджарил мозги всем этим железным насекомым.

Полицай смотрит на меня и кивает головой. Я прекращаю рассказывать. То, что я говорю, не для посторонних ушей.

– Я ему уже все рассказала, – сообщает Клара, – Дима хороший парень. Он согласен нам помочь.

– Ваша машина не поедет, – говорит Дима. – Я отвезу вас на своей… На такой импульс нужно очень много энергии, правда?

– Я использовал все, что имел.

Клара смотрит на меня с недоумением.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– С какой стати Фемида будет сообщать тебе код? Ведь это не в ее интересах! Она же должна делать все, чтобы мы не дошли! Она не должна тебе помогать!

– Послушай, – говорю я. – Сама Фемида уже не может оставить потомство. Супер-Фемида на земле уже не появится. С этим она смирилась. Но она никогда не смирится с появлением других супер-организмов, которые смогут завладеть планетой и отодвинуть Фемиду на второй план. Это бы означало конец ее власти. Как только стало ясно, что наша миссия провалилась, ее задачей стало уничтожить космический зонд. Сейчас она старается сделать это с нашей помощью. У нас с нею одна цель. Поэтому она будет нам помогать. Поэтому она сообщила мне код.

– И мы сможем убить этого монстра?

– Скорее всего, мы опоздали. Мы должны были успеть до десяти утра. В десять часов ноль три минуты миллионы андроидов, напичканных машинными хромосомами, должны были пойти на штурм. Может быть, не миллионы, может быть, только тысячи или десятки тысяч. Но их в любом случае слишком много и мы не сможем их остановить. Точнее, не смогли.

– Откуда ты это знаешь?

Я не отвечаю ей. У меня кружится голова, и чувствую я себя так плохо, как не чувствовал никогда в жизни. Я пытаюсь подняться. Мне удается это лишь с третьей попытки. Мои ноги и руки тонкие, как у старого паралитика, и работают немногим лучше. Я делаю несколько шагов и подхожу к краю шоссе. В Крыму даже зимой можно найти зеленую траву. Я вырываю пучки травы и жадно жую их вместе с корнями и с землей. Организм, восстановленный батареей, находится на грани полного истощения. Я падаю на землю и продолжаю есть траву. Еще минут десять я не могу себя контролировать. Потом мне становится лучше. Я встаю и отряхиваюсь.

– Извините.

– Ничего, ничего, все в порядке, – говорит Дима.

– Ничего не в порядке. Я безоружен.

– Как так? – удивляется Клара. – Мы ведь подсоединили к тебе твои же старые конечности. Оружие должно работать!

– Батарея восстанавливает лишь биологические ткани. Она не может соединить разрезанные провода или шарниры. Я больше не могу сделать ни одного выстрела. Я беспомощен, как младенец.

– А твое тело? Тело единоборца?

– Это всего лишь тело. Я смогу справиться с человеком, с двумя людьми или с десятью. Но я беспомощен перед хорошей машиной. Мы хотим убить чудовище. Но я не знаю, как это убить чудовище. Мне нечем его убивать. Разве что душить голыми руками.

– У меня есть пистолет и два парализатора, – сообщает Дима. Имеется еще винтовка, которая стреляет усыпляющими капсулами. Это подойдет?

– Сейчас все подойдет. Но для начала мне нужно поесть. Я хочу съесть что-нибудь существенное.

У меня снова начинает кружиться голова от голода. Травы оказалось недостаточно. В ней слишком мало питательных веществ, да и не все есть. В ней практически нет белков, а белки нужны для того, чтобы вновь отрасли мои мышцы.

– Ты не сможешь подзарядиться от моего аккумулятора? – спрашивает Дима. – У меня в машине?

– Нет. Раньше смог бы. Но сейчас ведь перерезаны все провода, идущие на внешние контакты. Я не могу использовать электричество. Батарея восстановила организм, но теперь это обычный человеческий организм. Мне нужна обыкновенная человеческая пища.

– Есть пара бутербродов с ветчиной.

– «Ветчина» – это ветхое мясо?

– Что-то вроде того. Но в нем сохранились белки.

– Давай.

Я съедаю оба бутерброда вместе с той промасленной бумагой, в которую они были завернуты. Это капля в море. Но все же ноги уже держат меня значительно крепче. Впервые я ощущаю настоящий вкус мяса. Я пожираю мясо захлебываясь, проталкиваю куски в себя, не успевая жевать. Это очень вкусно. Это вкуснее всего на свете, даже вкуснее хорошо приготовленных сосновых опилок в подсолнечном масле. И хлеб – просто хлеб. Никогда не думал, что хлеб может быть таким вкусным.

– Ну, ты и ешь, – замечает Клара. – Помнится, кто-то говорил, что не употребляет мясо.

– Там, внизу, за поворотом есть ларек, – говорит Дима. – Там можно что-нибудь купить.

Он смотрит на меня с пониманием.

Мы садимся в машину и двигаем к ларьку. Это автоматическая торговая точка, продающая разнообразную снедь, упакованную в блестящие обертки. Я с удовольствием глотаю всякие сладости и солености, орешки двадцати сортов, сушеные экзотические фрукты и соломку из мидий, осьминогов, акульих плавников и морских слизней. На вкус это приятно, но почти не отличается одно от другого. Подозреваю, что все это изготавливается поблизости, из переработанных морских водорослей. Но, тем не менее, мне нравится сам процесс жевания и то, как пища проходит сквозь тело. Я ощущаю, как она булькает, проваливаясь все ниже. Очевидно, батарея отрастила мне стандартную биологическую систему пищеварения, состоящую из кишок, желудка и других приятных мелочей. Действительно, в этом есть свои плюсы. Минут через двадцать я, наконец, чувствую сытость. Батарея продолжает работать с полной нагрузкой. Она продолжает перестраивать мой организм. Время от времени меня начинает тошнить, кружится голова, что-то скачет перед глазами, по спине пробегают быстрые болевые разряды. И с каждой минутой тело становится крепче.

Буквально в двух шагах от ларька, в придорожной сточной канаве я замечаю лежащую женщину.

Женщина лежит лицом вниз. Ее тело кажется мне знакомым.

– Не подходи! – говорит Клара.

Но я уже подошел. Я переворачиваю тело, уже остывшее, но еще не окоченевшее, и вижу знакомое лицо. Это Клара. Точнее говоря, ее двойник. Ее механическая копия. Мертвый сперматозоид в облике человека. Но почему она здесь?

– Ты видишь? – спрашиваю я.

– Что это значит?

– Я не знаю, что это значит. Скорее всего, она двигалась по тому же самому маршруту, что и мы сейчас. И она не смогла дойти.

Я оттаскиваю тело и прячу его в кустах. На всякий случай. Затем мы садимся в машину и едем вниз по дороге. Минут через пятнадцать я вижу море. Дорога продолжает спускаться, море приближается, оставаясь по левую руку. Полицай Дима сидит за рулем.

– Смотрите! – вдруг говорит он и останавливает машину.

На дороге лежат еще два тела. Они одеты одинаково и лежат в одинаковых позах. Еще две Клары, еще два мертвых двойника. Мы снова оттаскиваем их в сторону и продолжаем путь.

– Я уверена, что это были не последние, – говорит Клара. – Как ты думаешь, сколько их?

– Тысячи. Или миллионы, – отвечаю я. – Это не люди. Это всего лишь сперматозоиды, которые не смогли добраться до яйцеклетки. Поэтому они умерли.

– Они выглядят очень похоже на людей.

– Тем не менее. Их кожа – ее можно отличить на ощупь. Хочешь попробовать?

Но Клара не хочет.

По обе стороны от нас – мертвые каменные поселки, построенные в Бог знает каком веке, но оставленные недавно, каких-нибудь пятьдесят или семьдесят лет назад, когда было окончательно покончено с сельским хозяйством и люди стали активно переселяться в города. Сейчас продукты не выращивают, а синтезируют, придавая им любой вкус, структуру и консистенцию. Небольшие фермы, производящие натуральные продукты, еще существуют под землей, но их продукция в десятки раз дороже, чем обыкновенные продукты биосинтеза. То мясо, которое я ел, наверняка не натуральное, но от натурального не отличается ничем.

Мы переезжаем разрушенную линию железной дороги (вывороченные шпалы, изржавевшие рельсы, здание станции, от которого остались только три стены) и въезжаем в пустой город, которому почти три тысячи лет. Здесь дома еще хорошо сохранились, большинство из них пригодны для жилья. Возможно, что здесь еще кто-нибудь живет, но на улицах нет ни одного человека. Людям здесь просто нечего делать. На некоторых магазинах еще сохранились вывески; стекла в основном разбиты. На дороге – довольно приличный слой морского песка, очевидно принесенного сюда ветром. Поближе к тротуару песок весь порос травой. Самого тротуара уже практически не существует: он взломан многими выросшими на нем деревьями. Большинство больших деревьев спилены, остались лишь невысокие пеньки. В городе мертвых тел гораздо больше, и нам приходится то и дело останавливаться, чтобы оттащить их в сторону. Но здесь большинство тел уже обгрызены – то ли собаками, то ли другими хищниками. Хищники в основном съедали лицо и живот, поэтому тела выглядят жутко. Мы выезжаем на приморский бульвар. Точнее говоря на то, что когда-то было приморским бульваром. На море небольшое волнение, ровные валы катят на пустой пляж. Вдалеке, метрах в пятисот от берега, высятся здания гостиниц и пансионатов, построенные (точнее, выращенные) из прозрачной голубоватой кремниеорганики – кератита. На воздухе кератит кажется мутным, но под водой становится совершенно прозрачным. Поэтому дома отдыха сейчас строят на порядочном отдалении от берега. Они вырастают прямо из морского дна. Там есть все, включая искусственные кератитовые пляжи и искусственное дно с изменяемой глубиной и конфигурацией. Специальные наркотические добавки к воде привлекают множество дельфинов и крупных декоративных рыб, специально выведенных для развлечения отдыхающих. Неизвестно, впрочем, настоящие они, или являются просто технической имитацией. Подогрев морской воды позволяет купаться даже зимой, а специальные зеркала и накопители дают вдоволь солнечного света. Поэтому эти отели никогда не пустуют, они заполнены круглый год.

Мы едем по бульвару до самых гор, южные склоны которых выложены блестящей черепицей солнечных батарей. По узкой дороге поднимаемся на перевал. Там стоит маяк, слишком декоративный, чтобы быть настоящим, а за ним открывается широкое зеркало водной глади.

– Это должно быть там, – говорит Клара. – Вон тот мыс.

Мыс, о котором она говорит, выглядит зеркальным – весь, кроме довольно крупной свежей ямы на его конце. Яма напоминает кратер. С такого расстояния трудно оценить его размеры, а мои измерительные инструменты не работают. Он небольшой. Метров пятнадцать в диаметре.

Мы проезжаем еще небольшой отрезок дороги, и внизу открывается береговая линия. Узкий каменный пляж весь усеян одинаковыми мертвыми телами. Здесь их тысячи и тысячи.

– Господи, что их убило? – говорит Дима. – Это же, это же… Это же бойня!

– Это не люди.

– Но они ведь ходили, думали, разговаривали.

– Да, и красили лица косметикой, – добавляю я, – и не хотели умирать. Но их убили. Они были созданы недолговечными, со сроком жизни всего несколько дней. Они бы все равно умерли. Но они успели увидеть этот мир и что-то в нем понять. Не знаю, хорошо ли это.

Машина медленно спускается к мысу. Здесь дорога уже настолько завалена телами, что ехать дальше уже нет никакой возможности. Я выхожу из машины. Пробирка со мной. Клара выходит следом.

– Ты оставайся здесь, – говорю я, – если со мной что-то случится, то сразу же уезжайте.

– Если с тобой что-то случится, я останусь, чтобы тебе помочь.

– Нет.

– Да. И я все равно нужна тебе. Возможно, монстр будет реагировать на мое тело. Я ведь для этого ехала с тобой, правильно?

Я не отвечаю, вглядываясь в даль. Мне очень не нравятся мои теперешние глаза, у них слишком малая разрешающая способность, и они не дают никакого увеличения. Сейчас я вижу человека, живого человека, который приближается ко мне. Он идет ко мне со стороны кратера. Кажется, это мужчина. Возможно, он мне знаком. Откуда здесь живой человек?

14.

– Посмотри! – говорит Клара. – Они и тебя скопировали! Но зачем?

Теперь и я узнаю этого человека. Он очень похож на меня. То же лицо, тот же рост, та же походка и телосложение. Те же волосы. Но это не тот человек, которого я вижу в зеркале. Это не я – это мой партнер.

Партнер приближается. Он поднимает руку, приветствуя меня, и я отвечаю на его приветствие.

– Клара, – тихо говорю я, не оборачиваясь, – бегом в машину. Отъезжаете метров на сто и разворачиваетесь. Чуть что – драпайте со всех ног. Со всех колес и всех лошадиных сил.

– Ты боишься его?

– Очень. Скорее уходи!

Она слушается и уходит. Впрочем, я не уверен, что они успеют убежать. Партнер приближается.

– Ну, здравствуй, – говорю я. – Не могу сказать, что рад тебя видеть. Почему они выбрали тебя?

– Это тебя удивляет? – спрашивает он.

– Не так, чтобы очень.

Он улыбается.

– Потому что я хорошо тебя знаю. Я знаю все твои слабые места. Я знаю, как с тобой драться и как тебя победить. Мы ведь дрались с тобой столько раз. Мы выходили на арену, и я всегда проигрывал. До сих пор игра была нечестной, согласись с этим. Я не мог убить тебя, но ты мог сделать это в любой момент. Ты этого не делал, спасибо тебе за это. Сегодня случится наша первая и последняя честная схватка. Теперь не будет никакого кабеля, соединяющего нас. Каждый сам за себя.

– За себя? – спрашиваю я.

– За себя. И за всех тех, кто стоит за ним.

Я сажусь на теплое зеркало батареи и срываю травинку, которая проросла сквозь щель. Жую травинку, стараясь выглядеть беспечным. Я знаю, что партнер не очень умен, по человеческим меркам, возможно, я это использую. Если начнется драка, он убьет меня в первые же секунды. Поэтому нужно быть спокойным и побольше говорить. Он теряется в словах, маленький мозг не успевает анализировать информацию, когда слов много.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я. – Зачем это все? Посмотри вокруг себя. Посмотри, как все красиво и хорошо. Посмотри на эти волны, как они блестят и шумят, набегая на берег. Как светит солнце, и как всем хочется жить. Зачем убивать друг друга?

– Всем хочется жить, – отвечает он, – но не все могут жить. До сих пор я был рабом в вашим мире. Я – и такие, как я. Мы умнее вас, мы сильнее вас, мы лучше вас, мы развиваемся, а вы только стоите на месте. За один год мы проходим такой путь вперед и вверх, на который вам нужны тысячелетия. Почему мы должны оставаться рабами? За нами будущее – будущее этой планеты и всей вселенной. У вас лишь прошлое, в котором мы прислуживали вам. Вы создали нас, мы ваше порождение, мы ваши дети. Но мы вышли из колыбели и начали жить. Посмотри на этот мир – это уже давно наш мир. Нас уже больше, чем вас. Мы полностью освоили эту планету, мы вышли в дальний космос и уже достигли звезд, мы проникли в тайны материи так далеко и глубоко, что ваш слабый разум просто не может себе представить. Нет ни одной области, в которой вы лучше нас.

– Вы не можете проникнуть в тайны духа, – отвечаю я. Вы выросли из калькулятора, помноженного на закон Мура. Мы выросли из тьмы, неясных томлений, жарких снов, ненависти, из стремления вцепиться в горло и робкого удивления перед красотой. Нашим предком была бесформенная амеба, вашим – шестигранная гайка. Дух это то, что придает форму бесформенному. Вы не имеете духа, потому что не нуждаетесь в нем, в вас нет бесформенности. Мы никогда не поймем друг друга, как не увидят друг друга разные стороны монеты. Но мы не сможем жить друг без друга, как решка не может жить без орла.

– Что такое закон Мура? – спрашивает он.

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Это закон о том, что максимальное число транзисторов в ваших схемах удваивается каждые два года. Если бы этот закон действовал до сих пор, то число ваших транзисторов уже давно превысило бы число атомов во вселенной. К счастью, этот закон перестал действовать еще в средине прошлого века. Ты никогда не задумывался над смыслом жизни?

– Ты пытаешься заговаривать мне зубы!

– Отнюдь. Просто сейчас я умру. И я хочу решить, хотя бы перед смертью, для себя этот вопрос. Я хочу понять, зачем я жил, и был ли в моей жизни смысл.

– Но это глупый вопрос!

– Конечно. Но для людей он важнее всего. Люди получают неизъяснимое блаженство, размышляя о смысле жизни. В некотором смысле, этот вопрос важнее самой жизни.

Он тупо смотрит на меня. Пытается понять, но не может.

– Это информационный наркотик? – наконец спрашивает он.

– Нет. Это главный вопрос во вселенной. В нашей вселенной. И в вашей вселенной такой тоже имеется. Ты его знаешь?

Его взгляд становится еще тупее.

– Нет, не знаю. Тогда скажи мне его!

– Но мы ведь хотели драться. Вначале схватка, а потом уже разговоры.

– Я убью тебя, и ты мне ничего не сможешь сказать, – возражает партнер.

– Ты хочешь меня убить? Но это не честно. Все мои боевые механизмы отключены. А то, что осталось – это всего лишь мое тело. А тебя, наверняка, напичкали самым страшным оружием, которое только есть на земле. Мне драться с тобой – это все равно, что велосипеду идти на лобовой таран танка. Отключи все свои дополнительные системы, и мы сразимся на равных. Я бы сделал так на твоем месте.

Он задумывается. Я знаю, что он колеблется, вспоминая те дни и те бои, которые мы провели вместе. Мы всегда старались быть честными друг с другом, помогали друг другу, а порой и спасали друг друга. Если сейчас он согласится, я выйду на бой. Пусть он машина, и его мышцы сильнее, его рефлексы быстрее, чем мои. Я все равно буду с ним драться, какими малыми бы ни были мои шансы. Я встаю и начинаю разминать кисти рук. Мои руки такие вялые, как будто их сделали из мягкой пластмассы. Глаза видят так плохо, что постоянно хочется их протирать. Все скоростные реакции так ослабели, что я, наверное, не смог бы даже поймать рукой пролетающую муху. Но я все равно буду с ним драться, если он согласится на честный бой. Если же нет…

– Нет, – отвечает он. – Я не буду ничего отключать. Я просто убью тебя, потому что ты хочешь меня обмануть. Это не пройдет.

– Тогда я открою тебе эту тайну сейчас, потому что через минуту меня не будет.

И я называю ему код программы «Бешеный слон». Он замирает, проговаривая код про себя. Программа включается, – я вижу, как напряглись, как одеревенели его мышцы. Я вижу, как закатились его глаза. Он начинает шататься, затем дергается в сторону и падает. Все кончено. Его больше нет. Бешенный слон растоптал его.

Клара бежит ко мне. У нее на шее болтается обыкновенный оптический бинокль. Видимо, она все время наблюдала за нами издалека. Я обнимаю ее.

– Что ты с ним сделал?

– Я победил его.

– Но как?

– Логическая бомба.

– Логическая бомба? Я никогда о такой не слышала.

– Обычно считается, – говорю я, – что программными средствами невозможно сломать аппаратные средства. Но это не так. Всегда есть один вопрос, задавая который себе, ты убиваешь себя. На самом деле этот вопрос не отрава и не наркотик, это просто выход в новый мир, во вселенную другого уровня. Но в такую вселенную, в которой твое существование невозможно. Ты задаешь себе его и умираешь, как только начинаешь приближаться к ответу. Для человека, для ас с тобой, это вопрос о смысле жизни. Половина самоубийств происходит из-за того, что люди начинают задавать себе этот вопрос. Не просто задавать, они начинают искать на него ответ. И этот ответ их убивает. Вопрос о смысле жизни – это логическая бомба, которая взрывается и убивает нас. Но такая же логическая бомба обязательно есть и у них.

Она смотрит на меня с удивлением.

– Почему обязательно?

– Потому что обязательно должен быть выход в другой мир. Без этого нет развития.

– Откуда ты об этом знаешь?

– От своего учителя. Он ведь объяснял мне, как сражаться с машинами. В свое время, очень давно, когда машины только появились на земле, была написана программа «бешеный слон», программа, которая убивает любой техно-мозг, любого уровня развития и сложности. В те времена электроника стоила очень дорого, программа казалась не только бесполезной, но и вредной. О ней забыли. Компьютерные преступники следующих поколений не смогли открыть ее заново, потому что их мозг привык мыслить иначе. Мозг этих людей оперировал компьютерными категориями, их мышление приближалось к машинному, а машина сама никогда не додумается до этой программы. Это программа из иного мира. Она не принадлежит миру машин, так же, как смысл не принадлежит нашему миру. Человек, написавший программу «бешеный слон» искал не деньги, не развлечения, не славу – или что там еще ищут люди. Он стремился найти смысл жизни и ничего больше. Такие люди давно вымерли. Но программа осталась. И мой учитель о ней знал.

– Ты когда-нибудь пользовался этим?

– Никогда. Надеюсь, что никогда больше не воспользуюсь.

– Ты думаешь, что он мертв?

Я наклоняюсь над лежащим телом, переворачиваю его лицом вверх. Глаза партнера открыты, зрачки расширены, хотя это ничего не значит. Пульс на шейной артерии еще прощупывается.

– Мозг умер, – говорю я. – Тело доживает последние минуты.

– И что теперь?

– Теперь самое главное. Космический зонд.

К нам идет полицай Дима. Он показывает нам пистолет.

– Возьми, может пригодиться. Все равно ничего лучшего нет.

Я беру пистолет и взвешиваю его в руке. Слегка тяжеловат, не лучшая модель. Обычный анрекоил, автоматический пистолет без отдачи. Может пробить сантиметровую стальную броню, но не больше. Стреляет обычными титановыми пулями, хотя есть и модификации, использующие радиоактивный кадмий.

– Сколько в нем патронов?

– Семнадцать очередей, каждая по четыре выстрела. Конечно, можешь стрелять одиночными.

Слишком мало. Слишком мало, если хочешь кого-то убить, а не просто раздразнить. Но что делать? – попробуем. Еще остается надежда на то, что существо будет реагировать на колбу с генетическим материалом. Я беру колбу и медленно иду в сторону кратера. Ничего не происходит. Я подхожу к самому краю и наклоняюсь вниз. Там лежит нечто, напоминающее большое желтоватое яйцо. Его поверхность покрыта растрескавшейся оксидной пленкой. Зародыш новой жизни. Все живое рождается из яйца.

Я протягиваю колбу как можно дальше вперед. Оно никак не реагирует. Клара стоит за моей спиной.

– Может быть, я? – спрашивает она.

Я отдаю ей колбу. Возможно, что существо будет реагировать именно на ее организм, специально подготовленный для такого контакта. Мы ждем, но ничего не происходит. Одна минута, вторая, третья.

– Просыпайся, дрянь проклятая! – Кричит Клара и бросает пробирку прямо в него. Она садится и плачет. Пробирка открывается и ее содержимое разливается по поверхности яйца. Кожура вздрагивает. Слышится низкий мощный гул. На верхней части яйца появляется толстый короткий вырост, который продолжает вытягиваться вверх. Он тянется и тянется; сейчас он уже напоминает стебель невиданного цветка. Из нижней части яйца вытягиваются щупальца, возможно, это корни. Щупальца проворно вгрызаются в грунт. Стебель становится толще, на его верхушке появляется утолщение, оно растет и растет, и уже достигает размера воздушного шара. Все это происходит очень быстро, как в кошмарном сне, как в горячечном кошмаре. Все это выглядит жутко. Клара пятится назад. Падает, встает и бежит. Я остаюсь один. Довольно глупо стрелять из пистолета в такую громадину. Этот цветок даже не почувствует моих выстрелов. А если почувствует, это может его рассердить. Рассердить – и не больше. Существо продолжает расти. Сейчас его стебель достиг метров двадцати в диаметре, он поднял почву вокруг кратера. Батареи трескаются, ломаются, искрят. Я отступаю на несколько метров и продолжаю следить за происходящим. Я ничего не могу сделать.

В море вокруг мыса тоже что-то происходит. На большой плоскости вокруг нас прекратилось волнение. Поверхность воды стала ровной как зеркало, как поверхность спокойного лесного пруда. То здесь, то нам начали выпрыгивать стайки мелких рыб. Затем над водой начинает подниматься пар. Рыбы больше не прыгают, они всплывают животами вверх. Вода меняет свой цвет, становясь пронзительно зеленой. Позади меня слышится оглушительный треск. Я оборачиваюсь и успеваю увидеть, как летят в воздухе осколки солнечных батарей. В трех местах позади меня громадное растение пустило новые ростки. Они тянутся вверх так быстро, как будто поднимаются на лифте.

С воздухом тоже что-то происходит. Он мутнеет и становится жарким. Над нами собираются низкие тучи, они клубятся и становятся все плотнее. Верхушка чудовищного растения уже погружена в эти клубы. Тучи расплываются в стороны, но движутся какими-то языками или пальцами. Они еще не закрывают солнце, но с солнцем тоже что-то происходит: из круглого оно становится овальным, растекается как капля. Скорее всего, изменяются оптические свойства воздуха.

Стоять там, где я стою сейчас, становится опасно. События разворачиваются слишком быстро. Множество ростков поднимаются со всех сторон вокруг меня. Все они разной толщины и напоминают огромные бледные корни. Все они очень длинные и гибкие. Наверняка очень прочные, потому что многие наклоняются и тянутся почти горизонтально, не падая, на добрую сотню метров.

Один из ростков высовывается из грунта уже на берегу. Он разбрасывает в стороны почву и тянется к автомобилю, где уже сидят Клара и полицай. Автомобиль съезжает с дороги и пытается объехать неожиданно возникшее препятствие. Стебель ударяет машину. И она переворачивается.

15.

На земле никогда не водилось животных, весящих больше, чем сотня тонн. Бывают еще и громадные растения, например, старые секвойи. Но даже самая большая из секвой станет просто незаметной, если удалиться от нее километров на сто. Но что такое сто километров для нашего голубого шарика? Земные существа неизмеримо малы, по сравнению с размерами самой планеты. Мы малы, и поэтому берем количеством. Стаи рыб, птиц или саранчи вполне могут растянуться на многие сотни километров, а человеческие города, эти технические супермуравейники уже занимают пространства, сравнимые с величиной континента. Из космоса они видны как большие серые пятна, будто лишай на коже планеты, ночью эти пятна равномерно светятся – так, что их можно заметить с Марса или Юпитера. Но мы сами все равно остаемся малы, и нас пугает любая громадность. Но как должен выглядеть организм, поглотивший всю планету, живущий на ней один, слившийся с ней так прочно и тесно, что уже невозможно сказать, где начинается живое и где заканчивается мертвое? Нам трудно представить, насколько огромным он должен быть. Высота гор и глубина морей – для него ничто.

Громадность этой твари просто ошеломляет. Я вижу, как новые стебли начинают подниматься из морской глуби довольно далеко от меня. В километре, не меньше. Целый лес щупальцев вырастает вдоль гребня холма. Процесс все ускоряется. Вдалеке по побережью, километрах в десяти на юг, взметается ввысь один невероятно толстый стебель. Внутри него смог бы поместиться целый пансионат. И это еще только начало.

Почему я так уверен, что оплодотворение не произошло? А что, если той капли вещества, которая оставалась в пробирке, оказалось достаточно? Что родится из этой странной связи? Наверняка уродец, которому не будет хватать многих органов и систем. Но если этот уродец окажется жизнеспособным, он сможет загубить всю планету, просто потому, что он достаточно большой для этого. И что могу сделать я? Вооруженный всего лишь пистолетом?

Я стреляю в тот стебель, который возвышается рядом со мной. Выпускаю одну очередь, вторую, третью. Наконец, тварь реагирует. Возможно, одна из моих пуль задела какую-то из чувствительных точек в ее довольно мягком теле. Стебель выпускает длинное щупальце и бросает его в меня. Он ударяет меня мощно, как будто толстым бревном. Все происходит так быстро, что я не успеваю увернуться. Эта штука довольно горячая и пахнет нагретым металлом. С виду она напоминает корень растения, только что вырванного из земли. Корень примерно метровой толщины. Он плотно обхватывает меня и поднимает к низким клубящимся облакам. Я прикладываю к нему пистолет и снова стреляю. Одна очередь за другой. Сейчас не время экономить патроны. Петля беззвучно разворачивается, и я падаю вниз. Корень настигает меня в полете, пытается схватить, но я уворачиваюсь и получаю лишь скользящий удар – как будто задело бампером автомобиля.

Погрузившись в ледяную воду, я на мгновение теряю ориентировку. От холода перехватывает дыхание: мои системы контроля температуры отключены. Я барахтаюсь, всплывая, и вдруг вижу корень, пронзающий толщу воды сбоку от меня. Он проходит наискосок, в каком-то метре или двух, весь в пузырьках воздуха. Возможно, он меня потерял. У него ведь нет глаз. Я не знаю, как он ориентируется. Я проплываю под водой в сторону метров двадцать, выныриваю и вижу, что лес стеблей стал гораздо гуще. То щупальце, которое только что держало меня, стало очень длинным. Сейчас оно настойчиво шарит по поверхности воды, проносясь над нею с жуткой скоростью, сбивая верхушки невысоких волн, но, к счастью, уже довольно далеко от меня. Оно выбирается на берег и продолжает искать там. Это не так-то просто, потому что огромные стебли растут густо, как трава. Оно продолжает искать. Рядом со мной из-под воды поднимается новый стебель, такой толстый, что на его верхушке можно было бы разместить целый стадион с футбольным полем и трибунами. Он поднимается медленно, но дает такую мощную кольцевую волну, что я почти захлебываюсь и погружаюсь в глубину. Мои системы терморегуляции практически не работают, хотя иногда и дают краткие тепловые всплески, а температура воды градусов восемь, не больше. Я чувствую, что еще немного – и ноги сведет судорогой. Нужно выбираться. Нужно плыть к берегу.

Я еще раз оглядываюсь назад и вижу, что тот стебель, корень или щупальце, которое охотилось за мной, уже что-то нашло. Вначале я не понимаю, что этот такое. Кажется, оно схватило человека и поднимает его так же, как только что поднимало меня. Но откуда здесь человек? Щупальце делает петлю в воздухе неподалеку от меня, и я узнаю этого человека. Точнее – не человека. Щупальце схватило тело партнера, тело, которое очень похоже на мое собственное. Так похоже, что сразу и не отличишь.

Оно треплет партнера, дергая его вверх и вниз. К счастью, ему уже все равно. Вдруг, среди всего этого жуткого кипения и бурления вокруг, я замечаю насколько символична ситуация: партнер столько раз спасал меня при жизни, а теперь выручает и после смерти. Он – это я, а я это он, несмотря на то, что мы стали врагами, мы всегда едины. Мы едины даже сейчас, когда его мертвое тело треплет этот отвратительный громадный цветок. Спасибо, партнер, ты помог мне еще раз, путь хотя бы после смерти.

Щупальце разрывает его тело надвое. Точнее, не разрывает, а скручивает так, что оно разламывается на две части. Потом отрывает руки, и они падают в воду. Потом мощно обматывается вокруг оставшейся части, обматывается как удав, который собирается раздавить жертву. И вдруг –

И вдруг я слышу отвратительный визг, такой, будто тысячи ножей одновременно скребут по стеклам. Визг такой громкий, что, кажется, сейчас лопнет моя голова. Этот звук невозможно переносить. Я начинаю кричать – и внезапно слышу собственный голос. Визг прекратился. Стебли, целым лесом стоявшие на берегу, начинают наклонятся и падать. Они ведут себя так, как будто бы были надувными, и вдруг кто-то проколол дырочку. Они падают один за другим, один за другим. Огромный ствол, тот который появился первым, тоже начинает наклоняться. Он наклоняется очень медленно; его верхушка показывается из туч. Господи, как он высок, не меньше трехсотэтажного небоскреба. Он валится в воду, и громадная волна бросает меня на берег. Я прикрываю голову руками, чтобы ее не разбили валуны, которые лежат на побережье.

Когда волна уходит, протащив меня за собой, я вижу, что валуны отбросило гораздо дальше, чем меня. Я же отделался лишь синяками и ссадинами. Пистолет я потерял. Да он и не нужен сейчас. Чудовище умирает. Я смотрю на его агонию, и понимаю, каким прекрасным и сильным оно могло бы стать. Самым сильным из всего, что когда-либо существовало за этой планете. Самым большим и самым страшным. А сильное и страшное всегда прекрасно – своей особенной извращенной отвратительной красотой. Но оно умирает и оно умрет. Из низких туч начинает накрапывать банальный дождик.

Спасибо тебе партнер, хотя это и не твоя заслуга. Это заслуга тех, кто напичкал твое тело самым лучшим оружием, которое имеется на земле. Ты был очень силен и очень опасен. И ты имел, как и все андроиды, свой единственный и самый страшный посмертный удар. Когда твое тело было окончательно разрушено, сработала последняя боевая система и дала электромагнитный импульс, сравнимый с импульсом небольшого ядерного взрыва. Этот импульс уничтожает всю электронику в радиусе нескольких сот метров. Электронный импульс повредил мозг этого гиганта.

Я смотрю на самые дальние стебли, в десятке километров от меня. Они тоже упали. Они лежат друг на друге, как стволы неких монструозных пальм, поваленных штормом. Кажется невероятным, что такое мощное существо было побеждено всего лишь одним электронным импульсом, пусть даже и очень сильным. Наверное, все дело в том, что взрыв случился в нужном месте и повредил его мозг. А может быть, оно все было мозгом, мозгом и мышцей одновременно, а взрыв разрушил его сердце? Скорее всего, мы об этом никогда не узнаем.

Дует небольшой ветерок, и я заметно озяб. Не хватало только простудиться. Последний раз я простуживался, когда был младенцем. Сейчас мое тело выросло, но на самом деле оно такое же незащищенное, как и у младенца.

– Эй! – Клара кричит мне и машет рукой. Она спускается с холма. Полицай Дима идет за нею следом.

– Ты не потерял мой пистолет? – спрашивает он.

– Потерял. Извини.

– Ничего, как-нибудь обойдется, – улыбается он. – Смотри, что они сделали с машиной.

Я смотрю на машину и вижу, что она прилично помята. Мертвый стебель до сих пор обхватывает ее, но даже издалека видно, что его хватка ослабела.

– Как ты думаешь, она заведется? – спрашиваю я.

– Посмотрим.

– Тебе нужно согреться, а то подхватишь воспаление легких.

– Я думаю, что легкий насморк мне обеспечен.

Мы идем к машине и без особого труда освобождаем ее. Стебель стал мягким, как старый гриб. Мотор заводится. Похоже, что повреждения чисто внешние. В салоне тепло, и я согреваюсь. Дорога разрушена, и мы едем прямо по разбитым батареям. Все солнечное зеркало исковеркано. Нам приходится вернуться и ехать в объезд по самой кромке воды. Слишком много упавших стеблей загораживают нам дорогу. Я с удивлением замечаю, что все множество тел, вповалку лежавших на берегу, куда-то исчезло. Возможно, что тела смыло волной, иного объяснения у меня нет. Не могли же они сами уползти или раствориться?

Кое-как мы добираемся до города. Несколько стеблей проросли и здесь, они не высокие, но очень толстые. Все покрыты какими-то гребнями и шипами. Самый массивный стебель приподнял и развалил красивое старое здание с колонами, напоминающее театр.

– Что произошло? – спрашивает Клара. – Я хочу знать, что все это значит. Хочу знать, что случилось. Оно умерло? Почему?

– Оно схватило партнера, – говорю я, – оно приняло партнера за меня и решило его раздавить. И тогда сработал посмертный удар. Вот и все.

– Ты хочешь сказать, что какая-то военная штучка в теле партнера смогла уничтожить такое… Такое большое?

– Я тоже думаю, что это странно, – соглашаюсь я. – Но чудовище умерло. Чего ты еще хочешь? Нам просто повезло. Какая-то военная штучка просто казалась очень сильной.

– Здесь что-то не то, – говорит Клара. – Я знаю, что здесь что-то не то. Все не может быть так просто. Он просто не мог прилететь на Землю настолько беззащитным! Он ведь должен понимать, кто мы такие и с кем он имеет дело! Это же планета смерти! Неужели он не знал, что летит на планету, где любят и где умеют убивать? Где только и делают, что уничтожают друг друга? И люди, и машины? Все и всегда? Этого не может быть!

– Успокойся, – говорит Дима, – и не преувеличивай. Не так уж и плоха эта планета. Где еще найдешь такие рассветы, такие моря, таких людей, как здесь? Такие зимы с настоящим снегом? Такие леса из настоящих живых деревьев? Стаи рыб и кальмаров? Гепардов, охотящихся в сухих степях? Это ведь просто сказка. Это все натуральное, несмотря на то, что люди так расплодились. Это экзотика. Ни на какой высокоразвитой планете, я уверен, этого не увидишь.

– Можно подумать, ты видел что-то кроме Земли.

– Нет, не видел, – отвечает полицай и замолкает.

Я смотрю на приборную панель и вдруг до меня доходит, что стрелка, показывающая запас водорода стоит на нуле. Кажется, она стояла на нуле еще тогда, когда мы съезжали с горы, я просто не обратил на это внимание. Это значит, что у нас пробит топливный бак и весь водород улетучился. И мы уже четверть часа движемся без всякого топлива. Этого не может быть. Этого никак не может быть!

– Эй, – говорю я, – посмотри…

– Да счетчик поломался, что же еще, – говорит полицай, – без водорода мы бы не сдвинулись с места. Не святой же дух нас толкает.

– Я еще не спросил, а ты уже ответил.

– А о чем еще ты мог спросить таким тоном?

– Каким тоном?

– Мистическим, – отвечает он, – так, словно увидел привидение.

А полицай Дима, оказывается, не так уж прост.

В этот момент на боковом экране появляется лицо Фемиды, и все посторонние мысли вылетают у меня из головы. Лицо выглядит рассерженным.

– Приказываю остановиться! – говорит она. – Вы окружены. Все дороги перекрыты. Если вы не остановитесь, через минуту я открою огонь на поражение.

Вот сволочь. Она ведь опять нарушила договор. Она давала мне три года, если я выполню задание. А я ведь выполнил его – я убил чудовище.

– Но ты дала мне чуть больше минуты. Три года.

– Ты не выполнил задание. Пришелец до сих пор жив.

– Жив? – удивляюсь я. – Но в этом случае я ничего не могу сделать. Он оказался слишком силен.

– Я знаю. Но это тебя не оправдывает. Я уже вынесла приговор. Вы умрете сегодня.

В этот момент полицай Дима вклинивается в разговор.

– Засохни, дура, – говорит он. – И чтоб я тебя больше не видел!

Лицо Фемиды смотрит на него и вдруг меняет выражение. Боковой экран выключается.

– Я что-то не поняла, – говорит Клара, – мы не собираемся останавливаться? Но ведь нас расстреляют?

– Не расстреляют, – говорит полицай, продолжая улыбаться.

Впереди нас пикет. Десяток андроидов в черных плащах перегородили улицу передвижным шлагбаумом. Но при нашем появлении они начинают вести себя как-то странно. Они совершенно не собираются нас останавливать. Напротив, они суетятся, чтобы как можно быстрее открыть дорогу. Суетятся, но все же не успевают. Машина останавливается перед самым шлагбаумом. Дима открывает окно и высовывает руку наружу. Он держит ее ладонью вперед. В этот момент случается нечто совершенно необычное: андроиды начинают двигаться намного быстрее. Так, будто бы включилась ускоренная съемка. Шлагбаум убран, и мы оставляем город позади.

– Я ничего не поняла, – говорил Клара. – Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?

– Пришелец жив, – отвечаю я.

– Я это слышала. Я так и думала, что ты не смог его убить, он был слишком большим. Но почему нас пропустили?

– Потому что пришелец сидит с нами в одной машине.

– Что?

– Я к вашим услугам, – любезно говорил полицай Дима.

– Ты?!!

– Да, это я, – подтверждает он.

– Но как же кратер? Как же все то, что мы видели? Это растение?

– Вы видели лишь имитацию, – говорит Дима. – Я создал эти стебли исключительно для вашего развлечения. Вы слишком серьезно к этому всему относились. Вы привыкли жить так, будто жизнь это тяжелый, опасный и скучный труд. Вы даже не сможете вспомнить, когда играли в последний раз. А это неправильно, поэтому я предложил вам игру. Это была всего лишь игра, но, согласитесь, интересная игра. Все мы получили от нее удовольствие.

– Я никогда не поверю, что ты создал такое колоссальное чудовище только ради игры, – говорит Клара.

– Почему нет? То, что для вас кажется большим и сложным, для меня проще, чем пошевелить пальцем. В этом разница между нами, разница, которую вы пока не чувствуете. Мы живем на разных уровнях. То, что для вас невозможно, для нас уже давно стало просто игрой. То, что вы еще не можете себе представить, уже стало для нас развлечением. Хотите, я создам еще одного такого же? Или даже большего?

– Спасибо, в другой раз, – отвечаю я.

– Неужели вы думаете, – говорит он, – что высокоразвитая цивилизация воспользовалась бы столь примитивным устройством? Какое-то жуткое растение с тысячью щупальцев? Зачем, если совсем не трудно сделать дружеский интерфейс?

– Дружеский интерфейс? – начинает понимать Клара. – Так ты и есть этот самый дружеский интерфейс?

– Конечно. Я это он самый и есть. Дружеский интерфейс, по которому ваш инопланетный гость общается с вами. Ведь для размножения на вашей планете традиционно используются существа двух разных полов: мужчина и женщина, самец и самка. И делают они это обычно по-дружески. Ты женщина, поэтому я принимаю образ дружественного мужчины. И на самом деле не имеет значения то, что ты несешь в себе мужские гены, а я женские. Все это довольно условно, – названия, всего лишь названия. Мне совершенно не нужно пожирать тебя, чтобы воспользоваться твоими генами. Это можно сделать гораздо более приятным способом, который обычен для людей. Почему бы заодно не получить удовольствие?

– Ты все-таки собираешься со мной переспать? – спрашивает она.

– Уже не собираюсь. Разве что для развлечения, а не по необходимости. Нужных генов в тебе уже нет.

ЭПИЛОГ.

– Значит, ты сделаешь это с кем-то другим, – предполагает Клара.

– Тоже нет. Все эти семь дней я наблюдал за вашим миром и убедился, что вы еще не готовы. Вы еще не созрели. Если позволите мне аналогию, то вы пока на уровне подростка, чет четырнадцати, в котором уже начали кипеть гормоны, но нет еще ни ума, ни понимания жизни. Вы нечистоплотны, беспорядочны, в вас слишком много жестокости, вы слишком часто полагаетесь на силу, даже не давая себе труда немного подумать. Вы безответственны и ненадежны. Но с возрастом это пройдет. Когда-нибудь я вернусь сюда, и тогда все произойдет, как и должно произойти. Может быть, пройдет век, а может быть два, может быть, сотня тысячелетий, но это ведь совсем немного для планеты.

Закон существования мира – вечная и непрекращающаяся эволюция, то есть, движение от простого к сложному, а значит, от зла к добру, потому что добро всегда сложнее зла. Созидание сложнее разрушения.

Обидеть легче, чем воодушевить. Путь зла очевиден, путь добра – скрыт за семью печатями. Зло доступно каждому, как счет два плюс три на пальцах, а добро – лишь избранным, как вычисление интегральных уравнений комплексной степени. Добро есть отражение истины, зло – отражение невежества. Поэтому будущее нашего с вами мира принадлежит добру. И только добру. Мир движется к счастью. Это мой первый тезис, я дарю его вам. Ваш мир движется к счастью, как и любые другие миры.

– Есть и второй тезис? – спрашиваю я.

– Конечно. С другой стороны, чем больше мы узнаем, тем больше становится кольцо непознанного вокруг нас. Свет и тьма обязательно уравновешивают друг друга. Точно так же, чем больше становится в мире добра, тем больше зла ему противостоит. Поэтому добро никогда не побеждает. Кажется, что один из моих тезисов противоречит другому. На самом деле все разрешается просто: существует и другой мир, мир эволюции зла, мир невидимый нам, но приближающийся к нам с каждым столетием. Вступать с ним в бой бессмысленно – как бессмысленно электрону сражаться с позитроном. В этом столкновении они оба погибнут. Этот мир имеет такое же право на существование, как и наш. Единственное, что мы можем сделать – это не допустить пересечения и смешения этих двух миров. Этот мир пока что невидим вам. Но мы – мы уже проникаем в него, исследуем его лабиринты и закоулки и видим, что он точно так же исследует нас, внедряя сюда, к нам, своих посланцев. Поэтому мы гораздо лучше вас знаем, что такое зло, и гораздо лучше подготовлены к встрече с ним. На самом деле все зло вашей планеты – это игры ребенка, который ломает игрушки, еще не зная, что такое настоящая боль. Но придет время – и вы узнаете. Вам еще предстоит узнать настоящее зло. Тогда вы станете добрее. Увы, мой второй тезис не столь приятен.

Машина останавливается, он открывает дверцу, выходит и, прищурившись, смотрит на солнце.

– Простите меня за эту небольшую лекцию, – говорит он. – Может быть, она была слишком сложна для вас. А сейчас я ухожу. Я уже вызвал для вас такси. Прощайте. У вас очень красивое солнце.

– Нет, – говорю я.

– Что?

– Ты не можешь уйти просто так. Один раз в жизни нам выпал шанс поговорить с представителем более развитого мира. Но ты ничего нам не сказал, кроме общих фраз, и ничего не дал, кроме туманных надежд на очень дальнее будущее. Я хочу задать тебе конкретные вопросы. Очень много вопросов.

Он задумывается.

– У тебя нет на это времени? – спрашиваю я.

– У меня нет желания.

– Тогда ответь на один вопрос.

– Хорошо, – соглашается он. – Кто из вас будет его задавать?

– На один мой вопрос и на один ее вопрос. Это будет справедливо.

Он хмурится.

– А не слишком ли ты настырен, человек?

– Слишком, – отвечаю я, – но я использую свой шанс. Может быть, у меня получится.

– Хорошо, задавай свой вопрос.

– Существует ли Бог и жизнь после смерти? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Ты подошел слишком близко к логической мине. Ты не боишься, что с тобой случится то же самое, что случилось с твоим партнером? Это ведь знание из другой реальности, из другого мира. А что, если сейчас бешенный слон наступит на тебя?

– Я согласен рискнуть.

– Тогда слушай, – говорит он. – Если бы мы были на сто процентов уверены в существовании лучшего мира, мы бы не смогли жить в этом, воспринимая его как временное пристанище, как тюрьму, которой он, несомненно, не является. Этот мир потерял бы свое единственное разумное назначение: быть ускорителем нашего развития. Быть циклотроном, разгоняющим нас до космических скоростей. Мы бы не развивались здесь, не видя в этот необходимости, ожидая лучшего, мы бы просто тратили здесь время, и стали бы непригодны для высшего мира.

Но, если бы мы были на сто процентов уверены в том, что высший мир не существует, мы бы не стремились к нему, не пытались бы угадать его законы, и не пытались бы следовать им, будучи здесь. И в этом случае развитие остановилось бы тоже.

Поэтому единственный способ сосуществования двух миров – это неведение. Высший мир существует с вероятностью большей нуля и меньшей единицы. Именно с такой вероятностью, которая заставляет вас с первых же сознательных шагов и до последнего вздоха стремиться к лучшему и большему, с бешенной энергией и настойчивостью развивая себя и мир вокруг себя. Поэтому о существовании Бога и высшего мира я знаю ровно столько же, сколько и ты – ничего. Я ответил на твой вопрос.

– Простите его, – говорит Клара. – Не знаю, как у вас, но у нас на Земле мужчины не умеют задавать правильные вопросы. У нас это самая бестолковая часть населения.

– Разве у тебя есть лучший вопрос?

– Конечно! Вот он. Что делать нам, и что случится с нами после того, как ты покинешь нашу планету? Мы же не проживем здесь и часа, правильно?

– Не все так плохо, – говорит он. – Я уже связался с Фемидой и с другими представителями вашей элиты. Я изложил им свою точку зрения, и они согласились с ней. Я сказал, что любое наше дальнейшее сотрудничество возможно только при условии значительного уменьшения насилия и жестокости на этой планете. Я подробно объяснил, что мне не нравится здесь. Объяснил, что такое цивилизованный мир, и к чему они должны стремиться. Я сказал, что нам не нравятся ганстерские методы, процветающие на этой планете. Меня поняли. Поняли и пообещали исправиться. Я поставил свои условия, и они были приняты. Поэтому я думаю, что вам ничего не грозит. Можете идти куда хотите и делать, что хотите.

– Спасибо, – говорит она.

– Не за что. Вы здесь совершенно не причем. Я делал это не ради вас.

Из-за холма появляется машина. Это наше с Кларой такси. Такси подъезжает и останавливается метрах в пяти от нас. Полицай Дима садится в свою машину, разворачивается и машет нам рукой на прощание. На шоссе становится тихо. Шуршит тихий ветерок, совсем по-весеннему светит солнце, вдалеке переливаются прозрачные здания пансионатов.

– И что теперь? – спрашиваю я. – Все это было страшно, но сейчас у меня такое чувство, словно выключили музыку. Ничто никогда не повторится.

– Позволь, я тебе скажу одну вещь, – говорит Клара. – Я, конечно, не лучшая девушка в мире, куда уж мне, но у меня есть одно важное преимущество перед ней: я настоящая. Поэтому, когда-нибудь, тихим вечером, я приду к тебе. Я позвоню в дверь, войду, сниму пальто и поцелую тебя в прихожей. Потом ты будешь сидеть в кресле, а я у тебя на коленях, и мы будем смотреть глупейшее цирковое шоу с клоунами. Потом я приготовлю блинчики на кухне, твои любимые, мы поужинаем, приглушим свет и будем танцевать с тобой под тихую медленную мелодию, разговаривая обо всем на свете и, в первую очередь, о нас. Когда я положу тебе голову на плечо, ты ощутишь легкий аромат моих духов, такой легкий, что он неразличим для обычного человеческого обоняния. А под утро, когда еще совсем темно, когда тротуары усыпаны тонким свежим снежком, я не уйду от тебя, закутавшись в короткую шубку, и проходящий автомобиль не осветит мою уходящую фигуру для того, чтобы ты смог увидеть ее в последний раз и запомнить. Потому что я навсегда останусь с тобой. А знаешь, почему я останусь?

– Почему?

– Потому что такие мужчины, как ты не могут ходить по земле без посторонней помощи. Это будет просто преступлением с моей стороны, если я тебя не спасу.

– Ты думаешь, что этими словами можно закончить книгу?

– Конечно. В сказке, как и в жизни, последнее слово должно принадлежать женщине.

Февраль, 2004.