Война за погоду.

Глава первая. МОРСКАЯ СКУКА.

1.

Заскучать в море?

Вовке Пушкареву такое в голову не приходило!

Оно, конечно, заскучать можно и на родной Кутузовской. Заскучать можно даже на этой прекрасной набережной, где прошла почти вся Вовкина четырнадцатилетняя жизнь. Но Ленинград – не море. В Ленинграде Вовка знал тайны всех проходных дворов. В Ленинграде свистни закадычного корешка Кольку Милевского – и вот перед тобой открыты все пространства! Хочешь, плыви на колесном пароходике в Петергоф, никто не ссадит тебя с деревянного борта. Хочешь, гуляй по Новой Голландии, до самых сумерек, до тьмы кромешной. А хочешь, пили до самой Дудергофской горы, до Комендантского аэродрома!

Заскучать можно и в деревянной Перми. Заскучать можно даже в этом деревянном городе, но однорукий хмурый физрук седьмой мужской школы скучать не позволит. Одну руку ему оторвало под Смоленском, но он выжил, только хмурился часто. «Эвакуированные? Шаг вперед.» Чаще всего именно эвакуированных, как самых голодных, однорукий физрук вывозил на «полуторке» в соседний совхоз. Убирали картошку, подбирали колоски, в лесу собирали сосновые шишки для госпиталей.

О, сводки Совинформбюро!

О, черные картонные репродукторы!

Иногда Вовке казалось, что твердый, четко выверенный голос Левитана знаком ему с первых дней рождения. Иногда ему казалось, что он всегда жил и всегда, наверное, будет жить в крохотной беленой комнатке, которую мама снимала у тети Поли, у рыхлой старой бабули, несмотря на свой возраст каждый вечер уходившей на дежурство в какую-то контору.

Вовка часто оставался один.

Но у него была карта!

Географическая, большая, подробная, и вся в мелких дырочках-уколах от передвигаемых на ней флажков. Карту Вовка привез из Ленинграда, снял со стены отцовского кабинета. И когда смотрел на карту, то видел Литейный, колонны грузовиков и штатских с винтовками, мрачных молчаливых солдат, ведущих на привязи, на длинных тонких тросах, неуклюжие заградительные аэростаты. И только потом при мыслях о фронте, на карте проступали смутные пятна Скандинавского полуострова и северных островов.

Вот зачем здоровому парню сидеть в Перми?

Выпускной класс? Да ну! Чепуха! Кому нужны все эти эндотермические да экзотермические реакции, всякие законы сохранения массы и энергии? Здесь подлил, там отлил. Кому нужно знать, что река Амазонка каждый год выносит в океан пятьсот миллионов тонн ила?

Вовка Пушкарев хотел помочь Советской армии.

Он хотел помочь лично солдатику с плаката «Клянусь победить врага!», на котором этот совсем молоденький солдатик радостно целовал уголок красного знамени. Он хотел помочь лично белобрысой девчонке с плаката «Боец, спаси меня от рабства!», которая с отчаянием тянула руки из-за колючей проволоки…

2.

Но вместо фронта пришлось отправляться в Игарку, к бабушке.

Сперва Вовка обрадовался – настоящее море! Плыть до енисейского порта Игарка. Это далеко. Сперва на острове Крайночном высадят маму и радиста, а потом уже его – в Игарке. Это же просто здорово, что мама не захотела оставить Вовку в Перми! Но вот вздыхает, всхлипывает за кормой «Мирного» уже второе море подряд, а Вовка ничего интересного так и не видел. Буксир ползет из тумана в туман, трусливо прячется в каждом облачке. Ну, выглянул на несколько минут голый каменный лоб мыса Канин Нос, но и его сразу затянуло густым влажным туманом. А самого Вовку длинной килевой качкой укачало до умопомрачения. Он встать не мог. Зеленый, как ламинария, сутки валялся на рундуке.

Но потом встал.

Потом даже выбрался на промозглую палубу.

Только что толку? Беспросветная промозглая мгла. Жмучь, как объяснил боцман Хоботило. Укрытая мутным с изморосью дождем явилась по левому борту низкая полоска Гусиной Земли, обживал которую когда-то Вовкин отец – полярный радист Павел Дмитриевич Пушкарев. А еще покачало «Мирный» под обрывистыми утесами мыса Большой Болванский. Расскажи закадычному корешу Кольке Милевскому, что за все путешествие Вовка отчетливо разглядел только этот Болванский мыс, Колька, понятно, что скажет! Из тумана в туман, из жмучи в морозгу… «Странный, – скажет, – у тебя род занятий…».

И прав Колька.

Интересным это долгое морское путешествие показалось Вовке только в первый день, когда караван грузовых судов под прикрытием двух военных сторожевиков вышел из Архангельска. На борт «Мирного, очень скоро отделившегося от каравана, поднялся военный инспектор. Экипаж, а с ними всех вписанных в судовую роль пассажиров, собрали в кают-компании, даже Вовку не выставили – пусть, мол, сидит пацан, никуда не денется с борта! – и военный инспектор, худющий злой капитан-лейтенант (на кителе поблескивали узкие погоны с четырьмя звездочками) деловито и как-то очень по-хозяйски, заявил, что вот уже, мол, идет осень одна тысяча сорок четвертого года и победа наша не за горами, но об осторожности не надо забывать, ни на минуту! Недавно, заявил капитан-лейтенант, старика Редера сменил молодой фашистский адмирал Дениц, и этот сразу начал рыть землю, точнее, море, всеми копытами. Сразу оживилась германская оберкоманда дер кригсмарине, обнаглели гитлеровские подводники. Стали заглядывать даже в наши внутренние моря. Недавно в Карском потопили пустой транспорт у берегов Новой Земли, а у Ямала загнали на мель груженую лесом баржу. Экипаж пытался спастись на шлюпках, но их расстреляли из пулеметов.

Больше всего удивило Вовку то, что нашему командованию (понятно, со слов военного инспектора) были известны не только номера прорвавшихся в Карское море подлодок, но даже фамилии командиров.

Шаар.

Ланге.

Франзе.

Мангольд.

Интересно бы взглянуть.

Маленькие, наверное, злые. Морды острые.

Лежат под водой на рыхлом грунте, зарылись в ил, как крабы. Жрут свой кофе-эрзац с печеньем. Ждут, когда появится над ними кто-нибудь послабее – груженая баржа или пустой транспорт.

А если честно, не оказалось в море никаких подлодок.

А капитан буксира Свиблов Вовку сразу и напрочь невзлюбил.

Перед маминым радистом любезничал, а Вовку невзлюбил. Все казалось ему, что шумит пацан на все Карское море, отвлекает внимание вахтенных от страшного, низкого, сумеречного полярного горизонта. На шее у капитана белый шарфик, на губах презрительная улыбочка. Ему бы думать об опасности, помнить слова военного инспектора, а он все время думал про пацана и поправлял на груди белый шарфик.

Вздыхало Карское море.

Старый буксир срывало с волны.

Он тяжело проваливался в воду, вздымал тучи ледяных брызг.

Жалобно и скучно поскрипывали металлические шпангоуты. На палубе, на баке, в узких переходах, как в столярной мастерской, противно пахло олифой, суриком, растрепанным пеньковым тросом. Круглая корма раскачивалась, как качели. От непрекращающейся этой качки сладко и тошнотворно сводило желудок, но постепенно Вовка привыкал.

Теперь он реже уходил с палубы.

Дань морю (точнее, морской болезни) он отдал еще под Каниным Носом и теперь, бледнея, упрямо цеплялся за леера, с обидой думая: ну, совсем не те пошли нынче капитаны! Белый шарфик на шее, а боятся любого звука! Понятно, военный инспектор просил не забывать об осторожности. Но ведь не трусить просил он военных моряков, не прятаться в густой влажный туман, а всечасно помнить про врага! Не случайно, именно Вовка поднял боевую тревогу, заметив на волне черный вражеский перископ!

Мощно рявкнул ревун.

Сдернули чехол с торчащих на корме спаренных крупнокалиберных пулеметов.

А Вовка еще прибавил динамики своим свистком, который спер в Архангельске в портовом складе. Помогал полярникам грузить на буксир снаряжение, а свисток сам попал на глаза. На вид совсем простенький, а слышно на пять миль. Боцман Хоботило глаза выпучил, услышав. Загрохотал, как слон, по железной лесенке, вырвал свисток изо рта. Дескать, дурак! Дескать, не зови лихо, пока оно тихо! Дескать, из-за тебя шум, пащенок. Радист вторые сутки не выходит на связь, чтобы не обнаружить буксир, идем в плотной зоне радиомолчания, а ты свистишь на весь север! И конечно, где свисток спер, поливуха?

Поливуха– это такой подводный камень, через который вода переливается, не давая буруна. Опасный камень, подлый. Издали почти незаметный. Несет беду всему плавающему. Нечестно сравнивать Вовку с поливухой.

А боцман:

«Не учи бабушку кашлять!».

Походи Хоботило на настоящего морского боцмана – ну, свисток на груди, клеенчатая зюйдвестка, высокие морские сапоги, выпяченный волевой подбородок, Вовка многое бы ему простил. Но боцман Хоботило больше походил горкомхозовского пермского возчика. У Свиблова хотя бы белый шарфик. А Хоботило носил черный отсыревший бушлат и пахло от него хлебом и суриком. И сапоги кирзовые разношенные. И… меховая шапка с загнутыми вверх ушами!

Боцман в шапке!

С ума сойти!

Мама терпеливо объясняла: он из поморов, наш боцман. Поэтому у него и фамилия поморская. У немцев немецкие фамилии, у нас русские, а у боцмана поморская. У немцев – Франзе, Шаар, Мангольд, Ланге, у нас – Пушкаревы, Свиблов, а вот у боцмана – Хоботило… Так поморы называют кривые мысы, глубоко врезающиеся в море.

Но лучше бы боцман не врезался в Вовкину жизнь.

Лучше бы он не запрещал Вовке спускаться в машинное отделение, где сладко и жарко пахло перегретым маслом. И не запрещал бы проводить время на баке, откуда даже в туман можно было кое-что впереди увидеть. И уж, конечно, не мешал бы подкармливать ездовых собачек, которые жили на корме в специально для них поставленной металлической клетке.

Собачек на остров Крайночной везли Вовкина мама – метеоролог Клавдия Ивановна Пушкарева. Еще с нею на остров плыл радист, но о нем разговор особый. О маме, например, писали в газетах еще до войны – как о знаменитой зимовщице. А вот с радистом, считал Вовка, маме не повезло.

Ведь что такое полярный радист?

Ну, даже собачкам понятно, что, прежде всего, это человек сильный, уверенный, умеющий пробивать дорогу в рыхлом снегу, умеющий трое суток пролежать в том же снегу, если застала его пурга посреди тундры. Ну, само собой, настоящий радист должен уметь из самой слабенькой рации выжать все, на что она способна.

Как, скажем, знаменитый друг отца – радист Кренкель.

Эрнст Теодорович зимовал на Северной Земле, работал на Земле Франца-Иосифа.

С Новой Земли (вот сколько земель в Арктике), с каменистых ее берегов Кренкель связывался по радио с антарктической экспедицией американца Берда! Летал на сгоревшем потом дирижабле «Граф Цеппелин», плавал на ледокольном пароходе «Челюскин», держал надежную твердую связь с родной страной, дрейфуя на льдине с папанинцами!

Или отец…

В неполные сорок четыре года Вовкин отец успел обжить пол-Арктики.

Новая Земля, остров Врангеля… Тоже никогда, ни при каких обстоятельствах не срывал сеансов радиосвязи. А дело это ох какое не простое – достучаться из полярной морозной мглы до далеких советских портов, до пробирающихся во льдах обросших инеем караванах!

А Леонтий Иваныч…

Он и смотрит как-то косо.

Он и очки носит в простой железной оправе.

Никакой выправки, брюшко торчит, а все равно боятся его почему-то.

Даже капитан Свиблов осторожничает с лысым пассажиром. А тот всем улыбается – братцы, братцы. То шапку снимет, пригладит ладонью блестящую лысину, то вскочит, услышав склянки, будто только сейчас узнал, что «Мирный» вышел в открытое море. И смотрит, смотрит внимательно из-под круглых очков. «Удача – это то, что вы добиваетесь сами, а неудача – то, что добивает вас.».

Так и говорит в лицо.

Будто не полярник, а философ какой-то.

Даже собачки не любили Леонтия Ивановича.

Он их кормил раз в сутки и Вовку предупреждал: «Ты, братец, не порть собачек. Не подкидывай им лишние куски. Ездовая собачка, братец, тощая должна быть. Жирная собачка нарту не потянет.».

И попрыгивает, попискивает, как радиозонд, поблескивает железными очками.

Нет чтобы прятаться в тылу у фашистов и корректировать по рации огонь наших батарей!

3.

Вовка имел право так думать.

Несмотря на четырнадцать лет, он много раз бывал в кабинете пермского военкома. Тот даже злился:

«Опять пришел?».

«Ну.».

«Поздоровался?».

«Ага.».

«Все. Теперь иди. Ты нам после войны понадобишься.».

«А я вам справку принес.».

«Какую еще справку?».

Вовка выкладывал на стол исписанный от руки листок. «Заявление… – близоруко вчитывался военком. – Насмотрелись мы на твои заявления… Я, Пушкарев Владимир, прошу направить меня в действующую армию… И на это насмотрелись… Ага… Вот, наконец, что-то новенькое… Настоящим подтверждаем, что Пушкарев Владимир занимался в клубе любителей-коротковолновиков…»

Военком аккуратно складывал листок и возвращал Вовке:

«Ну и что? Подумаешь, любитель! Твое дело – учиться. Ты слово оккупант пишешь через одно к. Я твоему отцу сообщу.».

«Не сообщите!» – срывался Вовка.

«Это почему же?».

«А потому, что он на Крайнем Севере!».

Это была правда. Радист-полярник Пушкарев по своей воле, помогая Родине, с одна тысяча девятьсот сорок первого года безвыездно работал на острове Врангеля. Конечно, Вовка понимал, что в годы войны тоже нужно заниматься обживанием далеких островов, но было обидно. У других ребят отцы на фронтах бросаются с гранатой под танки, а у него…

Поэтому и говорил: «На Крайнем Севере!».

– Спецчасти? – понимающе спрашивал военком.

Вовка кивал.

Ну, пусть спецчасти…

Метеорологи и радисты работают на победу…

Сидеть на голых полярных островах – тоже испытание не из легких…

Но если честно, если совсем честно, то с таким испытанием вполне могла справиться даже мама (не зря вспомнило про нее Главное Управление Главсевморпути, когда понадобилось сменить полярников на острове Крайночном). Даже он, Вовка, мог справиться с таким испытанием. Ну, не берете на фронт, считал он, отправьте на длительную зимовку. Я дело знаю. Я – сын полярников. Я не спутаю анероид с барометром, и стратус от кулюмуса отличу. А понадобится, справлюсь с алыком, с ременной собачьей упряжью, соединяющей в себе свойства хомута, чересседельника, подпруги, постромок – всего сразу.

Мысленно Вовка не раз гонял нарту по тундре.

В правой руке – остол. Левая на баране, есть там такая деревянная дуга. Ветер в лицо, пуржит, лают собачки. На «Мирном» в металлической клетке грызлись от скуки семь крупных ездовых псов, Вовка бы с ними справился. Тем более, что сразу подружился с вожаком – Белым. Он, правда, был как снег. На фоне сугробов такого заметить трудно, разве что по черным глазам и носу. И Белый полюбил Вовку. Ведь Вовка не очень прислушивался к словам Леонтия Ивановича и часто подбрасывал собачкам сэкономленные за чаем сухари.

– Белый! Где твоя мамка, Белый?

Услышав про мамку (была у них такая игра), Белый ложился на доски пола и внимательно смотрел на Вовку. Конечно, не мамку свою он вспоминал, а ожидал подачки. А все равно как бы и вспоминал. Далеко от Белого находилась мамка. Ее еще в Архангельске (с согласия Вовкиной мамы) Леонтий Иванович обменял у англичан с морского конвоя на новенький гелиограф Кэмпбелла. Наверное, плыла сейчас мамка Белого к берегам Англии, а ее новый хозяин – штурман эсминца «Саллен» Берт Нельсон – гордился русской ездовой собакой и ласково трепал ее густой теплый затылок, настороженно посматривая на небо – не пикирует ли из облаков на его эсминец тяжелый «Юнкерс»?

В Северном и в Норвежском морях опасно. А здесь, в Карском…

Ну, прямо стыдно становилось Вовке за жирный угольный дым буксира, которым пахло, наверное, даже на дне моря. И за боцмана Хоботило, начинавшего суетиться, чуть только пробивалось сквозь облачность низкое полярное солнце, было стыдно. И за капитана Свиблова в белом шарфике, всегда как бы лебезившего перед маминым радистом. И даже за себя. Ведь не уговорил пермского военкома отправить на самый опасный участок фронта. Пусть курсы любителей-коротковолновиков Вовка не закончил и справка у него липовая, но детекторные приемники он знает, и азбуку Морзе отстукивает быстро. Конечно, не двести знаков в минуту, как Колька Милевский, но с элементарными погодными сводками справится.

И вообще…

Будь Вовка капитаном «Мирного», буксир не прятался бы в тумане.

Будь он капитаном «Мирного», шли бы прямо на Крайночной, не шарахались трусливо из жмучн в морозгу. А появись фашистская подлодка, бежать не стали бы, полным ходом прямо на лодку!

Но Вовка был пассажиром.

Иждивенцем, как противно говорил боцман.

И взяли Вовку на борт «Мирного» только потому, что с Крайночного буксир уходил в Игарку, а в Игарке давно жила Вовкина бабушка – Яна Тимофеевна Пушкарева. Одна только мама знала, каких трудов стоило договориться с Главным Управлением Главсевморпути о том, чтобы Вовку взяли на борт «Мирного». «Так что не лезь боцману под ноги, – ругалась она. – Ты его совсем достал.».

«А чего он иждивенцем обзывается?».

«Да потому, что занят, а ты под ногами вертишься!».

«А чего он отобрал мой свисток?».

«Ох, Вовка… Займись учебой…».

На голове у мамы – рыжая меховая шапка. Длинные меховые уши падают на грудь. Вся ладная и крепкая, а мыслит неверно. «Займись учебой!» До начала школьных занятий еще два дня, а мама запросто перекраивает календарь, создававшийся человечеством в течение многих тысяч лет!

Но с мамой не поспоришь.

Она вся в бабушку. Она волевая.

На острове Врангеля (еще до войны) мама разыскала в пургу заблудившегося в тундре геолога. По рыхлому снегу, без лыж, прошла за сутки почти двадцать километров. Переплывала на байдарке знаменитую Большую полынью. Душа в душу жила с местными эскимосами. С одним (его звали Аньялик) Вовка даже подружился. Аньялик приезжал в Ленинград в Институт народов Севера и приходил к Пушкаревым в гости. Курил короткую трубку, пил чай, звал маму на остров Врангеля. «На острове без тебя пусто, умилек, – говорил, сладко щуря глаза. – Мы олешков для тебя пасем, умилек. Мы тебе зверя морского бьем. Все эскимосы ждут, Клавдя!».

Или бабушка.

Она уже десять лет живет в Игарке. «При могиле деда.».

Дед умер в начале тридцатых, а баба Яна в Ленинград не возвращается. «Мне легче так. При могиле деда.» Хотя на самом деле живет не при могиле, а в низком бараке, срубленном из черной лиственницы. Через весь барак тянется длинный коридор, тесно заставленный бочками, кадушками, ларями и сундуками. Там удобно играть в прятки, качать «зоску», стучать медяками о косяки. Стоит кому-то крикнуть: «Атас!», вся вольная компания снимается в бабкину комнату. Яну Тимофеевну побаивались все взрослые, потому что была она крупная и жилистая, лихо умела ругаться и уверенно попыхивала самодельной деревянной трубкой. Когда баба Яна приезжала в Ленинград, в большой пяти-комнатной квартире Пушкаревых сразу начинало пахнуть трубочным табаком. И все начинали шумно смеяться, радоваться, вспоминать. «А ты слушай да лопай, – покрикивала баба Яна на Вовку: – Я из тебя сделаю Амундсена! Я из тебя выращу викинга с непреклонной волей!».

Это была ее мечта: вырастить из тонкошеего внука Амундсена.

Вовка уже знал, что Руал Амундсен – это великий полярный путешественник, но почему-то ему казалось, что сделать из него Амундсена, то есть викинга с непреклонной волей означает, прежде всего, тайное желание бабы Яны научить его лихо ругаться и курить трубку. Правда, когда однажды в туалете он тайком затянулся ее удушливым трубочным табаком, баба Яна лично так вздула его, что мама удивилась:

«Он же еще ребенок!».

«Крепче вырастет!».

4.

Время от времени Вовкины родители надолго исчезали – очередная зимовка.

Тогда в Ленинграде опять появлялась баба Яна, и жизнь сразу становилась жутковатой и интересной. Жутковатой потому, что баба Яна следила за каждым Вовкиным шагом, даже в школу заглядывала, а интересной потому, что баба Яна разрешала Вовке заглядывать в отцовский книжный шкаф. Стояли там книги по метеорологии и радиоделу (на что баба Яна и рассчитывала), но, к величайшему своему удовольствию, Вовка находил среди них и такие интересные книги, как «Альбом ледовых образований», и «Лоцию Карского моря», и даже старую подшивку «Мира приключений», и толстенный том «Грозы и шквалы». Это позволяло ему держаться на равных в беседах с закадычным корешом Колькой Милевским – единственным, кого из его корешей признавала баба Яна.

«Этот самостоятельный! Этому верить можно!».

Учился Милевский вместе с Вовкой, но свободное время проводил в ремонтной мастерской своего дяди-слесаря. Чинил мясорубки, паял кастрюли. Случалось, пригоняли в мастерскую детские коляски – там ось полетела, там не хватает спиц. Дядя принимал все заказы, не важничал. Поддернет клетчатый, скроенный из клеенки фартук и усмехнется. Дескать, это сам сделаю, а с этим и Колька справится. Стучит молотком, а сам одним ухом повернут к черному, квадратного сечения уличному репродуктору. Колька, мастерски собиравший детекторные приемники, приучил к делу и Вовку и даже затащил в клуб любителей-коротковолновиков, а потом на настоящие курсы.

Официально Вовку на курсы не приняли – зелен. Но Колька давно считался любимчиком усатого сержанта Панькина, и тот как бы закрывал глаза на невзрачного Колькиного дружка, что-то там выстукивающего на самодельном тренировочном пищике. А в июне, незадолго до войны, Колька даже упросил усатого сержанта проэкзаменовать своего кореша.

«Какой еще Пушкарев? – удивился сержант. Нет в списках никакого Пушкарева.».

«Да чего тут список-то, дядя Сережа? Зачем список, если Пушкарев вот он сам, натурально.».

«Вот этот червяк?» – удивился сержант.

Но пожалел Вовку:

«Ладно. Садись за параллельный телефон. Бери карандаш, записывай текст.».

Вовка схватил эбонитовые наушники. Он любил комариный писк морзянки.

Точка точка точка… Точка тире тире… Тире тире тире… Тире точка точка… Точка тире…

Сладкий далекий писк.

Передача велась из Хабаровска – через всю страну.

Всего лишь сводка погоды для каботажных судов, вроде простая, но все равно слишком быстрая для оттопыренных Вовкиных ушей, понятия не имеющих о настоящих эксплуатационных условиях. Вроде ухватит букву, другую, даже целое слово, а все вместе не складывается.

«Где ты, Колька, раскопал такую хилую форму жизни? – обиделся сержант. – У меня не детский сад. У меня курсы радиотелеграфистов!».

«Он вовсе не хилая форма, дядя Сережа! У него отец полярный радист!».

«Вот еще!».

Сглаживая грубость сержанта Панькина, Колька Милевский забежал в тот день к Пушкаревым. Баба Яна, как всегда, гоняла чаи. Спросила:

«Чего это у меня Вовка такой смурной? Чего напакостил?».

«Да не напакостил. Экзамен завалил. По радиоделу.».

«А мог сдать?» – заинтересовалась бабка.

«Конечно, мог! – заявил Милевский. – Если бы велась передача медленней, сдал бы!».

«Ну да, будут вас ждать, – хмыкнула баба Яна. – Медленней!».

«Практика нужна в нашем деле! – защищал друга Колька. – А у Вовки какая практика? Ну, отца слушал. Ну, на курсы сходил несколько раз. Этого мало. Я теперь сам им займусь. Я его в один месяц так натаскаю, что можно будет снова пойти к Панькину. А если сержант откажется принимать экзамен, пожалуюсь одному человеку. Он в Академии наук работает!».

«Слесарь, что ли?» – удивилась баба Яна.

«Берите выше! Ученый!».

«Какой еще ученый?!

«Шмидт!».

«Тот самый?» – поразилась баба Яна.

«Ну да. Челюскинец!».

«А где ж это ты смог подружиться с Отто Юльевичем? – Шмидта в Ленинграде все называли тогда по имени-отчеству. – На льдине, что ли?».

«Да нет, в трамвае! – честно признался Колька. – Как-то еду в трамвае зайцем, а меня за плечо этак вежливо. Ну, думаю, влип. А голос вежливый. Вот, дескать, товарищ, передайте гривенник! Я гривенник передаю, а сам глаза скосил. А это точно Шмидт! Борода, что веник, и глаза голубые, и ростом под потолок! Так думаю, что я поглянулся Шмидту.».

С Колькой не заскучаешь.

Колька давно, наверное, прорвался на фронт.

Три года прошло, как не виделись. Работает, наверное, с полевой рацией. Чуб направо, плечи раздались. На рукаве форменного кителя – черный круг с красной окантовкой, и в центре две красных зигзагообразных стрелы на фоне адмиралтейского якоря!

5.

Ладно, вздохнул Вовка.

Не в Игарку плыву, в самом деле!

Это только мама так думает, что в Игарку. И боцман Хоботило радуется, что сгонит иждивенца в Игарке. И капитан Свиблов поправляет белый шарфик из презрения к пассажиру.

А у меня свои планы.

От одной мысли о задуманном Вовкину начинали жечь мелкие злые мурашки.

Но о задуманном никто не знал. Даже пес Белый не знал. Хороший пес – Белый, и молчун. Но Вовкина тайна была столь велика, что не доверил он даже такому хорошему псу, как Белый!

Глава вторая. АТМОСФЕРНЫЕ ЯВЛЕНИЯ.

6.

Тайна, действительно, была великая.

Завтра или послезавтра, знал Вовка, морской буксир «Мирный» бросит якорь в тихой бухте Песцовой. На ее берегу, на острове Крайночном, два года ждут смены зимовщики. Соскучились, стосковались по Большой Земле, отвыкли от гражданской жизни, устали, а все равно Илья Сергеевич Лыков – начальник зимовки, недавно потребовал от Главного Управления Главсевморпути, чтобы его лично оставили еще на одну зимовку. Что-то там произошло на острове, ходили слухи. Мама как-то шепталась с Леонтием Иванычем. Вроде погиб кто-то. Так что сойдут в Песцовой мама и Леонтий Иваныч, а радист с Крайночного поднимется на борт. Вот тогда-то Вовка улучит момент и незаметно юркнет в ледяные торосы. Одет хорошо, карманы набиты сахаром и сухарями. Ищи его, свищи! Время военное, зима на носу, ждать никто не будет, пока одумается глупый пацан. Ну, ругнется боцман, ну, всплакнет мама, ну, запишет Леонтий Иванович в свою записную книжечку – разыскать, дескать, глупого! – но капитан Свиблов ждать не станет. Время военное. Не позволит капитан Свиблов торчать своему судну в замерзающей бухте. И на пацана ему наплевать. Как ушел, так и вернется!

7.

Странно, снился Вовке сон.

Пока плыли по северным морям, несколько раз снился.

Снилось ему, будто растаял дымок «Мирного» на горизонте, а он, Вовка, бредет по тропе, выбитой по склону горного хребта. Задача простая: подняться на перевал, обозреть видимое пространство, окончательно убедиться, что ушел буксир, и тогда спуститься к метеостанции.

Несложная задача, но поземка метет, бросает снег в лицо, а снег почему-то не тает. Только вспыхивает и светится. Будто светящееся молоко пролили под ноги. И ноги светятся. И рукавицы, и малица. А с перевала, на который поднялся Вовка, видна впереди белая ледяная стена тумана, будто из гигроскопической ваты. И туман этот клубится и пенится, хотя стоит вертикально, не приближаясь и не отдаляясь, широко отгораживая остров от моря. И выступает из белой клубящейся массы край поблескивающего металлом гигантского диска. Такой блеск Вовка видел однажды на американской машине линкольн, подъезжавшей к Смольному. И в сне своем Вовка прямо застывал на месте. Ну, не может такого быть! Или на подпорках должен стоять диск, или должен вращаться! А подпорок не было. И диск не вращался.

Прикинув размеры, Вовка ужасался еще сильней.

Диск, похоже, достигал метров триста в диаметре! И в толщину не меньше пятнадцати! Что-то совсем бессмысленное и ужасное – ни корабль, ни дирижабль. И тишина над долиной такая, что Вовка как бы понимал – вот вышел он на военную тайну. Не зря запрещали ему спускаться с буксира!

Тихо-тихо отступил он с ледяного перевала.

Такие сны…

8.

С зимовкой Вовка бы справился.

Варить обеды? Пожалуйста! Ходить на охоту? С превеликим удовольствием. Снимать показания приборов? Да нет проблем! Хоть все четыре раза в сутки – в час ночи, в семь утра, в час дня и в семь вечера.

Он справится.

Он даже заниматься готов, раз уж маме нужны его занятия.

Вернется на материк, сдаст все экзамены экстерном, в том числе радиотелеграфисту. А сейчас главное – обеспечить бесперебойную работу метеостанции Крайночного. Фронт должен регулярно получать северные сводки. Никто не должен в будущем упрекнуть Вовку в том, что в самый разгар наступательных боев одна тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда смелые советские бойцы подошли к границам Восточной Пруссии, захватили важные плацдармы в Польше на Висле, освободили Молдавию и восточную часть Прибалтики, он трусливо отсиживался в безопасном бараке бабки своей Яны Тимофеевны.

«При могиле деда…».

Оно, конечно, нехорошо начинать новую жизнь с обмана, прятаться, заставлять людей волноваться. Но я стахановским трудом смою свою вину! Сами зимовщики скажут еще мне спасибо!

Эти мысли немного успокоили Вовку, но на душе скребли кошки.

И еще как скребли! Он и проснулся от скрежета и скрипа.

Вытаращил глаза. Только что снился ужасный металлический диск, торчащий из стены тумана, и сразу скрежет! Вскинулся на подвесной койке, так что с груди сползло верблюжье одеяло, но, конечно, никаких кошек в каюте не оказалось. Это в десятке сантиметров от Вовкиного уха, за металлическим корпусом буксира, там, где раньше побулькивала, шипела забортная вода, сейчас, леденя душу, скребло что-то твердое, угрюмое, притиралось со скрежетом к бортам. «Мирный» то сбавлял ход, то кидался вперед, как собака из алыка.

Вовка повернул голову, но мама спала.

Она спала на левом боку, набросив поверх одеяла аккуратную меховую малицу. Глаза закрыты, по щеке рассыпались рыжие кудряшки. Тяжело, как золотая, лежала на подушке рыжая коса. «Почему рыжих дразнят? – в который раз удивился Вовка. – Они же красивые!» И тихонечко позвал:

– Мама…

Но она вздохнула.

И он пожалел ее. Пусть спит.

Чего только не видели они в последние три года! Эвакуация… Медленные поезда… Холодные теплушки… Чужие квартиры… И работала мама сперва не на метеостанции, а на стройке… Это потом вспомнили в Главном Управлении Главсевморпути о Клавдии Ивановне Пушкаревой, когда понадобилось снять зимовщиков с Крайночного.

«Но вспомнили!» – успокоил себя Вовка.

И соскочив с койки, прижался лбом к иллюминатору.

Ого! Он даже не сразу понял, что происходит. Тяжелые зловещие раскаты глухо ворочались над морем. Погромыхивало вдалеке, но как бы приближалось. Но дыма не видно, и кораблей не видно. Огонь шел беглый, потом залпами. Била бортовая артиллерия. И вдруг ахнуло, сразу покрывая все. Ужасно, не представимо ахнуло. Заложило уши. Мама вскинулась:

– Что? Что? Главный калибр?

Выскочили наверх.

Капитан Свиблов угрюмо стоял на мостике, играл белым шарфиком.

В черном бушлате, в меховой шапке на голове, в тяжелых кирзовых сапогах прогуливался по баку боцман Хоботило. Сплюнул, увидев Вовку. Военная тревога не была объявлена, хотя главный калибр грохотал где-то совсем рядом. Радист выскочил на мостик и что-то передал капитану Свиблову, наверное, радиоперехват. Все было, как всегда, только катились в воздухе отзвуки артиллерийской пальбы, да за крутым, нависшим над водой бортом неслись, отставая, колотые льдины, то белые, то лиловые, будто облитые чернилами. Со скрежетом они цеплялись за металл борта, ползли вдоль него, крошились, подныривали под толстое брюхо. Буксир бодался, вспарывал бронированным носом узкие поясины льда, упорно продирался к цели.

– Когда успело натащить столько? – удивилась мама.

– Ночью, наверное.

Вовка не понимал спокойствия взрослых. Ему казалось, что они притворяются. Рядом пальба идет, а они льдом интересуются.

– Мама, – тихонько напомнил он. – Стреляют.

Мама покачала головой:

– Да нет. Миловал Бог.

– Как это миловал?

– Тут район такой. Читал ведь про необъясненные атмосферные явления? Читал, читал, я видела книгу в твоих руках. Ну. должен знать, что такие явления иногда бываю очень шумными. Так что спускайся в каюту. Леонтий Иваныч обещал погонять тебя по немецкому.

И добавила, засмеявшись:

– Тертюха…

– Какая еще тертюха?

– Лед такой. Видишь, за бортом ледяную кашу?

9.

По грубым командам боцмана, по грохоту сапог на палубе Вовка с тоской и восторгом понял, что «Мирный» действительно подошел к острову. Но сидел перед ним на рундуке Леонтий Иванович и остро поблескивал стеклами очков в железной круглой оправе.

Тире точка тире…

Вот тоже!

Мама наверху со снаряжением возится, а Леонтий Иванович, так называемый мужчина, отнимает у Вовки время!

Точка тире точка точка…

«Ишь ведь, морзянкой долбит…».

Тире точка тире…

«Это же буква К…» – дошло до Вовки.

Точка тире точка точка…

«А это Л…»

Точка тире…

Точка тире тире…

Точка тире…

«Клава!.. Какая еще Клава?… – растерялся, не понял Вовка. – У него разве жена есть? Ее Клавой звать? Как маму?…».

Точка тире точка точка…

Тире точка тире тире…

Точка точка точка…

Тире точка тире тире

Точка точка…

Как бы случайно в ответ отстучал он.

Вовсе не хотел дразнить Леонтия Ивановича, но само собой получилось – лысый…

– Готов? – остро глянул Леонтий Иванович.

И предложил, ухмыльнувшись, будто знал что-то такое про Вовку:

– Начнем с перевода. Согласен?

И медленно продиктовал:

– Спартаковцы – друзья народа…

Наверное, вычитал про такое в книжке.

– Спартаковцы – опора народа… Переведи…

«Почему у него такой взгляд?… Почему его все боятся и редко с ним разговаривают?… – никак не мог понять Вовка. – И о чем это он постоянно шепчется с мамой?…».

Было, сам слышал.

Девочка не бере — Девочка на бе-ре? Девочка на берегу Собирает раковины. Беленькие, сере — Беленькие, се-ре? Беленькие, серенькие, Пестрые, караковые…

Очки Леонтия Иваныча поблескивали, а мама слушала, затаив дыхание, даже руки сжала.

Она, их пронзая, Она, их пронза-я? Она их пронизывает Ниточкой оранжевою, И сидит у мая — И сидит у мая-я? И сидит у маяка, Никого не спрашивая…

Интересно, что за бортом сейчас?

Все еще тертюха или какая-нибудь склянка пошла?

И что это за атмосферные явления, которые лупят по ушам, как из главного калибра?

Точка тире точка точка…

Точка…

Тире точка…

Тире…

Точка тире точка тире…

Точка точка…

«Лентяй?…»

Кто лентяй? Я лентяй?

– Вот так-то, братец! – остро хохотнул Леонтий Иваныч, будто поймал его на нехорошем. – Хочешь стучать, стучи отчетливей. Заруби это на носу. И давай попробуем по-немецки?

Языком Леонтий Иваныч владел. Это точно. Но вопросы его становились все более бессмысленными. Например, он спросил, чем занимается белый полярный медведь в знаменитом зоопарке Гагенбека?

– Как это чем? – возмутился Вовка. – Развлекает фашистов!

– Ну и дурак! – заметил Леонтий Иваныч. Неясно было только, Вовку он имел в виду или медведя? Но, скорее всего, Вовку. – Отвечай на поставленные вопросы развернуто. Ошибешься, поправлю.

И совсем не к месту спросил:

– Одежонка-то у тебя в порядке?

Этого Вовка не ожидал. И испугался.

Неужели Леонтий Иваныч подозревает? У меня карманы малицы набиты сахаром и сухарями. Две недели экономил на завтраках и обедах. И отчаянно замотал головой:

– У меня все целое. Мама смотрела.

– Ах, мама…

Круглые глаза Леонтия Иваныча подернулись под железными очками мечтательной влажной дымкой. Вовка даже разозлился. Спросил, отводя глаза в сторону:

– Леонтий Иваныч, а где вы так хорошо изучили фашистский язык?

– Фашистский?… Нет такого языка, братец!.. Есть прекрасный немецкий язык. На нем «Капитал» написан. Слышал про такое?… На нем говорили Гете и Гейне… Эрнст Тельман говорит на нем. Так что ты, братец, с выводами не спеши, а то вырастешь дурачком-попрыгунчиком.

– А все же, Леонтий Иваныч?

– Я в Поволжье рос, братец. Там немцев – пруд пруди. Видишь, пригодилось. Тебя учу.

– А зимовали где?

– В Тобольске.

– Да нет, я про Север.

– А-а-а… – протянул Леонтий Иванович. – Ну, бывал… На острове Врангеля бывал… Там вредительство обнаружилось… Встречался с твоим отцом, кстати… Крепкий товарищ… На Севере все друг другу помощники, но на него опереться можно… – Леонтий Иваныч несколько делано рассмеялся и блеснул очкаи: – Мы там маму твою расстраивали.

– Как это?

– А медведи нам мешали. Повадились к домикам, сил нет. То склад пограбят, то обидят собачек. Мы с Пашей, с отцом твоим, в один день разыскали сразу две берлоги. Только с карабином в берлогу не полезешь, да? А медведи не дураки, не выходят на воздух. Вот мы и надумали. У меня револьвер был системы «кольт». Старый, потертый, но ужасной убойной силы. По очереди лазали с Пашей в берлогу. А мама твоя сердилась, естественно!

– И вы лазали? – не поверил Вовка.

– А почему нет? – радовался Леонтий Иванович.

Вовка пожал плечами. Ну, отец – понятно… Но чтобы толстенький лысенький человечек полез в берлогу… Он же стихи читает про девочек… Да еще с «кольтом» в руках…

– А еще было… – вдруг задумался Леонтий Иваныч. Наверное, не додумал чего-то, теперь проверял на слух. – У нас радиста однажды унесло на лодке. Носило дней десять, он счет времени потерял. Хорошо, была вода. – Сквозь железные очки Леонтий Иваныч сурово уставился на Вовку. – Рыбу ловил. Прибило наконец лодку к берегу. Выполз, осмотрелся. Лето. Море зеркальное. Не замерз. Поднялся по берегу, а там… Рассказывать?

– А что?

– Дальше страшно будет.

– Тогда рассказывайте…

– Ну, поднялся по берегу, а выше как бы рыбацкий стан. Никого, пусто. Только на доске лежал человек… Нет, не буду рассказывать…

– Ну, Леонтий Иваныч!

Улыбка с лица радиста исчезла.

Рассказал, как ужаснулся увиденному на стане.

Гора рыбы лежала совсем нетронутая, серебрилась, а на доске – долговязый человек, руки на груди. Будто его положили так умирать, а перед этим аккуратно сняли кожу с головы вместе с волосами. «Не просто скальп, как индейцы снимали… – Похоже, Леонтий Иваныч проверял Вовку на смелость. – А всю кожу сняли, все мышцы, весь жир… Даже мозги вынули… Оставили голый череп… Понимаешь?… Пустой череп… Радист, увидев такое, чуть с ума не сдвинулся… Когда его нашли, он все удивлялся, что мы ничего не видим… А мы и правда не видели… Решили, что заболел человек головой, потому и привиделось…».

Страшная история.

Но чтобы радист не задавался, Вовка спросил:

– Леонтий Иваныч, а вы почему не на фронте?

Вопрос радисту страшно не понравился. Он побагровел. Даже лысина побагровела.

– Нахал ты, братец! – сверкнул железными очками. – Думаешь, фронт – это только там, где стреляют? Неверно так думать. Фронт сейчас повсюду. Куда ни глянь, везде опасности. Болтуны, вредители – это тоже враги. И у нас здесь тоже идет война.

– Какая еще война?

Но Леонтий Иваныч и отвечать не стал. Так разозлился, что только буркнул по-немецки: «Эр ист…» Вовка уже сам добавил: «…блос айн Бубе…» Мальчишка, дескать!

10.

Взлетел вверх по трапу.

Мористее «Мирного» почти до горизонта тянулись широкие поясины битого льда. Над скользкими отпадышами, прозрачными стеклянистыми околышами поблескивало солнце – низкое, осеннее. Над разводьями, взламывавшими лед, как кривые молнии, курились темные испарения. А правее, за неширокой полосой вольной воды, белел снегами, долго тянулся приземистый сероватый берег, окаймленный грязными, выжатыми на сушу льдинами. Кое-где они были так толсты, что «Мирный» запросто мог пришвартоваться к ним, как к молу.

Вовка назубок помнил карту острова.

Хребет вдали, конечно, Двуглавый. Голый, неприступный.

С запада на восток он тянется через весь остров, разделяя его на неравные части. Северная – бухта Песцовая, где под скошенными утесами стоят в снегах бревенчатые домики метеостанции; южная – Сквозная Ледниковая долина, плоская, как сковорода. И пройти от метеостанции сюда можно только берегом или Собачьей тропой – узким ущельем, рассекающем хребет.

«Мирный» решительно расталкивал битый лед.

Плоские льдины кололись, подныривали под буксир.

Если прыгнуть вон на ту льдину, подумал Вовка, можно перескочить на следующую, а с нее на другую…

Вздохнув, отправился на корму. Присел на корточки перед железной клеткой:

– Белый! Где твоя мамка, Белый?

Белый счастливо щерился.

А Вовку вдруг начало морозить.

Вдруг показалось ему, что если он попадется маме на глаза, то сразу она поймет, чем набиты его карманы, и зачем под малицу он поддел самый теплый свитера. Мама, конечно, сейчас волнуется – она отвечает за груз зимовщиков. И Леонтий Иванович волнуется – надолго расстается с Большой землей. И капитан Свиблов волнуется – поскорее высадить всех пассажиров и нырнуть в туман погуще, чтобы ни одна подлодка не засекла. Все волнуются. Никому в голову не приходит, что Вовка тоже волнуется. Вот юркнет за ледяные торосы, только его и видели…

Послюнив палец, выставил перед собой.

Ветер меняется, берет к северу. Значит, упадет ночью температура.

Сейчас около нуля, а ночью ударит под двадцать. Не весело прятаться в торосах без огня, но надо перетерпеть. При прижимном северном ветре капитан Свиблов ни на минуту не останется в бухте Песцовой. Побоится, что выдавит «Мирный» на береговые льды…

Высокая зеленая волна, шурша битым льдом, накатила на форштевень буксира, с размаху хлопнула по левой скуле. Буксир вздрогнул, тяжело завалился на корму. Собачек в клетке сбило с ног, они, рыча, покатились по клетке. Одновременно черный дым ударил из пузатой трубы «Мирного», а мутная вода жадно облапила его брюхо – такая мутная, будто буксир, правда, зацепил винтами дно.

Вовка так и подумал: «Дно зацепили…».

А вода вольная. Солнце низкое, ничего не видно на острове.

Зато море, как на ладони. И отчетливо торчал из воды черный топляк.

Это бревно такое. От долгого плаванья один конец набух, затонул, а второй почти прямо торчит над волнующейся водой. Когда под Каниным носом Вовка такой топляк принял за перископ подводной лодки, его жестоко обсмеяли. Но топляк и сейчас ужасно напоминал перископ подводной лодки. Чтобы не думать о нем, Вовка решил: исследую весь остров! Есть, наверное, на острове всякие потаенные бухточки. Не может быть, чтобы за многие века сюда не занесло какую-нибудь старинную бутылку с запиской от терпящих бедствие. Вот будет что рассказать Кольке Милевскому!

Повеселев, он схватился за металлический поручень, собираясь одним рывком подняться на палубу, но какая-то ужасная сила, не сравнимая даже с железной хваткой боцмана Хоботило, вдруг выдернула тяжелый трап из-под ног.

«А-а-а!..» – успел выдохнуть Вовка.

И тотчас в уши, в лицо что-то жадно, огненно ахнуло.

Опалило огнем и дымом. На секунду увидел под собой грязный ледяной припай.

И сразу все погрузилось в мрачную непрошибаемую тишину какого-то совсем другого, какого-то совсем неизвестного Вовке мира.

Глава третья. ЧЕРЕП БОЦМАНА.

11.

Ветер то налетал порывами, то дул ровно, пронизывал насквозь, будто вентилятор крутили невдалеке. Такой мощный, что даже лежа к нему спиной, Вовка сквозь малицу и теплый свитер чувствовал ледяное дыхание.

Но встать не мог.

Сообразить не мог, почему лежит на льду, а не на деревянной палубе?

Саднило ушибленное плечо и обожженную щеку, болела ушибленная рука, но даже это не заставило бы Вовку подняться, не пройдись по его щеке что-то влажное, горячее.

– Белый… Где твоя мамка, Белый?…

Собственный голос не слушался Вовку.

«Небо… – моргал он обессилено. – Такое низкое… Белый… Упирается головой в небо… Смотрит так, будто про мамку не я, а он должен спрашивать… Зачем Белый толкается лбом?… Ну да, умный… Лезет носом в карман… У меня сухари в кармане… Хорошая у Белого память…».

Про свою память сказать такое Вовка не мог.

Одно дело, подумал, если лежу на краю Сквозной Ледниковой долины. И другое, если свалился за борт… Буксир, застопорив машины, стоит невдалеке… С мостика смотрят мама, Леонтий Иванович, капитан…

«Рукав примерз…».

Вовка с отвращением отодрал рукав малицы от пористого белого льда.

Медленно привстал, наконец, поднялся. И замер в негодовании. Ушел «Мирный»!

Совсем ушел! До самого горизонта – только широкие поясины льдов, разведенные ветром. В полыньях покачиваются лиловые мокрые околыши. Море вздыхает, играет в глазах ледяной блеск. И не тертюха плотно сбита к берегу, а настоящий тертый лед. Торчат клыки голубые. Угораздь «Мирного» пройтись бортом по таким клыкам, распорет насквозь всю обшивку.

Как меня угораздило? Почему Белый рядом?

Это каким же был удар, если клетку с собаками опрокинуло?

Вовка испуганно растирал ушибленное плечо. Край выдавленной на берег льдины, на которой он лежал, был припорошен налетом черной пыли. Внизу хлопотала, всхлипывала, поблескивала черная, как чернила, вода.

А по правую руку громоздился массив Двуглавого.

Вовка отчетливо, как-то даже неестественно отчетливо, до самых мельчайших деталей представил, что делается сейчас на палубе «Мирного». Боцман, конечно, всякими словами поносит беспутного пацана, испортившего весь рейс, а Леонтий Иванович – пса, сбежавшего вместе с Вовкой. Капитан Свиблов презрительно смотрит за борт – это, дескать, Главное Управление Гоавсевморпути навязало ему таких пассажиров. «Видите льды? – тычет пальцем. – Это не сморозь и не молодик. Это коренные льды. А у меня на борту люди и генеральный груз. Высажу на берег, сами посылайте за пацаном упряжку. Я ждать не буду.».

А мама?

Не могла мама не увидеть, что нет Вовки. Она бы по тонким льдинам добежала за ним до берега!

– Белый…

Голос прозвучал хрипло, неуверенно.

Дошло вдруг: «Это взрыв был… Щека горит… Обожгло огнем… Не топляк качался за кормой, а перископ… Мангольд или Шаар… А может, Ланге… Или Франзе… Стреляли же раньше днем… Это только так говорят, что атмосферные явления… А на самом деле… Грохот по всему морю… И военный инструктор предупреждал, чтобы прятались в туман… Не зря Хоботило ходил на цыпочках…».

Вовка с ужасом огляделся.

Где разбитые шлюпки? Где обломки деревянных надстроек, не тонущие спасательные пояса? «Ничего же нет… Только я и Белый… Значит отбился „Мирный“… Значит расчехлили матросы крупнокалиберные пулеметы, ударили по подлодке и ушли от торпед в скопления льдов… А меня потеряли… При взрыве… Стоят сейчас в бухте Песцовой, а Леонтий Иваныч собирает упряжку…».

Немного успокоившись, взглянул на хребет.

Но такие темные, такие угрюмые ползли по распадкам тучи, такими ужасными и низкими они казались, что ледяной холодок страха снова тронул его спину. Приедут за ним или нет, но пока он один… Даже рукавичек нет… Потерял… А ночью теплей не станет… «Зато мама теперь ни за какие коврижки не отправит меня в Игарку… Оставит на станции…».

А если не приедет Леонтий Иваныч?

А если капитан Свиблов увел буксир в море?

«Трус… – обругал себя Вовка, окончательно приходя в себя. – А хотел прятаться в торосах, ночь провести в снегах… Самый толстый свитер натянул… Сухарями запасся… Колька бы на моем месте не струсил…».

Тихонько позвал:

– Белый!

Но пес даже не повернул голову.

А Вовка с ужасом вдруг увидел на вздыбленной обкрошенной льдине рядом бесформенные, но ясно различимые ярко-алые пятна?

«Сурик… Сурик это… Краска, которой покрывают днища судов… – пытался успокоить себя. – Как мамонт ворочался „Мирный“, увертывался от фашистских торпед, лез сквозь льды, не разбирая дороги… Вот ушел, только льдины измазал суриком… Надо теперь самому добираться до метеостанции… Никого не надо теперь ждать… Если выйду сейчас, доберусь к вечеру…».

Думая так, он не мог оторвать глаз от ярко-алых пятен.

Почему он сразу их не увидел? Они же за километр видны!

Вовка снова окликнул пса, но Белый даже не повернул голову. Легкой трусцой, припадая на заднюю левую лапу, Белый бежал по краю округлой широкой полыньи, поскуливая, водил низко опущенным носом. И остановившись, яростно заработал передними лапами, будто нору рыл.

– Белый!

Пес не оборачивался.

Поскуливая, работал лапами.

А под унтом Вовкиным что-то неприятно хрустнуло.

Щепка, увидел он. Самая обыкновенная деревянная щепка.

«А разве щепки бывают не деревянные?…» – тупо подумал он. Ничего страшнее в жизни не находил, чем эта щепка. Поэтому и закричал: «Белый!» Но пес и не думал откликаться. Покрутился, уселся задом на лед. Поднял лобастую голову и вдруг хрипло, дико завыл.

Охнув от боли в плече, Вовка бегом припустил к полынье. Не может пес выть просто так. Что-то там есть такое, в этой проклятой полынье!

И застыл.

Замер. Остановился.

В чернильной полынье, на длинном ледяном языке, под алыми пятнами сурика, наполовину выбросившись на голубоватый этот ледяной язык, лежал человек… Знакомый человек… Бушлат черный… Кирзовые сапоги…

Боцман Хоботило.

Только голова не в меховой шапке…

Ужасная теперь у боцмана была голова…

Вовка не мог поверить. Коричневый, пустой, как бы отшлифованный и покрытый лаком череп. Тяжелое тело в бушлате, в ватных штанах, в сапогах, а вместо головы – череп. Голый, совершенно пустой. С пустыми глазницами и с выдающимися вперед зубами. Будто выварили его в крутом кипятке и покрыли лаком. А там, где этот голый череп соприкасался с шеей, кожа даже не тронута, ни кровинки не выступило… Все будто прижжено…

Вовку резнуло.

Вспомнил голос Леонтия Иваныча.

…Было такое… Радиста унесло на лодке…

…Гора рыбы лежала совсем нетронутая, серебрилась, а на доске – долговязый человек, руки на груди… Будто положили умирать, а перед этим аккуратно сняли кожу с головы вместе с волосами… Не просто скальп, а всю кожу сняли, все мышцы, весь жир…

…Даже мозги вынули… Оставили голый череп…

Не веря себе, Вовка шагнул к полынье.

Крупная дрожь мешала. Знал, что надо спуститься к воде, вытащить боцмана на лед, но не было сил. Позвал шепотом:

– Дядя боцман!

Хоботило не откликнулся.

«Трус… Трус… Боюсь спуститься…».

Думал так, а сам медленно, но все-таки спускался к воде, коснулся, наконец, обледенелого бушлата.

Сукно показалось стеклянным.

Таким же стеклянным показался голый череп.

«Зачем я тяну за хлястик? Он оборвется сейчас…».

Хлястик, правда, оборвался. Тогда Вовка сел рядом с полыньей и заплакал.

Тяжелое тело… Черный бушлат… А вместо головы череп… Как такое может быть?… Такой большой человек, а череп голый… Почему?… Ну, обгорел бы… Понятно было бы… Но совсем голый…

Вовка плакал и никак не мог оторвать глаз от боцмана и чернильной черной воды.

Где-то на грунте, думал он, лежит чужая подлодка. Капитан Шаар, или капитан Мангольд, а может эти Франзе или Ланге пьют свой сладкий горячий кофе-эрзац с печеньем и посмеиваются над несчастным буксиром, так сильно дымившим пузатой низкой трубой…

– Белый!

Белому, впрочем, было не до Вовки.

Белый настороженно обнюхивал плоский, валяющийся недалеко от полыньи ящик.

– Белый! – утирая слезы, крикнул Вовка, а сам уже бежал к ящику, отдирал фанерную крышку.

Шоколад «Полярный»!

Однажды, еще до войны, забежал к Пушкаревым знаменитый друг отца радист Кренкель. Всегда с улыбкой. Маме – цветы, Вовке – плитку шоколада. Он хорошо запомнил – «Полярный»! А Кренкель, посмеиваясь, рассказал отцу о своей поездке в Германию. В тридцать первом году пригласили русского радиста участвовать в полете знаменитого дирижабля «Граф Цеппелин». Забыв о шоколаде, Вовка ждал от Кренкеля бурных приключений: взрывов в воздухе, катастроф, бурь в эфире. Но знаменитый радист не столько про дирижабль говорил, сколько про польскую охранку – дефензиве. Во-первых, обижался Кренкель, люди из польской дефензивы отобрали у меня номер журнала «Огонек» и свежую газету «Известия». Во-вторых, все они, как один, походили на генералов – шпоры позвякивают, усы топорщатся, вспыхивают под солнцем обведенные медными полосками края роскошных конфедераток…

Оглядываясь на мертвого боцмана, Вовка украдкой сунул в карманы несколько толстых плиток.

Это он угостит маму…

И Леонтия Иваныча угостит…

«Вот как удачно получается, – судорожно глотая слезы, думал он. – И сам приду, и приведу Белого… И принесу шоколад…» Он вдруг всей душой поверил: не мог затонуть «Мирный»! Не из таких капитан Свиблов! Он самый осторожный капитан на Севере. По приказу осторожного капитана ударили матросы по фашистской подлодке из спаренных пулеметов, заставили нырнуть в море…

О боцмане Вовка старался не думать.

12.

Он медленно плелся по плотному, убитому ветром снегу.

Низкое полярное небо густо забило ледяными кристалликами.

Все плыло, хребет совсем помутнел и скрылся. Хорошо, если вообще видно на двадцать метров. Шоколад таял во рту, но из-за слез Вовка не чувствовал вкуса. В Перми, вспомнил он, в эвакуации бывало иногда страшно холодно… И там все время хотелось есть… Вместе с другими, такими, как он, золотушными пацанами, Вовка жил от одного сообщения Совинформбюро до другого. А мама возвращалась с работы поздно. Садилась на кровать, поправляла потертое одеяло. «Ох, как там отец, на Врангеле?» – «Да ему-то что, – сонно бормотал Вовка. – Они медведей едят. Это же не на фронте.» – «Дался тебе фронт, – сердилась мама. – Будто на зимовке легче!».

Но пусть бы мама сердилась!

Пусть бы у него опять нечего было есть!

Глотая слезы, Вовка брел вдоль низкого заснеженного берега и думал о том, как сильно не повезло боцману Хоботило… Неужели это тот самый остров, на котором когда-то побывал тот радист, про которого рассказывал Леонтий Иваныч?… Гора рыбы нетронутая, а на доске – человек… Не просто скальп… Всю кожу, все мышцы, весь жир… Все сняли… Это мне повезло… Только щеку обжег, да плечо выбил… Зато Белый со мной… И сухари есть… И прятаться надо… А вот боцман…

Голова кружилась, когда вспоминал череп.

Ну, не бывает же так! Нигде и никогда не бывает!

Будто желая остановить Вовку, дать ему одуматься, куда это он бредет? – впереди проявилась из призрачной снежной мути чудовищная каменная стена, иссеченная толстыми черными слоями. Будто бросили на снег огромную стопу школьных тетрадей, потом сдвинули их, переложив черной копировальной бумагой.

Ну, прямо как угольные пласты.

А под ними – брезентовая палатка.

Вид у палатки, правда, оказался нежилой. Полы зашнурованы. Тент порос инеем, как белой шерстью. И шест торчал, наверное для антенны.

– Эй! – завопил Вовка.

И Белый залаял, помчался рядом.

Холодя пальцы, Вовка торопливо расшнуровывал обмерзшие петли, сопя, лез в палатку. Ударился об уголок вьючного ящика. Прямо у входа – примус, канистра с керосином… Свернутый пуховой спальник.

Откинув крышку ящика, Вовка увидел рацию.

Тут же лежали наушники, пищик, аккуратно свернутый бронзовый канатик антенны, батареи. И целых четыре коробки спичек «Авион».

«Рация…».

Вовка застыл.

Рацию просто так не бросят.

Значит, это что-то вроде резервной станции.

Значит, в любой момент сюда могут явиться люди.

И вообще… Я только немножко согреюсь, а потом отправлюсь на метеостанцию…

– Совсем немножко… – повторил он вслух.

А сам уже качал поршень примуса, негнущимися пальцами зажигал спичку.

«Трус… А хотел на берегу прятаться… А сам даже без рукавичек… И сразу в слезы…».

Сын полярников, Вовка отлично знал, что такое зима, как падает зима на острова Арктики. Никакого этого медленного угасания природы. Не падает листва с деревьев, не жухнет, свертываясь в ветошь, трава, потому что нет ни травы, ни деревьев. Просто однажды над голой тундрой, над безлюдными островами, над мертвым проносным льдом начинает мелко бусить дождь, недобрая синевица ложится по краю неба, а ночные заморозки стеклят ручьи, промораживая воду почти до дна…

Примус шипел, в палатке теплело.

С прогнувшегося тента сорвалась мутная капля.

Я только отдохну немножко, подумал Вовка, но злобно рыкнул у входа Белый. И сразу залились, взвыли в ответ чужие собачьи глотки.

Не веря себе, Вовка рванул на себя брезентовую полу, полез головой вперед.

И увидел чужую упряжку. А на нарте вцепившегося в деревянный гнутый баран, бородатого незнакомого человека.

Глава четвертая. КЛОЧЬЯ ТЬМЫ, ПЛЫВУЩИЕ В ВОЗДУХЕ.

13.

Бороду незнакомец забрал в ладонь.

И так рявкнул на собак: «Гин!», что даже Белый заткнулся.

Малица на бородаче показалась Вовке поношенной, и еще поразил Вовку малый рост. При таких мощных плечах бородач должен был оказаться раза в два выше! С каким-то непонятным испугом, даже оглянувшись, бородач шумно выдохнул:

– Ты кто?

– А вы разве не от мамы?

Бородач совсем ошалел:

– Хотел бы я увидеть здесь маму!

– А «Мирный»? – дрогнув, спросил Вовка, наполовину торча из палатки. – Разве «Мирный» не пришел?

– Хотел бы я увидеть здесь «Мирный»!

И повторил, оглянувшись:

– Ты кто?

– Мы – смена.

– Имя твое как?

– Вовка Пушкарев. С «Мирного»!

– Гин! – заорал бородач.

Вогнав остол в снег, он, наконец, намертво заякорил нарту и одним движением втолкнул Вовку в палатку. Осыпая иней, как медведь, резво влез вслед. Кругля бешеные глаза, ничему не веря, ошалело уставился на раскрытый ящик с рацией, на раскинутый спальный мешок, на примус, издающий веселое ядовитое шипение.

– Смена, говоришь?

– Ага.

– А возрастом ты вышел?

Бородач скинул шапку.

Голова у него оказалась удивительно круглая, коротко подстриженная.

– Сколько тебе?

Странно спросил.

С непонятной осторожностью спросил.

Спросил так, будто знал ответ и ждал всего лишь подтверждения.

И Вовка ответил тоже почему-то с осторожностью:

– Почти пятнадцать.

– Веков?

– Чего это вы?

Бородач не верил:

– С «Мирного» говоришь? А где «Мирный»?

– А разве…

– Гин! – заорал бородач. – Я спрашиваю!

Вовка ошеломленно молчал.

– Как ты попал на «Мирный»?

– Мама договорилась.

– Зачем?

– Я к бабушке плыл.

Ответ поразил бородача.

– У тебя и бабушка здесь?

Он спросил это оглянувшись. И Вовка тоже оглянулся и понизил голос:

– Да нет… Не здесь… В Игарке…

– А с тобой кто?

– Мама, – поежился Вовка.

– Где?

– На «Мирном».

– А «Мирный» где?

– А разве он…

– Гин! – в очередной раз заорал бородач. – У тебя что, мама вечная?

– Чего вы? Обыкновенная.

– А имя?

– Клавдия Ивановна.

– Пушкарева?

– Ага.

– Метеоролог?

– Ага.

– А с нею?

– Радист.

– Ну?… И голова не болит?…

– Какая голова?

– Ну, это неважно, – быстро ответил бородач. – Сегодня выходили в эфир?

– Так мы же шли в зоне радиомолчания…

– Кто запретил выходить в эфир?

– Военный инспектор.

– Верю, верю… – быстро сказал бородач. Так сказал, будто боялся Вовку. – Этот ваш радист… У него есть имя?…

– Ну да.

– Какое?

– Леонтий Иваныч.

– Длинные ноги, да? Туман в глазах? Глаза близко поставлены?

– Да ну вас. Это совсем неправда. Он толстенький. И в железных очках.

– В железных? – поразился бородач. Было видно, что он не верит ни одному Вовиному слову. – «Цветут фиалки, ароматные цветы…» – напел он фальшиво. – Почему один ходишь? Ты из тумана?

– Я не один, – ответил Вовка, ничего не понимая.

– А сколько вас?…

Вовка похолодел.

Он вдруг вспомнил о боцмане, лежащем в замерзающей полынье.

– Я и боцман…

– А где боцман? – оглянулся бородач.

– В полынье…

14.

Теперь Вовке во всем хотелось слушаться бородача.

Он вдруг поверил, что если он будет слушаться этого мощного зычного человека, то уже сегодня увидят маму!

– Гин! – орал бородач, думая о чем-то своем.

Он ни разу не повернулся к Вовке спиной, он все время держал его в поле зрения. Даже коснулся рукой Вовкиной щеки. «У меня собачки ненецкие, – объяснил, – а у тебя помор вроде?».

И опять провел рукой по Вовкиной щеке.

– Ага, помор. У него мамку увезли в Англию.

– Союзники?

– Ага.

– Дружбу крепят?

– Ага.

На ветру ушибленное плечо вновь заныло.

Весь горизонт был залеплен ледяной поблескивающей мглой.

Сквозная Ледниковая теперь не просматривалась и на триста метров. Клочья тьмы, как облака, плыли в воздухе, будто оторванные ветром. И от всеобщей этой химической тусклости, от мертвенной тишины, низкой и бледной, от растворенной в воздухе ледяной каменноугольной пыли, еще страшнее, еще ужаснее показались Вовке кровавые пятна сурика, ярко выделяющиеся на белой поверхности битых льдин.

– Боцман, значит… – озирался бородач. – Боцман, значит…

Наклонившись, он нежно провел пальцами по голому блестящему черепу боцмана. Похоже, он уже встречался с таким явлением, потому что без всякого страха, даже без особого удивления задержал палец в левой глазнице. Поводил по темной, будто лакированной кости, потом попытался расстегнуть бушлат.

– Промерз… Ладно…

И прикрикнул:

– Подбери губу! Черепов никогда не видел?

Вовка промолчал. Он все равно ничего не мог понять.

Еще и нескольких часов не прошло с того момента, как боцман топал на Вовку тяжелыми сапожищами, гнал с мостика.

И вдруг…

Череп… Голый…

«Уж лучше бы этот Хоботило топал на меня сапожищами, чем так…».

А бородач наоборот бормотал что-то свое, более или менее успокоенное, и тащил боцмана к глубокой трещине, наваливал глыбы льда:

– Ты тут теперь полежи… Раз уж так получилось…

И спросил:

– Хороший был мужик?

– Строгий…

– Ну, это видно.

Бородач вдруг засуетился:

– Из поморов он, да? Гонял тебя, небось? Кучу примет знал.

Он грубо, совсем как боцман Хоботило, вдруг прикрикнул:

– Эй, на шкентеле! Плыть стрик полуношника к северу, против всех ветров!

И нахмурился:

– Ты, Пушкарев Вовка, морду в сторону не вороти. Как-никак, мы своего братана хороним, да?… – Он остро уставился на Вовку. – Ну, голая у братана голова, наверное так бывает… Строгий был? Вот со строгими и случается…

Он взглянул на Вовку но ничего не стал объяснять.

– Не вороти морду от своих…

– Ага, – шмыгнул носом Вовка.

– Сильно устал?

– Не знаю.

– Тогда топай к палатке.

– А ящик?

– Какой ящик?

– А вон валяется…

– Что?… Что в нем?… – побледнел бородач.

– Шоколад.

– Ну, шоколад?…

Бородач поколебался, но все же открыл ящик.

– Что за черт!

– А что там?

– Ну, шоколад… Сам же говоришь…

И как бы заглаживая свой испуг, забормотал:

– Мы ящик на плечо вскинем… Ну, точно шоколад… Ты что, уже попробовал?…

– Ага…

Вовка все ждал, когда бородач спросит про подлодку. И про «Мирный» спросит когда. Но, кажется, бородача это не интересовало. У него был собственный взгляд на мир, очень не похожий на Вовкин. Он только часто оборачивался лицом в ледяную пыль, закрывшую вид на Сквозную Ледниковую и бормотал:

– Жди, братан… Мы вернемся…

15.

Палатка выстыла.

Бородач, суетясь, разжег примус.

Поставил на огонь котелок с мятым снегом.

– Пробовал чай?… Ну, зелень такая… Чаще в кипятке варится…

– Ага… Пробовал… У меня даже сахар есть…

– Это еще откуда?

– Копил…

Вовка шмыгнул оттаивающим носом и бородач сказал ему, как взрослому:

– Ладно… Мы ведь с тобой люди, да?… Но у тебя свое, – он поморгал изумленно и отвернулся. – А у меня свое… Так что, давай выкладывай… Только без вранья…

И Вовка выложил.

Все о «Мирном» выложил.

И о генеральном грузе для Игарки.

«А с какого причала брали? – подозрительно щурился бородач. – Ах, с Арктического…».

И о маме-метеорологе выложил.

И о Главном Управлении Главсевморпути, разыскавшем маму в Перми.

«А в Ленинграде где жили?… Ах, на Кутузовской…».

И о Леонтии Иваныче. И о бабе Яне, ожидающей Вовку в Игарке.

И даже о военном инструкторе, сообщившем фамилии фашистских подводных командиров. И о своем тайном плане, наконец, – укрыться в торосах.

Вовкин план бородачу страшно не понравился.

Поскреб бороду, спросил с кривой усмешкой:

– Дезертировать хотел?

– Как это дезертировать?

– А так, – без всякого снисхождения объяснил бородач. – Время военное, а приказ был тебе – следовать к бабке.

– Так я же не успел нарушить…

– Ах, ты не успел… Жалеешь, что ли?…

Сладко шипел примус. Сладко, усыпительно пахло керосином.

Ломило суставы от тепла и усталости, ныло ушибленное плечо. Глаза слипались. Хотелось плакать. Хотелось бежать на метеостанцию. Хотелось ни о чем не думать. Но Вовка изо всех сил сжимал в руках горячую кружку. Он вовсе не дезертир! Он не на материк хотел бежать, а на метеостанцию, к зимовщикам! После того, как ударили из главного калибра…

– На «Мирном»? – изумился бородач.

– Да нет… В воздухе… Там все гремело, как из главного калибра… Но мама сказала, что это атмосферные явления…

– Умная у тебя мама.

Бородач покачал головой.

– Лыков я… Илья Сергеич… Для тебя дядя Илья…

– Я знаю.

– Откуда? – опять испугался Лыков.

– Мама говорила… Вы начальник зимовки.

– Ну да… – сказал бородач, отводя глаза в сторону. – А ты-то… Давно один?…

– Я не знаю.

– Как это?

– Я стоял на баке. А потом открыл глаза… Льдина…

– Ладно…

Лыков осторожно погладил бороду.

Была она у него как лопата, наверное, не хотел подрезать. Даже губ не видно.

– Зачем заглядывал в наш ящик? Своего шоколада мало?

– Я людей искал.

– В ящике?

Вовка промолчал.

– Что нашел-то? – подозрительно прищурился Лыков.

– Рацию…

– Откуда знаешь, что рация?

– Я дома на такой работал.

– Это где дома? – Лыков опять напрягся.

– В Ленинграде.

– Морзянку знаешь?

– Ага.

– А ну, отстучи что-нибудь.

И внимательно наклонил голову.

Тире тире…

Точка тире…

Тире тире…

Точка тире…

Лыков насупился, забрал бороду в ладонь:

– Ладно… Не бери в голову… Отыщем мы твою маму…

– А может, выйти в эфир? – вскинулся Вовка. – Прямо сейчас, а? Может, «Мирный» ходит где-то рядом?

– А эти твои?… – многозначительно постучал Лыков ногой по полу: – Мангольд да Шаар… Думаешь, они лопухи?… Сам же говорил про зону радиомолчания… Если запеленгуют… Не собаками же нам отпугивать подлодку… Согласен?

И сказал, вставая:

– Идем!

16.

Вовка бежал рядом с нартой.

Он устал, саднило обожженную щеку.

Иногда он вскакивал коленями на нарту.

На живо связанная ремнями, нарта ходила под ним, гнутый баран рвался из рук. Собаки, порыкивая на Белого, трусившего рядом, бежали легко, менялись на ходу местами, тянули алык то правым, то левым плечом.

Вовку кидало, но Лыкову езда не доставляла неудобств.

– Гин! Гин!

– Видишь, – спрашивал, – как сердятся на твоего пса? Он, наверное, в вожаках ходил? Жалко. Вожака к чужой упряжке не пристроишь.

– Утром выскочил на бугор, – поворачивался к Вовке. – А над морем туман. Ни земли, ни воды не видно. И из этого тумана красным вдруг на все небо! То-то ты говорил про главный калибр…

Косился:

– Эту рацию, которая в палатке… Ее наш радист слепил… На каркас пошел ящик из-под запчастей, а катушки для контура и вариометра Римас мотал из звонкового одно-миллиметрового провода двойной обмотки. Представляешь, не нашли провода ПШД. Покрыли для прочности шеллаком…

Вовка кивал.

Озирался молча.

«Белого жалко – хромает… Где „Мирный“?… Льды и снег… И небо плоское, низкое…».

Собаки на ходу воротили морды, порыкивали.

Выйдя на ровный участок (справа, надвинувшись, мрачно падали к морю обрывистые склоны хребта Двуглавого), Лыков гикнул и пустил собак во всю прыть. Шесть их было, несли, как бешеные. Лыков спрыгивал, бежал, задыхаясь, снова прыгал на нарту. Ни разу не споткнулся, не выронил остол, только изумленно поглядывал на Вовку. Чувствовалось, не верит…

17.

Хребет Двуглавый вдруг вырос, надвинулся, занял полгоризонта.

Слева бледно протянулось море. Плоские льдины отражались в плоской воде – одинаково лиловые в воздухе и в море.

Вскакивая на нарту, хватаясь за баран, Вовка жил сейчас только одним: вот откроется перед ними бухта Песцовая!.. Привольная, чистая… Плавает в ней пара лиловых льдин… А на фоне льдин – «Мирный». Весь белый, пузатый, а над ним – угольный дым. Увидят Вовку, обрадуются.

«А боцман?…» – вдруг замирал он.

Но твердил, твердил себе: «Отбился „Мирный“… Ударили из пулеметов, не позволили фашистам добежать до орудия, укрылись от торпед в тяжелых льдах… В такой суете нетрудно поцарапать днище, потому и льдина вся в пятнах… Тут ничего предугадать нельзя…».

С моря бил ветер, холодил лицо.

Собаки отворачивали морды в сторону, тоже казалось – любуются Двуглавым.

В Перми, вспомнил Вовку, поднимая капюшон малицы, зимой всегда было холодно. Ну, вот всегда. Никогда не бывало тепло. Утром протопят печку, а к обеду все выстывает. Вовка сидел в комнатушке и ждал маму, не снимая пальто. Он знал, что она придет поздно, но все равно ждал. И страшно радовался, услышав:

«Не спишь? Вот дурачок! Как в школе?».

«Да нормально!».

«Карточки отоварил?».

«Да нормально!».

«Дровишек бы нам…».

Это точно. Дровишек не хватало.

На оконных стеклах намерзали, оплывая на подоконник, ледяные губы.

Но это даже нравилось Вовке. Как Руал Амундсен, викинг с непреклонной волей, Северо-Западный проход, так он искал свой собственный путь сквозь льды. Весь Ледовитый океан, дымящийся от морозов, лежал перед ним на промерзшем оконном стекле. Крошечный обрывок картонки, заменявший корабль, скользил сверху – с чистого мокрого стекла на вечные льды. Тут приходилось пускать в дело стальной бур – булавку, вытащенную из подушечки, висевшей над хозяйкиным пузатым комодом. Лед красиво лопался, бежали по льду синеватые узкие трещины. Тощий голодный полярник В.П. Пушкарев, главный специалист по советскому Северу, буром-булавкой колол громоздкие паковые льды, пробивал узкий коридор для арктического кораблика, растаскивал по вяжущему, не отпускающему стеклу тяжелые льдины. Главное, суметь пройти Северный морской путь за одну навигацию! Зимовать во льдах ему было не с руки. Ведь он, заслуженный полярный капитан В.П. Пушкарев, доставлял на мыс Челюскина, на остров Врангеля, на Новосибирские острова, на далекую Чукотку и даже на совсем уж далекую Камчатку самые, что ни на есть, вкусные штуки! В темных сухих трюмах лежал у него шоколад «Полярный», сахарные головы, свежие мандарины, тузлучное сало, морошка в бочках, консервы мясные и овощные, плиточный чай, наконец! Эскимосы и чукчи, зимовщики и промысловики выходили, не торопясь, на обрывистые берега, приставляли мозолистые ладошки к сбившимся на лбы меховым капюшонам – ждали Вовкиных грузов…

Нарты тряхнуло.

Вовка как проснулся.

Ему впервые стало страшно.

Он будто впервые увидел пепельный снег вокруг, ледяной туман, услышал короткий лай собачек, шипение снега под полозьями.

«Мама…».

В Перми у него часто не было бумаги, чтобы даже написать письмо Кольке Милевскому. А иногда и карандаша не было. И не всегда была возможность переправить письмо в Ленинград, который снился ему почему-то осенний, в легком дожде; всегда почему-то тот, что лежит за Литейным мостом, тянется вдоль замечательной Кутузовской набережной…

Но в Перми у него была мама.

И в Перми он часто менял красные коленкоровые флажки на потрепанной географической карте. «Люблин наш… – отмерял освобожденную территорию. – И Шяуляй наш… И Львов, Брест, Перемышль наши…» И внимательно прислушивался к голосу Левитана, что там происходит на Волховском и Ленинградском фронтах? Даже перепугал маму девятнадцатого января одна тысяча девятьсот сорок четвертого года, выскочив навстречу:

«Ура! Ура!».

«Что ура?» – перепугалась мама.

«Петергоф отбили! Красное Село наше!».

И вот на тебе… Ни мамы… Ни «Мирного»…

Еще вчера не было для Вовки судна более скучного, чем «Мирный».

Еще вчера бегал он от грубого боцмана Хоботило. Еще вчера не понимал – зачем, собственно, ходить в море, если только и делаешь, что прячешься от невидимых подлодок трусливо в сплошную жмучь, морозгу?

Но сейчас бы он все отдал за то, чтобы очутиться на деревянной палубе…

18.

– Перекур!

Лыков вогнал остол в снег, тормозя нарту.

– Вон уже за тем увалом откроется станция…

Он тревожно обернулся, будто кто-то мог их преследовать.

– Считай, добрались…

Какая-то тень прошла по его лицу.

Вовка устал, но готов был и дальше бежать рядом с нартой без всяких перекуров, так хотелось поскорее увидеть бухту, обрадоваться отражению буксира в воде. Лыков молча сворачивал «козью ножку» и не смотрел на него. «Отстучим сегодня в Карский штаб… Может, прорвем, наконец, молчание…».

А вслух сказал:

– Отдышись, малец.

– Я не малец! – огрызнулся Вовка.

– Да вижу, вижу! Не малец ты, а Пушкарев Вовка. Не злись. Но здесь тоже не курорт, не Северная Пальмира…

Похоже, Вовкино молчание задевало Лыкова.

– Думаешь, полеживаем в спальниках, поплевываем в низкое небо?… Вижу, вижу, что думаешь… А это не так… Не спорю, было время – ели пельмени, закусывали икрой. Но сейчас не брезгуем и гагарой. Кричат они ку-ку-лы, а мы их в кипяток, в кипяток… Да еще держимся на траве-салате… Растет тут такая, из крестоцветных. Даже при сорока градусах ниже нуля остается зеленой. И стебель зеленый. И листья зеленые, и цветы. Лучшее противоцинготное. Нельзя нам без травы-салаты. Отмечаем все места, где прячется под снегом… Мы – люди нужные… Без нас, Пушкарев Вовка, – он все еще поглядывал недоверчиво, – нельзя фронту… Адольф Гитлер лучшую дивизию отдал бы за такую станцию, как наша. Точный прогноз погоды решает успех авиационных частей, понимаешь? Погода фронту всегда нужна! Никакой самолет не поднимешь в воздух, если впереди растет грозовой фронт. И танки не пустишь в прорыв на болотистую долину, если знаешь, что в ближайшую неделю хлынут ливневые дожди. Торпедник, и тот не выпустишь в море, если знаешь – шторм на носу… Всем нужна погода…

Он взглянул на Вовку, но тот даже не поднял голову.

– Ладно, – сплюнул Лыков. – Если не глупый, поймешь.

– Ага, – согласился Вовка.

И тихо спросил:

– Можно, мы поедем?

Лыков хмуро взмахнул остолом.

Взметывая снег, собаки одним махом вылетели на высокий снежный гребень.

– Дядя Илья! – заорал Вовка.

На вольной черной воде бухты Песцовой, будто тушью залили, лежало длинное серое тело чужой подлодки. Вокруг палубного орудия суетились люди в незнакомых комбинезонах, с рубки свисал чужой флаг.

– Дядя Илья!

Но ударили автоматные очереди.

Покатились с визгом, пятная снег, расстрелянные собаки.

Чужие люди, истошно крича, бежали от бревенчатых домиков метеостанции.

Краем глаза Вовка увидел упавшего с нарты Лыкова, но Вовку уже схватили. Мелькнуло перед глазами чужое лицо. Промасленные меховые куртки, небритые лица, чужой запах. Эр ист…

Точно! Так и Леонтий Иваныч говорил.

Мальчишка!.. Всего лишь мальчишка он!..

Глава пятая. ЕДИНСТВЕННОЕ РЕШЕНИЕ.

19.

Вовка будто ослеп.

Единственное окошечко склада, прорубленное под самым потолком, было заколочено. Переполз через какой-то мешок, ткнулся растопыренными пальцами в бороду Лыкова, обрадовался, услышав:

– Не лапай! Сам поднимусь!

По шороху определил – поднялся.

Сел, кажется, Лыков, скрипнул зубами. Медленно, постанывая, вытянул перед собой (достал до Вовки) неестественно вытянутую задетую пулей ногу.

Не выдержал, застонал.

– Кто тут еще?

– А ты как думаешь, Илья? – сухо ответил низкий простуженный голос.

– Римас? Проспал? Не уберег станцию!

– Подлодка подошла… Высадили десант… Мы с тобой две недели пытались пробиться в эфир, а они, наверное, слышали… Знали, где высаживаться… Мыс прикрыл… А я за пищиком сидел, в наушниках… Рацию разнесли в мелкие обломки, только эбонит полетел… А мне по пальцам… Прикладом…

Темнота чуть рассеялась.

Можно было угадывать тени.

Кто-то (видимо, радист), белея повязками (обе руки обмотаны), сидел, откинувшись к стене, на куче каменного угля, а Лыков устроился на полупустых мешках у дверей, совсем недалеко от Вовки.

Ну да, двое.

Вовка помнил.

С третьим на станции что-то случилось.

Лыков специально просил Главное Управление Главсевморпути оставить его на острове. Чтобы смыть вину. Или помочь смене. Вроде погиб кто-то на острове. Может, по его вине? Об этом мама не рассказывала… А теперь Лыкова ранили… И смены нет… И нет мамы…

– Когда высадились?

– Через час после того. Как ты отъехал… – Невидимый Римас выругался. – Угораздило тебя вернуться!

– А я и не собирался с ночевой.

– Знаю…

– Руки как?

– За ключ точно не сяду.

– Ну, может, повезло…

– Это почему?

– Ну, будь пальцы в порядке, могли бы посадить за ключ… Заставили бы работать на них… Сам понимаешь… Явились не на прогулку…

– Я бы не сел! – выругался радист.

– А я и не говорю. Посадили бы.

– Думаешь, за погодой пришли?

– Не знаю.

– А на Угольном? Что там?

– Ничего не видно… Изморось в воздухе… Правда, мальца привел…

– С Угольного?

Радист явно вложил в вопрос что-то особенное.

И Лыков ответил с тайным значением:

– С Угольного…

– Как выглядит?

– Да обычно…

– Что говорить?

– Говорит, что с «Мирного» он…

– А следы?

– Ну, есть следы… Следы сурика на льдинах, будто днище судна притерлось… И еще… Мы на Угольном боцмана схоронили…

– Откуда знаешь, что боцман?

– Ну. в кирзе… В бушлате… И малец говорит…

– Значит, не придет «Мирный»?

– Придет, – не выдержал Вовка. – Он во льдах от подлодки прячется!

– Ишь, горластый, – неизвестно чему удивился радист. – Ты, паря, тише! Тут за дверью не повара! Тут за дверью фашисты с автоматами.

– Да брось, нет там никого за дверью, – недовольно заметил Лыков. – Не дураки фрицы, чтобы торчать на морозе.

– Ну, надо же, – не удержался радист. – Вчера еще пусто… А сегодня на острове не протолкнешься…

– Всех погода интересует.

– Всех?

Они будто поняли друг друга.

– Ишь, «не протолкнешься»! – сразу обозлился Лыков. – Война к концу, вот мы и раззявили рты! Совсем бдительность потеряли… Моя вина… Нас тут по всякому пугали, вот мы и потеряли бдительность… А фрицы, – кивнул Лыков в сторону невидимой двери. – Им что? Они не торопятся. Раз сразу не сожгли станцию, значит, собираются принять на баланс. Оставят на острове своих метеорологов. Нам будут дезу гнать, а своим – точные сводки. Ради погоды фрицы гоняют сейчас в Арктику специальные транспортные самолеты с приборами… Не жалеют горючки… А тут полностью укомплектованная станция… За такой подарок они нам руки целовать должны…

– Дождешься, – хмуро пообещал радист.

Странно, но он как-то не особенно интересовался Вовкой. Вроде как не придал особенного значения его появлению. Или не считал его появление неожиданным.

– Сами потеряли станцию, – выругался Лыков, – сами и вернем.

– Ага… Два инвалида… Против экипажа подлодки… Против пушек и автоматов, да?

– А про Угольный забыл? – негромко прикрикнул Лыков. – Там в палатке – резервная рация! Вижу, забыл… Если срочно связаться с Карским штабом, эту сволочь враз разбомбят…

– И нас с ними…

– Заслужили, Римас.

– А если подождать? Нас же хватятся!

– Да ну. Сколько придется ждать? Ты знаешь? Мы две недели без связи. Магнитная буря… С этим ничего не поделать…

– Ну вот… А ты – резервная станция!

– Пытаться все равно нужно.

Спросил мрачно:

– Слушал Совинформбюро?

– Наши под Яссами, – сухо сообщил радиста, будто для протокола. – Румыны скинули своего Антонеску, объявили фрицам войну…

И скрипнул зубами:

– Вот слышать все слышу, ловлю даже Москву, а выйти в эфир – никак! Будто нам запретили.

Вовка ничего не понимал.

Лиц не видно, темно. Дверь заперта.

Но Лыков же сказал: бежать надо на Угольный! Что значит, нам запретили? Надо выбираться из холодного склада и бежать к палатке, в которой хранится резервная рация. Ну, магнитная буря… И что?… Может, она через час успокоится, уйдет… Надо торопиться. Прямо бежать к Угольному!..

Чувствуя, как его начинает колотить, Вовка сполз с мешка и на ощупь исследовал дверь.

Хорошая дверь. Надежная.

Окована металлическими полосами.

– Слышь, Илья… – негромко сказал из темноты радист. – Я литовец, а родился в Средней Азии. Есть такая станция Каган. Слышал? Прямо под Бухарой. Отец – лишенец, из-за этого меня не взяли в армию… А я любил рисовать… Урюк цветет, весело… Специально приехал в Москву… Идти некуда. Взял в каком-то погребке пива, думаю: просижу в погребке до утра. Но не просидел. Выгнали. Оказывается, нельзя в погребке сидеть просто так… Пьяницы с деньгами могут сидеть, а у меня деньги кончились… А утром в художественном училище сильно я не понравился одному знаменитому старичку. Совсем дореволюционный старичок. «Вот, – говорит, – натюрморт. Работайте!» И ставит на стол пустой кувшин и гипсовую головку. Я говорю: «Давайте я лучше изображу советского пулеметчика в буденовке.» А знаменитый старичок морщится: «Зачем их множить? Муза вас не устраивает?» Ну, я и бросил училище… Наткнулся на курсы радиотелеграфистов… Форма… Питание… А поступи я в училище, не тряс бы сейчас перебитыми пальцами…

– Ошибаешься, Римас.

– Это почему?

– А сам подумай.

– Ну?

– Вот было такое. Расскажи, не поверят. Один мой приятель получил на заводе мотоциклетку. Как премию от коллектива за активный труд. Вместо поездки в здравницу. Ну, понятно, поехал гулять. Ехал по набережной, а его такси сбило. А в такси начальник ехал…

– Его начальник?

– Да нет… Не его… Это не важно.

– А что важно?

– А то, что через месяц наехало на мотоциклетку моего приятеля то же самое такси. А в нем ехал тот же самый начальник. Понимаешь? Из наркомата внутренних дел…

– Ладно, – радист усмехнулся: – Теперь понимаю…

И перевел разговор:

– Как на Угольном?

– Я же сказал… Дымка в воздухе… Ничего не видно…Боцмана захоронили…

– Что ты опять о нем?

– Да вот понимаешь… – Лыков в темноте зашевелился со стоном. – Мы Краковского захоронили, помнишь?… Ну, всякое там… Ты тоже отчет подписывал… – Лыков, несомненно, говорил о погибшем сотруднике. – Ну, и с боцманом…

– То же самое?

– Абсолютно.

Вовка ничего не понимал.

Сами же говорят, надо спешить, а сами говорят непонятно о чем, скрывают что-то. Нужно высаживать дверь, надо бежать к Угольному, включать рацию и вызывать самолеты, а они…

Лыков будто почувствовал что-то, приобнял Вовку.

– Ты, малец, нас прости. У нас тут своего накопилось. Садись ближе… Когда живое рядом – сразу теплей… Вот хотел угостить тебя засахаренными лимонами, но видишь, как получилось…

И в темноту:

– Слышь, Римас? У нашего мальца отец на Врангеля.

– Да ну? Кто?

– Павел Пушкарев.

– Пашка!.. Надо же… – опять удивился радист. – Это же Пашка выручил нас на Белом… Сидело нас на острове пять человек, и все чахли от фарингита. Першит в глотке, сопли рекой, извел кашель. Мы для быстрого обогрева лампу паяльную приспособили. Врубишь ее и через полчаса хоть в трусах бегай! А все равно болят глотки. А тут Пашка явился с «Красина». Пузо вперед, щерится от удовольствия. Зачем, говорит, стране такие хилые полярники? Зачем, говорит, стране такие задохлики? «Да вот не помогают, кхе-кхе, лекарства, – объясняем. – Все таблетки, кхе-кхе, поели, а толку никакого, кхе-кхе!» – «Вы воду на чем греете?» – «А вот паяльной лампе!» – «А домик чем прогреваете?» – «А вот паяльной лампой!» – «Ну и дураки! – говорит. – Нельзя все делать паяльной лампой. Это же чистый угар. Это керосин. Он сильно воздействует на слизистую!» И приказывает: «Топить дровами! Только дровами! Лучше рукавицей вилку держать, чем кашлять.» Деловой у тебя отец, Вовка!

Вовка сжал зубы. Боялся – заплачет.

Лыков это почувствовал и в темноте, стараясь не потревожить вытянутую раненую ногу, притянул к себе, дохнул в ухо:

– Ты не дрейфь.

Понятно, ничего другого не мог сказать.

– Бежать надо! – не выдержал Вовка.

– Куда?

– Ну, сами говорите… На этот… На Угольный…

– Ушлый малец, – одобрил радист и помахал в темноте обмотанными белым тряпьем руками. – Не видишь, что ли? Если доберусь до Угольного, чем мне стучать по ключу? Носом?

– И я отбегался… – хмуро отозвался Лыков. – Отстучать бы мог, наверное, но с моей ногой Собачью не пройти… Немеет нога, совсем не чувствую ногу… Да и в лючок угольный не пролезу… Узок для меня… Когда выпиливал, в голову не приходило… А выйти можно только через лючок…

– Илья, – вдруг спросил радист. – А ты кашу слопал?

– Какую еще кашу?

– Ну, пшенную. Я на Угольном целый круг оставлял.

– Вот сам и съешь ее.

– А если расширить лючок? – спросил Вовка.

– Зубами? Или пилу попросишь у фрицев?

20.

– Ну, чего молчишь, Пушкарев Вовка? Болит что-нибудь?

– Ничего у меня не болит.

Но Вовка врал. Побаливало плечо, ныла обожженная щека. Глаза как песком запорошило. И страшно было, а вдруг?… Куда идти?… Ночью, на пустом острове?… Кто укажет дорогу?…

Но вслух сказал:

– Надо идти…

Думал: засмеются, остановят.

Но никто не засмеялся. Стояла в складе уважительная тишина.

Только радист хмыкнул:

– А с ключом?

– Справлюсь…

И добавил:

– Только я не умею быстро… Я даже экзамен завалил…

– Ну, экзамен! Что такое экзамен? – обрадовался радист. – Это, паря, в нашем деле не главное. Знаешь, кто все экзамены сдает не глядя?

– Не знаю…

Но радист объяснять не стал.

Заторопился, подобрал ногу, уперся ее в стену и Вовка услышал:

Тире точка…

Точка…

Точка точка точка…

Тире…

Точка тире точка…

Точка точка тире…

Вовка, не дослушав, обиженно отстучал в ответ:

«Не струшу!»

– Ну, может, и не струсишь… Может, и передашь… – с сомнением одобрил радист. Не понравился ему темп. Но другого выхода у него не было. – Пожалуй, при желании и понять можно…

– Сможет? – спросил Лыков.

– Еще и дойти надо.

– Ну, это моя забота…

Теперь уже и Лыков заторопился. Какая-то лихорадочность напитала, насытила, как электричеством, темный воздух холодного угольного склада.

– Иди сюда. Чувствуешь? Это задвижка… Здесь лючок для угля… Фрицы о нем не знают… Мы его прорезали, чтобы лопатами бросать уголь… Для нас узко, а ты пролезешь… Должен пролезть… А как выпадешь в снег, толкайся ногами и ползи вперед, вперед, только вперед, ни на сантиметр никуда не сворачивай… Так ползи, пока не упрешься в железные стояки… Луна выглянет, прячься в снег… Лучше лишний час пролежать в снегу, чем завалить дело в одну минуту… Фрицы, думаю, не сильно нас караулят, но ты себя такими размышлениями все равно не тешь… От метеоплощадки возьми правее… Там не ошибешься… Там овраг, ты сваливай в него… И дуй по оврагу до самых Каменных столбов… Торчат там такие… Как растопыренные пальцы… Ты их сразу узнаешь… Это и есть выход на Собачью тропу, понимаешь? И идти по ней почти всю ночь… Легче было бы берегом, но там опасно. Засекут с подлодки, в снегу не спрячешься. А на Собачьей никто не увидит. Если повезет, доберешься к утру до Угольного. Помнишь, палатку?… Там угольный разрез обнажается, ты его узнаешь… Главное, смелей. По Собачьей будешь топать, как по коридору… Там ледяное ущелье… Узкое… Справа стена, слева стена… Сумеешь?…

– Ага.

– И антенну натянешь?

– Ага.

– И питание подключишь?

– Ага.

– Тише…

– Это ветер, – прислушался радист. – Что тут у нас в ящиках, Илья?

– Печка чугунная, – по-хозяйски перечислил Лыков. – И железяки от ветряка. Еще геологические образцы. Вовремя не вывезли. Чего это ты взялся ревизовать не ко времени?

– Я не ревизую.

– Тогда что тебе ящики?

– А надо их нам уложить под дверь. Да так плотно, чтобы дверь никак нельзя было открыть. Фрицы утром постучатся, а мы: рано, дескать. Приходите попозже, дескать. С горячим кофе.

– А они гранату под дверь…

– Да ну. Наши домишки стоят впритык. Один подорвешь, другой обязательно загорится. Если им нужна станция, плюнут они на нас. Дескать, пускай русиш швайн замерзают на своем складе. Главное, чтобы не увидели, что нас стало меньше, что один исчез… А то догонят…

– Запустишь рацию? – с сомнением переспросил радист.

– Я попробую…

– Ну, ладно…

Лыков, охнув от боли, тоже шевельнулся на своем мешке, зашептал быстро:

– Значит, запомни… Головой от стены вперед и ползи, пока не упрешься в стояки… Оставишь метеоплощадку по левую руку и попилишь оврагом до самых Каменных столбов… Дальше – проще… На Собачьей прятаться не надо… Ночь морозная, может, выглянет луна… Только не суетись… Камни на Собачьей мерзлые, скользкие… Ногу потянешь или колено выбьешь – один останешься. Мы тебе сейчас не подмога. Так и сгинешь в ночи.

– А вы?

– А о нас не думай, Пушкарев Вовка. Доберись до рации. Это приказ! – подчеркнул Лыков мрачно. – Ты однажды уже приказ нарушил, так что искупай… Найдешь палатку, натянешь антенну, подключишь питание, выйдешь в эфир… Что бы ни случилось, Пушкарев Вовка, делай свое дело…

– А что может случиться?

– Не знаю, – резко оборвал Лыков.

– Я попробую, – выдохнул Вовка.

– Если выйдешь в эфир… Отца узнаешь по почерку?…

– Не знаю…

– Ладно… Что с тебя возьмешь?… Такая вот форма жизни… – Он будто спохватился: – Выходи в эфир открытым текстом. Плюнь на все. Голоси на весь север: всем, дескать, всем! Высажен фашистский десант на остров Крайночной. Дескать, срочно уведомите Карский штаб! Понял? И наши фамилии перечисли. Весь состав зимовки, а то не поверят. Понял? Запомни наши фамилии… Краковский, Елинскас, Лыков… Повтори… Запомнил?…

– Ага.

– А как получишь уверенный ответ на радиограмму – сразу отключайся. Уверен, что фрицы быстро тебя запеленгуют. Поэтому, как только убедишься, что тебя поняли, немедленно бросай рацию, бросай палатку, все бросай и беги на Собачью тропу. Никуда не беги, только на Собачью, – повторил Лыков, и радист в темноте тоже утвердительно покивал.

Шорох…

Глухой стук…

Потянуло холодом.

– Давай за борт! Не струсишь?

– Илья… – негромко напомнил радист. – А про то?… Не скажешь?…

– Сейчас… Не все сразу… – Лыков сунул Вовке свои рукавицы. – Большеваты, но лучше, чем ничего…

И подышал хмуро:

– Тут такое дело…

Вовка замер. А Лыков опять подышал хмуро:

– Ты когда выйдешь на Сквозную Ледниковую, не пугайся. Если вдруг увидишь что-то непонятное, не обращай внимания. Это все так… Морок… Фата-моргана… Не надо тебе глядеть на это…

– Да скажи ты прямо!

– Тундра там… – чувствовалось, что Лыков ничего не хочет объяснять. – Ледяные кристаллики в воздухе… Все плывет… Как в тумане блестящем… Но если выдастся ясное утро, морозное и тихое, непременно увидишь… Ну, сам поймешь… Это неважно… Тебя это не должно интересовать… Рация… Вот о чем тебе надо будет думать… Попробуй выйти в эфир, достучись до Карского штаба…

Сильные руки сунули Вовку в узкий лаз.

Он протиснулся и чуть не задохнулся от темного, ударившего в лицо, ветра.

21.

Из чернильной мглы дуло.

Сухой снег порхло оседал под руками.

«Как тут не сбиться?… Выползу прямо на фрицев!..».

Но полз, зарываясь в снег. Полз, пока не ткнулся головой во что-то металлическое. «Ну да, стояк… Это метеоплощадка… Сейчас надо вправо…».

Но что-то бесформенное, жаркое навалилось на Вовку, вдавило в снег, дохнуло в лицо. Он чуть не заорал от ужаса, но понял вдруг: «Белый!» И пес тоже, будто понимая, что шуметь нельзя, взвизгнул, как щенок. Давно, наверное, ждал, прятался за домиками. Теперь все лез да лез носом в Вовкино лицо, куда-то под мышки, в карманы. «На, на, жри, жадюга!» – млел от счастья Вовка. Он как бы ругал Белого, а сам лапал и лапал его за морду, за густой загривок, готов был расцеловать.

Глава шестая. СОБАЧЬЕЙ ТРОПОЙ.

22.

Он так боялся свалиться не в тот овраг, так боялся навсегда потеряться в заснеженном безнадежном предгорье Двуглавого, что, различив узкие пальцы Каменных столбов, не выдержал – сел.

Сидел по пояс в снегу.

Думал, отталкивая Белого: где мама?

Думал: неужели не придет «Мирный»?

Думал: о чем предупреждал Лыков?…

Ветер, шелестя, взвывал в скалах, ворошил, разводил низко плывущие, почти невидимые тучи. Сочился из их разрывов лунный тревожный свет. Мир сразу менялся: все тени приходили в движение. Казалось, вместе с тенями начинают дрейфовать, приходить в медленное движение скалы. Но Вовка понимал, что это лишь кажется. И все равно теснее, как можно теснее прижимался к Белому, зарывался в лохматую шерсть.

– Я сейчас…

Но встать никак не мог.

Вдруг уютно показалось ему в снегу.

Сейчас бы поглубже закопаться, зарыться, спрятаться от ветра. Залечь в снегу, пересидеть ветреную ночь и увидеть утром «Мирный». «В нашем деле суетливость ни к чему, – вспомнил. – Лучше лишний час пролежать в снегу, чем завалить дело в одну минуту.».

Но надо было идти.

И Белый взвизгивал, тянул Вовку.

«Ты не ругайся, – шепнул Вовка. – Я сейчас.».

Белый недоверчиво засопел. Совсем как на «Мирном», когда их еще разделяла металлическая решетка. Вовка даже выпятил губы: «Ну да, не веришь… Все не верят…» И увидел отчетливо темный угольный склад. И увидел отчетливо ночную бухту, на чернильной поверхности которой лежало неподвижное длинное серое тело чужой подлодки. И услышал шорох каменноугольной крошки, отчетливо почувствовал пронзительную боль в разбитых пальцах радиста и полное отсутствие боли в онемевшей не гнущейся ноге Лыкова…

Сколько они продержатся?

Утром фрицы ткнутся в запертые изнутри двери…

Какие уж там переговоры? Пару гранат под дверь и все.

Пересчитают трупы: айн, цвай… Забегают, заверещат: где драй? Где третий? Где мальчишка? Где этот чертов эр ист?… Не может быть, чтобы русские мальчишки сгорали в огне дотла!..

Остальное ясно.

Глянув на карту, даже дурак догадается, что уйти с метеостанции можно только по берегу или по Собачьей тропе. Пару десантников на перевал, пару берегом на нартах. Что Вовка сделает с вооруженными, специально обученными охотниками?

Карта…

Вовка любил географические карты…

Дома у Пушкаревых шкаф был набит картами.

«Зачем столько? – удивлялся Вовка. – На каждый остров по несколько штук!».

«А они разной степени точности, – объясняла мама. – Съемку ведут разные люди. Одинаковым результат работ никогда не будет. Один человек ленив, другой медлителен, третий спешит…».

Особенно нравилась Вовке карта Крайночного.

Она уже протерлась на сгибах, ее пару раз подклеивали полосками марли, по всем полям, даже по планшету, как птичьи следы, густо разбегались мамины карандашные значки и пометки. «Ты с картой поосторожнее, – предупреждала мама. – Это единственный такой экземпляр.» – «Я тебе когда-нибудь составлю карту точнее», – хвастался Вовка. – «Мальчишка ты еще!» – смеялась мама. – «Это почему?» – «Да потому, что на карте ты видишь одни названия. Для тебя карта состоит из одних названий». – «Так ведь она и состоит из одних названий!» – «Вот я говорю – мальчишка!» – «Но почему, почему?» – «Да потому, что только мальчишка может думать, что на берегах бухты Песцовой обязательно водятся песцы, а хребет Двуглавый выглядит двуглавым со всех четырех сторон.» – «А разве нет?» – «Конечно. Мы впервые высадились на остров в районе Сквозной Ледниковой долины. Так вот, только оттуда хребет и выглядит двуглавым.» – «А Песцовая?» – «А там валялся на гальке дохлый песец. Может, льдом принесло. Не знаю. Но легло в легенду – Песцовая…».

23.

– Дойдем, – ткнул Белого в бок.

И пополз под Каменные столбы, в густо источаемый скалами тысячелетний ледниковый холод.

Краем глаза отметил: очертания промороженных насквозь скал кое-где напоминали ужасные, как бы разъяренные человеческие лица. Может, так выглядит сейчас Мангольд?… Чувствует, что уползаю от него, весь в ярости… Или Шаар?… Или подводные гады Франзе и Ланге?… У них, наверное, усики, как у Гитлера… Или они бреются, как мой папа?

Нет, было бы несправедливо, походи подводные фрицы на полярника П.Д. Пушкарева.

Вовка сжал кулаки.

Он знал, что не может какой-то фриц, даже подводный, походить на его отца!

Он знал, что не может какой-то там Шаар или Мангольд походить на Леонтия Ивановича или на боцмана Хоботило!

Под водой все бледно, все колышется в придонных течениях… И эти фрицы, наверное, походят на крабов…

Плюгавые…

Бледные…

Брел среди мерзлых скал. Следил за узкой цепочкой звезд, очень точно повторяющей все изгибы ущелья. И под ногами теперь слабо светился снег. Удачно ступал по камням, по сухому инею, плотно одевшему камни, хватался рукавицами за промороженные выступающие углы. Иногда стены сходились так тесно, что пугался: застряну, не протиснусь! – а иногда каменные стены наоборот так широко расходились, что над головой сразу прибавлялось звезд.

Лыков был прав. На Собачьей тропе невозможно было заблудиться.

Правда, запросто можно было вывихнуть ногу. Или разбить колено. Приходилось иногда ползти по камням, как по лестнице. И даже подсаживать Белого.

…Когда выйдешь на Сквозную Ледниковую, не пугайся…

…Если что увидишь, не обращай внимания… Не должно тебя это интересовать…

Что это?

Что имел в виду Лыков?

На очередном повороте черная каменная стена вспыхнула перед Вовкой волшебным разливом синевато поблескивающих кристалликов.

Будто искрами ледяными плеснули в глаза.

Он оглянулся.

Луны не было, но странный смутный свет явственно распространялся, явственно стекал по тропе, как разлитое холодное молоко. Белый даже зарычал, поднимая лапу, шерсть на загривке поднялась. «Выйду к палатке, – почему-то решил Вовка, – сразу дам сигнал бедствия!» Но тут же перерешил. «Никаких сигналов бедствия! Пусть фрицы их подают!».

Но было страшно.

Он устал и замерз. И путался под ногами Белый.

Вместо того, чтобы спать спокойно в бревенчатом Игарском бараке, Вовка зачем-то полз по обледенелой тропе. Вместо того, чтобы сидеть над учебниками, зачем-то всматривался в темные каменные обрывы. Непонятное зарево, распространяющееся над ущельем, его пугало.

«А мама говорила…».

Он вспомнил о маме, и на губах появилась улыбка.

Мама любила рассказывать о Крайночном. Она часто говорила: «Обжить остров – это почти как открыть его! А Крайночной – он веселый! Еще снег повсюду, еще льды гонит по морю, а на острове – весна! Корочку наста проломишь, а под снегом зеленые лужайки… Как крохотные теплицы… Камнеломка там – зеленей не бывает… И веселые бутончики полярного мака…».

Вовка невыразимо любил маму!

«Встретимся, ни на шаг больше не отойду, – решил. – Так и буду за ней везде ходить.».

Белый, поскуливая, ткнулся ему в ноги.

«На, на», – сунул ему сухарь Вовка. И почему-то вспомнил про замороженную пшенную кашу… Про нее радист говорил…

24.

Было время, Вовка мечтал стать шофером.

Веселое дело! Крути баранку, гони автомобиль по проселочным пыльным дорогам – перед тобой вся страна!

Было время, Вовка мечтал стать летчиком.

Тоже веселое дело! Веди рокочущий самолет сквозь грозовой фронт, перебрасывай нужные грузы, ищи надежную посадку. Нельзя не летать в стране Чкалова, Леваневского, Громова, Коккинаки!

Было время, мечтал стать метеорологом.

Совсем уже веселое дело! Следи за приборами, установленными на необитаемом полярном острове, аккуратно веди журнал наблюдений. В деле метеоролога (мама это всегда подчеркивала) не может быть места небрежности. Метеоролог – человек прежде всего дисциплинированный! Следи за погодой, записывай все данные, и никогда не забывай о приборах. Ведь приборы как люди – двух одинаковых не бывает. Засоряются капилляры, по которым движется спирт, испаряется ртуть в барометрах, растягиваются волоски гигрометров…

Но на Собачьей Вовка понял: мама права – раньше он только мечтал о всяком таком, и ничего не делал. Потому и завалил экзамен сержанту Панькину.

А зря, зря.

Ведь нет ничего благороднее работы радиста.

Гибнет, к примеру, рыбацкое судно в море Лаптевых. Или совершает вынужденную посадку самолет за полярным кругом. Или заблудился отряд геологов в вечной тайге. Это же за тысячи и тысячи километров…

А он все слышит… Save our souls…

«В Арктическое пойду… – твердо решил Вовка. – Закончится война, пойду в Арктическое…».

25.

Снег светился.

«А на складе сейчас?…».

Так ясно Вовка представил холодную тьму угольного склада, смутный шорох рассыпающейся каменноугольной крошки, запах лежалой муки, так сильно почувствовал ожидание, заполняющее ледяную тьму, что ноги сами собой задвигались быстрее. Он почти бежал. Не было никаких сил бежать, но он почти бежал, пока не ударился коленом об острый выступ.

Боль остановила его.

Упав на колено, вцепился в лохматый загривок Белого.

«Лыков предупреждал… Не надо суетиться… Лучше лишний час пролежать в снегу, чем завалить дело в одну минуту…».

Поднялся. Почувствовал: легче стало идти.

Ну да, понял, подъем кончился. Он на перевале.

Поднял голову и остолбенел. Вспомнил странные сны на борту буксира.

Тогда снилось ему, что растаял дымок «Мирного» на горизонте, а он бредет по тропе, выбитой по склону горного хребта. Он же хорошо изучил карту Крайночного, вот и снилась тропа… Поземка мела во сне, жгла лицо снегом… И снег светился… Тоже, как пролитое молоко… Не мог он знать ничего такого, никогда не пробивался он сквозь светящуюся поземку, но снилось, точно снилось ему холодное пролитое молоко… И оно светилось… Оно текло по тропе… А далеко впереди на Сквозной Ледниковой, промороженной ветром с полюса, поднималась такая чудовищно белая стена тумана, будто ее выложили из гигроскопической ваты… И странный этот туман клубился и пенился… И выступал из него поблескивающего металлом диска…

Но сон это был.

Только сон!

А сейчас в самом деле впереди на Сквозной Ледниковой вертикально громоздилась чудовищная белая стена… Что-то совсем бессмысленное и ужасное… Белый белый белый туман, отгородивший хребет от моря… И выступал из него холодно и металлически поблескивающего диска…

…Выйдешь на Сквозную Ледниковую, не пугайся…

…Если что увидишь, не обращай внимания… Не должно тебя это интересовать…

Но как такое может не интересовать?

26.

Собачья тропа…

Даже Белый вымотался.

Вываливал язык, повизгивал, поглядывал на Вовку. Дескать, сколько еще брести по нескончаемому каменному коридору?

А Вовка молча скользил по льдистым натекам, проваливался в наметенные ветром сугробы, хватался за острые камни, и помнил-помнил, смахивая с себя светящийся снег: ждут его на метеостанции… И радовался: греют рукавицы Лыкова… И старался-старался, всяко старался не смотреть в сторону чудовищной ледяной стены с торчащим из нее диском…

…Не должно тебя это интересовать…

Он вдруг почувствовал: тропа пошла под уклон.

Он вдруг почувствовал это по изменившейся линии стен, по удлинившемуся неровному шагу, по тому как, спотыкаясь, стал падать теперь чаще вперед. Заторопился было, упал. Поднявшись, заставил себя не спешить – не хватало подвернуть ногу прямо у цели! «Иждивенец… – выругался. – Над Леонтием Иванычем смеялся… Маму обманул… Дразнил боцмана…».

Пронзило холодком – боцман…

Мертвый тяжелый человек с голым черепом вместо головы…

Но не может такого быть! Не может, не может, не может! – повторял и повторял он, с ужасом глядя на чудовищно белую стену тумана с металлическим странным диском, непонятно как торчавшим из клубящейся массы…

«Растут фиалки, ароматные цветы…»

Но это не успокоило.

27.

С высокого выступа, запорошенного сухим снегом, Вовка увидел, наконец, всю Сквозную Ледниковую. На фоне неба, усеянного звездами, смутно вырисовывалось длинное восточное плечо Двуглавого. Отражаясь от развеянного ветром снега, лунный свет размывал очертания предметов, делал все обманчивым и неверным.

Только стена таинственного тумана казалась неприступной, как и вонзившийся в нее диск.

– Белый!

Не было пса.

Исчез, растворился в неверном свете.

Первобытная тишина мертвенно отразила Вовкин зов.

– Белый!

Вместо ответа ударил с моря гулкий орудийный выстрел.

«Подлодка?…».

Прислушался.

«Нет, – понял. – Сжатие началось… Льдины выпирает на берег…».

– Белый!

Не откликался пес.

Вовка заторопился. Не смотрел на страшную стену. Не должно тебя это интересовать… Искал взглядом черную палатку. Справа осталась дымящаяся полынья. «Растут фиалки, ароматные цветы…» Где-то там захоронен боцман… Голый череп… Мрачно всхлипывает в полынье загустевшая от холода вода…

Прислушался.

«Белый?… В полынье?…».

Обходя промоины и ледовые завалы, Вовка шел на поскуливание пса, старался не смотреть на страшную белую стену, перегородившую полгоризонта. Почему он не видел эту стену вчера? Ну да, мело… Воздух был насыщен ледяными кристаллики… За двадцать шагов ничего не видно…

Неожиданный порыв ветра обдал Вовку холодом, поднял снежный шлейф, сверкающий, затейливый, отражающий все капризы разостланного под ним рельефа. Мириады мельчайших ледяных кристалликов, беспрестанно двигаясь, ярко вспыхивали, диковато преломляли лунный свет. На какую-то секунду туманная стена как бы вздрогнула, колыхнулась, но гигантский диск все равно остался неподвижным…

Как можно вмерзнуть в туман?

– Белый!

Опять услышал из снежного марева жалобное поскуливание.

«Тоже мне, путешественник…» Он не знал, себя ругает или Белого.

Наверное больше себя. Ему следовало искать черную палатку, а он искал Белого. Ему следовало думать о зимовщиках, а он думал о том, как это чудовищный металлический диск, диаметром метров в триста, не меньше, может вмерзнуть в колеблющуюся, кипящую стену тумана. Ему надо было возвращать украденную фашистами погоду, а он искал Белого, рискуя заблудиться, упасть в ледяную трещину, из которой никто его не вытащит…

28.

Ему повезло.

Он нашел пса.

Ему повезло. Пес вывел его к палатке.

Глава седьмая. ВОЙНА ЗА ПОГОДУ.

29.

Он не знал, сколько времени провел в пути.

Но чувствовал, что вышел к палатке раньше, чем надеялся Лыков.

Натянул антенну. Подключил питание. Со страхом глянул на ключ. Поймут его неуверенную морзянку? Нацепил на голову холодные эбонитовые наушники. Вспомнил: у Кольки Милевского были такие же, только покрытые пористой резиновой оболочкой. Удобные. Подумав, надел поверх наушников шапку.

Радиолампы медленно нагревались и вдруг разом, вырвавшись как бы из ничего, взвыли дальние эфирные голоса.

Дикий свист.

Неистовый вой.

Таинственные шорохи, шипение, писк морзянки.

«Будь Колька рядом…».

Но Кольки рядом не было.

Даже Белого не было. Пес смирно лежал у входа в палатку.

Оглянувшись на Белого, Вовка положил руку на брошенный поверх ящика журнал радиосвязи, но работать в этой позе было неудобно. Тогда он убрал журнал. Он все еще боялся, но пальцы легли на ключ.

Точка тире тире…

Точка точка точка…

Точка…

Тире тире…

Всем! Всем! Всем! – повторил он.

Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!.. Прием!..

В наушниках дико, хрипло свистело.

Прорывалась резкая норвежская речь, неслись обрывки торжественной похоронной музыки, сипела паровая труба, булькал рвущийся из чайника кипяток, – не было лишь ответа, на который Вовка рассчитывал.

Всем! Всем! Всем! – повторил он.

Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!.. Прием!..

Его испугало внезапное оживление в эфире.

Сквозь свирепый рев и треск атмосферных разрядов вдруг прорвалось сразу несколько радиостанций. Забивая друг друга, стремительно стрекоча, они будто специально явились помучить Вовку – он ничего не понял в их стремительном сорочьем стрекоте.

Точка точка точка тире тире…

Точка точка точка точка тире…

Точка точка точка точка точка…

Тире тире тире тире…

Цифры!

Ну да, он попал на кодированную передачу.

Но тут же запиликала, запищала самая обыкновенная морзянка.

Никого не боясь, морской транспорт «Прончищев» открытым текстом запрашивал у Диксона метеосводку. Диксон деловито отвечал: …единичный мелко битый лед в количестве двух баллов… тире точка тире…видимость восемь миль…точка тире… ветер зюйд-вест двадцать метров в секунду…

Всем! Всем! Всем! – уже более уверенно выстучал Вовка. – Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!..

Переключившись на прием, внимательно вслушался в далекий писк неизвестных станций, но никому, совсем никому не было дела до полярного острова, взывавшего о помощи.

Точка тире тире…

Точка точка точка…

Точка…

Тире тире…

Всем! Всем! Всем!

Вовку или не слышали или не понимали.

В сущности, это было все равно – не слышат его или не понимают.

Но все же Вовка предпочел бы первое.

Крайночной!.. Крайночной!.. – донесся вдруг птичий писк, замирающие цыплячьи звуки. – Я – REM-16!.. Я – REM-16!.. Прием!..

Он боялся ответить.

Он боялся переключить рацию.

Он боялся потерять волну, боялся нечаянно оборвать столь неожиданно возникшую ниточку, мгновенно связавшую его со всем остальным миром.

Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!..

Он заторопился.

REM-16!.. REM-16!..

Кто на ключе?… – немедленно откликнулся REM-16. – Кто на ключе?… Прием…

Лыков… – машинально отбил Вовка. – Краковский…

И вдруг с ужасом понял: он забыл фамилию радиста!

Имя хорошо запомнил – Римас. Вроде как древний Рим… Ну, что-то вроде… А вот фамилия улетучилась… «Река Миссисипи ежегодно выносит в море почти пятьсот миллионов тонн ила…» – это тоже помнил… Со школы еще… И помнил, что «…гуано образуется не там, где есть птичьи базары, а там, где не бывает дождей…» Но имя радиста…

«При чем тут Миссисипи? При чем тут гуано? – ужаснулся он. – Мне нужна фамилия радиста! Мне никто не поверит, если я не назову фамилию или назову ее неправильно. Лыков предупреждал… Правда, – спохватился Вовка, – зачем обязательно перечислять все фамилии?…».

Крайночной!.. Крайночной!.. – чуть слышно попискивала далекая морзянка. – Я – REM-16!.. Я – REM-16…! Прием!..

Я – Крайночной!.. На ключе Пушкарев… Прием…

Крайночной!.. Крайночной!.. Подтвердите имя!.. Прием!..

«Не надо мне было называть себя… – понял Вовка. – Теперь я совсем запутался… Теперь REM-16 мне не поверит… Никто мне больше не поверит… Я всех запутал этими фамилиями…».

И ответил.

REM-16!.. REM-16!.. Я – Крайночной…

На остров высажен фашистский десант… Нуждаемся в помощи…

«Опять я не то! – ужаснулся он. – REM-16 может подумать, что десантники высадились где-нибудь на юге острова, что они захватили весь остров, а я будто бы продолжаю сидеть на ключе…».

Но REM-16 оказался не придурком.

Крайночной!.. Крайночной!.. Откуда ведете передачу?…

Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!.. С резервной станции…

Я – REM-16!.. Я – REM-16!..

Просьба всем станциям освободить волну… Откликнуться Крайночному!..

Откуда ведете передачу, Крайночной?…

И Вовка опять ужаснулся: ему не верят.

Он слишком много наболтал чепухи. Он слишком неуверенно владел ключом. Он все делал зря, все делал напрасно. Даже Собачью тропу прошел зря. Зачем мучиться, если тебе все равно не верят?

Но отстучал совсем другое.

Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!.

Метеостанция захвачена фашистским десантом…

Просьба срочно уведомить Карский штаб… Как поняли меня?… Прием…

Я – REM-16!.. Я – REM-16!..

Откликнуться Крайночному!..

Крайночной, поняли вас… Сообщите состав зимовки…

Краковский… – отстучал Вовка. – Лыков…

И с восторгом вспомнил: – Елинскас!..

Кто на ключе?…

Пушкарев…

В списке зимовщиков Крайночного радист Пушкарев не числится…

REM-16!.. REM-16!.. – торопливо отстукивал Вовка, боясь ошибиться, боясь пропустить нужный знак. – Буксир «Мирный» подвергся нападению подводной лодки… Метеостанция захвачена фашистским десантом… Просим срочно уведомить Карский штаб…

Он переключился на прием, но REM-16 исчез.

Шипя, как сало на сковороде, прожигали эфир шаровые молнии.

Дребезжа сыпалось битое стекло, визжали, выли на разные голоса сумасшедшие, никогда не существовавшие на Земле звери, страшно ревело что-то доисторическое, тяжелое, лязгало, рушилось, грохотало и сотрясалось, наводило ужас, а сверху, с тента палатки, прогретой зажженным примусом, медленно, как отсчет метронома, шлепались мутные капли.

REM-16!.. REM-16!..

Но не было REM-16. Исчез.

«И черт с ним! – злобно сжал кулак Вовка. – Не поверил! Но кто-нибудь поверит! Время еще есть. Пусть немного, но есть. Лыков считал, что я доберусь до Угольного только к самому утру. А я пришел раньше…».

Всем! Всем! Всем!

Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!..

Точка тире тире…

Точка точка точка…

Точка…

Тире тире…

Шум в эфире то затихал, то сменялся неистовым кошачьим шипением.

Вдруг прорывался пронзительный свист, треск. Одновременно с моря налетал на палатку ветер, сотрясал тент, ронял на Вовку мутные капли. Кажется, зарево какое-то разгоралось со стороны моря. Брезент палатки как бы посветлел, будто его высветили снаружи мощными прожекторами. Злобно шипели, взрываясь, будто штырь раскаленный совали в воду, свирепые атмосферные разряды. И холодно, упруго дергался в пальцах ключ.

Всем! Всем! Всем!

Точка тире тире…

Точка точка точка…

Норвежская речь…

Торжественная похоронная музыка…

Все сокрушающие черные адские барабаны…

Но сквозь рев, сквозь свистопляску снова пробился слабенький писк.

Я – REM-16!.. Я – REM-16!..

Откликнуться Крайночному!..

Я – Крайночной!.. Я – Крайночной!..

Срочно нуждаемся в помощи!..

Метеостанция захвачена фашистским десантом…

Срочно уведомите Карский штаб… Как поняли?… Прием…

Я – REM-16! Я – REM-16!.. Вас поняли…

Немедленно отключайтесь… Вас могут запеленговать…

Неизвестный радист закончил совсем не по-уставному.

Удачи, братан!..

И отключился.

30.

«Кто он, этот REM-16? – ошалел от удачи Вовка. – Откуда он?… С Ямала?… С Белого?… С материка?…».

Да ладно. Главное, его услышали.

Главное, что каждый его неуверенный знак понят и принят этим замечательным REM-16, и теперь Вовке не надо больше ползти по снегу, карабкаться по Собачьей тропе, обливаться потом ужаса над ключом, не зная – поймут тебя, или ты ни до кого не достучишься?

Он отключил питание.

Медленно встал. Вылез из палатки.

Подмораживало. Молочно призрачно светилось над Двуглавым небо.

Но если даже это было зарево, то горела не метеостанция за хребтом. Не могли горящие домики дать столько свету! Если даже весь керосин выплеснуть на сухие бревенчатые стены, все равно зарево не поднимется так высоко, чтобы подчеркнуть чудовищную стену непонятного тумана, из которого все так же косо, поблескивая металлически, торчал край странный диска.

«Сполохи! – догадался Вовка, с ужасом озирая небо. – Северное сияние! Пазори дышат.».

В восторге он схватился за бронзовый канатик антенны и вскрикнул, отдергивая руку, так сильно ударила его стремительная голубая искра.

«Северное сияние… – Вовка облился запоздалым ледяным холодком. – Но ведь это магнитная буря… Как я мог связаться с этим REM-16?… И радист говорил, что уже две недели они ни с кем не могут связаться… Магнитная буря…».

Но ведь ответили!

Медленно смотав бронзовый канатик, Вовка забросил его в ящик с рацией.

«Теперь надо закопать рацию… Вдруг самолеты запоздают и подлодка подойдет к берегу…».

Взгляд задержался на сером джутовом мешке, валявшемся у входа. «Каша, наверное…» Очень хотелось есть, но он уложил рацию во вьючный ящик и натянул рукавицы.

– Белый!

«Чертов пес!».

Пятясь, вытащил ящик из палатки.

Мела поземка. Страшная стена белого тумана, как в немом кино, все так же чудовищно и непонятно возвышалась над островом. «Растут фиалки, ароматные цветы…» Свист не получался… Не видя собственных ног, Вовка по щиколотку брел в мутном светящемся ручье поземки… Не должно тебя это интересовать…Наверное, военная тайна, иначе Лыков сказал бы…

– Белый!

Он не думал, что пес ему поможет. Просто вдвоем было бы веселей.

Проваливаясь в сугробы, оглядываясь на чудовищно белую, как бы вскипающую стену с ужасным вмороженным в нее диском, Вовка доволок ящик до торчавших над снегом камней. Дальше начинались черные слоистые обрывы. Здесь в сухом порхлом снегу он и закопал ящик.

Глянул внимательно.

Угловатый выступ… Черные глыбы, свалившиеся сверху…

И взрыв!

31.

Бесшумный медленный взрыв.

Огненные волны одна за другой, пульсируя, понеслись к зениту.

Радужные бледные пятна, слегка размытые, как бы размазанные в пространстве, как гигантские бабочки, то отставали, то обгоняли огненную волну, а над Двуглавым и над кипящей стеной ужасного непонятного тумана, занимавшего теперь полгоризонта, бесшумно трепыхалось, как занавес, разворачивалось, сияя, гигантское призрачное полотнище.

Оно беспрерывно меняло оттенки.

Оно страстно подрагивало, будто раздуваемое сквозняком.

Оно неумолимо расширялось, захватывая все большие и большие участки неба.

«Я успел…» – радовался Вовка. «REM-16 меня услышал!» Ему даже показалось, что мощные пульсации призрачного цветного полотнища идут в каком-то определенном ритме. Этого не могло быть. Этого совершенно не могло быть. Но что-то там вспыхивало, таяло, вновь взрывалось, вновь фонтанами обрушивалось на белую, кипящую и все равно неподвижную стену, из которой торчал край чудовищного диска.

Точка тире тире…

Тире тире тире…

Точка тире тире…

Тире точка тире…

Точка тире…

Казалось, что кто-то из-за горизонта, с чудовищных, вдруг огнем раскрывающихся глубин пытается докричаться до него.

Вовка!..

– Кто ты? – закричал он, пугая Белого.

Тире тире…

Точка тире…

Ему не надо было продолжения.

– Мама! – закричал он, вскакивая и не отводя глаз от пылающего зеленоватого неба, от чудовищно белой, накаляющейся изнутри стены, в которой черным теперь оставался только край гигантского металлического диска, непонятно, как и на чем там держащегося…

Точка тире тире…

Тире тире тире…

Точка тире тире…

Небо искрило, как гигантский ключ.

Вовка не верил, но продолжал читать пылающую небесную морзянку.

И почему-то видел лежащего в полынье боцмана Хоботило с голым, будто отлакированным черепом вместо головы… И почему-то слышал высокий голос Леонтия Иваныча… Не должно тебя это интересовать…

Тире тире…

Точка

Тире точка точка…

Тире тире тире…

Точка точка…

Точка точка точка

Точка тире точка тире…

– Я не боюсь! – закричал он.

Небо играло тысячами огней…

Не бойся… Я здесь…

– Я не боюсь, – закричал он.

Стена чудовищного тумана оставалась все такой же кипящей, но неподвижной, но небо теперь пылало от горизонта до горизонта. Оно вздрагивало, оно вспыхивало на всем своем протяжении.

Тире тире…

Точка тире…

Тире тире…

Точка тире…

Вовка читал пылающее небо, как гигантскую книгу.

К ноге его прижался Белый. Шерсть на нем встала дыбом, он щерил желтые клыки. «Белый… Где наши мамки, Белый?…» А в небе, как в шляпе фокусника, зарождались новые чудеса.

Вдруг ниспадали откуда-то, медлительно и бесшумно разматываясь на лету, долгие зеленоватые ленты… Вставали из-за хребта яркие перекрещивающиеся лучи… Тревожно, как прожекторы, они сходились и расходились, выискивая только им известные цели… И все так же, как прежде, безостановочно клубилась стена таинственного тумана, отзываясь вспышками на каждую конвульсию неба, окружая гигантский металлический диск молочным сиянием…

И все выше и выше вставала над хребтом Двуглавым чудовищная зеленая корона.

Точно такую корону Вовка Пушкарев соорудил, собираясь на школьный бал-маскарад в самом конце декабря одна тысяча девятьсот сорокового года. Но Колька Милевский забраковал ее: «Царские штучки!» – «А что еще придумать?» – «Ну, буденовку.» – «Да в буденовках полкласса придет.» – «Ну и что? Зато в коллективе.» – «Я не хочу так.» – «Тогда возьми у отца китель… – Колька завистливо почмокал губами. – Китель белый, а на рукаве черный круг. И красная окантовка. А в центре – красные стрелы и якорь адмиралтейский.».

32.

Мама…

Полнеба уже пылало в ужасном эфирном сиянии.

Скрещиваясь, метались цветные лучи, ниспадали чудовищные, невесомые портьеры. Страшась (ведь мог не успеть до магнитной бури), и радуясь (успел, успел), Вовка, обняв Белого, не отрывал глаз от неба.

Точка тире тире…

Тире тире тире…

Точка тире тире…

Тире точка тире…

Точка тире…

– Я здесь… – повторил он вслух.

И заплакал, потому что понял, наконец, что «Мирный» не придет.

И с ужасным смертельным холодком под сердцем вдруг снова вспомнил сон, в котором дымок «Мирного» уже растаял на горизонте, а он все брел и брел по ледяной тропе, пересекающей хребет, засыпанный жестким светящимся снегом. А впереди все выше и выше вздымалась кипящая стена поразительно белого тумана, будто выложенного из гигроскопической ваты… И край чудовищного, вмерзшего в нее металлического диска…

Наверное, это военная тайна, подумал он. Лыков ведь сказал: не обращай внимания… Он сказал: увидишь, плюнь, даже не подходи близко… Не должно тебя это интересовать…

Но если так, думал Вовка, глотая слезы, если это, правда, военная тайна, как я мог увидеть такое во сне? Ведь никто ни словом не говорил о чем-то таком? И почему голый череп? Почему боцман Хоботило оказался в полынье, а головы у него, считай, не было? И почему с моей головой ничего такого ужасного не произошло?…

Он обнимал прижавшегося к нему Белого и расширенными зрачками всматривался в пылающее небо…

Тире тире…

Точка тире…

Тире тире…

Точка тире…

Он понимал, что обманывает себя.

Он понимал, что не может быть в небе его рыжей красивой мамы. Не может быть его рыжей мамы в пылающих полярных небесах. Но ловил каждую вспышку.

Тире тире…

Точка тире…

Тире тире…

Точка тире…

«Белый… Где наши мамы, Белый?…».

Пес глухо заворчал, но ничего не ответил.

А Вовка, читая призрачные вспышки, от которых накалялся, казалось, темный воздух, колеблющийся над льдами, вдруг отчетливо увидел все острова Северного Ледовитого океана.

Были там острова плоские, как блины.

Были песчаные, галечные, поросшие голубоватыми мхами.

Были просто ледяные шапки, с которых длинные языки уходили глубоко в зеленоватую толщу.

И был остров, на котором почему-то…

Нет… Он не хотел думать об этом… Он не знал, когда появятся самолеты, даже не знал – услышит ли он их? Но он знал – они прилетят!

Все еще всхлипывая, забрался в палатку.

Скоро засвистят над бухтой разрывные пули, знал он, и бросятся к берегу фашистские десантники. Кто-то, вызывая подлодку, бросит гранату в черную чернильную воду. Но это им не поможет. Подлодка, разламываясь на куски, пустит масляный пузырь, и уйдет, наконец, в темную пучину этот многоликий мангольд-франзе-шаар-ланге, чей невнятный, колеблющийся, как водоросли, образ долго еще будет мучить Вовку в его тяжелых повторяющихся полярных снах.

Эр ист…

Он погладил Белого.

Он устал. Он не хотел больше ничего видеть.

Не выглядывая из палатки, он почувствовал, что пошел снег.

Снежинки были юркие и проворные. Они сразу укрыли хребет и стену тумана.

Некоторое время сквозь плывущую завесу еще пробивался зеленоватый отсвет, но и он таял, растворялся. Природа засыпала, утомленная событиями бесконечного дня.

Девочка не бере — Девочка на бе-ре? Девочка на берегу Собирает раковины. Беленькие, сере — Беленькие, се-ре? Беленькие, серенькие, Пестрые, караковые… Железные очки… Рыжая мама… Она, их пронзая, Она, их пронза-я? Она их пронизывает Ниточкой оранжевою, И сидит у мая — И сидит у мая-я? И сидит у маяка, Никого не спрашивая…

P.S.

«…в августе 1944 года сотрудник метеостанции острова Крайночной Е. Краковский ушел на охоту на южный берег острова. В назначенное время он не вернулся. Труп нашли только через две недели. Непонятным образом с головы Краковского были сняты вся кожа и все ткани, а череп полностью освобожден от мозга. Плоть в местах соединения шеи с черепом была обработаны неизвестным веществом, плотным, как лак, и отдающим запахом хлора.

Других повреждений не было обнаружено.

В это же время начальник зимовки И.С. Лыков сообщил в Особый отдел Главного Управления Гоавсевморпути о том, что на южной оконечности острова Крайночной возникла и стоит высокая стена странного неподвижного тумана, а из этой клубящейся стены выдается край огромного металлического диска не менее трехсот метров в диаметре. Висит ли диск сам по себе в воздухе или поставлен на какие-то специальные подпорки, установить не удалось, так как приблизится к стене тумана никому из зимовщиков не удалось. Люди и собаки вблизи туманной стены испытывали чрезвычайно острое, совершенно непреодолимое чувство страха, не позволяющее сделать последний шаг.

В середине августа радиосвязь со станцией Крайночного была прервана.

Учитывая тот факт, что зимовщики были переутомлены (они находились на острове третий сезон – по собственному желанию) было решено послать им замену. На буксире «Мирный» на остров Крайночной была отправлена сменная группа, в которую вошли метеоролог К.И. Пушкарева и сотрудник наркомата внутренних дел майор Л.И. Бугаев, который вполне мог заменить радиста. Помочь им на острове должен был И.С. Лыков, согласившийся остаться еще на одну зимовку. К сожалению, буксир «Мирный» был потоплен фашистской подводной лодкой. Уцелел только подросток В. Пушкарев (сын К.И. Пушкаревой), по просьбе матери направляющийся в порт Игарка. Взрывом торпеды подростка выбросило на ледяной припай. Туда же выбросило труп погибшего боцмана. Голова боцмана при осмотре оказалась обработанной столь же странно, как до того голова Краковского. Это подтвердили В. Пушкарев и И.С. Лыков, захоронившие боцмана во льдах. Станция Крайночного тем временем была захвачена фашистскими десантниками, но В. Пушкареву удалось бежать на южную сторону острова, где он воспользовался резервной рацией и передал сообщение о фашистском десанте в Карский штаб. Специально обращаю внимание на тот факт, что в тот день (как и две недели до того) наблюдалась сильнейшая магнитная буря. Радиосвязь во всем секторе была прервана, практически все станции не работали. Однако В. Пушкареву каким-то образом удалось связаться со станцией REM-16, которая и передала его сообщение в Карский штаб.

Как позже выяснилось, станции REM-16 не существует.

Аресты, произведенные среди любителей-коротковолновиков, картину тоже не прояснили. Только один (слесарь из Певека) признался, что сознательно утаил от регистрации свою самодельную коротковолновую рацию, потому что уже два года работал на германскую разведку. Еще один (доктор физико-математических наук К. Лагеррер) предположил, что события на острове Крайночном тесно увязаны с действиями неизвестных нам пришельцев из Космоса. Странная стена тумана и металлический диск, торчащий из него, по словам Лагеррера, всего лишь космическая погодная станция, работающая на неизвестные нам центры внеземной жизни. Утверждение не бесспорное, тем более, что автор не смог доказать свою правоту и скончался от сердечного приступа во время очередного допроса.

Что касается В. Пушкарева, то снятый с острова ледовой разведкой, он уже на пути к материку почувствовал себя плохо. Тошнота и ноющая боль в голове преследовали его несколько месяцев. Кожа на руках и ногах, и везде, где во время перехода по Собачьей тропе он касался светящегося снега, покрылась волдырями, похожими на ожоговые, а на голове появились узелковые опухоли, зудящие и источающие влагу. Вызванный на допрос, ничего нового к уже известным фактам Пушкарев не добавил, исключая указаний на то, что некоторое время после его передачи северное сияние якобы пульсировало в некоем необычном ритме, складывающимися в знаки морзянки. Нечто подобное наблюдали сотрудники метеостанции с острова Белый. Им тоже удалось отчетливо прочесть слова «Вовка» и «Усни». Но других подтверждений указанному факту нет.

На южном берегу острова Крайночной в данный момент не наблюдается никаких туманов, никаких дисков.

В. Пушкарев, к сожалению, не был привлечен к повторному допросу.

Призванный весной 1945 года в действующую армию (видимо, прибавил возраст), он погиб в местечке Шонберг под Берлином. Солдаты, нашедшие тело, утверждают, что голова рядового В. Пушкарева представляла собой просто череп. Будто бы кожа, а также все ткани и жировые прослойки были сняты, а мозг отсутствовал. Ткани шеи, вероятно, были обработаны тем же веществом, запах которого был замечен при осмотре трупов сотрудника метеостанции и боцмана с буксира «Мирный». Массовые аресты среди зимовщиков и солдат указанной части ничего нового не дали.

В настоящий момент метеоролог И. Лыков и радист Р. Елинскас освобождены, с них взята подписка о неразглашении.

Все новые материалы по мере поступления будут направляться в комиссариат.

Майор – (подпись неразборчива).

23 июля 1946 года.»