Вино Асканты.

…Мой путь пролегал вне их мира; если мое существование было рекой, то по крайней мере один очень крупный рукав ее протекал за пределами их мира. Франц Кафка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСАДНИК В ЧУЖИХ ПРОСТРАНСТВАХ.

1.

Перед поворотом тропа еще больше сужалась, двум всадникам здесь было не разминуться. С одной стороны ее теснила бугристая каменная стена, заслонившая солнце, с другой подступал крутой склон холма, до самой вершины поросший колючим кустарником. Черные ветви с длинными шипами растопырились вдоль тропы, угрожая поранить коня и всадника. Пробираться здесь можно было только прижимаясь к стене, покрытой лиловыми разводами мха, и отводя мечом шипастые ветви. Грон двигался вперед, обдирая плечом жестко шуршащий мох, подобрав полы плаща, и уже почти миновал поворот, но вдруг натянул поводья. Рыжий конь послушно замер, потом мягко опустил копыто, и Грон, вложив меч в ножны, нагнулся и снял с клейкого шипа обрывок коричневой ткани. Разгладил на ладони, сбросил в блеклую дорожную пыль со следами копыт.

– Вперед, Тинтан!

Его предположение подтвердилось. Теперь он знал, кто именно, опередив его, проехал по этой тропе. Десятка озерных метателей. Десять коней, десять копий, десять топоров и не меньше полусотни кинжалов. А возможно, даже и не десятка, а десятка с пятеркой. Пятерка – ядро, неуклонно стремящееся к цели, десятка – живая стена вокруг ядра: овальные щиты, копья наизготовку – трое впереди, трое сзади, и по двое справа и слева. Так принято у них, проклятых озерных метателей. И, выходит, неспроста кружили они в окрестностях Искалора, подчеркнуто безразличные ко всему, с белыми лентами мира через плечо, не ради очередных переговоров явились из Долины Темных Озер, не пение утренних дев привело их под башни в канун самых теплых ночей. Озерные метатели. Они опередили его.

Один против десяти – не очень хорошее соотношение. А тем более – против пятнадцати. Нужно догнать метателей, окончательно выяснить силы противника и продумать дальнейшие действия.

Грон медленно продвигался по тропе под неутомимым солнцем, которое уже начало плавное незаметное скольжение вниз, к основанию изумрудно-прозрачного жаркого неба. Троп, наконец, расширилась, превратилась в дорогу. Остались за спиной серые скалы и черный холм, и впереди, за обширной низиной, покрытой тихо шуршащей под ветром высокой травой, показался лес. На самом дне низины дорогу пересекал неширокий ручей с темной водой. Влажная полоса песка у ручья была изрыта конскими копытами. Крупные черные птицы, почти касаясь крыльями травы, метались зигзагами, то и дело с визгом проносясь перед конем. Тинтан встречал их недовольным фырканьем, косился на невозмутимого Грона.

У ручья Грон остановился, спрыгнул на песок. Огляделся, коротко приказал: «Наблюдай, Тинтан», – и начал раздеваться. Развязал узел на груди, снял голубой плащ, перебросил его через седло. Расстегнул широкий кожаный пояс с тремя кинжалами, уложил поверх плаща. Освободился от пропотевшей сорочки, достал свежую из расшитой разноцветным бисером большой дорожной сумки, притороченной к седлу. Стянул невысокие сапоги со шнуровкой. Подумал немного, и снял с головы голубую повязку, перехватывавшую его длинные темные волосы. Похлопал себя ладонью по груди и, обнаженный, склонился над ручьем, ощущая кожей размеренный невидимый бег теплого ветра, пропитанного запахом незнакомых цветов. Поглядел на свое отражение – возник в воде широкоплечий, высокий и крепкий боец с узким, чуть вытянутым бородатым лицом, – зачерпнул ладонями прохладную воду, смыл с лица дорожную пыль. Зашел в ручей и с наслаждением начал плескаться, распугав черных птиц, с криками умчавшихся за косогор. Завел в воду Тинтана и долго обливал его рыжие бока.

Потом, уже доехав до леса, Грон вытер мокрые волосы, вновь обхватил их лентой и подтянул повыше ножны с мечом.

– А теперь, Тинтан, слушай меня, – строго сказал он. – Сейчас мы с тобой пустимся в погоню вот по этим следам. Так что вперед, но не зевай, и я тоже постараюсь не зевать. Здесь могут быть любые неожиданности. Ты понял меня, Тинтан?

Конь коротко фыркнул, переступил с ноги на ногу, показывая, вероятно, что вполне согласен со всем, сказанным Гроном.

– А если понял – поехали!

Грон хлопнул ладонью по шее коня, и Тинтан, словно только и ждал этого сигнала, сорвался с места и полетел по лесной дороге, отбрасывая копытами песок, сухие серые листья и потрескавшиеся сморщенные шарики лиловых грибов.

Полоса неба над дорогой уже налилась сгустившейся зеленью, и втянули мохнатые пестрые головки в свои зеленые домики придорожные цветы, и шестикрылые огненно-яркие большие бабочки попрятались под кору искривленных истуканов-деревьев, а Грон все мчался сквозь лес, надеясь до темноты догнать озерных метателей. Проносились мимо неохватные стволы и раскидистые кустарники, усыпанные неведомыми ягодами, проплывали по сторонам тихие зеленые поляны, и то и дело колыхалась трава на полянах, и прорывалось сквозь конский топот громкое бульканье – наверное, это не поляны были, а бездонные болота, притаившиеся под видом полян. Дорога разматывалась бесконечным клубком, шарахалась из поворота в поворот, огибая завалы, овраги и болота, содрогалась от ударов мощных конских ног, подставляла песчаную спину коню и всаднике с развевающимися темными волосами, и Грон летел вперед, щурясь от потока теплого воздуха, бьющего в лицо, но замечая все вокруг, готовый отразить любой выпад дикого чужого леса.

И когда безмятежное небо только начало приоткрывать первые звездные глаза, Грон настиг тех, кто опередил его в броске в эти известные лишь молве края. Тинтан внезапно умерил прыть, словно устал от долгой скачки, перешел на шаг, а потом остановился и дважды тихо стукнул копытом. Грон замер, вглядываясь в подкравшийся полумрак, прислушиваясь, – вокруг было тихо, только вдали, в сумрачных дебрях, монотонно стонал кто-то: то ли птица, то ли зверь.

– Ты их почуял, Тинтан? – тихо спросил он, наклонившись к шее коня.

Тинтан еще раз поднял и опустил копыто, и Грон благодарно погладил его по рыжей гриве.

– Да хранят тебя духи рассвета! А теперь потихоньку вперед, дружище, мне надо их увидеть.

Он слегка встряхнул поводьями и конь медленно тронулся с места, неслышно, словно крадучись, переставляя копыта. Грон, приподнявшись на стременах, напряженно смотрел вперед. Почувствовав запах дыма и услышав голоса, он мягко спрыгнул на землю и легким толчком кулака направил коня к кустам. А сам осторожно двинулся на звук голосов, держась поближе к краю дороги и почти слившись плащом с темными стволами.

Да, это были озерные метатели, похоже, те самые, что совсем недавно полусонными группками разъезжали неподалеку от стен Искалора, изображая полнейшее равнодушие ко всему на свете. Они устроились на придорожной поляне, разожгли костры, варили в широкобоких котелках свою обычную горькую похлебку и, судя по всему, собирались здесь заночевать, потому что их длинные плащи были расстелены на траве у ног стоящих кольцом коней, и кто-то уже лежал там, утомленный долгим переходом, а на дороге, опираясь на копья, застыли часовые.

Грон, протирая глаза, заслезившиеся от едкого дыма, попытался сосчитать озерных метателей. Потом прислонился к шершавому стволу и задумался.

Духи черных равнин послали ему не десятку, и даже не десятку с пятеркой озерных метателей. По меньшей мере двадцать видавших виды воинов расположились на лесной поляне под проснувшимися звездами, двадцать безжалостных грозных рубак, способных на все – навсегда впечаталась в память Грона выжженная Энесса, и чернее Черной Беды была расчетливая и жуткая резня в Илле после пророчества Варугда Исступленного… Кто же отправил их в путь, чья воля вывела из Долины Темных Озер, с кем встречались они у стен Искалора и как узнали дорогу в эти чужие пространства?

Грон посмотрел на черное небо со слабыми звездами. Ночная Сестра еще не взошла и можно будет, обогнув лесом пост метателей, ускользнуть от них в темноте и скакать всю ночь до рассвета. Пусть попробуют его догнать!

Тинтан терпеливо ждал у кустов. Взяв коня под уздцы, Грон углубился в чащу, по широкой дуге обходя лагерь озерных метателей. Он пробирался вперед медленно и осторожно, разводя мечом шуршащие ветви, перед каждым шагом ощупывая носком сапога почву перед собой. Чем сильнее наваливалась на лес ночь, темнотой проливаясь с неба, тем больше шорохов, скрипов, стуков и чьих-то тяжелых вздохов доносилось со всех сторон. Ночной шум леса скрадывал звуки шагов Грона и Тинтана, но мог таить и угрозу. Кто знает, какая свирепая тварь вздыхает там, в черной глубине?

Зашуршало сбоку, послышалось чье-то прерывистое дыхание – Тинтан остановился, и Грон наугад выбросил перед собой руку с мечом, резкими взмахами крестообразно прочертив темноту. Кто-то невидимый коротко рыкнул, захлопали тяжелые крылья, покатился прочь тревожный шелест – и все вокруг стихло на мгновение, а потом вновь зазвучали шорохи, скрипы и стуки. Грон постоял, сжимая меч, пробормотал: «Нет, так не годится!» – и, нашарив ближайший узловатый ствол, полез вверх, нащупывая ветки потолще. И увидел, наконец, отблески костров. Трепещущий свет наскакивал на темноту далеко позади, и можно было выбираться на дорогу – пусть часовые озерных метателей напрасно караулят хоть до следующего полудня!

Ночная Сестра бледным подобием солнца давно уже печалилась в небе, когда Грон выехал из леса. Дорога уходила вниз, к необъятным холмистым пространствам, застывшим под неярким светом, льющимся с высоты. Пространства казались спокойными и пустынными – и Грон облегченно вздохнул и расправил плечи, предвкушая отдых на рассвете. Вот только сделать еще один бросок. Сейчас он пришпорит Тинтана, умчится в глубь этих тихих пространств, подальше от леса, от озерных метателей – и тоже устроит привал. Хоть короткий, но все-таки привал.

Он рванулся вперед – и вновь задрожала земля под ногами коня, и многократное эхо застучало, заметалось между холмами, уносясь к звездам, и устремился в лицо душистый поток ночного воздуха, настоянного на нетронутых травах. И вдруг прокатился над холмами свирепый рев, словно разом проснулись семьсот семьдесят семь духов черных равнин, словно исторгли злобный вопль вырвавшиеся из пучины пожиратели звезд, когда-то низвергнутые с небес в древней битве с духами рассвета. Рев раздирал ночную тишину, и, казалось, звезды содрогнулись в небе – и Тинтан тревожно заржал, продолжая мчаться сквозь ночь.

Это ревел дракон на холме. Грон видел в свете Ночной Сестры его горбатый громоздкий силуэт с багровыми сверкающими глазами и, выхватив меч, направил Тинтана вверх по склону, потому что дракон, вытянув когтистые лапы перед собой и продолжая реветь, теснил светловолосого всадника на белом коне, отчаянно размахивавшего обломком копья. Белый конь оступился, всадник едва удержался в седле и огромная лапа чудовища накрыла его. Грон подлетел сбоку, с размаху рубанул мечом раз, другой, третий… Дракон вздрогнул, захрапел, повернул остроухую уродливую голову к новому противнику, разинул зубастую пасть – и Грон, вздыбив коня, изо всех сил ткнул мечом прямо в выпуклый багровый глаз. И оглох от дикого вопля, сотрясшего небо, и унесся вместе с Тинтаном к груде камней на склоне, возле которой пытался встать на ноги белый скакун и неподвижно лежал ночной незнакомец.

Дракон выл и хрипел, содрогаясь огромным чешуйчатым телом, бил хвостом, поднимая пыль, и медленно заваливался на спину. Грон, крепко сжимая ногами бока коня, кружил рядом, держа меч наизготовку, внимательно следя за каждым движением издыхающего порождения мрака. Дернулась – и опустилась трехглазая голова, и иссяк фонтан, бивший из раны.

И на холмы вернулась тишина, осела пыль, и Ночная Сестра в вышине вновь смотрела на нижний мир отстраненно и печально. Грон быстро спешился, подбежал к незнакомцу, осторожно перевернул на спину. Незнакомец застонал, не открывая глаз. Кожа на его щеке была содрана, лицо и спутанные волосы потемнели от крови, так же как и разодранный лапой дракона плащ. Он был совсем молод, хотя и не уступал Грону ростом и широкими плечами. На его груди висел на тонкой цепочке изогнутый нож с белой костяной рукоятью.

Грон прислушался к прерывистому дыханию незнакомца и оглянулся. Туша дракона громоздилась на склоне шагах в тридцати от камней, все еще придавливая холм своей тяжестью, но уже медленно опадая, словно проваливаясь внутрь себя, меняя очертания. Скоро сквозь нее будут видны звезды, и дракон растворится, уйдет в тусклый неведомый мир, населенный только тенями, только отражениями, только воспоминаниями обо всех, когда-то существовавших под солнцем.

– Ко… готь… – едва разжимая губы, с трудом выдохнул незнакомец. – Нужно отре… зать кусок… когтя…

Грон распрямился. Положение не такое плохое, если юноша уже пришел в себя. Тогда все поправимо.

Он направился вверх по склону, нашаривая кинжал под плащом, – нужно было спешить, иначе коготь исчезнет вместе с драконом, – а когда вернулся, незнакомец уже полусидел, привалившись спиной к камню, и постанывая от боли.

– Вот, – коротко сказал Грон и положил перед юношей обрубок черного драконьего когтя.

– Благодарю, – тихо отозвался юноша. – Прости, мне трудно говорить…

– Ты потерял много крови. Еще немного потерпи, сейчас дела пойдут лучше. У меня есть ориосская мазь, ее нужно только немного разогреть. Тинтан, иди ко мне!

Тинтан, стоявший неподалеку вместе с белым конем, повернул голову к хозяину, подошел, поводя глазом в сторону тающего тела дракона. Грон порылся в сумке, извлек два туго перетянутых веревками мешочка – темный и светлый, небольшую медную чашу с вычурными ручками в виде диковинных рыб и узкий сосуд с остроконечной крышкой, блеснувшей в свете Ночной Сестры. Присел, развязал веревки, высыпал на землю немного белого порошка из одного мешочка, добавил черного, похожего на толченый уголь, из другого, перемешал лезвием кинжала. Раздалось тихое шипение, что-то затрещало – и высыпанное из мешочков содержимое вдруг стало багровым, словно драконий глаз, и Грон прикрыл рукой лицо, заслоняясь от жара. Откупорил сосуд, наклонил над чашей – потянулась из горлышка густая прозрачная масса; поставил чашу на багровое горячее пятно. Незнакомец настороженно следил за действиями Грона.

– За… чем?..

Грон поднялся, подошел к нему.

– Это ориосская мазь. Разве ты никогда о ней не слыхал?

– Нет.

– Лучшее средство от ран. Сейчас ты сам почувствуешь. Я смажу твои раны и тебя сразу потянет в сон. Ты уснешь, а утром будешь таким же, как до столкновения с этим чудовищем. Наберись терпения, скоро боль пройдет.

Когда незнакомец уснул после врачевания, Грон расседлал обоих коней, залил водой из фляги горячее пятно из смеси чудесных порошков и немного постоял, задумчиво глядя на звезды. Он ни на мгновение не забывал о ночующих в лесу озерных метателях. Двинувшись дальше в путь, они, конечно, заметят следы копыт на дороге и, безусловно, постараются узнать, кто и с какой целью из обогнал. И куда спешит. Но бросить чуть не ставшего жертвой дракона неосторожного юношу было просто невозможно. Что ж, надо подождать до утра. «Утро мудрее, чем вечер», – подумал Грон и усмехнулся: кажется, он придумал неплохое высказывание, достойное семи мудрецов Искалора!

Теперь, когда жизнь юноши была уже вне опасности, Грон решил подняться на холм; туша дракона бесследно растаяла, чудовище погрузилось в мир теней. Когда он отрезал кинжалом коготь для незнакомца, то заметил, что из земли возле раздвоенного конца длинного драконьего хвоста словно бы истекает слабый дрожащий свет. Тогда не было времени полюбопытствовать, что же это за странный свет – нужно было спешить к израненному юноше. Так почему не сделать это теперь?

На вершине холма было тихо и пусто, словно никогда не водились там драконы, не ревели, сотрясая небеса, не бросались на одиноких неопытных всадников. Хотя кто на кого напал, было пока неясно. Почему всадник свернул с дороги и оказался на холме? И зачем ему драконий коготь? Может быть, именно из-за этого когтя юноша так опрометчиво и напал на дракона?

Пусто было на вершине холма, но Грон прошел дальше, туда, где еще недавно метался по земле хвост чудовища. И увидел круглое углубление в половину человеческого роста. Странно гладкие, словно зеркальные, склоны все еще слабо светились, но тускнели все больше и больше. На вогнутом дне, рядом с какими-то палками, похожими на обломки копий, и набитыми чем-то мешками, лежали, раскинув руки, два обезглавленных тела. Грон невольно стиснул кинжал и сдавленно выругался, помянув пожирателей звезд. Жертвы дракона? Он вгляделся получше и изумленно поднял брови. В яме лежали не трупы, а диковинная черная одежда с узкими длинными рукавами и штанинами. Словно стянули кожу с человека и бросили в яму.

Он лег на землю у края ямы и поочередно вытащил палки, мешки и одежду. Склоны потухли, словно кто-то задул спрятанную внутри, с обратной их стороны, слабые свечи. Сидя на корточках, Грон перебирал и разглядывал то, что, вероятно, охранял дракон, и быстро все сообразил. Черная одежда – не простая одежда. Удивительно легкая, скользкая на ощупь, беспрепятственно растягивающаяся, но тут же принимающая прежнюю форму, стоит только разжать пальцы. Странная гладкая ткань, словно бы изготовленная не на ткацком станке, а целиком отлитая из какого-то неизвестного материала. Грон пытался порвать ее, разрезать кинжалом, проткнуть насквозь, однако она не поддавалась. Почти невесомая, но удивительно прочная защитная одежда, творение неведомых мастеров. Нет, не зря ее охранял дракон! Уж не небесные ли искусники, живущие на Ночной Сестре, изготовили ее и укрыли от чужих глаз в этих таинственных краях?

В обоих мешках оказались стрелы. Мешки тоже были непростые, не походили на изделия ремесленников Искалора. Тонкие, полупрозрачные, с широкой шероховатой лямкой, чтобы надежно держаться на плече. Стрелы были гибкими, с легким жестким оперением, их острые наконечники, без сомнения, вполне могли насквозь проткнуть не только человека, но и коня. И стало ясно назначение двух гладких трубок с поперечной дугой и продольными прорезями. Трубки были арбалетами необычной формы, их дуги удобно упирались в плечо.

Разобравшись в механизме арбалета, Грон выпустил стрелу в направлении Ночной Сестры – стрела со свистом унеслась в неподвижный воздух – и, собрав боевое снаряжение, отправился обратно.

Спали Тинтан и белый конь, спал незнакомый юноша, закутавшись в разорванный плащ. Теперь, пока действует ориосская мазь, ничто не сможет разбудить его, даже рев сотни драконов.

Грон сел на камень напротив юноши, разложил на дорожной скатерти копченое мясо, хлеб, остро пахнущий сыр. Накалывая куски на острие кинжала, медленно ел, запивая душистым цветочным вином. Вот теперь, наконец, можно было немного поспать, а потом следить – не появятся ли внезапно озерные метатели? Ориосская мазь залечит раны юноши не раньше, чем встанет солнце, и лишь тогда можно будет двигаться дальше. Оставалось рассчитывать на то, что метатели тоже тронутся в путь только утром, после долгого плотного завтрака. И он все-таки намного оторвался от них. А поговорить с незнакомцем придется только в дороге, если, конечно, юноша не последует дальше своим путем.

– Тинтан, прислушивайся одним ухом, – сказал Грон, заталкивая скатерть в сумку. – Спускайся вниз, там сочная трава, а я чуть-чуть вздремну.

Он проводил взглядом послушно направившегося в долину коня, вытянулся на земле возле боевого снаряжения, добытого в драконьей яме, и закрыл глаза. Тихо и спокойно было на бескрайних холмистых пространствах, но Ночная Сестра, застывшая в звездном небе, казалась щитом озерного метателя.

2.

Что-то прохладное и мокрое коснулось лба, потекло по лицу. Грон мгновенно проснулся, заслонился ладонью, досадуя на утренний дождь – размоет дорогу и замедлит продвижение к цели, – но это был не дождь. Над ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял Тинтан; с мокрой рыжей гривы часто-часто скользили вниз прозрачные крупные капли. Грон пружинисто поднялся, распахнул плащ, вдохнул утренний воздух. Легкие волны незнакомого душистого запаха набегали от зарослей зеленых растений с длинными гладкими стеблями, увенчанными золотистыми пушистыми шарами. Золотистая линия огибала небольшое озеро с неподвижной голубоватой водой. Почти непрерывно то тут, то там сразу по два-три шара отрывались от стеблей, взмывали в воздух, парили над озером и неслышно погружались в воду, словно падал с безоблачного неба золотой дождь. С трех сторон озеро подковой обступал редкий лесок, нежаркое еще утреннее солнце просвечивало его насквозь, а вдоль просторной поляны, посреди которой стоял, осматриваясь, Грон, струилась дорога, втекая под тонкие деревья с желтой листвой. Путь, проложенный Тинтаном к водопою, указывали смятые у берега златоглавые растения. Белый конь незнакомца пасся на поляне в двух десятках шагов от Грона, его длинная грива тоже была мокрой. Юноша спокойно спал в высокой траве, подложив ладони под щеку, раны на лице исчезли бесследно и только на спутанных светлых волосах засохла вчерашняя кровь.

Грон одобрительно хмыкнул – что за чудо эта ориосская мазь! – подошел к нему и, наклонившись, дотронулся до плеча. Надо было спешить, потому что озерные метатели уже, возможно, пустились в погоню. Юноша открыл глаза, зеленые, как трава, сел, тряхнул головой, прогоняя сон.

– Приветствую тебя, истребитель драконов, – улыбаясь, сказал Грон. – Ну как, подействовала ориосская мазь?

Юноша повел плечами, встал, недоверчиво и осторожно ощупал тело, провел ладонью по лицу и с восхищением посмотрел на довольного Грона.

– Я твой должник. Если только будет такая возможность…

Грон прервал его взмахом руки.

– Надо спешить. Нас могут догнать озерные метатели. Я Гронгард, сын Гронгарда Странника, вольный боец Искалора. Сейчас мы освежимся, – Грон кивком указал на спокойное озерцо, – подкрепимся – и в путь. Если нам по пути. Вещи, ради которых ты напал на дракона, лежат возле моего коня. Не будем задерживаться.

С каждым произнесенным Гроном словом лицо юноши выражало все большее изумление.

– Послушай, Гронгард, сын Гронгарда Странника…

– Грон. Просто Грон.

– Послушай, Грон, я напал на дракона только ради вот этого. – Юноша вытащил из-под плаща обрезок черного драконьего когтя. – Ты помог мне сдержать клятву. Я не знаю, что за вещи лежат рядом с твоим конем. Я никогда не слышал об Искалоре. Что такое Искалор? И кто такие озерные метатели, почему от них нужно убегать? Можешь рассчитывать на меня, мой Топотун оступается не в каждом бою. А я не оступаюсь никогда!

Юноша раздвинул сапогом траву, поднял свое сломанное копье, покачал головой и отбросил его. Но тут же махнул рукой в сторону прозрачного леска и воскликнул:

– Вальнур Рай готов сражаться и простой дубиной!

Грон озадаченно потер лоб. Из каких же краев занесло сюда незнакомца, если он ничего не слышал о многолюдном Искалоре – пересечении всех торговых путей, если никогда не встречался с озерными метателями, которых знают от Сонного моря до Ущелья пожирателей звезд? Но раздумывать было некогда.

– Хорошо, Вальнур Рай. Пойдем освежимся, потом я покажу тебе то, что охранял дракон, а побеседуем мы в пути.

– Согласен. Можешь рассчитывать на меня. Отныне твой путь – это и мой путь.

– Не спеши так говорить, не зная моего пути. Пока скажи только одно: известно ли тебе о напитке, который называют вином Асканты?

– Вином Асканты?

– Да. Ас-кан-ты.

Юноша смущенно пожал плечами.

– По-моему, я знаю слишком мало… Хотя всегда думал как раз противоположное.

– Хорошо. – Грон, расстегивая пояс, решительно двинулся к воде. – Я постараюсь умножить твои знания.

Они разделись и вошли в озеро по дорожке, проложенной Тинтаном. Юноша оттирал с боков запекшуюся кровавую корку, Грон, поеживаясь, лил на плечи холодную воду, оценивающе посматривая на крепкую спину и мускулистые руки Вальнура. Такой попутчик был очень кстати.

Грон вышел из воды первым, сделал несколько боевых выпадов, чтобы согреться. Он чувствовал себя свежим и отдохнувшим, и был готов продолжать путь.

– Подожди, не одевайся, – остановил он Вальнура, который направлялся к своей одежде, разглаживая ладонями мокрые волосы. – Взгляни на дары дракона.

Грон поднял с земли черную защитную одежду и, растянув ворот, облачился в нее. Диковинная ткань, не сдавливая, плотно облегла тело, и совершенно не мешала движениям. Через несколько мгновений Грон ощущал ее уже не более, чем собственную кожу. Юноша с любопытством наблюдал за преображением Грона – одежда оставляла открытыми только ступни, ладони и голову – и невольно вскрикнул, когда тот, схватив кинжал, резко ударил себя в живот. Кинжал наткнулся на преграду и скользнул в сторону, не оставив на ткани никакого следа.

– О, ясноглазая Оль! – оторопело пробормотал Вальнур, внимательно рассматривая место удара в поисках хоть малейшей царапины. – Какое-то колдовство?

Грон пожал плечами.

– Колдовство или нет, не знаю, но нам такие доспехи, думаю, не помешают. А теперь оцени арбалеты.

Они сделали несколько пробных выстрелов по отдаленному леску – их стрелы дружно впивались в деревья одна рядом с другой, расщепляя тонкие стволы, – оделись и подкрепились припасами из дорожной сумы Грона. Выяснилось, что от мешка с провизией, привязанного к седлу Топотуна, остались только обрывки веревок; вероятно, мешок угодил в пасть дракона.

Солнце уже начало свое медленно восхождение над деревьями, когда они, облаченные в непробиваемые доспехи и вооруженные невиданными арбалетами, направили коней к прозрачному лесу.

– Разомнем коней, – предложил Грон. – Скачем наперегонки всю вторую четверть утра, а потом поговорим. Посмотрим, на что способен твой Топотун.

– Посмотрим! – азартно отозвался Вальнур, закидывая на плечо полу истерзанного драконом зеленого плаща. – Больше он не оступится, клянусь ясноглазой Оль!

Кони бодро пролетели сквозь лесок и вырвались на поросшую пестрыми цветами равнину, полого поднимающуюся к краю бледно-розового неба. На горизонте темнело что-то зыбкое, бесформенное, то ли еще один лес, то ли холмы. Грон мчался, пригибаясь к шее коня, плащ развевался за его спиной, готовый сорваться с плеч наездника и улететь на просторы солнечной равнины. Оборачиваясь, он видел, что Вальнур несется следом в облаке пыли, летящей из-под копыт разогнавшегося Тинтана. Топотун держался молодцом, изо всех сил стараясь не отстать, но все-таки отстал, несмотря на отчаянные понукания Вальнура, и Грону пришлось поджидать зеленоглазого юношу, остановившись посреди равнины, где дорога вдруг меняла облик, превращаясь в аккуратно подогнанные одна к другой мраморные белые плиты. Осмотревшись, Грон обнаружил, что по обе стороны от самой ближней плиты убегает вдаль, сквозь равнину, неглубокий ров, поросший травой и цветами.

Пропыленный Вальнур, подскакав, с уважением похлопал Тинтана по горячему боку.

– Где ты взял такого коня? Мой Топотун трижды был лучшим на играх в Лидане, да и я не самый плохой наездник Зеленого побережья, но мне не угнаться за тобой.

– Да, Тинтан неплох, – с гордостью согласился Грон, потрепав коня за ухо. – Мы с ним неразлучны с давних пор, и только я знаю, на что он способен. Но и твой Топотун не подвел. Теперь можно сделать передышку.

– Начинаются чьи-то владения? – спросил Вальнур, когда они бок о бок въехали на мраморные плиты. – Похоже, здесь проходит какая-то граница.

– Может быть, – отозвался Грон. – Но дорога здесь одна и двигаться нужно только вперед. Сзади озерные метатели.

– Я с тобой, Гронгард, сын Гронгарда Странника! Если хочешь, я расскажу о себе, а потом готов выслушать тебя.

– Говори, Вальнур Рай.

– Я сын судовладельца из порта Тезаро на Зеленом побережье. Наверное, никогда не попал бы сюда, если бы не ясноглазая Оль, дочь второго советника округа Альганы. – Юноша вздохнул и Грон понимающе кивнул. – Она доводит меня до отчаяния своими прихотями! Чтобы добиться свидания наедине, вечером, в саду советника, я должен был победить в играх в Лидане. Ради второго такого свидания я добыл для советника целых четыре зерна карлуззы, а поверь, желающих было предостаточно. Потом искал на дне за Печальными Островами сосуды с древними зельями – там, по преданию, когда-то затонул в шторм караван кораблей из Вечерних земель. Потом спускался в пещеру Поющих Цветов – и, конечно, ничего там не нашел. И самое главное, Гронгард, – Вальнур опять вздохнул, – самое главное… Умом-то я прекрасно понимаю, что все это пустые прихоти, что ясноглазая Оль просто смеется надо мной, и совсем я ей не нужен… Но ничего не могу поделать со своим сердцем. И если скажет она, взберись на ночное небо и достань для меня Серебристую – я разыщу железную птицу Ирру, говорят, водится такая за Вечерними Землями, – и сниму Серебристую с неба, пусть даже черными станут наши ночи!

Грон с сочувствием молчал, слушая Вальнура, неумолимо подавляя воспоминания, и не забывал время от времени оглядываться. Кони, то и дело игриво подталкивая друг друга головами, с сочным перестуком неторопливо трусили по пыльным мраморным плитам, прямой линией уходящим к туманному горизонту. Небо постепенно затягивалось кисеей розовых облаков, солнце тускнело, и порывы ветра раскачивали цветы и траву.

«Как обширен мир, – думал Грон, посматривая на притихшего светловолосого юношу с загорелым лицом. – Как много, оказывается, других земель, где я никогда не бывал, – а где я только не успел уже побывать! – и какие разные названия дают люди одному и тому же. У нас Ночная Сестра, у них – Серебристая… У них железная птица Ирра, а у нас – предание о железном летающем звере, что четыреста тысяч рассветов назад принес первых людей, основавших Искалор. Где правда, где выдумка? Где находится Зеленое побережье Вальнура Рая? О таком побережье я что-то не слыхал в Искалоре…».

– А зачем, если не секрет, дочери советника понадобился коготь дракона? – спросил он, выводя юношу из задумчивости. – Может быть, ей подошел бы живой дракон?

Вальнур укоризненно взглянул на него.

– Конечно, ты можешь смеяться, Гронгард, сын Гронгарда Странника, а мне вот не до смеха. Я вовсе не истребитель драконов, я вообще не люблю убивать. Если бы можно было добыть этот коготь как-то по-другому… Я ведь подобрался к нему, спящему, и хотел мгновенно отрезать коготь; на худой конец, отрубить лапу, она ведь потом, говорят, отрастает вновь. Но у него оказался очень чуткий слух…

– Или тонкий нюх. Так что для нее в этом когте?

Вальнур вынул тускло блестящий обрезок, бережно провел по нему пальцем.

– Если верить одной из ушедших в Храм Отчуждения, нужно растереть его в порошок, смешать с разведенным в молоке белой кобылицы настоем из листьев змеиного дерева и выпить ровно в полдень накануне той ночи, когда Серебристая закроет Мигающую Звезду Цет. И, конечно, правильно произнести заклинание.

Грон не удержался от недоверчивой усмешки. Подобные рецепты не раз предлагались на больших торгах в Искалоре, только избранным, разумеется, и стоили совсем недешево, однако не приходилось еще ему слышать, что они помогли хоть кому-то продлить молодость или излечиться от непонятной и страшной болезни элейкимия.

– И выпивший эту смесь обретет бессмертие?

Наверное, в вопросе Грона все-таки прозвучала ирония, потому что Вальнур опять укоризненно посмотрел на него и спрятал коготь под плащ.

– О бессмертии не знаю, но, по словам ушедшей в Храм Отчуждения, девушка, выпившая эту смесь, потом… после замужества… сможет родить необыкновенного сына. Я и сам не очень в это верю, но верит моя ясноглазая Оль. Я дал клятву добыть коготь. А потом мне еще нужно будет отыскать змеиное дерево…

– О! – Грон с сочувствием посмотрел на юношу, осторожно спросил: – А тебе не кажется, что у ясноглазой Оль очень много желаний?

Вальнур гордо выпрямился в седле, ответил с достоинством:

– Пусть у нее будет хоть тысяча желаний, Вальнур Рай исполнит все, даже если он ей совсем не нужен.

Грон с уважением посмотрел на своего спутника. Юноша нравился ему все больше, и Грон готов был отправиться с ним на поиски змеиного дерева. Но сначала нужно дойти до цели.

– А как ты разыскал дракона?

– Очень просо. Все те же нашептывания в Храме. Нужно было только не побояться пересечь кладбище уродов, а потом… Впрочем, это долгий разговор. Главное – благодаря тебе я добыл коготь. И готов быть с тобой до конца твоего пути, несмотря ни на какие твои условия, и по возможности сделать для тебя то же, что ты сделал для меня. Но куда ты направляешься и кто такие эти озерные метатели? И почему ты спрашивал о каком-то вине?

– Моя история отличается от твоей, – начал Грон. – Мною движет не желание понравиться женщине, не приказ и не жажда обогащения. Я вольный боец, и действую так, как сам посчитаю нужным. Мы, Гронгарды, всегда были вольными бойцами и ни от кого не зависели. Да, мы брали плату – и довольно высокую плату, – но только за выполнение тех поручений, которые были нам по душе. Это мое путешествие – особое. Не ради денег, почестей или славы. Это не моя тайна, Вальнур, поэтому сказать я могу очень немного. Не обижайся.

– Я уважаю чужие тайны и никогда не стремился их узнать. Скажи только то, что считаешь нужным сказать.

– Искалор – огромный город, я там родился и жил, но никогда не знал и тысячной части его жителей. Но меня знали многие… – Грон замолчал, задумчиво поправил ленту на голове. – Нет, не то. Единственное, что я могу сказать вполне определенно: я направляюсь за вином Асканты.

– Что такое Асканта?

– Можешь верить мне, можешь не верить, но есть человек… люди, у которых хранятся… – Грон без всякой нужды хлестнул поводьями коня, досадуя на собственные запинки. – Это не предания, это действительно было так. Мне показывали… Асканта – имя женщины, когда-то спустившейся со звезд. Тогда еще не существовало Искалора… Но она… они… оставили…

Вальнур дотронулся до плеча Грона.

– Не надо, Грон, мне не нужны чужие тайны. Ты едешь за вином Асканты, я еду с тобой и постараюсь помочь, если понадобится моя помощь.

– Благодарю тебя и принимаю помощь. Я отправился в одиночку, потому что привык путешествовать один, и никто ведь ничего не знал… А теперь я никак не могу ответить на вопрос: откуда об этой дороге проведали озерные метатели?

– Они очень опасны?

– Озерные метатели – это воплощение зла, – мрачно ответил Грон. – Если бы ты видел, что они устроили в Энессе… Вино Асканты – не простой напиток, не цветочное вино, и не сок бауры. Тот, кто выпьет его, станет счастливым. Это не пустые россказни на больших торгах, поверь на слово. Но счастье-то для каждого свое. Что такое счастье для озерных метателей? Награбить вволю, порадоваться пожарам, надругаться над женщинами… А ведь есть еще пещерные хохотуны, есть кровавые кинжальщики, их много… Молва уже потекла, хотя не представляю, какие силы могли вырвать признание, откуда хоть что-то стало известно? Вино Асканты нужно обязательно найти и спрятать в надежном месте до лучших времен. Когда настанут лучшие…

– Смотри, Грон! – воскликнул Вальнур, показывая на равнину.

Казалось, большое розовое облако упало с неба и, гонимое ветром, беззвучно понеслось над травой к дороге, наперерез всадникам, на глазах наливаясь тяжелым багровым цветом, разбухая, выбрасывая в стороны похожие на щупальца клубящиеся отростки. Грон и Вальнур еще не успели остановить коней, а облако, которое и не облаком уже было, а гигантским подрагивающим шаром, уже докатилось до мраморных плит, перевалило через дорогу, растеклось, а потом взметнулось к розовой пелене облаков, заполнив все пространство перед всадниками. Тинтан чуть попятился, но тут же остановился, а Топотун рванулся было в сторону, но Вальнур уверенной рукой вернул его на плиты.

– Спокойно! – крикнул Грон и взялся за рукоять меча.

– Я спокоен, – отозвался юноша, напряженно вглядываясь в багровую колышущуюся стену.

В полной тишине стена сверху донизу распалась на две части, обнажив мраморные плиты, а по бокам обернулась двумя багровыми наклонными поверхностями, на которых копошилось множество длинных червеобразных сизых тел с короткими когтистыми лапами. Сотни зубастых голов с белыми глазами шевелились, тянулись к всадникам, лоснящиеся тела скользили вниз, к дороге, пытаясь преградить путь.

– Вперед! – скомандовал Грон, пришпоривая Тинтана. – Надо проскочить!

Они ринулись вперед, давя копытами коней зубастые головы, промчались по узкому проходу, переполненному отвратительным хрустом и шипением, оставили позади багрово-сизый кошмар и, не оглядываясь, поскакали дальше.

Кони взлетели на покрытый густой растительностью крутобокий холм, внезапно выросший на пути, и перешли на шаг, подчиняясь воле седоков. Мраморные плиты оборвались так же внезапно, как и начались, и дорога превратилась в едва заметную тропинку. Багровое видение исчезло, пропали зубастые белоглазые твари, и вновь, как ни в чем не бывало, позади всадников качались под ветром цветы на безлюдной равнине.

– Что это было, Грон?

Грон, порывшись в суме, извлек флягу с цветочным вином, протянул юноше.

– Не знаю. По-моему, какие-то неизвестные силы пытаются нас запугать.

– Он принял флягу от Вальнура, сделал несколько глотков. – Я здесь тоже впервые. Меня предупреждали кое о чем, кое что рассказывали, но… – Он вдруг замолчал, повернулся к юноше. – Не думаю, что у меня зашумело в ушах от вина. Ты ничего не слышишь?

Вальнур насторожился, придвинул к себе арбалет.

– Какой-то шум впереди…

– Еще что-то неожиданное? – Грон вынул меч из ножен. – Тинтан, не спеши.

Кустарник расступился, тропинка нырнула вниз, исчезла среди нагромождения угловатых белых камней высотой в половину человеческого роста, разбросанных каким-то здешним великаном на краю ущелья. Отвесные каменные стены ущелья были исполосованы глубокими зигзагообразными трещинами. На дне, спотыкаясь и подскакивая на камнях, подобных драконьим когтям, шумел быстрый поток, вскипая мутно-желтой пеной. Над клокочущей водой повис в пустоте неширокий деревянный мост без перил. На другой стороне ущелья тоже белела беспорядочная россыпь глыб, круто поднимающаяся в гору. Солнце огненным глазом неведомого чудовища застыло над ее голой вершиной.

Грон спешился, взял под уздцы коня и первым ступил на шаткий дощатый настил.

– Пойдешь, когда я буду на той стороне, – крикнул он Вальнуру сквозь рокот бешено несущейся воды.

Шаг за шагом он медленно продвигался по раскачивающемуся мосту, готовому, казалось, вот-вот рухнуть с высоты в каменные когти дракона. Тинтан напряженно ступал за ним, вытянув шею и раздувая ноздри. Вальнур, закусив губу, наблюдал за переправой. Благополучно добравшись до противоположной стороны ущелья, Грон махнул рукой юноше, и Вальнур, не слезая с коня, довольно уверенно преодолел мост, спокойно глядя на беснующийся пенный поток.

– Сдается мне, ты проделываешь такие прогулки каждое утро, – одобрительно сказал Грон, когда юноша остановился рядом.

– За кладбищем уродов было что-то подобное, – рассеянно ответил Вальнур, думая о чем-то своем и глядя на только что покинутые ими заросли на другой стороне.

Он внезапно соскочил с коня, подошел к обрыву и, присев, заглянул под настил.

– Что ты там ищешь? – поинтересовался Грон, копаясь в суме. – Еще одного дракона? Вряд ли они живут под мостами, им там негде развернуться.

Вальнур молча поднялся и с удовлетворенным видом направился назад.

– Ну и что ты там увидел?

Вальнур принялся сноровисто распрягать Топотуна.

– Не пора ли нам прекратить удирать от твоих озерных метателей, Грон? Зачем у нас арбалеты, зачем эти стрелы, эти чудесные кольчуги? Посмотри, какая великолепная позиция! Они же будут у нас как на ладони.

– Ты так считаешь? – Грон быстро осмотрел окружавшие их высокие глыбы, перевел взгляд на пустое пространство перед мостом на другой сторон. – А зачем тебе сбруя? Собираешься ловить их петлей?

– Вот именно! – весело воскликнул Вальнур. – Объясняю замысел: как только они появляются – мы пускаем в ход арбалеты. У них есть щиты?

– Да. И весьма прочные.

– Значит, мы успеем поразить не больше четверых, если стрелять быстро и точно. Вот что и придумал: подрублю опоры моста с нашей стороны, обвяжу их сбруей, и когда метатели, очертя голову, бросятся сюда – дерну за кончик связанных ремней. Думаю, с десяток метателей вместо нашего берега переправятся прямиком в этот шумящий ручеек!

Грон еще раз оценивающе окинул взглядом пространство на другой стороне, мост, массивные каменные глыбы. Медленно потер лоб ладонью и сказал после некоторого раздумья:

– Что ж, стоит попробовать. Тогда так: рубим опоры, занимаем позицию вон за теми двумя камнями, стреляем, ты дергаешь за свое хитроумное приспособление – и остаемся на месте. Ни в коем случае не высовывайся! Копья озерных метателей – это копья настоящих метателей; поверь, не раз приходилось видеть. Отведи коней за перевал, а я пока займусь опорами моста.

Юноша повел коней вверх по склону. Грон с одобрением посмотрел ему вслед. Действительно, они ничем не рисковали. Четыре удачных выстрела, рухнувший мост – и число метателей поубавится. Даже если метатели после выстрелов не ринутся через мост – а они для этого слишком осторожны, – все равно их будет уже меньше и им придется, теряя время, где-то искать переправу. Вот только как потом возвращаться в Искалор?

Грон, упрямо наклонив голову, решительно двинулся к мосту. Что бы там ни случилось, путь назад он тоже должен пройти и пройдет, иначе он не вольный боец и не сын Гронгарда Странника!

Ловко орудуя мечом, он подрубил оба бревна, служивших опорами для настила. Теперь настил готов был обрушиться от любого толчка. Вернувшийся Вальнур обвязал опоры конскими сбруями. Затем они присыпали сбруи песком и расположились за камнями, держа в руках заряженные арбалеты.

– Ну что ж, теперь осталось подождать, – подвел Грон итог их совместных трудов. – Откровенно говоря, я о такой засаде даже не подумал.

Юноша смущенно опустил глаза, но потом не удержался от горделивой улыбки.

– У нас на зеленом побережье говорят: что упустит один, подметит другой. Когда ясноглазая Оль велела мне не возвращаться без зерен карлуззы, я готов был от отчаяния броситься в море, но потом прошла ночь и настало утро, и я решил пойти за советом к туманной Кафилле, хотя вечером и думать себе об этом запрещал. И она помогла… Главное было – правильно ее понять.

– Утро мудрее, чем вечер, – задумчиво пробормотал Грон. – А впрочем, еще неизвестно, хорошо ли, что мы обнаружим себя. Метателей слишком много, справиться с ними трудно, а если они поймут… Ладно! – Он взмахнул рукой, словно разрубил невидимый канат. – Может быть, ты прав, и нам в самом деле пора испытать арбалеты.

…Они уже начали уставать от бездействия, когда из кустарника за ущельем выскочили озерные метатели. Узкая тропа не позволяла им двигаться обычным строем, но, оказавшись на открытой местности, они, замедлив шаг, сразу начали перестраивать ряды, подчиняясь взмаху руки рослого командира на сером коне. Замельтешили, перемещаясь, коричневые плащи, и отряд вот-вот должен был приобрести походный порядок: пятерка в окружении десятки и еще одна пятерка сзади. Момент упускать было никак нельзя, и Грон, прицеливаясь, быстро приказал:

– Я – в командира и крайнего правого от меня, ты – в двух левых.

Сразу после этих слов две стрелы, вырвавшись из арбалетов, рассекли прозрачный воздух – и два преследователя, взмахнув руками, упали с коней. Кровь брызнула на белые камни. Озерные метатели еще не успели понять, откуда исходит угроза, как вновь две стрелы метнулись над ущельем, помчавшись к цели. Стрела Грона сделала свое дело – третий воин схватился за пробитое горло и рухнул на острую верхушку камня. Вальнуру повезло меньше – его стрела вонзилась в край щита успевшего повернуться боком метателя и застряла там, не причинив вреда всаднику. Большего ни Грон, ни Вальнур сделать не смогли, потому что озерные метатели перегруппировались, окружив себя и коней плотным кольцом щитов. Как и предполагал Грон, они не бросились к мосту, а застыли непробиваемым строем в ожидании дальнейших действий противника.

Грон опустил арбалет, осторожно выглянул из-за камня.

– Все, стрелять больше бесполезно. Они не будут рисковать.

Вальнур, укрывшийся за соседним камнем, взялся за кончик связанных в одно целое ремней, уползающих под настил, и возбужденно ответил:

– Ничего, вечно они так не простоят, когда-нибудь да сунутся на мост. Клянусь ясноглазой Оль, самое меньшее половина из них свернет себе шеи!

– Не думаю. Посмотришь, как они организуют переправу.

Проходило время, но строй озерных метателей не шевелился. Наконец от него отделился всадник, медленно направился к мосту, прикрываясь щитом, и, не доезжая до обрыва, спешился, по-прежнему не опуская щит.

– Ты видишь, они уже определили, откуда летели стрелы, и знают, где мы скрываемся, – заметил Грон. – И решили перебираться сюда поодиночке. Так что не получится много сломанных шей. Вали мост, когда он доберется до середины. Хватит на сегодня.

Воин крадущимся скользящим шагом продвигался по перекинутому через пропасть настилу; конь следовал за ним. И вновь Грон оказался прав – стена щитов не колыхнулась, не сдвинулась с места.

– Да-а, – с сожалением протянул Вальнур и нахмурился было, но тут же, повернувшись к Грону, воскликнул: – И все-таки четверых мы остановили!

С этими словами он рванул на себя связанные ремни. Настил накренился, затем резко пошел вниз, и озерный метатель с пронзительным криком, вместе с конем, соскользнул в глубину ущелья. Крик оборвался – и вновь единственным звуком был только шум бегущей воды.

Щиты дрогнули, отряд преследователей попятился, втягиваясь назад, в заросли кустарника. Вскоре пространство у белых камней опустело, и только три неподвижных фигуры в коричневых плащах остались лежать на песке.

– Конец. – Грон поднялся, стряхнул песок с плаща. – Они поехали искать переправу. Теперь мы оторвемся от них.

– Даже убитых не подобрали, – с презрением сказал Вальнур.

Весь остаток дня они ехали по унылой плоской равнине, где даже птицы не летали, и в серых островках низких колючих растений не замечалось никакого движения. Дорога упорно ползла вперед, уходящее солнце светило в спины всадникам, и длинные тени Грона и Вальнура, покачиваясь, плыли перед конями.

Небо тускнело, меркло, и Грон, осмотревшись, наконец недовольно сказал:

– Придется устраивать ночлег прямо здесь, хотя местность и не весьма привлекательная. Спать будем по очереди.

– Вот и прекрасно, – оживился юноша. – Только сначала я расскажу тебе немного о моем Зеленом побережье.

– С удовольствием послушаю – я ведь о нем ничего не знаю.

3.

Утро было тихим и безмятежным, в прозрачном небе вились тонкие розовые волокна облаков. Грон неслышно поднялся с расстеленного плаща. Вальнур сидел спиной к нему на большом растрескавшемся пне и то ли дремал, то ли глядел на дорогу. Ночью Грону по жребию выпало сторожить первым, и он разбудил Вальнура, когда Ночная Сестра настигла Острие Небесного Копья.

– яркую желтую звезду, и улегся спать, доверив юноше наблюдение за дорогой.

Солнце вставало над синеватой полосой далекого леса, в низинах застыл туман. Кони паслись у дороги, неспешно передвигаясь по траве с места на место. На склоне росли высокие деревья с гладкой белой корой; их шарообразные кроны зелеными облаками парили высоко над землей. Слева от вольного бойца тянулся неглубокий овраг, справа была пустошь с редкими почерневшими пнями. Дорога, пересекая пустошь, уходила в гору и терялась за деревьями.

Грон, нахмурившись, внимательно рассматривал окружающее, словно сомневаясь в чем-то, потом остановил взгляд на неподвижно сидящем юноше. Вытащил кинжал и, резко размахнувшись, метнул в широкую спину Вальнура, рассчитав все-таки, чтобы удар пришелся не лезвием, а рукояткой – вдруг Вальнур снял кольчугу? Кинжал ударил юношу под левую лопатку, отскочил, и Вальнур, не оборачиваясь, стремительно прыгнул в сторону, переворачиваясь в полете, огромной зеленой птицей пронесся над травой – с шумом хлопали, развеваясь в воздухе, полы плаща – и откатился вниз по склону, выискивая глазами противника. Увидев спокойного Грона и сразу все сообразив, юноша встал и, улыбаясь, приблизился.

– Проверяешь, хороший ли я сторож?

– Да вот показалось мне, что ты задремал на посту, – усмехнувшись, ответил Грон, подошел к пню и поднял свой кинжал.

– Я просто задумался, – с легкой грустью сказал Вальнур и вздохнул. – Как ни пробуй осадить сердце, ничего не получается…

– Ну-ну, не печалься, – помрачнев, прервал его Грон. – Если проводить дни в печали, не успеешь ничего сделать в жизни… Послушай, тебе ничего здесь не кажется странным? – резко сменил он тему разговора.

Вальнур понимающе взглянул на него, медленно осмотрелся, удивленно спросил:

– А что здесь странного? Все обычно.

– Обычно… Сдается мне, ночевать мы собрались посреди равнины, на каких-то колючках. А где теперь эти колючки?

– Колючки? – с сомнением проговорил Вальнур, разглядывая бледно-зеленые широкие стебли травы. – Н-ну да, были колючки, а теперь трава, ну и что?

– Была равнина – и пропала. А появился вон тот лес, и эти деревья, и овраг. Ты заметил, как все это появилось?

– Н-нет. Я ничего такого не замечал. Но не все ли равно? Так ведь, наверное, и должно быть, что в этом удивительного?

– А почему так должно быть? – осведомился Грон. – Почему мы прошлой ночью уснули на драконьем холме, а проснулись у озера? Почему трава вместо колючек?.. И небо другое! Тут же совсем не такое небо; видишь, оно совершенно другого цвета! Почему? Как я раньше не замечал?..

– Клянусь ясноглазой Оль, я не понимаю тебя, Грон! Ну что в этом такого? Так и должно быть, не нам судить о подобных вещах.

– А я вот хочу понять, – упрямо сказал хмурый Грон и привычным жестом рассек ладонью воздух. – Ладно, седлаем коней. Вино Асканты нам сюда никто не принесет. И наверное, мы все-таки допустили ошибку. Нужно было позволить ему перебраться на нашу сторону, а уж потом рушить мост.

– А зачем он нам?

Грон медленно направился к пасущимся коням, покусывая сорванную травинку. Вальнур пошел следом.

– Думаю, я добился бы от него ответа – откуда они узнали о вине Асканты и кто их послал?

– Не огорчайся, – беззаботно отозвался юноша. – Устроим еще одну ловушку и узнаем ответ.

Грон с иронией посмотрел на него.

– Полагаешь, это так просто?

Юноша рассмеялся:

– У нас говорят: что упустит один…

– А я слышал от отца такие слова, – перебил его Грон. – Хорошо ехать на коне, но сначала нужно найти коня.

…Утро давно уже превратилось в день, и солнце полыхающим факелом раскаляло небеса, но из-за горизонта вдруг наползли на выцветшую голубизну черные громады туч. Ветер шелестящими шагами заметался, зашумел над дорогой, вздымая белесую пыль, растрепав гривы коней. Оранжево-коричневыми бабочками запорхали, срываясь с ветвей, сухие листья; покатились, подскакивая, под копыта серые комочки каких-то растений, взвились в воздух и растворились в вышине тысячи серебристых пушистых семян. Неповоротливые громады стиснули, затолкали, поглотили солнце и пошли в наступление, перекрашивая все небо в черный цвет. Внезапно кто-то невидимый сжал эти гигантские губки – и они пролились дождем. Дождь хлестал по конским спинам, копыта разъезжались в грязи, вода стекала по лицам седоков, и Грон, наклонив голову, хмуро проводил рукой по бровям, а Вальнур, улыбаясь, подставлял лицо по теплые струи. Два всадника продолжали двигаться вперед по дороге, петляющей среди промокших холмов…

Они ехали долго – и светлели, светлели грузные днища туч; тучи превращались в облака и уходили все выше от земли, однако не выпускали солнце из плена. Дождь еще не прошел, когда всадники добрались до одинокой черной скалы, вознесшейся над дорогой.

– Та-ак, – протянул Грон, останавливая Тинтана. – Что будем делать?

Вальнур, не отвечая, в раздумье морщил лоб, выбирая путь. Скала черным кинжалом рассекала дорогу, и дорога раздвоилась, обтекая препятствие; левая ныряла в низину, исчезая в извилистом овраге, а правая делала поворот и скрывалась в желто-зеленом мелколесье.

– Что там у вас говорят в таких случаях? – осведомился Грон и покосился на юношу. – Или просто бросают монету?

Вальнур пожал плечами.

– Да нет. Я в таких случаях поступаю по-разному. Например, в Пещере Поющих Цветов развилки попадались чуть ли не на каждом шагу. Я запасся длинной веревкой и перед каждой развилкой делал вот что…

Юноша внезапно замолчал. Грон уловил какое-то изменение в пасмурном небе и резко поднял голову. Белое мохнатое облако, оторвавшись от своих попутчиков, стремительно падало на дорогу, увеличиваясь на глазах, подобно снежным лавинам, низвергающимся с Проклятых гор. Грон только успел заметить, что Топотун взвился на дыбы, едва не выбросив юношу из седла, – и белая клубящаяся мгла обрушилась на развилку у черной скалы. Грон внезапно перестал ощущать собственное тело, словно оно полностью растворилось в непонятной белизне, и Тинтан тоже растворился, и только донеслось откуда-то короткое встревоженное ржанье. Белое, белое, слепое, неподвижное заполнило весь мир…

Он не знал, где был и что с ним происходило, и какие неведомые силы, забавляясь, ввергли его в беспомощность, и существовал ли он вообще в этом холодном неподвижном облаке. Наконец слабый свет проник под неплотно сомкнутые ресницы – и он открыл глаза. Неуверенно втянул прохладный воздух, пропитанный слабыми незнакомыми запахами, поднял руку, убирая со лба влажные волосы. Попробовал пошевелить ногами – и это ему удалось, и оказалось, что он по-прежнему сидит в седле на понурившем голову Тинтане, и все оружие при нем: и меч, и арбалет, и кинжалы. Беззвездное небо светилось бледным светом, в полумраке угадывались контуры разбросанных по равнине одиноких деревьев, и осколками зеркала блестели в странном небесном сиянии пятна небольших озер в далекой низине. Перед ним все так же безмятежно расстилалась единственная дорога, и висел над равниной неумолчный монотонный свист каких-то живых существ, то ли зверьков, то ли птиц, то ли насекомых. Пустынно было вокруг, и не было рядом зеленоглазого юноши на белом коне.

«Тихий тающий свет небес… неподвижно течет сквозь ночь… Что таишь ты, чужая ночь?.. Что сулит струящийся свет?..».

Казалось, эти строки сами собой сложились в голове. Что-то шевельнулось в душе, пытаясь приподняться, вырваться, расправить крылья, – и какое-то сладостно-горькое незнакомое чувство заставило его еще несколько мгновений неподвижно глядеть на бледное небо.

«Что со мной? – подумал Грон, с недоумением и растерянностью прислушиваясь к себе. – Откуда это?.. Это я сам?..».

Он еще раз вздохнул полной грудью и обернулся. Может быть, Вальнур там, за спиной? В следующее мгновение меч сам собой оказался в его руке, потому что в нескольких шагах от дороги он увидел нечто странное. На траве, чуть покосившись, стояло на четырех тонких опорах серебристое яйцо размером не меньше дракона. По его выпуклой поверхности тянулся ряд круглых окошек, казавшихся черными и глубокими, словно колодцы.

«А вот и яйцо железной птицы Ирры из рассказов Вальнура», – подумал Грон, медленно приближаясь и держа меч наготове.

Ничего подобного ему еще не доводилось встречать в многочисленных странствиях. Правда, на похожих опорах стояли сплетенные из жестких стеблей ламеруны жилища болотных людей за Холодной грядой, но жилища, а не серебристые яйца. Может быть, это драконье яйцо – и вот-вот треснет скорлупа, и родится в ночи новое чудовище?

– У тебя нет плохого предчувствия, Тинтан? – шепнул он, наклонившись к уху коня.

Тинтан неторопливо переступал ногами, направляясь к диковинному яйцу, и Грон слегка разжал пальцы, сжимавшие поводья. Конь почувствовал бы опасность, а если он спокоен – значит, опасности нет. Подъехав к яйцу, Грон осторожно ткнул острием в серебристый бок, потом приложил ладонь. Поверхность была гладкой, твердой и прохладной. Вынув кинжал, Грон с усилием провел лезвием по выпуклому боку яйца, подался вперед, высматривая след от кинжала, – но никакого следа не обнаружил. Он попробовал толкнуть загадочное яйцо обеими руками, но оно даже не покачнулось, словно его опоры глубоко вросли в землю. Черные окошки шли на уровне лица Грона и он попытался заглянуть внутрь. И ничего не увидел.

– Двигаемся дальше, Тинтан, – сказал он, объехав вокруг яйца. – Будем делать свое дело, а драконы пусть выводятся без нас. У нас своих забот хватает, верно?

И в это время в окошках вспыхнул свет, пятнами упав на траву.

– Подожди, дружище, – тихо сказал Грон. – Давай-ка посмотрим.

В следующий миг он едва удержался от изумленного возгласа. Внутри яйца оказалось какое-то помещение. У вогнутых стен стояли высокие голубоватые плиты с ровной однородной поверхностью. Возле плит прямо из белого пола вырастали причудливые кресла с узкими спинками. Вполоборота к затаившему дыхание Грону сидели пять или шесть человек в облегающей тело белой одежде. Люди смотрели на парящий над полом белый шар, в глубине которого двигалось что-то знакомое.

– Да пребудут со мной духи рассвета! – оторопело прошептал Грон, приникнув к окошку.

Он увидел двух маленьких всадников на дороге. Одного, в голубом плаще, – на рыжем коне, второго, в продранном зеленом, – на белогривом. Всадники подъезжали к черной скале, о которую рассекалась дорога.

– Ведь это мы с Вальнуром! – воскликнул Грон и судорожно сглотнул застрявший в горле комок. – Что за колдовство?

Словно услышав его восклицание, человек, сидящий в кресле ближе всех к Грону, повернул голову к окошку. Грон успел разглядеть длинное безносое лицо, высокий лоб без бровей, ощутил на себе пронзительный взгляд широко расставленных выпуклых темных глаз – и свет внезапно померк, растворились фигурки всадников у скалы – и яйцо бесшумно и быстро взмыло в небо, обдав теплым ветром лицо Грона, и мгновенно растаяло в тусклом ночном свете. Ошеломленный вольный боец перевел взгляд на траву, где остались вмятины от опор, вытер взмокший лоб и только и смог неуверенно произнести:

– Ну-у, Тинтан…

Нашарил в суме за спиной полную флягу и долго не отрывался от нее, растерянно глядя в небо, поглотившее колдовское яйцо. Наконец спешился, побродил около вмятин, потрогал вдавленную в землю траву и сел, обхватив руками колени и не обращая внимания на Тинтана, уткнувшегося ему в плечо мягкими ноздрями.

Летел над равниной монотонный свист, застыло над землей сонное небо, и дорога по-прежнему была пуста, будто никто никогда не ходил и не ездил по ней…

Услышав предостерегающее ржанье Тинтана, он сумел стряхнуть оцепенение и вскочил на ноги. Всмотрелся в полумрак и поднял лежащий рядом меч. Кто-то шел по дороге, приближаясь к нему. Вальнур – или кто-то другой?

Темная фигура поравнялась с тем местом, откуда унеслось в небо летающее яйцо, и свернула на обочину. Если у незнакомца и было оружие, то оно скрывалось под длинным черным плащом, потому что в руках он ничего не держал. Грон молча рассматривал остановившегося напротив него путника. У путника было самое обыкновенное безбородое лицо, темные волосы хотя и закрывали уши, но все-таки были довольно коротки. Встретишь такого на суматошных многолюдных улочках Искалора – и пройдешь мимо, не обратив внимания. «Вот только где же твой дорожный мешок, путник? – подумал Грон.

– Или ты живешь в этих краях? А разве живет кто-нибудь в этих краях?..».

– Приветствую тебя, Гронгард, сын Гронгарда Странника, – негромко сказал путник и развел в стороны полы плаща. – Я безоружен.

– Откуда тебе известно мое имя? – насторожился Грон.

Незнакомец, не отвечая, опустился на траву у ног Грона, пригладил волосы, сделал приглашающий жест.

– Садись, Гронгард, поговорим. Однако, по-моему, здесь не очень жарко.

Он выставил перед собой ладонь и изумленный Грон невольно отшатнулся, потому что в траве вдруг вспыхнул огонь. Весело затрещали сучья невесть откуда взявшегося костра, и совершенно обескураженный вольный боец увидел, что незнакомец удовлетворенно улыбается.

– Так-то уютней. Садись. Гронгард.

Грон отступил было на шаг, но справился с собой и хрипловато спросил:

– Колдун?

– В некотором роде, – неопределенно ответил путник, задумчиво глядя в огонь. – Ты бы все-таки сел, спешить пока некуда; озерные метатели будут здесь не скоро. Они с трудом нашли переправу и им еще придется разделиться на два отряда у черной скалы.

– Тебе и это известно? – Грон с изумлением и опаской смотрел на неподвижно сидящего путника. – Может быть, ты знаешь и о том, где сейчас Вальнур Рай?

– Вальнур где-то там. – Незнакомец повел рукой в сторону равнины. – Цел и невредим. А ясноглазая Оль действительно только издевается над ним. И заботится о своей выгоде. Она не любит никого, и полюбит, возможно, не скоро.

Грон не хотел верить своим ушам! Все это просто не укладывалось в голове… Сначала это холодное облако, потом серебристое летающее яйцо – и вот, пожалуйста, появляется некий странник, выдающий обо всем! Откуда он ведает?..

– Нет, я не подослан озерными метателями, – сказал незнакомец, словно догадавшись о подозрениях Грона. – Будем действительно называть меня просто Колдуном.

– Как твое имя? Как ты здесь оказался?

– Имена колдунов знать совсем не обязательно. А шел я именно к тебе, Гронгард, сын Гронгарда Странника.

Грон устал удивляться. В конце концов, подумал он, обыкновенному смертному невозможно, наверное, понять и объяснить колдунов. И хоть и слышал он о чародеях, предсказывающих будущее и лечащих, не прикасаясь к больному, заклинаниями вызывающих дождь и разгоняющих облака, – ни разу в долгих странствиях не доводилось ему встречаться с ними. Много слухов ходило по Искалору, стекались туда разные люди от Сонного моря до Ущелья пожирателей звезд – и где была правда, где вымысел?.. Расскажи ему кто-нибудь о летающих яйцах, безносых людях и движущихся картинках – разве он бы поверил? Безносые люди…

Грон сел в отдалении от ночного незнакомца, положил рядом тяжелый меч.

– Колдун, ты знаешь, что я сейчас видел здесь?

Колдун странно взглянул на вольного бойца.

– Знаю. Мне ли не знать… И встретился с тобой, чтобы рассказать тебе об этом. – Колдун усмехнулся, добавил непонятно: – Где же мне еще изложить свое предположение, как не здесь? Ты готов меня выслушать?

– Я уже слушаю тебя, Колдун.

– Итак, серебристое летающее яйцо, движущиеся картинки, странные существа, не совсем похожие на людей.

Грону внезапно стало холодно, словно и не полыхал рядом костер, расталкивая полумрак.

– Это не люди? – тихо спросил он. – Они прилетели из-за моря? Или… с неба?

– Сейчас ты все узнаешь. Слушай. Представь себе неизвестную страну далеко-далеко за Сонным морем или Зеленым побережьем Вальнура Рая. Большой неизвестный мир. С давних времен люди этого мира иногда наблюдали странные явления. Сохранились записи и легенды об огненных кругах и колесницах, пролетающих по небу, огненных лодках и огромных воздушных серебряный кораблях. Потом, гораздо позже, один человек увидел в горах цепочку каких-то предметов, похожих на тарелки. Они летели, лавируя между горными вершинами. И с тех пор началось… Такие летающие тарелки стали видеть очень многие. Кое-кто предположил, как и ты сейчас, что они прилетели со звезд, и там, внутри этих летательных аппаратов, находятся существа, живущие у других звезд. Многие утверждали, что видели предметы не только в форме тарелок, но и диски, шары, цилиндры, светящиеся яйца. О летающих тарелках заговорили все, они буквально перестали давать людям спокойно жить. И так продолжалось очень долго.

И наконец наступил новый этап этой истории, – продолжал Колдун. – Отдельные люди стали заявлять, что собственными глазами видели пришельцев со звезд, общались с ними и даже совершали на этих летательных аппаратах путешествия в те, другие миры, откуда прибыли пришельцы…

– Так значит, это серебристое яйцо… – пробормотал Грон, пораженный удивительным рассказом Колдуна.

– Выслушай до конца, – остановил его Колдун, подняв руку. – В мире много загадочного и необъясненного. Ты даже не можешь себе представить, Гронгард… Хотя многие появления этих летающих тарелок вполне объяснимы. Но есть и множество непонятного. Правда, совсем не обязательно связывать это непонятное со звездными пришельцами. Не всегда стоит умножать количество сущностей. Тут важно другое, Гронгард. Многие люди того мира искренне ПОВЕРИЛИ в то, что летающие тарелки – это корабли существ, прилетевших от других звезд. Понимаешь? По-ве-ри-ли. Что значит поверить в несуществующее? Это значит, представить его, отразить в своем сознании. Вот мы и дошли до сути, до самого главного, Гронгард. Оказывается, наше сознание не только способно представить нечто, не существующее нигде, ни в каких вселенных, но и СОТВОРИТЬ его. Дать ему бытие, реальную жизнь… Понимаешь?

После долгого молчания вольный боец медленно сказал:

– Ты говоришь о странных вещах… Выходит, искренняя вера человека, только вера и ничего более, может породить то, чего никогда не было на свете?

Колдун кивнул.

– Именно так. В самое яблочко.

– Но я никогда не верил ни в какие летающие яйца! Никогда не думал о них. Другое дело – Асканта, в ней я не сомневаюсь, но не слыхивал, что она явилась с небес в летающем яйце…

– Неважно. Дело не в твоей личной вере, Гронгард. Далеко не все люди того мира верили в реальность летающих тарелок. Главное – верили МНОГИЕ. Не знаю, какое количество верящих необходимо для достижения критической точки, – сто тысяч, миллион, миллиард? – но когда дело доходит до нее, совокупная энергия веры, назовем это так, дает бытие несуществующему, приводит в действие какое-то неведомый спусковой механизм – и возникают пришельцы со звезд. На самом деле, ре-аль-но, – возникают пришельцы со звезд. И возможно, по нашим улицам еще совсем недавно действительно ходил вновь воплотившийся царь Иудейский… А потом ушел в другие миры.

– Какой царь?

– Это я так, к слову. – Колдун грустно усмехнулся. – Его уже нет в том мире. А вот пришельцы есть.

Грон долго молчал, глядя прищуренными глазами на танцующее пламя. Потом с запинкой произнес, еще раз пытаясь до конца уяснить слова Колдуна:

– Значит, люди, поверив в тех, кто пришел со звезд, сами сотворили их, и они действительно появились…

– Да, они стали реальностью, и совсем не важно, что лично ты, Гронгард, сын Гронгарда Странника, не веришь в них. Или я, или, скажем, Вальнур Рай. Ты хорошо рассмотрел летающее яйцо? Дотрагивался до него?

Грон молча кивнул, сосредоточенно хмуря брови.

– Оно ведь не было подобно отражению в воде, оно действительно существовало?

– Летающее яйцо такая же явь, как мой меч, – со вздохом подтвердил Грон.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Колдун. – Что и требовалось доказать. Все продемонстрировано очень наглядно. Высокая концентрация энергии веры породила летающее яйцо, и те, кого ты видел внутри, действительно пришельцы со звезд.

– Наваждение… – подавленно пробормотал Грон. – Куда они улетели?

– Не знаю. Хотя мог бы… – Колдун опять замолчал, раздумывая о чем-то.

– А зачем они прилетели сюда? И что это за мир, о котором ты говорил?

Колдун с непонятным любопытством посмотрел на него.

– Вот ты, оказывается, какой, Гронгард, сын Гронгарда Странника. Стремишься получить ответы на все вопросы?

Грон поднял голову, холодно процедил:

– Я не любопытная искалорская торговка. Не хочешь – не отвечай.

Колдун усмехнулся.

– Я мог бы сказать, откуда взялось ЭТО яйцо. Но если говорить в общем, обо всех пришельцах… Видишь ли, их поступки не зависят от нас; мы их породили, но влиять на них не можем. Они реальны, как твой меч… Как… призраки!

Колдун внезапно резко поднялся, принялся ходить вокруг костра, задумчиво потирая выбритый подбородок. Грон тоже встал и настороженно следил за ним.

– Призраки ведь тоже реальность, Гронгард! Такое же порождение нашего сознания, нашей веры, как и звездные пришельцы. Призраки, оборотни, домовые, вампиры, ламии-пожирательницы путников… Представляешь этакую змею с женскими головой и грудью? Ты видел когда-нибудь привидение, Гронгард?

– Нет.

– Но веришь в них?

– Как тебе сказать, Колдун… Говорят, накануне поры холодных ветров по развалинам старой крепости в Серой долине бродит призрак Стирга Детоубийцы с окровавленным лицом. Бродит и стонет. – Грон с сомнением взглянул на Колдуна. – Я бывал накануне поры холодных ветров в старой крепости, но ничего не видел. Есть еще Одноглазая Старуха у двугорбого перевала, кое-кто мне о ней рассказывал. Появляется, грозит пальцем. Сам я в тех краях не был. Много разных слухов ходит…

Колдун остановился перед вольным бойцом, поднял голову, вглядываясь в лицо Грона.

– Это не просто слухи, Гронгард. Повторяю, призраки реальны, хотя и бесплотны, они рождены энергией веры. Могу доказать вполне наглядно.

– Кто ты, Колдун? – тихо спросил Грон. – Откуда ты, не из того ли мира? Почему о нем не знают у нас в Искалоре?

– Призраки реальны, – задумчиво повторил Колдун, оставив без внимания вопросы вольного бойца. – А вообще мне пора. Свою точку зрения я изложил и, стало быть, этот пункт плана выполнил. Будем продолжать…

Грон с закипающим раздражением, стиснув зубы, слушал непонятные слова Колдуна.

– А если я заставлю тебя ответить? – глухо и угрожающе сказал он, шагнув к Колдуну.

– Что?

Отрешенно-задумчивый взгляд Колдуна стал изумленным. Он прикоснулся к руке Грона, покачал головой.

– Не надо. Ты ведь не сторонник применения силы, когда того не требуют обстоятельства. Я не прощаюсь. Отдыхай – возможно, скоро тебе предстоит встреча с озерными метателями.

Колдун неторопливо повернулся спиной к Грону и направился в сторону дороги. Поднял руку и, обернувшись, спокойно произнес:

– Распрягай Тинтана и ложись спать. Можешь мне поверить – сейчас тебя никто не потревожит.

И пропал, словно растворился в полумраке.

Грон с силой провел пальцами по глазам и тяжело опустился на траву, ощутив нечто похожее на головокружение. Посидел, глядя на огонь, тряхнул головой и приказал себе ни о чем не думать. Распряг коня, осушил до дня флягу с цветочным вином, растянулся на траве у костра и сразу провалился в черноту. Чернота оказалась плащом Колдуна, глядящего с черного неба, плащ распростерся от горизонта до горизонта, и в вышине кружились серебристые точки, и плавно скользили от звезды к звезде…

4.

Он бесконечно долго брел в темноте, то и дело натыкаясь на гладкие мраморные стены, поворачивал из стороны в сторону и даже, кажется, не раз шел назад, блуждая по беззвучному подземному лабиринту. Тупики, повороты, тупики… И вдруг – робкий свет впереди. Он бросился к далекому светлому квадрату, скользя подошвами сапог по мраморному полу, отталкиваясь от стен, заставляя двигаться не желающие слушаться ноги. Дополз и встал, и простер руки к женщине, возникшей в светлом проеме. Женщина держала овальное блюдо, а на блюде стояла глубокая чаша, покрытая непонятными знаками. «Асканта…» – шепнул он непокорными губами. Женщина подняла голову, отхлынули от лица длинные волосы – и он увидел, что это Инейя, ничуть не изменившаяся с тех давних пор, когда он знал ее. Он замер, не смея подойти к той, чье тело предали огню в страшные времена Черной Беды, истреблявшей и старых, и молодых, к той, чей взгляд был для него когда-то.

– как вино, чей голос – как пенье рассветной птицы, чье прикосновение – как звездный свет… Давно уже притупилась боль, давно смирилось сердце, но память осталась. «На песок набегает волна… Отступает… Но вслед ей – другая… Так и память о ней, несравненной… словно волны… Волна за волной…».

Что это, что?.. Кто творит эти слова, почему они всплывают словно ниоткуда, подчиняясь неведомой силе?

Вновь, как когда-то, горько-сладостно защемило в груди. Он вздохнул и рванулся к Инейе. Блюдо исчезло из рук девушки с печальными глазами, и чаша со стуком разбилась о мраморный пол…

Грон резко повернулся, сел. Долго смотрел на выпавший из-за пояса кинжал, не в силах освободиться от сна, прошептал: «Инейя…» – и наконец окончательно обрел чувство реальности. Быстро осмотревшись, он, уже почти не удивляясь, понял, что вновь проснулся в другом месте. Стены небольшой комнаты с высоким сводчатым потолком были снизу доверху завешаны темными гобеленами; от угла до угла, от пола до потолка чередовались на них коричневые, серые, черные, темно-зеленые, фиолетовые растения, трехрогие косматые длиннохвостые звери-мертвоглазы из древних сказаний, мечи и боевые топоры, сгорбленные фигуры Изгнанных, оскаленные пасти пожирателей звезд, небесные символы, непонятные знаки общины Молчащих, змеевидные рыбы, переплетенные ленты, подобные тем, что бросают в огонь, провожая умерших. Пол был под стать гобеленам: темные, почти черные доски, плотно пригнанные одна к другой, казалось, поглощали тусклый свет. Свет неуверенно пробирался в комнату сквозь небольшое оконце, углубленное в толщу стены и закрытое изнутри и снаружи массивными решетками. Под окном вдоль стены тянулась широкая деревянная скамья, перед ней стоял круглый стол на колонноподобном основании, покрытый лиловой скатертью с длинной, свисающей до пола бахромой. Высокий кувшин, хлеб и поднос, уставленный глубокими мисками с едой, показывали, что кто-то позаботился о вольном бойце.

Грон встал с кровати, натянул сапоги, взял плащ, аккуратно уложенный на спинке у изголовья, и накинул на плечи. Кровать была низкой и широкой, лиловое покрывало с узорами не нарушало общий тон угрюмой комнаты. Грон поднял с пола кинжал, привесил его к поясу, и поискал глазами другое свое оружие. Вложенный в ножны меч лежал на полу у кровати, а вот ни арбалета, ни стрел вольный боец не обнаружил.

В мрачной комнате было так тихо, словно она находилась на дне глубокого колодца, из которого, как ни старайся, – не увидишь солнца. Казалось, воздух сгустился, и тени в углах обрели плотность, превратились в слитки темноты, пока еще неподвижные, но готовые вот-вот растаять, растечься во все стороны вязкой чернотой и залить комнату, подняться под самые своды… Что-то назревало, набухало, готовое прорваться, хлынуть кошмаром…

Он, сам не зная почему, старался ступать по темным доскам неслышно, направляясь к двери, закрытой на внушительных размеров засов. Стоит протянуть руку – и можно будет отодвинуть засов и выбраться из этого омута…

Он уже прикоснулся к холодному металлу засова – и отдернул пальцы, и стремительно обернулся, услышав за спиной приглушенный кашель.

В углу между кроватью и стеной застыла белая фигура. Изрытое морщинами старушечье лицо, запавшее в пустую глазницу веко, длинные седые волосы, неряшливо свисающие на плечи… Застывший глаз грозно уставился на вольного бойца. Фигура в белом помятом платье была почти прозрачной, сквозь нее отчетливо проступали изображения, вытканные на висящем позади гобелене.

«Одноглазая Старуха!» – понял Грон, сразу вспомнив разговор с Колдуном.

Старуха опять закашлялась, подняла руку и погрозила пальцем вольному бойцу.

«Призраки реальны, хотя и бесплотны… А это мы сейчас проверим!».

Грон, не раздумывая, уверенно подошел к Одноглазой Старухе и, вынув меч, плашмя несильно ударил ее по плечу. Меч, не встретив никакого препятствия, прошел сквозь белую фигуру и глухо ударился о доски пола. Грон был готов к этому и все-таки невольно вздрогнул и попятился на середину комнаты, не сводя глаз с призрака. Призрак медленно покачал головой, из единственного неподвижного глаза потекли слезы.

– Не избежать беды поднявшему меч на меня, – тихо прошамкала старуха, протягивая руки к Грону и медленно выплывая из угла. – Поднявший меч на меня будет скоро держать ответ передо мной.

Старуха раздвинула в ухмылке узкогубый рот, вперила в Грона застывший взгляд и тихо захихикала, исчезая, как льдинка на горячей печи. Повисело еще немного над полом что-то бледное, бесформенное – и растаяло, и кто-то сзади тронул Грона за плечо. Грон мгновенно прыгнул вперед, разворачиваясь в полете навстречу опасности, и, едва коснувшись пола, напрягся, приготовившись отразить нападение, и начал бешено вращать мечом, который превратился в непробиваемый стальной круг наподобие щита, со свистом рассекающий воздух. Разглядев противника, он в сердцах рубанул мечом по мгновенно треснувшей половице и скрестил руки на груди, хмуро глядя на невесть откуда появившегося Колдуна.

– Хорошо, что ты сразу не бьешь, – с улыбкой сказал Колдун и подошел к столу. – Я только на это и рассчитывал.

– Твое счастье.

Сердце все еще быстро стучало, но ответил Грон спокойно, ничем не выдав своих чувств. Потом взглянул на запертую дверь и, все еще хмурясь, поинтересовался:

– Как ты здесь оказался? Ты что, можешь даже проходить сквозь стены?

– На то я и колдун. Так уж у нас заведено, – улыбнулся человек в черном плаще, наливая темную жидкость из кувшина в два хрустальных бокала на тонких изящных ножках, которых только что – Грон мог поклясться в этом!

– не было на столе. – Угощайся, Гронгард.

Грон поглощал горячее нежное мясо, приправленное душистой зеленью, макал хлеб в острый соус, смаковал незнакомое ароматное и довольно крепкое вино и настроение его понемногу улучшалось. Колдун, прислонившись спиной к стене под зарешеченным окошком, задумчиво крутил пальцами хрустальный бокал.

– Кому я должен выразить признательность? – осведомился Грон, отодвигая пустые миски. – Кто хозяин? Уж не тебе ли, Колдун?

– Пустяки. Ты убедился в реальности призраков?

– Убедился, – помрачнев, ответил Грон и облокотился на стол, потирая ладонями лицо. – Это ты вызвал Одноглазую?

– Я просто хотел представить еще одно наглядное доказательство. Теперь я покидаю тебя, Гронгард. Не забывай давнюю истину: при желании в большинстве случаев можно найти выход.

– Почему ты все время говоришь загадками, Колдун? Я никак не могу понять тебя.

Ответа не последовало. Вольный боец отнял от лица ладони, повернул голову. Место Колдуна на лавке пустовало. Загадочный незнакомец в черном бесследно исчез, как призрак Одноглазой Старухи.

– О, духи рассвета! – прошептал Грон.

И подумал: нет, это не человек общался с ним, не способен на такое человек. Но кто?..

Впрочем, все эти размышления только попусту бы занимали время, поэтому он приказал себе не думать о Колдуне и решил наметить дальнейшие действия. Нужно было узнать, куда на этот раз забросили его неведомые силы, разыскать Тинтана и двигаться вперед, к цели. Колдун, кажется, говорил что-то о встрече с метателями? Что ж, об этом надо помнить и быть готовым ко всему.

Отодвинув тяжелый засов, вольный боец потянул на себя бронзовую дверную ручку, сработанную в форме головы какого-то взлохмаченного чудовища, и осторожно выглянул, держа меч наготове. По обе стороны от двери чернели каменные стены неширокого, изогнутого дугой коридора, справа и слева исчезающего за поворотом. На высоте поднятой руки редкой чередой шли узкие зарешеченные, как и в комнате, окошки, похожие на бойницы. Они почти не пропускали свет и в коридоре царил пропахший пылью полумрак. Грон постоял на пороге, прислушиваясь, – ни единого звука не раздавалось в полумраке, – неслышными шагами скользнул к ближайшему окну, подпрыгнул, вцепился пальцами в холодные колючие металлические прутья и подтянулся на руках. Стекло было пыльным, усеянным черными точками каких-то мошек, но кое-что все же удалось разглядеть. Окно, расположенное почти под крышей, выходило в небольшой дворик, образованный каменными стенами замка, смыкавшимися в квадрат. Грон увидел такие же узкие окошки-бойницы напротив, угловые башни с зубчатыми вершинами, высокую арку в основании одной из башен, перегороженную запертыми воротами, длинное бревно на подпорках вдоль стены – коновязь. Еще он увидел десяток привязанных лошадей и перекинутые через бревно знакомые коричневые плащи озерных метателей. Двор был безлюден, темные окна безжизненно глядели с угрюмых, поросших мхом стен.

Грон спрыгнул на каменный пол и медленно двинулся по коридору. «Значит, метатели действительно разделились у черной скалы, как и говорил Колдун, – думал он. – Один отряд сейчас где-то здесь, в замке. Может быть, они уже ищут меня».

Перебирать возможные решения не приходилось, потому что решение могло быть только одно: разыскать выход и выбраться из замка. Трудно тягаться с метателями в этих узких коридорах, где каждое метко брошенное сзади или сбоку, из какой-нибудь незаметной ниши, копье может оказаться роковым.

Миновав закругление стены, Грон остановился. Коридор уходил в сплошную темноту, а справа в каменной толще чернело что-то похожее на проход. Вольный боец, пригнувшись, осторожно шагнул вперед и нащупал ногой ступени. Держась за круто уходящие вниз деревянные гладкие перила, он начал спускаться по винтовой лестнице, до рези в глазах вглядываясь в темноту. Темнота была застывшей и молчаливой, словно лестница вела сквозь земную толщу в немыслимую бездну, поглотившую когда-то пожирателей звезд.

«Куда лучше встретить противника в открытом поле, – усмехнулся про себя вольный боец. – И желательно, чтобы светило солнце. На худой конец, Ночная Сестра».

Спуск был долгим, но вот лестница сделала очередной виток и Грону показалось, что во мраке возник какой-то слабый отсвет. Он еще больше замедлил шаг, передвинул пояс, чтобы рукоятка кинжала была под рукой – кинжалом он владел не хуже, чем метатели своими копьями – и продолжал монотонный спуск, от которого уже начинала немного кружиться голова.

Вскоре он убедился, что не ошибся. Действительно, снизу шел тусклый свет. Ступени наконец кончились и впереди оказалась неплотно прикрытая дверь. Грон заглянул в щель и увидел еще один коридор, освещенный чадящими факелами, закрепленными на покрытых копотью стенах. Коридор выходил на просторную площадку у подножия широкой лестницы, полого взбиравшейся наверх, отражаясь в круглых зеркалах.

«Парадный вход», – определил Грон и выскользнул в коридор, решив в крайнем случае идти напролом, разметать охрану – если она там есть – и вырваться из замка.

Но напролом он пойти не смог. Железные двустворчатые двери, расположенные напротив лестницы на окруженной зеркалами площадке, были заперты на ключ, а их размеры и явственно ощущаемая массивность и монолитность исключали возможность того, что они поддадутся не то что одному вольному бойцу с мечом, но даже целому штурмовому отряду вольных бойцов. Грон безнадежно потолкал их плечом, повертел острием кинжала в замочной скважине, нагнулся и заглянул в сквозное отверстие. Совсем рядом, на расстоянии одного шага, он увидел широкое каменное крыльцо – но этот шаг сделать было невозможно. Оставалось или искать другой выход или вновь забираться наверх и пытаться найти путь на крышу. Или добывать ключ.

Он раздраженно смотрел на свое искаженное нечеткое отражение в настенных зеркалах, слушал слабое потрескивание факелов и чувствовал, как горячо становится в груди, как перехватывает дыхание от нахлынувшей злости.

– Проклятый Колдун! – прошептал он, с трудом удерживаясь от желания обрушить меч на неприступные двери. – Проклятый Колдун… Это ты затащил меня сюда!

Не удержавшись, вольный боец все-таки стукнул кулаком по глухо загудевшей створке, и боль привела его в чувство. Разве лучше было в Лабиринте трех цепей, когда наступила дождливая ночь, и он, безоружный, оказался один против заманивших его в ловушку кровавых кинжальщиков? Подавить гнев – и действовать, действовать, искать выход, пока нигде не видно озерных метателей. Искать!

Он не стал подниматься по парадной лестнице, рассудив, что вряд ли там, наверху, есть выход, и, миновав ее, углубился в коридор наискосок от дверей. Каменный пол коридора был застелен потертыми черными шкурами, полностью заглушавшими звук шагов. Это было и хорошо и плохо, потому что могло помешать услышать приближение противников. Вскоре Грон обнаружил то, чего опасался: по левую руку от него стена внезапно делала резкий поворот под прямым углом, образуя неглубокую нишу, удобную для засады. В свете, падавшем из окна, поблескивала черная поверхность полукруглой мраморной скамьи. На скамье лежал засохший незнакомый цветок с осыпавшимися пепельными лепестками. Забранное решеткой окно было шире предыдущих, и Грон решил попытать счастья. Встав на скамью, он заложил меч за шипастые металлические прутья и, собрав все силы, попробовал разогнуть их, действуя лезвием, как рычагом. Раздался скрежет металла о металл, меч упруго изогнулся, подчиняясь силе вольного бойца, но прутья даже не дрогнули. Тут требовался по меньшей мере клюв железной птицы Ирры, которую поминал Вальнур Рай. Грон, стиснув зубы, посмотрел в окно – двор по-прежнему был пуст, ветерок трепал гривы коней и коричневые плащи, – призвал на головы тех, кто запер двери замка, пожирателей звезд и продолжил путь.

Ниши, чередуясь, шли то справа, то слева, и в любой из них могла таиться засада. Грону стало жарко от постоянного напряжения, но он не снимал плащ, чтобы иметь свободными обе руки. Пол начал наклонно уходить вниз, и Грон в раздумье остановился. Стоит ли идти дальше, если коридор ведет под землю? Есть ли там выход? Может быть, лучше вернуться и поискать другой путь?

Он стоял, вслушиваясь в тишину, и вдруг до него донесся слабый стон. Где-то там, в темноте, поглощавшей коридор, протяжно стонала женщина. Оглянувшись и не обнаружив никакой опасности, Грон быстро пошел на эти звуки, прижимаясь к стене. Стон прервался, потом раздался опять, в нем сплетались тоска, отчаяние и обреченность…

Вскоре Грон обнаружил низкую дверь под тяжелым каменным сводом, запертую на висячий замок размером с половину дорожной сумы. Он просунул меч между скобами, дернул на себя раз, другой, третий – скобы нехотя поддались, полезли из дерева. Еще один мощный рывок – и замок с грохотом упал на пол. Завизжали, заскрипели несмазанные петли, дверь медленно открылась под нажимом ладони, и вольный боец, пригнувшись, вошел в полутемную комнату с невысоким потолком. Колыхнулось пламя толстой свечи с наростами воска, стоящей в покосившемся подсвечнике на трехногом табурете, дрогнули и вновь сгустились тени – и опять раздался стон. Грон схватил свечу, впившись пальцами в податливый воск, шагнул к углу, где темнело что-то бесформенное. Продетая сквозь торчащее из стены кольцо разлохмаченная веревка обвивала неподвижную женщину в длинном темном платье, лежащую ничком на охапке соломы. Черные волосы до пояса, слегка вздрагивающие плечи. И тяжелый вздох…

Выхватив кинжал, вольный боец перерезал веревку и принялся энергично растирать руки узницы. Бережно усадил ее, поддерживая за плечи, повернул к себе лицом. Поднял с холодного пола свечу – и обмер, почувствовав, как болезненно сжимается сердце и кровь неистовыми толчками бьется в виски. Девушка, беспомощно прислонившаяся к его плечу, неуловимо, но несомненно напоминала ту, чье тело давно предали огню, чей голос был – как пенье рассветной птицы… Ту, что явилась сегодня во сне, ту, что часто приходила во сне.

– Пи-ить… – едва слышно простонала девушка, на мгновение открыв глаза, и уронила голову на руки Грона.

«Духи рассвета! Сколько она пролежала здесь? Она же умирает от жажды!» – пронеслось в сознании Грона, лихорадочно шарящего взглядом по темнице. Голые стены, голый пол, табурет и сырая солома – и больше ничего.

– Пи-ить…

Слабый голос резанул по сердцу. Какое милое, знакомое, давно оплаканное без слез лицо! Словно поднялась из огня, услышав, наконец-то услышав мольбу… Такая же молодая, все такая же молодая… Разве позволит он ей вновь умереть, умереть от жажды? Скорее он сам умрет!

Он поднял девушку на руки и бросился в коридор, забыв о метателях. Он несся по звериным шкурам, пролетал мимо туманных зеркал, взбирался все выше, выше, выше по бесконечной, бесконечной винтовой лестнице. Он не помнил своего пути, он был пущенной рукой чувства стрелой, несущейся к цели, знающей только цель и не замечающей рассекаемого пространства. Он был стрелой…

«Неужели ушедшее можно вернуть?.. Дом, в котором детство прошло… Шелест листьев в далеком саду… Солнца блеск в том ручье под окном… что давно пробежал… пересох… Неужели из дали времен возвратилось сгоревшее имя?..».

Он пришел в себя, только очутившись в комнате. Задвинул засов, бережно опустил девушку на кровать и бросился к столу с остатками недавней трапезы. Ополоснул бокал вином из кувшина, вновь наполнил его.

Девушка сделала несколько глотков, вздохнула и широко открыла блестящие темные глаза. Он присел на край кровати. Заныло сердце, холодок пробежал по спине. Так когда-то смотрела Инейя…

– Как тебя зовут?

Он замер в ожидании ответа, в ожидании чуда, он почти поверил в то, что вот-вот ее губы, шевельнувшись, произнесут то давнее незабываемое имя.

– Рения…

В груди Грона словно что-то оборвалось. Неумолимый взмах невидимого кинжала безжалостно разрезал последние нити, ведущие в прошлое. Не возвращаются исчезнувшие в огне. Или все-таки?..

– Кто тебя, Рения? Почему?

Девушка опустила ресницы, ответила прерывисто и тихо, почти шепотом:

– Не знаю… Напали на дороге, связали… Потом сюда… И ушли…

Грон скрипнул зубами, сжал кулаки. Что у вас вместо сердца, озерные метатели? Комок холодной донной тины. А вместо души у вас, мерзавцев, зловонная болотная гниль.

– Ты голодна, Рения?

Девушка отрицательно покачала головой. Щеки ее слегка порозовели от выпитого вина. Она лежала как-то скованно, словно ей было неудобно лежать, и почему-то больше не смотрела на Грона.

– У тебя что-то болит?

– Нет…

– Налить еще вина? Оно возвращает силы.

– Нет. – Рения закрыла глаза. – Мне ничего не надо.

Грон поднялся, медленно вернулся к столу, наполнил свой бокал. Сел на скамью под окном, посмотрел на девушку, чувствуя неровные удары собственного сердца. Черные волосы Рении рассыпались по подушке, черные волосы ее были – как тень от душистой густой листвы дерева бири в жаркий полдень, а лицо с черными дугами бровей – как давний-давний сон. Как сон о том, что ушло – и вернулось. Рения лежала, закрыв глаза, но Грону казалось, что она смотрит на него из-под неплотно сомкнутых век. Ему очень хотелось, чтобы она смотрела на него.

И опять тишина царила в комнате, и Грон отрешенно сидел у стены, и не было у него никаких желаний, и он был готов сидеть так – вечно, лишь бы рядом всегда находилась она, возрожденная, поднявшаяся, воплотившаяся из безмерной тоски погребального пепелища. Ради себя он сейчас не шевельнул бы и пальцем, но нужно было действовать ради безопасности той, что беспомощно лежала на кровати. Нужно было выяснить, наконец, где же метатели?

Грон неслышно пересек комнату, бросил последний взгляд на Рению – она, кажется, спала – и, отодвинув засов, вышел в коридор. Нужно было найти выход, обязательно найти выход! Ему показалось, что вдали, за изгибом коридора, произошло какое-то быстрое неясное движение, словно кто-то отпрыгнул в сторону при звуке открывающейся двери. Грон постоял, прислушиваясь, готовый моментально пригнуться, увернуться от шелестящего в полете копья – но все было тихо. Он вновь, подтянувшись на руках, выглянул в окно. Хмурое небо навалилось на мощные башни, пытаясь вдавить их в землю; день угасал, как неумело разведенный костер. Все те же кони, все те же плащи. Озерные метатели, казалось, сгинули в угрюмых пустотах замка.

И словно в ответ на эти мысли Грона, из-за поворота донеслись голоса. Голоса были мужскими, грубыми, разговаривали несколько человек, но слов нельзя было разобрать. Голоса прерывались смехом, и смех этот Грон не раз слышал раньше. Так смеялись, разъезжая по дорогам, только озерные метатели.

Если бы Грон был один, он попытался бы, подкравшись, дать волю мечу, но за его спиной, в комнате, оставалась Рения, и он просто не имел права рисковать. Отныне его жизнь принадлежала не только ему.

«Ее нельзя оставлять одну, – подумал Грон, отступая к двери. – Нужно ждать ночи, и только потом…» Он вспомнил о Вальнуре Рае – Вальнур был бы сейчас очень кстати. Но Вальнура занесло неизвестно в какие края, и лучшее, что можно было сделать – это запереться в комнате и дождаться ночи. И оставалась еще одна надежда: рано или поздно метатели должны покинуть замок и отправиться дальше, за вином Асканты.

Голоса метателей стихли в отдалении.

Он попятился к приоткрытой двери, бесшумно задвинул засов и обернулся. На кровати никого не было. Рения стояла у стола и застывшими глазами смотрела на Грона, держа в руке изящную крышку кувшина. Грон залюбовался ее высокой темной фигурой, словно сошедшей с гобеленов, но тут же обеспокоенно шагнул к ней.

– Зачем ты встала? Хочешь пить? Я принес бы тебе.

– Нет-нет… уже все… – прошептала девушка и, опустив голову, медленно пошла назад. Ее пустой бокал по-прежнему стоял на полу у резной ножки кровати, сделанной в виде звериной лапы, там, где Грон оставил его.

«Она никак не может прийти в себя, – с сочувствием подумал вольный боец, провожая ее взглядом. – Мерзавцы, вы ответите за это!».

Рения легла на бок, обхватив себя руками и согнув колени, словно ей было холодно. Грон рванул завязки плаща, укрыл ее, с нежностью и состраданием глядя на утомленное лицо девушки.

– Нам нужно дождаться ночи, – виновато сказал он, словно не метатели, а именно он заставил ее страдать. – Эти выродки заперли двери, но я постараюсь найти выход.

Рения на мгновение распахнула глаза, как-то странно взглянула на Грона, и тут же уткнулась лицом в подушку.

– Не бойся меня, – мягко сказал вольный боец и почувствовал вдруг непреодолимое желание высказаться, поведать о себе, Гронгарде, сыне Гронгарда Странника, о той, чье тело сгорело в погребальном огне, о своем пути за вином Асканты.

Он присел на край кровати у ног Рении, зажал меч коленями и положил ладони на рукоять. Вздохнул и начал медленно говорить, роняя в тишину слова, чувствуя, как вновь надвигается из прошлого и охватывает его пережитая боль, ставшая со временем глуше, тупее – но не проходящая, никогда не проходящая, потому что такая боль может исчезнуть только вместе с жизнью…

– Ее звали Инейя. Я увидел ее в Абулене, за рекой Розовых Птиц, в уютном тенистом дворике возле дома у пруда. Кто-то из окна позвал ее: «Инейя!» – и она вышла из-за деревьев, и я увидел ее. Инейя. Иней-я… Мы с отцом направлялись дальше, к кочевникам-луссиям, и только на день остановились в Абулене. Я увидел ее – и не поехал с отцом. Я, Гронгард, сын Гронгарда Странника, остался в Абулене, потому что увидел ее. Как только она вышла из-за деревьев, я понял: это идет навстречу моя судьба. Инейя. И-ней-я…

Он говорил и говорил, и снова погружался туда, в те невозвратимые времена, когда все вокруг было подобно огромным белым цветам, что раскрывают свои лепестки с появлением первых звезд и пахнут тонко и неповторимо. Рения, приподнявшись на локте, напряженно смотрела на него – Грон чувствовал ее взгляд, – но когда он поворачивал к ней лицо, отводила глаза.

Такие длинные – и такие короткие дни. Нахлестывать коня, торопясь из Искалора в Абулену, подгонять паромщика на реке Розовых Птиц, ждать у пруда… И смотреть… И любоваться… И говорить…

Безумное время Черной Беды. Погребальный огонь. Долгие, долгие, долгие странствия, безнадежное серое небо над головой, равнодушное безотрадное небо с холодным солнцем – стертой монетой в чужой ладони. Другие города. Другие люди. Женщины. Но нигде, никто…

– Ты очень похожа на нее… Этого просто не может быть…

В черных глазах Рении застыли боль и отчаяние. Ее губы дрожали, словно девушка едва сдерживала рыдания.

«Хватит, – подумал Грон, до ломоты в скулах стискивая зубы. – Хватит скитаться по земле. Вернуться с вином Асканты и начать собирать надежных бойцов, чтобы эти мерзавцы не посмели больше никогда…».

– Успокойся, Рения, – мягко сказал он. – Я никому не позволю обижать тебя. Духи рассвета, как было бы хорошо, если бы люди никогда не обижали друг друга! Я отыщу вино Асканты, Рения, и постараюсь изменить этот мир, вот увидишь… Вопреки озерным метателям, вопреки кровавым кинжальщикам…

Глаза девушки расширились, и словно две маленькие Ночные Сестры мягко засветились в них.

– Вино Асканты?

– Да, Рения. Напиток счастья. Его хватит на всех, вино в чаше не убывает. Мне нужно опередить метателей, потому что у этих тварей свое представление о счастье. – Грон вздохнул. – Счастье озерных метателей – это горе всех остальных…

Рения подалась к нему, словно собираясь что-то сказать, но вдруг закусила губу и с тихим стоном опустила голову на подушку. Грон обеспокоенно придвинулся к ней.

– Тебе плохо, Рения?

Девушка молча покачала головой и слезы потекли по ее щекам.

– Постарайся уснуть. Сон восстанавливает силы. А я посмотрю, где они, и попробую, если получится…

– Нет! Не надо! – Рения резко поднялась, вцепилась в его руку. – Не ходи, они убьют тебя!

Словно теплая волна обдала его тело, словно полуденный ветер дунул в лицо, словно разом поднялись над рассветной рекой звонкоголосые розовые птицы…

– Успокойся, Рения. – Голос Грона чуть дрогнул. – Я буду рядом с тобой, я никуда не уйду. Успокойся, усни. Выпей вина, вино поможет…

– Вина? Ты советуешь мне выпить вина?

На щеках девушки проступили красные пятна, в глазах вновь заблестели слезы. Грон с тревогой смотрел на нее.

– Да, я выпью вина!

Она отшвырнула плащ, соскользнула с кровати, быстрым движением подхватила с пола пустой бокал и бросилась к столу. Грон, опомнившись, обеспокоенно направился следом за ней. Рения подняла кувшин и вдруг выпустила его из рук. Кувшин с глухим стуком упал на пол и раскололся, истекая вином. Покатилась, тонко позванивая, изящная крышка и стихла, наткнувшись на стену. Девушка рухнула на скамью, закрыла лицо ладонями и зарыдала.

«Духи рассвета! – в смятении подумал Грон, склоняясь над ней и осторожно касаясь пальцами ее струящихся на пол черных волос. – Ей нужно обязательно уснуть, она же совершенно измучена!».

– Ложись, Рения, усни, тебе будет лучше. Ложись, усни, – приговаривал он, ведя ее к кровати.

Она, все еще вздрагивая от плача, покорно легла, натянула до подбородка просторный голубой плащ вольного бойца и страдальчески посмотрела на Грона. Ее губы шевельнулись, словно хотели произнести что-то. Она глубоко вздохнула, взяла за руку застывшего Грона. Ее ладонь была сухой и холодной.

– Умоляю, никуда не уходи… – прошептала она. – Умоляю… Не открывай дверь… Будь со мной, умоляю…

– Я с тобой, Рения, – тихо ответил Грон, встал на колени рядом с девушкой и прижался лбом к ее руке. – Я с тобой…

«И-ней-я… И-ней-я…» – доносился откуда-то настойчивый далекий-далекий шепот.

– Не… открывай… дверь… Гронгард…

Рения затихла и, казалось, оцепенела, словно жизненные силы истекли из нее, как вино из разбитого кувшина. Грон с нежностью смотрел на бледное лицо девушки и все не решался освободить свою ладонь из ее ладони. Печальный далекий образ Инейи сливался с образом той, что лежала, укрывшись плащом, в комнате с зарешеченным окном под крышей неведомого замка в глубине неизвестной страны – и мнилось, мнилось Гронгарду, сыну Гронгарда Странника, что давний пепел воплощается, что возрождается из праха умершее прошлое.

«Солнце пятится, звезды – в обратный путь… Вновь на ветке – сорванный плод… В арбалет возвратилась стрела… Старый ствол превратился в побег… Пепел плоть обретает и кровь… Возродились, открылись глаза… И воскресла былая улыбка…».

Грон вздохнул, осторожно убрал ладонь и поднялся. Девушка спала, но сон ее был тревожен. Она то и дело еле слышно стонала, вздрагивала, прерывисто вздыхала и хмурила брови, словно ей снилось что-то страшное. Грон оглянулся на дверь и задумался.

«Не открывай дверь», – просила она. Но как же узнать, где враги? Да, он успокоил ее, и он действительно будет рядом. Но сейчас, для ее же блага, нужно все разведать. Вот вопрос: является ли ложью ложь во благо? «Может быть, семь мудрецов Искалора иного мнения, – подумал Грон, – но, по-моему, ложь во благо если и не хороша, то, во всяком случае, полезна и объяснима».

Он взял меч и неслышными шагами направился к двери. Вино, вытекшее на пол из разбитого кувшина, было похоже на кровь.

5.

Как-то раз, еще в молодости, он спешил на встречу с одним человеком в Тифан, и в пути настигла его дождливая ночь. Непрерывно, как волны, набегали порывы холодного колючего ветра, швыряя в лицо мелкий песок. Он соблазнился тогда возможностью ночлега в придорожном доме на краю оврага и, открыв дверь, оказался лицом к лицу с целой шайкой кровавых кинжальщиков. Урок не прошел даром, и с тех пор Грон никогда широко не распахивал двери, даже двери собственного дома. Даже двери дома отца.

Он приоткрыл дверь, выскользнул в коридор, мгновенно оценил опасность, но отступать не спешил. Вскинув меч, выхватил из-за пояса кинжал и чуть пригнулся, напрягая мышцы ног. «Сейчас мы изменим соотношение!» – с холодной злостью подумал он, сторожа малейшее движение врагов.

Метатели, а было их не меньше десятка, столпились по одной сторону от двери, все в рыжих кожаных безрукавках, зашнурованных сплетенным конским волосом, с короткими боевыми топорами и кинжалами в руках. Копий у них не было, копья не годились в тесном коридоре. Метатели, замерев, смотрели на приготовившегося к бою Гронгарда, словно его появление было для них неожиданностью, словно подкарауливали они здесь кого-то другого.

– Гронгард Странник… – прохрипел кто-то в звенящей тишине, и рыжие безрукавки двинулись вперед.

Гронгард тоже узнал одного из метателей, высокого, худощавого, темноволосого бородача с тонкими губами и холодными, глубоко посаженными глазами, взгляд которых был подобен взгляду зверей-мертвоглазов. Где-то он уже видел этого тонкогубого с перебитым носом, то ли у стен Искалора, то ли на каком-нибудь ночлежном дворе.

Тонкогубый первым метнул в него кинжал, целясь в руку, сжимающую меч, но Грон увернулся, и кинжал, отскочив от приоткрытой двери, улетел в комнату. Метатели придвигались расчетливо, не наседали всей толпой; четверо с топорами подступали спереди, еще по двое заходили с обеих сторон, быстро совершив необходимые перемещения вне досягаемости Грона. Тонкогубый тихо командовал: «Не спешить! Топоры перед собой!» – а еще один затерялся за спинами, и что он там делал, вольный боец не видел, но понял, когда оттуда вылетел топор.

Топор, вращаясь, скользнул над полом, широким острым лезвием ударил Грона по ноге чуть ниже колена – и если бы не драконьи доспехи, лежать бы вольному бойцу с перерубленной голенью под сапогами озерных метателей.

Удар был сильным. Грон поморщился, чуть отставил ногу, и пользуясь тем, что изумленные взгляды нападавших были прикованы к отскочившему от ноги топору, сделал быстрый выпад влево. Он решил рискнуть – ведь, судя по тому, что метатели целились в руки и ноги, он был им нужен живым. Меч Грона, блеснув в сером полусвете-полутьме, обрушился на плечо не успевшего отступить врага, заходящего сбоку, наискось рассек его тело до самой груди и молниеносно вонзился острием в живот стоявшего рядом коренастого разбойника, пытавшегося отразить выпад Грона топором.

Все произошло быстро; тела еще не успели упасть, и кровь еще не залила пыльный пол коридора, и никто не издал ни единого восклицания, а Грон, резко оттолкнувшись ногой, уже возвращался в исходную позицию. Почувствовал удар в спину – это метнули кинжал с другой стороны, – увидел, как дружно поднялись топоры стоящей напротив четверки и отпрыгнул назад, в приоткрытую дверь, потому что на больший успех рассчитывать не приходилось. С треском вонзились в дверь топоры, но поздно: он уже задвигал засов, слушал, как приходят в себя, хрипло кричат озерные метатели и возбужденно думал, охваченный боевым азартом: «Еще двумя меньше!».

Однако он понимал, что положение почти безнадежно. Рано или поздно метатели выломают дверь, ворвутся ввосьмером и просто забросают его топорами и кинжалами. И целить будут уже не в ноги, а в голову…

И в подтверждение его мыслей на дверь обрушились удары.

– Открывай, Странник! Открывай по-хорошему, нечесаный конский хвост!

Грон стоял у двери с мечом наизготовку и, покусывая губы, слушал возгласы метателей. Можно было бы попытаться прорваться с боем, если бы не Рения. Если бы не Рения… Он оглянулся. Девушка стояла у кровати, прижав руки к груди. Лицо ее было бескровным и застывшим, словно каменные лики древних статуй на Поле усопших.

– Помолчите! – послышался за дверью властный голос, разом оборвав ругань и проклятья. – Я сам с ним поговорю.

Грон был уверен, что это голос тонкогубого. Судя по всему, командира этой группы.

– Ты слышишь меня, Странник?

– Да, – надменно отозвался Грон.

– Ты в ловушке. Согласен?

Тонкогубый сделал паузу, ожидая ответа, но Грон промолчал.

– Ты в ловушке, – повторил тонкогубый. – Дверь мы сейчас выломаем или просто подожжем. Ты сможешь убить еще одного или двух, как убил Роха и Буса Ворчуна, но со всеми тебе не справиться.

Грон слушал, наклонив голову и исподлобья разглядывал дверную ручку,

– бронзовое лохматое чудище угрожающе скалило зубы. Утверждение тонкогубого имело все шансы стать истиной в самом ближайшем будущем.

– И счастье твое, Странник, если ты умрешь сразу, – вкрадчиво продолжал тонкогубый. – Потому что иначе мы сами выберем тебе смерть, хотя ты и заговоренный. И навестим твоего отца, он ведь тоже смертен.

Грон дернул плечом, тяжело оперся на меч.

– Что ты предлагаешь, метатель? – Он старался говорить ровным голосом. – Сдаться на вашу милость? Сложить оружие, отодвинуть засов и безропотно дать себя убить? Не велика ли будет для вас честь? Между прочим, кое-кто в Искалоре знает, что я отправился вслед за вами, и знает, что делать, если я не вернусь, а кто-то из вас вернется.

«А ведь я им нужен живым, – подумал он. – Мертвый Грон хорошо, но живой лучше». Он был нужен живым, иначе метатели вряд ли тратили бы время на переговоры.

– Послушай, Странник. – Голос тонкогубого смягчился. – Давай так: открывая дверь, отдай оружие и мы тебя отпустим.

Грон усмехнулся.

– Какие еще будут условия? Может быть, сразу отрубить себе голову и преподнести вам?

– Слушай, Странник, ведь в ловушке ты, а не мы. С оружием ты можешь причинить нам беспокойство, а без оружия уходи себе, откуда пришел. Неужели мало дел в Искалоре? Клянусь, мы выпустим тебя из замка…

– Не выходи, Гронгард, не верь Круту! Не верь! Они убьют тебя!

– Подумай, Странник, мы подождем, – сказал тонкогубый.

Грон уже не слышал этих слов, потому что осмысливал сказанное Ренией. Девушка по-прежнему стояла возле кровати, теперь уже опустив руки, и лицо ее было маской отчаяния.

– Ты знаешь его имя? – медленно спросил вольный боец, и девушка молча наклонила голову.

Он ослеп и оглох, сердце тоскливо сжалось и превратилось в холодный камень, затянутый илом на черном дне застывшей реки, и сразу же растворилось в мертвой воде. Ничего не видя и не слыша, ничего не чувствуя, не зная, жив он или нет, Грон приближался к темноволосой незнакомке. Потом в памяти возникли картины: Рения у стола, и в руке ее крышка от кувшина… Рения вскакивает с кровати и разбивает кувшин… «Никуда не ходи, они убьют тебя…» «Не верь Круту…».

Все встало на свои места, обозначился зловещий узор – и словно отдернули черную портьеру и открыли нишу, в которой затаилось коварство с отравой в руке.

– Какой яд ты подмешала в вино? – спокойно и безжизненно спросил вольный боец, останавливаясь и сверху вниз глядя на окаменевшую спутницу озерных метателей.

– Не яд, – прошептала она. – Сонное зелье… Но я бы не впустила их, Гронгард…

Он горько усмехнулся. Поделом тебе, вольный боец. Никогда не поддавайся чувствам, стягивая их уздой разума. Неужели до сих пор не научился, неужели мало учила тебя жизнь? Сонное зелье… Спит беспомощный вольный боец, она отодвигает засов, и метатели, ухмыляясь, беспрепятственно входят в комнату. Устроили приманку вольному бойцу, и он ухватился за приманку, вызволил «страдалицу» из темницы и не бросил на произвол судьбы – он же просто не способен на это! – и вот метатели, ухмыляясь, входят в комнату. А потом..

Но ведь она разбила кувшин! Не случайно, а совершенно сознательно разбила кувшин. Чтобы он, сын Гронгарда Странника, не хлебнул ненароком сонного зелья, подсыпанного ее рукой.

Он сжал податливые плечи девушки, заглянул в распахнутые глаза – два колодца, наполненные болью.

– Рения, ты заодно… с этими?..

Боль потекла из черных глаз-колодцев, превратившись в слезы.

– Я не могла по-другому, поверь… Я… Они схватили Лортана… Мой брат у них… Лортан… Если бы я…

Она не смогла больше говорить, задохнулась от слез, и Грон порывисто прижал ее голову к своей груди.

– Эй, Странник, не слышу ответа, – раздался за дверью голос тонкогубого Крута. – Прекрати возиться с девчонкой, я отдаю ее тебе. У тебя еще будет время.

В коридоре захохотали. Грон вернулся к двери и неторопливо ответил, с трудом сдерживая ярость:

– Если сумеете – входите. Места для ваших трупов здесь вполне хватит.

– Ошибаешься, Странник! – воскликнул Крут. – Там есть место только для твоего трупа.

И вновь дверь задрожала от слаженных ударов боевых топоров. Грон стиснул зубы и приготовился встретить мечом и кинжалом рвущихся в комнату врагов. Почувствовав движение рядом и, повернув голову, обнаружил, что девушка стоит за его плечом, держа в руке кинжал, чуть раньше брошенный Крутом в него, Грона. На лице Рении решимость боролась с отчаянием, и вольный боец чуть не застонал, потому что добычей метателей в предстоящей схватке могла стать не только его жизнь.

– О, хранители лесного костра, неужели у нас нет никакого выхода? – с горечью сказала девушка, обжигая Грона печальным взглядом.

Удары топоров не прекращались.

«Неужели нет выхода? – молча повторил вольный боец. – Неужели?..».

И вдруг вспомнил слова Колдуна, вновь отчетливо услышал его голос, словно незримый Колдун находился рядом и опять загадочно говорил: «Я ухожу, а ты запомни, Гронгард: при желании всегда можно отыскать выход». Не предвидел ли Колдун будущее, не подсказывал ли, что есть путь к спасению? Ведь и Варугд Исступленный временами изрекал нечто подобное пророчествам, только темен был смысл этих пророчеств, никто не мог их понять и растолковать, и понимание приходило слишком поздно, когда пророчества уже сбывались… А можно ли увидеть завтрашний день?

Грон быстро повернулся лицом к комнате, обвел взглядом пол… сводчатый каменный потолок… стену с зарешеченным оконцем… гобелены… Гобелены!

Дверь трещала, но пока держалась, а значит еще оставалось время…

– Не отчаивайся, Рения! – подбодрил он девушку, неумело державшую оружие, и бросился к ближней стене.

Острое лезвие кинжала полосовало звериные морды и небесные символы, рассекало ветви деревьев и длинные тела змеевидных рыб. Вцепившись рукой в край разрезанной ткани, Гронгард рванул ее в сторону, обнажая стену – неровную каменную кладку, покрытую пылью и заляпанную засохшими пятнами строительного раствора. Никакого выхода!..

Он пронесся через комнату к противоположной стене, на бегу подумав о том, что даже если и там ничего нет, он придвинет к двери кровать, создав еще одну помеху атакующим. С ходу вскочил на покрывало, присел, удерживаясь на мягком ложе, и крест-накрест полоснул по гобелену. На мгновение замер, еще не веря своим глазам, повернулся к подбежавшей Рении, спрыгнул на пол.

– Рения, в сторону!

Грон отодвинул кровать, перекинул через плечо подобранный плащ, взял девушку за руку и с силой толкнул потайную дверцу, перехваченную сверху донизу стальными полосами. Метатели еще не успели ворваться в комнату, а Грон, с трудом задвинув внутренний засов ударами кулака, уже уходил вместе с Ренией в пыльную теплую застоявшуюся темноту.

Он шел, пригнувшись, но все равно то и дело задевая головой потолок, тщательно проверяя крепость пола под подошвой, прежде чем перенести на нее тяжесть тела. Тайный ход был узким – расставив локти, Грон касался каменных стен – и постепенно понижался. Тишину нарушал только шорох одежды и прерывистое дыхание Рении. Она молча пробиралась вслед за вольным бойцом, держась за его пояс, и Грон мысленно просил духов рассвета дать ей силы, чтобы дойти до конца пути.

Двигаясь в душной, безликой и немой темноте, они вскоре достигли ступеней и начали медленно спускаться вдоль стены – и спуск показался Грону бесконечным. Потом под ногами вновь оказался каменный пол, стало прохладней – и девушка за спиной Грона облегченно вздохнула.

– Ты не устала?

– Нет-нет, – торопливо отозвалась Рения. – Хочется поскорее выбраться отсюда.

«Наши желания совпадают», – хотел ответить Грон, но не успел. Острие кинжала, который он держал в вытянутой перед собой руке, уперлось в преграду. Грон сделал шаг вперед, ощупал ладонью холодные камни.

– Что там? Почему ты остановился? – взволнованно спросила Рения.

Вольный боец повернул влево, вновь вытянув руку с кинжалом, и облегченно вздохнул, когда рука не встретила препятствия. Все так же осторожно двигаясь вперед, он удовлетворенно сказал:

– Здесь поворот. Ты заметила, что мы больше не спускаемся? Пол ровный.

– Что это значит?

– По-моему, мы сейчас уже находимся под землей. И за стенами замка. Далеко ли выход – не знаю, но не удивлюсь, если он окажется в каком-нибудь заросшей кустарником овраге или под пнем в окрестном лесу. Здесь ведь есть лес?

– Да. Вокруг замка все выжжено… Словно пролился огненный дождь. А дальше лес.

– Ну вот. Значит, осталось набраться терпения и дойти до выхода. Эх, если бы там еще ждал мой Тинтан…

– Тинтан – это твой конь? Рыжий, как огонь-цветок?

Грон остановился.

– Я не знаю, каков огонь-цветок, но клянусь духами рассвета, Тинтан рыжий, как борода точильщика у Тройных ворот. Ты видела моего Тинтана? Где? Когда?

– Возле замка. Когда я… мы подъезжали. Крут его узнал, сразу сказал, что это конь Гронгарда Странника… Хотели копьями, но он умчался в лес. Крут подумал, что опять засада, как у того моста, но от ворот прибежал человек с ключами и сообщил, что ты в замке. Я слышала.

– Тот человек пониже меня, в черном плаще, безбородый? – быстро спросил Грон.

– Нет, какой-то карлик, лицо сморщенное, щеки трясутся, а ноги кривые-кривые, и колени в разные стороны.

«Колдун мог принять другой облик, – подумал Грон. – Для него это наверное проще простого. Но для чего Колдуну сначала выдавать меня озерным метателям, а потом спасать? Проверял мою сообразительность? Зачем?».

Он предпочел больше не думать о Колдуне, потому что все, касающееся Колдуна, не поддавалось объяснению. Он нашарил в темноте руку девушки и нежно и ободряюще сжал ее.

– Пойдем дальше, Рения. Не думаю, что метатели одолеют ту дверь, но все-таки поспешим. Хочется увидеть небо.

…Грон почти угадал. Подземный ход действительно заканчивался в лесу, только не под пнем, а под рухнувшим когда-то в густой подлесок ветвистым стволом. Кто-то вдобавок забросал ствол хворостом, и Грону пришлось поработать мечом, прорубая и раздвигая этот завал.

– Потерпи еще немного, Рения, – ласково сказал Грон, заботливо счищая с платья девушки мелкие сухие иголки. – Нам нужно уйти подальше отсюда, и все обдумать. Перехитрим их – пойдем не вперед, а назад, к замку. Давай кинжал, ему найдется место у меня за поясом. Думаю, Тинтан нас разыщет.

Он не сомневался, что конь где-то рядом: Тинтан не мог бросить хозяина.

– Я совсем не устала. – Девушка попыталась улыбнуться, но улыбка получилась печальной. – Поверь, Гронгард, я не могла отказаться, я…

Грон рассек ладонью воздух.

– Потом. Все потом. Сейчас нужно идти.

Высокие деревья сплетались кронами, почти полностью закрывая небо, под пружинящим слоем опавшей листвы скрывались пни и сухие ветви; ветви с громким треском ломались под ногами; молодая поросль заполняла все пространство между стволами и идти в этом хрустящем и шуршащем полумраке было нелегко. Грон не хотел пускать в дело меч – не стоило оставлять за собой следов. Он шел, отводя руками гибкие тонкие ветви, слушал дыхание девушки и чувствовал, как тупо ноет в груди, словно засела там, в глубине, какая-то заноза.

Полумрак постепенно растворялся, вокруг становилось светлее, впереди, между сплетенными стволами и ветвями, забрезжил простор. Они вышли к окраине леса и остановились у кромки деревьев, осматривая распахнувшееся перед ними пространство. Зелено-желтая неподвижная стена леса плавным полукругом уходила в обе стороны от них, закрывая горизонт. Вдоль деревьев тянулась широкая полоса бурой ссохшейся земли, исчерченной глубокими бороздами, перемежавшимися цепочками земляных комьев. Создавалось впечатление, что какой-то великан некогда поднимал здесь целину, вспарывая почву с помощью впряженного в гигантский плуг дракона. Позади заброшенной пашни беспомощно взывали к серому небу обугленные скелеты деревьев, а еще дальше темной громадой вырастал из земли замок, подпирая небо плоскими вершинами высоких башен.

– С какой стороны вы подъезжали к воротам?

Рения подумала и показала рукой.

– Оттуда. Замок был справа от дороги.

– Очень хорошо. Значит, отряд Крута оседлал лошадей и бросился в погоню за нами, думая, что мы отыскали Тинтана и поскакали дальше.

– Почему ты решил, что они уехали? – удивилась Рения. – Может быть, они все же выломали дверь и идут сейчас тем подземным ходом?

– Нет. – Грон покачал головой. – Видишь пыль над дорогой? В той стороне, до самого леса.

– Кажется, вижу, – всмотревшись, неуверенно ответила девушка. – Ты думаешь?..

– Да. Клянусь духами рассвета, они сейчас летят вперед, не жалея коней, и вернутся не скоро. Где ты видела моего Тинтана?

Рения, сдвинув брови, вновь осмотрелась.

– Мы уже выезжали на пустошь, он был там, шагах в тридцати-сорока. Громко заржал, помчался к лесу и там продолжал ржать.

– Понятно. – Грон улыбнулся. – Дружище Тинтан хотел отвлечь метателей от замка. От меня. Дружище Тинтан!..

Девушка с восхищением посмотрела на вольного бойца.

– У тебя чудесный конь! Неужели бывают такие кони?

– Другого такого нет, – коротко ответил Грон и, внимательно разглядывая пашню, медленно направился вдоль кромки леса в сторону дороги.

Девушка пошла за ним, подбирая руками подол длинного платья, стараясь ступать мягкими серыми сапожками по следам Грона и то и дело бросая взгляд на его широкую спину.

– Когда должен вернуться второй отряд? – спросил вольный боец. – Я знаю, метатели разделились у черной скалы.

Он не стал уточнять, откуда ему это известно. О разговорах с Колдуном и о самом Колдуне он говорить не хотел. Так же как о серебристом летающем яйце и Одноглазой Старухе.

– Я не слышала, какой приказ Крут давал Сигсу. Знаю только по разговорам, что нашедшие замок должны дождаться остальных. Крут при всех никогда ничего не обсуждал с Леком и Сигсом.

– Так это Крут командует метателями? А какого же командира я снял из арбалета у моста?

– Хрипун не был командиром. Крут приказал ему вывести отряд к мосту, а сам ехал сзади.

– Вот ка-ак? – протянул Грон, не отрывая взгляда от бурых комьев. – Этот Крут, судя по всему… Видишь? Видишь его следы?

– Где? – встревоженно вскрикнула Рения.

– Он недавно прохаживался здесь; следы совсем свежие, еще не подсохли. А ушел вон туда.

Грон ускорил шаги, а Рения успокоенно вздохнула, когда увидела на пашне отпечатки конских копыт и поняла, что вольный боец говорит о коне, а не о Круте. Следы сворачивали в лес. Примятые трава и кустарник отмечали путь Тинтана. Грон остановился, приставил к губам слегка разведенные полусогнутые ладони и тихо засвистел. Подождал, прислушиваясь, и засвистел опять.

– Ты свистишь, как птица суиссия в нашем лесу, – улыбнулась Рения.

Грон поправил перекинутый через плечо плащ и улыбнулся в ответ.

– Слышишь? Из дремучих лесов возвращается верный тинтан, мой помощник, мой друг, мой спаситель!

– Слышу! – отозвалась Рения, невольно заражаясь радостью Грона.

Не услышать было просто невозможно. Треск ветвей, приближаясь, катился по лесу, словно десятка два от души хлебнувших зеленой настойки искалорских кузнецов вновь спешили в веселое заведение на Неугомонной площади. Грон бросился вперед и припал к шее Тинтана. Он выбирал из длинной рыжей гривы лесной сор, похлопывал коня по бокам, что-то приговаривал, а Тинтан тихо ржал и поматывал головой, всем своим видом выражая радость от встречи с нашедшимся наконец хозяином. С боков его свисали колчан и дорожная сумка, из которой выглядывал арбалет. Рения умилялась, глядя на эту сцену, но в глубине ее глаз леденела печаль.

– Вот, Тинтан, смотри, – сказал Грон, подводя коня к девушке. – Это Рения. Ты ее уже видел, только она тогда была в коричневом плаще и с другой компанией. Теперь она со мной, и придется тебе повозить нас обоих. Или ты уже отвык от седоков?

Рыжий конь подошел к девушке и замер, приподняв переднее копыто. Потянулся к ней взлохмаченной головой, глядя умными рыжими глазами, и Рения, улыбаясь, погладила его.

– А теперь, дружище, вези нас к дороге, – распорядился вольный боец.

– Устроимся там поблизости, так, чтобы можно было заметить второй отряд, и чтобы нас не заметили. И подумаем, что делать дальше. Заодно и подкрепимся, только без костров.

Грон не стал пока говорить Рении, что все уже обдумал. Он хотел, чтобы она поделилась пережитым и рассказала обо всех своих печалях.

6.

История Рении еще раз подтверждала, что озерные метатели способны на любую низость и жестокость. Девушка рассказывала, едва сдерживая слезы, сидя на расстеленном на траве плаще Грона. Вольный боец слушал ее и, нахмурившись, мерил шагами окруженный кустами и деревьями пятачок, утоптанный и расчищенный с помощью Тинтана. Коня он направил поближе к дороге, ведущей к замку, чтобы не пропустить появления отряда Сигса и знать о передвижении озерных метателей.

Рения жила в большом селении лесорубов, расположенном на окраине Тихого леса неподалеку от Трумара – города знаменитых резчиков по дереву. Грон бывал в тех краях, не раз проезжал по выложенной шестигранными плашками широкой улице, любуясь искусно сработанными при помощи пилы и топоры нарядными домами лесорубов, окруженными фруктовыми деревьями.

Рения была совсем маленькой, когда ее отец однажды ушел с обозом в Трумар продавать заготовленные бревна, да так и не вернулся. Видели его после захода солнца на набережной возле винных рядов, веселого уже чрезмерно, в компании таких же веселых горных скитальцев, то и дело роняющих свои посохи. А наутро скитальцы покинули город, и сколько потом не расспрашивала очевидцев мать Рении, приехавшая через три дня в Трумар искать мужа, – никто ничего ей не мог сказать. Берег реки был высок и обрывист, река быстра и глубока – и случалось, выбрасывало на отмель за городом вздувшиеся тела любителей пройти винные ряды от начала до конца и от конца до начала. Но отец Рении так и не объявился, ни живой, ни мертвый, а те горные скитальцы больше не появлялись в Трумаре.

Потом, когда девочка немного подросла, пришла Черная Беда, забравшая мать, и Рения осталась одна со старшим братом Лортаном. Брату пришлось раньше времени взять отцовский топор, а Рения вела домашнее хозяйство, да еще успевала изучать основы наук, которые не успел до конца постичь Лортан, в общине хранителей истины, да еще успевала учиться верховой езде, чтобы к рассвету примчаться на городской базар и до жары вернуться, приготовить и отнести обед брату, в Тихий лес. Молодых сил хватало, а на воспоминания о прошлом и былых печалях просто не оставалось времени.

Но несчастья не желали быть погребенными в прошлом. Они вернулись вместе с озерными метателями. Метатели иногда проезжали через селение, рассказывала Рения, никогда в одиночку, только группами, и даже останавливались на ночлег – но не делали ничего плохого. Немногословные крепкие мужчины в коричневых плащах, с белыми лентами через плечо. Иногда обступали кольцом женщин у колодцев и грубовато шутили, пока кони утоляли жажду, но в общем, ничего себе не позволяли. Да, ходили, конечно слухи об их воинственности, но ведь только слухи, и если и случалось что-то, то случалось в каких-то других местах, далеко-далеко от селения лесорубов и города Трумара. Может быть, разбойничали совсем другие метатели?

И вот совсем недавно, продолжала рассказывать Рения, Лортан не пришел домой со своей делянки. Днем она, как обычно, возила ему обед, брат был весел и что-то напевал, потому что приближалось время ехать в город с обозом, а в городе у него были свои сердечные дела. Он не вернулся, и Рения напрасно прождала его до темноты, а когда, встревожившись, решила скакать в лес, в окно кто-то постучал. Вошедший назвал себя Такром и достал из-под плаща, перехваченного у плеча белой лентой, сложенный лист бумаги. Рения развернула его и сразу узнала почерк Лортана.

«Сестричка, – писал Лортан, – если ты не хочешь моей смерти, сделай все, что тебе велит Такр».

Рения, оцепеневшая от горя и ужаса, долго не могла понять, что говорит ей Такр, а когда, наконец, поняла – тут же согласилась и бросилась седлать коня.

Она согласилась бы на все, что угодно, но Такр требовал совсем немного. Она должна была совершить небольшое, дней на десять-пятнадцать, путешествие с отрядом озерных метателей и при необходимости стать разведчицей в лагере соперников. Такр несколько раз повторил, что метателям, возможно, вообще удастся обойтись без ее помощи, но «лучше приготовить лишний котелок похлебки, чем пообедать водой». Такр пообещал после возвращения из поездки не только отпустить Лортана целым и невредимым, но и отблагодарить Рению.

Девушка из селения у Тихого леса не знала о хитрости и коварстве озерных метателей.

А Грон знал. Из слов Рении он понял, что метатели тщательно готовились к походу за вином Асканты и старались предусмотреть любые неожиданности. Они предполагали, что на этом пути решающее слово не обязательно будет принадлежать одной только грубой силе; где-то, возможно, придется прибегнуть к хитрости, к всевозможным уловкам. На такую уловку, кстати, и попался вольный боец.

Да, Рения не знала о коварстве и жестокости озерных метателей, но очень скоро поняла, с кем вынуждена была отправиться в путешествие, цель которого оставалась ей неизвестной. Она слушала разговоры… Видела, как ведут себя эти парни с холодными глазами и грубыми лицами… Ей почти сразу дали понять, что обещания Такра так же зыбки и расплывчаты, как контуры деревьев в вечернем тумане, и жизнь и смерть ее и Лортана зависят только от прихоти тех, кто ехал с ней по дороге, ведущей неизвестно куда.

Но она все-таки была нужна, поэтому Крут оградил ее от насилия, когда на первом же привале на нее сзади набросились сразу трое или четверо, повалили, распахнули плащ, натянули на голову платье, жадно хватали, раздвигали ее ноги, тяжело наваливались, ругаясь и отталкивая друг друга, больно тискали грудь, дрожа от возбуждения… Крут отогнал их, потому что она была еще нужна, она еще не выполнила свое предназначение… А еще потому, что Крут берег ее для себя и отступил, только когда она заявила: брошусь на копье или перережу горло кинжалом, а Лортан поймет и простит. Крут отступил…

Потом была засада у моста, долгие поиски переправы и развилка у черной скалы. Из обрывков разговоров Рения поняла, что путь к неведомой цели ведет мимо какого-то замка, а когда озерные метатели разделились на два отряда, догадалась, что они не знают, где именно находится этот замок. Более того, Крут обронил непонятную фразу: «Они говорили, что замок может появиться и там, и там». Кто – «они»? Почему «и там, и там»? Рения не знала…

И вот за выжженной пустошью показался замок, и заржал Тинтан, и Крут впервые произнес имя: «Гронгард Странник». И тогда же сказал: «Он нам нужен живым».

Грон, слушая Рению, наконец-то сообразил, зачем он нужен живым. Метатели или те, кто послал их, и здесь старались все предусмотреть. Они хотели выбить, выдавить из него сведения о том, кем он послан за вином Асканты, кого опасаться, кого надо будет уничтожить по возвращении. Они постарались бы выдавить это признание любыми способами. А потом убить и его, и сделавшую дело Рению. Сбросить с башни. Повесить на перекладине ворот. Привязать к хвостам коней. Или просто проткнуть копьем.

Девушка из селения у Тихого леса все-таки не до конца представляла все коварство озерных метателей. Теперь уже не исполнитель чужих поручений Такр, а сам Крут сказал ей: Гронгард Странник нам мешает. Гронгард Странник лезет не в свое дело. Его дело – выполнять мелкие поручения, и он выполняет их из-за неистребимой жадности к деньгам. Ради денег Странник готов на все. Странник неплохо дерется и его нужно брать хитростью. Вот темница. Вот сонное зелье. Нужно погромче стонать и ждать, когда придет Странник. Потом он будет обезоружен и отпущен, без оружия он не страшен. «Озерные метатели никогда не убивают беззащитных. Мы признаем только справедливый бой! – глядя ей в глаза, твердо сказал тонкогубый Крут. И добавил: – В твоих руках жизнь твоего брата. И помни: метатели умеют благодарить своих помощников».

И она осталась в темнице…

Рения замолчала, опустила голову и вытерла слезы. Грон посмотрел на небо, унылыми серыми пятнами просвечивающее сквозь густую листву, и подумал: «Какой нескончаемый серый день… Какой долгий-долгий день…».

– Значит, Гронгард Странник жаден до денег и готов ради них выполнить любое, пусть даже самое мерзкое поручение? – Он усмехнулся. – О, честные метатели! Хоть признали, что я неплохо владею оружием…

– Я бы все равно не открыла дверь, – еле слышно произнесла девушка.

Грон бережно провел кончиками пальцев по ее мягким волосам.

– Не тревожься за брата, Рения. Я заставлю их сказать, где он. Я освобожу его, обещаю.

Он говорил решительно, словно наносил уверенные и неотразимые удары мечом, и Рения с надеждой всматривалась в мрачное лицо вольного бойца.

– У меня нет никого, кроме брата…

Ладонь Грона взметнулась и резко опустилась.

– Он будет свободен. Теперь выслушай меня. Я должен вернуться в Искалор с вином Асканты. И я вернусь с вином Асканты. Но чуть позже. А сейчас мы с тобой отправимся назад. Если в пути встретим Вальнура Рая – он отвезет тебя к моему отцу, Гронгарду Страннику, а мы с Тинтаном продолжим поиски. Если не встретим – я сам довезу тебя до наших земель и вернусь. И либо догоню метателей, либо встречу, когда они будут ехать назад. И постараюсь очень хорошо подготовиться к этой встрече.

– Я не согласна! – воскликнула Рения и встала. – Я готова ехать за вином Асканты вместе с тобой.

– Нет, – отрезал Грон. – Этого не будет.

Он хотел сказать о том, что путь, вероятно, еще долог и труден, и неизвестно, какие опасности ждут впереди. Он хотел сказать, что не желает подвергать ее жизнь угрозе – хватит с него потерь! – но ничего не сказал. Молча поднял плащ. Взял девушку за руку и повел к дороге.

Он вскочил на коня за спиной Рении, взял поводья, и девушка оказалась почти в его объятиях. Закрыл глаза, успокаивая быстро стучащее сердце, скомандовал Тинтану, не узнавая собственного голоса:

– Ступай по обочине, не спеши. Нам навстречу должны направляться метатели.

Тинтан согласно кивнул, проломился сквозь кустарник и неторопливо двинулся по дороге, ведущей назад, в Искалор. Молчало серое беспросветное небо, молчали неподвижные заросли; неслышно летали, садились на мгновение в серую пыль и вновь устремлялись в полет разноцветные бабочки, и обиженно молчала черноволосая девушка, зажатая кольцом рук вольного бойца.

«Нежные плечи твои… Твои волосы – черный поток… Твои щеки – цветов лепестки… А молчанье твое – горный лед…».

Дорога почему-то постоянно петляла, поворачивала то вправо, то влево, и непонятно было, какие препятствия обходили те, кто проложил ее… и кто вообще проторил дорогу в этих безлюдных краях? Миновав очередной поворот, Грон заметил какое-то черное пятно на фоне пыльной зелени и собрался было придержать коня, но пятно шевельнулось, превратившись в знакомую черную фигуру.

Колдун сидел в окружении блеклых придорожных цветов, положив на колени посох – толстую ветку, очищенную от листьев и коры. Увидев коня с двумя седоками, он поднялся и пошел навстречу. Лицо у него было изумленное, словно он не ожидал встретить здесь Грона.

– Приветствую тебя, Гронгард, сын Гронгарда Странника. – Он перевел взгляд на встрепенувшуюся девушку. – Приветствую тебя, Рения, сестра Лортана-лесоруба.

Рения удивленно обернулась к Грону. Вольный боец пожал плечами – Колдун на то и колдун, чтобы многое знать…

– Ты заблудился, Гронгард? Эта дорога ведет в Искалор, а ведь тебе нужно в противоположную сторону.

Грон не собирался ссориться с Колдуном. Колдун мог устоять против меча, кинжала и арбалета и в отместку превратить его в какое-нибудь чудовище. И Рению. И Тинтана. И все-таки вольный боец задал вопрос, не ответив на вопрос Колдуна:

– Кто дал метателям ключи от замка? Этим карликом был ты, Колдун?

Человек в черном плаще нетерпеливо отмахнулся.

– Причем здесь карлик? Карлик сделал свое дело и исчез, он мне больше не был нужен. Почему ты возвращаешься, Гронгард? Испугался метателей?

Грон не смог сдержать себя. Приподнявшись на стременах, он угрожающе сказал, стискивая меч:

– Мне еще не приходилось слышать обвинения в трусости, и я готов доказать обратное любому сомневающемуся. Если я возвращаюсь, значит, на то имеются причины, и я не намерен выкладывать их каждому встречному.

– Боже мой, – пробормотал Колдун, не обращая внимания на воинственный тон вольного бойца. – Он решил вернуться… Но пойми, Гронгард, ты должен найти вино Асканты. Ты дол-жен! Ты послан за вином Асканты.

– Позволь мне самому позаботиться о моих делах, – непреклонно ответил Грон. – Нам с Ренией некогда тратить время на ненужные разговоры.

– Нам с Ренией… – повторил Колдун, странно посмотрел на Грона, словно только что увидел его по-настоящему, внимательным взглядом обвел притихшую девушку. – Нам с Ренией… Значит, наперекор всем моим планам, ты везешь ее в Искалор… «И Слово стало плотью и обитало с нами…» Ну что ж, я уже бессилен что-либо изменить. – Колдун тяжело положил ладони на верхушку своего посоха. – Я сам отправлюсь за вином Асканты.

– Думаю, что еще успею догнать тебя, – с легкой усмешкой сказал Грон.

– Только остерегайся озерных метателей. Вот еще что, Колдун: ты ничего не можешь сказать о Вальнуре Рае?

Погруженный в свои мысли Колдун медленно покачал головой.

– Теперь я уже ничего не знаю о Вальнуре Рае.

– Тогда прощай. – Грон подобрал поводья. – Благодарю за то, что подсказал выход из замка.

Он тронул коня и объехал застывшего Колдуна. Оглянулся у поворота – черный человек, опираясь на палку, все так же неподвижно стоял на дороге.

– Кто это? Откуда он нас знает? – встревоженно спросила Рения.

– Это просто Колдун. Больше я ничего о нем не знаю.

– Но он хороший или плохой? – продолжала допытываться девушка.

– Спроси еще: он добрый или злой? Что значит «хороший»? Да, он, кажется, подсказал мне, что у нас с тобой есть выход. Но делал ли он это ради меня – не знаю. Убежден, что ему тоже нужна чаша с вином Асканты. Странно… Он действительно колдун, я видел… Но вот почему он не может ее добыть? Почему говорит, что это должен сделать именно я? Странно… Он не хороший и не плохой, Рения. Так я думаю. Он просто ДРУГОЙ. Понимаешь?

– Не понимаю…

– Да я и сам не понимаю, – вздохнул Грон. – Его, наверное, вообще невозможно понять.

Они медленно удалялись от замка, Тинтан лениво переставлял ноги и, казалось, дремал на ходу. Рения прислонилась головой к руке Грона и закрыла глаза. Вольный боец держался в седле прямо, наблюдая за выплывающей из зарослей дорогой. Еще один поворот – и дорога скатилась в ложбину, ныряя в большую коричневую лужу; в луже застыли желто-красные листья, похожие на рыбью чешую. Противоположный склон ложбины уползал под высокие деревья.

Тинтан начал спуск, Грон на мгновение перевел взгляд на сонную лужу, а когда вновь поднял глаза – увидел на краю ложбины появившихся с другой стороны озерных метателей.

– Стой, Тинтан! – приказал он коню и быстро осмотрелся.

Свернуть в лес было нельзя – вдоль дороги, переплетаясь ветвями, стояли лохматые кусты; частокол толстых и тонких стволов за ними не позволили бы Тинтану оторваться от преследователей, и все равно выдал бы хруст хвороста и шорох сухой листвы. Можно было повернуть назад, но конь с двумя седоками на спине вряд ли ушел бы от погони.

Озерные метатели находились в ста шагах, передняя тройка уже заметила Тинтана с седоками, и коренастый бородач, вероятно, командир второго отряда Сигс, поднял руку и повернулся к едущим сзади, собираясь подать команду, – и Грон мгновенно принял решение. Он сбросил поводья в руки еще ничего не сообразившей Рении, схватил колчан, спрыгнул с коня и выдернул из сумы арбалет.

– Тинтан, назад! Возвращайся к пустоши, в лес, укройтесь там. А потом скачи в искалор, отвезешь Рению к моему отцу.

– Но как же?.. – начала было девушка, но Грон не дал ей говорить.

– Ни слова! – крикнул он, вкладывая стрелу в арбалет. Метатели, пришпоривая коней, но не нарушая строя, с копьями наперевес начали спускаться в ложбину. – Рения, расскажешь все отцу и найдешь… – Он на мгновение запнулся – ведь приходилось называть имя, которое он не должен был называть никому. – Спросишь у отца, как найти человека по имени Беардин. Все! Скачи, Тинтан!

– Гронгард! – жалобно воскликнула девушка.

– Тинтан, не медли! Отец поможет выручить твоего брата, Рения!

Взметнулась пыль, простучали копыта – и Тинтан рыжей молнией метнулся за поворот, унося девушку. Вскинув арбалет, Грон выпустил стрелу, целясь не во всадников, прикрывшихся щитами, а в лошадей.

«Жаль животных, но ничего не поделаешь», – подумал он, отступая к кустам. Стрела достигла цели – конь справа от Сигса рухнул на полном скаку, и всадник оказался в луже. Грон не успел еще перезарядить арбалет, а метатели уже с плеском перебрались через лужу и бросились вверх по склону. Сразу девять копий должны были вот-вот со свистом вырваться из сильных умелых рук. И каждое могло угодить в незащищенную голову или просто сбить с ног, наткнувшись на кольчугу. А подняться бы Грону уже не дали.

Он быстро осмыслил все это, сбросил плащ в пыльные придорожные цветы и нырнул в заросли. Он знал, что не уйдет далеко с мечом на боку, колчаном на плече и арбалетом в руке, но ему нужно было выиграть время, предотвратить погоню за Ренией, дать Тинтану возможность доскакать до пустоши и укрыться в лесу. Выбрав ствол потолще, вольный боец остановился и вновь зарядил арбалет.

Конский топот приблизился, потерял ритм. Озерные метатели, невидимые за густой листвой, останавливались, спрыгивали с конец, отрывисто переговаривались возбужденными голосами. Грон выстрелил на звук голосов, потом еще раз и, вероятно, попал, потому что кто-то болезненно вскрикнул и сразу замолчал, словно подавился собственным криком, а кто-то завопил:

– Эй ты, стрелок! Сейчас подвесим на суку вверх ногами!

Грон торопливо выстрелил еще раз – тонко и плачуще заржала лошадь, – попятился в глубь леса, мысленно проклиная скрытый под опавшей листвой хрустящий хворост. До него донеслись негромкие распоряжения Сигса:

– Одноухий, остаешься с конями. Двое справа, двое слева, остальные цепочкой… Видеть соседа… Не спешить! Щиты перед собой.

Грон понял команды Сигса. Озерные метатели были опытными в делах подобного рода. Они собирались теснить его, охватывая полукольцом, потом замкнуть кольцо. А потом…

– Духи рассвета! – прошептал Грон. – Кажется, они меня прижали…

Кто же мог знать, что озерные метатели откуда-то прослышат о вине Асканты? Беардин ничего такого даже и не предполагал. А нужно было снаряжать целый отряд…

Метатели вступили в лес – Грон сразу определил это по треску ветвей. И у него появилась слабая надежда. Они могли не расслышать звука его шагов из-за собственного шума… Вольный боец медленно отступал все дальше от дороги. Может быть, вновь справедливыми окажутся слова Колдуна? Может быть, там, в глубине леса, обнаружится какой-нибудь выход?

– Где ты там, стрелок? – крикнули из-за деревьев. – Выходи по-хорошему, мы тебя не тронем.

Грон проскользнул между стволами, выстрелил в пышное лесное разноцветье. В ответ раздался вопль, перешедший в приглушенный стон.

«Второй, – подумал Грон. – Все равно их слишком много…».

Шорохи и трески смолкли, только раненый метатель продолжал протяжно стонать. Преследователи не двигались, чтобы не выдать себя, и прислушивались, пытаясь определить, где находится Грон. Грон тоже застыл на месте, положив арбалет на кривой раздвоенный ствол низкорослого дерева, в развилку, усыпанную пятнышками белого липкого мха. Возникло неустойчивое равновесие, которое могло нарушиться в любое мгновение, потому что метателей было больше и рано или поздно они должны были продолжить окружение.

Так и случилось. Стоны прекратились, застыла в лесу тишина – и почти сразу ее нарушил голос Сигса.

– Руб, Копыто, смыкайтесь! Он где-то здесь. Остальные ползком – вперед!

Затрещало, захрустело с двух сторон – шедшие на флангах метатели пробирались навстречу друг другу, замыкая кольцо. Грон не стал стрелять. Шагнул к соседнему дереву, встал спиной к стволу и вынул меч из ножен. Предстояла последняя схватка.

«Не успел… Ах, как много я не успел! И уже не успею… Только бы Тинтан не подвел…».

Кольцо сжималось.

7.

Вальнур Рай, пригнувшись к гриве резвого Топтуна, мчался по следам, оставленным на дороге конями озерных метателей. Он почти не сомневался в том, что перед ним проехали именно метатели, которым он с Гронгардом, сыном Гронгарда Странника, недавно устроил засаду у моста. Вальнур Рай искал Гронгарда.

Впереди распахнулась низина, залитая бурой лужей. У самой воды лежал на боку серый конь с арбалетной стрелой в шее. Остальные кони озерных метателей, пощипывая траву, разбрелись по противоположному склону, а на дороге, поднимая пыль, катались, сцепившись клубком, два человека, один в коричневом, а другой в черном плаще. У обочины, рядом со знакомым Вальнуру голубым плащом, лицом вниз лежал еще один метатель.

Топотун с плеском преодолел лужу, полетел вверх по склону, подгоняемый Вальнуром, поспешно сорвавшим с нагрудной цепочки изогнутый нож. Вальнур не знал, кто противник метателя, но решил помочь ему. Услышав приближающийся конский топот, метатель стряхнул с себя человека в черном, вскочил, повернулся к всаднику и взмахнул рукой с коротким топором, блеснувшим в сером безжизненном свете. Он наверняка опередил бы юношу, но черный вцепился в его руку, и Вальнур на всем скаку с силой бросил в метателя нож.

Когда он остановил Топотуна и, спешившись, подбежал к метателю, тот еще хрипел, пытался подняться, и с каждым прерывистым вздохом из его искривленного открытого рта выплескивалась пузырящаяся кровь, заливая густую, с проседью, бороду. Человек в испачканном дорожной грязью черном плаще молча смотрел, как умирает противник, смотрел с ужасом, словно на его глазах никогда никого не убивали. Вальнур выдернул нож из груди умирающего, нетерпеливо спросил бледного человека, показывая на заросли:

– Гронгард там?

– Да.

– Тинтан с ним?

Человек в черном плаще отрицательно качнул головой.

– Тинтан с Ренией поскакал в сторону пустоши.

Вальнур не стал выяснять, кто такая Рения – нужно было спешить на помощь Грону. Разжав пальцы уже затихшего метателя и забрав топор, он окинул взглядом пасущихся коней и потянулся к седлу за арбалетом.

– Понятно. Девять против одного. Давно?

– Не очень. Они только что кричали… когда я напал на… этого…

– Понятно, – повторил юноша, заряжая арбалет. – Как твое имя?

Человек в черном оторвал взгляд от убитого метателя.

– Ал.

– А я Вальнур Рай. Гронгард спас мне жизнь. У тебя есть оружие?

– Нет, я безоружен. Разве что посох… – Он показал на палку, лежащую под кустом.

– Не годится. – Юноша наклонился, выдернул кинжал из-за пояса метателя. – Возьми.

– Я никогда не имел дело с кинжалом. И не смогу убить человека. Даже озерного метателя.

Вальнуру Раю доводилось общаться с разными людьми, и он терпимо относился к чужим странностям. И ему некогда было вести разговоры. Тем не менее, юноша не удержался.

– А с этим ты просто так возился? – Он кивнул на метателя.

– Я хотел обезоружить его, связать – но не убивать.

– Хорошо, Ал, я не заставляю тебя никого убивать, хотя он-то непременно убил бы тебя. Только, пожалуйста, выполни мою просьбу. Бери двух любых лошадей, кроме той, что хромает, спустись с ними туда, к луже, и заведи в лес, чтобы не было видно с дороги. И оставайся с ними. А когда я буду звать Гронгарда – ты тоже крикнешь. Согласен?

– Согласен, – ответил Ал и пробормотал что-то, непонятное Вальнуру: – Воплощенное слово…

– Тогда действуй!

Юноша проводил взглядом Ала, молча пошедшего к коням, и, выставив перед собой руки, бросился в лес. Сразу зацепился полами плаща и колчаном за ветви и понял, что так ему далеко не пройти. Рубанул топором – ветви гнулись, ускользали от острия, – рванул изодранный зеленый плащ, прошел еще несколько шагов и остановился, прислушиваясь. Где-то в чаще слышался далекий треск.

– Гронга-ард! – приставив ладони ко рту, крикнул юноша.

«…ард… ард… ард…» – понеслось раскатистое эхо.

Юноша набрал в грудь побольше воздуха.

– Это я, Вальнур! И Ал тоже здесь! Держись, мы идем к тебе, остальные на подходе! Держись. Гро-он!

Он замолчал и тут же из низины раздался голос Ала:

– Гронгард, мы уже здесь!

Вальнур постоял немного и удовлетворенно улыбнулся, когда услышал чью-то команду: «Назад!» – и приближающийся треск. Вернулся на дорогу, отвел Топотуна на другую сторону, за кусты, и остался там, приготовив арбалет. Как он и рассчитывал, метатели не желали оказаться между двух огней и к тому же потерять лошадей.

Метатели возвращались без паники. Выйдя на дорогу, они сразу построились попарно и, прикрываясь щитами, побежали к коням. Они, конечно, не могли не заметить, что трупов на дороге стало больше, а коней меньше, но это не задержало их отступление. Метатели, судя по их поведению, не любили неожиданностей наподобие засад и нападений с тыла. Вскоре поредевший отряд проскакал мимо Вальнура, и юноша, раздвинув кусты, спустил курок. Стрела вонзилась в спину одного из замыкающих, он упал лицом в гриву прихрамывающего коня, выпустив поводья, съезжая вбок, но едущий рядом всадник поддержал падающее тело, и отряд скрылся за поворотом.

– Ал, иди сюда! – крикнул Вальнур, выбираясь из зарослей на дорогу, над которой висела пыль, поднятая тремя десятками копыт.

Кусты и лужи зашевелились, и человек в черном плаще вывел коней. Вальнур подхватил за ноги тело убитого им седобородого, оттащил на обочину. Поднял плащ Гронгарда и опять крикнул, повернувшись к лесу:

– Гро-он! Мы здесь, на дороге!

– Иду! – донеслось в ответ.

– Клянусь ясноглазой Оль, я, кажется, тоже оказался очень кстати! – смеясь, воскликнул юноша.

– Их осталось еще полтора десятка, – заметил подошедший Ал.

– Что такое полтора десятка? Гронгард, сын Гронгарда Странника и Вальнур Рай вдвоем смогут справиться и с тремя десятками метателей!

– Сын Странника собирается возвращаться в Искалор.

Вальнур прикрепил арбалет к седлу Топотуна, обернулся и недоуменно поднял брови.

– С чего ты это взял?

– Думаю, он сам тебе все расскажет.

Юноша задумался, приглаживая рукой свалявшиеся волосы и прислушиваясь к доносящимся из чащи звукам. Пожал плечами.

– Наверное, Грон знает, что делает.

– Вот именно. – Ал странно посмотрел на пропыленного юношу с кривым ножом на шее.

«Если Грон захочет, то сам мне все объяснит, – подумал Вальнур. – Если не объяснит – значит, так надо, и я не буду ни о чем его расспрашивать».

Серое, однообразное, не светлеющее и не темнеющее небо продолжало безразлично смотреть на лесную дорогу. Ничего не изменилось в небе, когда, раздвигая мечом кустарник, из леса вышел увешанный оружием Грон.

– Вот я и нашел тебя! – радостно воскликнул улыбающийся Вальнур, подходя к нему.

Грон молча обнял его. Обернулся к человеку в черном, стоящему возле коней, нахмурился, сказал укоризненно:

– Почему же ты не сказал мне, Колдун, что Вальнур близко? Или это ты позвал его?

Колдун развел руками.

– Я действительно не знал, где находится Вальнур Рай. И в том, что он появился здесь, нет моей заслуги.

– Ты что, действительно колдун? – с любопытством и недоверием спросил юноша. – Что же ты не заколдовал его, а схватился врукопашную? – Он показал на труп седобородого.

– Я уже не колдун. Я просто Ал, – ответил человек в черном плаще.

Грон пристально посмотрел на него, собрался было что-то сказать, но промолчал.

Забросав убитых хворостом и собрав оружие, они сели на конец и направились в сторону замка.

– Куда же ты тогда подевался, Грон? Я хотел схватить тебя за руку, но Топотун чуть не вышвырнул меня из седла. Какой-то густой туман…

Грон покосился на ехавшего чуть сзади задумчивого Колдуна, с силой потер щеку. Ему давно уже казалось, что именно Колдун с какой-то непонятной целью приложил руку ко всему, происходящему с ними в этих краях.

– Всякое было, – лаконично и неопределенно отозвался вольный боец. – Сейчас мы едем за одной девушкой… которая… которую…

Вальнур улыбнулся, похлопал Грона по плечу.

– Не трать слов, Грон! А меня занесло в какую-то каменную пустыню, со всех сторон все ровно до самого горизонта, и куда ехать – неизвестно. Отпустил поводья, и Топотун угадал: побрел против солнца и к ночи отыскал дорогу. А потом нашлась и та черная скала.

Грон опять искоса взглянул на молчаливого Колдуна. Колдун почувствовал его взгляд и едва заметно отрицательно качнул головой.

Небо наконец-то начало темнеть, помрачнела протянувшаяся с обеих сторон чащоба, и Грон пришпорил чужого коня, предлагая спутникам ехать побыстрей.

Когда молчаливые сумерки, все больше сгущаясь, почти перетекли в беззвездную ночь, всадники добрались до пустоши. Мрачный силуэт замка еле угадывался на фоне почерневшего неба, невидимые окна не освещала ни одна свеча. Из леса послышалось тихое ржанье Тинтана, и Грон первым слез с коня и нырнул в примятые кусты. Торопливо похлопал по шее Тинтана и, встревоженно обведя взглядом вытоптанный пятачок, не сразу заметил тонкую темную фигуру у такого же темного ствола.

– Рения…

Он подошел, осторожно сжал ладони девушки, всмотрелся в белеющее лицо.

– Рения…

– Вернулся! – Девушка порывисто прижалась головой к его груди, произнесла сквозь слезы: – Твой конь не пускал меня… Я хотела… Если бы что-то… я бы не смогла больше…

– Все хорошо, Рения. – Грон успокаивающе погладил ее по руке. – Мне помогли.

Он обернулся, показал на Вальнура и Ала, молча стоявших поодаль.

– Колдун, видимо, решил с нами не расставаться. А это Вальнур Рай с Зеленого побережья.

Рения оторвалась от груди вольного бойца, вытерла слезы и ответила на поклон юноши.

– Ну вот теперь и обсудим все наши дела, – сказал Грон, расстилая плащ. – Даже можно развести костер – метатели ночью поостерегутся нападать, не зная наших сил. Колдун, ты нам не поможешь с костром?

Колдун не успел ничего ответить, потому что вмешался Вальнур:

– А не лучше ли поговорить в пути? Ночь длинна, и если постараться – можно намного опередить метателей.

– Ночь длинна, – согласился Грон, усаживаясь рядом с Ренией. – Но нужно поговорить сейчас, Вальнур, потому что опережать метателей буду я один. Я прошу тебя отвезти Рению к моему отцу.

– Нет! – воскликнула девушка. – Я поеду с тобой.

– Ты поедешь в Искалор. – Голос Грона стал жестким. – Я постараюсь тебя убедить. Колдун, ты, наконец, сотворишь костер?

– Я не колдун, – ответил человек в черном плаще, тоже сел и прислонился спиной к дереву. – Теперь я самый обыкновенный смертный по имени Ал и не умею из ничего разводить костры, стрелять из арбалета, владеть мечом и кинжалом… Я не умею многое из того, что умеешь ты, Вальнур, Рения. Поэтому не стоит больше называть меня колдуном. Что же касается дальнейших действий… – Ал помолчал немного. – По-моему, Грон, тебе и Вальнуру надо отправляться вместе. Раньше я знал, что тебя ждет впереди: говорящие скалы, падение в колодец-зеркало и поиски выхода из зазеркального мира, потерянная и найденная Рения. Знал, где и когда у тебя должны произойти стычки с метателями. Теперь я ничего не знаю. Не знаю, что будет завтра, откуда ждать нападения метателей. Все вы уже воплотились… Ты, Грон, вместо того, чтобы продолжать путь за вином Асканты, собираешься вернуться в Искалор. Вальнур, который вообще должен был исчезнуть у черной скалы и, наверное, благополучно добраться до своего Зеленого побережья, появляется здесь, когда я сам решил помочь тебе, Грон… Помощник из меня никудышный, и если бы не Вальнур… Ты, Грон, должен был выбраться к оврагу и уйти от метателей. Там был овраг?

– Нет, – ответил Грон, пытаясь различить в темноте лицо Колдуна.

– Ал, я не понимаю тебя, – недоуменно сказал Вальнур. – О чем ты?

– А я понимаю, – медленно произнес вольный боец. – Колдун хочет сказать, что предвидел все, что случится с нами. Видел завтрашний день.

Колдун пошевелился, тихо проговорил:

– Не предвидел. Придумал.

Наступила тишина, прерываемая шорохами, доносящимися от дороги, где бродили кони.

– А не пора ли тебе, Колдун, рассказать нам обо всем более понятно? Не так, как Варугд Исступленный. – Голос Грона звучал неласково.

– Думаю, что пора. Сейчас я все расскажу. Только доведу до конца свои соображения. Тебе нужно продолжить поиски вместе с Вальнуром. Я вряд ли буду вам полезен в пути – безоружный и неумелый, а вот Рению можно мне доверить. Я найду в Искалоре дом Гронгарда Странника…

– Нет, – отрезал Грон. – Я не доверяю тебе, Колдун. Вальнур, ты отвезешь Рению.

Девушка, прижавшаяся к плечу Грона, резко отстранилась.

– Почему ты решаешь за меня, Гронгард? Я буду вместе с тобой, а если ты не хочешь этого – вынь свой меч и отруби мне голову!

– Я за то, чтобы всем нам ехать вместе, – извиняющимся тоном произнес Вальнур, устроившийся возле кустов. – И только вперед, за вином.

Грон долго молчал. Рения слышала его тяжелое дыхание.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Я подумаю. А пока послушаем Колдуна. Ты будешь говорить, Колдун?

– Да, я буду говорить. Может быть, стройного повествования у меня не получится, тут уж, так сказать, не обессудьте. И, пожалуйста, выслушайте мой рассказ до конца, не перебивая.

– Это будет зависеть от тебя, – усмехнулся Грон.

– Не так давно я уже говорил тебе о другом мире, – начал Колдун. – Повторю для Вальнура и Рении. Где-то есть другой мир, который называется Земля. Живут там совсем другие люди. Сеют и убирают урожай, строят дома, ловят рыбу, шьют одежду и делают оружие. Есть там и люди, сочиняющие, скажем так, книги о разных событиях – эти люди называются писателями. Один такой писатель однажды задумал сочинить этакое развлекательное приключенческо-фантастическое повествование о Гронгарде, сыне Гронгарда Странника, который отправился на поиски чудесного напитка – вина Асканты, и в пути обнаружил, что соперничает с жестокими озерными метателями. День за днем создатель этого повествования обдумывал и описывал дневную и ночную дорогу, по которой путешествовал Гронгард, лагерь озерных метателей, схватку с драконом, яму с арбалетами, разговоры Гронгарда с Вальнуром Раем, отправившимся в путь, чтобы исполнить желание ясноглазой Оль…

Писать – дело непростое и долгое, – продолжал Колдун при полном молчании слушателей, – постепенно возникают какие-то новые мысли, которые могут направить сюжет в совсем другое русло. Между прочим, этот мир, мир Искалора, Зеленого побережья и прочего, был задуман писателем как мир, населенный потомками переселенцев с Земли… – Колдун немного помолчал. – Так вот, создателю этого повествования о Гронгарде захотелось поделиться с читателями своими идеями о том, что мысль человеческая, сознание человеческое может породить нечто совершенно реальное, материализоваться… Поэтому и произошли встречи Гронгарда со звездными пришельцами и призраком, Одноглазой Старухой. А для того, чтобы все объяснить, писатель ввел в повествование самого себя. Автор сам стал персонажем, Колдуном… – Колдун запнулся, услышав протяжный зевок Вальнура.

– Продолжай, Колдун, – бесстрастно сказал Грон. – Мы тебя слушаем.

– Автор стал персонажем, – повторил невидимый в темноте Колдун. – Когда написана было уже немало, автор как-то вечером, сидя за столом у окна, внезапно подумал: а что, если могут воплощаться, переходить в разряд существующих, действительных, не только порождения коллективного сознания типа пришельцев со звезд или привидений, но и созданные воображением целые миры? Один замечательный поэт, Джон Китс, писал: «Я с каждым днем чувствую все яснее, что живу не в одном этом мире, но в тысячах миров… Я счастлив, насколько может быть счастлив человек». Поверьте, это чудесно – каждый день быть в иных мирах… В мирах, которые могут воплотиться… Думаете, это невозможно? Не хотел бы злоупотреблять вашим вниманием, но все-таки… Даже если будет не совсем понятно… Вот вам еще одно суждение: предметы человеческого воображения относительно реальны, потому что, раз человек что-то воображает, значит, по крайней мере, это существует в его сознании как ментальный образ. И значит, неизбежно отражается в астральном мире, потому что там отражается все, о чем думает человек… В конце концов, есть ведь вот какое свидетельство: достигнув определенного уровня концентрации, мысль приобретает способность проявить себя во всем многообразии материалистических признаков существования, она так же материальна, как и все остальное. Так вещает некий Космический Разум…

– Ты скоро закончишь, Ал? – не выдержал Вальнур. – Я ничегошеньки не понимаю! Ты словно говоришь на незнакомом языке.

– А я думала, что только я одна, – призналась Рения, положившая голову на колени Гронгарду.

Колдун вздохнул.

– Потерпите еще немного. Я хочу высказаться до конца. Итак, придуманный писателем мир – вот этот мир, который вокруг нас – воплотился в реальности. Начал действительно существовать. И автор, который стал персонажем повествования, превратившегося в реальность, словно раздвоился. Одно его «я» было там, в том, земном мире, а второе – здесь, в этом. Эти два «я» еще многое связывало, но многое уже и разделяло. Я, Ал, уже не был полностью автором, я отдалялся от автора, и в конечном итоге… В конечном итоге где-то там повествование идет, развивается так, как придумывает автор, а здесь все идет своим ходом. Мир, созданный воображением, начинает жить по своим законам, не зависящим от автора, от того, ЧТО именно тот продолжает сочинять. Теккерей признавался, что не имеет власти над своими персонажами, для него неожиданны их разговоры, поступки. Гончарову, Ибсену, многим другим не давали покоя герои их произведений. А ведь это шло разделение миров, это совершалось воплощение… Гронгард, ты окончательно перестал быть персонажем, когда решил вернуться в Искалор… Я, Колдун, тоже воплотился теперь, ведь Колдун нужен был автору только для некоторых эпизодов, а потом просто исчез бы из повествования. Возможно, в повествовании меня больше и нет, но я есть тут, в этом лесу, этой ночью, в этом сотворенном мире… Вальнур появляется вновь, Рения не желает возвращаться… Вы все воплотились…

Этот мир живет уже по своим законам, становится все более многоцветным, объемным, и я не знаю, что именно ожидает нас завтра. Вино Асканты, по замыслу автора, – это напиток, приносящий счастье. Так ли это здесь и теперь – не знаю. Но метателей нам нужно опередить. Возможно, никакого вина Асканты здесь и не существует, но мы должны это проверить.

И вот еще что пришло мне в голову, когда я сидел там, на обочине. – Колдун понизил голос. – Пришло в голову именно мне, Алу, а не Колдуну – персонажу приключенческого повествования, и не автору, который был когда-то со мной одним целым. Такая вот картина: любой придуманный мир в определенный момент становится реальностью. Таких миров много, бесконечно много… Они вплетаются в единое тело всех вселенных, они текут, струятся, пронизывают друг друга, нигде не соприкасаясь, они обособлены – но не менее реальны, чем земля. Более того, возможно, сама земля тоже когда-то была создана силой чьего-то воображения.

– Если так рассуждать, – заметил Грон, – то новый мир может сотворить любой из семи мудрецов Искалора.

– Вот именно! – оживленно отозвался Колдун. – И в этом новом мире тоже появляются свои писатели… Процесс бесконечен, он идет все дальше и дальше. А поскольку в теле всех вселенных пространство, время и десятки других неведомых нам измерений жестко не детерминированы, поскольку они могут сплетаться в клубки и растекаться, и замыкаться сами на себя, постольку… Постольку очень возможно, что творец, создавший мир Земли, тоже, в свою очередь, был создан воображением одного из других творцов, который воплотился, может быть, на сотом или тысячном этапе, но, в конечном счете, был когда-то порожден кем-то из писателей Земли!

– Духи рассвета, эти рассуждения темны, как ночь, – пробурчал Грон, но Колдун словно не слышал его.

– Процесс закольцован! – воскликнул он. – Это кольцо! Процесс замкнут сам на себя, и нельзя назвать Первотворца, Демиурга, создавшего Вселенную и положившего начало процессу. Начала просто-напросто не было, процесс закольцован, а от кольца, подобно ветвям, постоянно тянутся в стороны, возникая, множась, все новые и новые материализовавшиеся миры, тоже в свою очередь закольцовываясь, – и этот не имеющий начала путь бесконечен! Понимаете?

– Давно уже ничего не понимаю, – устало произнес Грон. – Выходит, и я могу сотворить новый мир?

– Может быть. Или мы вместе.

Наступило долгое-долгое молчание. Бродили в темноте кони, похрустывая травой, ровно дышала уснувшая Рения. Вальнур заворочался, поплотнее закутываясь в плащ, пробормотал сонным голосом:

– Ал, с тобой не сравнить даже нашу туманную Кафиллу. Тебя ведь совершенно невозможно понять.

– Ну вот что, Колдун, – сказал вольный боец, с хрустом потягиваясь. – Рассуждения твои темны, запутанны и непонятны. Может быть, ты не простой человек, может быть, ты чародей или мудрец – не знаю. Или просто безумец.

– Или создатель иных миров, – тихо сказал Колдун.

– Или просто выдумщик. Я ведь так ничего и не узнал о твоих намерениях, о том, кто ты, откуда и почему находишься здесь. Я не доверяю тебе, Колдун, хотя ты и не сделал мне ничего плохого, даже напротив. Но, возможно, тебя нужно опасаться.

– Я безоружен…

– Подожди, я не все сказал. Даже если предположить, что я, Гронгард, кем-то, как ты утверждаешь, придуман, даже если так, – вольный боец подался к еле различимой в ночи фигуре. – Я живой, Колдун, вот мое тело, настоящее тело, настоящие плоть и кровь, в отличие от Одноглазой Старухи… Я действую так, а не иначе не потому, что кто-то придумывает за меня мои побуждения и поступки, а потому, что мои побуждения и поступки подсказывает мне мое сердце. Я отправился за вином Асканты и должен найти его. Но даже если вино окажется обыкновенной водой или, как ты сказал, его не будет вовсе – я вернусь в Искалор и не пожалею сил для утверждения добра и справедливости. Первым делом освобожу Лортана, потом займусь метателями и прочими. И успех будет зависеть не от твоих выдумок, Колдун, а только от меня и тех, кто пойдет со мной. Вот это и будет творение мира. Я действительно слишком долго был одиноким странником… Ну а твои слова о воплощении воображаемых миров… Придумано хорошо и, наверное, действительно чудесно каждый день бывать в других мирах. Ты хочешь верить в то, что они в самом деле где-то становятся настоящими, – верь, Колдун, никто не отнимает у тебя твою веру. Я тоже хотел бы верить и создавать…

– Теперь все зависит от тебя, Гронгард.

Небо над темными деревьями вдруг посветлело, словно там, по другую его сторону, кто-то разжег огромный костер. Расползлись косматые плотные облака и глянул вниз с небес круглый ночной глаз. Сопровождаемая звездами, Ночная Сестра пыталась рассмотреть, что происходит в обширном лесу, у края которого лениво прохаживались кони и сидели на поляне в окружении деревьев и кустов обыкновенные люди – девушка и трое мужчин.

– И все-таки я не совсем доверяю тебе, Колдун, – повторил Грон. – И вот что я решил, слушая твой очень странный рассказ: мы все вместе поедем за вином Асканты.

– Наконец-то я услышал вполне понятные и очень правильные слова! – встрепенулся Вальнур. – Рения, ты согласна?

– М-м… – сонно отозвалась девушка, повернула голову, поудобней устраивая ее на коленях вольного бойца. – Ты мне снишься, Гронгард. Мы с тобой едем за чашей…

Грон вгляделся в освещенное ночным сиянием спокойное лицо Колдуна.

– Что скажешь, Колдун?

– Мне очень приятно быть вместе с вами. И поверьте, при необходимости я постараюсь хоть чем-то помочь.

– Значит, отдохнем немного и тронемся в путь. Мы должны быть первыми.

– Грон взмахнул рукой, словно провел невидимую черту. – А потом у нас будет еще много дел…

Ночная Сестра задумчиво застыла в вышине, освещая загадочный, молчаливый, неизвестно где существующий край, погруженный в сон. Спал вольны боец Гронгард, сын Гронгарда Странника, поручив нести дозор чудесному коню Тинтану, спал Вальнур Рай, сын судовладельца из Тезаро, спала Рения, девушка из селения лесорубов. А человек в черном плаще стоял посреди поляны, смотрел на нежное ночное светило, обрамленное невиданными звездными узорами, и улыбался.

И, возможно, начинал творить новый мир…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СОТВОРЕННЫЙ МИР.

1.

Коричневое пятно почти сливалось с протянувшейся вдоль дороги желто-бурой полосой засохших приземистых растений, однако Гронгард и Вальнур заметили его одновременно.

– Сдается мне, нас поджидает какой-то зверь, – сказал юноша, поворачиваясь к вольному бойцу, и выдернул из-за пояса топор.

Едущий позади них задумчивый Ал встрепенулся и тоже взялся за топор, закрепленный у седла, а Рения привстала на стременах, стараясь разглядеть неведомого зверя из-за спины Вальнура.

– Такие «звери» нам не страшны, – отозвался Грон и в раздумье нахмурил брови. – А вот почему он здесь лежит?..

Присмотревшись внимательнее, Вальнур смущенно хмыкнул, поняв свою ошибку.

Неширокая дорога полого поднималась в гору и, плавно изгибаясь, терялась в молчаливом лесу. Из глубины леса тянуло сыростью, и висел над землей терпкий запах прелой листвы, словно совсем недавно проливались здесь дожди, буравя раскидистые темно-зеленые кроны уходящих в небо деревьев. День был теплым, безветренным и серым, солнце, высоко забравшееся под небесный купол, слабо просвечивало сквозь пухлый слов облаков и казалось собственным нечетким отражением в глубине реки с мутной водой. Тишина повисла в лесу, и нарушал ее только приглушенный перестук копыт четырех коней.

– Это же плащ! – Девушка облегченно опустилась в седло, тоже, наконец, разглядев, что именно лежит на обочине. – Гронгард, это никакой не зверь, а просто плащ.

– Твои слова совершенно справедливы, – улыбнулся вольный боец.

Он остановил Тинтана и, нагнувшись, поворошил мечом порванный коричневый плащ. Ал и Рения подъехали к нему, а Вальнур направил Топотуна к деревьям – захрустела, ломаясь, сухая придорожная растительность, – раздвинул ветви, стараясь обнаружить что-то в беззвучном теплом полумраке.

– Кажется, здесь они и потеряли еще одного, – сказал Грон, внимательно осматривая дорогу, испещренную отпечатками конских копыт. – Что-то у них произошло.

По этой дороге пустился в погоню отряд тонкогубого Крута, в то время как вольный боец и девушка, выбравшись из замка через подземный ход, брели по окраине леса в поисках Тинтана. Этим же путем метатели и вернулись в замок, где уже ждал их отряд Сигса, вернулись ни с чем, потому что невозможно догнать тех, кто и не собирался убегать, а направился совсем в другую сторону.

Это было не так давно, на рассвете, когда на фоне медленно светлеющего неба вновь проступил, словно воплотившись из мрака, угрюмый замок. Спутники Гронгарда спали, а он прохаживался по краю поляны, вновь и вновь размышляя о странном рассказе Колдуна, сомневаясь, вспоминая и сопоставляя слова непонятного человека, возможно, преследующего какие-то свои цели – и не сразу обратил внимание на отдаленный топот копыт, возникший в сонной утренней тишине.

Всадники Крута направлялись к воротам замка, почти сливаясь с деревьями, однако вольный боец сумел разглядеть, что замыкает строй лошадь без седока. Какая опасность подстерегла выходцев из Долины Темных Озер? Гронгард не стал строить предположений, но, разбудив спутников и двинувшись дальше, в глубь неведомой страны, старался быть очень внимательным и готовым к любому нападению. И вот – порванный плащ у дороги.

– Кого ты еще придумал для нас, Колдун? – Грон, усмехнувшись, взглянул на Ала. – Какого-то врага озерных метателей? Но имей в виду, даже враг моих врагов совсем не обязательно может стать моим другом.

Ал пожал плечами, ответил неторопливо:

– Я уже говорил, что теперь знаю об этом мире гораздо меньше тебя, Гронгард. И мне неведомо…

– Вот его щит!

Вальнур, проехавший вдоль деревьев два десятка шагов вперед, соскочил с коня и поднял овальный щит метателя. Грон, дернув поводья, направился к нему, разглядывая следы копыт. Следы пересекались, расходились и сближались, шли кругами, разрыхлив дорогу. Создавалось впечатление, что отряд Крута в суматохе метался от обочины к обочине, застигнутый врасплох грозным противником, пока не бросился назад, потеряв кого-то из своих. Но куда исчез тот, чьи плащ и щит лежали у дороги?

«Где-то там скрывается логово зверя», – подумал вольный боец, всматриваясь в застывший лес.

– Здесь могут водиться львы, – тихо и непонятно пробормотал Ал за его спиной.

– Смотрите, копье!

Вольный боец проследил за взглядом Рении и увидел обломок копья, воткнутый в землю между черными переплетенными корнями. Грон имел дело с копьями озерных метателей и знал, что переломить крепкое древко, выточенное из ствола бирбелы, не так-то просто. Задумавшись на мгновение, он решительно рассек ладонью воздух.

– Не будем задерживаться. Вальнур, ты впереди. Ты, Колдун, вместе с Ренией, – следом. Я замыкаю. Коней не гнать, но и не плестись, всем наблюдать за лесом. Оружие держать наготове. Вальнур, заряди арбалет.

Вальнур направил коня на дорогу, снимая с плеча арбалет, девушка, слегка побледнев, поддернула узкий ремешок с кинжалом на запястье, Ал сосредоточенно сдвинул брови и проверил, легко ли вынимается топор. Вольный боец тоже потянулся за арбалетом, и в это время Тинтан, беспокойно раздувавший ноздри, словно принюхиваясь к чему-то, тревожно заржал.

– Что такое, дружище? – начал было Грон и сразу замолчал, настороженно прислушиваясь.

За деревьями возникли какие-то странные звуки, они шли сверху, все нарастая и нарастая. Казалось, что по ветвям, приближаясь к дороге, катятся железные бочки, то и дело соприкасаясь боками. Вольный боец не успел еще достать стрелу из колчана, когда из-за высоких крон вылетело нечто крылатое, размеров с Тинтана, остроухое и зубастое. Брюхо и бока летающей твари были покрыты крупными серыми пластинами, похожими на рыбью чешую, маленькие глазки перебегали с одного всадника на другого, выбирая добычу, острые нарост на треугольной морде был подобен копью, а серые жестко шуршащие крылья – трепещущим парусам. Длинные, прижатые к брюху лапы изобиловали крючковатыми когтями.

– Рения, Колдун – в лес! – крикнул Грон, поворачивая Тинтана навстречу летающему зверю и выхватывая из ножен меч. – Вальнур, стреляй, целься в глаза!

Девушка, хлестнув коня, бросилась к деревьям, Ал застыл, отпустив поводья и неумело выставив перед собой топор. Вальнур вскинул арбалет, уперев его в плечо и наводя на голову зверя. Зверь завис над Гроном, поднимая пыль с дороги частыми взмахами крыльев. Совсем близко была усеянная коричневыми пятнами зубастая пасть с мелко дрожащим черным раздвоенным языком. Вольный боец занес меч над собой и в этот миг стрела Вальнура ударила в шею зверя. И, переломившись, упала на землю. Грон тут же рубанул мечом по оскаленной морде, но меч отскочил от бугристого лба, не причинив чудищу никакого вреда.

– В глаз, Вальнур, в глаз! – крикнул вольный боец, изготавливаясь для второго удара.

Зверь ринулся вниз, протягивая к Грону лапы, подобные лиловым горным змеям, но Тинтан резко отпрыгнул в сторону, и крылатый монстр чуть не обрушился на дорогу. Он тут же взмыл над землей, не обращая внимания на сыпавшиеся на него стрелы Вальнура, и метнулся к оцепеневшему Алу. Взмах крыла – и топор, кувыркаясь, отлетел далеко к деревьям, за которыми укрылась Рения. Ал попытался отмахнуться от зверя рукой, но изогнутые когти впились в его плечо и из разинутой пасти чудища вырвался пронзительный клекот.

– Да в глаз же, попади в глаз, Вальнур!

– Сейчас! – Юноша торопливо перезарядил арбалет. – Стоять, Топотун!

Охваченный холодной яростью, Грон ринулся на помощь Алу, который тщетно пытался разжать черные когти зверя. Собрав все силы, вольный боец нанес страшный удар по пупырчатой лапе – таким ударом он в молодости на спор перерубал деревья. Меч рассек плоть летающей твари, наткнулся на кость, не уступающую по твердости скале, и Грон чуть не вывихнул себе плечо. В тот же мин раздался торжествующий возглас Вальнура:

– Есть! Попал!

Клекот перешел в свистящее шипение, монстр отпустил Ала и начал медленно подниматься. Из пасти его торчала посланная юношей стрела. В клубах пыли, гремя железными крыльями, чудище воспарило над деревьями и исчезло, унося за собой утихающий звук катящихся железных бочек.

И наступила тишина. Медленно оседала пыль, безразлично серело облачное небо, словно и не оно извергло диковинную птицу, улетевшую, наверное, в свое гнездо залечивать раны. Словно и не было никакой птицы-зверя. Если бы не обломки стрел, усеявшие дорогу. Если бы не согнувшийся в седле Ал.

– В лес! – Грон посмотрел на небо и убрал меч в ножны. – В лесу нас не достать. Вальнур, подбери топор Колдуна. Колдун, как ты?

Ал разогнулся, ответил, морщась от боли и держась за плечо:

– Нормально. До свадьбы заживет…

Грон не стал уточнять, какую свадьбу имеет в виду этот загадочный человек и при чем здесь вообще свадьба, а взял под уздцы беспокойно пританцовывающую на месте лошадь Ала и ободряюще сказал:

– Ничего, сейчас мы тебя полечим ориосской мазью. Послушай Вальнура, он тебе скажет, какое это чудодейственное средство.

Ал нашел в себе силы улыбнуться.

– Я и сам знаю, что мазь хороша. Славно помогает после объятий дракона. Я ведь ее и придумал.

Грон покосился на него, решил не затевать спор и все-таки сдержанно заметил:

– Может быть и так, Колдун, но свою мазь я получил за Звонкими Водопадами от одного старого целителя, да и то лишь потому, что мой отец, Гронгард Странник, оказал когда-то его сыну очень важную услугу.

Подъехав к деревьям, где поджидала испуганная Рения, Грон спешился и вместе с юношей помог Алу тоже слезть с коня. Они отошли подальше от дороги, пробравшись сквозь густую зелень, и вольный боец распорядился:

– Все. Остановимся здесь.

Когда с Ала сняли плащ и сорочку, Рения не смогла удержаться от восклицания. Плечо распухло, превратившись в сплошной багрово-лиловый кровоподтек, однако кожа осталась не поврежденной, без тех рваных ран, которые ожидал увидеть Грон. Похоже, когти птицы-зверя были тупыми и могли лишь сжимать добычу, но не раздирать на куски.

– А ведь и в самом деле помогает ориосская мазь, – недоверчиво произнес Ал, склонив голову к плечу, словно прислушиваясь. – Ей-Богу, боль уходит…

– Еще бы! – Грон повернулся к Рении, мягко улыбнулся. – Боль должна была уйти без всякой мази, от одного лишь прикосновения такой руки.

Девушка улыбнулась в ответ и опустила глаза. Вальнур тихо вздохнул, перехватив этот нежный взгляд вольного бойца, вспомнив, наверное, свою ясноглазую Оль. Грон истолковал этот вздох по-своему и успокаивающе произнес:

– Не огорчайся, Вальнур, все кончилось хорошо. Трудно метко стрелять, если это зубастое создание непрерывно вертит головой. И именно твой выстрел заставил его убраться – мой меч был бессилен. Там, по-моему, не кости, а камни. Железо. Может быть, это и есть твоя железная птица Ирра?

– Не знаю, – пожал плечами юноша. – Не могу понять, почему промахивался… Словно кто-то толкал под руку…

– Все хорошо, – повторил Грон и, уперев руки в колени, склонился над сидящим с закрытыми глазами Алом. – Тебе уже легче, Колдун?

– Гораздо легче.

– А что ты скажешь насчет железной птицы Ирры? Ты ведь много знаешь, Колдун.

Ал открыл глаза, осторожно поправил раненую руку и задумчиво посмотрел на вольного бойца.

– Знаю-то я действительно довольно много… – Он усмехнулся. – Только как бы это сказать… Знаю в несколько иной плоскости, что ли… А уж о железной птице Ирре – не больше Вальнура. Я ведь понятия не имею, какой ее представляют на Зеленом побережье, и не был там никогда. А вот что касается этой летающей бестии… – Ал обвел взглядом спутников, медленно продолжил после заминки, словно размышляя вслух: – Когда я еще был автором… когда только начинал обдумывать предстоящее повествование, намечал сюжетные линии, делал наброски, то планировал нечто подобное. Прикидывал сцену нападения на вольного бойца Гронгарда чего-нибудь летающего и зубастого. Но так и не проработал эту сцену. А она, надо полагать, все-таки претворилась, так сказать, в жизнь…

Грон безнадежно вздохнул и выпрямился.

– Хорошо, Колдун. Как только почувствуешь, что можешь продолжать путь.

– скажи. Придуманный это зверь или нет, но нападает по-настоящему и лучше нам держаться от него подальше.

– Пора бы уже устроить засаду на метателей, – заметил нетерпеливый Вальнур. – Слишком вольготно мы даем им жить.

– Будем искать подходящее место, – сказал Грон и шагнул было к девушке, устроившейся на траве возле коней, но его остановил голос Ала.

Ал вновь говорил с запинками, будто сомневаясь в истинности своих суждений.

– Возможно, нас атаковал не просто летающий зверь… Что-то в нем такое… неестественное…

– А кто же он, по-твоему – дух? – Вольный боец вновь повернулся к Алу. – Для духа у него слишком крепкие кости.

– Вот именно. Крепкие кости, непробиваемая шкура – словом, довольно мощная защита, хотя Вальнуру и удалось попасть, видимо, в уязвимое место. А вот когтей нет…

– Зато достаточно много зубов! – вставил юноша.

– Насчет зубов ты, конечно, прав, – согласился Ал. – Но все-таки у меня есть подозрение, что это не какой-то здешний хищник, а искусственно созданное существо. Возможно, биоробот. Биот. Ну, скажем, сделанная очень хорошими мастерами механическая птица, – пояснил Ал, увидев недоумение и озадаченность на лицах собеседников. – Есть ведь в Искалоре и Тезаро какие-нибудь заводные игрушки?

Грон и Вальнур переглянулись, и вольный боец ответил, потирая подбородок:

– Я тебя понял, Колдун. Ты полагаешь, что этот зверь вовсе не зверь, а сложный летающий механизм, сработанный в мастерской каких-то искуснейших ремесленников?

– Да, – подтвердил Ал, притронулся к пострадавшему плечу и начал легонько его поглаживать. – И нападение зверя сначала на метателей, а потом на нас вовсе не случайно. Не ради того, чтобы попробовать, каковы мы на вкус…

– Охрана! – выпалил Вальнур. – Эта нежная птичка охраняет вино Асканты! Ты это хотел сказать?

– Во всяком случае, такое предположение не хуже любого другого, – ответил Ал, не переставая потирать плечо. – А если есть охрана, значит, есть и что охранять. И значит, вино Асканты, возможно, действительно существует и находится где-то неподалеку.

Рения подошла к ним и, не вступая в разговор, с легкой тревогой смотрела на возбужденные лица мужчин.

– Не объяснишь ли нам, что же это все-таки за напиток – вино Асканты?

– внезапно спросил вольный боец, пристально глядя на Ала. – Если ты действительно творец.

Ал выдержал его взгляд.

– Видишь ли, Гронгард, автор, приступая к созданию произведения, не предполагал что-либо на этот счет разъяснять. Вино Асканты – это символ, цель, к которой стремятся герои, преодолевая различные препятствия. И главным для автора было показать именно путь к цели. С ее достижением кончилось бы и повествование, автор поставил бы конечную точку. Хотя поначалу, как я уже говорил сегодня ночью, этот мир, наш мир, был задуман как мир, где живут потомки переселенцев с Земли. Значит, и Асканта, вероятно, относилась к числу переселенцев. Но вот кто она такая, и что это за необыкновенное вино?.. – Ал развел руками, не заметив, что движение не причинило ему боли – ориосская мазь сделала свое дело. – Просто какой-то там символический напиток счастья. Святой Грааль или, скажем, золотое руно. Потайная дверь в каморке папы Карло. Повод накрутить две дюжины приключений, вот и все. Не это было главным. Вино Асканты – это просто вино Асканты…

– Неиссякаемое, – заметил Грон.

– Какая потайная дверь? – почти одновременно задал вопрос Вальнур.

– Это еще одна история, совсем другая и придуманная не мной, – ответил Ал юноше и повернулся к вольному бойцу. – Да, может быть и неиссякаемое. Налито в какую-нибудь там чашу, а это и не чаша вовсе, а свернутое в виде чаши бесконечное пространство, этакий кубок Ноя, с бесконечным же количеством вина. То бишь напитка счастья. А возможно, чаша плодородия богини Иштар. А может быть, и чаша Медеи, с отравой.

– Не знаю, что значит «свернутое пространство», – сказал Грон. – Ты говоришь, казалось бы, такими же словами, как и я, и Рения, и Вальнур, но понять тебя бывает трудно. Не знаю, что это за пространство, но голос…

Он осекся и мысленно выругал себя за то, что чуть не проговорился о Беардине, о голосе неведомого духа, который может слышать Беардин, и о том, что этот бесплотный дух говорит Беардину. Да, Колдун вроде бы не похож на соперника – слишком уж он беспомощен, даже с топором не умеет обращаться, но как знать, как знать?.. Доверять ему все-таки не стоит, человек он страшный и цель его непонятна. Или, напротив, очень понятна и не отличается от цели озерных метателей, только для достижения ее Колдун избрал другие средства…

– Как твое плечо, Колдун? – резко изменил Грон направление разговора.

– Тебе уже должно полегчать, ориосской мазью залечить такие синяки ничего не стоит. Нельзя долго задерживаться и забывать о метателях – во второй раз железная птица их не остановит.

Ал, казалось, не обратил внимания на заминку вольного бойца, а если и обратил, то тут же забыл о ней, ощупав плечо и сделав несколько все более уверенных взмахов рукой.

– Да-а, – восхищенно протянул он и встал. – Мазь хороша, спору нет. Мертвого поднимет.

– Не знаю, поднимет или нет, но меня вылечила за ночь. – Вальнур тряхнул головой. – Клянусь ясноглазой Оль!

– Вперед! – привычно скомандовал Грон. – Рения наблюдает за правой стороной, Колдун за левой, Вальнур прикрывает. Если вновь налетит железный зверь – сразу в лес, без команды. Колдун, не забудь свой топор и держи его покрепче.

Маленький отряд вновь выбрался на дорогу и направился вверх по склону холма. За поворотом обнаружился довольно крутой спуск. Дорога сбегала прямо в серое овальное озеро с неподвижной водой, раскинувшееся под серым заспанным небом, и выныривала на другом берегу. Громада леса доползала до вершины холма и, словно обессилев, стекала по противоположному склону все более редкими и низкими деревьями, и на полпути к застывшему озеру превращалась в ровное поле, покрытое темно-зеленой травой. Поле охватывало пологие берега, полосой уходило в обе стороны от дороги, исчезая у подернутого дымкой горизонта, а за озером вновь начинался лес.

– Не нравится мне этот слепой глаз, – мрачно сказал вольный боец, остановив Тинтана. – Тут что-то очень похожее на ловушку.

– Какая же ловушка? – возразил юноша. – Дорога ведь не кончается – значит, пробраться можно. Обыкновенная мелкая лужа.

– Нет, Гронгард прав, – вступила в разговор Рения. – Лучше обогнуть по берегу, не заезжать в воду. А вдруг там ямы или зубастые железные рыбы?

– Ты думаешь, его можно обогнуть? – Грон с сомнением покачал головой, повернулся к молчащему Алу. – И тут не обошлось без тебя, Колдун?

Ал, покусывая губы, долго и сосредоточенно изучал озеро, склон холма, полосу темно-зеленой травы, и наконец ответил:

– Я тоже сомневаюсь, что нам удастся свернуть с дороги. По-моему, вокруг болото. Боюсь, непроходимое.

– К сожалению, я с тобой согласен, Колдун, – хмуро подтвердил вольный боец. – Это болотная трава, я такие болота встречал не раз. Засасывает почти сразу и насовсем…

– А вот что касается лужи, – продолжил Ал, – то ты, Вальнур, принял за лужу нечто совсем другое. Это не лужа и не озеро. Это вовсе не вода.

2.

Знакомая узкая улочка, вымощенная булыжником, была, как всегда под вечер, безлюдной. Справа тянулась высокая каменная стена постоялого двора с рисунками и озорными надписями, сделанными детворой, слева впритык друг к другу лепились крытые коричневой черепицей двухэтажные дома мелких перекупщиков; ставни уже были закрыты, хотя сумерки только-только начинали наступление на безоблачное небо, медленно наливающееся густой синевой. На повороте когда-то не смогли разминуться два больших воза, один с камнями из карьера, другой с кувшинами для зерна, и с тех пор так и лежали у стены несколько искристо-серых острогранных глыб вперемежку с покрытыми черным лаком крупными черепками. За редкими деревьями, за крышами, за невидимой отсюда рыночной площадью пыталась дотянуться до неба башня пожарных наблюдателей, подобная широкому лезвию меча. На вершине ее блестел освещенный закатом безмолвствующий сигнальный колокол.

Все было привычно. Одинокими бледными пучками пробивалась сквозь булыжник припорошенная пылью упорная трава, сохла на дверном крючке одного из домишек какая-то тряпка, доносилась из-за стены постоялого двора невнятная перебранка. Все было привычно – там, за поворотом, до которого пятьдесят шагов, дорога разветвлялась, и та, что похуже, в старых выбоинах, огибала тесный, набитый строениями квартал, а та, что пошире, обсаженная пышными кустами с большими пунцовыми пятнами цветов, вела к высоким воротам дома Гронгарда Странника. К воротам отцовского дома.

Все было привычно… и все-таки почему-то непривычно. Грон сделал несколько шагов, пытаясь понять, что же тут не так, не на месте, оглянулся.

– булыжная мостовая за спиной тянулась к серым приземистым складским сараям, знакомо поднимаясь на пригорок у выщербленных ступеней, ведущих к двери портняжного цеха. Он прошел еще немного, невольно ускоряя шаг по мере приближения к дому отца, скользя взглядом по давно примелькавшимся рисункам и надписям на стене – и резко остановился. Он вдруг осознал, что не может разобрать ни одной надписи, словно самые обыкновенные слова превратились внезапно в набор бессмысленных странных знаков.

– Духи рассвета! – пробормотал он, оглядывая безлюдную улицу, будто ожидая подсказки. Потом вновь впился глазами в нарисованные на стене знаки, пытаясь разгадать их смысл – и издал сдавленное восклицание.

Он, наконец, сообразил. Не слева, а справа должны были находиться жилища перекупщиков; не справа, а слева тянулась в Искалоре, вдоль мостовой квартала перекупщиков, стена постоялого двора, где обычно ночевали торговцы приправами с Горбатого острова. Слева! И изменившиеся надписи на самом деле остались теми же, но только выглядели так, как если бы смотреть на их отражение в зеркале.

Зеркало! Зеркальное отражение… И значит, Колдун оказался прав, значит, Колдун ничего не выдумал… вернее, выдумал. Выдумал – и выдуманное опять сбылось.

«Это не вода, – сказал Колдун, когда они вчетвером въехали на холм перед низиной с серым овальным пятном, которое Грон принял за озеро. – Это вовсе не вода. Это зеркало…».

Потом Колдун начал что-то объяснять в своей обычной манере – долго, путано и непонятно, упоминая вещи, неизвестные ни Грону, ни Вальнуру, ни Рении. Вольному бойцу запомнилось имя какой-то девочки – Алиса, которая, по словам Колдуна, жила в еще одном придуманном мире, расположенном в зеркале… Грон никак не мог уразуметь, какой же такой мир может существовать в зеркалах, если они всего лишь отражают то, что находится перед ними, и так легко разбиваются… Вспомнилась Энесса, вздымающийся над руинами сожженного озерными метателями храма обломок зеркальной стены, закопченный, покрытый трещинами, и непрерывный жалобный хруст стекла под копытами коня.

В низине находится зеркало-колодец, говорил Колдун; туда можно провалиться и попасть в другой мир, загадочный и, возможно, полный опасностей, и даже встретить вам свое собственное отражение…

Они спустились к подножию холма, подъехали к неподвижной серой поверхности, и Грон убедился в том, что это действительно огромное, покрытое пылью зеркало, в котором тускло отражалось облачное небо. Словно шел здесь когда-то неведомый исполин, уронил свою ношу в болото, и так и осталась она лежать в этом краю, днем и ночью бесцельно удваивая небо, солнце, Ночную Сестру, звезды, облака и птиц…

А вокруг действительно простиралось болото, и над низиной растекался приторно-мертвенный запах гниения. Вальнур срубил и очистил от ветвей тонкое дерево и, свесившись с коня, воткнул в придорожную траву. Раздалось невнятное чмоканье, волна удушающе тяжелого гнилостного запаха обдала всадников, и ствол неожиданно легко скользнул в глубину и перестал быть опорой для юноши, едва удержавшегося в седле.

Промерив болото в нескольких местах, они убедились в том, что вокруг расстилается глубокая трясина, а дорога, ведущая к зеркалу, представляет собой верхний край высокой и узкой стены, погруженной в топь.

Зеркальная же поверхность оказалась прочной и скользкой. Грон выяснил это, пробуя ее у края мечом и ногой, бросая заготовленные Вальнуром обрубки стволов. Короткие бревнышки падали с глухим стуком, скользили по зеркалу, крутясь и прокладывая дорожки в пыли. И никуда не проваливались и не исчезали.

Они стояли у края странного зеркала, «зеркала-колодца», и думали, что делать дальше. Решение нужно было принимать без промедления, потому что с вершины холма каждое мгновение могли скатиться метатели, а из серых небес вылететь грозная железная птица.

– Что тут раздумывать? – горячился Вальнур. – Перебежим по зеркалу; каких-то тридцать-сорок шагов – и мы на той стороне. А там подождем метателей и встретим из арбалетов. Или даже не так! – Зеленые глаза юноши вспыхнули от новой идеи. – Вернемся и спрячемся в лесу, пропустим метателей к зеркалу, нападем с тыла и выстрелами столкнем в болото. Или расстреляем на зеркале!

– Нет-нет, только в обход! – встревоженно воскликнула Рения. – Болото ведь где-то же должно кончиться – так давайте лучше объедем его. Их слишком много.

– Неужели ты еще не убедился, что метатели не младенцы? – сказал Грон с легкой иронией, чтобы остудить задор юноши. – Обнаружив зеркало, они будут чрезвычайно внимательны и осторожны, и нам с ними вряд ли удастся справиться. Не торопись, подожди; мы попробуем застать их врасплох ночью, на привале. – Он с тревогой посмотрел на лесистый склон, обвел взглядом небо. – Сделаем так: сейчас свяжем поводья, вы будете держать, а я обмотаюсь и пойду первым, насколько хватит длины поводьев. Потом, по одному, Колдун, а за ним Рения; Вальнур замыкает и переводит коней. И новый переход. Так и переберемся, с пятью-шестью остановками. Колдун, ты хочешь возразить?

– Возражать бесполезно. Думаю, у нас просто нет выбора; болото нам не объехать, в этом я не сомневаюсь, потому что тут появилось зеркало. Тебе, Гронгард, придется пройти через зеркало. Надо рисковать. Имей в виду, даже если провалишься, даже если попадешь в зазеркальный мир – не поддавайся панике, никуда не бросайся, не торопись. Помни, что ты привязан, и мы тебя вытащим во что бы то ни стало.

– Решено. – Грон снял плащ, перебросил через седло. – Давайте поводья.

«Где же поводья? – подумал вольный боец, стоя посреди знакомой улочки. – Неужели узел развязался, когда я все-таки провалился?».

Он знал, что узел не мог развязаться; это был особый узел, еще в детстве показанный ему отцом. Значит, вновь произошло что-то, недоступное его пониманию.

«Куда я иду? Ведь Колдун предупреждал: не надо торопиться!».

Он остановился, с легкой растерянностью вновь и вновь всматриваясь в окружающее. Неужели это и есть зазеркальный мир? Такой похожий на тот, что остался ТАМ?.. Но почему он, Гронгард, оказался в Искалоре, совсем рядом с домом отца? Посмотреть бы на дом отца…

Провалился он, сделав лишь третий или четвертый шаг по скользкой поверхности. Последнее, что он услышал, был отчаянный крик Рении. Поводья, которые держали Вальнур и Колдун, натянулись, сдавливая ребра, потом Грон перестал их ощущать и почувствовал, что медленно падает куда-то, хотя перед его глазами застыло не меняющееся, тускло-серое, бесформенное, размазанное НИЧТО. Он не успел еще ничего сообразить, когда ощущение падения исчезло, ноги вновь оказались на твердой опоре, и странное НИЧТО мгновенно сменилось знакомыми домами Искалора.

«Зеркало… Я в мире зеркала. Но как же теперь выбраться отсюда?..».

Этот мир был таким привычным и спокойным… Столько раз проезжал он на коне по гладким булыжникам, торопясь проведать отца или отправляясь после прощания с отцом в новые странствия. Только бы глянуть на отцовский дом, где прошли годы детства и юности, где все вещи хранили давнее прикосновение умелых и ласковых, теплых и нежных маминых рук. Черная беда… Сколько же горя ты принесла!

Вольный боец, задумавшись, сделал еще несколько шагов по направлению к дому отца и опять остановился, услышав раздавшийся за поворотом перестук копыт двух коней. Рука привычно нащупала рукоять меча, но он тут же опомнился и задвинул меч в ножны – в родном городе ему некого было опасаться.

«Хотя какой же это родной город? Это же отражение…» – запоздало подумал он.

Всадники показались из-за угла, медленно приближаясь, – и Грон застыл, с трудом сдержав крик. Он сразу узнал Рению, а мгновением позже сообразил, что рядом с ней, невесело глядя на мостовую, едет он сам, Гронгард, сын Гронгарда Странника, вольный боец Искалора…

Лицо девушки тоже было печальным. Ее длинные волосы двумя черными потоками стекали на плечи из-под низко надвинутой на лоб круглой алой шапочки с искусно вышитым золотистым силуэтом застывшей в полете длинноклювой птицы. Сердце Грона сжалось при виде этой шапочки – ее надевала мама, отправляясь на конные прогулки по пригородным лугам. Черную куртку, облегчающую стройную фигуру Рении, опоясывал широкий, покрытый узорами ремень; невысокие, доходящие до середины голени, сапоги были натянуты на узкие черные рейтузы. Серого коня с аккуратно подстриженной гривой Грон тоже узнал сразу – это был Ирин, один из молодых отцовских скакунов. Волосы спутника девушки, облаченного в обычный, без украшений, серый плащ, под которым угадывался меч, были перехвачены голубой лентой – фамильным знаком рода Гронгардов. Что-то во внешнем виде двойника показалось непривычным вольному бойцу, застывшему посреди улицы, но он не успел ничего определить, потому что перевел взгляд на коня. Нет, не Тинтан, стуча копытами, нес на спине седока; не Тинтан, а широкогрудый хитроватый Лалиль – еще один конь из отцовской конюшни. Но почему не Тинтан?.. И почему они такие невеселые, словно возвращаются с чьих-то похорон? Откуда они возвращаются? Из дома отца? Что-то случилось с отцом?

Мысли метались, путались, перебивали и заглушали одна другую. Что все это значит? Кто они такие, приближающиеся к нему всадники; кто эта девушка с ошеломляюще милым, дорогим, восхитительным лицом, кто этот крепко сбитый рослый мужчина с глубокими складками между бровей?

Внезапно он понял, чем задел его облик двойника. Ножны с мечом выделялись под складками плаща с ПРАВОГО, и не ЛЕВОГО бока!

Отражения… Ему навстречу двигались отражения!

Спустя несколько мгновений Грон убедился, что всадники не замечают его, хотя не увидеть человека на пустынной улице под еще светлым небом было просто невозможно. Тем не менее, их взгляды равнодушно проходили сквозь него, как будто он сделался невидимым, и ни тени изумления или хоть какого-то интереса не было в их глазах. Ступающие бок о бок кони почти вплотную приблизились к нему. Грон шагнул в сторону и попытался взять под уздцы равнодушного Ирина – но рука его беспрепятственно прошла сквозь надвинувшийся корпус коня, совсем так же, как накануне прошел его меч сквозь призрак Одноглазой Старухи.

Он стоял и смотрел вслед всадникам, которые и в самом деле были не более, чем отражениями в зеркале. Они медленно и молча удалялись.

– Рения! – осипшим внезапно голосом позвал он, но девушка не обернулась и ничем не показала, что услышала его оклик. Как и ее спутник. И Грон понял, что эти двое не только не видят, но и не слышат его. Он не существовал для них.

Всадники скрылись за портняжным цехом, а вольный боец продолжал неподвижно стоять, вдруг ощутив в груди какую-то непонятную тягостную пустоту.

«Ты смотришь в зеркало и видишь отраженье… Он – ты – лишь кажется тебе? Нет, он живой… Но он тебя не видит… Миры вовеки не соединить…».

Почему они такие печальные? Что случилось? Что-то случилось…

Внезапно сдавило ребра и потянуло вслед за уехавшими всадниками. Грон, повинуясь, сделал шаг, догадываясь, что за сила влечет его к выходу из зеркального мира. Странно закачались и вдруг потускнели домики перекупщиков, заходила волнами булыжная мостовая, змеей изогнулась и расплылась стена постоялого двора, и закатное небо превратилось в ничто. Грон, стоя на месте, ощутил, что начал подниматься, возноситься к исчезнувшему небу, и тускло-серое размазанное НИЧТО растворило его в себе… Потом последовал рывок, он не удержался на ногах, покатился по зеркальной поверхности и вылетел на дорогу. И услышал голос Вальнура:

– Стой, Топотун, больше не тяни!

Он поднялся с земли и не успел еще толком ничего рассмотреть, как Рения чуть снова не сбила его с ног. Обняв за шею, прижавшись всем телом, дрожа и всхлипывая, она, задыхаясь, шептала: «Гронгард… Гронгард… Гронгард…» – и ерошила его пропыленные волосы, и гладила его щеки и лоб своими горячими руками. «Я был уверен, что ты вернешься», – говорил Ал, пытаясь распутать перекрученные поводья, а Вальнур нетерпеливо спрашивал: «Ну что там, Грон? Что там?».

…Скользя по твердой и теперь уже надежной поверхности, они, не тратя времени на разговоры, переправились через зеркало и расположились на поляне у лесного ручья. Серое небо окончательно нахмурилось и потемнело, грозя пролиться дождем, воздух пропитался сыростью и душистым запахом розовых кинжалоподобных растений, поднимающихся над берегами ручья. Грон с удивлением отметил, что, похоже, близок вечер, по его расчетам, до вечера было еще далеко. Расстелили плащи, сели, разложили припасы из бездонной сумы вольного бойца, не забывая прислушиваться к лесным звукам и выставив Тинтана дозором у дороги. Вальнур, хрустя зачерствевшей хлебной лепешкой и с аппетитом отправляя в рот солоноватый дольки пикаты, рассказал Грону о том, что происходило у зеркала в отсутствие вольного бойца.

Вальнур и Ал едва удержали связанные поводья, когда тот внезапно провалился сквозь зеркало. Поводья туго натянулись, и все усилия обоих мужчин и присоединившейся к ним Рении были тщетны – вытащить Грона не удавалось. В конце концов они привязали поводья к седлу Тинтана, приказав ему стоять неподвижно, а потом Тинтана сменил Топотун. Шло время, но ничего не менялось. Поверхность зеркала была неподвижной, а натянутые поводья, пронизывая ее, исчезали в зазеркалье. Они решили оставаться у зеркала несмотря ни на что, не отпускать поводья, и если придется – встретить метателей с оружием в руках и погибнуть в неравном бою. Время от времени Вальнур пытался отвести коня дальше от зеркала в надежде все-таки вытащить Грона, но поводья не поддавались. «Надо ждать и надеяться на его возвращение, – сказал Ал. – Он должен пройти через это зеркало и вернуться».

– Ты просто не представляешь, Гронгард, как это мучительно и страшно.

– ждать и почти ни на что не рассчитывать, – измученно сказала Рения, прижимаясь к плечу вольного бойца.

– Странно, – задумчиво произнес Грон, гладя ее волосы. – Я ведь был там совсем недолго. Совсем недолго, Колдун.

– Вероятно, там другой временной поток. Или что-то произошло со временем в момент перехода. Это, конечно, не объяснение, но по-другому объяснить не могу. Зазеркалье – тайна для нас.

– Что там было, Грон? – нетерпеливо вмешался юноша. – Что ты там видел?

Вольный боец опять на мгновение почувствовал щемящую пустоту в груди. Зазеркальный Искалор, печальные всадники, возвращающиеся от дома отца… Другая одежда… Лалиль вместо Тинтана…

В полной тишине все выслушали его немного сбивчивое повествование. В зеленых глазах юноши сверкало любопытство, он еле удерживался от реплик и возбужденно сжимал и разжимал кулаки. На лице Рении, боявшейся пропустить хоть слово, отражались изумление, недоверчивость и страх. Ал слушал, наклонив голову, потирая щетину на щеках, и, по всей видимости, сосредоточенно обдумывая рассказ вольного бойца. Когда Грон закончил, все некоторое время сидели молча. Потом, не сговариваясь, повернулись к Алу. Ал сорвал травинку, пожевал; обвел взглядом спутников.

– Ждете разъяснений? Вряд ли я удовлетворю ваше любопытство. Еще раз напомню: этот мир теперь реален, живет и развивается по своим законам, и познавать их мне приходится вместе с вами. Я практически ничего не знаю априорно. Да, была у автора идея зеркала-колодца, но до твоего рассказа, Гронгард, я понятия не имел, каким этот колодец окажется. Кстати, возможно, именно неразработанность замысла помогла тебе вернуться без всяких затруднений. Все могло быть совсем по-другому…

– Хорошую парочку ты составил бы с нашей туманной Кафиллой! – с досадой воскликнул юноша. – Я люблю, когда все точно и ясно.

– Я тоже, – усмехнулся Ал. – Но, по-моему, «точно и ясно» не бывает даже у самого Господа Бога. И наверное, это правильно, потому что гораздо более интересно.

– Так ты не можешь ответить, что все это значит? – угрюмо спросил вольный боец. – Почему они в другой одежде? Где Тинтан?

– Я могу только предположить. Но мое предположение останется всего лишь предположением, не более… Если, конечно, не подтвердится в дальнейшем. В противном же случае – игнорамус эт игнорабимус. Не знаем и не узнаем.

– Хорошо, закончим. – Грон сделал привычный рубящий жест и принялся убирать в суму остатки провизии. – Кажется, мы уже недалеко от цели – и нужно что-то делать. Чем меньше противников останется на нашем пути, когда мы будем возвращаться с вином Асканты, тем лучше для нас.

– Вот это точно и ясно! – Вальнур вскочил и, схватив топор, принялся быстро и ловко орудовать им, нанося неотразимые удары воображаемым врагам.

– Клянусь ясноглазой Оль, озерные метатели больше не посмеют вылезать из своей долины!

– Дождемся их, последуем за ними, а ночью нападем на лагерь. Рассчитываю на тебя. – Грон повернулся к юноше. – Тебе приходилось когда-нибудь бесшумно нападать на охрану?

Вальнур самоуверенно ответил:

– Думаю, это не сложнее, чем пробиваться через три цепи стражников, чтобы поглазеть на чудодейственный череп Одинокого Обитателя Оврага.

Он начал взахлеб рассказывать о своих отроческих приключениях, а вольный боец, искоса поглядывая на Ала, в очередной раз попытался определить свое отношение к этому человеку.

Вне всякого сомнения, размышлял Грон, Колдун вновь подсказал ему выход. «Не паниковать, не торопиться – мы тебя вытащим…» И вытащили. Колдун не побивал Вальнура и Рению бросить его, Грона, в этом колодце и ехать дальше. Значит, Колдун не таит никаких коварных мыслей? Или все-таки очень нуждается в вине Асканты и собирается завладеть им на обратном пути, окончательно втершись в доверие?

Сердце подсказывало, что Колдун – союзник; странный, необычный, загадочный, но – союзник; а разум осторожничал, разум советовал быть начеку…

Грон вздохнул и прислушался к разговору.

– Ты отличный рассказчик, Вальнур, – с улыбкой говорил Ал. – Записать твою историю – получилась бы почти готовая новелла. Вот ты говоришь, а я все это очень зримо себе представляю, как в кино. – Он медленно потянулся всем телом, подняв скрещенные руки над головой. – Вот мы вчетвером придумаем что-нибудь, представляешь? Совершенно новый мир… И породим свои подобия. Они будут жить там, в этом новом мире, сидеть на берегу такого вот лесного ручейка, беседовать…

– Ручей! – вздохнув, сказала Рения. – Искупаться бы… Я себя чувствую настолько пропыленной, что…

– Сейчас! – мгновенно отреагировал вольный боец. – Вальнур, Колдун, – в надзор; я распрягу коней. Иди, купайся, а мы потом.

Он достал из сумы длинное узорчатое полотенце из тонкой ткани, протянул девушке и направился к пасущимся на краю поляны скакунам.

«Пойдем вдвоем с Вальнуром, – думал он, снимая седло с Тинтана. – Расправимся с охраной, а дальше – как получится. Лишь бы получилось. Лишь бы хоть что-то получилось…».

Спустя некоторое время он внезапно поймал себя на том, что думает вовсе не о предстоящей вылазке. Руки его механически выполняли привычную работу, распрягая коней, а сам он представлял, как купается девушка и невольно бросал короткие взгляды в сторону ручья. Осознав это, вольный боец нахмурился и оттолкнул сунувшегося к нему Топотуна. Увидел себя как бы со стороны – пыльного, со спутанными волосами, в несвежей сорочке, пропахшего болотом, конским и своим собственным потом – и с трудом подавил желание немедленно, прямо в одежде броситься в воду. Сел спиной к ручью, подперев голову кулаками.

– Как хорошо, Гронгард! – Девушка подошла сзади, неслышно ступая босыми ногами по траве, положила руки ему на плечи. – Вода теплая-теплая, и пахнет цветами. Я словно помолодела и чувствую себя совсем девчонкой.

Он встал, повернулся к ней, взял в ладони ее прохладное лицо. Лицо Инейи… Лицо Рении… «Ты и так еще совсем девчонка», – хотел сказать он, но не сказал, а, наклонившись, впился губами в ее приоткрытые нежные губы.

…Озерные метатели появились в сумерках. Укрывшись за деревьями, Грон и его спутники наблюдали, как они, прикрываясь щитами, цепочкой спустились с холма, долго разглядывали зеркало, о чем-то переговаривались, и, наконец, спешившись, поодиночке начали переправу, наблюдая за лесом и не выпуская щиты из рук.

– Посмотри, Грон, они как на ладони! – Вальнур сокрушенно покачал головой. – Их всего четырнадцать. Давай попробуем.

– Нет, еще не время – всех не перестреляем, а себя обнаружим. Не забывай о Рении и Колдуне.

– Эх! – вздохнул Вальнур. – Ну просто пальцы сами шевелятся, так и тянутся к арбалету.

– А ты пошевели ими, пошевели, – с улыбкой посоветовал Грон. – Только стрелять не надо.

Коренастый Сигс двигался в середине цепочки, рыжебородый Крут замыкал переправу. Вновь сев на коней, метатели неторопливо проследовали мимо поляны и скрылись в быстро темнеющем лесу.

– Однако они не слишком торопятся, – раздраженно заметил Вальнур. – Думают, наверное, что нас унесла железная пташка.

– По-моему, они думают о другом, – сказал Ал. – Они собираются подкараулить нас на обратном пути – чтобы больше не рисковать.

Вольный боец смерил его испытующим взглядом. Слова Колдуна показались ему справедливыми. А ведь и сам Колдун мог не отправляться за вином Асканты, а тоже устроить ловушку на обратном пути. И если он этого не сделал…

– По коням – и за ними, – распорядился Грон. – Дождемся привала и примемся за дело.

– Только осторожно, умоляю. – Рения прижала руки к груди.

– Не волнуйся, мы с Вальнуром будем внимательны и собраны, как уличные канатоходцы, – мягко ответил вольный боец.

А Колдун к множеству своих непонятных фраз добавил еще несколько:

– Будь я Сенекой или Конфуцием, я бы сказал: «Разумная осторожность дальновиднее безрассудной отваги». А вообще-то, если бы знать, где упасть… Надо было придумать себе пулемет, парочку гранат или автомат Калашникова.

…И настал момент, когда Грон и Вальнур, оставив Ала и Рению в придорожных кустах, двинулись в темноте к месту ночевки отряда озерных метателей. Воины, завернувшись в плащи, спали на траве вокруг угасающего костра, даже во сне прикрывая щитами головы и плечи; кольцом стояли вокруг них нераспряженные кони, а у дороги угадывались в отблесках света фигуры двух часовых. Часовые шли навстречу друг другу, потом разворачивались и расходились, и вновь сближались.

До того, как идти в стан врагов, Грон с Вальнуром сняли плащи и облачились поверх кольчуг в темные сорочки из запасов вольного бойца. Условились снять часовых и приняться за тех, кто спит у костра. Если же часовые успеют поднять тревогу – раствориться в лесу.

– Не очень мне это по душе, Грон, – тихо сказал Вальнур, когда они осматривали из-за деревьев привал метателей.

Вольный боец понял, слегка сжал руку юноши.

– Я и сам предпочитаю честный бой, лицом к лицу, а не нападение исподтишка, да еще на спящих. Но что поделать, Вальнур? Уж они-то зарезали бы нас без всяких колебаний. А уж если бы заполучили вино Асканты…

– Я готов, – твердо сказал юноша.

Они расстались в кустах у поворота, условившись метнуть кинжалы в часовых одновременно, после того, как Грон подаст сигнал тихим свистом. За спиной у часового юноша бесшумно переполз через дорогу, слившись с темнотой, и начал ползком подбираться вдоль обочины поближе к лагерю. Вольный боец подождал немного, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме редкого пофыркивания коней. Пригнувшись, ступая медленным скользящим шагом, выставив руки перед собой, он направился сквозь лес вдоль дороги, чтобы миновав лагерь врагов, подкрасться с противоположной стороны к другому часовому.

Он крался умело, как делал это не раз, производя шума не больше, чем производит тень, перемещаясь вслед за своим хозяином. Поравнявшись с часовым, который прохаживался по краю дороги, – на фоне костра был виден только его силуэт с опущенным щитом у пояса и копьем на плече – Грон удвоил осторожность: присел на корточки и добрался до обочины в достаточно удаленном от часового месте, куда не достигал слабый свет. Подосадовал на то, что после купания вновь приходится погружаться в пыль, и быстро переполз на другую сторону дороги, самому себе представившись черной змеей. Зажал в зубах кинжал, подождал, пока часовой, развернувшись, начал удаляться от него, прополз еще немного вперед и замер.

Часовые сошлись и разошлись. Когда враг, неторопливо возвращаясь, оказался в пяти шагах от Грона, тот тихо свистнул и тут же, молниеносно вскочив, метнул кинжал, целясь в горло. Раздался в тишине хлопающий звук, упало на землю копье, и Грон, в два прыжка преодолев разделяющее их пространство, успел подхватить оседающее тело и тихо опустить на землю. Вытащил кинжал из смертельной раны и бросился в сторону Вальнура, где раздавались какие-то невнятные звуки, похожие на тяжелые вздохи.

Юноша стояла на коленях над лежащим ничком метателем и вытирал кинжал о траву.

– Пришлось добить, – шепнул он Грону.

Убедившись в том, что часовые мертвы, вольный боец и юноша направились к костру, медленно и спокойно, чтобы не напугать коней. Грон искал Крута, но метатели спали, с головой завернувшись в плащи. Медлить было опасно, и вольный боец, подав знак юноше, сбросил щит с ближайшего врага и нанес удар кинжалом. Вальнур последовал примеру Грона, хотя лицо его исказила гримаса отвращения. Раздался хрип, протяжный булькающий сон – и кто-то вдруг завопил по другую сторону костра:

– А-а! Крут, нападение!

Метатели зашевелились, отбрасывая полы плащей. Застучали щиты, встревоженно отшатнулись кони. Проснувшиеся вскакивали, еще ничего не успев сообразить, но сразу хватаясь за топоры.

– Уходим! – Грон отпрыгнул к коням, испуганным начавшимся переполохом.

Под шелест пущенных вдогонку тяжелых копий Грон с Вальнуром добежали до леса и растворились в ночи.

3.

Темнота выдавливала из себя частые капли мелкого дождя, словно торопясь вымыть деревья и землю до прихода рассвета. Четыре всадника скакали сквозь бесконечный спящий лес по одной-единственной дороге, ведущей неизвестно куда. Грон был уверен, что до утра метатели не тронутся с места, поостерегутся вслепую ехать по чужому лесу, не зная, откуда ждать нападения и сил противника.

Какой-то зверь хрипло подвывал вдалеке, и доносился из-за деревьев монотонный стук, словно кто-то без устали колотил палкой по стволу. Грон с сожалением подумал, что до сих пор они не встретили ни одного лесного обитателя, а свежее жареное мясо с приправами совсем бы не помешало… Он был не против отведать и дичи, но, кажется, никаких птиц, кроме железных, не водилось в этих местах.

Мокрый рассвет едва-едва забрезжил, медленно, но упорно просачиваясь в толщу ночи, нарушая ее монолитность и постепенно растворяя в себе. Лес начал редеть. Соскучившийся по простору Тинтан прибавил ходу; другие кони, стараясь не отставать, тоже ускорили бег, не давая всадникам задремать в седле.

На этот раз лес оборвался сразу, словно гигантский небесный меч провел по земле черту, обозначив границу растительности, и дальше срезал всю почву до самого скального основания. Распластавшаяся перед всадниками каменистая равнина в отдалении вздымалась иззубренной черной грядой. Дорога, сужаясь до размеров тропы, ныряла в узкий проход, стиснутый неровными каменными стенами. Вальнур, увидев этот единственный путь, умоляющими глазами посмотрел на вольного бойца.

– Грон, лучшего места для засады нам не найти. Атакуем их сверху, им придется пробираться цепочкой, и копьем там не размахнешься. Неужели упустим такую возможность?

Грон, вытирая мокрое от дождя лицо, оценивающе рассматривал гряду. Потом проговорил с сомнением:

– Место, конечно, хорошее. Перегородить дорогу камнем побольше – и можно в одиночку удержать хоть сотню.

– Фермопилы, – ни к кому не обращаясь, непонятно изрек Ал.

– Но дело в том, – Грон взглянул на юношу, – что если мы устроим здесь засаду и нападем, как ты предлагаешь, они убедятся, что нас совсем немного.

– Они и так давно уже догадались! Хотя бы по нашей ночной вылазке. Да и в следах они разбираются, не так ли? Но ведь сколько там их осталось – какой-то жалкий десяток!

– Пожалуй, ты прав, – поколебавшись, согласился вольный боец. – Возможность действительно хорошая.

Юноша в восторге подбросил и поймал топор.

– Хей-хей! Клянусь ясноглазой Оль, они не получат вино Асканты!

Под моросящим дождем они приблизились к каменной гряде, похожей на хребет огромного дракона, и углубились в ущелье. Мокрые стены неровно уходили вверх, образуя множество уступов, остроконечные глыбы нависали над тропой, и казалось – достаточно одного легкого толчка, порыва ветра, чтобы они обрушились на головы всадников. Из расселин, изгибаясь, тянулись тонкие стволы, разметав зеленые ветви, словно стараясь уцепиться за камни и удержаться на крутизне.

Грон решил пересечь гряду, укрыть коней, Ала и Рению, и вместе с Вальнуром, затаившись среди глыб над тропой, сверху атаковать метателей. Рения не протестовала, понимая свою бесполезность в предстоящем бою, однако Ал наотрез отказался прятаться, и никакие доводы вольного бойца не смогли его переубедить.

– В конце концов, я мужчина, – твердо ответил он, когда Грон исчерпал запас красноречия. – Пусть необученный, не умеющий драться и даже не служивший в армии – но мужчина. Вы, значит, опять будете рисковать, а я, как всегда, отсиживаться? Не-ет, попробую свалить хоть один камень им на голову.

– А как же твои принципы? – удивился Вальнур. – Помнится, ты не так давно не пожелал…

– Это были не принципы, – остановил его Ал. – Внутренняя неподготовленность, психологический барьер. Но коль попал в другой мир – надо жить по его законам. Я пойду с вами.

Грон собрался было повторить все свои доводы, но, взглянув на решительное лицо Ала, махнул рукой и коротко сказал:

– Пусть будет так.

Извилистая тропа вновь вытянулась в ровную линию, каменные стены расступились, понижаясь, сглаживаясь, переходя в равнину – и маленький отряд выехал на простор.

– Опять лес… – разочарованно вздохнул Вальнур. – А я уже думал, наше путешествие завершается.

Впереди застывшими волнами тянулись поросшие лесом зеленые холмы, и дорога под неустанно сеющим дождь небом, казалось, не имела конца. Грону вдруг подумалось, что голос бесплотного духа обманул Беардина, что нет никакого вина Асканты, и никогда не было никакой женщины со звезд, а есть пустынная безнадежная дорога, которая широкой лентой охватывает эти неведомые края и ведет назад, к началу пути…

Возглас Ала заставил его схватиться за меч и оглянуться – но никакой угрозы сзади он не обнаружил. Ал неловко соскочил с коня и, прихрамывая, бросился к груде камней, образующей невысокую пирамиду. Поднял лежавшую возле камней темную широкую дощечку, протер полой плаща и буквально впился в нее глазами. Грон, Вальнур и Рения подъехали к нему.

– Что это? – спросил Грон, обменявшись с Вальнуром недоуменным взглядом.

Ал, держа дощечку за края руками, показал ее своим спутникам. Гладкая коричневая поверхность была испещрена прямоугольными и круглыми отверстиями, словно ее прогрызли жуки-древоеды. Приглядевшись, Грон понял, что это не дерево, а какой-то другой материал.

– Что это? – повторил он. – Опять какая-нибудь твоя выдумка?

Ал поднял голову. Лицо его было изумленно-отрешенным.

– Здесь действительно были люди со звезд. Вот, смотрите. – Он поднял дощечку повыше. – Видите надписи?

Возле отверстий располагались выпуклые, словно выдавленные чем-то с обратной стороны, буквы, складываясь в странные слова.

«Выкл», «вкл», «1 поз», «2 поз», «вх», «шк рег», «инд пер», «огр ур»…

Грон недоуменно поднял брови.

– Ну и что это за «огр ур»? Древнее заклинание от всех болезней? Причем здесь люди со звезд?

Затуманенные глаза Ала прояснились.

– Ах, да, – сказал он, словно что-то вспомнив. – Нет, это не древнее заклинание. Это пояснительные надписи. На искалорских банях ведь написано, я думаю, что это именно бани, а не дискотека. «Вкл» и «выкл» – это «включение» и «выключение»; «поз», вероятно, значит – «позиция»; «вх» – «вход»; «огр» – какой-нибудь ограничитель… А «шк рег»… – Он задумчиво покусал нижнюю губу. – «Шкаф»? Ерунда! И уж конечно не «шкворень». Может быть, «шкала»? «Шкала регулировки»… «Шкала регистрации»… Или «регистра»… Звездного Регистра…

– Ну и что все это значит? Что это за слова? – не вытерпел Вальнур. – Кто такой «звездный регистр»? Куда вход, откуда выход?

– По-моему, это панель какого-то прибора, – как всегда непонятно ответил Ал, увидел замешательство на лицах собеседников и добавил: – Ну, возьмем, к примеру, меч. Меч – это прибор для убийства противника. Поводья можно считать прибором для управления лошадью. Фляга – прибор для хранения вина или воды.

– Для чего же предназначен этот прибор, Колдун? – сдержанно спросил вольный боец. – И почему ты думаешь, что его оставили тут люди со звезд?

Ал покрутил дощечку в руках, провел пальцем по выпуклым буквам.

– Собственно, это, конечно, не прибор; это только часть корпуса какого-то прибора. Внешняя оболочка, как ножны для меча. Какого прибора – не знаю, но он не мог быть сделан в Искалоре или на Зеленом побережье. Вам ведь неизвестна пластмасса. А это, кстати, даже и не пластмасса… Идея продолжает воплощаться. Асканта действительно была здесь. – Он резко повернулся к груде камней. – Возможно, эту пирамиду соорудили не просто так. Под ней можно обнаружить что-нибудь оч-чень интересное.

Все посмотрели на большие мокрые камни, и Грон с сомнением покачал головой.

– В стране боллоров заваливают камнями умерших… Боюсь, нам быстро не управиться, а метатели не будут стоять и смотреть на наше занятие. И не думаю, что там мы найдем вино Асканты – дорога еще не кончается.

«Вино Асканты находится в самом конце дороги», – ясно и определенно говорил Беардин, повторяя то, что нашептал ему бестелесный дух из маленького плоского ларца. Грон сам видел этот черный ларец, сам слышал голос духа. Дух говорил медленно, иногда замолкал, будто подбирал нужное слово… «Он подбирал такое слово, которое будет нам понятно! – внезапно догадался Грон. – Как только что делал Колдун: „Меч – прибор для убийства, фляга – прибор для питья…“

Всего лишь раз беардин вызывал при нем голос духа, совсем ненадолго – провел по крышке ларца, чем-то щелкнул, и дух умолк на полуслове, – вызывал для того, чтобы убедить его, Грона: есть некий чудодейственный напиток, называемый вином Асканты и хранящийся за Снежными Горами, и есть дорога, ведущая к нему.

Поначалу Грон не поверил. Снежные Горы неприступной стеной вздымались в трех днях пути по Большой пустыне, пересекая весь мир от горизонта до горизонта. Никто не мог преодолеть их, ни человек, ни зверь, да и не водились звери в Большой Пустыне, а людям делать там было нечего. Но голос духа сказал Беардину, что есть пещера, пронзающая каменные толщи, и там, за горами, в незапамятные времена, прилетевшая со звезд женщина укрыла чудесный напиток, приносящий счастье. И Беардин обратился за помощью к нему, Гронгарду, сыну Гронгарда Странника, ибо сам был почти слеп от укуса ядовитой клыкастой жабы. Беардин вызвал при нем, Гроне, голос духа из ларца, и голос поведал, как пробраться сквозь горы. А откуда у Беардина черный ларец – Грон не знал и не спрашивал: это была чужая тайна. Но как узнали метатели? Кто сумел подслушать голос духа в доме Беардина? Кто направил их, кто подсказал неведомый никому путь?.. Беардин скорее откусил бы себе язык, чем выдал тайну – Грон давно знал его… Ларец похитили? Но кто и как проведал о том, что существует такой ларец?..

– Дорога еще не кончается, – повторил Грон. – Надо спрятать коней.

Ал с сожалением выпустил дощечку из рук и вскарабкался на коня.

Всадники направились вдоль гряды и вскоре отыскали подходящее место. Иссеченная трещинами стена делала поворот почти под прямым углом, образуя глубокую нишу, незаметную со стороны дороги.

– Подожди здесь, – сказал Грон поникшей девушке, закутанной в его плащ. – Присматривай за конями. И не грусти. – Он прикоснулся ладонью к ее мокрой от дождя щеке, ободряюще улыбнулся. – Втроем мы справимся, а если что – переберемся по скалам на ту сторону, пусть попробуют нас догнать. Никуда не уходи отсюда, мы обязательно вернемся.

– Мне бы лучше пойти с вами, – робко сказала Рения, с мольбой глядя на вольного бойца.

– Не надо, Рения, – мягко ответил Грон. – Мы справимся сами, а ты не упусти коней.

Оскальзываясь на мокрых камнях, трое мужчин вернулись к проходу и начали карабкаться вверх по склону. Серая пелена, обволакивающая скучное небо, незаметно растаяла, словно прожженная и высушенная огненным диском солнца, поднявшегося над горизонтом, и над головами странников распростерлась нежная голубизна. Легкий пар закурился над равниной, высохли и расправились сморщенные зеленые листья на тонких деревцах.

– Красотища! – Ал остановился передохнуть на широком уступе, поднял лицо к небу, сделал несколько глубоких вдохов. – Воистину, божественное проявляется через природу. Хороший мир я придумал, ничего не скажешь. И увидел Бог, что это хорошо… Жить и радоваться… – Глаза его внезапно потускнели, словно погасли в них маленькие солнечные отражения. – А приходится все время – с оружием, с оружием… С топором этим мясницким…

– Он щелкнул ногтем по рукоятке заткнутого за пояс топора.

– Ты бы вернулся, Колдун, – понимающе посоветовал Грон, тоже остановившись и глядя в сторону, на Вальнура, который перебирался через каменную кромку, держась за гибкие ветви.

Ал, сощурившись, обвел взглядом небо, вытер о плащ мокрые ладони.

– Думаешь, я струсил? – Ал хмыкнул. – Я не струсил, Гронгард, хотя то, что мы будем делать сейчас, мне не нравится. А смерти я не боюсь, ее ведь нет для человека – смерти.

«Если бы…» – подумал Грон.

– Смерти бояться не стоит, – медленно произнес Ал. – «Подумайте: как это хорошо… Нам только жить! Нигде и никогда мы не увидим собственного трупа… Мы умираем только для других, но для себя мы умереть не можем…» Хорошо сказал Сельвинский, а? Так что смерти я не боюсь, сын Гронгарда Странника. Просто… Просто жить, по-моему, тоже неплохо.

– Спорить не буду, – улыбнулся Грон.

– А я думаю, жить не только неплохо, а очень даже хорошо, – заявил Вальнур. – Я готов прожить еще двадцать, нет, пятьдесят жизней. А там подумаю, сколько еще прожить! А потом, – юноша мечтательно закрыл глаза, подставляя лицо под солнечные лучи, – хотел бы превратиться в птицу… нет, в цветок под окном ясноглазой Оль, она ведь тоже проживет столько же жизней…

– Каждому воздастся по делам его, – глухо проронил Ал и запахнул полы черного плаща. – Только смерть-то все равно не одолеешь. Даже сотней тысяч жизней.

Грон встал, поправил арбалет на плече, оценивающим взглядом смерил заваленный каменными обломками склон, ведущий к краю ущелья, на дне которого петляла тропа. Сказал, поморщившись:

– Разговор у нас какой-то… Не о смерти думать надо, Колдун, а о том, что надо сейчас выбрать камень у обрыва, чтобы был по силам, и столкнуть в нужный момент. А мы с Вальнуром угостим их из арбалетов – на таком расстоянии никакой щит не спасет.

– О смерти думать не стоит, – тихо промолвил Ал. – Думы наши ей безразличны, ни приблизить ее не могут, ни отвести…

Грон первым направился дальше. Вальнур и Ал последовали за ним. Оступаясь, огибая камни, хватаясь руками за стволы и ветви, они, наконец, приблизились к обрыву. Грон посмотрел вниз, на тропу, и удовлетворенно кивнул. Лучшего места для засады нельзя было придумать. Над краем ущелья тянулся усеянный камнями неширокий карниз, вполне просторный для того, чтобы послужить укрытием для трех человек; узкая тропа петляла под почти отвесными стенами высотой в четыре человеческих роста. Продвигаться по ней можно было только поодиночке, и в случае удачных выстрелов по едущему впереди и замыкающему всадникам, весь отряд оказался бы в ловушке. Нападающие могли беспрепятственно осыпать находящихся внизу стрелами, оставаясь на недосягаемой для тех высоте. Грон сразу оценил все преимущества позиции и, наметив места засады для себя и Вальнура, предложил спутникам подтащить к самому краю подходящий обломок, который Ал смог бы потом столкнуть на метателей. Втроем они управились довольно быстро и разошлись по местам, ожидая приближения противника.

– Пожалуй, ты не ошибся, Вальнур, – сказал вольный боец, готовя к бою арбалет. – Позиция на редкость удачная.

Юноша заулыбался, довольный похвалой, сбросил с плеч изорванный плащ и сел на него. Положил рядом арбалет, колчан и топор, обхватил руками колени.

– Хорошо, что эту позицию заняли мы, а не озерные метатели.

– Что хорошо, то хорошо, – согласился Грон и кивнул на Ала. – Ты посмотри, как Колдун готовится к бою.

Ал тщательно примерялся плечом к обломку скалы, разгребал ногой мелкие камешки, отыскивая место для упора.

– Осторожно, Колдун, не урони камень раньше времени, – сказал Грон. – Иначе они заподозрят ловушку, дальше не пойдут и сами будут нас караулить здесь на обратном пути.

– Постараюсь не уронить, – с непонятным ожесточением ответил Ал, отошел от камня, сел и замер, глядя в ясное голубое небо.

– А ведь такое действительно может прийти им в голову, – встревожился юноша. – Что если они не захотят лезть в ущелье?

Грон, счищавший кинжалом засохшую грязь с сапога, поднял голову и некоторое время размышлял.

– Может быть, – наконец вымолвил он и добавил: – Быть-то может, но, скорее всего, не будет. Тешу себя мыслью, что Крут не считает меня совершеннейшим глупцом и понимает, что засада бесполезна, поскольку мы, предвидя подобную опасность, будем возвращаться другим путем.

– Если есть другой путь, – заметил Ал.

– Найдем, – твердо произнес вольный боец. – А если сейчас постараемся, у них просто некому будет устраивать засады.

Солнце незаметно возносилось все выше в небо над лесистыми холмами, задул легкий теплый ветерок, и просохшие камни окутались пыльной дымкой, пришедшей на смену испарившейся дождевой влаге. Вдали, у самого края неба, белыми точками скользила в голубизне птичья стая.

«Действительно, мир хорош, Колдун прав, – отрешенно подумал вольный боец, с трудом справляясь с отяжелевшими веками. – Чистый… спокойный… безлюдный… Если бы еще не было здесь озерных метателей…».

Он тряхнул головой, отгоняя дремоту, с силой провел рукой по глазам. Ему почудился вдруг отдаленный размеренный топот. Он взглянул на Вальнура и увидел, что юноша тоже прислушивается к доносящимся звукам.

– Колдун, готовься. Пропустишь первого – это мой, и сразу сталкивай камень. Всех нам в ловушку не запереть – места здесь не хватает. Ты, Вальнур, бьешь по последнему. А потом стреляем по остальным. Колдун, на край не высовывайся – могут подстрелить как дергошейку.

Отдав распоряжения, вольный боец присел за камнем и приготовил арбалет. Звуки приближались, и теперь уже не было сомнения в том, что это стучат копыта коней. Ал застыл у обломка скалы, словно слившись с ним в одной целое; лицо его было бледным и сосредоточенным. Вальнур нетерпеливо ерзал в своем укрытии, выразительно глядя на Грона. Вольный боец приложил палец к губам и нахмурил брови, и юноша успокаивающе поднял ладонь, показывая, что не подведет и сделает все, как условлено.

Первый всадник, судя по цокоту копыт, проехал мимо Вальнура, поравнялся с Алом… Миновал его, приближаясь к Грону, приготовившемуся атаковать.

«Цепочка редкая, всех сразу нам не охватить, – подумал вольный боец, прислушиваясь к доносящимся снизу звукам. – Что ж, перебьем столько, сколько сможем…».

Махнув рукой Вальнуру, он выскочил из укрытия, прыгнул на край ущелья, наводя вниз арбалет и успев заметить краем глаза, что юноша повторил его маневр, а Ал, изо всех сил упираясь плечом в каменную глыбу, пытается свалить ее на тропу. Прямо под собой вольный боец увидел метателя, прикрывающего голову поднятым вверх щитом. Метатель натянул поводья, останавливая коня, чтобы разобраться в обстановке, потому что мелкие камешки из-под ног Грона застучали по его щиту; и в этот момент закричал всадник, едущий следом – он уже не мог увернуться от падающей глыбы.

Все произошло стремительно. Ал еще балансировал на краю, пытаясь откинуться назад всем телом, когда стрелы Грона и Вальнура, без труда пробив поднятые щиты, вонзились в головы противников. Отчаянный вопль, шум рухнувшего обломка, взметнувшего клубы пыли, жуткий треск ломающихся костей, пронзительное короткое ржание раздавленной вместе с всадником лошади – все эти беспорядочные звуки взорвали тишину над грядой. Показавшийся из-за поворота метатель, седьмой в цепочке, резко вздыбил коня, пытаясь развернуться, и выпал из седла с кинжалом в спине – Вальнур действовал без промаха. Грон тоже выхватил из-за пояса кинжал, собираясь последовать примеру юноши и поразить ехавшего третьим всадника – тот топтался у покрытой кровавыми брызгами глыбы, перегородившей дорогу, – но в этот момент раздался голос Крута. Крут замыкал первую пятерку и уже успел кубарем скатиться на землю и, бросив щит и копье, укрыться под брюхом своего коня.

– Остановись, Странник! – закричал Крут. – Если вы меня убьете, брат девчонки тоже будет убит!

Рука вольного бойца дрогнула и кинжал, звякнув, ударился о стену ущелья и упал на тропу, не причинив никому вреда.

– Вальнур, Колдун, назад!

Ал, наконец, восстановил равновесие, но, пятясь от края, споткнулся и с размаху сел на камни; Вальнур тоже сделал шаг назад и нехотя опустил арбалет.

Грон мгновенно оценил слова командира озерных метателей и понял, что кто-то из уцелевшей части отряда, из тех троих, что ехали сзади и, не попав под обстрел, повернули обратно, вполне может привести в исполнение угрозу Крута.

– Я оставлю тебя в живых, Крут, – быстро ответил вольный боец. – Только перебью тебе ноги, чтобы ты не смог убежать, и прихвачу с собой. А потом, если пожелаешь, обменяю на Лортана. Тебя устраивает такое предложение?

– Нет, – после недолгого молчания глухо раздалось снизу. – Я хочу поговорить с тобой, Странник.

– Говори, я слушаю. Только, может быть, сначала вылезешь из-под коня?

– Мне нужно поговорить с тобой наедине. Дай возможность моим воинам уйти и обещай, что не тронешь меня. А я обещаю, что мои люди останутся у входа в ущелье и не будут нападать.

– А Лортан?

– Он будет жить… если буду жить я. Обещаешь?

Грон выпрямился, упер руки в бока и усмехнулся.

– Сейчас – да, ты будешь жить. Хотя было бы более уместно, если бы условия ставили мы, верно? Но тем не менее, готов тебя выслушать. Пусть твои воины убираются отсюда, а ты можешь вылезать. Вальнур, держи его на прицеле. Пойдем, Крут, только не забудь освободиться от своих кинжалов.

– Что ты делаешь, Грон? – с упреком воскликнул юноша, с недоумением слушавший все эти переговоры. – Надо перебить их всех в этой ловушке и взяться за тех троих!

Грон отвел взгляд. Он и сам был недоволен собой. Конечно, можно хоть сейчас убить обоих спутников Крута – вот они, как на ладони, беспомощно застыли, прикрывая головы щитами… Но разве теперь, после переговоров, поднимется рука?

– Так надо, Вальнур, – не очень уверенно ответил вольный боец. – Держи Крута на прицеле. А если мы не договоримся – что ж, их осталось шестеро, и мы сможем сразиться открыто, как и подобает сражаться всем, взявшимся за оружие.

– Не доверяй Круту, – сказал Ал. – Вспомни Энессу.

– Я выслушаю его. – Вольный боец рубанул рукой воздух. – Пошли, Крут.

В наступившей тишине рыжебородый метатель выбрался из-под коня. Сбросил плащ, вытащил из-за пояса кинжалы, положил их перед собой.

– Передайте Сигсу, что я велел всем ждать у входа в ущелье, – резко, с нажимом, отдал он команду своим подчиненным. – Стоять там на месте, оружие сложить. Исполняйте.

Метатели, спешившись, с трудом развернули коней и молча двинулись к повороту, по-прежнему прикрывая головы щитами и чиркая по стенам ущелья концами длинных копий, оказавшихся бесполезными на узкой тропе. Крут направился в противоположную сторону, вспрыгнул на сброшенный Алом камень, а с камня вновь спустился на тропу. Переступил через неподвижное тело воина, пронзенного стрелой Грона, искоса взглянул вверх. Грон следовал за ним по карнизу, а Вальнур занял место вольного бойца у камня и держал командира метателей под прицелом арбалета.

– Ты ко мне или я к тебе? – спросил Грон, когда они удалились от места засады.

Крут посмотрел исподлобья, развел руками.

– Я не птица, у меня нет крыльев, чтобы взлететь к тебе. Так и придется разговаривать – ты вверху, а я внизу… если ты не решаешься спуститься.

В словах Крута прозвучала скрытая насмешка, но вольный боец еще со времен юности не поддавался на подобные уловки. Однако Крут все-таки задел его, да и не было никакого риска – метатель был, по-видимому, безоружен. А если и прятал оружие, то оставался Вальнур; он-то, в случае чего, не промахнется.

– Сейчас слечу к тебе без крыльев, – пообещал Грон, снимая перевязь с мечом.

Он положил на камни арбалет и колчан, подошел к краю ущелья, повис на руках и спрыгнул, слегка оттолкнувшись носками сапог от стены. Мягко приземлился, спружинив обеими ногами, выпрямился и повернулся к метателю.

– Слушаю тебя, Крут.

Метатель раздвинул узкие бледные губы в осторожной улыбке, окинул Грона изучающим взглядом. Крут не казался испуганным или удрученным неудачей, он явно не считал себя побежденным и, как показалось вольному бойцу, собирался вести какую-то свою игру.

– Ты уничтожил три четверти моих воинов, – вкрадчиво начал Крут, пристально глядя на Грона. – Я не думал, что путь будет таким нелегким, иначе, покой спящему Махису, взял бы с собой сотню парней. Но солнце назад не повернуть и что свершилось, то свершилось. Даже проснувшийся Махис не может сделать бывшее не бывшим.

Грон поморщился от витиеватой речи метателя и Крут, заметив это, переменил тон.

– Но теперь я точно знаю, что вас всего трое. Ну и еще девчонка, которую, кстати, я не позволил трогать моим воинам, хотя им очень не терпелось. Пусть ты и заговоренный, Странник, но вас всего трое… – Крут сделал многозначительную паузу. – Всего трое, а нас в два раза больше.

– Сейчас я отправлю тебя к духам черных равнин, а Вальнур примется за твоих воинов – и мы уравняем силы, – почти добродушно отозвался вольный боец. – Приступим к делу. Кто и зачем направил тебя по этой дороге?

Крут долго молчал, жевал тонкие губы.

– Направил меня не тот, кто послал сюда тебя, Странник, но, подозреваю, охотимся мы за одним и тем же. Ведь ты ищешь какой-то напиток? Не так ли, Странник?

– Кто сказал тебе о напитке? – вырвалось у Грона.

Крут удовлетворенно усмехнулся и внезапно вполне миролюбиво предложил:

– Не попробовать ли нам обойтись без вражды? Тебя наняли, меня тоже. Почему бы нам не отправиться дальше вместе, а потом отдать добычу тому из наших нанимателей, кто больше заплатит? Ну подумай, чего мы добьемся, если будем устраивать ловушки друг другу? Ляжем трупами – только и всего, а напиток достанется кому-то другому, кто придет сюда после нас. Разве мы не достойны лучшей участи?

– Ошибаешься, Крут, – процедил вольный боец, стараясь не утратить спокойствие. – В отличие от тебя, меня никто не нанимал, меня попросили – и я выполню просьбу. И вместе мы не поедем, потому что я слишком хорошо знаю метателей и не верю тебе. Или ты не был в Энессе и в Илле? Запомни, Крут, – Грон шагнул к прищурившемуся метателю, – вернувшись в Искалор, я объявлю войну жителям Долины Темных Озер. Мы силой заставим вас не нарушать мира – или же Долина Темных Озер станет безлюдной!

– Давай не будем вспоминать прошлое. Да и что тебе до Энессы и Иллы, Странник? Разве мы когда-нибудь трогали тебя? – Крут оглянулся на Вальнура, понизил голос. – Я знал, что ты не согласишься на мое предложение, просто хотел услышать твой ответ. Покой спящему Махису, неужели мы не можем договориться? Я отошлю своих воинов обратно, а ты избавься от своих. Девчонку можешь брать себе, я не возражаю, и брат ее будет свободен, обещаю! – Крут тихо захихикал. – Зачем мне девчонка, других не найду, что ли? Неужели мы не можем разделить с тобой напиток поровну? Зачем нам кто-то еще?

– Замолчи! – не выдержал Грон, с трудом подавив желание броситься на рыжебородого мерзавца. – Спрячь язык под хвост своему коню, иначе я разобью твою голову о камни!

Крут отвел глаза, опустился на корточки и прислонился спиной к камням. Сунул руку за ворот, долго с усилием скреб шею, оскалившись и вперив неподвижный взгляд в россыпь мелких камешков на тропе.

– Это все, что ты хотел мне сказать, Крут? Тогда наш разговор окончен.

Метатель медленно поднял голову. Лицо его было разочарованным и усталым, холодными льдинками бесцветные глаза, опустошенно глядящие из-под густых бровей.

– Я предвидел все твои ответы, Странник. – В голосе Крута слышались сожаление и удрученность. – Я знал, что ты не уступишь… Ну что ж, мы с тобой разные люди. Жаль, конечно, что мы не достигли согласия. Ветер бросает в воду листья разных деревьев, и листья плывут вместе в одном потоке… А мы, выходит, не можем. Жаль… – Крут болезненно скривился, скрипнул зубами. – Я не хочу губить воинов, меня проклянут в Долине Темных Озер… Но пойми меня, Странник, – Крут простер руки к Грону, – я ведь не могу отказаться от хорошего куша! Не могу! Заплати мне столько же, сколько обещали за то, что я добуду напиток, – и я поверну назад. Давай сохраним свои жизни, не будем стоять друг у друга на пути.

Вольный боец с сомнением посмотрел на метателя. Что это – хитрость? Уловка? Убеждает в одном, чтобы сделать другое: успокоить и внезапно напасть? Или он действительно не желает рисковать? Кажется, Крут не знает, что за напиток ему поручили привезти… Заплатить ему и, наконец, избавиться от врагов?

«Я ничего не теряю, – рассуждал вольный боец. – Если Крут не хитрит и действительно уберется отсюда – я заплачу ему, отец поможет. Если хитрит – я все равно пообещаю заплатить, а сам буду начеку и не пропущу его вперед, не дам устроить засаду. А в честном бою они не сильнее нас…».

– Я согласен, Крут. Сколько тебе заплатить?

Метатель замер, приоткрыв рот, словно не смея поверить услышанному. Холодно блеснул глазами, поскреб бороду.

– Мне обещали сорок тысяч мер.

Грон не сомневался, что рыжебородый лжет, потому что на сорок тысяч мер можно было не только скупить все на больших торгах в Искалоре, но и осталось бы денег еще на столько же. Но ничего, подумал вольный боец, в Искалоре есть немало людей, которые смогут ему помочь… если только Крут действительно повернет назад.

– Я отдам тебе сорок тысяч мер. Слово Гронгарда, сына Гронгарда Странника. Но поклянись отпустить Лортана и никогда не нарушать условий мира.

Крут поднялся и под испытующим взглядом вольного бойца приложил ладони к вискам.

– Торжественно клянусь проснувшимся Махисом, я сделаю так, как ты требуешь.

– А теперь ступай, – сказал Грон. – Я привезу тебе долг в Долину Темных Озер.

Метатель, не скрывая довольной ухмылки, закинул на плечо полу плаща.

– Я верю тебе, Странник. Считай, что напиток твой.

Грон, нахмурившись, посмотрел вслед неторопливо удаляющемуся Круту, крикнул вскочившему на ноги юноше:

– Вальнур, не трогай его!

Крут не выдержал, оглянулся, опасаясь удара в спину; ускорил шаги и скрылся за поворотом.

4.

– Еще раз прошу, Вальнур: никакого риска, никаких нападений, – напутствовал Грон юношу, которому не терпелось пустить вскачь пританцовывающего Топотуна. – Проследи за ними и возвращайся. Мы будем ждать в лесу на холме, а то на этих камнях можно поджариться без всякого костра.

– Не беспокойся, Грон, – бодро ответил юноша. – Все разведаю и вернусь, если вы оставите мне хотя бы маленький кусочек мяса и немного сыра.

Он пришпорил коня и помчался вдоль гряды – развевались длинные светлые волосы, полы плаща, как крылья зеленой бабочки, шелестели за спиной, заволакиваясь пылью из-под копыт Топотуна. Грон, заслонясь рукой от солнца, непрерывным потоком жара окатывающего каменную равнину, долго смотрел ему вслед. Потом повернулся к Алу и Рении, сидевшим в узкой полосе тени у скалы, и сочувственно улыбнулся.

– По коням, мои воины! Нас зовет прохладный лес.

Они медленно, щадя лошадей, направились к ближайшему холму, на который взбиралась дорога, теряясь в сочной зелени деревьев и кустарников. Жаркий воздух дрожал над камнями, небо утратило голубизну, побледнело и казалось горячим.

Отпустив Крута, вольный боец дождался спутников у выхода из ущелья и передал содержание своего разговора с предводителем озерных метателей. Вальнур тотчас же начал кипятиться и доказывать, что не стоило идти на переговоры, предложил немедленно забрать коней, догнать метателей и расправиться с ними в открытом бою. Ал, напротив, одобрил действия Грона, однако сомневался в том, что противник на самом деле решил уступить. Грон разделял сомнения Ала и предложил действовать так: проследить за дальнейшими маневрами метателей и продолжать путь, удвоив внимание, дабы суметь оказать отпор возможному нападению. Если же Крут в самом деле готов отказаться от соперничества в обмен на деньги – он, Гронгард, готов отдать эти деньги ради спокойствия и мира.

Они вернулись к девушке, утомившейся от напряженного ожидания и жары. Вальнур собрался в разведку, а Грон решил сопровождать Рению и Ала к холмам, потому что неизвестный лес мог преподнести какие-нибудь неожиданности.

Холм медленно нарастал, все круче лез в небо, ощетинившись высокими стройными стволами с редкими кронами, господствующими над остальной массой зелени. Из глубины леса лился пронзительный птичий пересвист – и вольный боец повеселел.

– Сегодня устроим особенный обед. – Он обернулся к едущим чуть сзади спутникам. – Не знаю, велики или нет здешние пичуги, но они попадут на наш стол. То-то Вальнур порадуется!

– Ой, у меня хорошо получается дичь, запеченная в золе, – встрепенулась девушка. – Лортану всегда очень нравилось; он, бывало, каждую косточку обсасывал и еще просил.

– Лишь бы не железными были эти пичуги, – меланхолично заметил Ал.

– Видать, не по вкусу ей пришлась стрела Вальнура, и она решила оставить нас в покое, – сказал Грон.

Некоторое время ехали молча, а потом Ал, словно размышляя вслух, произнес:

– Вино Асканты, по-видимому, уже где-то рядом. Но я пока не вижу никакой защиты. Вряд ли его оставили без защиты… Так что вполне возможно, пичуги действительно не простые… Хотя, конечно, за такой срок защита могла разладиться или вообще выйти из строя… Тебе ничего не говорили, Гронгард? Как охраняется вино?

– Кое-что мне известно, – уклончиво отозвался вольный боец. – Необходимо произнести нужные слова.

Все-таки он не собирался ни с кем делиться чужой тайной. Пусть Колдун обижается, но ему незачем знать о том, что именно сказал Беардин.

– Понятно… – протянул Ал. – Значит, здесь мы имеем дело с силовым полем, реагирующим на определенный набор вербальных сигналов. Что-нибудь вроде «Сезам, откройся…» Не эти ли слова, Гронгард?

– Нет, – отрезал Грон, желая прервать разговор.

– Нет так нет, – без всякой обиды в голосе сказал Ал. – Просто интересно было бы узнать, чем руководствовались те, кто оставил вино… Обычные ли это слова или абракадабра какая-нибудь, что-нибудь вроде «мене, текел, упарсин»? Представляете, чья-то рука рисует на стене непонятные слова, и после этого умирает царь. Его убивают в ту же ночь… Неведомые пичуги в неведомом лесу распевают какие-то непонятные песенки, а потом…

– Тихо, Колдун!

Тинтан, неторопливо ступавший по камням, вдруг остановился и поднял голову, пошевеливая чуткими ушами. Всадники уже почти пересекли равнину – в десятке шагов начиналось поросшее травой предлесье с редкими кустами и приземистыми деревцами, подползающее к склону холма и переходящее там в зеленые заросли.

– Ты чуешь опасность, Тинтан?

Конь тихо фыркнул, оставаясь стоять на месте. Грон обвел взглядом залитую солнцем безмятежную зелень. Что могло встревожить Тинтана? Кто-то затаился в зарослях? Новый противник? «Вино Асканты не могли оставить без защиты»… Так считает Колдун и, наверное, у него есть на то основания. Может быть, там, впереди, как раз и скрываются неведомые защитники?

– Колдун, вынимай топор, – вполголоса сказал вольный боец, не отрывая взгляда от леса. – Рения, поедешь последней. Будьте очень внимательны и осторожны, если что – сразу поворачивайте назад, не дожидаясь меня. Только не поддавайтесь панике, я всегда успею прикрыть.

Поколебавшись мгновение, он решил приготовить к возможной схватке не арбалет, а меч – мечом было удобнее действовать в ближнем бою. Вынул надежное оружие из ножен, а трехгранный метательный кинжал спрятал в левом рукаве.

– Поехали потихоньку, Тинтан.

Он похлопал коня по шее. Тинтан сделал шаг вперед – и опять остановился.

– Может быть подождем, пока вернется Вальнур? – сдавленным голосом предложила Рения.

– Выяснить, что там такое, можно и без Вальнура. Держитесь за мной. – Грон легонько стукнул каблуками по бокам коня. – Смелее, смелее, дружище! Рано или поздно нам все равно придется туда ехать.

– И лучше раньше, – поддержал его Ал. – Книга судеб каждого из нас уже давным-давно написана.

Они осторожно выехали на поляну, приглушившую стук копыт, и направились к лесу, все так же звенящему птичьими голосами. Заросли приближались; не дрожала ни одна ветка, ни один листок, и веяло оттуда заманчивой, благоухающей травами прохладой. Никаких следов не было видно на песчаной дороге, ложащейся под ноги коней.

И вдруг что-то блеснуло в лучах солнца, стремительно вырвавшись из зарослей и с шелестом срезая листву. Две сверкающие молнии прочертили неподвижный воздух, неотвратимо мчась навстречу всадникам.

«Топоры!..» – только и смог сообразить Грон, уже не успевая уклониться от летящего прямо в лицо бешено вращающегося оружия.

В то же мгновение Тинтан взвился на дыбы, прикрывая всадника. Грон почувствовал, как содрогнулось от удара тело коня. Фонтаном брызнула в небо кровь из конской шеи, Тинтан издал какой-то неслыханный хриплый рык и начал заваливаться набок, оседая на задние ноги…

Падая вместе с конем, вольный боец успел охватить взглядом все происходящее: Рения продолжала ехать вперед, еще ничего не сообразив и только начиная пригибать голову. Ал, расставив руки, словно собираясь обнять кого-то невидимого, съезжал с седла, странно вывернув шею, и грудь его была залита кровью. А от зарослей бежали к всадникам трое с кинжалами в руках. Несущийся первым невысокий бородач был вооружен еще и топором – и Грон узнал в нем Сигса!

Выпустив меч, уже касаясь в падении напряженными ладонями земли, вольный боец заметил, что топор летит в его сторону. Сделав кувырок через голову, он успел только повернуться боком к Сигсу – и в тот же миг страшный удар обрушился на его ребра. Топор угодил не острием, а обухом, он, без сомнения, переломал бы кости, но Грона выручила чудесная кольчуга. Превозмогая боль, вольный боец нащупал у пояса кинжал, притворяясь беспомощным, сквозь неплотно сомкнутые ресницы продолжал наблюдать за нападавшими.

«Перехитрили… Перехитрили… Перехитрили…» – болезненно стучало в висках, и злая тяжелая горечь растекалась по телу, проникала в мышцы, пропитывая их необузданной силой, перехватывала дыхание, сдавливала горло, врывалась в мозг, поднимая бешеную волну исступления. Обжегшая лицо кровь рухнувшего рядом Тинтана застыла на губах густой, едкой, соленой массой, и в памяти отпечаталась черная фигура окровавленного Колдуна. Колдун с искаженным бледным лицом падал, бесконечно долго падал с коня и тщетно пытался прижать рукой разрубленное плечо и грудь…

Один из метателей бросился к растерявшейся Рении, ловил удила ее коня, испуганно мотавшего головой, двое других, беззвучно разевающих в оскале перекошенные рты, были совсем рядом с Гроном, готовились навалиться, скрутить, не дать ему опомниться.

И взметнулась неотразимая волна исступления, отрывая вольного бойца от земли, превращая в вихрь, в разрывающую небо молнию (уже было, было когда-то подобное в смертельной схватке с кровавыми кинжальщиками!) – и оказалось, что он уже стоит на ногах, а руками его управляет изнутри кто-то невидимый и свирепый. Застыли потные бородатые лица, исказившись от ужаса, прекратилось в мире всякое движение – а руки его с неистовой силой одновременно метнули оба кинжала. По самые рукоятки вонзились они в перекошенные рты, с хрустом разрывая шейные позвонки – и оба нападавших рухнули к ногам Грона.

Третий метатель, вцепившись в платье отбивавшейся девушки, пытался стащить ее с коня – и с криком осел на землю, когда пущенный Гроном кинжал проткнул ему спину. Вольный боец подхватил на руки плачущую Рению, опустил на траву, бросился к Тинтану.

Судороги пробегали по все реже вздымавшимся бокам коня, из раны на шее медленными толчками выдавливалась густеющая кровь, и темной от крови была роскошная рыжая грива… Грон встал на колени у головы коня, заглянул в подернутый пеленой тускнеющий рыжий глаз. Тинтан вновь, в последний раз, выручил его…

Он прижался сухими губами к шелковистому лбу Тинтана, чувствуя, как горечь щиплет глаза, пытаясь вырваться наружу, затопить весь мир, вспучиться над холмами и поглотить ненавистное, ненужное солнце – быстро поднялся и направился к Алу, над которым уже склонилась Рения.

С первого же взгляда он понял, что Алу, как и Тинтану ничем не помочь. Перерубленное вместе с ключицей левое плечо отделилось от туловища.

– и спасти Колдуна не могла никакая ориосская мазь. Еще вырывалось из горла клокочущее дыхание, еще трепетала рассеченная грудь, но бледное лицо уже казалось неживым, и неподвижны были сомкнутые веки глубоко запавших глаз.

– Помоги ему, Гронгард! – простонала Рения, глотая слезы. – Помоги же ему, ты же все можешь, Гронгард!..

«Если бы я мог, – опустошенно подумал вольный боец. – Если бы я действительно все мог…».

Умирающий человек услышал голос девушки и сделал последнюю попытку вернуться в ускользающий мир.

– Чужие… края… Там… за смертью… чужие края… – невнятно прошептал он и розовая пена выступила на его губах… – Вот… как… все… получается… – С каждым слабеющим выдохом он выталкивал из себя бессильные слова. – Я… придумал… этот… мир… И вот…

Ал умолк, и вольный боец, скрежетнув зубами, закрыл полой черного плаща его обращенное к другому миру лицо. Отвел в сторону рыдающую девушку, усадил под деревом и сел рядом. Почувствовал вдруг, как что-то стягивает кожу на лбу и щеках – это засыхала кровь Тинтана.

Вспыхнувшим в ночи огнем пришло понимание. Печальные всадники зазеркалья… Лалиль, заменивший Тинтана… Так вот что, оказывается, отразило зеркало!

Грон почувствовал холод в груди, расширившимися глазами посмотрел в ту сторону, где лежало на траве завернутое в обыкновенный черный плащ обыкновенное бренное тело необыкновенного, недоступного пониманию человека. Человека, не только способного творить миры, но и создавшего то, что еще не случилось, что должно случиться позже, может быть, через десять, а может – и через сто дней…

Тяжело поднявшись, вольный боец подошел к затихшему навсегда Тинтану, вынул из привязанной к седлу сумы флягу с водой. Долго тер свое окровавленное лицо, невидящим взглядом обводя равнодушное пространство. Боль и опустошенность не отступали, сердце то сжималось, то внезапными сильными толчками пыталось вырваться из груди.

Печальные всадники зазеркалья… А только ли о Колдуне и Тинтане печалятся они? Неужели и Вальнур Рай, светловолосый юноша с Зеленого побережья, бесстрашный боец, пустившийся в странствия ради своей ясноглазой Оль…

«Я уничтожу тебя, Крут!» – стиснув зубы, подумал Грон.

Ему все стало ясно. Но разве мог он знать, что Крут окажется таким хорошим актером? Гораздо лучше тех, что выступают на лугу у городских стен, расставив полукругом свои повозки. Крут, несомненно, предполагал, что в ущелье его может ожидать засада. И пошел на риск, решив подставить под удар себя и своих воинов, и заранее обо всем договорившись с Сигсом. Разыгрывал долгое представление, предлагал сделку, вымаливал деньги, затягивал разговор, а тем временем Сигс с двумя воинами отнюдь не ждали у входа в ущелье. Нет, они с топорами в руках карабкались по камням, преодолевая гряду, потом нырнули в лес – там, где он почти вплотную подступает к скалам, – пробрались к дороге и затаились в зарослях.

«Дружище Тинтан, ты почувствовал опасность… И заслонил собой хозяина…».

И ничего не изменилось бы, даже будь с ними Вальнур. Им так или иначе пришлось бы проехать этой дорогой и неотвратимо попасть в засаду. Как говорил Колдун: уже написана Книга судеб?.. И может быть Вальнур сейчас тоже лежал бы здесь, рядом с Колдуном… если уже не лежит по ту сторону гряды – ведь коварный и хитрый Крут, все рассчитавший заранее, мог предусмотреть дальнейшие действия Грона – и устроить ловушку тому, кто отправится наблюдать за метателями…

– Рения, жди меня на старом месте, у скал! – крикнул Грон, бросаясь к арбалету и мечу. – Я еду за Вальнуром!

Он склонился над ней, сжал ее плечи, целуя мокрые глаза, щеки, губы, вдыхая запах ее теплых волос.

– Никуда не уходи, Рения, мы вернемся. Жди меня там!

Вольный боец вскочил на коня Ала и помчался к черной стене, к узкому проходу, поглотившему зеленоглазого веселого юношу.

«Лишь бы ничего не случилось… Духи рассвета, лишь бы ничего не случилось, лишь бы он был жив!».

«Лишь бы… Лишь бы… Лишь бы…» – стучало в висках в такт ударам копыт стремительно несущегося коня.

Путь сквозь ущелье показался ему бесконечным. Трупы врагов, пятна крови, каменная глыба, из-под которой торчат ноги в запыленных сапогах, неподвижная конская туша. Брошенный щит, застрявшее в расселине копье. Поворот, еще поворот… Духи рассвета, когда же кончится ущелье?!

Он вырвался, наконец, из каменной теснины – и холод пополз по его спине, хотя солнце изнеможенно повисло почти на самой вершине неба и воздух был горяч и неподвижен. По склону холма лениво бродили кони метателей, уткнув морды в высокую траву и отмахиваясь хвостами от насекомых. Волочились по траве поводья, свисали с конских боков стремена. Равнодушно покосившись на приближающегося вольного бойца, оба коня вновь принялись обрывать сочную зелень. Их хозяев нигде не было видно, но, поднявшись на холм, Грон обнаружил именно то, что уже представил себе, едва увидев одиноких животных…

– Духи рассвета… – потерянно прошептал он, остановив коня у лежащего в дорожной пыли арбалета Вальнура.

Гладкая трубка была сплющена и изогнута – по ней явно прошлись топором. В стороне, под деревом, траву усеяли стрелы, высыпавшиеся из распоротого колчана. Поодаль блестело на солнце лезвие топора. Второй топор был воткнут в землю возле скрюченных пальцев лежащего ничком человека в рыжей кожаной безрукавке и потертых черных штанах с бахромой, заправленных в сапоги. Спешившись, вольный боец подошел к телу метателя, перевернул на спину – и невольно отпрянул. Вместо лица он увидел засохшую кровавую корку, в которой жутко белели кости и зубы. То, что было лицом, расползлось по траве бесформенной массой. Грон сглотнул распирающий горло комок и выпрямился.

Обследовав лес по обеим сторонам дороги, он в общих чертах выяснил картину происшедшего. Вальнура атаковали из засады, но все получилось не очень удачно для нападавших – судя по всему, юноша вовремя заметил опасность и вступил в отчаянную схватку. Грон обнаружил копья, щиты и кинжалы, а потом наткнулся на еще одного убитого метателя. Молодой парень, скорчившись, застыл на боку под усыпанным розовыми ягодами кустом, зажимая руками рану в животе. Рядом лежал знакомый изогнутый нож Вальнура с белой костяной рукоятью. Грон поднял его и, распутав цепочку, повесил на шею, мысленно горячо умоляя духов рассвета о том, чтобы это оружие как можно быстрее вернулось к своему владельцу. К живому владельцу.

Он закончил поиски и облегченно вздохнул, ничего больше не обнаружив. Юноша, несомненно, вышел живым из схватки и поспешил дальше, и, вероятно, очень торопился, коль не забрал свой нож. Грону было ясно, что Вальнур пустился в погоню за Крутом.

Может быть копье, пущенное из засады, и настигло юношу, думал Грон, может быть даже выбило из седла – но кольчуга выдержала этот удар. И Крут, увидев, что соперник неуязвим, бросился наутек. И не потому, что струсил, а потому, что понял своей расчетливой и хитрой головой: он не в силах в одиночку справиться с юношей. Или же рассчитывал на свое коварство.

А Вальнур горяч и порой безрассуден, он не знает, на что способен Крут, какой актер в нем таится! Крут может обхитрить, притвориться сломленным… Сдастся в плен, задурманит красноречием, остановит занесенную руку потоками лжи и мольбами, надеясь на то, что Сигс уже сделал свое дело и Вальнур остался один, без поддержки… Или попытается уйти от погони и вновь пробраться к гряде, за которой, как он, несомненно, убежден, уже ждет расправившийся с соперниками Сигс. В любом случае надо немедленно догнать юношу!

Вновь стук копыт раздробил отрешенную тишину, и понеслись с обеих сторон зеленые полосы леса. Сколько уже пройдено путей в стремлении к цели, которую придумал человек в черном, сраженный творением собственного воображения!.. Где же, ну где же оно, вино Асканты?

«Напиток счастья… – думал Грон. – А пока приносит только горе…».

Конь был хорош, конь не сбивался с шага, конь покорно несся вперед, рассекая грудью жаркий воздух, но это был не Тинтан. Никакой конь не мог заменить Тинтана. Горькие мысли теснились в голове вольного бойца, не покидала его тревога, и на самом быстром коне нельзя было ускакать от этих мыслей.

А еще вдруг почудился Грону отдаленный перестук железных бочек. Уж не кружит ли вновь над лесом железная птица?..

Дорога пошла под уклон, разбежались в стороны деревья – и показался тусклый овал окруженного болотом странного зеркала, похожего на вперившееся в небо подслеповатое око. На узкой дороге за зеркалом лежал Крут, раскинув руки и задрав к солнцу курчавую бороду. Его ноги по самые колени погрузились в болото. И яркое пятно зеленело в траве – знакомый изорванный плащ Вальнура…

Словно чья-то неумолимая рука пригнула голову Грона, и сердце превратилось в тяжелый камень, тонущий в бездонной черной топи… Вольный боец слез с коня, медленно направился к зеркалу. Каждый шаг давался с усилием, будто вокруг была вода, будто не ноги были у него, а неуклюжие массивные железные лапы, совершенно негодные для ходьбы, а годные только для того, чтобы застыть, поддерживая окаменевшее тело, среди бескрайней, бескрайней пустыни. Некуда было спешить, потому что никто уже не ждал его…

Однако Крут еще дышал. Бледным было его мокрое от пота лицо, взлохмаченные волосы слиплись от крови, густой темной лужей застывшей на тропе. Ноги его засосала трясина, но Крут не делал уже никаких попыток вырваться из болота, отползти подальше от края. Он смотрел в распростершуюся над ним пустоту и не видел стоящего рядом Грона, ничего уже не видел. Чуть в стороне лежал окровавленный боевой топор.

Вольный боец всматривался в болото, но кроме плаща, ничего не говорило о том, что там погрузились в пучину конь и всадник. Оступился ли Топотун на узкой тропе? Упал ли в трясину, сраженный рукой смертельно раненного Крута? Или умирающий седок, падая, увлек его за собой?

– Где Вальнур? – онемевшими губами спросил Грон, наклоняясь над беспомощным Крутом.

На мгновение ожили бесцветные глаза, беззвучно открылся рот, шевельнулся язык. Крут приподнял руку, повел в сторону то ли болота, то ли зеркала – и вновь уронил, скользнув пальцами по сапогу вольного бойца.

Грону показалось, что кусок солнца, сорвавшись с небес, опалил голову, жаром брызнул в виски. Вне себя от ярости, он схватил за плечи безвольного Крута и резко столкнул в темную траву. Густой волной нахлынул тошнотворный болотный запах, удовлетворенно вздохнула топь, принимая жертву, – и вновь застыла под солнцем.

Грон шагнул на зеркальную поверхность и замер, не сводя глаз с небольшого черного предмета, лежащего на краю зеркала совсем рядом с болотной травой. Кусок драконьего когтя, добытый для ясноглазой Оль! Может быть Вальнур не сгинул в болоте? Может быть он провалился в зазеркальные пространства – и вернется, обязательно вернется? Живым. Живым! Он – жив?..

Вольный боец в отчаянии ударил каблуком по твердой поверхности зеркала, горячо желая, чтобы она разверзлась от этого удара и открыла вход в иной мир, пусть даже полный неведомых опасностей.

Зеркало не дрогнуло, зеркало равнодушно отражало небесную пустоту.

…Долгим казался путь назад, к черной гряде, за которой ждала Рения. Враги были уничтожены, но горечь переполняла душу вольного бойца. Тинтан… Ал… Вальнур… Можно ли быть счастливым после этих потерь, даже добыв напиток счастья?

Жара постепенно спадала, небо вновь, как и накануне, окутывала невесомая пелена. Деревья уныло склоняли пыльные ветви, лес застыл в мрачном оцепенении, не суля никаких радостей одинокому всаднику. Невеселые думы монотонным хороводом кружили в голове Грона.

Он спустился с холма, проехал ущельем, где от камней струился жаркий воздух, пропитанный смрадом смерти. Уже можно было не остерегаться внезапного нападения из-за поворота или сверху, со скал, но Грон по-прежнему не ослаблял внимания – осторожность, даже казавшаяся излишней, не раз спасала ему жизнь.

Проследовав вдоль гряды, вольный боец достиг скрытой скалами выемки, где осталась девушка. Она не вышла навстречу – вероятно, заснула, утомившись от тревожного ожидания и переживаний. Ее конь стоял под солнцем, понурив голову.

«Милая, разве так привязывают коней?» – с нежностью подумал Грон, подъезжая ближе. Окинул взглядом выемку и понял, что никто не привязывал скакуна, а, скорее всего, он сам зацепился поводьями за каменный выступ. Выемка была пуста, и лежал под скалой его голубой плащ, а чуть в стороне – одинокий женский сапожок.

5.

И занималось еще одно утро, очередное утро рождалось из чрева ночи, и ушла темнота, и вновь проступила дорога – длинная, почти бесконечная дорога, ведущая от Снежных Гор через холмы, равнины и леса неведомого края. Утро было свежим и чистым, в лесу еще не проснулись птицы, и слабо розовеющий край небес пока не предвещал грядущую дневную жару.

Утро было тоскливым и мрачным. Грон не спал всю ночь. Лежал на спине, невидяще глядя на звездные россыпи, готовый вскочить на ноги при каждом шорохе, и принимая каждый шорох за приближающиеся легкие шаги… Хотя отчетливо понимал, что девушка не вернется ночью.

Он чуть не загнал коня в суматошной скачке по камням, он рыскал наугад, то спеша вслед за уходящим к горизонту солнцем, то пускаясь в противоположную сторону; он изорвал одежду, взбираясь на скалы, чтобы беспомощным взглядом еще и еще раз окинуть пустынное пространство; он бродил по лесу на холме и кричал, и звал, распугав птиц, пока не охрип от крика…

Уже в темноте он вернулся на поляну, где лежали тела Ала, Тинтана и убитых врагов. В изнеможении упал на траву, из последних сил сопротивляясь сдвигающимся стенам отчаяния. Еще оставалось место надежде – он неистово хотел верить в том, что Рения жива. Жива! Просто железная птица унесла ее в свое гнездо – но он найдет это гнездо, это логово, и вызволит девушку, и никакое железо не устоит перед ним.

Тяжелой была бессонная ночь, тяжелой и мучительной, но утро он встретил, уже загнав в глубину все чувства и заперев их на прочный замок. Стиснуть зубы – и действовать! Действовать – как бы ни было тяжело. Действовать! «Только Смерть может закрыть глаза Надежде», – так давным-давно сказал кто-то из первых семи мудрецов Искалора.

Вольный боец встал, взял меч и упражнялся в приемах защиты и нападения до тех пор, пока не почувствовал, что мышцы разогрелись, отошли от ночного оцепенения, и готовы работать. Раздевшись до пояса, он растерся обильной утренней росой, поднял с земли боевой топор и, выбрав место у трех деревьев с жесткими, похожими на кинжалы, длинными пятнистыми листьями, принялся за печальное дело.

Копать могилу было непросто – топор мало подходил для этого, – но Грон трудился с ожесточением и все больше углублял узкую прямоугольную яму. Он не знал, по каким обычаям хоронят умерших в стране Колдуна – в Искалоре жгли погребальные костры; кровавые кинжальщики выносили своих мертвецов в пустыню; островитяне по ночам опускали трупы в воду в Бухте Ушедших, привязывая камни к ногам; горцы рассаживали покойников в глубоких сухих пещерах, спиной к спине… Грон не знал, как поступают с мертвыми в стране Колдуна, но, сам не зная почему, решил, что тело погибшего нужно предать земле.

Он вырыл могилу уже после восхода солнца. С головой закутал Колдуна в черный плащ, осторожно опустил на последнее ложе. Засыпал землей, положил на невысокий холмик семь сорванных зеленых ветвей и ломоть хлеба, вылил на хлеб несколько капель вина. Подумав немного, призвал духов рассвета охранять могилу, поскольку решил, что подобная просьба не повредит Колдуну, даже если тот верил во что-то другое и поклонялся другим духам. Духи рассвета не могли повредить никому…

Потом оттащил подальше от дороги трупы метателей и забросал их ветвями. Если можешь, не оставляй неубранными даже трупы врагов…

Утро уже полностью вступило в свои права, когда Грон подготовил погребальный костер для Тинтана. Негоже бросать на поле боя верных друзей. Исходив окрестный лес в поисках сушняка, он соорудил над верным скакуном высокий шатер из очищенных от ветвей стволов и до самого верха забил его ломким хворостом.

Смесь белого и черного порошков вспыхнула мгновенно – затрещало, засипело пламя, поднялся к небесам извивающийся столб густого сероватого дыма. Задрожал, заструился горячий воздух вокруг костра, так что показалось – деревья скорбно трепещут листвой, провожая коня в дорогу без возврата. Уходил Тинтан, навсегда уходил в другой мир, на бескрайние поля, где бродят молчаливые табуны…

Долго, долго, чадя и шипя, горел костер. Грон, как завороженный, смотрел на огонь, но мыслями был далеко. Упали прогоревшие стволы, подняв в воздух тучу пепла, тлели угли над сожженным Тинтаном. Вольный боец опутал поводьями передние ноги коня Рении, оставил его пастись на поляне. Вскинув арбалет, вогнал стрелу в толстый ствол, обвязал оперение своей голубой повязкой. Положил под деревом плащ. Пусть та, что придет сюда, на эту поляну («духи рассвета, помогите ей прийти!»), знает: он отправился дальше, но обязательно вернется. Сел на коня, прощальным взглядом окинул печальное место и поехал вверх по склону холма, углубляясь в лес.

Где же, ну где железная птица, почему не летит, не нападает, гремя железными крыльями? Он бы ухватился за ее лиловые лапы, не вступая в бой, лишь бы она перенесла его в свое логово, туда, где томится Рения. Измученная, голодная, испуганная – но живая.

Солнце, прорываясь сквозь переплетение ветвей, рассеивало по дороге светлые пятнышки, и разливался вокруг звонкий птичий свист…

…Он перебрался через три поросших лесом холма – три застывших волны.

– и перед ним взгромоздился четвертый, безлесый и гладкий, похожий на выпуклый щит. С вершины холма открылась залитая солнцем равнина, убегающая к горизонту, на котором бледной тенью вставал то ли лес, то ли еще одна гряда. Дорога, сужаясь, иссякающим ручейком струилась вниз по склону… и обрывалась, залитая морем густой зеленой травы. Дорога кончалась. Кончалась…

Грон, сжимая ногами бока коня, замер на вершине последнего холма, с изумлением и любопытством рассматривая открывшуюся удивительную картину. На расстоянии двух полетов стрелы вздымалась из травы круглая серая башня, втрое выше самых высоких башен Искалора. Ее основание покоилось над равниной на широких опорах, похожих на лапы громадного дракона, а закругленная вершина утыкалась в самое небо. Ни окон, ни бойниц, ни дверей… Плавные изгибающиеся линии, площадки, вынесенные за стены и нависающие над землей подобно привратным сторожевым постам Искалора. Грозная дремлющая сила ощущалась в этом загадочном сооружении, которое неведомо кто и когда воздвиг в самом сердце чужих краев. Никакими силами даже сотен самых лучших мастеров нельзя было возвести такую громадину, не оставив следов исполинской стройки – земляных насыпей, остатков строительных лесов, блоков, канатов и других приспособлений. Башня, казалось, упала прямо с небес, низверглась с Ночной Сестры или даже с самого солнца.

«Колдун мог бы все объяснить…» – подумал потрясенный Грон, завороженно глядя на грандиозное сооружение.

Упала с Ночной Сестры… Нет, не с Ночной Сестры – понял Грон, вспомнив серебристое летающее яйцо, сотворенное Колдуном. Башня прилетела со звезд, в давние-предавние времена прилетела со звезд… Сколько же она простояла здесь?.. Это летающий дом Асканты!

ЭТО ДОМ АСКАНТЫ!

Он вздрогнул от догадки. Неужто он достиг цели, неужто чудесный напиток где-то рядом?

И вновь колыхнулась в душе горечь – он добрался до цели, но какой ценой?..

За опорами белело что-то круглое, какой-то шар, застрявший в траве. Вольный боец медленно спустился по склону, направил коня по дуге, огибая башню. Отсюда, из низины, было видно, что вместо днища зияет высоко над опорами черный провал, ведущий внутрь диковинного сооружения. Но даже если это вход в дом Асканты – как проникнуть туда без веревки? Или после того, как будут произнесены четыре слова-заклинания, появится лестница? А что это за шар, похожий на огромный снежный ком? Может быть именно там находится вино Асканты?

Грон повернул коня к белому шару и на всякий случай вынул меч из ножен. Конь сделал еще несколько шагов и вдруг остановился, словно уперся в невидимую стену. Попятился было, встревоженно прядая ушами, но вольный боец вновь послал его вперед, вытянув руку с обнаженным мечом.

– Духи рассвета… – только и смог прошептать он, почувствовав, как острие уперлось во что-то невидимое, но прочное, как камень. Нажал сильней.

– но меч подался назад, словно какая-то сила отталкивала его от белого шара, без труда преодолевая сопротивление напрягшейся руки.

Объехав шар, Грон понял, что невидимая стена идет кольцом, надежно защищая шар от чьих бы то ни было прикосновений. Несомненно, перед ним находилось хранилище вина Асканты. Оставалось произнести заклинание и наконец-то завладеть чудесным напитком.

– Ворота из слоновой кости, – отчеканил вольный боец, повторяя слова, сказанные ему Беардином.

И – ничего не случилось… Все так же светило солнце, все так же стояла высокая трава, и неподвижен был гладкий белый шар.

Но почудилось вдруг вольному бойцу легкое шуршание, словно ветерок пролетел над травой, словно зашумел листвой далекий лес. Поверхность шара помутнела, пошли по ней легкие темные волны, сталкиваясь друг с другом в нарастающем шуме, закружились розовые пятна, всплывая из глубины, сливаясь и разбегаясь в разные стороны, исчезая и вновь появляясь… Шар становился все более расплывчатым, прозрачным, уже видна была сквозь него примятая трава в том месте, где он соприкасался с землей. Шум оборвался – и шар исчез, словно действительно был большим снежным комом, растаявшим под горячим солнцем. Осталась на траве плоская белая плита, возникшая ниоткуда, и стоял на плите высокий сосуд в форме бревнышка толщиной в руку.

– и застыла за стенками сосуда прозрачная голубая жидкость.

Грон спрыгнул с коня, осторожно двинулся вперед и понял, что невидимая стена растворилась и больше не преграждает путь. Затаив дыхание, крадущимися шагами приблизился он к плите, встал на колени и прикоснулся к прохладному сосуду с вином Асканты. Долго держал его в ладонях, потом спрятал под сорочку, закрепил поясом и направился к башне. Трогал гладкие опоры, вглядывался, запрокинув голову, в черноту уходящего вверх жерла, искал глазами хоть какое-нибудь подобие скрытой двери. Неприступной была башня, и ЧТО таилось за ее серыми стенами?..

Внезапно он заметил в траве нечто привычное, знакомое. Медленно подошел и поднял треугольный отрезок бледно-синей материи, расправил за длинные концы. Отрезок был тонким и гладким на ощупь, его украшал вытканный золотистыми, уже выцветшими нитями узор из переплетающихся кругов. Отрезок походил на шейный платок; подобные платки, только из грубой пряжи, носили поверх своих белых балахонов кочевники-луссии.

Платок никак не мог лежать здесь с тех времен, когда сюда низошла Асканта; он давно бы истлел, развеялся в прах. Платок потеряла не Асканта или ее спутники, платок обронил кто-то другой. Кто-то уже был здесь раньше, опередив его, Гронгарда. Был раньше, но не смог забрать сосуд с вином, потому что не знал заклинания… Кто-то уже был здесь. Кто? Как разведал путь сюда?

Грон не был уверен, что когда-нибудь получит ответы на эти вопросы.

…Он покидал долину, добыв то, ради чего пустился в далекий путь. Сосуд с вином холодил кожу, сосуд был найден, но не было радости в душе вольного бойца. И если бы духи рассвета могли вернуть ушедших, забрав взамен чудесную жидкость, вольный боец без колебаний расстался бы с ней, ибо невелика цена счастья, если оно основано на несчастье.

Поднявшись на холм, он обернулся и бросил последний взгляд на одинокую башню. Он знал, что позже вернется сюда и найдет вход в летающий дом Асканты. Но это будет потом, после завершения других неотложных дел…

Вновь под ноги коня потекла дорога, ведущая назад, к Снежным Горам, к Искалору. Когда-то этой дорогой прошла Асканта и другие, прилетевшие с ней. Где они окончили путь и почему не оставили памяти о себе? Может быть, их тела действительно покоятся под пирамидой у каменной гряды? Колдун говорил что-то о потомках переселенцев со звезд… А что если и в действительности жители Искалора и Зеленого побережья, Трумара и Долины Темных Озер – потомки звездных пришельцев?..

Грон возвращался под полуденным солнцем к печальной поляне и изо всех сил старался отвлечься от главного, от горькой и тяжелой ноши своей, от бессильного отчаяния, обволакивающего подобно долгому сну, когда стремишься, тянешься вверх, а тело не подчиняется, тело погружается все глубже в душную тьму…

Главный вопрос оставался неразрешенным, мучительный вопрос, от которого не отмахнуться, не уйти, даже если мчаться во весь опор день и ночь, через леса или пустыни, даже если направо и налево крушить мечом деревья, рыть землю голыми руками, броситься вниз со скалы… ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ? Отказаться от несбыточной надежды и возвращаться в Искалор с вином Асканты, освободить Лортана, раз и навсегда усмирить озерных метателей? Или остаться здесь, в этих краях, и сделать все возможное и даже невозможное для того, чтобы найти Рению?.. Или ее останки… Пусть даже на поиски уйдет вся жизнь…

«Солнце – день… Ночь – Ночная Сестра… Два пути… По какому направить коня? И как совместить пути?..».

«Вот я везу напиток счастья, – думал Грон, тяжелым взглядом вперившись в пустынную дорогу. – Я вестник счастья… Но может ли вестник счастья без несчастен? И что это за напиток счастья, если он не может сделать счастливым того, кто его добыл?..».

«Счастье – несчастье… Счастье – несчастье…» – монотонно стучали подковы чужого коня.

Перед вольным бойцом вновь лежала поляна с грудой пепла и обуглившихся бревен на месте погребального костра, поляна с укрытым ветвями холмиком уже успевшей высохнуть земли. На одинокой стреле как знак безнадежности повисла в безветрии голубая повязка. Никого не было на поляне, кроме дремлющего в тени коня Рении, и безлюдна была простирающаяся впереди каменная равнина.

«Что это за напиток счастья, если он не может сделать счастливым того, кто его добыл?..».

Вольный боец остановился, словно только что прозрел, словно молния озарила кромешную ночь, словно разом в одной удивительной вспышке слились солнце, Ночная Сестра и бессчетные звезды, переполнив весь мир нестерпимым беспредельным сиянием.

В этой вспышке молнии, в этом беспредельном сиянии всплыла одна отчетливая и пронзительная, как полет стрелы, мысль: сейчас он откроет сосуд и выпьет вино. Нет-нет, конечно не до дна. Он сделает всего один глоток. И если напиток окажется ядом – что же, он, Гронгард, сын Гронгарда Странника, не боится смерти и готов умереть. Но если голубая жидкость в сосуде действительно может принести счастье – тогда есть надежда на то, что ушедшие вернутся. «Только Смерть может закрыть глаза Надежде…» Ты прав, мудрец!

Грон сел под деревом, отмеченным стрелой, вынул сосуд – тот оставался таким же прохладным, как и был, словно не принадлежал этому миру, пронизанному жарким солнцем, словно был частицей далеких и холодных небесных глубин… Он и был частицей небесных глубин. Решительно сняв крышку, закрыв глаза и не думая больше ни о чем, Грон сделал глоток, вдохнув еле уловимый незнакомый приятный запах. Не имеющая вкуса жидкость холодом обдала горло, ледяными ручейками растеклась по телу. Немеющими пальцами он закрыл крышку и застыл, прислонившись спиной и затылком к дереву, чувствуя, как странное оцепенение сковывает мышцы и жаркий воздух превращается в стужу горного перевала…

…Он летел, летел, летел в беспредельном пространстве, поглотившем города и горы, леса, реки и острова, летел, подхваченный теплым ветром, не в силах вымолвить ни слова, шевельнуть рукой, повернуть голову. Он был камнем, ледяной глыбой, брошенной кем-то в беззвучную бесконечность, и, будучи камнем, не мог прервать, изменить, замедлить или ускорить свой нескончаемый полет…

Пространство впереди вытягивалось золотистыми ослепительными полосами, скручивалось в быстро увеличивающиеся клубки, подобные моткам пряжи; клубки, подскакивая, катились друг за другом, сливались в раздувающиеся огромные шары и внезапно разлетались мелкими огненными брызгами. Под ногами сотворилась из пустоты черная волнистая поверхность, распахнулась необъятным плащом, вспыхивая перебегающими с места на место сиреневыми огоньками. Черный плащ уносился назад в полном безмолвии – и вдруг опрокинулся клубящимся радужным водопадом, мгновенно поглотившим окаменевшее тело. В суматошном мерцании красок возникали неясные звуки-шорохи, порхали падающей листвой, порождая далекую нежную музыке, струящуюся как ручей из-под талого снега. Музыка убаюкивала, музыка звала, музыка обволакивала сладкую беспредельность – и можно было вздохнуть, потянуться всем телом, переставшим быть летящим камнем, и можно было открыть глаза и соединиться с радостной голубизной, пронизанной звонкими ласковыми лучами. Чистым и безмятежным был мир, погруженный в покой счастливого забытья..

Кожей лица, закрытыми веками он чувствовал прикосновение солнца, дуновение слабого ветерка. Тело отдыхало, тело было переполнено силой, и легко и спокойно было на душе.

Тихое пофыркивание… Знакомое тихое пофыркивание…

Вольный боец открыл глаза, вскочил на ноги и бросился к рыжему коню.

– Тинтан! Тинтан!.. – бормотал он, обхватив шею вновь обретенного скакуна. – Дружище, ты вернулся…

Он не хотел ничего объяснять себе, он не желал ничего понимать, хотя глазами давно отыскал пепелище погребального костра, груду углей, скрывших кости Тинтана. Асканта оставила воистину чудесный напиток, возвращающий мертвых. И если вино действительно способно творить чудеса, то оно вернет не только коня. Где покрытый свежими ветками холмик? Грон оторвался, наконец, от своего любимца и не успел еще повернуть голову, чтобы взглянуть на могилу, когда услышал за спиной негромкий голос:

– Что ты делаешь, Гронгард? Ты же свалишь Тинтана с ног!

Колдун, улыбаясь, сидел на корточках под деревом, на том самом месте, где только сидел вольный боец. Черный плащ Колдуна был пропылен, но цел, словно плотную ткань не рассек накануне боевой топор, словно не залила ее кровь из смертельной раны. Колдун держал сосуд с голубой жидкостью, держал бережно, как хрупкое украшение красавицы, готовые при неосторожном движении выскользнуть из рук. Грон бросил взгляд на холмик у трех деревьев с пятнистой листвой и тоже улыбнулся. Пусть могила осталась могилой, но вот он, Колдун – живой и здоровый и, значит, вино Асканты – это напиток, исполняющий желания. Будь благословенна, женщина со звезд!..

– Святой Грааль… Чаша плодородия богини Иштар, – говорил Колдун, рассматривая на свет нежно-голубую жидкость. – Кубок Ноя… Чаша Медеи… Вот оно какое, вино Асканты… – Он опустил сосуд в траву, поднялся и спросил: – Почему мы не возвращаемся, Гронгард? Где поклонник ясноглазой Оль, где Рения?

Вольный боец слышал эти слова, но они не доходили до его сознания. Он ждал, напряженно ждал следующего, самого главного чуда, он верил в это чудо и мысленно торопил события. «Духи рассвета, почему же больше ничего не происходит?..».

Колдун осмотрелся, задержал взгляд на стреле с голубой повязкой, остатках погребального костра и свежей могиле. Сдвинул брови, с силой потер левое плечо, медленно произнес:

– Помню… Не только не смог увернуться, но и сообразить даже ничего не успел. – Он поморщился, опять потер плечо и грудь. – Было больно… А еще злость на себя, на неуклюжесть свою, на неприспособленность… И обидно было – не дойти до цели, попасться на хитрость. – Колдун опять улыбнулся, просветлел лицом. – Значит, открылись ворота из слоновой кости?

Вольный боец вздрогнул.

– Откуда ты знаешь, Колдун?

– Знаю. Я ведь и придумал это заклинание… как и весь мир вокруг нас…

И вновь сомнение охватило Грона. Охватило – и тут же пропало. Возможно, Колдун говорил правду, всегда говорил одну лишь правду, и все было и есть именно так, как он говорил. Мир был великолепен, мир был открыт только для счастливых чудес.

– Вот и Вальнур Рай, – спокойно сказал Колдун, глядя за спину Грона.

Из черной гряды за равниной выплыло облачко пыли, понеслось к поляне. Всадник в зеленом плаще, увидев Грона и Ала, вскинул руку с боевым топором, прочертил в воздухе сверкающие круги.

– Не беспокойся, Гронгард. – Колдун ободряюще улыбнулся. – Еще немного – и твоя Инейя-Рения тоже вернется сюда. Думаю, ты уже убедился, что мне можно верить?

– Пусть твои слова сбудутся, Колдун!

Белый конь вихрем ворвался на поляну. Вальнур лихо выпрыгнул из седла и, сияя улыбкой, подбежал к Грону и Алу. Вольный боец, не сумев сдержать чувств, обнял его за плечи, притянул к себе, с силой хлопнул по спине.

– Светлые духи рассвета, ты жив!

– Еще бы! – смеясь, ответил юноша. – Ясноглазая Оль не простила бы мне мою смерть. Да я бы вернулся к ней даже мертвый.

Вольный боец невольно отстранился, пристально посмотрел в веселые глаза Вальнура.

«Даже мертвый…».

– Заждались меня? Где мой ужин? Что тут без меня происходило? – сыпал вопросами Вальнур, оглядывая поляну. – Кто жег костер?

– Я все расскажу, – остановил его Грон. – А ты скажи, что случилось с тобой?

Юноша сбросил на траву плащ, распустил шнуровку воротника сорочки, принялся распрягать Топотуна.

– Они поджидали меня в лесу за грядой…

– Знаю, – вновь прервал его вольный боец. – Я видел Крута. А вот тебя не нашел.

Вальнур обернулся, пригладил разметавшиеся в скачке волосы.

– Так ведь со мной случилось то же самое, что и с тобой. С Крутом я справился, но Топотуна угораздило попятиться на зеркало! Я тоже провалился, хотя до этого пересек зеркало без всяких помех. И представьте себе – опять очутился посреди каменной пустыни, кажется, той же самой, что и в прошлый раз, только кишащей красными зубастыми червями. – Лицо Вальнура исказилось от отвращения. – Помнишь таких, Грон? И вновь те же черные мелкие камни, словно галька на нашем берегу, но никакого моря нет и в помине. Пришлось нам с Топотуном потрудиться, ему копытами, мне топором, пока эти твари не сообразили, что мы не собираемся попадать в их противные пасти. Отползли, разлеглись на камнях. – Юноша легонько ткнул кулаком Топотуна. – Опять подвел, белый огонь, провалился на ровном месте!

Конь недовольно мотнул головой, и Вальнур успокаивающе погладил его.

– Ну-ну, не обижайся, знаю, что ты не виноват. Потрудились мы славно, и я готов был и дальше истреблять этих красных уродин – но вовремя вспомнил тебя, Ал. – Юноша с благодарностью взглянул на Колдуна. – Вспомнил совет, что ты давал Грону: провалившись, никуда не бросаться, оставаться на месте. Хоть никакой веревки и не было, я все-таки вылез. Вернее, меня выбросили. Что-то с такой силой толкнуло в спину, что и оглянуться не успел, как оказался вновь на зеркале. Только Крута там уже не нашел. Ты ведь видел его, Грон?

– Да. И отправил в болото.

– Ну вот все и прояснилось, – удовлетворенно сказал юноша и вдруг помрачнел. – А возвращаться с вином Асканты вам придется уже без меня. Я должен задержаться здесь.

Грон и Ал обменялись взглядами, затем вольный боец покосился на сосуд с голубой жидкостью, скрытый травой, и поинтересовался:

– Почему, Вальнур? Какие дела у тебя еще не сделаны? Метатели уничтожены…

– Не все – последних трех я не обнаружил.

Грон сделал успокаивающий жест.

– Они сами себя обнаружили и отжили свое в этом мире. Получили сполна, не сомневайся. А если тебя тревожит потеря подарка для ясноглазой Оль – тогда лови!

Грон оттянул повязку на запястье, извлек коготь дракона, бросил юноше.

– Я опять твой должник! – радостно воскликнул Вальнур. – Эх, жаль, что некому на тебя нападать…

Он звонко рассмеялся, посмотрел через плечо Грона на поросший лесом холм и весело прищурился.

– Вот разве что Рения захочет тебя обезоружить… хотя она, по-моему, и так тебя уже обезоружила.

Вольный боец резко обернулся. Захотелось громко крикнуть что-нибудь, рассмеяться, как Вальнур, или, раскинув руки и посильнее оттолкнувшись ногами от земли, прыгнуть прямо в небо, голубым вином Асканты пролившееся над головой…

По дороге, скользящей с холма, шла к ним босоногая девушка в темном платье.

Дальнейшее воспринималось Гроном как очаровательный сон. Как во сне он бежал навстречу Рении, как во сне обнимал ее, гладил пахнущие солнцем и лесом черные волосы, целовал теплые губы и милые глаза. Как во сне возвращался на поляну, держа на руках нежное легкое тело, прильнувшее к его груди. Как во сне слушал ее голос, удивительный, неповторимый голос, которым можно наслаждаться целую вечность…

Рения говорила о внезапно напавшей железной птице, о полете над лесом, о похожей на колодец пещере на вершине далекой скалы, куда железная птица принесла свою жертву. Дно пещеры было покрыто толстым слоем прелой листвы и сухих веток вперемешку с белыми черепами и костями, и лохмотьями чьих-то полуистлевших одежд…

Птица бросила Рению в этот каменный колодец, покружила над скалой, выслеживая новую добычу, и улетела. Рения не поддалась отчаянию и это, возможно, и спасло ее. Цепляясь за выступы, выискивая трещины в стене, девушка выкарабкалась из пещеры и бросилась через лес назад, к каменной гряде…

Рения говорила, заново переживая все случившееся, а Грон держал ее руку в своей – и никакие силы не могли теперь разлучить его с черноглазой дочерью лесоруба. Вальнур и Ал тоже слушали ее рассказ, и юноша, как всегда, не выдержал и воскликнул:

– На обратном пути надо будет расправиться с железной птицей!

– Мы уже на обратном пути. – Грон показал на сосуд.

Под бурное ликование Вальнура, схватившего сосуд, вольный боец снял со стрелы свою голубую повязку, вновь перевязал волосы.

– В Искалор!

– А потом ко мне, в Тезаро! – заявил Вальнур, любуясь чудесным напитком. – Все вместе! Ты, Грон, и ты, Ал, и ты, Рения, лучше соглашайтесь сразу, иначе увезу насильно! Слышишь, Грон?

«Как хорошо, – подумал вольный боец, закрыв глаза и запрокинув голову к солнцу. – Духи рассвета, как хорошо…».

Капли дождя упали ему на лицо, пахучие капли невесть откуда взявшегося дождя. Дождь пах цветочным вином, и на вкус был благоухающим цветочным вином, льющимся с неба…

6.

Кто-то невидимый с силой тер ему виски, разжимал губы, вливал в рот все то же ароматное цветочное вино. Он с усилием втянул в себя воздух, закашлялся, попытался открыть глаза, но не смог. Веки были тяжелыми; казалось, что на них лежат холодные камни. Во тьме плавали дрожащие красноватые пятна. Напрягшись, он все-таки сумел сделать глоток – и наконец исчез ком в горле, и стало чуть легче дышать. Из внешнего мира просочились далекие звуки.

– Гронгард, милый, очнись!.. Очнись, милый!..

Медленно, осторожно он начал копить силы, стараясь выбраться из пропасти забытья. Мысленно застонав от напряжения, разомкнул ресницы и тут же зажмурился от света.

– Гронгард, милый, я здесь… Я с тобой, Гронгард…

Он почувствовал, как легла на лоб нежная ладонь, стиснул зубы и опять попробовал открыть глаза. Отступала, отступала, смыкалась краями бесцветная пропасть забытья. Все плыло, кружилось, все казалось переплетением нечетких теней, постепенно обретающих знакомые очертания. Ветви с мелкими зазубренными листьями в вышине… Лицо Рении, склонившейся над ним… Дорогое осунувшееся лицо с встревоженными глазами…

Он с усилием приподнялся на локтях, потянулся к ней, не узнавая свое ослабевшее, непослушное тело. Давным-давно, в детстве, так же беспомощно лежал он после того, как, забравшись вместе с соседскими мальчишками в заросли чернолистника, провалился в липкую жижу – и так же встревоженно склонялась над ним мама.

– Ре… ния… Что… со мной?

Девушка заткнула пробкой флягу с цветочным вином, обняла его за шею, потянула на себя, помогая сесть.

– Не знаю, милый. Я вернулась… а ты лежишь здесь. – Глаза Рении наполнились слезами. – Я боялась, что ты умер…

Грон упирался рукой в землю, досадливо морщась от головокружения. Неужели он чем-то отравился? Или это виновато жаркое солнце? Не может быть, он ведь ел только обычную пищу из своих дорожных припасов, а солнце не могло с ним справиться даже в пустыне. Но куда девались Вальнур и Колдун, почему оставили его?

Жаркое солнце… Только сейчас он обратил внимание на то, что солнце едва начинало выползать из-за холма, а значит, было утро. Утро, а не день… Выходит, он провел в забытье и вчерашний день, и вечер, и ночь?

– Рения, со мной что-то случилось… Не помню, почему…

Головокружение почти исчезло, и он медленно осмотрелся. Все было, как и прежде: россыпь деревьев, остатки погребального костра, могильный холмик. Тонкая линия стрелы, вонзившейся в ствол над головой… и свисающая с оперения голубая повязка. Та самая повязка, которую он снял оттуда… Он прекрасно помнил, что снял ее оттуда!

Грон перевел взгляд на сосуд, стоящий под деревом, – и волна холода обрушилась на сердце.

– Рения… Это ты повесила мою повязку?

– Нет.

Еще не в силах поверить в ужасную правду, но уже зная ужасную правду, вольный боец все-таки спросил:

– Ты не видела Вальнура и Колдуна? Где они?

Глаза девушки расширились. Она обеспокоенно провела ладонью по лбу Грона.

– Что с тобой, милый? Ты ничего не помнишь? Не помнишь, как на нас напали, как убили Ала? Ты поехал искать Вальнура, а я осталась.

– А дальше? Что было дальше? Тебя унесла железная птица?

Грон, сам того не замечая, говорил все громче, почти кричал, и Рения обхватила руками его голову, прижала к себе.

– Успокойся, успокойся, мой Гронгард. Да, железная птица…

– Унесла на вершину скалы? А потом ты выбралась из пещеры и вернулась; и здесь, на этой поляне, были я, Вальнур и Колдун?

– Ми-илый! – чуть не плача, произнесла девушка. – Ты, наверное, бредил, тебе все привиделось. Не было никакой пещеры, не было Колдуна, не было Вальнура. Ты не нашел его?

Грон расслабленно лег, отрешенно уставился в небо и надтреснутым голосом попросил:

– Расскажи, как тебе удалось вернуться. Мне в самом деле многое привиделось.

Он слушал рассказ девушки и у него не оставалось больше никаких сомнений в том, что вино Асканты отнюдь не чудесный напиток счастья, а всего лишь вино. Странное, колдовское, дурманящее… Всего лишь вино.

Да, задремавшую Рению действительно похитила железная птица и понесла через гряду, через лес, далеко в сторону от дороги. А потом опустила на поляну в лесной глухомани, разжала хватку, проскрежетала что-о на своем птичьем языке и улетела, не причинив вреда, исчезла, как исчезает с пробуждением кошмарный сон…

Рения выросла в лесу, поэтому уверенно отправилась назад, к каменной гряде. Шла весь день, продираясь сквозь чащобу, ночь провела без сна, затаившись под кустами и пугаясь лесных шумов, держа наготове нож, а утром вновь пустилась в путь. И вышла к гряде, и добралась до поляны, где спокойно пасся конь и лежал под деревом безучастный ко всему вольный боец…

– Трясла, целовала, плакала, растирала вином, – со слезами на глазах говорила девушка. – Думала, ты уже не очнешься… Ох, как же страшно было!

Слезы Рении капнули на щеку Грона. Он вновь сел, крепко обнял девушку, принялся укачивать, как ребенка. Тихо сказал, только сейчас остро ощутив всю глубину разочарования, всю горечь несбывшихся надежд:

– Нет никакого напитка счастья. Есть просто напиток забвения. Обманный напиток.

Девушка пошевелилась в его объятиях.

– Почему обманный, Гронгард? Откуда ты знаешь?

Вольный боец взял сосуд.

– Вот оно, вино Асканты. Я попробовал его – и увидел сон, очень похожий на правду. Но всего лишь сон. Во сне вернулись Тинтан и Колдун… И Вальнур. Я ведь так и не нашел Вальнура, только его плащ на болоте… И ты тоже пришла во сне, и рассказала, как выбралась из пещеры железной птицы на вершине скалы… И мы все вместе собрались ехать назад, в Искалор. А потом уже не во сне, а наяву ты вернулась на эту поляну и сумела разбудить меня. А если бы не вернулась – я так и продолжал бы спать, принимая сон за правду, и спал бы до самой смерти. Я просто умер бы от голода во сне…

– Не может быть… – прошептала Рения.

– К сожалению, это именно так. Вино Асканты приносит счастье, но счастье это не настоящее, а обманное. Я был действительно счастлив во сне, но на самом-то деле никто не вернулся, кроме тебя… А теперь представь, что будет, если это вино и вправду не иссякает, и любой желающий может сделать хотя бы глоток. Разве ты не захотела бы, чтобы рядом вновь оказались твои мать и отец?

– И Лортан…

– И Лортан. Меня вновь ждет в нашем доме мама, Вальнур добился любви своей ясноглазой Оль, слепой и безногий певец Мером на нашем базаре прозрел и пустился в пляс, а погорельцы из Энессы обрели утерянный кров… Но ведь это только сон, Рения! У каждого он свой, и каждый счастлив в своем сне, а на самом деле ты представляешь, во что превратятся города и селения?

– Представляю. – Девушка поежилась. – Все погружаются в счастливый сон и умирают во сне…

– И настанет конец! Все переселятся сначала в мир сна, а потом в мир смерти. И даже если не все, даже если всего лишь десяток, семь, три, один-единственный человек… Зачем нам везти отсюда обман?

– Ты прав, милый. Давай спрячем его здесь, а тому человеку, что послал тебя, ты скажешь, что ничего не нашел.

– Нет. Я скажу ему правду, и он согласится с моим решением.

Девушка молча поцеловала его.

…Грон закопал сосуд под деревом со стрелой, тщательно утрамбовал землю сапогами. Снял с оперения стрелы голубую повязку, не в силах избавиться от ощущения, что совсем недавно уже делал это. Бросил прощальный взгляд на последнее пристанище Тинтана и Колдуна, еще раз мысленно попросил духов рассвета охранять погребальный костер и могилу. Он чувствовал сильный голод, но решил, что они с Ренией подкрепятся скудным содержимым сумы на равнине – на этой поляне кусок просто не полез бы в горло.

Поляна уже осталась позади и кони ступали по камням, когда Рения нарушила молчание.

– Может быть, я думаю неправильно, – сказала она, повернувшись к едущему рядом задумчивому Грону, – но ты уж меня прости. По-моему, уповать на какой-то напиток счастья было бы слишком… н-ну, просто, что ли. Даже если бы он на самом деле приносил счастье. Это, наверное, невозможно, такого не может быть. Плохо это или хорошо – я судить не могу… и нужно стараться быть счастливым без помощи всяких чудес… Я нескладно говорю, но ты ведь меня понимаешь, милый?

Грон обнял девушку за плечи, прижался щекой к ее щеке.

– Милая, твои слова понятны и совершенно справедливы. Попробуем сами добыть свое счастье.

…И вновь стелилась, стелилась, стелилась дорога, уплывали назад деревья, тянулась однообразная блеклая полоса пыльной придорожной травы, и только безоблачное небо было неподвижным, светлое небо, простирающееся над всем миром и равнодушное ко всему. И уже не казалась безбрежной страна, укрытая за Снежными Горами, страна, которую пересекали два всадника – мужчина и женщина, потому что всадники знали: дорога не бесконечна, она приведет их к Снежным Горам. Никто не тревожил всадников, лес был тих, и не летали над ним железные птицы. Легко и весело бежали кони, словно им не терпелось вернуться домой, в Долину Темных Озер, но задумчив был всадник в голубом плаще, и молчалива была его босоногая спутница.

Оставались позади уже знакомые места: извилистое ущелье, в котором застыл смрадный запах разложения… Холм со сломанным арбалетом Вальнура… Поверхность зеркала и зеленый плащ на болоте… Грон дотянулся до него мечом, подобрал.

– Отвезу в Тезаро, отдам отцу Вальнура, – ответил он на молчаливый вопрос девушки. – А вот это, – он показал драконий коготь, – вручу ясноглазой Оль.

– Надо надеяться. А вдруг?.. – тихо сказала Рения.

Вольный боец посмотрел на нее и вздохнул.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, они мчались наперегонки, невольно увлекаясь азартом погони. Солнце, устав наблюдать за быстрым бегом коней, опускалось к горизонту, цепляясь за верхушки деревьев. Дорогу пересекли длинные тени, теплый воздух наполнился густым ароматом засыпающих цветов. Кони утомились, перешли на шаг, но Грон не делал привала, рассчитывая к ночи добраться до замка. Он хотел встретиться с тем сморщенным кривоногим карликом, о котором говорила девушка.

Карлик сказал озерным метателям, что он, Гронгард, находится в замке. Карлик дал им ключи, явно рассчитывая на то, что метатели расправятся с соперником. Карлик был союзником метателей, а значит – врагом. С врагом нужно было встретиться лицом к лицу.

Сумерки еще не успели перелиться через ту расплывчатую грань, за которой начинается ночь, когда Грон и Рения подъехали к замку. Замок был по-прежнему молчалив и темен, и казался неприступным, но массивная створка ворот со скрипом открылась, когда Грон, не слезая с коня, уперся в нее рукой. В провалах окон не видно было ни единого проблеска света, и только выше, в небе над башнями, разгорались звезды.

Они пересекли темный двор и оставили лошадей у коновязи. Грон захватил с собой суму с припасами и поднялся на высокое крыльцо под двускатным каменным навесом. Подергал тяжелое металлическое кольцо над замочной скважиной, а потом принялся стучать молотком, прикрепленным на цепи возле двери. Стук молотка, разрывая тишину, эхом отскочил от стен, заметался по двору, возносясь к плоским вершинам башен. В ответ раздались громкие беспорядочные звуки – это, хлопая крыльями, испуганно срывались с крыши и растворялись среди звезд большие птицы. Вверху задребезжало, открываясь, окно, и пронзительный голос сердито прокричал:

– Вы что, потеряли ключи?

Грон сразу сообразил, что их приняли за вернувшихся озерных метателей, еще раз грохнул молотком и ответил:

– Там не то, что твои ключи – голову потеряешь. Открывай, мы валимся с ног.

– Сейчас спущусь, – сказали уже другим тоном.

– А если он не один? – тихо произнесла Рения.

– Не думаю. – Грон вынул меч. – Колдун бы сказал.

Окно над крыльцом осветилось, и дрожащий отблеск упал на голую утрамбованную землю двора. Вскоре заскрежетал ключ, дверь приоткрылась – и вольный боец мгновенно шагнул внутрь, оттолкнув карлика со свечой в руке. Рения проскользнула следом.

Карлик охнул и поднял свечу повыше, вглядываясь в лица нежданных гостей. Беспокойно спросил:

– А где же Крут?

Грон окинул быстрым взглядом тщедушного кривоногого человечка в распахнутом полосатом халате, под которым бледнело костлявое тельце. Карлик явно был безоружен, и стук в дверь, вероятно, поднял его с постели. Длинные волосы карлика были взъерошены, маленькие припухшие глазки часто моргали и вдруг округлились при виде меча.

– Крут уже не вернется, – ответил вольный боец, убирая меч в ножны. – И другие тоже.

Лицо карлика сморщилось еще больше, словно он собирался заплакать, мелко затряслись отвисающие щеки, звякнула связка ключей в руке.

– К-как же так? А вино?.. – Теперь он смотрел на Рению, и видно было, что он узнал ее, единственную женщину в отряде Крута. – Как же вино? Где Гронгард Странник?

– Гронгард Странник – это я, – сказал Грон. – На своих друзей метателей можешь больше не рассчитывать. Я же только что объяснил: ни один из них не вернется. И проводи нас куда-нибудь, где можно присесть, – не годится держать гостей у порога.

От усмешки вольного бойца карлик как будто стал еще меньше и, казалось, потерял дар речи. Громко сглотнув, он направился вперед, втянув голову в плечи и раскачиваясь на кривых ножках. Грон и Рения двинулись за ним. Бледное пламя свечи отразилось в знакомых круглых зеркалах, поочередно высветившихся из темноты. Чернели в простенках угасшие факелы. Поднявшись по широкой лестнице, карлик побрел в глубь коридора, свернул за угол. Вокруг было тихо, пахло пылью нежилого строения и плесенью.

Коридор уперся в дверь под каменной аркой. Карлик обернулся.

– Вот здесь, наверное, будет удобно, – сказал он испуганно-извиняющимся тоном, поворачивая дверную ручку.

Он зажег от своей свечи настенные факелы, и Грон с Ренией осмотрелись. В глубине просторной комнаты, у затянутой гобеленом стены, возвышалась широкая кровать, возле нее – два кресла с вычурными резными спинками и закругленными подлокотниками в виде изогнувшихся змей. Такие же кресла окружали темный овальный стол неподалеку от зарешеченного окна. Напротив стола, у противоположной стены, стоял обтянутый блестящей алой материей диван, на котором россыпью лежали большие и маленькие подушки с вышитыми узорами. В комнате чувствовался дух нежилого помещения.

«Просто склад старых вещей, которыми давно никто не пользуется», – подумал Грон, поставил суму на пол и сел за стол. Рения села рядом, а карлик остался стоять, держа свечу и связку ключей и затравленно глядя на вольного бойца.

– Садись, – сказал Грон, скрестив руки на столе и постукивая пальцами по темному гладкому дереву. – Я задам тебе несколько вопросов и, думаю, ты достаточно умен, чтобы понять: отвечать нужно только правду.

Карлик с готовностью поставил свечу, чуть не опрокинув подсвечник, взобрался на кресло, едва возвышаясь головой над столешницей.

– Я все расскажу, – торопливо пообещал он, запахивая халат и продолжая трясти щеками.

– Вот и хорошо, – с деланным миролюбием произнес Грон. – Тогда мы поладим. Откуда ты меня знаешь? Я что-то не припомню, чтобы встречал тебя в Искалоре или где-нибудь еще.

Карлик выставил руки перед собой, зажмурился и отчаянно замотал головой.

– Я тебя вовсе не знаю!

– Не знаешь? – Вольный боец медленно вытащил кинжал и аккуратно положил на стол. – Может быть, я ошибаюсь, и это не ты сказал озерным метателям, что я в замке?

– Да!.. Я!.. Да!.. – Карлик прижал руки к впалой груди. – Но я тебя действительно не знаю. Я ведь тебя никогда не видел, я просто знал, что там, – карлик показал пальцем в потолок, – находится Гронгард Странник, который направляется за вином Асканты.

– Откуда ты знал? Кто тебе это сказал?

– Н-никто… – выдавил карлик. – Проснулся и просто знал, что там, в комнате, Гронгард Странник… Там, наверху… Там… Г-гронгард Странник… Никто не говорил, клянусь!

Вольный боец, угрожающе сдвинув брови, взял кинжал и выразительно посмотрел на трясущегося человечка.

– Н-никто… Клянусь! – продолжал бормотать карлик со слезами на глазах.

«А ведь все это фантазии Колдуна, – внезапно подумал Грон. – Он ведь и карлика сотворил, и определил его поступки… еще до воплощения… Возможно, карлик и в самом деле ничего не знает?».

– Чей это замок? – спросил он. – Кто ты, как здесь оказался?

– Я здесь никак не оказался, – поспешно ответил карлик. – Я здесь всегда. Меня зовут Фай. Этот замок ничей… – Карлик замялся. – То есть, я не знаю, чей он. Я здесь живу, всегда…

– Один? – спросила Рения, с ногами забравшаяся в кресло.

Фай настороженно взглянул на нее, виновато развел руками, вздохнул.

– Один, сколько себя помню.

Грон устало потер переносицу и подумал, что Фай, похоже, не лжет. Возникший из фантазии Колдуна, он всю жизнь провел в этом замке, затерянном в неведомых краях и тоже созданном воображением нездешнего человека. Вот только что же было у Фая с озерными метателями?

– Почему ты сказал метателям, что я в замке? О чем они с тобой говорили?

Лицо Фая исказилось от испуга.

– Я не знаю, почему… Просто мне казалось… я почему-то думал, что надо сказать… Я ведь не знал, зачем они ищут тебя! – Карлик опять умоляюще прижал руки к груди. – А Крут сказал, что им нужен Гронгард Странник. Он назвал себя Крутом… Сказал, что они… что вы вместе должны ехать за вином Асканты… Вот я и… Но я ведь даже не подозревал!..

– А ты знаешь, что такое вино Асканты? – спросил Грон.

Щеки Фая перестали трястись, глаза задумчиво сощурились, лицо исказила болезненная гримаса.

– Конечно, знаю, – тяжело вздохнул он, потершись подбородком о сложенные на столе руки. – Это исполнение желаний.

– Исполнение желаний, – грустно повторил Грон и взглянул на Рению.

Девушка утомленно устроила голову на спинке кресла и видно было, что она из последних сил борется со сном. Тревожная ночь в лесу, долгий путь к замку… Вольный боец и сам чувствовал почти непреодолимое желание, сняв сапоги, повалиться на алый диван и спать, спать, спать, восстанавливая силы, отнятые напитком забвения.

– Ладно, – сказал он, убирая кинжал со стола. – Есть где умыться с дороги? Мы здесь переночуем, а завтра отправимся дальше, в Искалор.

Карлик вскинул голову, словно не веря услышанному. Глаза его заблестели.

– Вам удалось забрать вино Асканты?

Сонливость сразу оставила Грона. Уже не раз он убеждался, что кое с кем из незнакомцев надо быть осторожным.

– Это тебя не касается, – отрезал он и нетерпеливо повторил вопрос: – Так где же здесь умыться? Или здесь нет воды?

– Сейчас, сейчас, – зачастил оживившийся Фай, соскакивая с кресла. – Пойдемте, я покажу. И ужин тоже будет, я принесу, только все холодное – я же вас не ждал. – И поспешно добавил извиняющимся тоном: – Если, конечно, подождете, я приготовлю и горячее…

– Не надо, – остановил его Грон. – Удовольствуемся и холодным. Веди умываться.

Они вышли из комнаты и вновь направились по темному коридору. Грон думал о том, что ни он, ни Рения не прикоснутся к ужину Фая, а обойдутся последними припасами из дорожной сумки. Даже если на столе будут обжаренные в бионском масле сердца молодых легкокрылов. Еще в детстве отец рассказывал ему, как черные ползуны отравили Ординга Скитальца… Они не притронутся к ужину, но пусть карлик об этом не знает. Грон запоздало уличил себя в том, что именно здесь, в этом замке, уже поступал неосторожно: ел пищу, предложенную Колдуном, пил чужое вино. И хорошо еще, что оказалось – Колдун не враг…

Они спустились по одним скрипучим ступеням, потом поднялись по другим, и очутились перед темным квадратным проемом в стене. По обеим сторонам проема стояли длинные скамейки.

– Сейчас будет светло, – пообещал Фай и скрылся в темноте.

Грон незамедлительно последовал за ним и оказался возле невысокого деревянного барьера. Карлик торопливо зажигал факелы, передвигаясь вдоль стены, и шарканье его ног было хорошо слышно в гулком пустом пространстве.

– О, тут целое озеро! – восхищенно сказала Рения, облокотившись о барьер.

Каменные стены просторного круглого зала плавно переходили в высокий куполообразный потолок, теряющийся в темноте. Барьер кольцом замыкался вокруг большого бассейна, прерываясь в нескольких местах пологими лестницами, ведущими в спокойную прозрачную воду. Пламя факелов высвечивало ровное дно, выложенное белыми плитками. Посредине бассейна возвышалась каменная чаша, наполненная темной густой жидкостью. Грон ощутил слабый освежающий запах локнийской натирки, который нельзя спутать ни с каким другим, и изумленно покачал головой. Локнийскую натирку привозили в Искалор издалека, из-за самой Земи-реки, и на больших торгах за один кувшин отдавали, случалось, не только три четверти меры, но еще и сорочку или сапоги в придачу. Натирка, правда, того стоила. А тут была целая огромная чаша!

– Сначала ты, – сказал он Рении, когда Фай вернулся, обойдя по кругу весь бассейн. – А я с хозяином пока посижу там, на лавке. А потом ты с ним посидишь.

– Но я бы пока принес ужин, – возразил было карлик, но Грон властно поднял руку.

– Мы не спешим. Будет так, как я сказал.

– Делай как хочешь, – покорно вздохнул Фай.

Вволю наплававшись в теплой воде, смыв с помощью локнийской натирки пыль и пот, сняв сонливость и усталость, освежившиеся и бодрые Грон и Рения вместе с Фаем покинули бассейн и направились назад. Потом карлик под присмотром Грона сходил за провизией.

Вольный боец мысленно застонал при виде того, что появилось на столе. Там было нарезанное большими ломтями мясо, остро и аппетитно пахнущая зелень, холодные, но от этого не менее привлекательные слоистые пышные лепешки, сочные куски рыбы, переложенные поджаренными кругляшками, золотистая прозрачная икра… Отведав глазами все эти яства, он вздохнул и сказал Рении:

– Пойдем с нами.

– Куда? – одновременно спросили карлик и девушка, карлик с испугом, а девушка с недоумением; она не отрывала взгляда от заставленного едой стола.

– Проводим хозяина в его спальню. – Грон повернулся к Фаю. – Мы поужинаем сами, а тебя я на всякий случай запру до утра. Давай ключ и не обижайся – мне просто приходится быть недоверчивым. А я хочу спать спокойно.

Карлик молча заморгал, открыл рот, собираясь что-то сказать, но не сказал, а тяжело заковылял к выходу.

– Идем, идем, Рения, – поторопил Грон девушку, задержавшуюся у стола.

– Не сомневайся, без ужина не останемся.

Под ужином он, к собственному сожалению, подразумевал всего лишь остатки провизии из дорожной сумы.

Комната Фая находилась за изгибом коридора и не отличалась особым убранством. В ней находились узкая кровать, низкий столик и табурет, и полки с широкобокими кувшинами вдоль затянутой гобеленом стены. На полу лежали потертые звериные шкуры со свалявшимся черным мехом. Зарешеченное окно выходило в темный двор.

– Дай ключи, – напомнил Грон, показывая на связку, которую карлик не выпускал из рук. – Какой из них?

Фай молча перебрал звякающие ключи, выбрал нужный и протянул связку вольному бойцу.

– Не обижайся, – повторил Грон. – Утром я тебя открою. Тогда и поблагодарю за ночлег.

Карлик исподлобья взглянул на него и пробормотал:

– Ни от кого не дождешься благодарности. Никогда…

– Ну-ну, не бурчи, – сказал вольный боец, вставляя ключ в замочную скважину. – Нам с Ренией обязательно нужно вернуться, предстоит слишком много дел. Если хочешь – можем взять и тебя.

Карлик вздрогнул, ожесточенно потер трясущиеся щеки и поднес руку к горлу. И вдруг тихо, с бульканьем, засмеялся и тут же оборвал смех.

– Фай надеется, что скоро сам сможет отправиться туда, куда ему захочется.

Эти слова были сказаны тоном, настолько не вязавшимся с обликом и всем поведением карлика, что Грон некоторое время удивленно рассматривал неподвижного уродца.

– Как знаешь, – наконец сказал он, вышел в коридор, где ждала его Рения, и повернул ключ, оставив Фая взаперти.

7.

Ночная Сестра светила в окно, и тени от решетки косыми клетками расчерчивали пол. Комната была переполнена тишиной, комната словно погрузилась на дно неподвижного ночного омута, поглотившего все звуки. И не слышно было, как дышит Рения.

Вольный боец кашлянул, поправил подушку, повернулся к гобелену, освещенному ночным светилом. Самое время было уснуть, отдохнуть перед возвращением к Снежным Горам, но сон почему-то не шел, сон заблудился где-то среди звезд, сон бродил по безмолвному лесу, слепо тычась в деревья и кусты, и никак не мог отыскать дорогу к одинокому угрюмому замку…

Вместо роскошного ужина, ожидающего на столе, Грон извлек из сумы хлеб и последний кусок сыра, протянул Рении флягу с остатками цветочного вина. Потом погасил факелы и пожелал девушке хорошего отдыха. Разделся и устроился на диване, укрывшись обнаруженным среди подушек тонким покрывалом.

Но уснуть никак не удавалось. Вольный боец вслушивался, вслушивался, вслушивался в тишину, пытаясь различить дыхание девушки, а перед глазами упорно стоял и никак не желал исчезнуть образ Рении, лежащей на широкой кровати и ждущей… Нежные плечи… Податливые губы… Шелковистая восхитительная кожа…

Он, стиснув зубы, лег на живот, уткнулся лицом в подушку, задыхаясь, дрожа от бешеных толчков бурлящей крови. Попытался немедленно отогнать от себя будоражащее видение, но попытка не удалась.

«Надо встать, – лихорадочно думал Грон. – Встать, выйти отсюда, прыгнуть в бассейн и плавать до полного изнеможения…».

И вдруг сквозь густой слой тишины пробился к нему далекий, еле слышный шепот:

– Милый… иди ко мне… Иди ко мне, Гронгард…

Он не поверил в этот шепот, он сказал себе, что это просто шумит взбудораженная кровь, а сам уже рывком поднял голову, вглядываясь в пронизанный светом Ночной Сестры полумрак в дальнем конце комнаты. Высокая кровать казалась белым облаком, спорхнувшим с небесных высот.

– Иди ко мне, Гронгард…

Девушка, приподнявшись, манила его обнаженной рукой и шептала, шептала…

…И были ураган и долгий полет, провалы и воспарения, полное исчезновение, отчаянный рывок к поверхности и новое исчезновение… В ласках они учились друг у друга, теряли и вновь находили друг друга, помогали друг другу, погружались и возносились, не расплетая объятий. Ночной свет струился над их гибкими горячими телами, над их единым телом, нежные и страстным, страстным и нежным, познающим самое себя под тихую музыку звезд. И все повторялось и повторялось, до исступления, безумства и окончательного сладостно-опустошающего полного растворения…

А потом он лежал, продолжая обнимать уснувшую Рению, вдыхая запах ее волос, и медленно уплывал куда-то по спокойной реке, над которой неспешно поднималось огромное солнце. Слегка колыхалась вода, слабое течение несло его все дальше и дальше, и со всех сторон подступала, обнимала уютными лапами теплая тишина. Тишина убаюкивала, мягко ложилась на сомкнутые веки, обещая покой, – и вдруг прервалась, превратилась в отдаленное шарканье шагов.

Он осторожно высвободил руку из-под плеча спящей девушки, сел на кровати, вслушиваясь в приближающиеся звуки. Сомнений не было – по коридору к их двери шел Фай, неведомо как освободившийся из запертой комнаты, шел, не таясь, словно не боялся разбудить спящих… Или уверенный в том, что спящие уже никогда не проснутся?

Грон вскочил, бесшумно бросился к дивану, возле которого лежали одежда и оружие. Быстро лег, натянул покрывало. Он решил проследить за действиями карлика, хотя догадывался, какими они будут. Шаги звучали уже совсем рядом с дверью, и темнота вдруг отступила, когда Фай шагнул в комнату со свечой в руке. На нем был тот же полосатый халат. Карлик немного постоял у двери и вперевалку направился в сторону стола. Споткнулся о лежащую возле кресла суму Грона, присел, поставил на пол свечу и принялся шарить в суме, стуча пустыми флягами и выбрасывая белье, и, по-видимому, действительно, нисколько не заботясь о том, чтобы соблюдать осторожность.

– Напрасно стараешься, – сказал Грон, потянувшись за одеждой. – Того, что ты ищешь, там нет.

Услышав голос вольного бойца, Фай испуганно вскрикнул, подался назад и, не удержавшись на ногах, сел на пол.

– Не думал, что мертвые могут заговорить? Ты ведь полагал, что отравил нас, не так ли?

Грон встал и подошел к карлику, обхватившему голову руками. Отодвинул ногой суму, поднял Фая за воротник и подтолкнул к креслу. Карлик упал на колени, вцепился в ножки кресла и сгорбился, ожидая удара.

– Не так ли, Фай? – повысив голос, повторил Грон. – Ты же хотел отравить нас, чтобы забрать вино Асканты. Куда ты подложил отраву – в кувшин? Или посыпал ею мясо вместо соли?

– В кувшин, – сдавленно отозвался карлик.

– А из комнаты выбрался через ход за гобеленом? Вижу, здесь полным-полно потайных ходов.

– Да! Да! – завизжал Фай, подняв голову и сверля вольного бойца ненавидящим взглядом. – Да, я хотел вас отравить, я все продумал, давным-давно продумал! Если бы вернулся не ты, а озерные метатели – я отравил бы озерных метателей, всех до одного, и вино Асканты было бы моим! Я тоже хочу счастья, я тоже хочу быть красивым и стройным, я не хочу вот этого! – Фай обеими ладонями ударил себя по кривым ножкам. – Чем я хуже других, чем? Почему я обречен плеваться, глядя на свое отражение в зеркале? За что мне такое?

Он бросал слова, сверкая глазами, лицо его исказилось и было страшным. Разбуженная его воплями Рения, завернувшись в простыню, подбежала к Грону и непонимающе глядела на беснующегося на полу уродца.

– Все думают только о себе, – кричал карлик, – никому и в голову не придет поделиться хотя бы глоточком… нет, скорее перегрызут тебе горло, но ни за что не поделятся даже самой малой крохой своего счастья… Только себе, только себе! Да если бы я мог добраться до вина, я отпил бы всего лишь глоток – а остальное отдал бы другим несчастным вроде меня, слышите? Отдал бы! Но я не смог пройти сквозь эту невидимую стену, я не смог добраться до вина… О-о, сколько раз я был там – и все напрасно, напрасно!.. Можете убить меня, но я всех вас ненавижу, ненавижу!..

Грон растерянно отступил от плачущего человека, потрясающего яростно сжатыми кулаками.

– Так это твой платок я нашел возле белого шара?..

– Ненавижу! Каждый думает только о себе… Ненавижу… – всхлипывал Фай.

Грон повернулся к Рении. На лице девушки были грусть и сострадание. Вольный боец с силой потер лоб, присел на корточки и участливо посмотрел на карлика.

– Перестань, Фай. Согласись, добиваться счастья с помощью отравы не очень-то хорошо. И потом, с чего ты взял, что вино Асканты у нас?

– Потому что ты вернулся оттуда, – процедил Фай.

– Но ведь и ты вернулся, и еще раньше меня.

– Вино у тебя, я же сразу понял, как только ты явился сюда. Вино у тебя! – Карлик быстро подполз к Грону и уткнулся головой в его колени. – Дай хоть глоточек, хоть каплю, мне больше не надо, дай хоть каплю, я тоже хочу быть красивым…

Грон резко встал.

– У меня нет вина, Фай.

– Дай хоть глоточек, – продолжал умолять карлик. – Я уеду отсюда, из этого замка, из этих проклятых лесов! Мне здесь все надоело… День за днем, ночь за ночью, и снова день за днем… Я уеду, я тоже хочу счастья… Уеду, пусть даже придется оставить ее здесь, оставить одну… Я не могу быть все время с ней, я тоже хочу счастья, я оставлю ее..

– Кого ты оставишь здесь? – насторожился Грон.

– Ее… – измученно прошептал Фай. – Асканту…

– Что? – медленно переспросил вольный боец. – Что ты сказал?

– Асканта здесь, а замке? – перебивая его, воскликнула Рения.

– Да, она здесь, – вяло отозвался карлик. – Там, в подземелье…

Некоторое время Грон не мог вымолвить ни слова. Рения тоже молчала, с силой сжимая его руку. Фай скрючился на полу и, казалось, впал в забытье. Чуть потрескивая, горела свеча на полу.

– И давно она… здесь? – наконец смог произнести Грон.

Карлик провел по лицу рукавом халата, шумно вздохнул и пробурчал:

– Не знаю. Еще до меня. – Он закачался всем телом. – Сколько раз я спускался туда, сколько раз умолял: сжалься, убери стену, пусти к вину! Обещал сделать только один глоток и вернуться назад… Нет, не сжалилась…

– Ты разговаривал с ней? Она говорила с тобой? – спросил потрясенный Грон.

– Увы! – вздохнул Фай. – Она лежит и спит, а может быть, она давно умерла – не знаю. Она ничего не отвечает… Никогда не отвечает…

– Веди нас к ней! Я хочу увидеть ее!

Карлик остро взглянул на вольного бойца.

– Хорошо, я отведу вас к ней. Но сначала дайте хоть каплю ее вина.

Грон быстро подошел к суме, резко перевернул, вытряхнул содержимое на пол. Опять присел перед карликом, горячо сказал, глядя в его печальные глаза:

– Фай, могу поклясться самой страшной клятвой, какой только ты захочешь; я и Рения поклянемся вместе. Поверь, у нас нет вина Асканты. И вообще нет никакого напитка счастья, а есть напиток забвения. Он навевает прекрасные сны, но не может изменить жизнь человеческую; напротив, он ведет к смерти. Такой напиток никому не нужен, Фай, и его у нас нет. Вот здесь, в этой комнате, вся наша одежда, все, что мы имеем, – ты можешь проверить сам.

– Неправда, – прошептал карлик и поводил пальцем перед лицом Грона. – Неправда, этого не может быть. Не может быть!..

– Это правда, Фай, – с грустью сказал вольный боец. – Клянусь, это правда. Отцом своим клянусь.

– Это правда, – подтвердила Рения.

«Зачем Асканта прилетела сюда, зачем взяла с собой это вино? – подумал Грон, глядя на окаменевшее лицо Фая; даже щеки карлика перестали трястись, а глаза превратились в узкие щели, утонув в складках кожи. – Кто и где придумал этот напиток, рождающий ложь? Неужели она хотела создать мир грез, стать владычицей счастливых, господствовать в стране обмана, даруя своим подданным ложное счастье?.. Кто она, Асканта?..».

– Я действительно нашел вино Асканты, – сказал Грон. – Я знал заклинание. Невидимая стена исчезла, белый шар растворился, и я забрал сосуд с напитком…

– Где, где он? – выкрикнул карлик, блеснув глазами.

– Выслушай меня, Фай. Я забрал сосуд и попробовал напиток. Тот самый, что называют вином Асканты. Поверь, я увидел всего лишь сон. Приятный сон, в котором сбылось то, о чем я думал. Но всего лишь сон, который мог кончиться смертью, если бы Рения не привела меня в чувство. Во сне вернулся Вальнур Рай, ожил Колдун, ожил мой конь, но на деле-то ничего не изменилось, Фай. – Он помолчал. – Покажи ее. Отведи нас к ней.

Карлик долго оставался неподвижным, и в тишине было слышно только его хриплое дыхание. Наконец он поднял голову, с усмешкой обвел глазами вольного бойца и девушку и сказал бесцветным голосом:

– Мне все понятно. Каждый думает только о себе. Никто не думает о других, никому нет дела до других. Никому ни до кого нет никакого дела…

– О чем ты, Фай? – Грон отошел к дивану и начал натягивать сапоги.

– Все о том же… Вы ведь выпили вино Асканты. – Карлик обвиняюще поднял руку, и Рения, которая тоже направилась одеваться, остановилась и огорченно посмотрела на него. – Выпили его сами, потому что вам нет никакого дела до других. И с Крутом вы расправились, чтобы не делиться с ним. Впрочем, точно так же и он, если бы сумел, расправился с вами.

– Ты ошибаешься, Фай, – возразил Грон, но карлик не слушал его.

– Выпили сами, – опустошенно повторил он и медленно поднялся, подобрав подсвечник с оплывшей свечой. – Отдай мне ключи. Я покажу вам ее, вы увидите ту, что исполнила ваши желания. Ведь это ее вино уберегло вас этой ночью от смерти, не так ли?

Грон молча протянул карлику связку ключей. Возражать было бесполезно. Карлик был несчастен, карлик потерял последнюю надежду и никогда уже не поверит, что надежда его была несбыточной.

В полном молчании они вновь пустились в путь по длинным темным коридорам. Повороты, низкие арки, узкие лестницы, ведущие вниз, в подземное чрево замка; покрытые копотью каменные стены, неожиданные струи прохладного воздуха, чуть слышно шипящего в черных дырах отдушин; большие крючья в сводчатом потолке…

Фай, не оборачиваясь, вперевалку шел первым, и его сгорбленная фигурка казалась несчастной. Рения, держась за локоть вольного бойца, осторожно ступала босыми ногами по потемневшим от времени доскам, поглядывая на гулкие провалы пустых ниш. Грон отсчитывал повороты, запоминая путь в этом лабиринте, и мысленно стараясь представить, в каком месте замка они находятся. Когда карлик остановился у перехваченной железными полосами двери с засовом и большим висячим замком, вольный боец довольно уверенно предположил, что они спустились глубоко под землю и очутились под боковой башней, расположенной слева от ворот.

– Подержи, – буркнул Фай, протягивая Грону свечу.

Выбрав нужный ключ, он с громким щелчком открыл замок, с усилием отодвинул тяжелый засов. Толкнул отворившуюся со скрежетом дверь.

– Вот она, исполнительница ваших желаний.

Стены небольшого помещения, выложенные из белого камня, искрились от света. Высокий потолок, конусообразно сужаясь, словно втягивался в широкое отверстие, которое, возможно, колодцем пронизывало всю башню до самого верха. Каменный выступ за дверью образовывал неширокую площадку, отвесно обрывающуюся в темную глубину. А неподалеку от края площадки, прямо в пустоте, ни на что не опираясь, и не подвешенный ни за какие цепи, парил светящийся ровным неярким светом прозрачный ящик, подобный большим аквариумам, в которых приезжающие в Искалор торговцы держат живую рыбу.

Но в этом ящике не было воды, и не было рыбы. Там, сложив руки на груди, лежала женщина. Приблизившись к самому краю площадки, Грон впился взглядом в звездную жительницу, которая покоилась с закрытыми глазами посреди помещения, словно вырубленного в толще горного льда. Строгое спокойное лицо с тонкими бледными губами и округлым подбородком; узкие дуги бровей, прямой нос. Лоб обрамлен слегка вьющимися темными волосами, крупные локоны прильнули к впалым щекам. Красивое женское лицо, чем-то похожее на лицо мамы… Только отчужденное, равнодушное ко всему окружающему, словно плывущее сквозь нездешний, неведомый, непрерывный сон… Странная одежда, какая-то блестящая серая ткань, облегающая узкоплечую фигуру… Тело до пояса закрыто таким же блестящим серым покрывалом, и ни единой складки, ни единой морщинки на нем, будто и не покрывало это, а туго натянутая кожа… И странный свет, струящийся ниоткуда свет, подчеркивающий полную неподвижность тела…

– Асканта… – прошептал Грон, вглядываясь, до рези в глазах вглядываясь в застывшее строгое и красивое лицо.

«Она словно спит… А вдруг она и вправду спит, сама отведав свой напиток? Спит и видит бесконечные счастливые сны…».

Фай внезапно рухнул на колени, протягивая руки к светящемуся ложу Асканты.

– Асканта, я каждый день приходил к тебе, – глухо заговорил он, – я просил тебя, но ты не выполнила мою просьбу. А теперь твоего вина больше нет, его выпили вот эти чужеземцы – и их желания исполнились… Почему ты не услышала меня, почему ты никогда не слышишь меня? Почему ты предпочла этих чужеземцев мне, ведь я ежедневно взывал к тебе, я никогда надолго не покидал тебя?.. Вот так ты отвечаешь на преданность и верность? Прошу, у-мо-ля-ю, смилуйся надо мной, дай мне хоть глоток твоего вина, хоть одну-единственную каплю!..

Вольному бойцу на мгновение показалось, что ресницы Асканты чуть дрогнули, и у него перехватило дыхание – но нет, по-прежнему неподвижным было бледное лицо женщины со звезд, лицо, словно изваянное изо льда. Карлик застыл у края площадки, продолжая простирать руки над темным провалом, ожидая чуда, – и вдруг вскочил и взвизгнул:

– Ненавижу!

Он бросился к открытой двери, и прежде чем Грон успел что-либо сообразить, с лязгом выдернул из скоб железный засов.

– Ненавижу-у!.. Ты не хочешь выполнить мою просьбу!

Вопль Фая взметнулся под потолок. Промчавшись с засовом наперевес мимо Грона, карлик прыгнул в пустоту и, размахнувшись в полете, с невероятной силой обрушил удар на верхнюю поверхность ложа Асканты. Раздался громкий треск, свет померк, и карлик, скользнув на животе по наклонившейся усыпальнице, с криком сорвался вниз. Через несколько мгновений крик резко оборвался, и из глубины донесся звук глухого удара.

Сияние, идущее от ложа Асканты, померкло, но стены помещения продолжали гореть холодным неярким огнем. Грон подался вперед, вглядываясь в покрытую сеткой трещин поверхность усыпальницы.

– Духи рассвета!..

Усыпальница была пуста. Тело Асканты исчезло, словно растворилось вместе с покрывалом. Прозрачные стенки – и пустота…

– Где она? – срывающимся голосом проговорила Рения.

«Неужели она такой же обман, как и сны, которые навевает ее вино? – потрясенно думал Грон. – Неужели ее не было там, в усыпальнице, а была всего лишь видимость, наподобие призраков? Видимость, рассеявшаяся в пыль, распавшаяся от удара несчастного Фая… Бедный Фай… Неужели все – обман?.. Зачем она когда-то сошла со звезд?..».

– Пойдем. – Он взял за руку Рению, зачарованно глядящую на померкшую пустую усыпальницу. – Будем искать выход и собираться в путь. Фаю мы уже ничем не поможем.

– Хранители лесного костра, мне кажется, что все это сон! – тихо сказала девушка.

«Сон… Чей-то долгий печальный сон…».

…Небо уже светлело, растворяя усталые звезды, когда Грон и Рения, захватив с собой припасы из кладовой карлика, выехали из ворот. Над выжженной пустошью стелился легкий туман, в предрассветном полумраке проступали далекие деревья и кусты, и заброшенной казалась дорога, с которой ветер давно уже стер следы копыт. Дорога услужливо ложилась под ноги коней, дорога была извилистой и длинной, но не бесконечной – в конце пути возвышались знакомые Снежные Горы, а за ними начиналась пустыня, а за пустыней – много других дорог, и все они вели в Искалор.

«И все-таки вино Асканты есть, – думал Грон, глядя на Рению. – И оно действительно приносит счастье. Кто знает, может быть, не глотни я вина – и Рения никогда не вернулась бы ко мне, не оживила меня – и нам не суждено было бы вернуться… И быть вместе…».

Предстояло еще много трудных, печальных и опасных дел, но вольный боец знал: он и Рения всегда будут вместе.

Уже въезжая в лес, они услышали отдаленный шум за спиной и обернулись. Под безмятежным небом рушились башни и стены мрачного замка. Рушились и таяли в воздухе, не успев коснуться земли. Через несколько коротких мгновений ничего уже не напоминало о том, что на равнине только что вздымалась угрюмая громада – и только стая черных птиц, взбудораженно крича, металась в вышине.

Грон крепко прижал к себе побледневшую Рению и они проводили глазами унесшихся к горизонту птиц.

– Кажется, все позади, милый, – прошептала она, пряча голову у него на груди.

– А мне кажется – все впереди, – ответил вольный боец, касаясь рукой ее дивных волос.

Дорога текла сквозь лес, и редел, исчезал невесомый утренний туман.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЧАША МЕДЕИ.

1.

В просторном дворе росли дубы и тополя. Двухэтажный дом, с рябых стен которого кусками отвалилась штукатурка, был окружен кустами цветущей сирени; ее густой аромат растекался в воздухе. В окнах застыли отблески уходящего за сараи солнца. На скамейке возле крыльца сидела пожилая женщина и вязала. Взглянула поверх очков на тех, кто вошел в ворота, и спицы замерли в ее руках. Щурила глаза, ждала, когда двое мужчин подойдут поближе.

– Здравствуйте, тетя Люба. Сосед ваш дома?

Женщина молчала, поджав губы. Наконец узнала, отложила вязание, поправила очки.

– Здравствуйте, здравствуйте. Чтой-то редко вы к приятелю-то наведываетесь. Поди уж с прошлой осени не были?

– Дела, тетя Люба, дела. Мы ведь опять проездом. Дома он сейчас?

Женщина оглянулась на окно, под которым рос смородиновый куст, пожала плечами.

– Редко я его вижу, чем-то он там занят все время, и в будни, и в выходные. То стучит чем-то, будто ящики колотит, а то чтой-то вроде жжет – паленым тянет. Дня четыре уже не видела, и сегодня вроде бы не выходил. Я, правда, с утра на рынок, а потом по магазинам. Да вы зайдите, позвоните, звонок-то у него работает вроде. В вообще затворником человек живет – сам никуда, и к нему никто. Спросишь: чем живешь? – улыбается. Не надо, говорит, Любовь Егоровна, для души заботиться, что есть и пить; лучше, говорит, посмотрите на птиц небесных. Не сеют, мол, не жнут, а Бог их все одно кормит. Только уж больно задумчивый приятель ваш, больно неразговорчивый. Жениться бы ему надо, я давно ему советую, так он только рукой машет…

– Хорошо, тетя Люба. Пойдем мы, посмотрим на эту лилию полевую.

В узком коридоре застоялся полумрак, слегка пахло чем-то горелым. Под лестницей у стены громоздились картонные ящики с каким-то хламом, поблескивал спицами велосипед без заднего колеса. Дверь наискосок от лестницы была обита черным изодранным дерматином, из-под которого торчали свалявшиеся клочья серой ваты.

– Дверь – зеркало души, – с усмешкой заметил один из них и нажал на кнопку звонка.

– Плевать он хотел на дверь, – отозвался другой. – Он же внутри себя живет.

Сквозь дверь слышно было прерывистое глухое жужжание звонка.

– Спит, что ли? – с сомнением сказал звонивший и потянул на себя дверную ручку.

Дверь неожиданно легко и беззвучно отворилась, и запах горелого стал сильней. Двое вошли в полутемную тесную прихожую. Всю стену напротив вешалки занимали деревянные полки. Они поднимались от пола почти до самого потолка и были тесно заставлены книгами вперемежку с пухлыми картонными папками, из которых высовывались загнутые края исписанных мелким почерком листов и помятые ученические тетради.

Распахнутая дверь справа вела на кухню. На газовой плите одна в другой стояло несколько кастрюль, небольшой тазик и еще какая-то утварь, просторный стол у окна тоже был завален множеством предметов. Создавалось впечатление, что все эти чашки, ступки, флаконы, термосы, мензурки, банки, металлические реторты, разнообразные пакеты и газетные свертки кто-то грудой вывалил из необъятного мешка и так и оставил, даже не пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка. Здесь тоже было много книг и тетрадей, стопками сложенных на двух перекошенных табуретках возле раковины.

– Последний день Помпеи, – пробормотал один из гостей и, пройдя вдоль книжных полок, открыл дверь в комнату.

И застыл на пороге. Второй заглянул через его плечо.

В комнате теснились старомодный круглый стол, покрытый свисающей до пола скатертью, и такой же допотопный диван, неуклюжий исцарапанный шифоньер с мутным расколотым зеркалом, этажерка с книгами и несколько венских стульев с закругленными темно-коричневыми спинками. Торшер с тумбочкой стоял впритык к еще одному столу – полированному, с красной настольной лампой, усеянному книгами, журналами и исписанными мелким почерком обрывками бумаг. Окно, выходящее в палисадник, было закрыто и воздух в комнате был спертым и каким-то горьковатым.

– Господи, что с ним? – встревоженно сказал гость, вошедший первым, и начал пробираться к дивану, разгребая стулья.

На диване лежал на спине человек средних лет в сером свитере и помятых брюках. Глаза его были закрыты, сухие губы плотно сжаты, запавшие щеки покрывала черная щетина. Руки, обращенные ладонями вверх, безвольно лежали вдоль тела. В позе человека было что-то безнадежное…

– Беги, вызывай скорую!

Один из гостей выскочил из квартиры, толчком распахнул дверь на крыльцо, возле которого продолжала сидеть женщина с вязанием.

– Тетя Люба, откуда здесь можно позвонить?..

2.

Белый «рафик» с красной полосой выехал со двора, увозя в больницу хозяина захламленной квартиры; вместе с больным или пострадавшим уехал и один из гостей. Тетя Люба, забыв про вязание, охала на скамейке, а второй гость остался в комнате, ожидая приезда милиции. Открыл форточку, бесцельно подошел к полированному столу с раскрытыми книгами, журналами и грудой бумаг. Придвинул стул, сел, скользнул взглядом по строчкам, подчеркнутым красным карандашом.

«Сгущались сумерки. Прекрасная Дева в небесно-голубом одеянии и с чудесным факелом в руке начала зажигать фонари вдоль дороги к внутренним Вратам. Я поспешил дальше, но был напуган ужасным львом, сидевшим на цепи и загородившим мне дорогу. Как только он увидел меня, тут же поднялся и двинулся ко мне со страшным рыком…».

Человек почему-то оглянулся на диван, перевернул несколько страниц и вновь обнаружил следы красного карандаша.

«В нагретой ванне у Птицы вылезли все перья и жидкость растворила их, став от этого голубой, а Птица вышла голой, как новорожденный младенец. Затем мы продолжали нагревать ванну, пока вся жидкость из нее не испарилась, а на дне не остался голубой камень…».

Человек отложил книгу, посмотрел на название. «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца в году 1459». Придвинул другую, тоже раскрытую, с полями, испещренными непонятными карандашными пометками.

«Дракон и тигр – это свинец и ртуть, свинец и ртуть – это вода и огонь, вода и огонь – это девица и отрок…» «Если в промежутке имею пятно мелькнувшего света, ощущаемого в поле киновари – это на дне воды сокровенная жемчужина, внутри земли желтый росток, в это время один ян приходит снова, как будто красное солнце начинает подниматься, освещает бирюзовое море, как туман и как дым, как скрытое и как явное – тогда свинец-огонь рождается!».

Человек, нахмурившись, перебрал стопку журналов – между ними лежали отдельные вырезки, потертые на сгибах.

«Простой здравый смысл принуждает нас взять для изготовления нашего философского камня ртуть и серу…» «Солнце, луна, агат суть камни. Но наши камни мертвы под землей. Сами по себе они не действуют…».

Он попытался разобрать мелкий почерк на бумажных обрывках.

«Сны, приходящие к нам воротами из кости слоновой, Лживы, несбыточны, верить никто из людей им не должен».

Внизу было написано: «Гом. Одиссея». А рядом, в столбик, шла еще одна цитата:

«Белые створы других изукрашены костью слоновой, Маны, однако, из них только лживые сны высылают».

И чуть ниже: «Верг. Энеида».

На отдельном листке крупными печатными буквами было трижды написано одно и то же: «Чаша Медеи. Чаша Медеи. Чаша Медеи». Под этим словами был изображен сосуд, похожий на древнегреческую амфору. Сбоку, наискосок, размещалось несколько фраз: «Тезей появился в Афинах и Медея разгадала его тайну. Уговорила мужа отравить Тезея. Получила согласие. Приготовила в своей чаше отраву». В нижней части листка вновь было написано: «Чаша Медеи» – и нарисована карандашом обыкновенная чайная чашка.

Человек опять оглянулся на диван. Там, на полу, возле диванной ножки, стояла чайная чашка без ручки с остатками какой-то жидкости на дне.

3.

Губы лежащего на простыне мужчины шевельнулись, и фигуры в белых халатах замерли, прекратили свои манипуляции.

– Завтра… будем… в Искалоре, Рения… – прошептал он. – Отец… обрадуется…

Шепот стих. Глаза лежащего так и не открылись.

4.

– Ну что, есть надежда?

Человек, который ожидал в коридоре, шагнул навстречу врачу, вышедшему из стеклянных дверей, до самого верха закрашенных белой краской.

Врач, не отвечая, достал сигарету, закурил и бросил спичку в угол.

– Что с ним? Он… будет жить?

Врач молча курил.

5.

День был теплым и безветренным, и дремали, распростершись под солнцем, луга с высокой зеленой травой. Кони вынесли седоков на плоскую вершину холма, у подножия которого блестела нитка ручья. Грон приставил ладонь ко лбу, рассматривая возникшую вдали светлую стену, плавающую в легкой дымке. Стена окаймляла горизонт, нависая над далекими лесами.

– Снежные Горы, – сказал вольный боец и повернулся к девушке. – Видишь, Снежные Горы. Осталось совсем немного.

Они, пришпорив коней, помчались вниз по склону, по единственной дороге, ведущей из этих пространств к пещере, тоннелем пронизывающей толщу гор. Мир был переполнен солнцем, мир дышал им в лица теплым ветром скачки, мир расстилался лугами и вздымался горами, мир жил, пульсировал яркими красками дней и темными красками ночей, его освещали солнце и звезды, и бродили в вышине облака, и проливались дожди… Небо накрывало его синей чашей, но было не властно над ним. Мир жил…

Кони несли Грона и Рению навстречу новым событиям, и все ближе был Искалор.

Другой мир, мир вне времени и пространства. – это мир вашей собственной души. Герман Гессе