Сквозь время... Сборник фантастики.

Сдавайтесь, пространство и время!

Куда вам тягаться.

С надеждой, зажженной в умах!

Еще ни в одной теореме.

Не вычислен был.

Человеческих крыльев размах.

П.Антокольский

НЕБЕСНЫЙ КАМЕНЬ.

Пять веков назад около города Энзисгейм на Верхнем Рейне упал метеорит. Его приковали цепями к стене церкви, чтобы дар небес не был взят обратно. Искусный гравер выбил на нем надпись: “Об этом камне многие знают многое, каждый что-нибудь, но никто не знает достаточно”.

Думая об истории Памирского метеорита, я невольно вспоминаю эти слова. Да, мне многое известно о нем, пожалуй, больше чем кому бы то ни было. Многое — но не достаточно!

Сейчас, когда все осталось позади, я могу спокойно взглянуть на происшедшее. Правда, некоторые подробности стерлись в памяти, некоторые припоминаются смутно, словно давнее, хотя и очень реальное сновидение. Но главное, основное, я помню отчетливо. Так отчетливо, будто это случилось только сейчас.

Я помню, как полгода назад в газетах впервые промелькнуло сообщение о падении в районе Памира крупного метеорита. Сообщение было коротким — всего несколько строчек, но оно сразу же заинтересовало меня.

Казалось бы, что интересного для биохимика в падении метеорита? Однако мы, биохимики, с волнением следим за каждым сообщением о метеоритах. В осколках “небесных камней” мы ищем разгадку возникновения жизни на Земле. Говоря менее романтично, но более точно — изучаем углеводороды, содержащиеся в метеоритах.

В тот день, когда появилось сообщение о Памирском метеорите, я обдумывал серию опытов по синтезу аминокислот. Эти опыты должны были завершить давнюю полемику с моим японским коллегой, профессором Акабори. Анализ углеводородов в метеорите мог сыграть не последнюю роль в полемике, и я решил позвонить Евгению Федоровичу Никонову, директору Института астрофизики и моему старому другу.

Очень хорошо помню, с каким — непонятным мне самому — волнением я снял трубку. Никонова в институте не было. Заместитель Евгения Федоровича сказал, что метеорит упал в труднодоступном районе, экспедиция только накануне вылетела из Москвы и, по-видимому, поиски продлятся несколько месяцев.

Весь этот день меня не покидало чувство смутной досады. Обсуждая с ассистентами план опытов, я невольно думал о метеорите и, кажется, несколько раз ответил невпопад.

Потом, когда эксперименты начались, работа с ее неудачами и успехами, горестями и радостями оттеснила все посторонние мысли. Должен признаться, результаты экспериментов оказались несколько неожиданными. Получалось так, что обоим нам — Акабори и мне — следовало уточнить свои гипотезы. Я до глубокой ночи засиживался в лаборатории, пытаясь осмыслить новые факты.

Затем в газетах появилось второе сообщение о Памирском метеорите. Экспедиции удалось разыскать его и на вертолете спустить с высоты четырех тысяч метров. Метеорит, указывалось в сообщении, представлял собой каменную глыбу длиной около трех метров и весом свыше четырех тонн.

Об этом я прочитал поздно ночью и подумал, что утром надо снова позвонить Никонову. Но — случаются же такие совпадения! — именно в этот момент раздался телефонный звонок. Я снял трубку — это был Никонов.

Следует сказать, что Евгений Федорович со школьных времен отличался хладнокровием и выдержкой. Никогда еще (а мы знали друг друга почти полвека) я не видел его взволнованным или потерявшим самообладание. Но на этот раз уже по первым фразам — отрывистым, путанным, по голосу — сдавленному и прерывающемуся, я понял: произошло нечто совершенно необыкновенное.

Нужно срочно, немедленно, как можно скорее приехать в Институт астрофизики — таков был смысл слов Никонова.

Я вызвал машину. Часы у подъезда показывали пять минут первого. Мне почему-то очень ясно запомнился освещенный циферблат часов. Потом я уже не следил за временем — слишком быстро развивались события. Но тогда, у подъезда, открывая дверцу машины, я взглянул на часы и надолго запомнил две стрелки, почти слившиеся у цифры 1.

Машина неслась по опустевшим улицам. Моросил дождь. Цветные огни реклам и вывесок отражались в мокром зеркале асфальта. Я думал о тех, кто не спит в этот поздний час. О тех, кто под окуляром микроскопа, за хрупким стеклом колб, на бумаге, исписанной длинными рядами формул, ищет Новое. Я думал об удивительной судьбе открытий: сегодня еще никому не известные, они завтра властно врываются в жизнь, меняя и перекраивая ее…

Шелест шин, тихий рокот мотора убаюкивали. Огни, мелькавшие за ветровым стеклом, стали расплывчатыми, потом слились, потускнели… и я задремал.

Проснулся я от холода. Дверца машины была открыта. Шофер тряс меня за плечо.

В окнах многоэтажного здания Института астрофизики горел свет. Еще не зная в чем дело, я подумал, что это связано с Памирским метеоритом. Впрочем, что же могло быть особенно необычного в метеорите?

Была ночь, но в институте жизнь не затихла. По коридорам сновали сотрудники, взволнованные, сосредоточенные; из приоткрытых дверей доносились оживленные голоса.

Я прошел к Никонову. Евгений Федорович встретил меня на пороге своего кабинета. Должен признаться, что до этого момента я не придавал особого значения случившемуся. В конце концов, мы, ученые, склонны иногда преувеличивать свои удачи и неудачи. Когда после долгих попыток удавалось осуществить какую-нибудь реакцию, у меня тоже появлялось желание поднять на ноги всю Москву…

Но Никонов… Нет, мне очень трудно это передать. Только тот, кто знал выдержку и невозмутимость Евгения Федоровича, мог понять, насколько он — всегда такой уравновешенный! — взволнован. Расстегнутый воротник, сбившийся галстук, бледное лицо, сжатые губы, прядь волос, упавшая на лоб… Все это я заметил в какую-то долю секунды.

Евгений Федорович не ответил на мое приветствие, только крепко пожал руку. И от этого пожатия, быстрого, нервного, его волнение передалось мне.

— Памирский метеорит? — спросил я, уже догадываясь, какой будет ответ.

— Да, — ответил Никонов.

Мы уселись в кресла. Евгений Федорович достал пачку фотографий и веером разложил их передо мной. Это были снимки метеорита. Я принялся их рассматривать, ожидая увидеть… Нет, нет, разумеется, я не знал, что именно увижу. Но был уверен — нечто исключительное.

К моему удивлению, метеорит выглядел точно так, как десятки других метеоритов, виденных мною в натуре и на снимках. Веретенообразная каменная глыба, ноздреватая, пористая, с оплавленными краями…

Я молча протянул снимки Никонову: “Ну и что же?..” Он странно посмотрел на меня и сказал глухим, каким-то чужим голосом:

— Это не метеорит. Под каменной оболочкой — металлический цилиндр. В нем — живое существо.

Сейчас, когда я вспоминаю события той ночи, мне кажется странным, что я долго не мог понять Никонова. А между тем все было достаточно просто. Впрочем, именно эта простота и создавала ощущение нереальности, неправдоподобия, мешавшее мне сразу понять Евгения Федоровича.

Метеорит оказался космическим кораблем. Каменная оболочка толщиной что-то около семи сантиметров скрывала цилиндр, сделанный из темного металла. Евгений Федорович предполагал (в дальнейшем это подтвердилось), что каменная оболочка предназначалась для защиты от метеоритов и теплового перегрева. То, что я принял за ноздреватость и пористость камня, на самом деле было следами от столкновений с метеоритами. Судя по обилию этих следов, космический корабль много лет находился в полете.

— Если бы цилиндр был сплошным, — говорил Никонов, машинально перебирая фотоснимки, — он весил бы не меньше двадцати тонн. А его вес немногим больше двух тонн. От цилиндра в трех местах отходят тонкие провода. Они оборваны. По-видимому, при падении сломались какие-то приборы, расположенные вне цилиндра, на каменной оболочке. Гальванометр, подсоединенный к обрывкам проводов, показал слабые токовые импульсы…

— Но почему обязательно живое существо? — возразил я. — В цилиндре могут быть автоматически действующие приборы.

— Нет, это исключено, — быстро ответил Никонов. — При таком объеме приборы весили бы никак не меньше трех–четырех тонн. А внутри цилиндр почти пустой. Во всяком случае, там нечто очень легкое.

— Но…

Никонов жестом прервал меня.

— И самое главное…

Голос его дрогнул.

— И самое главное — он стучит.

Я не понял.

— Кто стучит?

— Тот, кто внутри цилиндра. Понимаешь, когда подходят люди, он начинает стучать. Каким-то образом он видит…

Зазвонил телефон. Никонов схватил трубку. Я видел, как тень пробежала по его лицу.

— Цилиндр исследовали ультразвуком, — сказал он, медленно опуская трубку на рычаг телефона. — Толщина стенок меньше двадцати миллиметров. Внутри цилиндра — пустота, металла нет…

Только теперь мне пришло в голову самое естественное возражение. Цилиндр совсем невелик — как в нем могут поместиться живые существа? Ведь им нужно не только пространство, но и продукты, вода, какие-то приборы для поддержания постоянной температуры, для регенерации воздуха. Разве можно все это разместить в цилиндре длиной менее трех метров и диаметром около шестидесяти сантиметров?

Выслушав меня, Никонов сказал:

— Минут через пятнадцать мы пройдем и посмотрим сами. Я жду еще кое-кого. Цилиндр сейчас устанавливают в герметизированной камере.

— Ну, а как с живыми существами? — настаивал я. — Согласись, что версия эта нереальна. Людей там быть не может.

— Люди — это как понимать? — спросил Никонов.

— Ну, разумные существа…

— С руками и ногами?

Евгений Федорович впервые улыбнулся.

— Пожалуй, — ответил я.

— Таких людей в корабле нет, — Никонов подчеркнул слово “таких”. — Есть мыслящие существа. Но как они выглядят — трудно сказать.

Я не мог с этим согласиться. Достаточно вспомнить, как европейцы до эпохи великих географических открытий представляли себе жителей неизвестных стран. Каких только уродов не рисовало тогда воображение географов: шестирукие люди, люди с собачьими головами, карлики, великаны… А оказалось, что и в Австралии, и в Америке, и в Новой Зеландии люди устроены так же, как и в Европе. Общие условия жизни, общие закономерности в развитии приводят к одинаковым результатам.

— Общие закономерности в развитии? — переспросил Никонов. — Это в какой-то степени верно. Но откуда ты взял общие условия жизни?

Я объяснил: существование и развитие высших форм белкового вещества мыслимо только в очень узких пределах температуры, давления, лучевого воздействия, Отсюда можно сделать вывод о сходных путях эволюции Органического мира.

— Дорогой друг, — сказал Никонов, — ты академик, ты крупнейший биохимик, ты самый большой авторитет в области биохимического синтеза, — он шутливо поклонился, и я узнал в нем прежнего Никонова, всегда спокойного и чуть-чуть иронического. — Словом, пока ты говоришь о синтезе белков, я полностью согласен. Но человек, умеющий отлично делать кирпичи, не всегда разбирается в архитектуре. Ты не обижайся…

Я не обиделся. Откровенно говоря, мне приходилось серьезно задумываться над путями эволюции органического мира на других планетах. В конце концов, это действительно не моя область.

— Средневековые представления о “песьеголовых людях”, — продолжал Никонов, — живущих “на краю света”, действительно оказались ерундой. Однако на всем земном шаре условия жизни, если не считать климата, очень сходны. Да и то, если условия жизни изменяются, меняется и человек. В Южной Америке, в Перуанских Андах, на высоте трех с половиной километров живет племя низкорослых индейцев. Их средний вес — всего пятьдесят килограммов, но объем грудной клетки и объем легких в полтора раза больше, чем у европейцев. Как видишь, организм приспособился к условиям существования в разреженной атмосфере, приспособился ценой значительного изменения внешнего облика. А теперь подумай о том, как сильно могут отличаться условия жизни на других планетах от земных. Прежде всего сила тяжести. О ней ты почему-то забыл. На Меркурии, например, сила тяжести в четыре раза меньше, чем на Земле. Если бы на Меркурии существовали люди, им вряд ли потребовались бы развитые нижние конечности. А на Юпитере сила тяжести в десять раз больше, чем на Меркурии. Как знать, может быть, при таких условиях эволюция позвоночных и не привела бы к вертикальному положению тела?

Здесь в рассуждениях Евгения Федоровича была брешь, и я не преминул ею воспользоваться.

— Дорогой друг, — сказал я Никонову, — ты профессор, ты крупнейший астрофизик, ты самый большой авторитет в области спектрального анализа звездных атмосфер. Словом, пока ты говоришь о планетах, я полностью согласен. Но человек, умеющий отлично делать кирпичи… В общем, ты забыл, что руки должны быть свободными, иначе невозможен труд, создавший, в конечном счете, человека. А три горизонтальном положении туловища все четыре конечности нужны для опоры.

— Нужны, — согласился Никонов. — Но почему четыре — это предел?

— Шестирукие люди?

— На планетах с большой силой тяжести развитие позвоночных может пойти по такому пути. Но, кроме силы тяжести, существуют и другие факторы. Огромное значение имеет, например, состояние поверхности планеты. Если бы Земля постоянно была покрыта океаном, эволюция животного мира шла бы совсем в другом направлении.

— Русалки? — съехидничал я.

— Возможно, — невозмутимо ответил Никонов. — Вполне возможно, что появились бы и русалки. Жизнь в океане непрерывно развивается, хотя и значительно медленнее, чем на суше. Общим для всех разумных существ, где бы они ни жили, должен быть развитый мозг, сложная нервная система, наличие приспособленных к местным условиям органов труда и передвижения. О внешнем облике только на основе этих соображений судить, как видишь, трудно.

— Но все-таки, — не сдавался я, — не исключено, что на планетах, похожих на Землю, живут и разумные существа, похожие на людей.

— Не исключено, — согласился Никонов. — Но крайне маловероятно. Ты скинул ее счетов еще один важный фактор — время. Облик человека не есть что-то постоянное. Десять миллионов лет назад наши прапредки имели хвост, вытянутую морду и значительно больше походили на кошек, чем на современного человека. А как будет выглядеть человек еще через десять миллионов лет? Смешно предполагать, что облик человека впредь будет оставаться неизменным… Ты говорил о сходных планетах. Безусловно, сходные планеты есть. Но ничтожно мало шансов, что эволюция разумных существ на этих планетах совпадает и во времени. Словом, друг мой, прав был Шекспир, сказавший устами Гамлета: “Гораций, на свете много есть такого, что нашим мудрецам не снилось…”.

Мне трудно точно восстановить в памяти этот разговор с Евгением Федоровичем. Нас то и дело прерывали: звонили телефоны, в кабинет приходили сотрудники. Евгений Федорович поминутно смотрел на часы… Но сам разговор представляется мне сейчас весьма знаменательным. Мы были смелы в своих предположениях, но насколько же действительность оказалась смелее!

Сейчас мне все кажется простым. Если корабль прилетел из другой планетной системы, если о*н пересек безбрежный Космос, значит там, на неведомой планете, Знание далеко шагнуло вперед по тому пути, по которому мы, на Земле, пока сделали первые шаги. Уже одно это соображение должно было заставить нас не спешить с выводами…

Разговор был прерван появлением академика Астахова, специалиста по астронавтической медицине. К вящему моему удивлению, едва переступив порог, Астахов спросил:

— Двигатель? Какой у них двигатель?

Он стоял у двери — маленький, сухонький, с рукой, приложенной к уху, в другой руке держал футляр слухового аппарата.

Признаться, я мысленно выругал себя: почему мне не пришло в голову спросить о двигателе? Ведь это сразу пролило бы свет на множество вопросов: каков уровень развития прилетевших существ, как далеко они летели, сколько времени находились в Космосе, какие ускорения переносит их организм…

— Двигателя на корабле нет, — сказал Никонов.

— Что?! — вскричал Астахов и потряс футляром слухового аппарата. — Вы говорите — нет двигателя?

Никонов объяснил: под каменной оболочкой находится совершенно гладкий металлический Цилиндр. Нет ничего похожего на двигатель.

— Нет двигателя? — переспросил Астахов. На минуту он задумался. Лицо его — маленькое, сморщенное лицо умного гнома — выражало крайнее удивление. — Но в таком случае… Это значит, что у них гравитационный двигатель. Они управляют тяготением.

— По-видимому, так, — кивнул Никонов. — Таково и мое мнение.

— Почему? — спросил я. — Разве тяготением можно управлять?

— В принципе, безусловно, можно. — ответил Евгений Федорович. — В природе нет такой силы, которую человек бы не смог, в конце концов, понять и покорить. Это вопрос времени. Пока, нужно признаться, мы чертовски мало знаем о тяготении. Знаем закон Ньютона: любые два тела притягиваются с силой, пропорциональной их массам и обратно пропорциональной квадрату расстояния. Знаем, хотя и теоретически, что тяготение распространяется со скоростью света. Знаем, что поля тяготения не налагаются друг на друга, не складываются и не вычитаются. Ну и, пожалуй, все. А вот в чем причина тяготения, какова его природа, нам неизвестно.

Снова зазвонил телефон. Евгений Федорович поднял трубку, коротко ответил: “Идем”.

— Нас ждут, — сказал он.

Мы вышли в коридор.

— Некоторые физики предполагают, — продолжал Никонов, — что в телах имеются особые частицы тяготения — гравитоны. Я, вообще, не убежден в достоверности этой гипотезы. Но если она верна, тогда размеры гравитонов должны быть в очень много раз меньше размеров атомных ядер. В столь тесных областях энергия сконцентрирована несравненно сильнее, чем в ядре атома…

Крутая винтовая лестница вела вниз, в подвалы института. Мы спустились по лестнице, прошли по узкому коридорчику. У массивной металлической двери нас ожидала группа сотрудников. Кто-то включил пускатель, глухо заурчал мотор, и дверь пошла в сторону…

Так я впервые увидел космической корабль. Он лежал на двух опорах — цилиндр из темного, очень гладкого металла. Каменная оболочка, во многих местах треснувшая при падении, была снята. С одной стороны цилиндра, у самого основания, свисали три тонких провода. Евгений Федорович, ближе всех стоявший к цилиндру, сделал шаг вперед, и мы услышали стук. Внутри цилиндра кто-то застучал. Если говорить точнее — заскребся о стенки. У меня мелькнула мысль, что в корабле не обязательно должны быть высокоразвитые существа: помещали же мы в свои экспериментальные ракеты обезьян, собак, кроликов…

Никонов отошел к двери, и стук прекратился. В наступившей тишине отчетливо слышалось чье-то простуженное дыхание.

Не знаю, как другие, но я не чувствовал величия момента. Обстановка была настолько напряженной и в то же время настолько деловой, что в голову даже не приходили мысли о новой эпохе, в которую вступает наука. Только впоследствии я вспомнил эту картину. Невысокое помещение, залитое ярким электрическим светом. В центре — темный, до блеска отполированный цилиндр. Столпившиеся у двери люди, очень взволнованные, с застывшими от напряжения лицами…

Впрочем, эта немая сцена длилась недолго. Мы приступили к работе. Инженерам предстояло определить, что находится внутри цилиндра. Астахову и мне — обеспечить двойную биологическую защиту: живые существа, находящиеся в цилиндре, защитить от земных бактерий, а людей — от бактерий, могущих быть внутри космического корабля.

Я затрудняюсь сказать, как именно решали свою задачу инженеры. У меня не было времени следить за их работой. Помню только, что цилиндр исследовали ультразвуком и просвечивали гамма-лучами. Мы с Астаховым занялись биологической защитой. После долгих споров (с глуховатым Астаховым нелегко было договориться) решили все работы по вскрытию цилиндра вести с помощью “механических рук” — рычажного устройства, управляемого на расстоянии. Герметически закрытую камеру, в которой находился корабль, предполагалось обработать сильными ультрафиолетовыми лучами.

Как сейчас помню: стоя у двери, мы спорили о дозе облучения. Астахов волновался, размахивал коробкой слухового аппарата. И вдруг сзади, оттуда, где находился цилиндр, раздалось громкое “ой!”.

Я тотчас обернулся. Молодая сотрудница, стоявшая у цилиндра, застыла с поднятыми руками. В первый момент я не понял, что именно ее поразило. Но Астахов закричал: “Цилиндр!”.

Цилиндр, еще минуту назад совершенно черный, словно начищенный ваксой, теперь был прозрачным.

Сквозь оболочку я увидел то, что было внутри корабля.

Живых существ в космическом корабле не оказалось. Но живая материя была. В центре цилиндра находился гигантский пульсирующий мозг.

Я говорю “мозг” весьма и весьма условно. Лишь в первое мгновение то, что я увидел, показалось мне точной копией, правда сильно увеличенной, человеческого мозга. Приглядевшись же, я понял, что ошибся. Это была только часть мозга. В ней отсутствовали все те центры, которые ведают чувствами, инстинктами. Более того, из многих “мыслительных” центров настоящего мозга здесь было лишь несколько, но зато увеличенных в десятки раз.

Если говорить строго, это была электронно-вычислительная машина, в которой электронные лампы заменены живыми клетками мозгового вещества. И самое главное — искусственного мозгового вещества. Я догадался об этом сразу по многим мелким признакам, и впоследствии эта догадка подтвердилась.

Где-то там, на неведомой планете, неведомые жители далеко обогнали земную науку. Мы с трудом синтезируем обрывки простейших белковых молекул. Там, на неизвестной планете, сумели синтезировать высшие формы органического вещества. К их синтезу, в конечном счете, стремится и наша земная биохимия. Но насколько она еще далека от решения этой задачи!

Должен признаться, что для всех нас было величайшей неожиданностью то, что мы увидели внутри космического корабля. За единственным исключением: Астахов нисколько не удивился. И первым обрел дар речи.

— Ага! — воскликнул он, по привычке размахивая слуховым аппаратом. — Ага! Я же предсказывал! Извольте вспомнить, что я писал два года назад… Межгалактические расстояния для человека непреодолимы. Даже свет идет от галактики к галактике миллионы лет. В такое путешествие может уйти только корабль с автоматическим управлением. Ав-то-ма-ти-чес-ким! Но каким? Электронные машины? Нет и нет! Чтобы заменить человеческий мозг, электронная машина должна иметь размеры… ну… с Московскую область. А энергии потребуется сколько! Что вы говорите? Полупроводники? Нет и нет! Конечно, машина на полупроводниках будет меньше — одна десятая Московской области… Но нет! Здесь нужна самая совершенная электронная машина-мозг… Два года назад я писал об этом. И некоторые биохимики не изволили согласиться. Да, не изволили! — Он помахал передо мной слуховым аппаратом. — А я ведь тогда писал: электронная машина выходит из строя, если сломается хотя бы одна лампа, — уже по одному этому для межгалактических перелетов нужны биоэлектронные автоматы, способные к регенерации клеток…

Астахов был прав. Два года назад он действительно опубликовал статью, в которой высказывал такие мысли. Мне они, признаться, показались фантазией. Ведь мы пока не овладели тайнами простейшей живой материи. А биохимические процессы мозгового вещества вообще еще “тайна тайн”.

И все-таки Астахов, выходит, прав. Мы, биохимики, смотрели вперед на десятки лет, может быть, на столетие и видели синтез низших форм живой материи. Астахов же заглянул вперед на многие столетия и предсказал синтез высшей формы материи — мозгового вещества, предсказал создание новых кибернетических устройств — биоэлектронных.

Надо признаться, мы, специалисты, обычно плохо предсказываем будущее. Слишком привыкаем мы к тому, над чем работаем сегодня. Есть сейчас автомобили — значит, и через сто лет будут автомобили, только более быстрые… Есть сейчас самолеты — значит, и через сто лет будут самолеты, только более скоростные… Так и в биологии. Увы, эти предсказания стоят немногого! И неспециалисту (а Астахов не был биологом) часто лучше видны контуры Нового.

Иногда это Новое кажется невероятным, несбыточным, невозможным. Но оно свершается! В свое время Генрих Герц, первым исследовавший электромагнитные колебания, отрицательно ответил на вопрос о возможности осуществления беспроволочной связи. А спустя несколько лет Александр Попов изобрел радио…

Да, я не верил тому, что писал Астахов. Чтобы создать биоэлектронные автоматы, нужно решить сложнейшие задачи: синтезировать высшие формы белкового вещества, научиться управлять биоэлектронным — и процессами, заставить совместно работать живую и неживую материю… Все это представлялось мне весьма и весьма фантастичным. Но Новое — пусть даже созданное жителями другой планеты — властно ворвалось в нашу жизнь, утверждая великую истину: нет и не может быть предела развитию науки, нет и не может быть предела самым дерзновенным замыслам…

…Сквозь ставшие прозрачными стенки цилиндра (в тот момент я даже не подумал, как именно это произошло) мы смотрели на мозг космического корабля.

Он умирал — этот мозг, созданный жителями другой планеты. Нижняя часть его ссохлась, почернела и только наверху еще было живое, пульсирующее вещество. Стоило кому-нибудь приблизиться к цилиндру, как пульсация становилась быстрой, лихорадочной, и мы слышали тихое постукивание. Казалось, мозг зовет на помощь…

Я понимал, что этот искусственный мозг, по существу, лишь электронная машина, не знающая никаких чувств. И все-таки мне было как-то не по себе. Словно рядом погибало живое существо, а я не мог ему помочь…

Да, помочь мы не могли. Это было ясно с самого начала. Но все, что можно сделать, мы сделали.

Я не буду подробно описывать эту отчаянную борьбу. Уже подготовлен к печати и скоро будет опубликован “Отчет Чрезвычайной комиссии Академии наук СССР”. В “Отчете” собраны протоколы, акты, фотоснимки, словом, все документы о небесном камне, оказавшемся космическим кораблем. Под “Отчетом” вместе с нашими подписями стоят подписи крупнейших зарубежных ученых — все они по приглашению Академии наук приняли участие в нашей работе. Среди них — мои коллеги, биохимики: бельгиец Флоркен, японец Акабори, австриец Гоффман-Остенгоф, американцы Миллер и Полинг.

В коридорах Института астрофизики звучала речь почти на всех языках мира. И хотя разными были слова, смысл их был одинаков: раскрыть тайны небесного камня, спасти искусственный мозг космического корабля…

“Механические руки”, вооруженные атомарно-водородной горелкой, с величайшей осторожностью разрезали металл, открывая доступ к мозгу и приборам космического корабля. Сквозь узкие прикрытые стеклом прорези в бетонной стене мы наблюдали за безукоризненно точными движениями этих исполинских рук. При первом прикосновении огненного жала горелки металл цилиндра мгновенно утратил прозрачность. Он словно сопротивлялся, не желая выдавать тайны космического корабля. Медленно, сантиметр за сантиметром, резал огонь поверхность неизвестного металла… Потом механическая рука подхватила отделившееся основание цилиндра.

Это был рискованный момент. Мы не знали состава атмосферы внутри цилиндра. Как отразится на искусственном мозге переход в нашу земную атмосферу?

У приборов, у компрессоров, у баллонов со сжатыми газами замерли в ожидании люди. Все было готово к тому, чтобы как можно скорее скорректировать состав воздуха в камере. Но едва цилиндр был открыт, как приборы сообщили: атмосфера внутри корабля на одну пятую состоит из кислорода и на четыре пятых из гелия, давление на одну десятую больше земного. Мозг по-прежнему пульсировал, пожалуй, лишь чуть-чуть быстрее.

Загудели компрессоры, поднимая давление в камере. Первый этап работы был завершен…

Я поднялся наверх, в кабинет Евгения Федоровича. Придвинул кресло к окну, поднял шторы. За стеклом, оттесняя сумерки, загорались огни. Наступала вторая ночь — а мне казалось, что прошло лишь несколько часов, как я приехал в Институт астрофизики…

Секретарь Евгения Федоровича принесла кофе. Крепкий, ароматный напиток отогнал сон. Я закурил, кажется, впервые за последние сутки.

Итак, в атмосфере космического корабля было двадцать процентов кислорода — столько же, сколько и в земной атмосфере. Случайность? Нет. Именно при такой концентрации полностью насыщается кислородом гемоглобин крови. Значит, биоэлектронное устройство космического корабля, подобно человеческому мозгу, имело систему кровообращения. Следовательно, гибель одной части мозга, нарушая кровообращение, неизбежно должна была привести к гибели всего мозга.

Эта мысль погнала меня вниз, к космическому кораблю.

Сейчас, вспоминая наши попытки спасти искусственный мозг, я вновь переживаю ощущение бессилия и горечи.

Что мы могли сделать?

Мы быстро разобрались в устройстве, снабжавшем мозг кислородом. Как я и предполагал, дыханию мозга способствовало гемхимическое соединение, близкое к гемоглобину. Мы сравнительно легко разобрались и в других устройствах, питающих мозг, вырабатывающих кислород, удаляющих углекислоту.

Но приостановить гибель клеток мозга мы не могли.

Где-то, на неведомой нам планете, разумные существа синтезировали наиболее высокоорганизованную материю — мозговое вещество. Они сумели использовать клетки этой материи в качестве самых совершенных электронных ламп. Они сумели послать искусственный мозг в глубины Космоса. Нет сомнения, клетки мозга хранили память о многих тайнах Вселенной. Но раскрыть эти тайны мы не могли. Мозг погибал.

Были испробованы все средства — от антибиотиков до хирургического вмешательства. И ничто не помогло.

Тогда как председатель Чрезвычайной комиссии Академии наук я вновь опросил своих коллег, все ли сделано нами.

Это было под утро, в малом конференц-зале института. Все сидели уставшие, молчаливые. Я задал вопрос и удивился, услышав свой собственный голос, хриплый, незнакомый.

Первым ответил профессор Флоркен. Он сдвинул в угол рта неизменную трубку и процедил: “Все”. Сидевший рядом с ним Акабори, печально улыбнувшись, кивнул: “Все”. Астахов сердито махнул головой: “Все” — и отвернулся. Полинг и Миллер ответили вместе: “Да, все”. Никонов провел рукой по лицу, словно стряхивая усталость, глухо сказал: “Все”.

Это короткое слово повторили и остальные.

В течение шести суток, пока еще жили последние клетки искусственного мозга, мы, сменяясь, ни на минуту не прерывали наблюдений. Трудно перечислить все, что мы узнали.

Звездный корабль имел сравнительно тонкую оболочку, легко пронизываемую космическими лучами. Это с самого начала заставило нас искать в клетках биоэлектронного автомата защитное вещество. И мы его нашли. Ничтожная концентрация защитного вещества делала организм невосприимчивым к сильнейшим дозам облучения. Теперь мы можем значительно упростить конструкцию проектируемых космических кораблей. Нет необходимости в тяжелых ограждениях атомного реактора — это намного приближает эру атомных звездолетов.

Исключительно интересной оказалась система регенерации кислорода. Колония неизвестных на Земле водорослей весом менее килограмма годами исправно поглощала углекислоту и выделяла кислород.

Я говорю о биологических открытиях. Но, пожалуй, открытия, ждущие инженеров, окажутся еще значительнее. Как и предполагал Астахов, космический корабль имел гравитационный двигатель. Устройство его пока неясно. Но можно твердо сказать: физикам придется во многом пересмотреть свои представления о природе тяготения. За эпохой атомной техники, по-видимому, наступит эпоха техники гравитационной, когда люди овладеют еще большими энергиями и скоростями.

Оболочка космического корабля, как показал анализ, представляет собой сплав титана и бериллия. В отличие от обычных сплавов вся оболочка — единый кристалл.

Наши металлы — это, так сказать, смесь кристалликов. Каждый кристаллик очень прочен, но соединены между собой они довольно слабо. Металл будущего — единый, очень прочный кристалл. Такой металл будет обладать новыми, совершенно необычными свойствами. Управляя кристаллической решеткой, можно менять его оптические свойства, менять прочность, теплопроводность…

И все-таки самое важное открытие, пока еще, впрочем, зашифрованное, связано с искусственным мозгом космического корабля. Три выведенных из цилиндра провода оказались соединенными через сложное усилительное устройство с мозгом. В течение шести дней чувствительные электроэнцефалографы регистрировали токи биоэлектронного автомата. Эти токи нисколько не походили на биотоки человеческого мозга. Здесь ясно проявилось отличие искусственного мозга от настоящего. Ведь, по существу, мозг космического корабля был лишь электронной машиной, кибернетическим устройством, в котором роль ламп играли живые клетки. При всей своей сложности этот мозг был неизмеримо проще и, если так можно выразиться, “специализирован-нее” человеческого мозга. Поэтому его электрические сигналы скорее напоминали шифр, чем запись биотоков человеческого мозга — сложную, с очень тонкой структурой.

За шесть дней были записаны тысячи метров энцефалограмм. Удастся ли их расшифровать? О чем они расскажут? Быть может, о путешествии сквозь Космос?..

Трудно ответить на эти вопросы. Мы и сейчас продолжаем изучать космический корабль, и каждый день приносит новые и новые открытия.

Пока “многие знают об этом камне многое, каждый что-нибудь, но никто не знает достаточно”. Однако наступит день, и последние тайны небесного камня будут раскрыты.

Тогда уйдут в безбрежные просторы Вселенной земные вестники — корабли с гравитационными двигателями. Их поведут не люди: жизнь человека коротка, а Вселенная безгранична. Межгалактическими кораблями будут управлять биоэлектронные автоматы. После тысячелетних странствий в Космосе, проникнув в отдаленные галактики, корабли вернутся, неся людям неугасимый свет Знания.

ЗВЕЗДНАЯ СОНАТА.

Ночь, тайн созданья не тая,

Бессчетных звезд лучи струя,

Гласит, что с нами рядом смежность.

Других миров, что там — края,

Где тоже есть любовь и нежность,

И смерть и жизнь, — кто знает, чья?

В.Брюсов

Мир встречал Новый год.

Вместе с полночью Новый год возник где-то в Беринговом проливе и помчался на запад. Он несся над бескрайними просторами Сибири и лёссовыми плато Китая, над снежными вершинами Гималаев и древними храмами Индии, над торосами Ледовитого океана и пустынями Австралии. Люди без сожаления расставались со Старым годом. Одним казалось, что уходят в прошлое неудачи, другие предполагали, что в Новом году их ждет еще большее счастье. И все чему-то радовались, чего-то ожидали, на что-то надеялись.

В эту ночь в Москве стояла на редкость тихая погода. Тучи, еще накануне тяжело нависшие над городом, медленно разошлись в стороны и открыли искрящееся звездами небо. Встречая Новый год, замерли в почетном карауле посеребренные снегом ели. Лишь изредка слабый порыв ветерка сдувал с их ветвей снежинки и бросал вниз, на прохожих. Но люди не замечали красоты этой ночи. Они очень спешили: до Нового года оставалось не больше часа. Людской поток, шумный, взволнованный, со свертками и пакетами, двигался все быстрее и быстрее.

Не торопился только один человек. Руки его были глубоко засунуты в карманы пальто, из-под опущенных полей мягкой шляпы поблескивали внимательные глаза, освещая худощавое гладко выбритое лицо. В толпе его многие узнавали. Он свернул в переулок. Здесь не нужно было отвечать на бесчисленные приветствия, не нужно было объяснять знакомым, почему в новогоднюю ночь он предпочитает бродить по улицам. Поэт Константин Алексеевич Русанов и сам не знал, какая сила заставляет его искать одиночества.

В книгах жизнь Русанова умещалась в нескольких скупых строках биографической справки: “…литературную деятельность начал корреспондентом “Огонька” в Испании… В годы Великой Отечественной войны был в ополчении, потом участвовал в боях на Первом Украинском фронте… Ранен, награжден… После войны опубликовал сборники стихов “Мечта”, “Осень”, “Горные реки”. В учебниках о Русанове писали больше. Отмечали мастерство, тонкое понимание природы, редкую красоту его лирических стихов. Но никто не знал, как работает Русанов. Близкие друзья — их было совсем немного — поражались тому, что Русанов не признает черновиков. Казалось, стихи свободно ложатся на бумагу… Но это только казалось. За кованный металл своих стихов он расплачивался огромным трудом, лихорадочным напряжением ума и сердца. Черновиков Русанов действительно не признавал. Их заменяла память, способная хранить множество черновых вариантов.

Стихи обычно возникали на улице. В хаосе впечатлений и мыслей они вспыхивали на короткий миг в каком-то идеальном совершенстве… и исчезали. Потом стихи приходилось отыскивать по частям, подбирать рифмы и менять их, терпеливо оттачивать строфы. И Русанова не покидало ощущение, что все написанное им — это лишь беглый эскиз чего-то очень большого, но пока неуловимого, ускользающего…

В новогоднюю ночь почему-то не хотелось думать о стихах. Может быть, это была усталость. Может быть — грусть, потому что Новый год был для Русанова шестидесятым годом жизни.

Русанов шел, прислушиваясь к тихому поскрипыванию снега. В переулке было темно. Только одинокий фонарь бросал желтый сноп света на узкий тротуар, присыпанный песком.

У фонаря дорогу Русанову преградила снежная крепость. В электрическом свете башни крепости сверкали серебряной россыпью снежинок. “Недостроили”, — подумал Русанов, заметив лежащие рядом деревянные санки и металлическую лопатку. Мелькнула нелепая мысль — закончить крепостную стену. То-то удивятся утром ребятишки…

Русанов нагнулся, чтобы поднять лопатку, но в этот момент его кто-то сильно толкнул. Падая в снег, он услышал сердитый возглас и звук разбивающегося стекла.

— Простите, пожалуйста…

Голос был такой сконфуженный, что Русанов даже не успел рассердиться. Чьи-то руки помогли ему подняться. Перед ним стояла невысокая девушка в зеленом лыжном костюме. Глаза незнакомки, казавшиеся сквозь стекла очков удивительно большими, выражали крайнюю растерянность.

— Извините, пожалуйста, — еще раз тихо сказала девушка.

Она осторожно обошла Русанова и подняла лежащий около столба небольшой газетный сверток. Русанов услышал вздох.

— Так и есть… Разбила, — огорченно сказала незнакомка.

Русанов почувствовал себя виноватым.

— А что случилось? — спросил он.

— Я пластинку несла, — объяснила девушка, — негатив, понимаете? Ну, а когда на вас налетела, выпустила пластинку, и она ударилась о столб.

Девушка развернула сверток. Русанов взял негатив и посмотрел сквозь стекло. Изображение имело странный вид: на черном фоне светлая полоска с темными линиями.

— Что это такое? — удивился Русанов.

— Спектр. Понимаете, спектр звезды Процион из созвездия Малого Пса.

Русанов с интересом посмотрел на незнакомку. “Лет шестнадцать, — подумал он и тут же поправился. — Больше, больше! Наверное, двадцать пять–двадцать шесть”.

— Послушайте, — сказал Русанов, — куда это вы бежали в полночь с негативом?

— Понимаете, это — открытие, — ответила девушка, — такое открытие, Константин Алексеевич!

— Так уж и Константин Алексеевич, — Русанов хитро прищурился.

— А как же, товарищ Русанов, — за стеклами очков весело блеснули глаза. — Я вас сразу узнала.

— Автограф просить будете?

— Не буду. Уже есть. В День поэзии вы за прилавком стояли…

Русанов рассмеялся.

— Ну, а как с открытием? — он показал на осколки негатива и, не дожидаясь ответа, спросил: — Как же вас зовут, уважаемая незнакомка, сбивающая с ног прохожих и фотографирующая звезды?

— Алла… Алла Владимировна Джунковская. Астроном.

“Алла… Алла Владимировна Джунковская, астроном, — мысленно повторил Русанов. — Нет, неужели ей больше шестнадцати?!”.

— Значит, пропало открытие?

Джунковская покачала головой.

— Нет. У меня есть еще другие снимки.

— Что же вы все-таки открыли? Большие глаза с сомнением посмотрели на Русанова- говорить или не говорить?

— Понимаете, я обнаружила в спектре звезды Процион…

Русанов не сразу уловил суть порядком путанного рассказа Джунковской. Она говорила быстро, поминутно спрашивая: “Понимаете?” События были изложены далеко не в хронологическом порядке. О многом Русанову пришлось догадываться.

…Девушка еще в школе увлекалась астрономией. Кончила физический факультет. Поехала в Алтайскую горную обсерваторию. Разочарование: вместо открытий — кропотливая работа по систематизации снимков звездных спектров. На четвертом месяце работы ей кажется, что сделано открытие. Директор обсерватории сухо разъясняет — ошибка. Проходит еще три месяца. Снова радость открытия… и снова ошибка, снова разочарование. Идут месяцы. Работа, работа, работа. И совсем нет романтики. Бесчисленные снимки звездных спектров. Вычисления. Систематизация. Открытий нет. Кажется: так будет всю жизнь. И вдруг…

— Вы понимаете, — говорила Джунковская, — сначала я не поверила себе. Уж очень неприятно, когда тебе, как ребенку, заявляют: “Нужно работать, а не фантазировать…” Да… Но это было так очевидно… Передо мной лежали триста пятьдесят спектрограмм Проциона. Другие астрономы видели эти снимки порознь, а я увидела их все сразу. Й, понимаете, как будто из отдельных кубиков составилась картина. Так бывает, правда? Из трехсот пятидесяти спектрограмм я прежде всего отобрала девяносто. Они были сняты с промежутками в четыре часа: у нас налаживали астрограф. Все снимки имели одинаковый фон — линии неионизированных металлов. Это спектр Проциона, давно уже известный. Но, кроме того, на каждой спектрограмме я увидела линии еще одного элемента. На первой спектрограмме — линии водорода, на второй — гелия, на третьей — лития… И так по порядку вплоть до девяностого элемента периодической системы — тория. Вы понимаете, как будто кто-то нарочно перебирал элементы в строгой последовательности периодической системы. Не было никаких, вы понимаете, никаких естественных объяснений этому факту, кроме одного, — это сигналы разумных существ.

— Вы так думаете? — очень серьезно спросил Русанов.

— Ну, конечно! — воскликнула девушка. — Вот, скажем, отдельные звуки, их часто можно услышать в природе. Но если вы слышите те же звуки, расположенные в порядке азбуки, — разве это может произойти без участия разумного существа?.. Я боялась сказать об открытии — а вдруг опять ошибка? Потом мне дали отпуск. Уезжала я, как во сне. Всю дорогу ругала себя — нужно было все-таки сказать. Приехала, а мысли там, в обсерватории… Со студенческих времен у меня дома, на чердаке, своя небольшая обсерватория, правда любительская. В общем, в первую же ночь я вновь получила две спектрограммы Проциона. На них были линии алюминия и кремния — тринадцатого и четырнадцатого элементов периодической системы. Сегодня я повторила снимки. Понимаете, это был цезий. И если это не сон, сейчас, на новом снимке должны быть линии следующего элемента — бария. Понимаете?..

Они все еще стояли в переулке, у фонаря. Русанов молча смотрел на снежную крепость.

— Вы… не верите? — спросила Джунковская.

Русанов верил не больше, чем если бы ему сказали, что в Черном море открыт новый — седьмой континент.

— Давайте посмотрим на эти… ваши… спектрограммы, — предложил он.

— Пожалуйста, — обрадовалась Джунковская. — Идемте, идемте. Вы увидите.

Пока Русанов видел одно — в его новой знакомой удивительно сочетались черты взрослого и ребенка. Жизнь научила Русанова разбираться в людях. Еще в Испании запомнились ему слова комиссара одной из интернациональных бригад, бывшего учителя математики: “Судите о людях только после второй встречи. Ведь даже направление прямой линии определяется через две точки”. В этой шутке была доля истины. И Русанов избегал поспешных суждений. Джунковская казалась избалованным, капризным ребенком. Только очки придавали ее красивому лицу взрослый вид. И большие темные глаза смотрели серьезно. “Что ж, — подумал Русанов, — а вдруг устами младенца глаголет истина? Впрочем, она не такой уж младенец… Астроном, — он усмехнулся, — Алла Владимировна Джунковская…”.

— Вы понимаете, — говорила Джунковская, — когда открытие сделано, оно кажется простым и само собою разумеющимся. Вот подумайте. Допустим, у Проциона есть планетная система. Допустим, что разумные существа с одной из планет решили послать сигналы. Радиоволны не годятся — они сильно рассеиваются. Рентгеновские лучи или гамма-лучи тоже не годятся — они быстро поглощаются. Значит, лучше всего электромагнитные колебания с промежуточной длиной волны, иначе говоря, световые волны, свет. Теперь дальше. Что именно передать? Что будет понятно всем разумным существам? Буквы? Они различны. Цифры? Есть разные системы исчисления. Вообще в разных мирах все может быть разным, кроме одного — периодической системы элементов. Она одинакова для всех миров. На всех планетах самый легкий элемент — водород, потом — гелий, потом — литий… Таблицу умножения можно, наверное, записать на тысячу ладов. Но периодическая система элементов едина во всей Вселенной. И ее легче всего передать светом: ведь каждый элемент имеет свой спектр, свой “паспорт”. Понимаете, когда я об этом думаю, мне кажется, что мое открытие не случайность, а закономерность.

Русанов поднял руку, Джунковская умолкла на полуслове. Они остановились. В морозном воздухе ясно были слышны кремлевские куранты.

— Новый год, — сказал Русанов.

Джунковская молча улыбнулась.

Они еще постояли, прислушиваясь к звукам, гаснущим где-то вдали. Потом, не сговариваясь, пошли быстрее.

— Скажите, уважаемый звездочет, — спросил Русанов, — может быть, все это связано с какими-нибудь процессами, происходящими на звезде?

— Нет, нет! Температура Проциона всего восемь тысяч градусов. А судя по линиям на спектре, источник излучения имеет температуру свыше миллиона градусов. Это какая-то искусственная вспышка на одной из планет Проциона. Мощность колоссальная, трудно даже представить… И все-таки… Сюда, пожалуйста.

Они зашли в подъезд старого дома. На лестнице было темно, и Русанов шел, держась за руку спутницы. Когда поднялись на шестой этаж, Русанов зажег спичку. Огонек выхватил из темноты узкую деревянную лестницу, исчезающую в черной прорези люка.

Девушка полезла первой. Русанов поднялся вслед за ней. Постепенно глаза Русанова привыкли к полумраку. Он увидел столик с какими-то приборами, простую скамейку, прикрытую куском брезента.

— Сюда, — Джунковская тянула Русанова за руку. — Теперь у этого дома большое достоинство — центральное отопление. Раньше над каждой трубой струился поток теплого воздуха. Осенью и зимой ничего нельзя было наблюдать. А сейчас одна труба, да и та на другом конце двора…

Они поднялись на крышу. Здесь находилась маленькая площадка, с трех сторон огражденная фанерой. В центре ее стоял телескоп — нацеленная в небо двухметровая труба на массивном штативе. Мерно отщелкивал секунды часовой механизм.

— Когда-то это был самый большой в Союзе любительский телескоп, — сказала Джунковская. — Зеркало диаметром в двадцать восемь сантиметров. Полгода шлифовала…

Джунковская быстро сняла с телескопа кассету.

— Вы подождете минут десять, Константин Алексеевич? — спросила она. — Я только проявлю… Тут на чердаке у меня и фотолаборатория.

— Действуйте, — согласился Русанов.

Джунковская сейчас же исчезла. Русанов осмотрелся. У ног щелкал часовой механизм. Черная труба телескопа казалась дулом какого-то фантастического орудия.

Русанову дважды приходилось бывать в настоящих обсерваториях. Но оба раза это было днем, когда астрономы сидели за пультами счетных машин. Обсерватория, казалось, немногим отличается от любого научного учреждения. И только сейчас, вглядываясь в усыпанное звездами небо, Русанов впервые и еще очень смутно почувствовал романтику самой древней науки. Он думал о страстной жажде знания, уже тысячелетия назад заставлявшей людей изучать движение небесных тел, искать законы мироздания. Он думал о жрецах Вавилона, наблюдавших звезды с башен своих храмов, о знаменитой обсерватории Улугбека, о печальной судьбе Иоганна Кеплера…

Все впечатления этого вечера — новогодняя суета на улицах, снежная крепость, случайная встреча, рассказ Джунковской, “обсерватория” — причудливо переплелись в сознании Русанова, приобрели гибкость и податливость, всегда предшествующие возникновению стихов. Он уже чувствовал эти стихи, ощущал их аромат, тихую, немного грустную задумчивость.

— Константин Алексеевич!

Русанов заставил себя обернуться.

Джунковская держала в руках пластинку. В стеклах ее очков плясали красные огоньки — отблеск неоновых букв на крыше соседнего дома.

— Есть, Константин Алексеевич, — шепотом сказала она. — Это барий, понимаете, барий!

Взволнованный голос девушки вернул Русанова к действительности. Он вдруг почувствовал, что на крыше холодно, что ему чертовски хочется курить. Словно угадав его мысли, Джунковская сказала:

— Давайте спустимся к нам, Константин Алексеевич. Я вам покажу спектрограммы.

Через минуту они спускались вниз.

Маленькая комната Джунковской почти наполовину была занята пианино и старым книжным шкафом. На стене висела карта звездного неба. От зеленой настольной лампы на вышитую скатерть падал ровный круг света.

Джунковская усадила Русанова, принесла альбом. Это был самый обыкновенный альбом — в таких хранят семейные фотографии. Русанов впервые в жизни видел спектрограммы, и они ему ровным счетом ничего не говорили. Светло-серые полосы, прорезанные темными линиями, казались неотличимыми друг от друга. В них не было ничего необычного — и все-таки они волновали. Теперь Русанов верил в открытие. Это получилось как-то незаметно. Еще несколько минут назад он снисходительно посмеивался над рассказом Джунковской. Сейчас он чувствовал- именно чувствовал, а не понимал, — что она действительно сделала открытие. Какой-то внутренний голос подсказал Русанову: “Это — так”. И он поверил — сразу, полностью, безоговорочно.

— Скажите, Алла Владимировна, — спросил он, — здесь только эти элементы или еще что-нибудь?

На секунду Джунковская смутилась.

— Вы… поверите? — тихо спросила она.

Это было сказано совсем по-детски. Но Русанов ответил без тени усмешки:

— Поверю.

— Понимаете, это так невероятно. Я еще сама себе не верю. Иногда мне кажется, что я сплю. Проснусь — и все исчезнет…

Она замолчала. Было слышно, как где-то рядом играет музыка.

— Я отобрала еще двадцать две спектрограммы. Все они отличались от обычного спектра Проциона. Вы понимаете, Процион — звезда, похожая на наше Солнце. Спектральный класс Ф-5. Ярко выраженные линии нейтральных металлов — кальция, железа… А в тех спектрограммах на обычном фоне оказались совсем необычные линии. И уже не одного элемента, а сразу многих. Я подумала, что девяносто предыдущих спектрограмм были чем-то вроде азбуки. А эти двадцать две — уже письмо, какое-то сообщение…

— И вы его расшифровали? — перебил Русанов.

Джунковская покачала головой.

— Нет. Я не смогла. С точки зрения логики, тут должна быть какая-то очень простая система. Я не знаю… Пробовала — и не получается. Но две спектрограммы… Вы понимаете, я и сама не уверена… Не улыбайтесь… Может быть, это самовнушение. Не знаю… Эти две спектрограммы как-то сразу привлекли мое внимание. Было такое ощущение, словно видишь что-то очень знакомое, но написанное на другом языке. И только в поезде, по дороге в Москву, я догадалась… Вы, наверное, знаете: в периодической системе свойства элементов повторяются через восемь номеров. Тоже октава. И вот эту октаву я увидела на спектрограмме. Говорят, исследователю опасно быть предубежденным. Но я хотела найти в спектрограммах нотную запись- и, кажется, нашла…

— Вы хотите сказать…

— Нет, нет! Дослушайте. В нашей нотной записи пять линий. На спектрограммах были три группы по четыре линии, как будто разрезанная нотная строка. На обоих снимках эта “нотная строка” была одинаковой. Красная линия лития, оранжевая — тантала… И так до фиолетовой линии галлия. А между этими линиями, подобно нотам, были разбросаны другие: желтая — натрия, синяя — индия… Нет, дослушайте! Ноты бывают целые, половинные, четвертные, восьмые, шестнадцатые… И эти спектральные ноты оказались ионизированными на половину, на одну четверть, на одну восьмую, на одну шестнадцатую… В музыке есть еще лад, ритм. Тут уж я просто угадывала. И чем большее сходство обнаруживалось, тем меньше верилось мне в само существование сигналов…

— Вы записали эту… музыку? — спросил Русанов и вздрогнул — голос его прозвучал как-то странно, словно со стороны.

— Да, записала, — Джунковская подошла к пианино. — Если хотите…

— Одну минуту…

Русанов шагал по комнате, нервно похрустывая костяшками пальцев. Остановился у окна.

— Отсюда виден Процион?

Джунковская отодвинула занавеску.

— Над соседним домом, справа, где антенна… Видите?

— И далеко это?

— Почти три с половиною парсека, свет идет одиннадцать лет.

Русанов смотрел на яркую звезду. Вспомнились стихи, и он сказал их вполголоса:

Звезда, звезда, холодная звезда,

К сосновым иглам ты все ниже никнешь.

Ты на заре исчезнешь без следа.

И на заре из пустоты возникнешь.

Твой дальний мир — крылатый вихрь огня,

Где ядра атомов сплавляются от жара.

Что ж ты глядишь так льдисто на меня —

Песчинку на коре земного шара?

— Стихи Луговского, — тихо произнесла Джунковская. — Я помню их. Дальше особенно хорошо…

Быть может, ты погибла в этот миг.

Иль, может быть, тебя давно уж нету,

И дряхлый свет твой, как слепой старик,

На ощупь нашу узнает планету?

Иль в дивной мощи длится жизнь твоя?

Я — тень песчинки пред твоей судьбою!

Но тем, что вижу я, но тем, что знаю я,

Но тем, что мыслю я, — я властен над тобою!

Они долго молчали.

Русанов был лирическим поэтом. Он умел подмечать тихую прелесть среднерусской природы, умел стихами передать то, что кистью передавал Левитан. Русанов много писал о любви, и в стихах его, очень душевных и чуть-чуть грустных, изредка, как солнечный луч сквозь дымку облаков, пробивалась улыбка. Звезды же всегда оставались для Русанова символом чего-то отдаленного и недосягаемого. Но на этот раз старые и хорошо знакомые стихи Луговского прозвучали как-то по-новому.

— Что ж, сыграйте, — тихо сказал Русанов.

Он ничего не понимал в спектральном анализе. Но музыку он знал. Да или нет — это должна была сказать музыка. И Русанов волновался. Только усилием воли он заставил себя отойти от окна, сесть.

Джунковская подняла крышку пианино. На какую-то долю секунды застыли над клавишами руки. Потом опустились. Прозвучал первый аккорд. В нем было что-то тревожное. Звуки вскинулись и медленно замерли. И сейчас же зазвучали новые аккорды.

В первые мгновения Русанов слышал лишь дикое сочетание звуков. Но почти сейчас же прорвалась мелодия. Было даже две мелодии. Они переплетались, и одна, медленная, несла другую — быструю, порывистую. Звуки вспыхивали, гасли, и в их сочетании было что-то до боли знакомое и в то же время чужое, непонятное.

Это была музыка, но музыка совершенно необычная. Она сначала действовала угнетающе, подавляла. Казалось, она несла не человеческие, а какие-то иные, непонятные, но сильные чувства.

Временами обе мелодии обрывались. Руки пианистки в смятении бегали по клавишам. И вдруг снова обретали силу, и тогда снова вспыхивала странная, двойная мелодия. Она звучала громче, увереннее. Она звала, и, безотчетно повинуясь ее зову, Русанов подошел к пианино.

Звуки дрожали, бились, словно старались вырваться из неуклюжего инструмента. Пианино не могло передать всю мелодию, но стиснутая, сломанная, она жила и звала — все сильнее, громче, настойчивее.

Русанов уже не видел стен, стола, лампы — ничего, кроме пальцев, лихорадочно бегающих по клавишам. Пытаясь угнаться за мелодией, бешено стучало сердце, и Русанов чувствовал, как глаза застилает туман…

А музыка то вихрем устремлялась ввысь, то обрывалась жалобным стоном. В ней были все человеческие чувства и не было никаких чувств — так в солнечном свете есть все цвета радуги и нет ни одного цвета… На мгновение она прервалась, а потом вспыхнула с новой силой. Нет, не вспыхнула — взорвалась. В диком порыве взлетели звуки, сплелись… и замерли. Только один звук — тихий, нежный — затухал медленно, словно последний уголек погасшего костра…

Наступила тишина. Она казалась невероятно напряженной. Потом в комнату вошли обычные, земные звуки — отдаленный гудок паровоза, шелест шин об асфальт мостовой, чьи-то голоса…

Русанов подошел к окну. Над крышей дрожала яркая звезда — Процион из созвездия Малого Пса.

Я — тень песчинки пред твоей судьбою!

Но тем, что вижу я, но тем что знаю я,

Но тем, что мыслю я, — я властен над тобою!

ГОЛУБАЯ ПЛАНЕТА.

Нас считали погибшими.

Год назад, когда еще работал приемный блок рации, я сам слышал об этом. Земля передала, что планетолет “Стрела” встретил сильнейший метеоритный поток и, по-видимому, погиб. О нас было сказано много хороших слов, но вряд ли мы их заслужили, ибо, как усмехнувшись, заметил летевший со мной инженер Шатов, сведения о нашей гибели были во многом преувеличены.

Впрочем, сам Шатов приложил все усилия, чтобы эти сведения не оказались преувеличенными. И не его вина, если “Стрела”, израненная, потерявшая связь и почти потерявшая управление, все-таки уцелела.

Тема научной работы Шатова носила название на первый взгляд совершенно невинное, отчасти даже академическое: “О выборе некоторых коэффициентов при проектировании планетолетов”. Практически же это означало следующее: “Стрела” ушла на два года, чтобы, так сказать, на своей шкуре проверить пределы выносливости планетолетов. Разумеется, это был испытательный полет. Но какой! Шатов искал опасности, и, нужно признать, ему в этом отношении необыкновенно везло.

Вскоре после отлета мы попали под микрометеоритный ливень. За двадцать минут “Стрела” потеряла газовые рули, антенну обзорного локатора и обе антенны радиопередатчика. Заделка пробоин продолжалась неделю. Но Шатов был доволен. Он торжественно объявил, что коэффициент запаса прочности внешнего корпуса неоправданно велик и его вполне можно уменьшить на двадцать пять сотых.

Спустя полтора месяца “Стрела”, приближаясь к орбите Меркурия, пересекла чрезвычайно сильный поток гамма-лучей. На Солнце происходило гигантское иззержение, и интенсивность гамма-лучей в десятки раз превышала дозу, допустимую для человека. Двое суток, пока “Стрела” уходила из опасного района, мы, изнемогая от тесноты и ускорения, отсиживались в центральном посту, защищенном свинцовыми экранами. Записывая в журнал показания радиационного дозиметра, Шатов сообщил, что коэффициент безопасности при проектировании экранов все-таки завышен и его следует уменьшить в среднем на три десятых.

Затем (мы проходили вблизи Пояса Астероидов) на “Стрелу” обрушился настоящий метеоритный град. К счастью, скорость метеоритов была невелика. Но полдюжины этих небесных странников (размером с булыжник) исковеркали дюзы маневровых двигателей, вдребезги разбили один из топливных отсеков и уничтожили контейнер с запасом продовольствия. Осмотрев пробоины, Шагов сказал, что коэффициент запаса прочности внутреннего корпуса вполне можно снизить на пятнадцать сотых.

Через два дня “Стрела” столкнулась с пылевым скоплением — рыхлым облаком космической пыли, несущимся со скоростью шестьдесят километров в секунду. Внешний, защитный корпус планетолета превратился в тончайшее решето, а внутренний корпус был оплавлен так, что открывать люки мы уже не рисковали: вряд ли их удалось бы потом плотно закрыть. Холодильная система работала на полную мощность, но температура внутри планетолета поднялась до шестидесяти градусов. Обливаясь потом, задыхаясь от жары, Шатов заявил, что коэффициент запаса прочности внутреннего корпуса, пожалуй, можно снизить не на пятнадцать, а на двадцать пять сотых.

Нужно сказать, что, создавая самого Шатова, природа не поскупилась при определении всевозможных коэффициентов. Запасы жизненной энергии у него были поистине неисчерпаемы. Высокий, очень полный, он занимал почти всю небольшую кают-компанию планетолета. Голос его гремел так, словно все метеориты Вселенной обрушились на “Стрелу”. Металлизированный комбинезон, создававший в магнитном поле искусственную тяжесть, не был рассчитан на стремительные движения Шатова. Поэтому, кроме своих прямых обязанностей штурмана, я имел и неплохую врачебную практику: Шатов постоянно ходил с ушибами и ссадинами.

За полтора года мы сдружились. В конце концов, у нас не было выбора: вдвоем мы составляли весь экипаж маленького, заброшенного в Космос планетолета. Я могу совершенно объективно сказать, что у Шатова был только один недостаток — он любил цитировать Омара Хайяма. Я, конечно, ничего не имею против поэзии. Но полтора года слушать только Омара Хайяма — это, согласитесь, нелегко. Тем более, что Шатов цитировал таджикского поэта совсем некстати. Помню, когда “Стрела” попала в микрометеоритный ливень, Шатов громовым голосом, покрывавшим визг вибрирующего под ударами метеоритов корпуса, декламировал:

“Не станет нас!” А миру хоть бы что.

“Исчезнет след!” А миру хоть бы что.

Нас не было, а он сиял; и будет!

Исчезнем — мы. А миру хоть бы что.

Не очень утешительные стихи. Правда, со слухом у Шатова было неладно, поэтому меланхоличные строфы Хайяма он пел на мотив спортивного марша… Вообще, казалось, нет такой силы, которая могла бы испортить Шатову настроение. И только когда погиб контейнер с продуктами, Шатов на несколько дней приуныл. С этого времени мы питались хлореллой. Эта бурно растущая водоросль доставляла нам кислород, а излишки ее шли в пищу. Четыре раза в сутки мы ели хлореллу: жареную, вареную, печеную, маринованную, засахаренную, засоленную…

Хлорелла была настоящим кошмаром. Но Шатов очень быстро привык к ней. И, запивая котлеты (поджаренная хлорелла с гарниром из хлореллы маринованной) витаминизированной наливкой (трехпроцентный спирт, настоенный на хлорелле), он бодро читал Омара Хайяма:

Все радости желанные — срывай.

Пошире кубок Счастью подставляй.

Твоих лишений Небо не оценит,

Так лейтесь вина, песни — через край.

Восемнадцать месяцев вдвоем! Это был мой первый длительный полет, и очень скоро я начал понимать, почему самым важным качеством в характере астронавта считается уравновешенность.

Стоит мне закрыть глаза, и я вижу кают-компанию “Стрелы”, вижу все — даже мельчайшие- детали: овальный пластмассовый столик с причудливыми желтыми пятнами, выступившими от действия гамма-лучей; репродукции Левитана и Поленова на сводчатых, с мягкой обивкой стенках; вделанный в стенку шкафчик с тридцатью двумя книгами; экран телеприемника, прикрытый сиреневой занавеской; два складных сетчатых кресла (на спинках по двадцать четыре квадрата); три матовых плафона, из которых средний случайно разбит Шатовым.

Иллюминаторы мы открывали редко. Зрелище безбрежного черного неба с неимоверным количеством немигающих звезд в первый месяц вызывало восхищение, на второй задумчивость и непонятную грусть, а потом тяжелое, гнетущее чувство. Однажды (это было на шестой месяц полета) Шатов, глядя в бездонный провал иллюминатора, мрачно продекламировал:

Как жутко звездной ночью. Сам не свой,

Дрожишь, затерян в бездне мировой.

А звезды в буйном головокруженьи.

Проходят мимо, в вечность, по кривой.

С этого времени мы открывали иллюминаторы только по необходимости.

За полтора года мы чертовски устали. Я говорю не об усталости физической. Аварии, лихорадочная работа по исправлению повреждений были, в конце концов, только эпизодами на фоне очень напряженных будней. Теснота, резкая смена температур, двенадцатичасовые дежурства, хлорелла — все это, разумеется, не курорт. Однако самым страшным, страшным в полном смысле слова, было постоянное ощущение надвигающейся опасности. Это ощущение знакомо всем астронавтам. Но мы испытывали его особенно остро, может быть потому, что рация и телевизор были безнадежно испорчены гамма-излучением. Почти год мы не имели связи с Землей. Быть может, играло роль и то обстоятельство, что на Земле нас считали погибшими. Как бы то ни было, мы постоянно ожидали чего-то неведомого, неотвратимого. Мы работали, разговаривали, играли в шахматы, но стоило остаться одному и сейчас же возникало ощущение надвигающейся опасности. Чаще всего оно было смутным, неопределенным, но иногда вспыхивало с такой остротой, что казалось: именно сейчас — вот в это мгновение! — произойдет нечто непоправимое…

Я знаком с гипотезами астромедицины, объясняющими это явление. Но, поверьте, теоретические рассуждения зачастую помогают мало. Когда ребенок один входит в темную комнату, он знает, что бояться нечего, и все-таки боится. Когда вы один ведете планетолет и в узких смотровых щелях центрального поста видна над черной бездной неба россыпь неподвижных, бледных, немигающих и потому каких-то мертвых звезд, вы отлично знаете, что бояться нечего, однако все-таки испытываете… нет, даже не страх, а вот это смутное чувство очень близкой, но неизвестной опасности.

Ровно светится зеленоватый экран метеоритного пеленгатора, безмолвствуют приборы моторной группы, тихо жужжит привод гирокомпаса, размеренно пощелкивает хронометр… Все привычно, спокойно… Но гнетущее чувство надвигающейся опасности заставляет вас вновь и вновь проверять приборы и до боли в глазах вглядываться в черные прорези смотровых щелей.

А потом кончается вахта, и где-то сзади раздается покашливание и веселый голос Шатова:

— Ну, как, коллега, светопреставление еще не началось?

Два последних месяца нас преследовали неудачи. Случайный метеор разбил солнечную батарею- с этого времени мы жили в полумраке. Отчаянно капризничали навигационные приборы. По нескольку раз в день тревожно выла сирена барографа, предупреждая, что где-то происходит утечка воздуха. В общем, все это было закономерно. “Стрела” вынесла намного больше, чем предусматривали ее конструкторы.

Но мы продержались бы еще несколько месяцев. Случилось непоправимое. В трех топливных отсеках начала повышаться температура. Сжиженный атомарный водород быстро разогревался. Это означало, что атомы водорода соединяются в молекулы, выделяя тепловую энергию. Реакция ускорялась, превращаясь в цепную. Поглядывая на шкалу топливного термометра, Шатов декламировал:

Я побывал на самом дне глубин.

Взлетал — к Сатурну. Нет таких кручин,

Нет тех сетей, чтоб я не мог распутать…

И мрачно добавлял:

— Впрочем, есть. С весьма прозаическим названием — экзотермическая рекомбинация атомарного водорода.

Мы перепробовали все — интенсивное охлаждение, добавки стабилизирующих веществ, облучение ультразвуком. Но температура топлива повышалась. Грозил взрыв. И тогда Шатов принял единственно возможное решение. Мы включили топливные насосы и опорожнили три отсека из пяти оставшихся. Это было сделано вовремя: за “Стрелой” вспыхнул гигантский газовый шлейф, причудливо отсвечивающий изумрудно-оранжевыми полосами…

О возвращении на Землю нечего было и думать. После многочасового спора, вконец загнав вычислительную машину, мы отыскали экономичную траекторию, ведущую к Марсу, ближайшей планете.

— Марс — это люди, это настоящая тяжесть, это музыка, это настоящие земные котлеты и настоящее земное пиво, — говорил Шатов, поднимая флягу с настойкой хлореллы. — “В честь Марса — кубок, алый наш тюльпан…” Так или почти так сказал старик Омар…

Однажды Шатов разбудил меня ночью (соблюдая традицию, мы вели счет по московскому времени).

— Быстренько одевайте комбинезон, штурман. Я вам кое-чго покажу.

Шатов говорил тихо, почти шепотом. Меня мгновенно охватило тревожное ощущение близ* кой опасности.

Мы прошли в центральный пост. Шатов включил пневматический пускатель, и металлические шторы нижнего иллюминатора начали медленно раздвигаться.

Этот иллюминатор мы не открывали почти с самого отлета. Зрелище звездной бездны под ногами не из приятных. К нему нельзя привыкнуть.

Шторы медленно раздвинулись. В провале иллюминатора появилось черное небо и очень большой серп Марса. Но на этом серпе не было ничего — ни привычной сетки каналов, ни темно-синих “морей”-низменностей, заросших ареситой — марсианским кустарником, ни желто-красных пустынь. Занимавший четверть неба Марс был подернут плотной зеленоватой дымкой.

— Ну, штурман, что вы скажете? — вполголоса спросил Шатов. — Не кажется ли вам, что мы открыли новую планету?

Нет, мне это не казалось. Я попытался найти реальное объяснение. Погрешности в оптической системе иллюминатора? Но звезды были видны очень ясно. Песчаные бури на Марсе? Но они никогда не захватывают всю планету, от полюса до полюса. Какое-нибудь электрическое явление в атмосфере Марса, например полярные сияния? Но они не могут быть такими интенсивными.

Ни одно из моих предположений не выдерживало критики. Шатов иронически декламировал Омара Хайяма:

Что там, за ветхой занавеской тьмы?

В гаданиях запутались умы…

Когда же с треском рухнет занавеска,

Увидим все: как ошибались мы.

Впоследствии я часто вспоминал это четверостишие. Оно оказалось пророческим. Но кто мог знать, что впереди нас ожидает самое большое испытание?

Склонившись над иллюминатором, мы долго смотрели на загадочный зеленоватый серп.

“Стрела” подходила, к Марсу с неосвещенной стороны. В последующие дни уже нельзя было наблюдать Марс. Но с того момента, как мы увидели голубоватый серп, нас не покидало острое чувство близкой и неотвратимой опасности. По-видимому, сказывалось громадное нервное напряжение от восемнадцатимесячного полета. Мы стали раздражительными, неразговорчивыми. Во время дежурств в центральном посту я наглухо закрывал смотровые щели: вид черного неба с немигающими, словно нарисованными звездами вызывал у меня щемящую тоску.

Последние сутки перед посадкой мы почти не спали. Раздражительность внезапно сменилась крайней предупредительностью. Мы оживленно разговаривали, помогали друг другу собирать личные вещи, вместе готовили прощальный ужин (тушеная хлорелла с салатом из свежей хлореллы).

За два часа до посадки Шатов отдал команду: “К пульту!” — и мы прошли в центральный пост. С шумом захлопнулась тяжелая крышка люка. Корпус “Стрелы” задрожал от бешеной пульсации тормозных двигателей.

Кому из астронавтов не знаком этот неистовый рев тормозных дюз! Очень близкий, все нарастающий, он становится яростным, пронизывает планетолет, прорывается сквозь тяжелые экраны центрального поста, бросает в дрожь стрелки приборов, заставляет вибрировать штурвал. Но грубый этот рев лучше всякой музыки. Кажется, что планетолет ожил и восторженно приветствует землю. “Конец пути! Конец пути! — надрываясь, ревут дюзы. — Конец пути!”.

Шатов мастерски вел “Стрелу”. Я видел — ему трудно. Плохо повиновались газовые рули; дюзы, исковерканные метеоритами, создавали момент, вращающий “Стрелу” вокруг продольной оси; обзорный локатор не работал. И все-таки Шатов уверенно выводил планетолет в режим планирования.

Я провел полтора года с Шаговым, изучил его — так мне казалось! — до тонкостей. Однако, признаюсь, я впервые видел своего друга таким. Акселерометр показывал двойную перегрузку, тяжесть глубоко втиснула меня в кресло, но Шатов сидел в свободной, непринужденной позе. На его лице светилась азартная улыбка, глаза поблескивали. Движения рук, скупые и точные, были в то же время окрыленными. Да, именно окрыленными — я нашел нужное слово. Шатов каким-то шестым чувством, даже не глядя на приборы, угадывал, что надо делать.

“Стрелу” раскачивало. Я не мог понять — почему. Казалось, планетолет встретил сильный поток восходящего воздуха.

Внезапно задребезжал сигнал радиационного дозиметра. Я оглянулся — стрелка дозиметра ушла за красную черту. Снаружи, за свинцовыми экранами центрального поста, радиация достигла опасных для человека пределов. Но откуда она взялась, эта радиация?

— Штурман! — голос Шатова покрывал громовые раскаты тормозных двигателей. — Штурман, включите посадочный локатор.

Вспыхнул желтоватый квадрат выпуклого экрана. В самом центре экрана ярко светился красный овал.

Шатов взглянул на меня. Я прочел в его глазах изумление. На поверхности Марса, в шестистах километрах под нами, бушевало огромное огненное озеро. Извержение? Пожар?

Почти машинально я включил ионизационный пеленгатор. На экране возникла черная нить. Метнулась и замерла, надвое прорезав красный овал. Огненное озеро излучало колоссальную радиацию!

“Стрела” вздрогнула. Красное пятно быстро поползло к обрезу экрана. Шатов уводил планетолет в сторону. Я написал из листке бумаги: “Ядерный взрыв? Ядерная катастрофа?” — и передал Шатову. Он посмотрел на меня и молча пожал плечами. Потом указал глазами на шкалу наружного термографа. Температура за бортом планетолета поднялась до семидесяти градусов!

А “Стрела” снижалась. Шатов совершил чудо: искалеченный планетолет, преодолевая неизвестно откуда возникшие воздушные вихри, почти не отклонялся от намеченного курса. На экране посадочного локатора мелькали темные пятна.

“Где мы?” — глазами спросил Шатов. “Над Морем Времени”, — прокричал я. Он удовлетворенно кивнул головой.

Трудно было выбрать лучшее место для посадки. Море Времени — обширная кочковатая низменность, поросшая кустарниками ареситы, находилось вблизи Южного ракетодрома.

Черные пятна на экране локатора пронеслись с головокружительной быстротой. “Стрела” шла над самой поверхностью Марса. Я выключил локатор.

Не помню, сколько прошло времени. По-видимому, немного, минут пять. Рев двигателей стал невыносимым: Шатов включил посадочные ракеты. “Стрела” мягко опустилась на газовую подушку. Толчок был едва ощутим. И сразу наступила тишина. Оглушительная тишина, от которой звенит в ушах и каждый шорох кажется грохотом.

А потом я почувствовал тяжесть. Не искусственную тяжесть, создаваемую металлизированной одеждой в магнитном поле, не перегрузку от ускорения, а настоящую тяжесть, как сказал бы Шатов, Настоящую земную тяжесть.

— Недурно получилось, а? — спросил Шатов.

— Высший класс! — ответил я.

И мы рассмеялись. Шатов повернул рукоятку пневматического привода. Послышалось шипение, люк в кают-компанию открылся. Но шипение не прекращалось. Оно стало, правда, каким-то другим, порывистым, присвистывающим.

— Это снаружи, — удивленно произнес Шатов. — Похоже, Марс встречает нас ветреной погодкой.

Мы прошли в кают-компанию. Свист ветра здесь слышался особенно явственно. Более того, я заметил, что планетолет иногда вздрагивает, покачивается.

— Ну, капитан, — спросил я Шатова, — что по этому поводу сказал бы старик Омар?

Шатов ответил без улыбки:

— Старик Омар сказал в аналогичном случае: “Нет в женщинах и в жизни постоянства”. Что касается женщин…

Громкий треск прервал Шатова.

— Песчаная буря?

Шатов отрицательно мотнул головой.

— Нет, штурман. Это самый настоящий град.

Я подумал, что он шутит.

— Привезенный, конечно, с Земли?

— А теперь дождь, — спокойно констатировал Шатов.

По металлическому корпусу “Стрелы” барабанил дождь, ошибиться было невозможно.

— Штурман, я напишу на вас рапорт, — Шатов говорил почти серьезно. — Вы привели “Стрелу” на какую-то другую планету. Судя по силе тяжести, это Марс. Допускаю. Но ветер, град, дождь…

Дождь прекратился почти мгновенно. Зато ветер взвыл теперь с новой силой — пронзительно, надрывно.

— Что вы можете сказать в свое оправдание?

Я ничего не мог сказать. Я знал, что Марс тщательно изучен людьми. Знал, что бесчисленные экспедиции исследовали каждый клочок этой планеты. Я ничего не понимал.

— Допустим, где-то вблизи происходит извержение, — вслух рассуждал Шатов, прислушиваясь к вою ветра. — Но откуда град? И откуда такая сила ветра?.. Ага, опять идет дождь, вы слышите, штурман? Допустим, что это просто ураган. Но дождь, дождь! Почему на Марсе такой ливень?.. Печально, штурман, однако нам придется надеть скафандры и выйти. Рации скафандров работают, попробуем установить связь и…

Резкий толчок едва не сбил нас с ног.

— А, черт! — Шатов, придерживаясь руками за стенки, прошел в центральный пост. Из люка голос доносился приглушенно. — По ртутному барометру давление четыреста миллиметров. У этой милой планеты солидная атмосфера. Так… Еще одна загадка. Величина естественной радиации вчетверо меньше марсианской… Штурман, вы посадили “Стрелу” на какое-нибудь плоскогорье Земли. Или открыли новую планету. И не говорите какую. Это неприлично.

Шатов как всегда шутил. Но настроение у нас обоих было невеселое. Надевая скафандр, Шатов помянул было старика Омара, но замолчал на полуслове.

— Эх, скорее бы узнать, в чем дело, — просто сказал он. Впервые за полтора года в его голосе прозвучала усталость.

Он до отказа повернул рукоятку пневматического привода. Давление воздуха сорвало оплавленный люк. В шлюзовую кабину ударил ветер.

Мы включили рефлекторы. Два узких световых пучка прорезали тьму. Снаружи творилось нечто невообразимое. Резкий, порывистый ветер гнал обрывки взлохмаченных туч. Налетал и мгновенно прекращался дождь. Где-то далеко во тьме вспыхивали зарницы.

— Штурман, вы знаете, что сказал в аналогичном случае старик Омар? — услышал я в радиотелефон непривычно тихий голос Шатова.

— “Вниманье, странник. Ненадежна даль, из туч змеится огненная сталь”.

Громадная фигура Шатова протиснулась в прорезь люка. Я поспешил за ним. И тотчас же удар ветра сбросил меня вниз, на поверхность планеты. Падая, я успел ухватиться за ветви ареситы. Все-таки мы были на Марсе!

— Держитесь крепче, коллега, — крикнул Шатов. — Ползите сюда.

Шатов лежал за невысоким, густо поросшим ареситой бугром. Я пополз, преодолевая сопротивление беснующегося ветра.

— Включайте рацию, — сказал Шатов.

Я повернулся на спину, взялся за регулятор настройки. В шлем тотчас же ворвался треск атмосферных разрядов. И вдруг откуда-то издалека донесся слабый голос: “Стрсла, Стрела, Стрела… Стрела, Стрела…”.

— Вы слышите, штурман? — кричал Шатов. — Давайте пеленговать.

К моему удивлению, рамка пеленгатора показывала вверх, в небо. В разрывах туч над нами то появлялся, то вновь исчезал небольшой, вдвое меньше лунного, желтый диск.

— Фобос! — Шатов махнул рукой вверх. — Фобос, спутник Марса. Они говорят оттуда.

Отвечать мы не могли. Радиус действия слабых передатчиков скафандров был около трехсот километров, а до Фобоса — девять тысяч с лишним. “Стрела, Стрела, Стрела…” — звали нас.

— Вот, заладили! — сказал Шатов. — Затем последует концерт танцевальной музыки — и передача окончена. Спокойной ночи, дорогие радиослушатели…

Цепляясь за ветви ареситы, он встал. Я видел, как содрогалась под ударами ветра его массивная фигура.

— Смотрите, штурман!

В голосе Шатова прозвучало нечто, заставившее меня привстать.

— Смотрите!

Он показывал в темноту. Я ничего не видел. Луч рефлектора растворялся в бездонной тьме.

Потом впереди, низко над поверхностью почвы блеснул сиреневый разряд молнии. И как на застывшем киноэкране я увидел: на нас шла стена воды. Холодный сиреневый свет вспыхнул на мгновение. Огромная волна казалась неподвижной — наклонившаяся, вспененная, страшная.

— Назад! — хрипло выкрикнул Шатов.

Он побежал к “Стреле”, подпрыгивая и часто оборачиваясь. Порыв ветра отбросил меня в сторону. Я упал на колени. Луч света впереди замер, метнулся, уперся в глаза. Шатов помог мне подняться. В радиотелефон я отчетливо слышал его хриплое дыхание.

— Быстрее, штурман, быстрее…

Он втолкнул меня в люк. Взвизгнув, хлопнула крышка.

И тогда я услышал гул приближающейся волны. Ровный, слитный, он неуклонно надвигался, поглощая все остальные звуки: шорох кустарника, стук дождевых капель, свист ветра. Он нарастал, превращаясь в яростный, вибрирующий вой.

— Держитесь! — крикнул Шатов, и голос его потонул в обрушившемся грохоте.

Я протянул руки — они схватили пустоту. Пол выбило из-под ног. Я упал на Шатова. И тотчас же наступила тишина.

— Осторожнее, коллега… — поднимаясь, сказал Шатов. — Вот так. Я догадался, что случилось с Марсом. Марс превращен в заповедник для любителей острых ощущений. Полагаю, сейчас начнется небольшое, хорошо организованное землетрясение…

Снаружи по-прежнему доносился свист ветра. Унылый, бесконечно повторяющийся, он вызывал тягостное чувство. Кажется, я сказал об этом вслух, потому что в радиотелефоне послышался голос Шатова:

— Ничего не поделаешь… Нам придется выйти. Через полчаса Фобос уйдет за горизонт, и тогда мы ничего не услышим.

Медленно открылась крышка люка. Шатов, пригнувшись, нырнул в темноту. Я последовал за ним и сразу почувствовал, насколько сильнее стал ветер. Он уже не был порывистым, а давил плотной, почти осязаемой массой. Я ощущал Это давление сквозь толстую оболочку скафандра.

Шатов, прижимаясь к потрескавшейся, кочковатой почве, полз в заросли ареситы. Вода ушла, оставив изломанные кустарники. Я отпустил поручни.

И тогда ветер — он словно поджидал это мгновение — набросился с удесятеренной силой. Нет, не с удесятеренной. С сокрушающей, неимоверной, невероятной силой. Я плохо представляю, что произошло. Это случилось с какой-то сверхъестественной быстротой. Падение в пустоту, жестокий удар (меня спас скафандр), яркая вспышка света — луч рефлектора осветил коричневую, всю в трещинах, очень близкую почву — и темнота. Рефлектор был разбит вдребезги, антенна рации сломана. Голос Шатова (я не помню, что он кричал) оборвался на полуслове.

Ветер сталкивал меня куда-то в пустоту, Я пытался ухватиться за кусты ареситы — они были вырваны с корнями, я цеплялся за почву — она ускользала. А ветер, нет, не ветер — ураган, бешеный ураган с неистовой яростью уносил меня все дальше от планетолета. Дважды при вспышках молний я видел “Стрелу”. И почти сразу наступала густая темень. Над поверхностью планеты клубились тучи. Как гигантские холмы, они, казалось, ползли по самой земле, отсвечивая все усиливающимися электрическими разрядами. Теперь молнии сверкали непрерывно. Ураган был до отказа насыщен электричеством, со скафандра слетали снопы голубых искр.

Отчаянно напрягаясь, я старался задержаться, уцепиться за что-нибудь — и не мог. Ураган нес меня, подбрасывал вверх, швырял наземь, переворачивал и гнал, гнал, гнал…

Это продолжалось долго, нестерпимо долго и кончилось так же внезапно, как и началось. Я почувствовал удары упругих ветвей ареситы, провалился в какую-то яму — и все стихло.

Не сразу я осознал происшедшее. Болело ушибленное плечо, не хватало воздуха, перед глазами мелькали красные круги… Откуда-то из глубины сознания пришла страшная мысль. Сначала она была смутной. Потом, оттеснив хаотические клочки других мыслей, прозвучала вдруг с беспощадной ясностью: “Случилось то, чего ты давно ожидал. То самое. Неотвратимое”.

Над Морем Времени бушевал ураган. Где-то (я даже не знал, в каком направлении) был планетолет. Где-то очень далеко. Расстояние между нами не поддавалось измерению. Оно было бесконечным. А стрелка кислородного индикатора прошла половину шкалы. Кислорода оставалось на час, может быть, на полтора.

Скосив глаза, я долго, до боли в висках, смотрел на маленький светящийся индикатор, вделанный в шлем скафандра. Стрелка передвигалась! Мне казалось, что я ясно вижу, как она движется к короткой красной черте, за которой- смерть. Леденящий ужас затоплял сознание. Он поднимался, как вода, откуда-то снизу, постепенно сковывая тело. А предательская мысль звучала с яростной настойчивостью: “Случилось то, чего ты давно ожидал. То самое. Неотвратимое”.

Цепляясь за узловатые корни ареситы, я поднялся на ноги, раздвинул ветви. С прежней силой ревел ветер. Но небо было безоблачным. И над самым горизонтом я увидел двойную, очень яркую голубую звезду.

Это была наша Земля. Земля и Луна. Здесь, в этом чужом мире, где все было враждебно — и хлещущий ветер, и жесткая каменистая почва, и непроглядная тьма — вдруг возникло что-то свое, родное. Земля! Родная Земля! Я твердил это слово, я повторял его вновь и вновь.

В спокойном, дружеском сиянии двойной звезды было что-то необыкновенное. Что именно- я не мог понять. Всматривался — и не мог. Но чем дольше я всматривался, чем настойчивее старался понять это необыкновенное, тем важнее это было для меня. Я забыл об урагане, я не слышал рева ветра, я не видел диска кислородного индикатора…

И внезапно я понял. Двойная голубоватая звезда, повисшая над черным изломом горизонта, мерцала! Едва заметно, очень слабо, но мерцала. А в разреженной атмосфере Марса мерцание не могло быть заметно. Земля, далекая родная Земля, заставила меня осознать, что сегодня, сейчас, у Марса появилась плотная атмосфера. Я не знал, откуда она взялась. Я не думал об этом. Сквозь бездну Космоса Родина указала мне путь к спасению. И я принял этот путь сразу, без раздумий и сомнений.

Я открыл вентиль шлема.

В лицо ударил теплый ветер. Глубоко, полной грудью вдыхал я воздух. Он был очень теплый, влажный, насыщенный мускусным запахом ареситы. У меня кружилась голова от этого воздуха, от этого запаха, от счастья…

Не помню, сколько прошло времени. Земля поднималась над горизонтом, и там, где она поднималась, небо светлело. Для Марса наша Земля была утренней звездой. Ее восход предвещал утро, рассвет.

Он казался хмурым, этот рассвет. Серые тени тянулись по кочковатой равнине, над горизонтом клубились черные дымки туч. Но ветер стихал. Я это чувствовал.

И тогда мною овладела веселая злость. Я ухватился за низкий стелющийся кустарник, вылез из ямы и пошел. Я шел и кричал. Я ругал ветер, выкрикивая какие-то слова, какие-то обидные слова. Ветер фыркал, налетал, пытался оттолкнуть меня, но он уже ничего не мог сделать.

Я шел.

Куда идти — я не знал. И поэтому шел наугад, туда, где светилась двойная утренняя звезда. Я не смог бы повернуться к ней спиной.

Я прошел метров сто. Из-за бугра (впереди и правее меня), роняя красные искры, поползла в небо ракета. Потом — еще одна. И еще, еще… Кто-то стрелял из ракетницы.

Тогда я побежал. Ветер как бы расступился, исчез. Я бежал, перепрыгивая через кусты ареситы, — на Марсе почти не чувствуется тяжести скафандра.

С вершины бугра я увидел “Стрелу”. Она была совсем близко, метрах в пятидесяти. Ее темный, вытянутый силуэт четко вырисовывался на фоне светлеющего неба. Она показалась мне необыкновенно красивой, наша “Стрела”: плавные, благородные и строгие очертания, гордо приподнятые короткие крылья, устремленный вперед корпус…

Шатов выпускал одну ракету за другой. Он был без скафандра, в расстегнутом комбинезоне. Рядом со “Стрелой” стоял собранный вертолет — маленький, приземистый. Только Шатов мог так собрать вертолет — один, в темноте, в бурю…

Он издалека увидел меня, отбросил ракетницу, сорвал кожаный шлем и, высоко подняв его над головой, что-то закричал.

Я рванулся к нему, на ходу расстегивая скафандр.

— Ну, ну, штурман, успокойтесь, — глухим голосом произнес Шатов. — Кажется, старик Омар… Нет, не то…

И он отвернулся.

Только сейчас я заметил десятки ракетных обойм, валявшихся на земле. Это заставило меня вспомнить о Марсе.

— Марс?.. — все еще глуховатым голосом переспросил Шатов и кашлянул. — Марс? Полный порядок, штурман. Здесь многое изменилось. Нашли бериллий, титан… Неисчерпаемые запасы. Буквально под ногами. И теперь люди создают на Марсе атмосферу. Красное пятно, которое мы видели на экране локатора, — термоядерный кратер. Таких шесть на Марсе. В них идет управляемая цепная реакция. Тяжелые атомы дробятся. И главное — в этих кратерах от колоссальной температуры разлагаются минералы, содержащие кислород, воду, углекислый газ… Люди сейчас покинули Марс, только на Фобосе остался пост управления. Нам еще повезло, штурман, здесь были бури похлеще вчерашней. И радиоактивность была значительно выше, сейчас это уже не опасно. К тому же атмосфера преградила доступ космическому излучению. Считайте, что нам повезло… И хватит, штурман! Больше я ничего не знаю. С Фобоса меня порадовали целой лекцией — цифры, формулы, даже цитаты, — но я возился с этой птичкой… Простите!

— А она уцелеет, эта атмосфера? — спросил я.

Шатов расхохотался.

— Ага! Понравился ветерок… Не беспокойтесь, штурман. Когда-то Марс потерял значительную часть своей атмосферы. Теперь же он сможет удерживать новую атмосферу практически вечно. Могу добавить: такая же участь ожидает Луну. Старушка тоже получит атмосферу. И хватит расспросов. Хватит! Если угодно, возьмите мой скафандр, настройте рацию и слушайте… А я… Штурман, штурман, солнце! Смотрите, солнце!

Над Марсом всходило солнце. Пурпурное небо прорезали розовые полосы, и на горизонте, четко разделяя землю и небо, блеснул золотой ободок. Краски дрожали, переливались, светлели. От солнечного ободка струился свет, он словно углублял краски неба, наполнял их силой.

Полтора года в Космосе, ураган, ночной кошмар — все это ушло, все это ничего не значило по сравнению с первым рассветом на Марсе. Я бы прошел через вдесятеро большие трудности, чтобы увидеть этот первый рассвет над древней планетой. Рассвет, созданный людьми.

Солнце выплескивало в небо упругие, сверкающие лучи, и они отгоняли тьму. Звезды гасли, стертые солнечными лучами. И только одна звезда — двойная, очень яркая — торжествующе светила в прозрачном утреннем небе.

— Земля, — тихо сказал Шатов за моей спиной. — Голубая планета…

Я обернулся. На небритой щеке Шатова влажно поблескивала голубая искорка.

ШЕСТОЙ ЭКИПАЖ.

Заправлена мощным горючим.

И пущена в космос,

Лети, эстафета, лети!

Тебя мы скитаться приучим.

По огненным кручам,

На вечном на Млечном Пути.

П.Антокольский.

Три человека в скафандрах шли по узкой, отсвечивающей голубым светом дороге. Стиснутая хаотическим нагромождением скал, фосфоресцирующая дорога круто сворачивала то в одну, то в другую сторону. Иногда скалы нависали над дорогой, и тогда голубой свет выхватывал из мрака черные изломы базальта.

Прозрачные скафандры были почти невидимы. Тонкая, гибкая ткань скафандров плотно облегала комбинезоны: темный у того, кто шел. впереди, светлые у его спутников.

Человек в темном комбинезоне был немолод. Коротко остриженные седеющие волосы, глубокие морщины у переносицы и в уголках сжатых губ придавали его худому лицу аскетический вид. Холодный фосфоресцирующий свет, отражавшийся в прищуренных глазах, усиливал это впечатление. Человек шел, мерно помахивая руками. Спутники его — юноша и девушка — еще не привыкли к миру уменьшенной тяжести. Движения их были резкими, угловатыми.

Фосфоресцирующая дорога вырвалась, наконец, из скалистого ущелья, сразу же открылась широкая, ровная площадь. В центре площади возвышалась сфера, поддерживаемая четырьмя колоннами. Сфера излучала бледный розовый свет. Темные колонны были едва заметны: громадный розовый шар словно плыл над голубой площадью, отбрасывая расплывчатую пурпурную тень.

Три человека пересекли площадь. Остановились у ближайшей колонны. Тот, кто шел первым, поднял руку. Открылась овальная дверь. Три человека вошли внутрь колонны. Здесь, в невысокой кабине, все было привычное, земное: полукруглый диван, лампы дневного света, шкафы, упрятанные в стены.

Закрылась массивная дверь, и в кабину со свистом ворвался воздух. Человек в темном комбинезоне быстро сбросил скафандр. Юноша и девушка последовали его примеру.

— Волнуетесь? — спросил человек в темном комбинезоне.

— Нет, капитан, — громко ответил юноша.

— Да, капитан, — тихо произнесла девушка. Кабина вздрогнула, устремилась вверх.

Дважды вспыхнул зеленый глазок на стене, и кабина плавно остановилась. Капитан толкнул дверь, вышел в коридор. Юноша пропустил девушку, потом осторожно ступил на пушистую дорожку, покрывавшую пол.

Они прошли почти до конца длинного коридора. Медленно раздвинулась тяжелая панель, открывая вход в круглый зал. С высоких стен излучали зеленый свет циферблаты приборов. В центре зала, у пульта управления сидел человек. Он встал, отвечая на приветствие вошедших. Шагнул навстречу капитану. Сказал, отчетливо выговаривая слова:

— Капитан, “Орел” идет к Альфе Центавра.

Люди уже давно летали в межпланетном пространстве. Но расстояние до ближайшей звезды — Альфы Центавра — во столько же раз превосходило расстояние между нею и Землей, во сколько Тихий океан был больше обычного бассейна для плавания. Необъятный космический океан отделял нашу планетную систему от звезд.

Первый звездолет, отправившийся за пределы солнечной системы — он назывался “Ласточка”, — управлялся с Земли по радио. Но радиоволны шли медленно, слишком медленно. Расстояние между Землей и кораблем увеличивалось, и волны радио запаздывали все больше и больше. Сигнал о неисправности реактора достиг Земли спустя три месяца. И люди не успели предотвратить катастрофу. Корабль погиб. Это было на седьмом году полета…

Ракетные корабли давно уже летали на Марс, Сатурн, Плутон, люди побывали на Венере и Меркурии. Но после гибели “Ласточки” ни один корабль не покидал пределов солнечной системы.

Так прошло двенадцать лет. И тогда удалось найти частицы, движущиеся со скоростью, намного превышающей скорость света. Это были гравитоны — частицы тяготения. Об их существовании догадывались давно. Но никто не мог обнаружить гравитоны, потому что размеры их были невообразимо малы — в миллиарды и миллиарды раз меньше размеров атома. И только мощные гравифазотроны позволили людям впервые получить поток быстрых гравитонов.

Считалось, что тяготение распространяется со скоростью света. Опыты опровергли эту гипотезу: гравитоны обладали скоростью, равной кубу скорости света. Расстояние от Земли до Альфы Центавра лучи тяготения проходили в тысячные доли секунды…

И в Космос ушел второй звездолет — “Орел”. Станция, управляющая полетом “Орла”, находилась на Титане, спутнике Сатурна. Здесь были найдены громадные залежи осмия, необходимого для выделения гравитонов. Мощность гравифазотрона, построенного на южном полюсе Титана, была недостаточна для движения корабля, и “Орел” имел термоядерные реактивные двигатели. Но управление велось лучами тяготения.

Девяносто два земных года должен был идти “Орел” от солнечной системы до Альфы Центавра… Пять экипажей сменились на станции управления — розовой сфере, поддерживаемой четырьмя колоннами.

Шел восемьдесят третий год полета.

— Капитан, “Орел” идет к Альфе Центавра. Расстояние…

Жестом руки капитан прервал рапорт.

— Не нужно, Юрий Михайлович. Уже не нужно. Вас отзывают на Землю для участия в экспедиции “Ястреба”. А это — сиена. Пока двое. Через месяц уйду и я.

— Шиканов, — представился юноша.

— Смирнова, — сказала девушка.

Юрий Михайлович молча оглядел зал: приборные щиты, пульт управления, маленький столик с веткой гладиолуса в узкой вазе… Над приборами в овальных рамках висели портреты тех, кто первыми качали управлять полетом звездолета через космический океан. Уже не было в живых никого из первых трех смен. Испытывая новую ракету, погиб начальник четвертой смены…

Кончилась шестнадцатилетняя вахта пятого экипажа. Шестому экипажу предстояло следить за полетом “Орла” и управлять им до самой цели. Но уже решено было, что от Альфы Центавра звездолет уйдет дальше в Космос. И снова у пульта управления будут сменяться экипажи.

Трижды пробили часы, нарушив торжественное молчание.

— Что ж, друзья, — сказал Юрий Михайлович, — принимайте вахту. Вы… вдвоем?

— Сегодня вдвоем, — ответил за них капитан. — Старший — Шиканов.

Они шли вдоль приборных щитов. Капитан видел, что Юрий Михайлович медлит, задерживается у каждого прибора. Это было прощание… И капитан не торопил.

У радиационного дозиметра Юрий Михайлович остановился. В зеркальном стекле он увидел свое лицо: редкие, приглаженные волосы, морщины у глаз, темные пятна — следы ожогов, давным-давно полученных при аварии на станции… Шестнадцать лет назад он пришел сюда. Шестнадцать лет исследований, открытий, борьбы… Как много и как мало вмещает человеческая жизнь!

— Когда-нибудь корабли будут летать быстрее, — произнес он. Голос его дрогнул.

Капитан понял недосказанное.

— Да. Корабли будут летать быстрее. Но Вселенная бесконечна.

Сзади послышался смех.

— Что это? — спросила девушка, показывая на маленькую плюшевую обезьяну, подвешенную над пультом.

Капитан и Юрий Михайлович переглянулись. Да, жизнь продолжалась. Для грусти не было оснований. Их ждали новые экспедиции, новые открытия, новые пути. И, мельком взглянув в стекло дозиметра, Юрий Михайлович встретил взгляд улыбающегося, решительного, сильного человека.

Капитан взял у девушки обезьянку.

— Это Дина, — сказал он. — В двадцатом веке любили талисманы. Вот такие игрушки подвешивали в автомобилях, самолетах… В первом экипаже нашей станции была женщина, Вера Стрельцова. Кажется, ей кто-то подарил Дину.

Он сжал обезьянку. Послышался проказливый, задорный писк: “Квиу-у… квиу-у…”.

Кораблем управляла электронная машина. Она суммировала показания приборов, следила за работой реактора, меняла курс звездолета. Она записывала и передавала на Землю результаты наблюдений. Она должна была включить телепередатчик, когда “Орел” приблизится к Альфе Центавра.

Годами циферблаты приборов на станции управления излучали зеленый свет. Это означало: все в порядке, звездолет идет к цели, двигатель и приборы в исправности. Но изредка зеленый свет сменялся желтым, или оранжевым. или красным. Тогда на помощь машине приходили люди. Электронный “мозг” умел только то, чему люди восемьдесят два года назад научили его на Земле. Но за это время человек познал много нового, и знания помогли человеку улучшить режим работы реактора корабля, хотя триллионы километров отделяли “Орел” от станции управления. Когда “Орел” начал полет, в его термоядерном реакторе шла простейшая реакция превращения водорода в гелий, а теперь водород превращался в криптон, выделяя в сотни раз больше энергии.

…Шиканов перелистывал вахтенный журнал. Первые записи были сделаны чернилами — так писали в двадцатом веке. На шестнадцатом году полета в вахтенном журнале появились четкие строчки, выбитые карманным стилографом. Записи о важнейших событиях выделялись красным. Сейчас это уже было историей: открытие сверхтяжелых частиц, наблюдения над движением гравитонов, серия опытов по взаимодействию света и тяготения.

Полет “Орла” многое дал науке. Шестьдесят лет назад второй капитан “Орла” сформулировал основание теоремы времени — пространства. Четверть века спустя была создана универсальная теория над-частиц…

Уже давно ушли в Космос новые корабли, но “Орел” проник дальше всех. Другие шли по его путям. Были уже известны опасности космического океана, и люди были готовы к встрече с ними. А “Орел” летел в Неизведанное, и никто не мог сказать, что будет записано на чистых еще листах вахтенного журнала…

— Сергей!

В голосе девушки послышалась тревога. Шиканов закрыл журнал, подошел к локаторному щиту.

— Что случилось?

Девушка молча указала на экран центрального локатора. Экран мерцал изумрудным светом, но почти у самой рамки светлая контрольная линия изгибалась небольшим бугорком. Очень медленно, почти незаметно для глаза бугорок смещался влево, к центру экрана.

— Метеорит, — сказала девушка.

— И порядочный, — задумчиво проговорил Шиканов. — Расстояние полмиллиона километров, а видно отчетливо… Что ж, электронный “мозг” сам изменит курс.

Шиканову хотелось остаться здесь, у экрана, но он был старшим — это обязывало. Он отошел к пульту, внимательно оглядел приборы, сел в кресло, стараясь сохранять спокойствие. Навстречу кораблю летел метеорит. Сможет ли электронный “мозг” вовремя изменить курс? Должен! В конце концов это не впервые…

— Пик на экране раздвоился, — голос девушки звенел от волнения. — И рядом еще… еще… Их много, Сергей!

Резко отодвинув — почти отбросив — кресло, Шиканов подбежал к локаторному щиту. Диск центрального локатора излучал бледно-желтый свет. Контрольная линия — еще минуту назад идеально ровная — была изломана десятками зубчатых пик.

— Метеоритный поток! На встречных курсах…

— Ничего, Нина, ничего, — Шиканов пытался скрыть волнение. — Сейчас электронный “мозг” включит двигатели.

Рядом, на щите моторной группы, мелодично прозвенел сигнал, вспыхнули и погасли белые старт-лампы. На “Орле” заработали реактивные двигатели, уводя корабль от метеоритного потока.

Зазубренные пики на экране локатора медленно отошли от центра. На мгновение замерли неподвижно. И снова поплыли влево, к центру.

Нина схватила Шиканова за руку.

— “Орел” не успеет уйти. Включай защитное излучение!

Шиканов понимал — электронный “мозг” лучше человека выведет корабль из метеоритного потока. Но если выйдет из строя хотя бы один элемент “мозга”…

Шиканов подбежал к пульту управления. Приглушенно завыла сирена, предупреждая, что электронный “мозг” выключен. Руки Шиканова бегали по клавиатуре пульта. Приказ — и “Орел” лег на прежний курс. Еще один приказ — и носовой излучатель выбросил навстречу метеоритам узкий пучок нейтронов.

Экран локатора стал оранжевым, потом красным. В самом центре, у пересечения нитей, судорожно билась изломанная контрольная линия.

“Орел” лавировал в потоке метеоритов. Кораблем снова управлял электронный “мозг”.

Первый миг растерянности прошел, Шиканов заставил себя откинуться на спинку кресла. Сидел, до боли стиснув кулаки. Нина молча стояла у локаторного щита. Экраны отбрасывали красный свет, и светлые волосы девушки казались ярко-рыжими.

“Орел” огибал крупные метеориты, мелкие рассеивались направленным пучком нейтронов. Еще пять-десять минут, и корабль выйдет из потока. Однако метеориты, летящие навстречу “Орлу”, становились крупнее, скорость их возрастала. Это было странно. Шиканов подумал, что, пожалуй, следовало бы вызвать капитана. Но первую вахту хотелось отстоять самостоятельно… Все-таки в поведении метеоритов было нечто необъяснимое.

Помедлив, Шиканов нажал кнопку радиотелефона. Аппарат молчал.

— Включи аварийный телефон, — сказал Шиканов девушке. — Нужно вызвать капитана.

Нина подошла к висевшему на стене аппарату. Послышалось низкое, прерывистое гудение.

— Связь прервана, Сергей. По-видимому…

Она не закончила фразы. На щите моторной группы погасли приборы охлаждающей системы. И сейчас же вспыхнули снова — красным огнем. Это произошло в какую-то долю секунды.

— Прекратилась циркуляция фреона!

Шиканов понял: произошло самое страшное. “Орел” мог встретить метеориты. Могла выйти из строя система охлаждения. И то и другое само по себе еще не было катастрофой. Но без охлаждения не могли работать двигатели, а без двигателей “Орел” не мог лавировать.

Совпали два крайне маловероятных события — и это грозило “Орлу” гибелью.

Почти машинально Шиканов нажал кнопку радиотелефона. И тут же вспомнил — связь прервана.

До сих пор он знал, что где-то рядом есть капитан. Можно было самому принимать решения, но в трудный момент на помощь пришли бы товарищи — опытные, знающие. Уверенность в себе и объяснялась тем, что сзади стояли друзья. Теперь же было одиночество.

Откуда-то издалека донесся голос девушки:

— Через три минуты автомат выключит реактор. Тепловой перегрев…

Да, через три минуты аварийные автоматы прервут термоядерную реакцию, остановятся двигатели…

Шиканов сел в кресло. Закрыл глаза. Попытался сосредоточиться. Мысли разбегались. Почему-то вспомнился учебный зал. В нем было все, как здесь. Только ошибки там не означали гибели корабля. И поэтому решения принимались легко, просто…

Когда Шиканов открыл глаза, почти все приборы пылали красным. Тревожное зарево отражалось в белом мраморе пола. Вспыхнул алым дозиметр. Светился вишневым дифференциальный термограф. Гасли последние зеленые огни. И только белый циферблат часов бесстрастно отсчитывал секунды.

Шиканову показалось, что стеклянные глаза-бусинки Дины смотрят на него с укором. Это мешало сосредоточиться. Он снял с пульта обезьянку. “Квиу-у… квиу-у”, — задорно пропищала игрушка. Машинально он повесил ее на место. Встал. Отошел к столику у стены.

Отблески огней дрожали на стеклах портретов. В причудливой игре света изображения людей словно ожили. Экипажи, отстоявшие свою вахту, ждали. Ждали его решения.

Оно появилось внезапно, и, еще не додумав, Шиканов понял: это единственный выход. Сейчас автоматы выключат реактор. Они всегда выключают реактор, если температура поднимается выше определенного предела. Автоматы могут делать только то, к чему они приспособлены. Им безразлично, грозит ли “Орлу” столкновение или нет. Они знают лишь свою работу.

— Выключить автоматы, — приказал Шиканов. — Выключить систему автоматического управления реактором.

Нина молча стояла у локатора.

— Так надо, — тихо сказал Шиканов. — Реактор должен работать еще пять–десять минут. Это опасно… но другого выхода нет.

Шиканов знал, о чем она думает. Первая заповедь экипажа “Орла” гласила: “Только капитан имеет право отключать автоматы безопасности реактора”. Только капитан! Но капитана не было…

Их взгляды встретились. Наверное, это длилось мгновение. Но Шиканов почти физически ощущал те километры, которые “Орел” за это мгновение пролетел навстречу опасности…

Нина подошла к пульту. Нажала клавиши. Погасли приборы автоматической системы управления реактором.

Шиканов посмотрел на часы. Они отсчитывали какое-то свое, очень быстрое время. А наперерез “Орлу” все еще летели метеориты. Корабль лавировал, меняя курс, и Шиканов видел, как дрожащая стрелка металась по указателю мощности.

— Время! — сказала девушка. — Я выключаю реактор.

Шиканов с ненавистью взглянул на часы. Это был единственный прибор, который не управлялся…

— Хорошо, — согласился он. — Выключай.

Придвинул вахтенный журнал. Стилограф забегал по строчкам: “Встречный поток метеоритов… Авария системы охлаждения… Реактор работал на критическом режиме… Остановлен…”.

— Впереди метеорит, — глухо сказала девушка. — Прямо по курсу.

Шиканов отбросил стилограф. Сейчас, когда катастрофа казалась неизбежной, он вдруг почувствовал спокойствие. Мысль работала ясно, четко, с необыкновенной быстротой. Он распорядился увеличить до предела мощность нейтронного излучения — это было последнее средство защиты.

А метеорит приближался. Острый пик на контрольной линии локатора быстро сдвигался к перекрещенным нитям. Экран пылал красным…

Шиканов смотрел на часы. Нужно было снова включить реактор, но Шиканов хотел выиграть время. Пустить перегретый реактор слишком рано — мог произойти взрыв. Опоздать — корабль столкнется с метеоритом.

— Приготовиться к пуску реактора, — тихо сказал он.

Секундная стрелка прыгала от деления к делению. Она казалась Шиканову живым существом- хитрым, непостоянным…

— Пуск! Полную мощность — на двигатели! Поворот…

Сзади раздалась спокойная команда:

— Отставить!

Вздрогнув от неожиданности, Шиканов обернулся.

У дверей стоял капитан.

— Отставить, — повторил он.

Словно повинуясь команде, циферблаты приборов погасли. И сейчас же вспыхнули ровным зеленым светом.

Капитан подошел к пульту. Поднял упавший на пол стилограф. Рядом с записью Шиканова вывел: “Учебная тревога. Шестой экипаж отлично выдержал испытание…”.

Три человека в скафандрах возвращались по узкой, отсвечивающей голубым светом дороге. Они шли, взяв друг друга под руки. Здесь, в мире уменьшенной тяжести, нелегко было идти в ногу. Три человека подпрыгивали, раскачивались, но не разнимали рук.

Они пели. Радиотелефон проносил песню сквозь шлемы скафандров. И хотя кругом по-прежнему было безмолвие и по-прежнему нависали над дорогой черные изломы базальта, неслышимая песня словно раздвинула мрачные скалы, прорываясь к звездному небу.

АЛМАЗ В 20 000 КАРАТОВ.

Представьте себе, что вы получили посылку, самую обыкновенную посылку. Представьте себе далее, что вы открываете эту посылку — разумеется, без особого интереса и обнаруживаете… ну, скажем, слиток золота! Немыслимо? Невероятно? Однако именно такой случай произошел со мной летом 196… года.

В один из знойных июльских дней изнывающий от жары работник почтового отделения вручил мне небольшой фанерный ящик. Я расписалась на корешке квитанции, мы перекинулись несколькими фразами, и я пошла.

По виду это была самая обыкновенная посылка — сургучные печати, выведенный химическим карандашом адрес, в правом верхнем углу надпись: “Оценено в 50 рублей”. Но одна деталь заставила меня насторожиться: обратный адрес и фамилия отправителя были вымышленными. Точнее — взятыми из моего рассказа “Алмаз”. В этом рассказе инженер Николай Ильич Лоскутов изобрел промышленный способ производства крупных алмазов. Рассказ заканчивался описанием нового города на Урале — Алмазогорска. Понятно, ни Алмазогорска, ни Лоскутова с его изобретением в действительности не существовало.

Рассказ напечатали в одном из московских журналов, прошло три года и вдруг… И вдруг прибыла эта посылка, отправленная инженером Н.И.Лоскутовым из Алмазогорска.

Я решила, что это чья-то шутка. Литературным героям не полагается отправлять посылки автору. Я поддела перочинным ножом фанерную крышку, сняла ее. В ящике лежало что-то, аккуратно прикрытое толстым слоем ваты.

И вот тогда, увидев вату, я почему-то решила, что в посылке должен быть алмаз. Искусственный алмаз, полученный инженером Лоскутовым. Не знаю, почему мне пришла в голову эта совершенно невероятная мысль. Но именно так я думала, вынимая тщательно уложенную вату. И когда был снят последний слой…

Да, в ящике лежал алмаз.

В грубом фанерном ящике, оцененном инженером Н.И.Лоскутовым в пятьдесят рублей, оказался огромный розоватый алмаз. Признаюсь, впечатление было ошеломляющим. Я потеряла ощущение реальности. Мне казалось, что все это происходит во сне. Я вынимала алмаз из ящика и укладывала обратно, ходила из угла в угол, вновь и вновь перечитывала обратный адрес на посылке…

Сейчас, когда история с розовым алмазом ушла в прошлое, я могу спокойно описать этот крупный, необыкновенный камень овальной, вытянутой формы. Он напоминал небольшой булыжник и весил килограмма четыре. Цвет алмаза, как я говорила, был розоватым, но это очень приблизительное определение. В зависимости от освещения и угла падения света, цвет менялся. Он был слабо розовым в ярких солнечных лучах и почти кроваво-красным в полумраке. Стоило слегка повернуть алмаз, и в нем сейчас же вспыхивало множество алых искорок. Еще поворот — едва заметный, — и рядом с алыми искрами зажигались фиолетовые, сиреневые, зеленые… Камень светился, отбрасывая узкие снопы лучей, переливаясь тончайшими оттенками розового и красного. В глубине алмаза были видны какие-то небольшие черные точки. Скрытые в толще камня, они не портили его почти фантастической красоты…

Прошло, наверное, часа два, прежде чем я поняла, что нужно действовать. Я решила отнести алмаз в редакцию журнала, который три года назад опубликовал рассказ об инженере Лоскутове. Но сначала следовало убедиться, что розоватый камень — действительно алмаз. И я пошла к знакомому ювелиру.

Он был глубокий старик, этот ювелир. За полвека работы через его руки прошли тысячи бриллиантов — больших и малых. Он любил и понимал камни. Как все старые мастера, он был немного философом. Однажды, подбирая камни для кольца, он сказал мне: “Хороший человек похож на алмаз — чистый, твердый, красивый”. Я знала ювелира давно — еще с тех пор, как девчонкой принесла ему чинить дешевые сережки. Старик всегда был спокоен и чуть-чуть насмешлив. Я не помню, чтобы он когда-нибудь волновался.

Зная это, я без опасений поставила на его рабочий столик посылку инженера Лоскутова. И тогда произошло то, чего я совершенно не ожидала. Старый ювелир, не спеша надел пенсне, придвинул к себе фанерный ящик, поднял вату, взял в руки розовый камень… и вдруг, побледнев, бессильно откинулся на спинку кресла. Алмаз упал в ящик.

Я бросилась к графину, налила стакан воды. Старик достал из жилетного кармана пробирку, медленно — у него дрожали руки — вынул белую таблетку.

Минут пять он сидел молча, неподвижно — очень старый, нахохлившийся, даже в этот жаркий день одетый в теплую куртку и поэтому похожий на большую птицу. Потом снова вынул алмаз и положил его на стекло своего рабочего столика.

Очень осторожно, стараясь не волновать старика, я рассказала все. Он слушал, не оборачиваясь. Он смотрел на алмаз.

— Вы можете не сомневаться, — сказал он наконец каким-то странным, приглушенным голосом. — Это настоящий алмаз. В нем не меньше двадцати тысяч каратов. После огранки останется тысяч пятнадцать. Да… “Куллинан”, самый крупный из известных до сих пор алмазов, имеет всего три тысячи каратов. “Эксцельсиор” — около тысячи. “Президент Варгас” и “Джонкер” — по семьсот. Да… Знаменитый алмаз “Орлов” — это меньше двухсот каратов, “Шах” — меньше ста… Ваш камень по сравнению с ними — гигант. Правда, он не абсолютно чист, да, да, но эти черные точки, пожалуй, не портят его. Нет, не портят.

Старик опустил шторы, включил лампу и поднес ее к алмазу. Мгновенно вспыхнули, заискрились бесчисленные алые звездочки. Казалось, внутри алмаза возникло пламя и рванулось, разбрасывая бесчисленные искры… Старый ювелир весь ушел в созерцание камня.

— Великий “Куллинан”, — произнес он после долгого молчания, — оценен в девять миллионов фунтов стерлингов. А этот камень стоит полмиллиарда. Да, полмиллиарда. Впрочем, если не ошибаюсь, на посылке указано пятьдесят рублей? Так вот, настоящая его цена — пятьдесят рублей.

— Почему? — удивилась я.

Старик неторопливо снял пенсне, вытер платком глаза и, хитровато прищурившись, сказал:

— Между прочим, я читал ваш рассказ. Да, читал. Там, в тумбочке, лежит этот журнал. Я думал, что вы ошиблись. Да, я так думал. Но этот… как его… инженер Лоскутов научился получать алмазы. Ваш алмаз — настоящий, но искусственный. Понимаете?

Когда я вышла от ювелира, был вечер. Идти в редакцию уже не имело смысла. Я поехала домой.

Мне казалось, что в такой необыкновенный день все было возможно, и я поэтому не очень удивилась, увидев на лестничной площадке, у дверей своей квартиры, незнакомого человека в белом, тщательно выутюженном шерстяном костюме.

— Вы ко мне? — спросила я.

Он круто обернулся. Лицо его, красное от загара, с широко расставленными глазами и белой полоской шрама над левой бровью, выражало удивление.

— Я хотел видеть товарища Каждана, — сказал он.

Взгляд его остановился на фанерном ящике:

— Что это? Посылка у вас?

— Да, конечно. Моя фамилия — Каждан.

Кажется, он покраснел. Под загаром это было почти не заметно, но я почувствовала по глазам и голосу.

— Простите… — смущенно произнес он. — Каждан — такая фамилия… Я ожидал увидеть убеленного сединами писателя… Выходит, это вы написали рассказ?

— Выходит так. А вы… инженер Лоскутов?

Он рассмеялся.

— Нет. Я инженер Флеровский. Олег Павлович Флеровский. Если разрешите, я все объясню…

Это было довольно странное занятие — сидеть и слушать человека, так сказать, придуманного тобой. Правда, выдуманный Лоскутов и настоящий Флеровский не очень походили друг на друга. Вместо невысокого, пожилого, немного медлительного Лоскутова передо мной, откинувшись на спинку кресла и крепко сжав руками подлокотники, сидел очень высокий, худощавый человек, лет тридцати пяти, необыкновенно подвижный и энергичный. Он схватывал мысль собеседника на полуслове, без особого стеснения перебивал, говорил быстро, отрывисто, без лишних слов. Прямой взгляд широко расставленных голубых глаз, резкие жесты, властные интонации голоса — все свидетельствовало о большой уверенности в себе. В первый момент, признаюсь, мне это не очень понравилось. Но очень скоро я увидела: его безоговорочная уверенность относится только к таким вещам, которые Флеровский действительно хорошо знает. Во всем остальном он легко уступал, охотно признавал свои ошибки, жадно прислушивался к тому, что говорил собеседник.

Скажу откровенно: Флеровский оказался ярче, интереснее и, если так можно выразиться, масштабнее выдуманного Лоскутова. Для писателя это было не очень веселое открытие…

— Моя специальность — химическая технология, — говорил Флеровский. — Более точно — сверхвысокие давления в химии. Может быть, поэтому ваш рассказ особенно заинтересовал меня. Я сразу увидел, что вы слабо, да, очень слабо разбираетесь в проблеме сверхвысоких давлений. Не обижайтесь, пожалуйста, но это так. Вы выдвинули идею создания больших давлений методом взрыва. Вам казалось, что это — дело будущего. Но лет за пять до появления вашего рассказа этот метод уже применялся в промышленности для получения таких материалов, как топаз и криолит.

Я ответила Флеровскому, что в задачу литературы отнюдь не входит рождение новых научных идей. Главное для литератора — человек. Безапелляционный тон Флеровского немного злил меня, и я ответила не без ехидства. Флеровский нисколько не обиделся.

— Понимаю, — сказал он, — но я химик, изобретатель. Для меня рассказ имел особое значение. Я не мог не отметить техническую неточность. И все-таки рассказ написан хорошо. Приключения Лоскутова, его мысли, чувства — все это верно и сильно. По себе знаю. Поэтому рассказ и произвел на меня впечатление. Я мысленно спорил с Лоскутовым, спорил, как с живым человеком. Я доказывал ему, что взрывчатые вещества не могут создавать длительно действующее давление, необходимое для получения алмазов. Я даже проделал некоторые расчеты… И вот тогда появилась у меня эта идея. Нет, нет! Совсем не об алмазах. Я придумал другое — гидрогенизация угля взрывным методом. Вы, наверное, знаете, что, действуя на уголь водородом при высоких температурах и давлениях, можно получить нефть. Этот процесс сжижения угля и называется гидрогенизацией. Стальные колонны, в которых ведут гидрогенизацию, имеют толщину лобовой брони тяжелого танка. Из-за огромного давления усложняется аппаратура, затрудняется создание производительных установок. И я решил: уголь нужно сжижать взрывным методом непосредственно под землей, в пласте. Вы улавливаете мою мысль? По идее это довольно просто: бурится скважина к угольному пласту, закладывается термоядерный заряд, скважина цементируется, затем взрыв — и под землей, в угольном пласте развивается давление в миллиарды атмосфер, температура в миллионы градусов. Режим взрыва подбирается так, что в пласте, за исключением небольшой центральной зоны, создаются наиболее благоприятные условия для соединения углерода с водородом.

— Но ведь в угле нет водорода, — возразила я.

— До взрыва водорода нет, если не считать органических вкраплений, — согласился Флеровский. — Но при взрыве атомы горных пород, да частично и самого углерода, распадаются на атомы водорода. Потом, когда температура падает, водород соединяется с углеродом. Под землей возникает нефтяное озеро радиусом в несколько километров. Конечно, я сейчас объясняю только принцип. На деле все это много сложнее.

— И вы осуществили свое изобретение? — нетерпеливо спросила я.

Он рассмеялся. Голубые глаза прищурились и стали темно-синими.

— Я? — переспросил он. — Один я ничего не мог бы сделать. В этом, кстати, вторая ошибка вашего рассказа. У вас Лоскутов действует почти в одиночку. Видимо, для писателей изобретатели во все времена одинаковы.

— Но…

— Это ошибка, — перебил Флеровский. — Методы и характер изобретательского творчества меняются, и в каждую эпоху они другие. Изобретатель древности — это открыватель. Он случайно наталкивался на открытие, в конце концов замечал его и начинал применять сознательно. В эпоху Возрождения, когда пробудился интерес к человеку, к окружающему миру, изобретатели преимущественно копировали природные образцы. Например, Леонардо да Винчи изучал птиц, чтобы построить летательный аппарат… Я не могу сейчас подробно останавливаться на этой мысли. Мне хочется только, чтобы вы поняли главное: характер изобретательского творчества меняется. Каждая эпоха обогащает арсенал творческих методов новым оружием. И сейчас — поверьте мне на слово — это очень богатый и сложный арсенал: в нем есть место и копированию природы, и математическому анализу, и эксперименту, и даже случайному открывательству. Если когда-то изобретатель в одиночку проходил весь путь от идеи до ее осуществления, то теперь одному человеку не под силу управлять сложным творческим арсеналом. Чтобы осуществить значительную идею, превратить ее из мечты в изобретение, нужны соединенные усилия изобретателей разных специальностей. Так было и в моем случае. Я подал еще очень смутную идею, показал направление, а создавали изобретение десятки людей — химики, физики, геологи, горняки, математики… Многое впоследствии изменилось, многое дополнилось…

Я слушала Флеровского, и — честное слово! — мне было стыдно за свой рассказ. И не только за свой. Мне было стыдно за то, что еще не создан образ настоящего советского изобретателя- с его смелостью, размахом, твердой верой в свое дело, знаниями, упорством. Передо мной сидел герой нашего времени, быть может не лишенный некоторых человеческих слабостей, но умеющий превращать творческий труд в высшее искусство — в искусство преобразования природы.

Уже давно наступил вечер, я включила настольную лампу, зеленый полумрак упал на книжные полки, картины на стенах, узорчатый ковер на полу. Было очень тихо, и негромкий голос Флеровского только подчеркивал эту тишину.

— Уголь есть везде, — говорил Флеровский, — а география нефтяных месторождений довольно своеобразна. На огромных просторах Сибири промышленных запасов нефти пока не обнаружено. Поэтому первый опыт по подземному сжижению углей решено было провести в Сибири, на одной из разведывательных шахт Тунгусского угольного бассейна. Вас удивляет, что мы выбрали шахту? Видите ли, нам нужно было хорошенько изучить результаты первого эксперимента, самим добраться до места взрыва. Поэтому и пришлось использовать шахту. С нижнего горизонта шахты — это на глубине шестисот метров — пробурили скважину к глубоко залегающему угольному пласту и… Ну, остальное я вам объяснял. Нет, ничего страшного не произошло. В момент взрыва были подземные толчки — и все. Ведь взрыв произошел на глубине около километра. Над углем лежали очень крепкие горные породы — они выдерживали давление… Через месяц, когда по нашим расчетам радиоактивность образовавшейся нефти перестала быть опасной, мы начали пробиваться вниз. Подземные выработки шахты сильно пострадали от взрыва. Кое-где произошли обвалы, крепь еле-еле держалась, и ее пришлось усиливать. Словом, работать под землей было опасно. Мы пустили автомат для проходки, управляемый на расстоянии. Он проходил за сутки сто метров наклонного гезенка — туннеля, идущего под углом в сорок пять градусов к горизонту. Автомат вынимал горную породу и закреплял стенки туннеля специальным пластмассовым раствором. На шахте осталось только несколько человек, в том числе механик Лосиков и бригада, обслуживавшая автомат. Мы опасались смещения масс в нарушенных горных породах, попросту говоря, опасались землетрясения. Разбили три палатки подальше от наземных сооружений шахты и дежурили у пульта управления. Так прошло пять дней. Автомат работал безупречно. Но на шестые сутки произошло нечто необъяснимое. Автомат натолкнулся на какую-то горную породу необыкновенной крепости. Резцы, сделанные из очень твердого сплава, мгновенно вышли из строя. Автомат остановился….. Разрешите, я закурю?

Придвинув пепельницу, я сказала Флеровскому, что он поступает почти как писатель — прерывает рассказ на самом интересном месте.

— Нет, — он покачал головой. — Я просто волнуюсь. С момента возникновения идеи и до момента ее осуществления изобретение, как эстафета, проходит через руки многих людей. И случается, что на каком-то этапе судьба изобретения иногда зависит от человека не совсем достойного… Нужно было исправить автомат, но механик Лосиков отказался спуститься в шахту. Он сказал мне: “Я не желаю рисковать головой из-за ваших сомнительных идей”. Это было вечером. Шел дождь, ветер хлестал палатку…

Шел дождь — мелкий, бесконечный, заполняющий мир липкой сыростью. Ветер хлестал палатку, раскачивал подвешенную на проводах электрическую лампу. В колеблющемся свете тени то вырастали до огромных размеров, наползая на стены палатки, то съеживались, исчезали.

Они стояли лицом к лицу — широкоплечий, массивный, спрятавший руки в карманы меховой куртки Лосиков и одетый в грязную шахтерскую спецовку Флеровский.

— Я не желаю рисковать головой из-за ваших сомнительных идей, — быстро, словно боясь, что его остановят, говорил Лосиков. — Крепь в выработках едва держится. Пока мы будем возиться с автоматом, произойдет обвал и… Нет, вы не имеете права!

— Крепь стоит, — тихо, сдерживая себя, сказал Флеровский. — Я только что из шахты.

— Ерунда! — грубо оборвал его Лосиков. — Вы ни черта не понимаете в горном деле. Вас интересует изобретение… Я знаю! Но рисковать из-за этого жизнью… Нет, увольте!

Свет метался по лицу Лосикова — полному, гладко выбритому, пахнущему хорошим одеколоном. Лосиков раздраженно покосился на раскачивающуюся лампу — он не выносил никакой неустроенности — и торопливо заговорил, глотая окончания слов, захлебываясь:

— На исправление автомата понадобится не меньше трех часов. Спуститься в гезенк, в эту мышеловку, и три часа просидеть в ней? Нет, нет! Вы забыли о людях. Человек ценнее машины, — он ухватился за эту фразу. — Да, да, человек дороже любой машины! Машину можно построить заново…

— Вы инженер, товарищ Лосиков, — совсем тихо сказал Флеровский. — Вы должны понимать, что с каждым днем напряжения в потревоженных горных породах растут и опасность завала увеличивается. Если мы сегодня, сейчас, не исправим автомат, тем, кто придет сюда завтра, будет еще труднее.

— Я в гезенк не по-ле-зу, — по слогам, с неожиданной злостью проговорил Лосиков. — Из бригады вы тоже никого не уломаете. Титаренко месяц назад женился — он не полезет. Игнатьев недавно демобилизовался; не думаю, чтобы ему надоела гражданская жизнь. А эти… Слойков и Ерофеев… мальчишки, без году неделя из технического училища… Нет, товарищ Флеровский, никто ваши нелепые приказы выполнять не будет. Я своих людей знаю.

— Хорошо, — все так же тихо сказал Флеровский. — Я поговорю с бригадой.

Лосиков пожал плечами.

Флеровский отбросил полог палатки, шагнул в темноту. Сразу налетел мокрый ветер, до отказа заполненный дождевыми капельками, насыщенный запахом сырого дерева, ударил в лицо, зашумел. Вдали, сквозь дождевую пелену, мутно светили огни “юпитеров” на шахтном копре. Откуда-то донесся отдаленный раскат грома, на мгновение рассек монотонный свист ветра и затих, оставив в ночи что-то тревожное…

Лосиков шел сзади Флеровского и громко ругал все на свете. Палатки, непогода, грязь, в которой вязли сапоги, — все это было неустроенностью. Ссора тоже была неустроенностью. Лосикову не очень хотелось открыто ссориться с Флеровским. Случившееся следовало бы представить в благопристойном свете, иначе — Лосиков это понимал — могли возникнуть неприятности, осложнения по службе. Громко ругая вязкую, липкую грязь, Лосиков ожидал, что Флеровский откликнется. Но Флеровский молчал.

…В просторной палатке четверо играли в домино. Костяшки со стуком ложились на стол. Флеровский, пригнувшись, нырнул в дверь. Яркая трехсотсвечовая лампа заставила его зажмуриться. Следом вошел Лосиков, буркнул что-то насчет лампы (еще одна неустроенность!), поднял щепочку и принялся счищать с сапог грязь.

Шахтеры встали, увидев инженеров.

— Ну, Олег Павлович, что там, в шахте? — спросил Титаренко. С крупного, в рябинках лица на Флеровского внимательно смотрели черные глаза.

— Вы бы закурили, товарищ инженер…

Ерофеев, невысокий веснушчатый паренек, протянул Флеровскому портсигар.

Флеровский взял папиросу. Кто-то щелкнул зажигалкой.

— Садитесь, ребята, — сказал инженер. — Поговорим.

Четыре человека смотрели на Флеровского, ждали его слов. В какое-то мгновение Флеровский успел заметить все — и особую, семейную аккуратность в отглаженной сорочке бригадира Титаренко, и тельняшку в вырезе щеголеватой куртки Игнатьева, и нахмуренное, все в веснушках лицо Ерофеева, и совсем еще детскую, с пухлыми губами мордочку Феди Слойкова…

— Автомат стоит, — негромко сказал Флеровский. — Нужно сменить резцы и пустить машину в другом направлении, обойти этот участок с твердыми породами.

Он замолчал. Ему показалось, что он говорит слишком обыденные, не те слова. Наверное, следовало сказать что-то иное, особое, значительное.

— Спуститься в гезенк? — спросил Титаренко.

Флеровский видел — громадные, с синими угольными крапинками руки бригадира машинально перебирают костяшки домино.

— Да… Это опасно, предупреждаю. Может завалиться крепь на штреке. В гезенке высокая температура. Товарищ Лосиков в гезенк не идет и вам не советует.

— А вы? — выдохнул Федя. И покраснел от смущения.

— Я? — Флеровский усмехнулся. — Я пойду. Только я плохо разбираюсь в конструкции автомата. А его надо пустить без промедления. Сегодня в шахте спокойно, но земная кора потревожена взрывом. Кто знает, что будет через неделю… Если произойдет завал, нам придется много месяцев вести восстановительные работы.

— Нужно поставить дополнительную крепь на штрек и поднять автомат, — быстро сказал Лосиков. — Незачем лезть к черту в пасть. Неделей раньше, неделей позже…

Титаренко с шумом отодвинул табурет, обернулся к механику. Лосиков смотрел куда-то в сторону. Бригадир ничего не сказал.

— Что ж, можно и не спускаться в гезенк, — медленно проговорил Флеровский. — Мы рассчитывали, что автомат сам пройдет до пласта. Авария совершенно непредвиденная. Будем искать другие пути, может быть, бурение…

— Товарищ Флеровский — изобретатель, — поспешно сказал Лосиков. — Конечно, ему хочется, чтобы все было быстро…

С трудом сдерживая себя, Флеровский встал, шагнул к механику.

— Да, Лосиков, хочется! И не мне одному. Десятки людей выстрадали это изобретение, сотни людей корпели над проектом, тысячи вели подготовительные работы. Если опыт удачен, мы будем создавать месторождения нефти везде, где это потребуется, мы дадим Сибири нефть, а нефть — это свет и тепло, бензин, смазочные масла, пластмассы, лекарства… Вы правы, Лосиков, мне очень хочется быстрее дойти до пласта.

Флеровский вернулся к столу, придвинул табурет.

— Что же получается? — Ерофеев закашлялся, и его веснушчатое лицо стало кумачовым. — Мы же комсомольцы… я и Федя… и вот Игнатьев… Разве мы не понимаем?! Вы напрасно думаете… Мы пойдем…

— Помолчи, — недовольно сказал Игнатьев. — Тоже… главный механик… — он повернулся к Титаренко. — Ну, бригадир, как считаешь? Идти всем надо, быстрее управимся.

Титаренко мотнул головой, встал, посмотрел на Лосикова. Механик хотел что-то сказать, но Титаренко пробасил:

— Никудышный ты человек, товарищ Лосиков…

Когда шахтеры ушли переодеваться, Флеровский подошел к механику.

— Вот что, Лосиков. Возьмите машину — и чтобы вашего духу на шахте не было. Вы меня понимаете?

Было в голосе Флеровского нечто, заставившее Лосикова промолчать. И хотя ночная поездка по лесному, малознакомому шоссе представлялась Лосикову явной неустроенностью, он беспрекословно пошел к машине.

Они встретились на дороге: машина выбиралась на шоссе, ведущее к городу, а пять человек, нагруженные инструментами, кислородными приборами и аккумуляторами, шли к шахте. Машина, едва не соскользнув в кювет, объехала людей и скрылась в темноте…

Флеровский говорил очень скупо, короткими, отрывистыми фразами. Но он ясно видел главную линию рассказа и не упускал ничего существенного. Его манера рассказывать — без лишних слов, без ненужных отступлений — удивительно подчинялась математическому принципу “необходимо и достаточно”. Так обычно бывает у людей, привыкших много делать и мало говорить.

Он сидел у стола, помешивал ложечкой давно остывший чай и негромким, но каким-то очень четким голосом излагал эту необыкновенную историю, в которой фантастика превращалась в действительность, а действительность была чудеснее фантастики…

— Федю Слойкова я оставил в штреке, у шахтного ствола. Ерофеев с рацией остался у входа в гезенк. Оба хотели вниз, но… Но они остались. На случай завала нужно было обеспечить связь. Ну, а мы втроем пошли в гезенк. Представьте себе наклонный колодец диаметром в два метра и длиной почти в полкилометра… Мы опускались, придерживаясь за стальные канаты, на которых висел автомат для проходки. К счастью, кислородные респираторы не понадобились. Титаренко переключил пневматическую систему автомата на режим вентиляции, и в гезенке стало свежо и прохладно, будто в метро… Конечно, спуск был занятием не из приятных. Лучи аккумуляторных ламп скользили по гладким стенкам гезенка и терялись где-то в черной бездне… Для непривычного человека зрелище страшноватое. Но все шло хорошо. И только метрах в двадцати от забоя мы остановились. Навстречу нам из-за темной махины автомата блеснули красноватые огни. Это было совершенно неожиданно. В первый момент я подумал о радиоактивном излучении. Схватил наушники индикатора, прислушался — редкие, очень редкие щелчки. Значит, никакого излучения нет. “Адское пекло, — рассмеялся Титаренко. — Черти грешников жарят. Пошли дальше!” И мы пошли.

— Это были алмазы? — перебила я.

Флеровский кивнул.

— Да. Признаюсь вам: я допускал, что мы можем встретить алмазы. Кто не знает, что при высоких температурах и давлениях углерод — а уголь почти целиком состоит из углерода — превращается в алмаз или графит? И все дело именно в этом: алмаз или графит? Мягкий, серый, не очень ценный графит или твердый, прозрачный, бесценный для техники и для вас, женщин, — Флеровский улыбнулся, — великолепный алмаз? Различие только в структуре кристалла, но ведь столетиями никому не удавалось получить искусственный алмаз! Французы Муассан и Бассэ, английский химик Хэнней, итальянец Россини, русский ученый Лейпунский, американцы Бриджмен, Бэнди — разве перечислишь всех, кто хотел дать людям искусственные алмазы… Да… Я допускал, что в зоне взрыва могут образоваться алмазы. Но столько! Об этом я даже не мечтал… Весь забой был усеян алмазами. Розоватые алмазы на фоне темно-синей породы… Такого и нарочно не придумаешь. Захватывающее зрелище! В лучах рефлекторов алмазы вспыхивали, гасли, разбрасывали снопы искр, переливались всеми цветами радуги… Феерия!.. Этот алмаз, что лежит у вас на столе, я отбил первым. Ну, а потом началась работа! Мы быстро сменили резцы у автомата, радировали Ерофееву, он спустил нам отбойный молоток, подключились к пневматической магистрали. Алмазов было очень много, каждый удар молотка откалывал кусок породы, буквально начиненной алмазами. Словом, за час–полтора мы набрали целую гору камней. Включили транспортер автомата, подняли свой груз на штрек, а потом и сами выбрались из гезенка… Вот, собственно, и вся история. Остальное понятно: послали радиограмму в районный, центр, к утру прибыли вертолеты с людьми, со специальным оборудованием для добычи алмазов.

— Скажите, если не секрет…

— Много ли там алмазов? — подхватил Флеровский. — Как вам сказать… Алмазы обычно встречаются в так называемых “трубках” — гигантских колодцах, заполненных породой типа кимберлита. При взрыве, когда развиваются огромные температуры и давления, углерод растворяется в расплавленном кимберлите. Потом кимберлит прорывается в трещины земной коры и застывает, образуя “трубки”. А углерод кристаллизуется, превращается в кристаллы алмаза. Так вот, мы обнаружили целый куст таких “трубок” — и каждая из них была в сотни, в тысячи раз богаче обычных…

Впервые за весь вечер Флеровский ответил неопределенно. Я перевела разговор на другую тему — о нефти.

— Нефть? — переспросил Флеровский. — Через неделю мы добрались и до нефти. Только в другом месте, подальше от центра взрыва. Ну, тогда и начались неприятности. Нефть прорывалась, фонтаны били с невероятной силой: давление в недрах оказалось колоссальным… Вообще, сюрпризы были самые неожиданные. В одной буровой, например, ударил фонтан метилового спирта. По-видимому, водород взаимодействовал не только с углеродом, но и с окисью углерода, которой насыщен угольный пласт. Кое. где уже после взрыва шли вторичные реакции — мы обнаружили такие вещества, как толуол, фенол, тетраметилэтилен… И все-таки новый город в тайге мы назвали в честь первого открытия — Алмазогорском.

Я подумала, что Флеровский шутит.

— Нисколько! — он решительно взмахнул рукой, словно отметая возражения. — Сначала это был небольшой поселок при шахте. Даже без названия. Через несколько месяцев выросли дома, магазины, построили Дворец культуры, словом, получился уже поселок городского типа. Ну, и я как депутат поселкового Совета предложил назвать поселок Алмазагорском. А теперь Алмазогорск — настоящий город. По глазам вижу — не верите. Что ж, взгляните на фотографии.

Флеровский вынул из кармана пачку фотоснимков и положил на стол. Я взяла их со странным чувством — ведь это был город, когда-то придуманный мной!

Впрочем, это оказался совсем другой город — намного красивее придуманного. Вдоль широких, асфальтированных улиц росли сибирские кедры, даурские лиственницы, пихты, сосны. Нарядные здания стояли у холмов, еще по-таежному заросших. На центральной площади высился обелиск с громадной алмазной звездой. У города было свое — неповторимое — лицо: сочетание сибирского простора с разумной красотой планировки.

— Оставьте себе эти снимки, — улыбнулся Флеровский. — Это уже почти история. Когда вы приедете к нам, все будет иначе, еще лучше, еще красивее. Алмазагорск растет быстро.

Флеровский больше ничего не сказал, но я догадалась — вокруг Алмазогорска создаются новые месторождения. Какие? Только ли алмазные и нефтяные?

— Знаете, Олег Павлович, — сказала я, — если бы мне пришлось писать рассказ заново, я написала бы его совсем иначе.

— Как?

— Теперь герои рассказа сделали бы больше. Они научились бы с помощью подземных термоядерных взрывов создавать любые полезные ископаемые. Люди перестали бы открывать месторождения полезных ископаемых и начали бы их создавать там, где это нужно. Но эго еще не все. Полезные ископаемые — только сырье. А термоядерными взрывами можно получать под землей готовые химические продукты. Получать без сложной и громоздкой аппаратуры, получать в любых количествах.

Флеровский рассмеялся.

— Между прочим, вы близки к истине. Конечно, вы все ужасно упрощаете. Взрывы, например, совсем не обязательны. Выгоднее управлять цепной термоядерной реакцией. Но в принципе вы правы.

…Уже расставаясь, в дверях, я спросила Флеровского, как мне поступить с алмазом.

— Я хотел сделать вам подарок, — ответил он. — Изобретатели и инженеры многим обязаны научной фантастике. Но я боюсь, что мой подарок почти ничего не стоит. Алмазы ожидает участь алюминия. Когда-то алюминий был дороже золота, а теперь из него делают кастрюли… В общем, этот алмаз очень скоро будет иметь только историческое значение. Знаете что? — Флеровский лукаво прищурился. — Сделайте себе из этого алмаза чернильницу. Да, да! Обязательно сделайте чернильницу…

СКВОЗЬ ВРЕМЯ.

Я — Время; ныне перед вами крылья.

Я разверну. Не ставьте мне в вину.

Мой быстрый лет и то, что я скользну.

Через шестнадцать лет, ничем пробел.

Не заполняя.

В.Шекспир, Зимняя сказка.

Это был страх. Самый обыкновенный страх — навязчивый, липкий. Зорин никак не мог отделаться от ощущения, что проказа прячется где-то здесь, в комнате. Он устал, но боялся подойти к креслу. Он хотел пить, но боялся прикоснуться к графину. Проказа могла быть везде — даже в вазе с ландышами.

Стараясь заглушить страх, он быстро ходил по комнате. Тень металась по расчерченному квадратами паркету.

— Бациллы проказы, — бормотал Зорин. — Бациллы Хансена… Хансена? Да, да, конечно…

Больше он ничего не мог припомнить, и это только усиливало страх. Может быть, заражен и воздух? Может быть, вдыхая воздух, теплый, насыщенный пряным ароматом ландышей, он глотает и эти проклятые бациллы Хансена?

Он почти подбежал к окну, рванул раму.

Холод оттеснял страх. В окно залетали снежинки. Ветер осторожно подхлестывал их, они кружились деловито, чинно. В танце снежинок было что-то очень привычное, много раз виденное. Это успокаивало.

Сумерки скрывали очертания предметов, и Зорин никак не мог понять — вяз или осокорь растет напротив окна. Ему почему-то казалось очень важным определить породу дерева. Он щурил близорукие глаза, вглядываясь в наползавшую тьму.

Машинально он прикоснулся к оконной раме, и сейчас же ударом электрического тока вернул. ся страх. Нельзя было трогать раму! В этой комнате нельзя ни к чему прикасаться!

Неловко, тыльной стороной ладони он закрыл окно. Вытащил платок и принялся вытирать пальцы.

За спиной тихо скрипнула дверь. Зорин вздрогнул — нервы отзывались на звук, как туго натянутые струны, — обернулся, поспешно пряча платок.

В дверях стоял человек в коричневом костюме. Лицо и руки человека были скрыты бинтами. Дымчатые очки прикрывали глаза.

“Человек-невидимка”, — почему-то подумал Зорин.

— Товарищ Садовский? — голос Зорина выдавал его волнение. — Доктор Садовский?

— Да. Александр Юрьевич Садовский, — ответ прозвучал подчеркнуто вежливо.

Зорин шагнул вперед, протянул руку и сейчас же, спохватившись, отдернул ее.

— Очень приятно вас видеть, — пробормотал он, чувствуя, что краснеет, и понимая, что говорит глупость.

— Садитесь, профессор. — Садовский кивнул на кресло.

Несколько секунд они еще стояли друг против друга: высокий, чуть сутуловатый Садовский и низкий, очень полный Зорин. Потом Зорин рывком придвинул кресло. И странное дело — опустившись в кресло, которое минуту назад казалось ему таким страшным, он неожиданно почувствовал облегчение.

Садовский, прихрамывая, прошел к другому креслу.

Проказа, как тигр. В терпении, с которым она преследует жертву, есть что-то страшное, неотвратимое. Год, два, десять, тридцать лет она выжидает. Потом — прыжок, и когти впиваются в тело, рвут, терзают…

Александр Садовский мог победить проказу. Ему просто не повезло. Случилось почти невероятное. Он, врач-лепролог, сам заболел проказой.

Это произошло весной, когда он испытывал созданный им препарат АД. Новый препарат совершал чудеса, он был намного сильнее сульфетрона, пропизола, хаульмугрового масла. Но иногда — это случалось не часто — препарат АД вызывал резкое обострение болезни. Садовскому не удавалось нащупать закономерность. Требовались эксперименты, десятки, пожалуй, даже сотни длительных экспериментов.

А проказа ответила ударом на удар. Четырнадцатого апреля, утром, умываясь, Садовский заметил на кисти правой руки красноватое пятнышко овальной формы. Через неделю такие же пятна появились и на лице. Еще через месяц пятна превратились в язвы.

Это была какая-то редчайшая разновидность лепроматозной проказы — злокачественная, скоротечная. Проказа словно мстила человеку, посягнувшему на ее тайны. Препарат АД не помогал. Каждый эксперимент — теперь Садовский экспериментировал на себе — приносил ухудшение.

Лепрозорий размещался в двух одинаковых трехэтажных зданиях. В одном находилась клиника. Здесь же жили больные. В другом были квартиры врачей и обслуживающего персонала. Еще весной Садовский перебрался в клинику. С этого времени он жил в химической лаборатории. Впрочем, жил — не то слово. Он работал. Работал утром, вечером, ночью. Победу над проказой — а с ней и спасение — могла дать только быстрота. Нужно было обогнать болезнь.

Препарат АД приготовлялся из солей двух кислот — хаульмугровой и гиднокарповой. Действие препарата зависело от его состава. Где-то, отмеренная сотыми долями процента, проходила граница между жизнью и смертью.

Все лето Садовский искал способ получения химически чистой гиднокарповой кислоты. Осенью врачи проверили действие очищенного препарата АД на больных. В шестнадцати случаях из семнадцати препарат принес почти полное излечение. И только у семнадцатого больного врачи констатировали обострение процесса. Этим больным был сам Садовский.

Новые опыты — новые неудачи. Они подгоняли болезнь. История болезни Александра Садовского быстро превратилась в пухлую папку. Садовский был и исследователем, и врачом, и больным. В историю болезни вписывались скупые, пожалуй, излишне скупые жалобы больного, латынь врача, химические формулы исследователя. Каждый опыт приближал победу исследователя. Каждый опыт приближал гибель больного. Врачу оставалось определить — что произойдет раньше.

В декабре Садовский-врач знал: больной погибнет прежде, чем исследователь найдет средство опасения. Исследователю нужно было три-четыре года; больному оставалось восемь, может быть, десять месяцев.

Эксперименты продолжались. Садовский-исследователь считал, что он имеет право распоряжаться жизнью Садовского-больного. Но одиннадцатого января главный врач лепрозория категорически запретил дальнейшие эксперименты. Садовский не спорил. Его болезнь уже давно перестала быть типичной, а значит, и интересной для опытов.

Он отдал все свои записи ассистентам и перебрался в маленькую комнату рядом с клиникой. В лабораторию он больше не приходил.

…Проказа, как тигр. Она кромсает свою жертву, уродует до неузнаваемости и убивает ее.

Садовского теперь лечили обычными сульфопрепаратами. Но когти проказы мертвой хваткой вонзались все глубже и глубже.

Проказа побеждала.

— Продолжайте, продолжайте, профессор. Я слушаю.

Белая маска бинтов скрывала выражение лица Садовского. Это раздражало Зорина. Он терял уверенность, сбивался, по нескольку раз повторял одно и то же. Продуманная система аргументов расползалась, как карточный домик.

— Понимаете, продление жизни… Я хочу сказать, борьба со старостью…

Он вспомнил, что именно с этих слов начал разговор. Дымчатые стекла очков Садовского ехидно поблескивали.

— Видите ли…

Зорин замолчал. Ему было жарко. По лбу, вызывая неприятное ощущение, капельками стекал пот. Как назло, платок куда-то запропастился.

— Старость? — переспросил Садовский. — Старость мне не грозит.

Зорин бросился напролом.

— Проказа излечима?

Садовский пожал плечами.

— Когда как. В большинстве случаев с проказой можно успешно бороться.

— Я имею в виду вашу болезнь.

За дымчатыми стеклами очков что-то блеснуло.

— Сейчас моя болезнь неизлечима.

Платок, наконец, отыскался. Зорин вытер лоб. Машинально придвинул кресло к Садовскому.

— Сейчас неизлечима? Так… А потом?

Садовский ответил не сразу.

— Года через три, не раньше, — он покачал головой. — Впрочем, это срок, рассчитанный на сумасшедшую работу. Скажем, так — лет через восемь.

— Восемь лет? А вы… я хочу сказать… вы… — Зорин смотрел на ландыши, — в вашем распоряжении… простите…

Садовский понимающе кивнул головой.

— Семь месяцев. Может быть, восемь. Но не больше десяти.

— Восемь лет и восемь месяцев! — Зорин говорил почти весело. — Что же, именно так! Именно так, — он придвинул кресло вплотную к креслу Садовского. — Послушайте, Александр Юрьевич, представьте себе, что вы… ну… заснете на эти восемь лет. Понимаете — на восемь лет? Если понадобится — даже на двадцать. И проснетесь, когда люди научатся лечить… вашу болезнь.

Обтянутая бинтами рука медленно поднялась вверх, сняла очки. В узкой прорези марли Зорин увидел карие глаза. В их взгляде было что-то необычное. Они смотрели слишком пристально. Только приглядевшись, Зорин заметил — ресниц почти не было.

— Сон? — глаза прищурились. — Вы полагаете, проказа не страшна спящему человеку? Организм живет, значит, живут и бациллы проказы.

— Нет, нет. Я имею в виду другой сон. Сон, при котором организм почти не живет.

Глаза Садовского смотрели настороженно.

— Давайте говорить начистоту, Борис Аркадьевич, — нетерпеливыми взмахами затянутой в бинты руки он подчеркивал каждое слово. — Вы прилетели сюда неспроста. Что вы хотите? Что вы предлагаете? Говорите… или я уйду.

— Ладно. Будем говорить начистоту. Как врач с врачом, Вы о гипотермии слышали?

— Разумеется. Операции, которые проводят при искусственном понижении температуры организма. Но какое отношение вы имеете к хирургии? Ваша область — продление жизни.

— Вот, вот. Продление жизни, — Зорин утвердительно кивнул. — Я не умею еще продлевать жизнь бодрствующего человека. Но продлить жизнь человека спящего — я могу. Догадываетесь?

— Нет.

— Если человек спит обычным сном — он живет. Если человек спит в состоянии глубокой гипотермии, он… организм почти не живет. И, следовательно, не стареет.

Садовский пожал плечами.

— Человеческий организм можно охладить на восемь, ну, десять градусов. Что это изменит? Основной обмен в организме будет продолжаться. Значит, будет продолжаться и жизнь — пусть даже замедленно.

Зорин протестующе хмыкнул. Пробормотал:

— Закон сохранения консервативности.

— Что? Как вы сказали?

Зорин забыл, что перед ним сидит больной, неизлечимо больной человек. Злость неуживчива — она вытесняет другие чувства. А возражения всегда злили Зорина. Он знал это… и все-таки злился.

— Я сказал — закон сохранения консервативности. По моим наблюдениям, ученый, революционизирующий одну область знания, почти всегда консервативен в другой. Если бы я не знал, коллега, о ваших работах по лепрологии… Ну, откуда вы взяли эту цифру -десять градусов? — Он не дал Садовскому ответить. — А если тридцать градусов? Или тридцать пять?

— Заморозить человека до нуля, а потом вернуть к жизни? Не верю.

Платок опять куда-то запропастился. Зорин шарил по карманам.

— Насколько я помню, — продолжал Садовский, — сердце человека не выдерживает охлаждения ниже двадцати шести градусов. Наступает фибрилляция желудочков, ритм сердца расстраивается…

Зорин быстро поднял голову.

— Да, да, сердце не выдерживает! Но ведь можно выключить сердце, и тогда фибрилляция не страшна. Я применяю для поддержания сердечной деятельности аппарат “искусственное сердце–легкие”. Кровообращение обходит сердце. Фибрилляция не наступает. Я охлаждал человека почти до нуля. И после этого сердечная функция возобновлялась! Нет, нет, коллега, дайте мне досказать… Самое главное — при глубоком охлаждении и замедленном кровообращении человек живет, но… — Зорин поднял палец, — но все жизненные процессы замедляются в сотни раз… Ну, что вы хотели сказать?

Садовский молчал.

— Сейчас ваша болезнь неизлечима, — Зорин запнулся, вопросительно посмотрел на Садовского, повторил: — Да, неизлечима! Вы это знаете лучше меня. Но если вы согласитесь, мы обманем проказу. Вам нужно, — он поправился, — науке нужно восемь лет? Превосходно! Эти восемь лет для вас будут одним месяцем.

Садовский молчал.

— Я провел уже десятки опытов, — говорил Зорин. — Продолжительность переохлаждения, правда, не превышала трех недель. Но здесь для вас единственная возможность… И потом, вы понимаете, при необходимости эксперимент можно прервать. Простите, я хотел сказать не эксперимент, а… лечение…

Он снова принялся искать платок. Садовский надел очки. Потянулся к вазе с цветами, поправил ландыши.

Зорин сосредоточенно — словно это имело очень важное значение — вытирал бритую голову.

Садовский встал. Сказал твердо:

— Не хочу!

С Волги тянуло не сильным, но холодным ветром. Ночью снова выпал снег, и Садовскому приходилось утаптывать тропинку. Узкая, едва заметная под снегом, она петляла между деревьями.

По старой — кто знает сколько десятилетий существовавшей — традиции каждый больной, попав в лепрозорий, сажал дерево. Люди умирали, деревья оставались. Прокаженные верили: вырастил дерево — выздоровеешь. Врачи говорили: труд отвлекает — это полезно. И традиция соблюдалась строго. В последние годы многие излечивались, но никто не уезжал из лепрозория, не посадив дуб, вяз или осокорь.

Прежде Садовский просто не обращал на это внимания, он верил только в науку. Теперь он понимал, что, кроме науки, есть многое другое, что объединяется словом “жизнь”.

Он облюбовал место и весною решил посадить дубок. Главному врачу он сказал серьезно: “. Труд, говорят, отвлекает”. Тот ответил тоже серьезно: “Это, говорят, полезно”.

Почва здесь была дрянная — песчаник, солончаки. Сам по себе рос только ак-джусан — белая полынь. Чтобы дерево принялось, приходилось потрудиться. А это, наверное, и в самом деле было полезно.

Деревья росли вперемежку — старые и молодые. На холме, выше остальных, стояли три вяза. Их посадил штурман дальнего плавания, заразившийся проказой где-то на Гавайях. Он называл деревья по-морскому: среднее, то, что повыше, — гротом, два других — фоком и бизанью. Летом они действительно напоминали мачты с наполненными ветром зелеными парусами. Штурмана вылечили, и года два назад он покинул лепрозорий. Деревья-мачты остались. По соседству с ними Садовский и собирался посадить свой дубок.

Сейчас здесь был только снежный сугроб.

Садовский медленно обошел его. Правая нога побаливала. Ощущение было такое, как Ж холода. Но он знал, что холод этот совсем особого рода. Вообще, он хорошо представлял себе, что будет дальше. Появятся новые язвы. Окончательно выпадут брови и ресницы. Утолстятся ушные мочки. Разрушится носовая перегородка. Ухудшится, а может быть, и совсем пропадет зрение. Дышать будет все труднее и труднее. Потом… То, что произойдет потом, врачи деликатно называют “летальным исходом”.

Садовский и сам не смог бы объяснить, почему он не принял предложения Зорина. Он должен был его принять. Он даже хотел его принять. Если человеку терять нечего, он ничем не рискует. Прописная истина. Перед смертью не надышишься. Тоже прописная истина. Но обе эти истины — а с ними и многие другие — летели к черту, едва только Садовский задумывался над словами Зорина. Нечего терять? Чушь! Полгода жизни — это немало. Это очень много.

Человек создан, чтобы жить. Эта истина подтверждалась всем: каждым глотком воздуха, каждым движением, каждой мыслью. Все было хорошо, все имело свой смысл и особую прелесть — жара и холод, безветрие и ветер, музыка и тишина. Он умывался — и не понимал, как раньше он мог делать это автоматически. Он садился за стол — и не понимал, как раньше он мог читать за едой.

Почему-то думают, что для приговоренного к смерти время бежит с громадной скоростью. Наоборот. Оно почти замирает. Но каким-то шестым чувством человек постоянно ощущает его медленное и неуклонное движение. В этом движении есть что-то гипнотизирующее. Отвлечься, вырваться, уйти от него почти невозможно. Не помогают никакие силлогизмы. Логика вообще бессильна там, где восприятия и чувства напряжены сверх меры. За каким-то пределом начинают действовать особые, еще неизученные человеком законы.

По логике все казалось просто. Садовский был одинок. Садовский был неизлечимо болен. Следовательно, ему нечего было терять. Следовательно, он с радостью должен был принять предложение Зорина.

Но неизвестные законы, вопреки логике, диктовали обратное. Именно потому, что Садовский был одинок и неизлечимо болен, каждый разговор, даже пустяковый, каждое, даже небольшое улучшение самочувствия приобретали сейчас особую, исключительную ценность.

Логика говорила: из тридцати четырех лет жизни ты почти треть провел здесь, в лепрозории, ты работал по двенадцать часов в сутки и все-таки не победил проказу. Следовательно, за оставшиеся полгода, не работая в лаборатории, ты, конечно, ничего не придумаешь.

Неизвестные законы диктовали свое: ты сейчас впервые увидел и почувствовал мир, оставшиеся месяцы дадут тебе больше, чем вся жизнь.

…Снег пощелкивал под ногами. Впервые Садовский обратил внимание, что снег не поскрипывает, не хрустит, а именно вот так пощелкивает. Это открытие — за последний месяц он сделал их множество — показалось ему важным.

Тропинка, обогнув холм, вышла на пустырь. Ветер гнал по нему белые волны снега, и они захлестывали, стирали тропинку. Летом пустырь тоже был белым — от густых порослей ак-джусана. Садовский попытался вспомнить запах ак-джусана, но почему-то вспомнил другой — ландышей. И сейчас же всплыло лицо Зорина — полное, с маленькими прищуренными глазами, с быстрой сменой выражений.

Да… Садовский еще до встречи догадывался, о чем будет говорить Зорин. Но когда профессор протянул и тут же отдернул руку, Садовский почувствовал желание сказать “нет”, даже если разумнее сказать “да”. С этого, собственно, и началось. Закон консервативности? Ерунда! Просто он знает и чувствует лепрологию. А опыты Зорина для него — китайская грамота. И вообще — откуда Зорин узнал о нем? Ничего особенного не произошло. Врач заболел. Что здесь удивительного? На Гавайских островах еще совсем недавно существовал закон, по которому врачи давали подписку на всю жизнь оставаться в лепрозориях. На земле четыре миллиона людей больны проказой. Четыре миллиона людей приговорены к медленной, неизбежной, мучительной смерти. Чтобы спасти их, нужны жертвы. На войне, как на войне…

Садовский вспомнил, с каким испуганным лицом Зорин отдернул руку. Люди чертовски боятся проказы! А ведь, в сущности, она не более опасна, чем туберкулез. Но люди боятся даже слова “проказа”. И Зорин боится. В кресло сел, как на электрический стул. Правда, потом, когда начал говорить о своих опытах… Да, опыты! Все-таки Зорин талантлив. Блестящая идея — выключить сердце и легкие, заменить их аппаратом… Да, придумано хорошо. Уже только поэтому следовало бы согласиться на эксперимент. Пройти сквозь время… Заглянуть в будущее… Каким оно будет! “Если понадобится — даже на двадцать лет!” Так, кажется, сказал Зорин? Двадцать лет — это другие люди, другая жизнь, другая эпоха. Кем он будет для них? Чу жим? Можно уехать за тридевять земель — и все-таки вернуться на родину. Из путешествия же по времени не возвращаются никогда. Единственная поправка к фантазии Уэллса — но как много она значит! Навсегда уйти от своей эпохи так же трудно, как уйти от себя… Если бы на год, на два… Но каков Зорин! Человек бросает вызов Времени! Как быстро растут люди! Может быть, поэтому и страшно прийти в будущее…

Садовский усмехнулся. Было даже что-то радостное в том, что он мог выбирать. Мог взвешивать, обдумывать, оценивать. И самое главное — не спешить. Пусть даже в глубине души он знал, что именно, в конце концов, скажет Зорину. Но выбирать приятно. Обреченность начинается там, где нет выбора. Зорин терпелив: он и не думает уезжать из лепрозория.

А пока… Пока есть недочитанная книга, есть музыка, есть цветы на столике. И еще — есть тепло. Он только сейчас почувствовал, как холодно.

Мелькнула озорная мысль: если отсюда до входа в клинику четное число шагов — нужно соглашаться, если нечетное — пусть Зорин уезжает…

Вот теперь снег действительно поскрипывал под ногами — это оттого, что Садовский шел быстро. Было интересно — что получится? Он почти бежал — от нетерпения и немного от холода. Посмеивался: “Вы скатываетесь в болото мистицизма, уважаемый Александр Юрьевич. Хорошо, что об этом никто не узнает”.

Когда до клиники оставалось метров двести, он замедлил шаги. Может быть, это была усталость. Потом шаги стали еще медленнее. “Вы — шаман, уважаемый Александр Юрьевич, разве так решают вопросы?”.

Снег снова пощелкивал, отсчитывая шаги. Тысяча двести семнадцать… восемнадцать… девятнадцать…

Он остановился. Все-таки глупо так волноваться! В конце концов, это шутка.

Двадцать семь… Двадцать восемь… Нужно просто пробежать оставшиеся метры!

Но он прошел их очень медленно, машинально сокращая шаги так, чтобы получилось нечетное число.

Последний шаг был тысяча двести тридцать девятый.

— Вы только, голубчик, не волнуйтесь! Лежите и не волнуйтесь.

Зорин говорил почти умоляюще.

— Ничего, Борис Аркадьевич, — Садовский натянуто усмехнулся, — сейчас это уже не имеет значения.

Зорин вздохнул. Уверенность неожиданно — в самую последнюю минуту — исчезла, и это мучило его. Осторожно, словно боясь что-нибудь испортить, он прикоснулся к краю операционного стола. Рука утонула в мягкой, почти воздушной пластмассе. Скосив глаза, Садовский наблюдал за Зориным.

— Спокойнее, Борис Аркадьевич, — он говорил тихо, так, чтобы не слышали стоявшие в глубине операционной врачи и сестры. Громко добавил. — На таком пуховике можно и десять лет проспать. Запросто.

Полные губы Зорина скривились. Глаза прищурились, почти закрылись. Ответил он не сразу.

— Ну, вот, теперь мы будем друг друга успокаивать, — он говорил с нарочитой грубостью, плохо вязавшейся с добрым и печальным выражением лица. — Начнем, коллега?

— Начнем, уважаемый коллега. — в тон отозвался Садовский, хотя ему хотелось сказать другое, что-то очень важное и теплое. — Ну, до свидания…

Это прозвучало вопросом. Зорин покачал головой.

— До скорого свидания. Я знаете ли, голубчик, уверен, что…

— Не надо, — Садовский закрыл глаза. — Не надо.

Они помолчали. Потом Зорин встал.

— Ну, в общем… — он запнулся.

Садовский кивнул:

— Да.

Зорин отошел к пульту. Вполголоса — ему казалось, что он кричит, — сказал:

— Начнем.

Хирург — молодой, высокий, с крупным вытянутым лицом — шагнул к столу. Бросил сестре:

— Свет!

Зорин отвернулся.

Минутная стрелка настенных электрических часов подползала к двенадцати. Она медленно, как будто преодолевая усталость, перепрыгивала с деления на деление. Перепрыгнув, вздрагивала и замирала. Потом, после долгого раздумья, карабкалась выше. Зорин слышал отрывистые команды хирурга, неестественно спокойный голос ассистентки, отсчитывавшей пульс. Сейчас они кончат и тогда…

— Аппарат! — резко произнес хирург.

— Включаю, — отозвалась сестра.

На несколько секунд наступила тишина.

— Закрывайте, — сказал хирург. — Борис Аркадьевич, готово.

Зорин обернулся. Два ассистента прикрывали операционный стол стеклянным колпаком. Хирург повторил:

— Готово.

Сейчас, когда нужно было действовать, к Зорину вернулась уверенность. Мучительная скованность исчезла. Казалось, тело потеряло вес. Движения стали легкими, точными.

— Начинаем! — сказал он и услышал в своем голосе что-то резкое, отрывистое, похожее на интонацию хирурга.

Рука коснулась пульта. Вспыхнули зелено-серые круги осциллографов. На экранах змейками извивались светлые линии. В центре пульта, на выпуклом квадрате большого экрана их было две — зеленая и синяя. Они сплетались в каком-то фантастическом танце. Только очень опытный глаз мог уловить в их судорожном биении ритм и закономерность. Это работал регистратор биотоков.

— Включаю холод!

Зорин повернул рукоятку. Где-то за стеной приглушенно завыл компрессор. Под стеклянный колпак побежал холодный воздух. Стрелка циферблатного термометра дрогнула и поползла вниз. Врачи подошли к пульту, остановились позади Зорина.

— Такое быстрое охлаждение… — тихо сказала молоденькая ассистентка, — это вызовет…

Хирург недовольно кашлянул, и ассистентка замолчала.

Стрелка термометра летела вниз. Тридцать два и два… Тридцать и четыре… Тридцать… Только у цифры “26” стрелка почти замерла, словно натолкнувшись на препятствие. На регистраторе биотоков бешено заплясали светлые змейки.

— Всегда так, — вполголоса, не оборачиваясь, сказал Зорин. — Организм сопротивляется. В обычных условиях ниже этой температуры — смерть.

Вздрагивая, как бы нехотя, стрелка медленно сползла к цифре “25” и снова полетела вниз.

— Двадцать три… двадцать один… — вслух отсчитывала ассистентка, — восемнадцать и пять… шестнадцать…

Танец змеек на экранах осциллографов замедлялся. Теперь светлые полоски плавно вскидывались вверх, на мгновение застывали и медленно падали.

Восемь… шесть с половиною…

Сама не замечая этого, ассистентка считала громко, звенящим от волнения голосом.

— Пять с половиною… пять…

Зорин нажал белую кнопку под регистратором биотоков. Вспыхнула зеленая лампочка.

— Автомат, — отрывисто сказал Зорин, — будет поддерживать нужную температуру, записывать показания приборов, сигнализировать в случае непредвиденных осложнений.

Он замолчал. Сейчас говорить о технике казалось кощунством. Пробормотал:

— Как будто все…

Экраны осциллографов погасли, На пульте ровно горела зеленая лампочка.

Зорин обернулся. Почти машинально обернулись и другие. Но сквозь запотевший стеклянный колпак ничего не было видно.

В наступившей тишине отчетливо слышалось сухое пощелкивание автомата…

Странная вещь — время. Философы и физики спорят о природе пространства. О природе времени никто не спорит — слишком ничтожны знания. Время одно для всех, — так говорила механика Ньютона. Время зависит от скорости движения системы отсчета, — утверждают формулы в механике Эйнштейна. И это все, что знают люди.

Бесконечность времени трудно себе представить. Еще труднее представить, что время может иметь предел. Кто окажет — что такое время? Тысячелетия назад была создана легенда о Хроносе — всепоглощающем Времени. Среди богов, придуманных людьми, не было никого страшнее Хроноса. Это он породил Танату — смерть, Эриду — раздор, Апату — обман, Кер — уничтожение… Это Хронос пожирал своих детей…

В конце концов дети Хроноса восстали. После долгой борьбы они освободились от жуткой власти Времени. Так говорит легенда.

Когда-нибудь легенда станет явью. Не боги, а люди восстанут против всепоглощающего Хроноса. Восстанут и победят. Тогда люди будут свободно двигаться во времени и уноситься на тысячелетия вперед.

А пока великая безмолвная река времени несет нас неотвратимо, неуклонно.

Первое, что увидел Садовский, были бесформенные светлые пятна. Потом одно пятно, побольше и поярче, превратилось в полуприкрытое шторой окно. Другое пятно медленно приобрело очертания человеческого лица.

Сначала все было серым. Цвета появились позже, не сразу. Прежде всего желтый и розовый — от букета на тумбочке. Затем синий — от костюма Зорина.

Теперь Садовский видел, что губы Зорина двигаются — профессор говорил. Но звуков не было. Они возникли внезапно, словно разорвав завесу:

— …и делайте так, — говорил Зорин. — Сосредоточьтесь, голубчик. Поднимите руку. Вы слышите?

Садовский не отвечал. Он слышал, но слова не воспринимались. В памяти медленно, очень медленно всплывали картины. Лепрозорий… Встреча с Зориным… Бессонные ночи… Еще один разговор… Операционная…

— Сколько? — спросил Садовский и вздрогнул — голос прозвучал откуда-то со стороны.

Зорин подпрыгнул на стуле, впился глазами в лицо Садовского.

— Так, так, — шептал он, машинально потирая руки. — Рефлексы, зрение, мышление, речь… Значит…

— Сколько лет? — повторил Садовский, пытаясь привстать на кровати.

— Лежите, голубчик, лежите! Девятнадцать лет. Девятнадцать с лишним. Скажите, вы…

— Девятнадцать! — перебил Садовский и вдруг рывком оторвался от подушки. Глаза его, не мигая, смотрели на Зорина.

Медленно, преодолевая инерцию, возникали обрывки представлений. Склеенные впечатлениями, они превращались в мысли. Не сразу, путаясь и переплетаясь, мысли выстраивались и выравнивались. И только тогда в сознании прозвучало: ложь! Девятнадцать лет — это ложь! Зорин совершенно не изменился. Полное бритое лицо, прищуренные глаза, едва заметные морщинки… Все как было!

Садовский покачал головой. Ему казалось, что он говорит.

— Спокойнее, Александр Юрьевич, спокойнее, — Зорин улыбался, скрывая волнение. — Ну, говорите…

— Девятнадцать лет… девятнадцать лет…, — Садовский силился привстать, — вы… такой… но изменились…

Зорин растерянно улыбнулся, развел руками.

— Понимаете, это потом. Потом. Не все сразу. Я объясню.

— Не удалось… ничего не удалось, — не слушая его, выкрикивал Садовский, — проказа…

Он поднял к лицу руки. На белой, глянцевой коже не было никаких следов проказы.

— Не понимаю…

Он бессильно откинулся на подушку.

— Прошло девятнадцать лет, — отчетливо, почти по слогам повторил Зорин. — Проказа излечена. Это было нелегко. Последняя стадия,. Девятнадцать лет…

— А вы? — прошептал Садовский. — Вы?

— Мы победили старость, — просто сказал Зорин. — Поэтому я… такой… Старость теперь наступает нескоро.

Садовский закрыл глаза. Потом приподнялся на локтях, посмотрел на Зорина. Спросил беззвучно:

— Как?

— Ну, не сейчас, голубчик, не сейчас, — мягко сказал Зорин. Посмотрел в глаза Садовскому, улыбнулся. — Ну, хорошо, голубчик, не волнуйтесь… Понимаете… видите ли, старение организма считалось необратимым процессом. А мы доказали, что процесс этот обратим. Пока — ограниченно, но обратим. Вот и все… Нет, нет! Больше ничего не скажу!..

Садовский дышал тяжело, с хрипотой. Лег, губы шептали:

— Девятнадцать лет… Девятнадцать лет…

Зорин взял его руку — сухую, холодную.

— А… другое? — еле слышно спросил Садовский. — Девятнадцать лет… Люди…

Зорин понял.

— Да, коммунизм, — он улыбнулся. — Многое изменилось. Вы не узнаете.

— Что? — прошептал Садовский.

Зорин покачал головой.

— Не спешите. Все впереди.

Садовский долго, очень долго лежал, глядя куда-то в пространство. Потом улыбнулся — одними глазами. Зорин уловил слабое пожатие руки.

ЭКСПЕРИМЕНТ 768.

Согласитесь, что четыре года без отпуска — это уже слишком. Особенно если девяносто процентов этого времени проведено в отдаленных районах Восточной Сибири… Так я и сказал начальнику геологического управления, когда была закончена обработка материалов, собранных нашей экспедицией. Начальник вздохнул, но протянутое мною заявление подписал.

Я получил отпуск на все лето. “Отдыхать — так отдыхать”, — это было решено сразу. Но как отдыхать? На всякий случай я решил посоветоваться с врачами.

Седенький врач долго выстукивал и выслушивал меня. Потом снял пенсне, достал из кармана платок и начал неспеша протирать стекла.

— Ну, как, доктор? — поинтересовался я.

— Сколько вам лет? — спросил он вместо ответа.

Я приготовился к худшему.

— Тридцать четыре. А что?

— Тридцать четыре? В таком случае еще шестьдесят шесть лет я вам гарантирую. Сердце стальное, нервы стальные, легкие… — он помедлил, подыскивая выражение, — легкие тоже стальные. Отдых вам противопоказан. Восходите на Эльбрус, переплывайте Керченский пролив, идите пешком из Москвы во Владивосток… Словом, не сидите дома. До свидания, молодой человек…

Ни один из перечисленных доктором вариантов меня не устраивал. Палатки, переходы, переправы- все это мне изрядно надоело. И я решил: “Отдыхать — так отдыхать. Остаюсь в Москве”. Это была гениальная идея. Сняв дачу, я мог бы совмещать отдых с прогулками по московским музеям и картинным галереям, ходить в театры и на концерты. К тому же я был отчаянным болельщиком, а борьба за кубок по футболу обещала в этом году быть особенно интересной.

На следующее утро я начал поиски дачи. Занятие это оказалось довольно скучным, и я не буду рассказывать о том, как пересмотрел десятка два дач. Все они чем-то меня не устраивали. Только на третий день я увидел то, что мне хотелось.

Небольшой двухэтажный коттедж стоял в центре кленовой рощи. Чистенький, свежевыкрашенный, изящный домик невольно привлекал внимание. Метрах в двадцати от фасада был разбит цветник, поодаль виднелись шезлонги.

К сожалению, дача не производила впечатления пустующей. В открытое окно первого этажа была видна пожилая женщина, готовившая обед. Откуда-то издалека доносилась тихая мелодия вальса, а где-то рядом со мной мужской голос отсчитывал: “Семьдесят шесть… семьдесят семь… семьдесят восемь…”.

Спрашивать хозяев было бесполезно. Но и уходить не хотелось.

— Нравится?

Неожиданный вопрос заставил меня вздрогнуть. Я обернулся. Передо мной стоял необыкновенно высокий мужчина лет сорока. Вся его одежда состояла из коричневых трусов и белой майки-безрукавки. Голова, чисто выбритая, казалась непропорционально маленькой. Глаза, прикрытые толстыми стеклами роговых очков, внимательно и как-то оценивающе смотрели на меня. В руках у незнакомца была детская веревочная скакалка.

— Нравится дача? — повторил он.

Я ответил, что нравится.

— Прекрасная дача, — согласился он. — Но мне одному дороговато. Хотите в компанию? Вам на сколько?

— До конца лета.

Незнакомец сразу оживился.

— Да ну? Вот здорово? Я-то ведь тоже здесь до сентября. Значит, по рукам? Первый этаж общий, второй пополам, а? И на полном пансионе. Соглашайтесь!

Он назвал очень небольшую сумму, и это окончательно решило дело. Я согласился.

— Отлично! — воскликнул незнакомец. — Сейчас я предупрежу хозяйку, и будем считать, что все в порядке. Подождите здесь.

Он направился к дому. “Направился” — это, конечно, не то слово. К моему удивлению, он не шел, а бежал, прыгая через скакалку. Зрелище было довольно забавным. Высокий рост заставлял незнакомца при каждом прыжке складываться почти вдвое и резко вскидывать ноги. Должен сказать, что проделывал он это очень ловко — веревка прямо-таки мелькала в воздухе. Трудно было понять, почему он предпочитал именно такой способ передвижения. Я знал, что спортсмены применяют скакалку для тренировки, но незнакомец — узкоплечий, тощий и уже немолодой — меньше всего напоминал спортсмена.

Минут через пять показалась хозяйка — пожилая женщина, которую я видел через окно. Незнакомец трусил следом за ней, быстро взмахивая веревкой и подгибая ноги. Я пошел навстречу.

— Дарья Константиновна, — незнакомец скакалкой показал на хозяйку.

Я назвал себя. Хозяйка нерешительно посмотрела в мою сторону, потом на незнакомца. Поймав его подбадривающий взгляд, она сказала, что не возражает против моего вселения. Я протянул ей деньги, она почему-то покраснела и махнула рукой. Однако незнакомец спокойно взял деньги, пересчитал и положил ей в карман передника. Хозяйка пробормотала что-то вроде благодарности и сейчас же ушла. Мы остались вдвоем.

— Трах, — сказал незнакомец.

Я удивленно посмотрел на него.

— Трах, — повторил он.

— Простите, — нерешительно сказал я, — это в каком же смысле “трах”?

— В прямом, — рассмеялся незнакомец. — Это моя фамилия. Николай Андреевич Трах.

Я начал извиняться, но Трах перебил меня:

— Пустяки! Не впервые… А ведь фамилия-то, казалось бы, простая. Бах — все привыкли, а вот Трах — как-то необычно… Вы кто по специальности?

Трах бесцеремонно оглядел меня с ног до головы.

— А вы? — ответив, поинтересовался я.

— Пишу, — коротко ответил он.

Мы помолчали. Трах что-то обдумывал.

— Вот что, Константин Петрович, — сказал он наконец, — поезжайте-ка сейчас за вещами. А я проведу в вашу комнату свет и заставлю хозяйку сделать уборочку. Обедать будем в семь часов. Действуйте!

Я повернулся и пошел к станции. За моей спиной послышался свист воздуха, рассекаемого скакалкой, и голос Траха: “Сто двадцать… сто двадцать один… сто двадцать два…”.

К вечеру все было сделано. Я привез из города целый чемодан новых книг и журналов; первые две недели я решил никуда не уезжать. Трах показал мне комнату — она превзошла мои ожидания. Стены, сверкающие свежей краской, радовали глаз светлыми тонами. Кровать, стоящая у самого окна, вделанный в стену шкаф, маленький столик, мягкое кресло, тумбочка с радиоприемником занимали мало места, и комната, несмотря на свои скромные размеры, казалась просторной. Над кроватью висела неплохая репродукция с картины Айвазовского “Бриг “Меркурий”. Это мне тоже понравилось — приятно было думать, что, просыпаясь, я буду видеть море, хрупкий кораблик, облака, уплывающие куда-то вдаль…

Вечером мы с Трахом играли в домино. В одиннадцать я пошел спать.

— Спокойной ночи, — сказал мне на прощание Трах. — Запомните, что вам будет сниться. Говорят, на новом месте сон всегда в руку — сбывается.

Я разделся, лег и сейчас же заснул. Ничего мне не снилось — я спал необыкновенно крепко. В семь часов меня разбудил будильник. Выключив звонок, я продолжал лежать — вставать не хотелось… Ласковый ветерок колыхал занавески, и они шуршали, навевая сон. Я закрыл глаза.

И вот тут я увидел это удивительное сновидение. Оно началось как-то сразу, внезапно возникнув из черного провала небытия. Никогда еще я не видел такого реального сна. Казалось, сама жизнь ворвалась в сновидение — настолько оно было отчетливым, связным и, главное, осмысленным.

…Вьется полированная лента Ленинградского шоссе. Слева мелькают водные станции, пестрые вывески пляжей. Из-за густых зарослей ясеня, дуба, акации уже видна звезда стального шпиля Северного речного вокзала. Да, это вокзал — ошибиться невозможно: светло-серые колонны, фонтаны, каменные фигуры белых медведей и дельфинов…

А сон уже бежит дальше. Я вижу двухпалубный теплоход с короткой, откинутой назад трубой, пытаюсь вспомнить его название, но тут же возникают новые видения. Форштевень судна режет воду, поднимая белые вспененные буруны…

С непостижимой, фантастической быстротой мелькают шлюзы канала имени Москвы. Потом они сменяются невысокими, аккуратными домиками. Какой-то внутренний голос подсказывает: “Село Волгино-Верховье, Великолукской области”. Мне никогда не приходилось бывать в этом селе, но со странным спокойствием я рассматриваю вывеску над правлением колхоза “Волга”…

Бежит под гору проселочная дорога. Болото, поросшее осокой и белокопытником… Деревянный сруб над неглубоким колодцем… Тихо струится прозрачная вода. Оттесняя все, возникает надпись: “Исток Волги”. Ниже — еще какие-то слова. Я пытаюсь их разобрать… и просыпаюсь.

Первое, на что я обратил внимание, были часы. Мне казалось, что сон длился очень долго, но стрелка передвинулась только на две минуты.

Я лежал, вспоминая сон. В нем не было никаких искажений, обычное для снов хаотическое нагромождение фантастики совершенно отсутствовало — и это было самым фантастическим…

— Почему у вас такой задумчивый вид? — спросил меня Трах за завтраком.

Я объяснил. Трах слушал внимательно, но, в конце концов, откровенно рассмеялся.

— Вы шутите, Константин Петрович, — сказал он. — Допускаю, что можно увидеть во сне канал, по которому вы десятки раз проплывали, но исток Волги в каком-то селе Волгино-Верховье… Это уже вы приукрашиваете.

— Могу дать слово, — возразил я.

— Зачем? Мы проверим иначе.

Трах ушел в свою комнату и через несколько минут вернулся с путеводителем по Волге. Быстро перелистав страницы, он прочел:

— Великолукская область. Село Волгино-Верховье. Колхоз “Волга”. На болоте — деревянный сруб, обнесенный террасой. Сруб поставлен над колодцем. У колодца надпись: “Исток Волги. Колодец, разрушенный гитлеровцами, восстановлен. Июль 1942 года”… Ну, что вы теперь скажете?

Я молчал. Присниться может всякое, но такой точный сон… В него действительно трудно поверить.

— Признайтесь, что вы пошутили, — смеялся Трах. — Кинокартины бывают документальные, а вот сны…

Мне почему-то не хотелось соглашаться, и я рассказал Траху, как однажды видел во сне, что у меня выпал зуб, а через неделю зуб действительно заболел, и пришлось обращаться к дантисту.

— Подумаешь, чудеса! — фыркнул Трах, пренебрежительно пожав плечами. — Это же очень просто. Днем вы заняты тысячами дел, вам некогда прислушиваться к сигналам организма — особенно, если эти сигналы слабы. И начало болезни часто ускользает от сознания. Иное дело ночью. Заболевший орган продолжает посылать в мозг импульсы возбуждения, и они уже не подавляются более сильными импульсами, идущими от внешних органов чувств. Отсюда и соответствующие сновидения. Вы говорите — зуб… Мне приходилось читать о десятках подобных историй. Немецкий естествоиспытатель Конрад Геснер описал, например, такой случай: человеку приснилось, что змея укусила его в грудь, а через два дня на груди действительно появилась язва. Или другой случай…

— Как же тогда объяснить мой сон? — перебил я.

Трах рассмеялся.

— Очень просто. Вы его выдумали…

Но я ничего не выдумал. Мне и в самом деле приснилось то, чего я никогда не видел, но что существовало в действительности. Весь день я думал об этом. Мысли вновь и вновь возвращались к странному сновидению. К вечеру я уже с трудом мог заставить себя сосредоточиться на чтении.

За ужином Трах спросил меня:

— Ну, какие чудеса вы увидите в эту ночь?

Я ответил шуткой, хотя настроение у меня было совсем невеселое. Терпеть не могу происшествий, выходящих за пределы здравого смысла.

Заснул я очень крепко, ночью мне ничего не снилось. Но утром… Утром все повторилось. Я проснулся по звонку будильника, было ровно семь часов. Присев на кровати, я снял будильник, чтобы перевести стрелку… и сейчас же прямо с будильником в руках — заснул. Сон ворвался в сознание властно, по-хозяйски.

…Лунная дорожка пробежала через реку. На крутом склоне амфитеатром раскинулся город. Тихо звучит знакомая мелодия… Золотая россыпь огней отражается в темной воде… Горький… Я безошибочно угадываю город. И как бы в подтверждение моей догадки ночь сменяется полднем.

Теперь я отчетливо вижу Нижнюю набережную с пассажирскими дебаркадерами. Над рекой поднимаются каменные громады многоэтажных зданий. А выше — стены старинного Кремля.

Внезапно они исчезают… Мелькают пневматические перегружатели. Широкие пасти всасывают вместе с воздухом желтый поток зерна…

Желтое превращается в синее — струится вода… Нет, это все тот же поток зерна, только теперь пшеница окрашена лазурью. За исключением цвета — все необыкновенно реально, жизненно, отчетливо…

Надвигается темнота. То, что возникает из нее, уже не кажется реальным — оно, скорее, нарисовано. Я вижу, как громадная баржа втягивается в камеру. Быстро уходит вода, и корпус баржи садится на гигантские стальные обручи… Они приподнимаются, поворачиваются… Кажется, баржа сейчас упадет — мне хочется закричать. Но обручи цепко держат огромный черный корпус. Баржа перевернута, и из открытых люков рекой льется поток зерна. Он ближе, ближе… Сейчас захлестнет меня…

Я кричу… и сон мгновенно прерывается.

В руках я все еще сжимал будильник. Стрелки красноречиво свидетельствовали — прошло немногим более минуты. Трезвый ум естествоиспытателя не хотел мириться с неестественной реальностью сна. Но факты, если сны можно считать фактами, оказались упрямой вещью. Я видел — и с этим приходилось считаться.

Десятки нерешенных вопросов волновали меня, когда я вышел к завтраку.

— Ого! — воскликнул Трах. — Держу пари, вам приснилось что-нибудь удивительное.

В нескольких словах я передал содержание сна. На этот раз Трах слушал с интересом и даже дважды переспросил меня, когда я рассказывал про синюю пшеницу. Но едва я заикнулся о перевернутой барже, Трах поднялся из-за стола и расхохотался.

— Э, Константин Петрович! — он погрозил длинным пальцем. — Вы опять шутите. Волга — верю. Горький — верю. Но перевернутая баржа — это уж чересчур! Вы прочитали в “Промышленно-экономической газете”. Сознавайтесь…

— Да я две недели в глаза не видел этой газеты!

Недоверчиво качая головой, Трах вышел на веранду и принес кипу старых газет.

— Посмотрите-ка, — сказал он, разворачивая одну из них.

Честное слово, мне стало как-то не по себе! На четвертой странице под рубрикой “Техника будущего” была помещена статья, рассказывающая о гигантских баржеопрокидывателях, проектируемых для Горьковского речного порта.

— Но, поверьте, Николай Андреевич, — взмолился я, — эта газета мне никогда не попадалась!

Трах молчал, всем своим видом олицетворяя недоверие.

— Скоро вы во сне начнете делать изобретения, — сказал он наконец.

Видимо, эта мысль ему понравилась. Он оживился и начал шагать по комнате, выкрикивая:

— А что! Возможно! Вполне возможно. Ведь увидел же Кекуле во сне структурную формулу бензола — об этом все химики знают. Да, да! А Вольтеру однажды приснился новый вариант “Генриады”. Ну, а Тартини? Он увидел оригинальный сон, да, да, весьма оригинальный… Приходит к нему дьявол и говорит: “Возьми меня в свой оркестр скрипачом”. Тартини спрашивает: “А ты умеешь играть?” Дьявол отвечает: “Давай покажу”. Берет скрипку и наигрывает чудесную мелодию. Тартини проснулся и тут же ее записал. Так и появилась знаменитая “Соната дьявола”.

— Николай Андреевич, но чем же объясняется эта чертовщина?

Трах остановился и, покачиваясь на длинных ногах, в упор уставился на меня.

— Чем? — он перешел на шепот. — Ойнеромантикой.

— Это еще что такое? — удивился я.

— Ойнеромантика — учение о гаданиях по сновидениям. Создано во втором веке новой эры греческим ученым Артемидором Далисским.

Я смотрел на его нелепую фигуру, ухмыляющееся лицо с узкими щелками хитроватых глаз и думал, что судьба подарила мне довольно странного соседа. Почему-то вспомнилось первое знакомство, скакалка, комичные прыжки Траха… На всякий случай я ответил весьма неопределенно:

— Интересно, очень интересно…

— Еще бы! — подхватил Трах. — Артемидор написал первый в истории человечества сонник. А какие там объяснения — прелесть! Скажем, вам приснилось, что у вас много рук. Как это объяснить? Ага, не знаете? А Артемидор ясно говорит…

Он на секунду задумался, потом, глядя в потолок, процитировал:

— “Если ремесленник видит, что у него много рук, то это хорошее предзнаменование, — у него всегда будет довольно работы. Для мошенников же такой сон, напротив, предвещает тюрьму, указывая на то, что много рук будут заняты ими”. Здорово, а?

Я пожал плечами.

— Вы чем сегодня занимаетесь? — спросил Трах, неожиданно меняя тему разговора.

— Пойду на реку.

— Ну, а я буду прыгать со скакалкой. Счастливо!

Он выбежал из комнаты.

Признаться, Трах меня удивлял. Я не понимал этого человека. Резкие переходы от серьезных разговоров к шутовству, вечная скакалка, а теперь еще эта “ойнеромантика” сбивали меня с толку. Кто он такой? Чем занимается?

В конце концов, я пришел к двум простым, но самым разумным выводам. Во-первых, мне незачем думать о своем соседе. Со временем все объяснится само собой — ведь мы знакомы только два дня. Во-вторых, я решил не обращать внимания на сны. Снятся — и пусть себе снятся.

Весь день я провел у реки, купался, загорал, читал, катался на лодке. Вечером Трах пригласил меня к себе: по телевизору передавали концерт. Я смотрел на линзу и невольно думал о том, что мои сны, не стесненные узкими рамками экрана, намного реальнее плоского и бесцветного телевизионного изображения…

Стараясь отвлечься, я начал рассматривать комнату Траха. По размерам и обстановке она в точности соответствовала моей комнате. Как ни странно, но здесь царил порядок: зная Траха, я не поверил бы в его аккуратность.

За ужином Трах спросил меня:

— Константин Петрович, вам… э… не покажется нескромным, если я задам один вопрос?

— Пожалуйста.

— Вы рассказали о своем сне… ну, насчет Волги… Меня интересует один момент. Вы сказали, что не только видели Горький, но слышали в этот момент мелодию. Так вот, какую именно мелодию? Можете вспомнить?

— Конечно. Я еще утром сообразил. Это была Балакиревская увертюра на темы трех русских песен.

— Балакирев? — Трах недоверчиво посмотрел на меня. — Ах, Балакирев! Конечно, конечно…

Он встал и, не прощаясь, направился к двери, что-то насвистывая на ходу.

— Николай Андреевич, — окрикнул я его. — у вас не найдется что-нибудь почитать о снах и сновидениях?

Трах повернулся, хитровато посмотрел на меня.

— Найдется, сейчас принесу.

Через полчаса, лежа в кровати, я перелистывал популярную брошюру. К сожалению, узнал я немногое.

Днем, когда человек бодрствует, кора головного мозга находится в состоянии возбуждения. Это возбуждение, однако, не охватывает всю кору- оно ограничивается отдельными очагами, расположенными вперемежку с очагами торможения. Получается нечто вроде “мозаики” действующих и бездействующих участков. “Мозаика” подвижна: в зависимости от нашей деятельности возбуждаются попеременно то одни, то другие участки коры.

Во время сна динамическая мозаика сменяется устойчивым торможением всей коры головного мозга. Торможение возникает первоначально в одном каком-нибудь участке, а потом уже распространяется — “иррадиирует” — на соседние. Как вода при наводнении заливает все низменные места, так и торможение охватывает кору больших полушарий, оставляя только маленькие островки. Эти островки — “центры сна”. Они продолжают бесконтрольно работать, вызывая фантастические и нелепые сновидения.

На этом я прекратил изучение брошюры. В ней явно чего-то не хватало. Ведь мои сновидения не были ни фантастическими, ни нелепыми. Чем же их следовало объяснить?..

Заснул я мгновенно. На этот раз я не ставил будильник. Но утром какой-то внутренний толчок разбудил меня. Я успел заметить время — семь часов, — и сейчас же снова погрузился в сон.

…Видение возникло из темноты и первые мгновения было скрыто серой дымкой. Потом выплыл краешек солнечного диска, и я увидел море, горы, покрытые соснами и буком. Какой-то голос подсказал: “Ты видишь восход солнца с вершины Ай-Петри”.

Южный берег Крыма! Я жадно рассматривал виноградники, парки, сады, белые корпуса санаториев…

Дрогнув, видение изменилось. Теперь вокруг меня были огненные цветы канн, темная хвоя, пушистые мимозы, веерообразные кроны пальм, подстриженные шапки лавра. В просветах зелени мелькнули знакомые контуры белых зданий, и я понял: “Ялта”.

Тотчас же неведомая сила подхватила меня и, вызывая странное ощущение полета, повлекла куда-то вверх. Далеко внизу осталась Ялта, и я увидел с высоты птичьего полета Гурзуф, Алушту, Судак.

Я опускался и вновь поднимался. Внизу проплывали санатории, пляжи, набережные… С улиц Гурзуфа я любовался Медведь-горой, в Судаке видел развалины средневековой генуэзской крепости…

А сон продолжался, и таинственная сила несла меня над крымским побережьем…

Потом все исчезло. Я видел только цветущую акацию, купался в море белых лепестков, полной грудью вдыхая их пряный запах…

Проснувшись, я не сразу обратил внимание на часы, а когда посмотрел на них, было уже пять минут восьмого. Как и в первых случаях, сон продолжался едва ли больше одной–двух минут. Бодрость и какое-то необычайно светлое настроение, возникшее в последние мгновения сна, так и остались у меня на весь день.

Трах встретил меня вопросом:

— Ну, какой сон мне придется разгадывать сегодня?

Я ответил коротко:

— Крым.

Он громко расхохотался, взмахивая длинными руками.

— А вы умеете устраиваться! Отличный сон! Ну-ка, расскажите.

Стараясь говорить безразлично веселым голосом, я начал рассказ. Когда я упомянул о развалинах генуэзской крепости, Трах присвистнул и бесцеремонно прервал меня:

— Ха! Я могу отгадать, что вы видели дальше.

— Попробуйте.

— Вы увидели Карадагские горы, увидели, как прибрежный хребет круто обрывается в море, увидели знаменитые скалы: “Сфинкса”, “Льва”, “Ивана-разбойника”, увидели созданные ветром и водой Карадагские ворота…

Я вскочил.

— Откуда вы это знаете?

Трах рассмеялся мне в лицо.

— Откуда? Да ведь это обычный туристский маршрут. Традиционнейший из традиционных! Вам угодно меня разыгрывать.

— Даю честное слово, что я видел этот сон, — отчеканил я, начиная злиться.

Трах перестал смеяться.

— Видели? — он исподлобья взглянул на меня. — Ну, успокойтесь, верю… Но вы же бывали в Крыму — вот и вспомнилось, приснилось.

— Я был в Ялте, Гурзуфе и Алуште, но Судака и Карадагских гор я не видел.

— Вы могли их видеть в кино, могли, наконец, видеть на фотографии.

Это была дельная мысль. Я неуверенно возразил:

— Что-то не помню таких случаев.

— Глупости! — не очень вежливо ответил Трах. — Вы просто забыли. Французский ученый Деляж однажды увидел во сне, что у него в доме на лестнице вместо одного украшения — стеклянного шара — поставлено другое — медная еловая шишка. Проснувшись, он пошел на лестницу и действительно обнаружил медную шишку. Чудеса? Отнюдь. Украшение сменили тремя днями раньше, но Деляж, занятый своими мыслями, не обратил на это никакого внимания. Только зрение — оно работает автоматически — передало новое изображение в мозг. Во время сна это изображение и всплыло. Так и у вас: где-то вы все-таки видели Карадагские горы.

Спорить было бесполезно.

— Скажите, — спросил я, — а вам не снятся сны?

Лицо Траха изобразило ужас.

— Мне? Что вы! Я не люблю спать и никогда не вижу снов.

— Не любите спать? — переспросил я.

— Ненавижу!

Совершился один из тех мгновенных переходов, которые так удивляли меня в моем соседе. Прекратилось паясничанье, он говорил теперь серьезно и взволнованно. Глаза поблескивали за стеклами очков, излучая ум, энергию, волю.

— Ненавижу! Ненавижу сон! Мы спим восемь часов в сутки — это же треть жизни! Двадцать лет из шестидесяти. Двадцать лет! Вдумайтесь в эту цифру. Что перед ней те жалкие годы заключения, к которым приговаривают преступников! Все человечество приговорено проводить одну треть своей жизни во сне, в небытии. На земле живет свыше двух миллиардов людей, и каждый из них в среднем восемь часов проводит во сне. Шестнадцать миллиардов человеко-часов! Сколько это неоткрытого, неизобретенного, неузнанного, непрожитого… Даже самые свирепые эпидемии, самые ужасные болезни обходятся человечеству в сотни раз дешевле… Да, люди платят дань непокоренной еще природе, огромную дань — треть жизни. И эта дань собирается с неумолимой жестокостью. Человек может месяц прожить без пищи, десять дней — без воды и только пять — без сна. Тот, кто хотя бы на час безболезненно уменьшит людям норму сна, окажет человечеству величайшее благодеяние…

— Но разве это возможно? — спросил я.

Трах замолчал. Я пожалел, что задал вопрос, глаза Траха снова превратились в узенькие щелочки, лицо ехидно сморщилось.

— Вам, конечно, это ни к чему. Ведь вы видите такие великолепные документально-художественные сны…

Весь день я не мог забыть об этом разговоре. А мой странный сосед, несмотря на ненависть ко сну, почти все время спал. Сон и скакалка — других занятий Трах не признавал. После завтрака он запирался у себя в комнате, и в открытое окно далеко разносился громкий, с присвистом храп. С двенадцати до четырех Трах бегал со скакалкой. Пообедав, он снова ложился спать, и раньше семи не появлялся.

К моему немалому удивлению, Трах никогда не выглядел заспанным, — а ведь спал он никак не меньше четырнадцати часов в сутки. Видимо, скакалка помогала…

Я тоже пробовал уснуть. Откровенно говоря, мне хотелось еще раз пережить ощущение полета, увидеть море, горы… Полтора часа я спал, удобно устроившись в шезлонге, но, кроме самых обычных — отрывистых и бессмысленных — снов, ничего не видел. Проснулся я с головной болью и сразу же ушел на реку. Положительно, нужно уметь спать!

Вечером Трах спросил меня:

— Что бы вы хотели сегодня увидеть во сне?

Я ответил первое, что пришло на ум:

— Гавайские острова.

Он подумал, потом сказал:

— Что ж, увидите.

Я принял это как шутку. Но за ужином Трах повторил:

— Сегодня вы обязательно увидите Гавайские острова.

Он говорил совершенно серьезно. Может быть, поэтому я долго не мог заснуть.

На этот раз сновидение пришло раньше обычного. Спокойно, так, как будто в этом не было ничего особенного, я смотрел на острова “вечной весны”…

Мерно вздымаются лохматые волны. Сверкают яркие звезды, отражения их бегут по неровной поверхности океана и гаснут в бурунах, отброшенных корпусом корабля. Впереди — вулканическая вершина самого крупного острова архипелага — Гавайи. Дальше, в туманном свете сумерек неясно вырисовывается другой остров — Майи… Я вглядываюсь, и из темноты выплывает еще один остров, знакомый мне по описаниям Джека Лондона. Это остров прокаженных — Молокаи.

Надвигается ночь. Справа видны темные силуэты кораблей. Я догадываюсь — мы у причалов Гонолулу. И сразу наступает утро. На берегу, совсем рядом, высокая башня. Чей-то голос подсказывает мне: “Это маяк “Алоха”, хорошо знакомый морякам всех стран”…

Дорога — запутанная и тонкая, как кружевная вязь — упрямо лезет вверх. Со склона высокой горы я вижу остров Оаху. Контуры его дважды резко очерчены: один раз — белой линией прибоя, второй — зеленой цепью высоких кокосовых пальм… На секунду видение замирает, потом море почему-то становится желтым, и кажется, что я в оазисе, а кругом безбрежная пустыня…

Я оборачиваюсь в ту сторону, где двойная бело-зеленая граница острова прерывается громадными зданиями отелей, банков, пароходных компаний… Гонолулу! У этого города свой внешний обвод — широкая дуга убогих лачуг, в которых живут канаки…

И, словно подслушав мои мысли, невидимая сила сейчас же переносит меня в музей — последнее прибежище вымирающей культуры канаков. Взгляд мой переходит с предмета на предмет — пироги, оружие, посуда, какие-то украшения — и останавливается на массивной, отполированной доске с закругленными краями.

Меркнет свет, и через темноту проступает надпись: “Плавательная доска гавайского вождя Пали. Изготовлена из дерева уилиуили. Длина — 14 футов 6 дюймов, ширина — 20 дюймов…”.

Снова все застилает темнота, и снова возникает та же надпись. Кто-то тянет меня за руку. Но я всматриваюсь в четкие буквы…

— Да проснитесь же, черт побери!

Я с трудом открыл глаза. Рядом сидел Трах, взволнованный и какой-то взъерошенный.

— Доску видели?! — почти выкрикнул он.

— Доску?

Я машинально кивнул головой.

— Что там написано?

— Плавательная доска вождя… вождя…

— Пали, — нетерпеливо подсказал Трах.

— Да, Пали… Потом про дерево… Она из дерева уили… уилиуили.

— Отлично! — Трах подскочил на месте. — Размеры? Какие размеры?

— Длина 14 футов…

— О!

На лице Траха был написан откровенный восторг. Глаза сияли.

— Дальше, дальше!

Я пытался вспомнить, но цифры ускользали. Кажется, вот-вот вспомнишь… и не вспоминаешь. Лицо Траха попеременно выражало то радость, то уныние.

— Нет, не могу, — признался я.

Только теперь мне пришел в голову законный вопрос: “А откуда Трах знает о моем сне?”.

— Послушайте, Николай Андреевич, — окончательно проснувшись, спросил я, — как это вы угадали мой сон? Что за чертовщина?!

Трах не ответил. Глаза его потухли. Он встал и, сгорбившись, пошел к двери. Длинные руки бессильно раскачивались на ходу…

Поразмыслив минут пять, я сказал себе: “Хватит! Нужно найти разумное объяснение”. Еще полчаса ушло на поиски объяснения. Я действовал методом исключения. Случайность? Нет, не случайность: Трах знал, что именно мне приснится. Внушение? Опять-таки нет! Ведь мы накануне почти не разговаривали о Гавайских островах. Правда, под влиянием предсказания Траха я думал о Гавайях, но зато накануне я совсем не думал о Крыме. Нет, внушение здесь не при чем. Что же остается? Всякая сверхъестественная ерунда заранее исключается — в чудеса я не верю.

Так что же все-таки остается? Не случайность, не внушение… Гипноз!

Я сразу почувствовал облегчение. Объяснение было найдено. Конечно же, гипноз!

К завтраку я вышел нескоро. Трах сидел за столом, ожидая меня. На лице его было написано нечто среднее между раскаянием и любопытством. Я коротко поздоровался, придвинул стул и с сосредоточенным видом принялся за яичницу. Трах, искоса поглядывая на меня, вертел в руках вилку. Наконец, поняв, что первым я не заговорю, он откашлялся и начал:

— Видите ли, Константин Петрович… э… дело в том, что… гм… как бы сказать…

Я в упор посмотрел на него.

— Ну?

Трах окончательно смутился.

— Дело в том… э… понимаете…

Я нанес последний удар.

— Понимаю. Все понимаю, и давно все знаю. Незачем вам было скрывать.

К своему удивлению, смущение Траха как рукой сняло. Он выскочил из-за стола, уронив и на лету поймав очки. Теперь его круглое лицо изображало откровенную радость.

— Так вы знали? — он прямо-таки излучал радость. — Прекрасно! Тогда еще не все потеряно. Отлично, отлично!

Настала моя очередь удивляться. Стараясь сохранить спокойствие, я пожал плечами и сказал:

— Конечно, знал. Гипноз — что ж тут удивительного?

Трах застыл с поднятыми руками.

— Гипноз?!

— Конечно, гипноз, — сказал я, снова принимаясь за яичницу. — Вы, уважаемый Николай Андреевич, гипнотизер.

Радость в глазах Траха мгновенно погасла. Резче обозначились морщины, вырезанные временем и усталостью. Мне стало жаль его.

— Послушайте, Николай Андреевич, ну, чего вы огорчаетесь? Не удалось разыграть меня- и не надо. Велика беда!

Он зачем-то снял очки, потом снова надел их и внимательно посмотрел на меня.

— Дикарь.

Он сказал это спокойно, даже с легким сожалением. Я опешил от неожиданности.

— Пардон, — пробормотал я, — вы сказали?

— Дикарь, — тем же тоном повторил Трах.

Мне стало неловко за это глупое “пардон” и, тщательно взвешивая слова, я сказал, скрывая раздражение:

— Было бы очень хорошо, если бы вы объяснили свою ценную мысль несколько яснее.

Не обращая никакого внимания на мою иронию, Трах кивнул:

— Объясню.

Он вздохнул, что-то пробормотал, потом начал говорить безразличным голосом:

— Дом, в котором вы находитесь, не дача, а Лаборатория экспериментальной физиологии. Я заведующий этой лабораторией. Основная цель моих исследований — проблема сна. К сожалению, до сих пор мне приходилось вести эксперименты над людьми осведомленными, знающими в чем дело. Это отрицательно сказывалось на результатах опытов, мешало объективности исследования. Именно поэтому, когда вам понравилась дача, я пригласил вас. Опыты совершенно безопасны; только поэтому — в нарушение обычных правил — я решился провести их без вашего согласия. К сожалению, эксперимент успеха не имел. Да, не имел…

Поток новостей буквально ошеломил меня. Я не знал, что сказать.

— Возьмите, пожалуйста, ваши деньги, — Трах выложил на стол пачку червонцев. — Дарья Константиновна такая же “хозяйка” этой “дачи”, как я папа римский… Конечно, вы можете до конца лета жить здесь.

Тут я, наконец, обрел дар речи.

— Но что это такое — “проблема сна”? Отгадывание снов? Научная ойнеромантика? Что вы называете “проблемой сна”?

Признаться, я еще не вполне доверял Траху: рассказанное им могло оказаться мистификацией. Поэтому вопросы я задал таким тоном, чтобы в случае чего все можно было свести к шутке. Но Трах ответил совершенно серьезно.

— Мы с вами уже говорили о том, во что обходится людям сон. Помните, шестнадцать миллиардов человеко-часов в сутки? Цель моих исследований — я имею в виду конечную цель — рациональное использование этого колоссального резерва человеческой энергии…

Увидев, что я собираюсь возразить, Трах предостерегающе поднял руку.

— Не перебивайте. Пока выслушайте меня… Я начал работу с попыток сократить среднюю продолжительность сна. Четыре года работы показали мне, что это был неправильный путь. У отдельных людей встречаются значительные отклонения от обычной нормы сна, но вообще-то при современном состоянии физиологии и думать нельзя об эффективных универсальных средствах сокращения сна.

— Но ведь существуют же различные препараты, — вставил я, — которые…

— Которые ни к черту не годятся, — резко перебил Трах. — Эти препараты нечто вроде ростовщика: они дают взаймы, а потом требуют немедленного возврата да еще с громадными процентами.

Трах оживился. Видимо, он любил и умел спорить.

— Четыре года упорной — по двенадцать часов в сутки — работы не дали практических результатов. Тогда я пошел по другому пути. Мы спим восемь часов, но спим не очень крепко. Постепенно засыпаем, постепенно просыпаемся. Среди ночи сон многократно прерывается. Словом, коэффициент полезного использования сна в среднем не превышает восьмидесяти трех процентов — это я установил на большом количестве наблюдений. И сразу же у меня возникла идея: нужно, чтобы люди спали, так сказать, “на полную мощность”, без перебоев. Крепкий сон будет короче, а эффект окажется такой же.

— Снотворные порошки? — спросил я.

— Бред! — отрезал Трах. — Систематическое использование снотворных средств весьма вредно. Выигрывая в одном, человек проигрывает в другом. Я выбрал иное средство — электросон.

— Электро… сон?

— Да. Еще в прошлом веке удалось установить, что импульсы постоянного тока при определенных условиях способны вызвать у животных состояние оцепенения, близкое ко сну. Я построил генератор, вырабатывающий резкие импульсы слабого электрического тока — сто три импульса в секунду. Если подвести эти импульсы по проводам к векам и затылку человека, через несколько минут наступит крепкий сон. Меняя частоту и форму импульсов, я мог заставить человека проснуться.

— Здорово! — невольно вырвалось у меня.

Трах покачал головой.

— Нет. Оказалось, что такие приборы уже существуют. Их изобрели на год раньше меня и успешно применили в медицинской практике. Но не это главное. Выяснилось, что “электросон” не сокращает норму сна. Если, например, днем человек два часа спал “электросном”, то ночью он все равно проспит свои восемь часов. Удивляетесь? Я тогда тоже удивлялся. Сейчас-то я знаю, что обычный сон и “электросон” — вещи совершенно разные… Папиросы у вас есть?

Я протянул коробку. Трах закурил, сделал несколько глубоких затяжек, закашлялся.

— Вот так и следующие три года оказались безрезультатными, — продолжал он. — Правда, на этот раз я все-таки кое-что сделал: последняя модель моего аппарата работала без проводов на расстоянии до трех метров. Но к своей основной цели я не придвинулся ни на шаг… Это было тяжелое время. Семь лет — и ни проблеска успеха. Хуже того, я не знал, что делать дальше. Прошел еще год, прежде чем я нащупал правильный путь. Продолжительность сна нельзя было сократить — с этим приходилось мириться. Но сон можно было использовать. Правда, для этого нужен был пустяк… Он усмехнулся.

— Нужно было научиться управлять сновидениями.

— Вы хотите сказать…

— Да, да, именно это я и хочу сказать, — перебил Трах. — Сновидения должны быть осмысленными, связными и управляемыми.

— Управляемыми?

— Да, да. Вам это кажется странным? Но вы убедились на себе… Впрочем, идемте, я вам кое-что покажу.

Трах встал и направился в мою комнату. Я пошел за ним. У кровати он остановился, поднялся на носки и легко снял со стены репродукцию Айвазовского.

К моему немалому удивлению, под картиной оказалось прорезанное в стене квадратное отверстие, из которого, как ствол пулемета в амбразуре дота, торчал объектив какого-то аппарата.

— Отсюда и проецировались ваши сны, — сказал Трах, показывая на отверстие.

…Весь день я просидел в своей комнате. В стекла с шумом били косые струи дождя. Порывистый ветер гнул ветви деревьев, срывал листья.

Мысли путались, внимание переключалось с одного предмета на другой, постепенно нарастала головная боль. В конце концов, я сказал себе: “Друг мой, ты столкнулся с бредовой идеей не вполне нормального человека. Подумай и разбей эту идею логически”.

До вечера я подбирал доводы, придирчиво взвешивая все “за” и “против”. Как полководец, готовящийся к решительному сражению, я вновь и вновь продумывал возможные планы атаки, пытался предугадать силу сопротивления противника. Я тщательно подбирал свои возражения, оттачивал их логику…

Видимо, Трах ожидал меня. Когда я вошел в его комнату, он не удивился и спокойно указал мне на кресло.

— Поговорим? — предложил я.

— Поговорим, — согласился Трах.

Несколько минут мы сидели молча.

— Скажите, пожалуйста, Николай Андреевич, — спросил наконец я, — в сновидениях нет ничего сверхъестественного?

Трах удивленно вскинул глаза, пожал плечами:

— Конечно, нет. Мы же с вами беседовали на эту тему.

— Итак, сновидения не возникают под действием каких-либо внешних причин?

Трах начал сердиться.

— Какие там внешние причины?! Сновидение — результат деятельности головного мозга при особых условиях, а именно…

— Отлично, отлично, — перебил я. — Значит, материал для сновидений, так сказать, запасен у нас в мозгу?

— Ну, да! Учение о следовых реакциях…

— Минуточку! — я вновь перебил Траха. — Нужно уточнить. Итак, вы согласны с тем, что человек может видеть во сне только то, что он раньше — в целом или по частям — видел наяву?

Это был первый удар, и меня очень интересовало, как отразит его Трах. Но он, ничего не подозревая, сам пошел в ловушку.

— Безусловно, мы видим во сне только то, что когда-то видели наяву, — согласился он. — Как говорит Сеченов, сон — это небывалое сочетание бывалых впечатлений. Я опрашивал слепых. Они видят во сне те предметы и тех людей, которые были знакомы им до потери зрения. А слепые от рождения вообще не видят сновидений — они слышат их, узнают людей по голосам…

Трах увлекся и говорил с жаром, размахивая руками. Настало время захлопнуть ловушку. Самым невинным тоном я сказал:

— Какая же в таком случае польза от управления сновидениями? Человеку может присниться только то, что он уже раньше видел. Нового увидеть нельзя. А если нет нового, значит, нет и пользы.

К моему удивлению Трах рассмеялся.

— Э, Константин Петрович, вы повторяете то, что я уже много раз слышал. И, конечно же, ошибаетесь. Помните, при третьем сновидении вы видели цветы белой акации? Казалось бы, что здесь нового? А проснулись вы с необыкновенно светлым, бодрым настроением, и оно у вас сохранилось на весь день. Как видите, и без нового есть польза от правильно подобранных сновидений. Вы скинули со счетов чувства — и ошиблись. Не все же для ума. В ежедневной утренней зарядке, с вашей точки зрения, совершенно нет ничего нового. Но все-таки она полезна. Не так ли?

Я промолчал.

— Но не это главное, — продолжал Трах. — Вы ошибаетесь в основном. Разве вы забыли о Гавайских островах?

Это возражение я предвидел.

— Нет, не забыл. Но я мог видеть Гавайи в кино, на фотографиях, на картинах…

Трах отрицательно покачал головой.

— А доску вождя Пали вы тоже видели раньше? А баржеопрокидыватели, о которых вы понятия не имели?.. В сновидениях можно увидеть и новое. Поясню вам простым примером. Вы знаете несколько десятков тысяч слов, но ежедневно, даже не узнавая новых слов, вы читаете и слышите новое. Новые комбинации одних и тех же старых слов дают вам понятие о новом. Точно также и со сновидениями. В памяти у нас хранится такое количество впечатлений, что его вполне достаточно для самых неожиданных и оригинальных комбинаций. Вы видели Кавказские и Уральские горы, видели Черное и Каспийское моря, видели пальмы и прибой — и вот я смог показать вам во сне Гавайские острова…

Трах замолчал, и по лицу его было видно, насколько он доволен собой. Но я не напрасно готовился к спору — главные мои аргументы еще не были использованы.

— Допустим, что вы правы, — согласился я — Сновидения могут быть и новые, полезные. Но новые сновидения дают и новые впечатления.

— Правильно!

— А это значит, что мозг во время таких сновидений должен работать. Но ведь сон существует для того, чтобы мозг отдыхал.

Трах вскочил со стула, и я понял, что удар попал в цель.

— Бред! — взволнованно сказал Трах. — Кора головного мозга состоит из пятнадцати миллиардов клеток. В течение дня они загружены очень неравномерно. Одни работают, другие фактически бездействуют. Вот, например, сейчас я с вами спорю. В устойчивом возбуждении у меня находятся только те отделы коры мозговых полушарий, которые ведают функцией речи, осуществляют акт мышления. Потом я буду слушать музыку — и начнут работать другие отделы коры. Понимаете? Вот и получается, что одни клетки несут в течение дня стопроцентную нагрузку, другие — пятидесятипроцентную, третьи — еще меньше и так далее. При обычных сновидениях работают наиболее возбужденные и, следовательно, наиболее утомленные участки головного мозга. А при управляемых сновидениях будут работать те участки, которые днем почти бездействовали.

Логика Траха крушила мои возражения. Я тщательно искал доводы.

— Но это еще не все, — уверенно продолжал Трах. — Самое главное, что скорость сновидений огромна. В течение нескольких секунд вы можете увидеть то, на что в кино вам понадобились бы часы. Вспомните ваши сны. Вы видели их по утрам, и они не мешали вашему отдыху…

Это был разгром. У меня оставался только один довод:

— Сны — это уход от действительности. Что-то вроде видений курильщиков опиума. Нехорошо…

Трах нахмурился, лицо его стало злым.

— Вот, вот! И это мне не раз приходилось слышать. Бред! Мы уходим от действительности при обычных хаотических сновидениях. В них и в самом деле есть нечто общее с видениями курильщиков опиума. Но управляемый, программный сон совсем не отрывается от действительности, не подменяет ее. Или, если хотите, подменяет точно в такой же степени, в какой подменяют кино, телевизор, театр…

Больше у меня не оставалось возражений. Формально я был разбит. Но какое-то внутреннее сопротивление осталось, и сдаваться я не хотел.

Трах смотрел в окно. Мокрые ветви клена бились о стекло. В открытую форточку врывался порывистый ветер. Изредка, разрывая тишину, доносился лай собаки. Обычный дождь, обычные звуки, даже обычная обстановка комнаты восстанавливали меня против совершенно необычных, и, по-моему, все-таки фантастических идей Траха.

Мы долго молчали. Наконец Трах начал говорить. Он говорил вполголоса, не оборачиваясь ко мне.

— В сорок первом году я был в Ленинграде. Наша рота дралась под Пулковом. Четыре месяца была такая обстановка, что я не мог вырваться в город. А когда это мне удалось… В общем, отец и мать погибли… Сестру успели эвакуировать на Большую землю. Почти полгода я ждал первое письмо. Сейчас все это как-то сгладилось, а тогда… Даже сырая траншея стала уютной, когда в руках оказался маленький бумажный треугольник. Катя жила на Урале. По вечерам училась в школе, днем работала на строительстве… Потом письма приходили часто. Я как-то ожил, начал смеяться, даже воевал лучше. Друзья шутили: у тебя, мол, стратегические способности начали проявляться… В ноябре сорок третьего года меня ранили. Рана пустяковая — осколок мины застрял в мякоти руки, — но почему-то долго не заживала. Пришлось кочевать из госпиталя в госпиталь. Выписался в апреле — и сразу на Урал. Хотел приехать к Первому Мая, даже подарки вез с собой. Да, приехал… Вы ведь знаете, Константин Петрович, как тогда люди работали: от станка не оторвешь, инструменты из рук не вырвешь… Катя была уже бригадиром каменщиков. Заканчивали они кладку заводского корпуса. По десять–двенадцать часов работали. А вечерами Катя сидела над учебниками: экзамены приближались… Человек, знаете, странное существо: пока есть работа — работает, нет работы — сразу чувствует накопившуюся усталость. Получился перебой с подачей раствора, кладка приостановилась, и Катя заснула. Как дальше произошло, я даже не расспрашивал. В общем, сорвалась она с лесов…

Мы не зажигали света. В комнате давно было темно, и от этого голос Траха казался особенно печальным. Дождь прекратился. Блеклый свет луны, пробив тучи, отражался в капельках воды на листьях старого клена.

— Не помню, как прошел этот отпуск, продолжал Трах. — Я где-то жил, с кем-то говорил, куда-то ездил. Я сделал открытие: люди спят. Раньше это казалось до того привычным, естественным, что я не обращал внимания. Спит человек, ну и пусть спит! Но вдруг я увидел, что это такое — сон. Вспомнил фронт, вагоны, вокзалы… Вспомнил уставшие лица прохожих… И впервые понял, какую дань природе платит человечество. Го, что было потом, вы знаете. Только через восемь лет я вышел на правильный путь. Но и он оказался извилистым, трудным… И главное — очень дальним. Эксперимент, который я провел над вами, — по счету семьсот шестьдесят восьмой за последние три года. И, как видите, неудачный…

Трах замолчал. Темный силуэт его отчетливо вырисовывался на сером фоне окна. Он стоял, нагнув голову, и трудно было сказать, что выражала эта поза — упорство или безнадежность.

Я тихо вышел из комнаты.

…В эту ночь у меня не было никаких сновидений — генератор Траха не работал. Проснулся я поздно, открыл глаза… и сейчас же зажмурился. В окно падал луч солнца, такой яркий, как будто вчерашний дождь отмыл и отполировал его до блеска.

Я лежал, как лежат спортсмены, расслабив мышцы. Отдыхал и думал. Можно было уехать, можно было остаться — в моем! распоряжении целое лето. Уехать, уехать! Ведь это лаборатория, не дача. Вот если бы я тоже работал… Может быть? Нет. Нет и нет! Я не кролик, не подопытное животное. Я не хочу.

Раздельно, по слогам я повторил: “Не хо-чу”.

Сказал и почувствовал, как в плотные комки стянулись мускулы, что-то во мне сопротивлялось этому решению. “Спокойнее, не волнуйся!” Но спокойствие не приходило. Мир, который открылся передо мной, был миром нового, неизведанного. Будущее коснулось меня своим крылом, а я… Дикарь? Нет. Кролик? Нет. Кролик боится всего непонятного. А человек любит неизвестное. Именно потому он человек…

Так я остался у Траха.

Я спал, прыгал со скакалкой, помогал Траху настраивать генератор. Ежедневно мне приходилось просматривать пятнадцать — двадцать снов. Я видел высокогорный перевал Эрланьшань, ведущий в Тибет, путешествовал по Хуанхэ, взбирался на Эльбрус, опускался в угольную шахту, бродил по Уссурийской тайге, пересекал пустыню Гоби, плавал по Каспийскому морю…

Мои сны постепенно усложнялись, я привык запоминать детали и последовательность возникавших видений.

Не нравилось мне только одно. От “сонного” образа жизни я с катастрофической быстротой начал полнеть. Пришлось вдвое увеличить норму прыжков, ввести обязательные купания и — к немалому огорчению Дарьи Максимовны — отказаться от некоторых блюд.

Зато Трах худел прямо на глазах. Результаты опытов ему не нравились. Он волновался, до утра просиживал над своим генератором. В конце концов, я уговорил его на время поменяться ролями.

Два дня я слушал лекции и учился управлять генератором. На третий день Трах лег на кровать, а я уселся за пульт управления. Первый же опыт едва не окончился трагически. С генератором что-то случилось, и я никак не мог разбудить Траха. После множества неудачных попыток я с помощью Дарьи Максимовны вытащил похрапывающего Траха на веранду и уложил его вниз головой. Солнце и прилив крови к голове сделали, наконец, свое дело, и Трах, чихнув, проснулся…

Генератор был исправлен, и в дальнейшем чрезвычайных происшествий не происходило.

Отдыхали мы после восьми вечера. Я устраивался в шезлонге, а Трах ходил по веранде и, размахивая руками, что-нибудь рассказывал. Охотнее всего он говорил о грядущей “биологической революции”.

— Человечество начало с эпохи великих географических открытий, — выкрикивал Трах, меряя веранду громадными шагами. — Затем последовала промышленная революция. Девятнадцатый век оказался веком электричества, химии и физики. Двадцатый — радио и атомной энергии. Что же принесет нам двадцать первый век? Я уверен, что это будет эпоха великих открытий в биологии. Успехи химии и физики, успехи электроники подготовили все условия для грандиозного переворота в наших биологических знаниях, и этот переворот произойдет. Люди откроют тайны мозга — самой высокоорганизованной материи. Научатся передавать мысли на расстояния, сумеют бороться с неизлечимыми сейчас болезнями…

Насчет двадцать первого века я с Трахом не спорил. Судя по нашим с ним неудачам, в двадцатом веке успеха не предвиделось. За три месяца мы сделали только одно открытие: во время сновидений в определенных случаях возникают слуховые ассоциации. Именно поэтому, например, когда мне снился Горький, я слышал “Увертюру на темы трех русских песен” — ведь Балакирев родился и жил в Нижнем Новгороде, и я это помнил. Зато нам так и не удалось добиться устойчивости цветового изображения: цвета часто путались, менялись или неожиданно вообще исчезали…

Время от времени Трах прекращал опыты и разбирал генератор. Из города приезжали его сотрудники — специалисты по электронике, физиологи, врачи. Я запасался удочками и уходил на реку. Потом генератор собирали, и все начиналось сначала.

Так прошло лето. Отпуск мой близился к концу. В последний вечер щедрая природа устроила грозу. Мы молча стояли на неосвещенной веранде, прислушиваясь к раскатам грома и шелесту дождевых струй. В мгновенных вспышках молний деревья казались фантастическими великанами, закутанными в зеленые плащи…

— Пора, — сказал, наконец, Трах.

Мы вернулись в комнату.

Дарья Максимовна постаралась на славу — нас ожидал прощальный ужин. Впервые за все лето на столе появилась бутылка вина.

Ужинали молча. Каждый думал о своем. Настроение у Траха было мрачное. Но я знал, что утром он снова примется за эксперименты, снова будет разбирать и собирать свой генератор…

Добьется ли он успеха? А если добьется, то когда?

Я верю в одно: Трах не остановится на полдороге, не испугается трудностей, не сдастся. Мы встретились, когда он проводил семьсот шестьдесят восьмой эксперимент. Мы вместе поставили еще полторы сотни опытов. Но кто знает, сколько их еще впереди…

ЗА 20 МИНУТ ДО СТАРТА.

“Они знают только свой бизнес. Ничего другого у них нет за душой, Интересы общества, человечества — для них книга за семью печатями”.

Джек Лондон, Железная пята.

Что? Вы говорите — рассказать? Нет, не могу. Это — служебная тайна. А если вас интересует история Джона Олдена, чемпиона Олдена, возьмите газеты. Вот. Пожалуйста: “Джон Олден, человек-рыба”… “Джон Олден, человек с жабрами…” С жабрами!.. Вы говорите — ложь? Конечно, ложь. Но в сыскном бюро “Чемберс и Барримор” секретов не разглашают. Надежнейшая фирма — запомните это! Основана в 1872 году. Лучшие отзывы. Безупречное обслуживание. Полная тайна. Адрес — Четырнадцатое авеню, 23.

А история Джона Олдена… Бросьте газету- это вранье, бессовестное вранье. Я вам кое-что расскажу. Но — никому ни слова. Надеюсь, вы понимаете?

Это было в прошлую пятницу. Паршивый день — пятница. Никогда не начинайте дел в пятницу. Но меня вызвали — и я не мог отказаться. Меня вызвал сам Барримор, вы понимаете — сам Барримор, он у нас всем заправляет.

Что? Вы не знаете Барримора? Морда бульдога на туловище буйвола — вот это и есть Барримор. Он весит двести девяносто фунтов. И ни капли жира, только мускулы.

Когда я учился в Корнелле, на медицинском факультете, нам вдалбливали, что у каждого человека размер сердца соответствует размеру кулака. Вранье! Учебники врут — это вам говорю я, лучший детектив частного сыскного бюро “Чемберс и Барримор”, Четырнадцатое авеню, 23. Судя по кулакам, у Барримора такое огромное сердце, что его хватило бы на пятерых. Но учебники врут — у Барримора вообще нет сердца. Он не волнуется, не радуется, не грустит. Он делает доллары. Но как делает! Гениально!

Вы — клиент. Вы входите в кабинет Барримора. И видите: на стене развешаны карты, полуприкрытые занавесками. Один только взгляд на стены — и вы сразу начинаете ощущать атмосферу таинственности. Барримору это стоит шесть долларов сорок центов: пять долларов занавески, доллар сорок центов — карты Нью-Йорка, они продаются в любом магазине. А клиенту эта атмосфера таинственности обойдется в сотни долларов…

Но это еще пустяки. Рядом с Барримором — панель. Барримор слушает клиента и поглядывает, как на панели вспыхивают цветные лампочки (это дьявольски действует на клиентов). И вдруг Барримор вскакивает, впивается взглядом в красную лампочку, хватает микрофон и рычит что-нибудь в таком духе: “Стреляйте, черт побери, закон на нашей стороне!..” И тут же с любезной улыбкой, бархатным голосом говорит клиенту: “Продолжайте, пожалуйста”. Лампочки, микрофон — это все блеф, подделка. Но клиент проникается почтением к Барримору. Трепетным почтением!

Потом — это последний аккорд — в дверь без стука вваливается Роджерс. На голове у него окровавленная повязка, одна рука на перевязи, в другой — кольт тридцать шестого калибра. Роджерс тихо говорит: “Задание выполнено, шеф!” Он когда-то служил в театре, этот Роджерс: у него здорово получается. Клиент смотрит, затаив дыхание. А Барримор, великий Барримор выходит из-за стола, медленно идет к Роджерсу и тоже очень тихо, очень торжественно говорит: “Вы молодец, агент номер сто три. Вы свято выполнили свой долг. Идите”.

Представляете, что после этого происходит с кошельком клиента? Вот что такое Барримор!

Итак, в пятницу (это паршивый день) меня вызвали к Барримору. Стук в дверь, рев: “Войдите” — и я вхожу в кабинет. У Барримора — клиент, тощий, как египетская мумия, шикарно одетый, с бриллиантовым перстнем. Я останавливаюсь в дверях. Барримор говорит клиенту: “Знакомьтесь, мистер Хэзлит, это наш выдающийся сотрудник, доктор медицины Уильям Эзертон”.

Разумеется, это наглая ложь. Меня выгнали с медицинского факультета за неуплату очередного взноса, и я такой же доктор медицины, как вы индийский факир. Но раз Барримор сказал: “Доктор” — значит, я доктор.

Эта мумия Хэзлит привстает, протягивает мне свою высушенную лапку и скрипит: “Очень рад, доктор”. Так скрипит несмазанная дверь. Я улыбаюсь — с достоинством, черт побери, раз я доктор! — и усаживаюсь в кресло.

“Вы, конечно, знаете Джона Олдена, док?” — спрашивает Барримор. “Еще бы”, — отвечаю я, хотя понятия не имею об этом Олдене. “Но мы все-таки попросим мистера Хэзлита снова объяснить дело. Для системы. Вы не возражаете, док?” Я не возражаю.

И Хэзлит объясняет. Его голос скрипит, скрипит… Противный голос. А маленькие бесцветные глаза бегают по кабинету, и, когда они останавливаются на мне, у меня такое ощущение, словно прикоснулась лягушка — холодная, скользкая…

Мистер Хэзлит — импрессарио Джима Фелпса — экс-чемпиона мира по нырянию. Мистеру Хэзлиту грозят колоссальные убытки: появился новый ныряльщик, некий Джон Олден — да будет он трижды проклят! — и побил все рекорды Фелпса. Этот Олден может торчать под водой сколько угодно — здесь какая-то тайна.

— У Олдена импрессарио Бартлет, — скрипит мистер Хэзлит. — Это старый бандит, я его хорошо знаю. Они применяют доппинг. Без доппинга Олден не продержится под водой и минуты — он совсем посредственный ныряльщик. Новичок. Нужно узнать, какой доппинг они применяют. Я готов заплатить…

Тут Барримор вскакивает, хватает микрофон и рычит: “Продолжайте преследование! Во имя всего святого, продолжайте преследование!” И оборачивается ко мне: “Как вы думаете, док, не пора ли стрелять?” Я отвечаю совершенно серьезно: “Пора, мистер Барримор, ведь закон на нашей стороне”. Барримор рявкает в микрофон: “Стреляйте! Закон на нашей стороне!”…

Вся эта интермедия заняла полминуты, но теперь мистер Хэзлит был действительно готов. У него тряслись лапки, но он безропотно подписал авансовый чек на три тысячи.

Вы говорите — Барримор жулик? Нет. Просто он делает свой бизнес. Эти штучки с клиентами не мешают ему честно выполнять порученное дело. Если Барримор получил деньги — он из кожи вылезет, но сделает все точно и в срок.

Так было и в тот раз. Вы, наверное, ожидаете услышать о переодеваниях, погонях, перестрелках… Ерунда! Никаких погонь, никаких переодеваний, никаких перестрелок. Так мог кустарничать Шерлок Холмс. Запомните, здесь у нас сыскное дело — это развитая промышленность. Размах, расчет, точность! И никакой романтики. Она не нужна. Есть ключ, который открывает все тайны, — деньги.

Да, так было и в тот раз. За два дня мы собрали уйму сведений о Джоне Олдене. У Барримора всюду есть свои люди — разносчики газет, репортеры, официанты, полицейские, шоферы такси, продавцы, чиновники…

И вот что мы узнали. Олден учился в технологическом институте, играл в студенческой футбольной команде и — заметьте! — никогда раньше не участвовал в соревнованиях по плаванию. Потом его выставили из института (черт побери, мне это знакомо!). Он приехал в наш город устраиваться на работу. Здесь его и нашел импрессарио Бартлет. И тут происходит чудо. Никому неизвестный парень устанавливает мировой рекорд по дальности ныряния — 82 метра. На три метра дальше Фелпса, непобедимого Фелпса! Через месяц Олден бьет собственный рекорд, результат — 86 метров. Потом — 88 метров… Затем новый рекорд: Олден просидел под водой семь с половиной минут. Сенсация! Сенсация!

Да, сенсация… А вы знаете, что это такое — сенсация? Бартлет загребал тысячи, десятки тысяч. А Олден — у них был контракт — триста долларов в месяц. И с каждого рекорда еще сто долларов. Представляете?

Нет, вы ничего не представляете. Но я медик — пусть недоучившийся медик, — и я вам объясню.

Человек может не дышать минуту, две минуты. Француз Пуликен просидел под водой шесть минут — и умер, когда его вытащили. Это адское дело — соревнования на длительность пребывания под водой. Вы не дышите, но ваше сердце гонит кровь, гонит, гонит, и она отдает кислород и насыщается углекислотой. Концентрация углекислоты увеличивается, дыхательный центр в мозгу бьет тревогу, командует вам — дышите, дышите! Но вы терпите, вы корчитесь в судорогах, вы до крови кусаете губы, но терпите. Терпите. Повешенный погибает почти мгновенно, а ваша казнь растягивается до бесконечности. Одно движение — и вы можете вдохнуть чистый воздух. Но вы терпите, чтобы побить рекорд. В глазах плывут красные круги, бешено стучит кровь в висках, удушье сжимает горло и давит, давит… А вы должны угадать мгновение: несколько секунд раньше — и вы не побьете рекорд, несколько секунд позже — и из воды вытащат безжизненный труп…

Вот что такое соревнования на длительность ныряния. А на дальность… ну, это то же самое, только вдобавок вы еще должны плыть.

И за это Бартлет платил Олдену по сто долларов. Теперь вы понимаете?

Говорят, в некоторых странах такие соревнования запрещены. Я бы поставил памятник человеку, издавшему такой закон. Но у нас, как известно, свобода. У нас свободный предприниматель может устраивать какие угодно соревнования. И кто мог запретить Бартлету выжимать деньги из этого парня?

Так вот, слушайте. Ныряльщики прибегают ко всяким уловкам. Есть уловки дозволенные и недозволенные. В воздухе около двадцати одного процента кислорода, остальное — азот. А в легких кислорода всего семнадцать процентов. Наши легкие похожи на плохо проветриваемую комнату, с каждым вдохом мы обновляем только одну девятую легочного воздуха. Отсюда и берется эта разница в четыре процента. Четыре процента — чертовски много для ныряльщика. Поэтому перед стартом ныряльщик проделывает серию глубоких вдохов и выдохов, вентилирует легкие. Это называется гипервентиляцией. Правила соревнований разрешают гипервентиляцию. Это, так сказать, дозволенная уловка. Но кое-кто додумался заменять гипервентиляцию оксивентиляцией. “Окси” — значит “кислород”. Оксивентиляция — вдыхание чистого кислорода. Берется кислородная подушка — и человек глубоко вдыхает и выдыхает кислород. Легкие наполняются стопроцентным кислородом. В результате наступает состояние, при котором человеку не хочется дышать, дыхательный центр как бы выключается. Медики называют такое состояние “апноэ”. Иногда “апноэ” продолжается десять — пятнадцать минут, представляете, что это может дать ныряльщику?..

Так вот, оксивентиляция — уловка недозволенная. Правила соревнований требуют, чтобы ныряльщик за пятнадцать минут до старта был на месте. Никаких отлучек!

Этот парень, Олден, не прибегал к оксивентиляции. За четверть часа до старта он стоял у всех на виду, разговаривал, смеялся — нет, тут не было никакой оксивентиляции. В эти пятнадцать минут до старта к нему не мог бы придраться даже самый придирчивый судья! Но пятью минутами раньше он удалялся в свою раздевалку с тренером и доктором Фрадье. И никого из посторонних туда не пускали. Бартлет говорил репортерам: “Нельзя. Последний инструктаж и осмотр”. Это длилось всего пять минут. И так — перед каждым соревнованием.

Изучая материал, собранный агентами Барримора, я сразу отметил это обстоятельство. Бартлет старался каждый шаг Олдена использовать для рекламы, и только эти пять минут он скрывал от репортеров, от зрителей, от всех.

И еще одно обстоятельство. Доктор Фрадье всегда приходил на соревнования с небольшим чемоданчиком из крокодиловой кожи. При бассейнах есть медицинские пункты — зачем, казалось бы, доктору приходить с чемоданчиком? И зачем импрессарио Бартлет платит доктору по четыреста долларов в месяц — больше, чем Олдену?

В общем, я доложил Барримору о своих выводах. “Слушайте, Эзертон, — сказал мне Барримор. — Завтра соревнования. Наш клиент требует, чтобы тайна была раскрыта сегодня. Даю вам два часа. Он так и сказал: “Два часа”.

Что можно сделать за два часа? Пять лет я работаю в бюро “Чемберс и Барримор”, я провел шестьдесят четыре дела, сам Барримор считает меня лучшим детективом… Но два часа — это немыслимо! Есть предел человеческим возможностям. Так я и заявил Барримору.

Он молча смотрел на меня своими маленькими глазками. Клянусь вам — это было страшно! Они ничего не выражали, эти глазки. Такой взгляд бывает у бульдога — и вы не знаете, собирается ли он вцепиться мертвой хваткой или вообще не замечает вас.

Барримор долго молчал. Потом он откинулся на спинку кресла, и я понял — гроза миновала. “Вы болван, Эзертон, — сказал мне Барримор. — Вы ничему не научились за пять лет. Но я вам покажу, как надо работать. Идемте”.

Через минуту машина Барримора мчала нас к доктору Фрадье. “Посмотрите, Эзертон, который час”, — сказал Барримор. Я посмотрел: было без четверти одиннадцать. “Через полчаса все будет кончено!”. Я промолчал. Впервые за пять лет я не поверил Барримору. Я знал — он способен на все. Но на этот раз я ему не поверил.

Доктора Фрадье мы застали в кабинете, это были приемные часы. Нас встретила горничная и провела к доктору. Мы прошли пустую, очень скромно, я бы сказал — бедно обставленную приемную, и Барримор открыл дверь в кабинет. Доктор Фрадье шел нам навстречу.

Едва взглянув на него, я подумал: “Да, на этот раз Барримор получит отпор”. У доктора было розовое, очень доброе, очень усталое лицо. Такими бывают доктора в детских сказках. Таким я когда-то мечтал стать.

“Слушайте, док, — сразу же сказал Барримор. — У нас к вам дело. Выгодное дело. Посмотрите-ка эту бумажку”. И он протянул ему листок с собранными мною сведениями.

Вы знаете, за пять лет работы я многое видел. Такое видел, что не приведи господь вспомнить на старости лет… Но лицо доктора — этого нельзя забыть. Оно стало серым, глаза налились кровью, рот судорожно, как в припадке астмы, глотал воздух.

“Слушайте, док, — бархатным голосом продолжал Барримор. — У вас куча долгов, у вас нет пациентов. Ваши родители разорены, и гроши, которые вам платит Бартлет, это капля в море”. Доктор положил листок на стол. Я видел- рука доктора дрожала. “Что вам надо?” — прохрипел он. “Только одну небольшую услугу, — ласково сказал Барримор. — Расскажите нам, что применяет Олден. И за это — четыре тысячи долларов. Тут же”.

И тогда доктор Фрадье указал нам на дверь. Он был бледен, этот доктор, у него дрожали руки, прерывался голос. Но он указал нам на дверь. Я торжествовал!

Но Барримор только рассмеялся. Рассмеялся, бесцеремонно придвинул стул, сел и выложил на стол пачку долларов. Новеньких, сверкающих радужными красками долларов. “Здесь пять тысяч, док”, — сказал он. “Вон! — закричал доктор. — Убирайтесь вон!”.

Барримор покачал головой: “Будьте деловым человеком, док”, — и достал еще одну пачку. “Теперь здесь семь тысяч, — он говорил своим страшным бархатным голосом. — Семь тысяч, доктор Фрадье. Это ваши долги, это долги вашего отца, это реклама, без которой пациентов никогда не будет”.

Фрадье старался не смотреть на деньги. Я видел — он боится взглянуть на стол. И я понял: Барримор победил.

Доктор отбежал к окну, повернулся к нам спиной. А Барримор ласково говорил: “Я ценю ваши чувства, уважаемый док. И вот вам доказательство. Я добавляю еще одну тысячу.

Он шелестел новенькими банкнотами, и от этого шелеста Фрадье дрожал, как в лихорадке. Вы знаете, что такое шелест новеньких долларов? Если в аду есть музыка, она на девяносто процентов состоит из этого дьявольского шелеста. Он совсем тихий, еле слышный, но он заглушает все — и голос совести, и голос разума, и голос долга… Есть что-то змеиное в этом шелесте.

Барримор шелестел долларами, и плечи доктора опускались, спина сгибалась, словно этот проклятый шелест был непосильной ношей. И тогда Барримор спокойно сказал: “Соглашайтесь, доктор. Я добавляю еще пять тысяч”.

Фрадье обернулся. Его трудно было узнать. За эти минуты он постарел на двадцать лет, на целую вечность. “Хорошо, — сказал он каким-то мертвым голосом. — Я согласен”.

“Превосходно, док! — рявкнул Барримор. — Выкладывайте начистоту. И не вздумайте что-нибудь скрыть. Мой спутник — медик”.

Фрадье говорил, как во сне. Мне кажется, что он еще не совсем осознал, что произошло. И эти банкноты на столе… Он не мог не смотреть на них…

Но все было просто, так просто, что я понял с первых же слов. Остальное касалось деталей.

Вы не медик, поэтому я объясню вам в общих чертах. Когда человек болен туберкулезом и легкие поражены, возникает чувство удушья. Чем можно помочь? В наших клиниках применяют кислородные подушки. Но за границей нашли другой, лучший способ. Больному делают переливание крови. Кровь при этом берут не обычную, а с добавлением перекиси водорода. Понимаете, что получается? Перекись содержит много кислорода. В организме этот кислород постепенно выделяется. И пока идет процесс выделения, кровь в избытке насыщена кислородом.

Фрадье знал о работах зарубежных ученых. И когда однажды импрессарио Бартлет спросил его, нет ли какого-нибудь доппинга для ныряльщиков, Фрадье сказал: “Есть”. Бартлет дал деньги на опыты, нужно было подобрать такой замедлитель, чтобы перекись начинала выделять кислород не сразу, а минут через двадцать после введения в организм. Потом Бартлет разыскал Олдена… И это все.

Мы ушли, а доктор Фрадье, ссутулившись, сидел за столом. Перед ним лежали банкноты, радужные, новенькие банкноты…

“Ну, Эзертон, посмотрите на часы”, — сказал мне Барримор. Я посмотрел: прошло всего I семнадцать минут. Семнадцать минут, пачка долларов — и человек совершил предательство!

В бюро нас ожидал Хэзлит. Мы заперлись в кабинете Барримора, и я все изложил Хэзлиту. Он долго смотрел на меня своим липким взглядом. Потом спросил: “Скажите, доктор, а если увеличить концентрацию этой… перекиси водорода?” Я объяснил, что это очень опасно. Выделившийся кислород, если его будет много, вспенит кровь, закупорит кровеносные сосуды. Наступит паралич. Концентрация перекиси не должна превышать определенного предела — об атом сказал Фрадье. “Та-ак, — протянул Хэзлит и скользнул по мне своим лягушечьим взглядом. — Та-ак. Значит, паралич… У меня больше вопросов нет”. Барримор посмотрел на него, засопел, кашлянул и сказал мне: “Ну, на сегодня вы свободны, Эзертон. Вы хорошо поработали. Можете получить у кассира двести долларов. Идите”.

Двести долларов — это тоже блеф, широкий жест перед клиентом. У нас все знают: названную Барримором цифру нужно уменьшить в десять раз. Я получил двадцать долларов. А Хэзлит просидел у Барримора еще четыре часа. Я это точно знаю. И еще я знаю — они посылали машину за доктором Фрадье.

Ну, а на следующий день были соревнования. Я не мог не пойти в бассейн Феникс-парка. И я пошел.

Вы читали в газетах отчеты об этих соревнованиях. Поверьте, на этот раз газетчики не врали. Они просто не понимали, что произошло. Но я догадывался с самого начала. Расчет Барримора и Хэзлита был прост. Все ставили на Олдена пять против одного, десять против одного… Никто не сомневался, что Олден побьет Фелпса. Ведь Олден был чемпион, абсолютный чемпион!

Я пришел за час до начала и видел, как люди Барримора заключили пари. Это был грабеж среди белого дня. В публике только я один знал, что на этот раз Фелпс тоже получит изрядную дозу доппинга. Все ставили на Олдена — и агенты Барримора быстро делали свое дело.

Да, спортивный мир давно не видел такой колоссальной аферы. Барримор ничем не рисковал. Победа Фелпса была обеспечена, и эта победа приносила Барримору, по самым скромным подсчетам, тысяч полтораста.

Олдена и Фелпса осаждали репортеры. Трое других ныряльщиков стояли в стороне — они никого не интересовали…

Вы знаете, был момент, когда я позавидовал этим ребятам — Олдену, Фелпсу, другим ныряльщикам. Молодость, сила, здоровье, красота человеческого тела — разве не это главное в спорте? Я много лет не бывал на соревнованиях, может быть, поэтому я на мгновение забыл о Барриморе, о Хэзлите, о всей закулисной грязи. Яркие огни, нарядная публика, грохот оркестра, молодые ребята, весело болтающие с репортерами… Да, на какое-то мгновение я невольно поддался внешнему очарованию.

Но ровно за двадцать минут до старта Олден и Фелпс ушли. Ушли со своими тренерами и врачами. Публика одобрительно свистела… Но я — то знал, в чем дело! У меня было такое чувство, словно погас свет. Я ничего не видел и ничего не слышал. Меня охватило какое-то оцепенение. Казалось, что именно мне — вот в этот миг! — вводят перекись водорода, и я чувствовал, как бешено стучит сердце, как лихорадочная дрожь охватывает тело…

Да, я пять лет прослужил у Барримора и не думал, что нервы могут так сдать.

Через несколько минут Олден и Фелпс снова появились. Зрители встретили их восторженным ревом. А я видел — радость, молодость, сила уже не светятся в глазах ныряльщиков. Они шли какой-то скованной походкой, рассеянно улыбались. Впечатление было такое, как будто они прислушивались к тому, что происходило внутри них.

Бесконечно долго тянулось время. Прошла целая вечность, пока раздалась команда: “Приготовиться!” И сразу наступила тишина. Судья поднял пистолет. Черт возьми, я волновался так, как будто не знал, чем все это кончится!.. Впрочем, я действительно не знал всего. Клянусь вам — всего я не знал!

Выстрел — и ныряльщики бросились в воду. Олден сразу же отстал. Он плыл хуже других. Но при соревнованиях на дальность ныряния это не имеет значения, здесь дело не в скорости. А Фелпс шел великолепно. Он плыл стилем “торпеда” руки вытянуты, ноги работают, как при кроле. Он словно ввинчивался в воду — размеренно, ритмично и в то же время стремительно.

Олден плыл брассом — спокойными, неторопливыми движениями, — как человек, которому незачем спешить. Это действовало на публику.

На третьей двадцатипятиметровке трое ныряльщиков выскочили из воды. Они не проплыли семидесяти метров. Зрители не обратили на это внимания: фаворитом был Олден, из-за него они пришли сюда. Они ставили на Олдена, а старая поговорка не зря гласит: “Сердца зрителей там, где их кошельки”.

Но когда Фелпс первым прошел семьдесят пять метров, в бассейне наступила тишина. Это было совершенно невероятно — тишина во время соревнований. Все сидели молча, и никто ничего не понимал. Фелпс, который раньше не мог соперничать с Олденом, сейчас прошел — первым! — семьдесят пять метров. Его сильное тело ввинчивалось в воду, и он плыл, плыл, плыл…

И вот тогда я увидел, что с Олденом плохо. Его дорожка была крайней, а я сидел во втором ряду и все видел. Олден еще плыл, но движения его стали резкими, угловатыми, судорожными… В наступившей тишине чей-то хриплый голос крикнул: “Олден, нажми!”.

В этой тишине я вдруг явственно услышал скрипящий голос Хэзлита: “Скажите, доктор, а если увеличить концентрацию этой… перекиси водорода?”.

Ну, вот и весь рассказ. Вы знаете из газет, что произошло дальше. Фелпс проплыл девяносто два метра и установил новый рекорд. А Олден на семьдесят пятом метре пошел на дно. В газетах пишут: “Смерть от асфиксий” — это значит смерть от удушья. Да, так написано в газетах.

Но стоит мне закрыть глаза, и я вижу холодный взгляд импрессарио Хэзлита и слышу его страшный, скрипящий голос: “Скажите, доктор, а если увеличить концентрацию этой… перекиси водорода?”.

НАД ПУСТЫНЕЙ ХИЛА.

Самолет взбесился.

Беспорядочно вспыхивали и гасли контрольные лампы на приборных щитках. Исступленно выла сирена пусковой установки “Скорпиона”, и ее истеричный, надрывный вой заглушал слитный гул четырех турбореактивных моторов. Метались обезумевшие стрелки приборов, судорожно подергивался штурвал управления.

Джон Гейли ничего не мог сделать. Он даже не понимал, что произошло. Еще минуту назад бомбардировщик “Атлант” Б-97, управляемый автопилотом, уверенно шел к полигону. Электронное счетно-решающее устройство определило момент запуска ракетного снаряда “Скорпион”. И с этого все началось. “Скорпион” не отделился от самолета — поэтому и выла сирена, предупреждая, что взрыватель снаряда поставлен на боевой взвод. Автопилот не отключался. Это было самое страшное. Джон Гейли не мог вести самолет. Мощная гидравлическая система, управляемая автопилотом, передвигала штурвал, и хотя Гейли всей тяжестью тела повис на штурвале, самолет пикировал — круче и круче.

Гейли не видел высотомера, в глазах от напряжения расходились круги — красные, оранжевые. Но он знал: если самолет опустится ниже тысячи футов, сработает взрыватель термоядерного заряда в “Скорпионе”. О том, что, пикируя, “Атлант” врежется в землю, Гейли не думал. В сознании билась одна только мысль: “Взрыв, взрыв, взрыв…” — и, задыхаясь, он тянул штурвал.

Оранжевые круги в глазах слились в сплошное фиолетовое пятно. Лихорадочные удары сердца сотрясали тело. Судорога подступала к горлу. Какой-то, еще не затопленной ужасом частицей сознания он понял, что это конец… И тогда, покрывая все звуки: и зловещий, с присвистом рев двигателей, и острый, надрывный вой сирены, и громкий, отдающийся в ушах стук сердца, электрическим током хлестнул по нервам спокойный голос:

— Не сходите с ума, Гейли. Перестаньте тянуть штурвал — это бесполезно.

Машинально Гейли поднял голову. На приборной доске, среди хаотически вспыхивающих контрольных ламп, ровно горел квадрат телеэкрана. С выпуклого зеленоватого стекла на летчика смотрел Вернер фон Гертер.

— Бросьте валять дурака, Джон. Оставьте штурвал. Ну, живо!

Повинуясь команде, Гейли разжал руки. И штурвал, словно издеваясь над ним, сам пополз назад, пополз без всяких усилий.

Ускорение стиснуло летчика, вдавило в кресло. “Атлант” выходил из пикирования.

— Вы чародей, шеф, — крикнул Гейли. Голос его дрожал.

Фон Гертер улыбнулся. Это было едва заметное движение губ; узкие, бескровные, они чуть изогнулись, вздрогнули, замерли. Но летчик видел — Гертер улыбнулся.

— Попробуйте передвинуть секторы газа, — сказал фон Гертер.

Он говорил внятно, четко, почти без акцента. И Гейли слышал его негромкий голос сквозь вой сирены и гул моторов. Может быть, слова угадывались по движению губ, может быть, ужас, охвативший сознание, обострил слух, но Гейли слышал каждое слово.

— Попробуйте передвинуть секторы газа.

Гейли послушно ухватился за красные рукоятки рычагов, попытался потянуть на себя. Секторы газа не поддавались.

— Нет, — он мотнул головой. Громко повторил, наклоняясь к экрану: — Нет!

— Без паники, капитан Гейли, — строго сказал Гертер. — Возьмите себя в руки.

Этот негромкий, лишенный выразительности, какой-то восковой голос действовал на летчика гипнотизирующе.

Фон Гертер был “Ученым № 1” — так называли его газеты. Фон Гертер, ведущий специалист Управления баллистических снарядов, строил ракеты для западного мира (он работал когда-то на Гитлера, но какое это имело значение? Ведь и тогда он был “Ученым № 1”). И Гейли с надеждой смотрел на экран.

Фон Гертер думал. Взгляд его, как всегда в такие минуты, остановился, губы плотно сжались. У него было лицо художника, музыканта: высокий, сильно выпуклый лоб с небольшим шрамом над правой бровью (в молодости Гертер был исправным буршем), тонкий хрящеватый нос с круглым вырезом ноздрей, голубые глаза, глядящие куда-то вдаль.

Фон Гертер думал. Это длилось всего лишь мгновение, но ожидание показалось летчику нестерпимо долгим.

Капитан Гейли не был трусом. Четвертый год он служил испытателем — это что-нибудь да значило. Но впервые в жизни его парализовал страх — жуткий, смертельный страх, от которого дрожали руки, бешено колотилось сердце и мысли, как капли ртути, метались, дробились и ускользали.

Под фюзеляжем “Атланта”, в нескольких футах от кабины, висела неотделившаяся ракета с водородным зарядом. Взрыватель стоял на боевом взводе — и никакие силы уже не могли предотвратить взрыв. Если из-за вышедших из повиновения приборов самолет снизится — будет взрыв. Если кончится горючее и самолет спланирует — будет взрыв. А моторы, пущенные автопилотом на полную мощность, ревели, пожирая горючее…

“Взрыв, взрыв, взрыв…” — бешено пульсировало в сознании Гейли. Взрыв, от которого возникает ослепительный, затмевающий солнце клубок огненных вихрей, а потом для него, Гейли, наступят вечный мрак и небытие. Водородный взрыв, от которого и ракета, и самолет и он, Гейли, разлетятся на молекулы, на атомы, превратятся в пустоту, в ничто.

Гейли верил во всемогущество Бомбы. Его много лет убеждали в этом газетными статьями, кинофильмами (“Смотрите, смотрите, что стало с Хиросимой!”), секретными — только для офицеров! — инструкциями. Радиусы действия Бомбы, разрушительный эффект, оптимальные высоты взрывов — десятки, сотни цифр были спрессованы в глубинах памяти. И сейчас, рванувшись с силой отпущенной пружины, эти цифры вытеснили из сознания все остальное. “Взрыв, взрыв, взрыв…” Это слово вертелось, как точильный круг, высекая мысли искрами: Почему бортинженер не пошел в полет? В шесть вечера надо быть в баре… Горючего осталось минут на сорок…” Искры гасли мгновенно. Бортинженера не пустили в рискованный полет — квалифицированный специалист стоит много дороже пилота. Свидание в баре не состоится — при всех обстоятельствах он опоздает… Он старался не смотреть на прибор, показывающий расход горючего. “Взрыв, взрыв, взрыв…” — вертелся точильный круг, искрами высекая цифры — температура, ионизация, ударная сила, температура, ионизация, ударная сила…

— Слушайте, Гейли, — голос фон Гертера ввинчивался в сознание летчика. — Слушайте, Гейли. Вы должны снять щиток автопилота. Сейчас к экрану подойдет Петерсон. Он скажет, что нужно делать.

Гейли покосился на темную панель автопилота. Представил хаотическое сплетение проводов, полупроводников, сопротивлений, конденсаторов… Это была совершенно новая, не похожая на обычные автопилоты, комплексная система автоматического управления самолетом.

— Ничего не выйдет, — хрипло выкрикнул он. — У меня нет инструментов.

“Атлант”, набрав высоту, лег в крутой вираж. Заглушая визг сирены, напряженно ревели двигатели. Сквозь иллюминатор Гейли увидел внизу выгоревшие, ржавые холмы пустыни Хила. Самолет был где-то около полигона.

Фон Гертер думал. Все происшедшее было для него прежде всего сложной задачей, тем более сложной, что ее требовалось решить без промедления. Точнее — тремя задачами. Следовало определить, почему “Скорпион” не отделился от самолета. Это было крайне важно, ибо серьезные изменения в конструкции “Скорпиона” не входили в планы фон Гертера. Следовало также попытаться спасти экспериментальный образец “Скорпиона” или довести испытания до конца. И, наконец, желательно было сохранить жизнь Гейли, опытного пилота, к которому фон Гертер уже привык.

Фон Гертер думал. Его мозг работал, как хорошо выверенная аналитическая машина. Он решал одновременно три задачи. Но перед глазами Гертера стояло главное — чертеж пускового устройства “Скорпиона”. Где-то была ошибка, и фон Гертер методично ее искал.

— Придется прыгать, — сказал он летчику.

— Нет, — Гейли наклонился к самому экрану. — Нет. Автоматы закрыли люк…

Гертер уже не слушал. Он знал, в чем дело. Автоматы безопасности не дают летчику прыгать, если самолет недостаточно удалился от предполагаемого места взрыва. А это место было сейчас всего в нескольких футах от кабины. Одна из задач усложнялась, Гертер поморщился.

“Атлант” вошел в облака, серая пелена надвинулась на иллюминаторы, и автоматы тотчас же включили обзорный локатор, зажгли свет. Восставшие против летчика приборы заботились о нем — исправно подавали в кабину кондиционированный воздух, поддерживали нужную температуру, следили за освещением. Как тюремный врач, они педантично оберегали здоровье приговоренного к смертной казни.

На круглом экране обзорного локатора выделялись темные пятна. “Атлант” шел над гигантскими воронками, возникшими от взрывов ядерных снарядов. Здесь, в центре пустыни Хила, был испытательный полигон военно-воздушных сил. Если бы пусковая установка “Скорпиона” оказалась исправной, сейчас в каменистой, оплавленной, испепеленной земле была бы еще одна воронка…

Фон Гертер думал. Он уже знал, почему не сработала пусковая установка. Ошибка была найдена, и, мысленно увеличив масштаб чертежа, фон Гертер решал, какие изменения придется внести в конструкцию. Конечно, в полете ничего нельзя исправить. Экспериментальный образец снаряда потерян. А летчик…

— Как с горючим? — спросил он.

Гейли перевел взгляд на приборную доску. Расходомер ничем не выделялся среди других приборов, но сейчас Гейли мгновенно увидел и запомнил даже самые мельчайшие детали — извилистую царапину на полированном корпусе, пылинки на толстом стекле, желтоватый бугорок на кончике вздрагивающей стрелки.

— Хватит на полчаса, — ответил Гейли. Он заставил себя улыбнуться.

Фон Гертер смотрел куда-то в пространство. На чертеже, стоящем перед его глазами, возникли красные линии. Да, конструкцию пускового устройства “Скорпиона” следовало изменить, и Гертер ясно видел, какие именно изменения придется внести.

— Вы слышите, шеф? — крикнул Гейли, машинально пригибаясь к экрану. — Горючего осталось на полчаса.

Гертер молчал.

— Горючего осталось на полчаса!

Шрам над правой бровью дрогнул, Гертер недовольно прищурился. Он всегда прищуривался, если ему мешали думать. И Гейли вдруг понял: Гертер не думает о нем, мысли Гертера уже заняты чем-то другим. Это было так страшно, что Гейли забыл о взрыве. Ему хотелось крикнуть: “Нет! Нет!” — но прямо перед ним был экран, и он видел — Гертер думает о другом. Уже — о другом!

Фон Гертер действительно уже не думал о летчике. Эта задача не решалась, и он отбросил ее так, как отбросил бы любую математическую нелепицу — квадратуру круга или нераскрывающийся интеграл.

Всю жизнь Вернер фон Гертер строил ракеты. Его первенцы (он вспоминал о них снисходительно — молодость!) летали через Ла-Манш на Лондон. Он сам рассчитывал их траектории. Потом он оказался за океаном. Теперь ракеты должны были летать через океан. И он рассчитывал новые траектории. Гертер любил свои ракеты. О политике он почти не думал. О людях — тоже. Впрочем, к тем людям, которые помогали ему строить ракеты, он относился хорошо. Джон Гейли принадлежал к этим людям, и Гертер старался его спасти. Но задача оказалась неразрешимой. Поэтому он перестал думать о Гейли. Теперь он думал только о “Скорпионе”.

— Шеф, вы слышите?! — Гейли тряс микрофон. — Вы слышите?!

Взгляд Гертера на мгновение встретился со взглядом летчика. Спокойные голубые глаза Гертера прищурились. Потом экран погас.

Зеленоватое стекло, за которым еще секунду назад был фон Гертер, поблескивало ровным, матовым зеркалом. И Гейли, пригнувшийся к экрану, видел в этом зеркале только себя и кабину.

В зеленоватом стекле погасшего экрана он увидел кабину и себя. Кабина казалась сплюснутой, а сам он, Гейли, был крохотным пятнышком, тоже каким-то сжатым, стиснутым. Простой оптический эффект ошеломил летчика — настолько разителен был контраст между этим мелким, нелепым изображением и крупным, спокойным лицом Гертера, только что глядевшего с экрана. Гейли рывком выпрямился. Схватил держатель микрофона. Он кричал в микрофон какие-то слова, бессмысленные слова — лишь бы услышали там, на земле, лишь бы отозвались! Он не хотел, не мог согласиться с мыслью, что Гертер уже занят другим.

Летчику вдруг показалось, что его просто не слышат, что сирена заглушает его голос. Он поспешно достал нож и поддел острием провод, идущий к эбонитовой коробке сирены. Сирена, взвизгнув, замерла. Сразу же наступила звенящая тишина; привычный гул моторов не воспринимался как шум.

Хриплый голос бился о сетку микрофона. Гейли кричал, хотя можно было говорить негромко. Он кричал, ожидая, что вот сейчас — вот в этот миг! — услышит ответ. Но никто ему не отвечал.

“Атлант”, набрав высоту, вышел из облаков. Впереди заблестела узкая полоска. Там был зализ. Это приборы, раскрутив самолет над пустыней Хила, бросили его, как камень из пращи, вперед к океану.

Гейли не думал об этом. Он кричал в микрофон одни и те же слова. Он даже не замечал, что это была брань. Он ждал ответа. Но ему не отвечали, хотя рация — он видел — была в полкой исправности.

Ему не отвечали, а горючее кончалось. И Гейли, даже не глядя на расходомер, знал — через двадцать пять минут моторы проглотят последнюю каплю. Он знал, что баки почти пусты, что топливные насосы жадно — по галлону в секунду — высасывают горючее и, лихорадочно пульсируя, гонят, гонят к ненасытным турбинам…

Он замолчал на полуслове. То, что он увидел, в первый момент показалось ему спасением. На экране обзорного локатора, у самого края, возникли две светлые черточки. Они быстро передвигались к центру экрана, туда, где был “Атлант”. Гейли так ждал, так жаждал спасения, что эти две светлые черточки заставили его замолчать.

Но Джон Гейли был опытным пилотом, и, когда его сознание на мгновение освободилось от давящей силы ужаса, он сразу же — с беспощадной ясностью — увидел, в чем дело. В какой-то ничтожный отрезок времени он понял: “Атлант” вышел за пределы полигона, и там, на земле, приняли меры — навстречу обреченному самолету взлетели управляемые снаряды “Циклон”.

Это была всего лишь тысячная доля секунды, но тренированный мозг летчика-испытателя оценил обстановку. Гейли увидел все — и высоту “Атланта”, и его курс, и его скорость, и расстояние до снарядов…

— За что?! — крикнул он, отталкивая микрофон. На него вновь навалился ужас и стиснул сознание. Его расстреливали, хладнокровно расстреливали!

— За что?! — он схватил микрофон. — За что?!

Ответа не было. Там, на земле, слышали его, но не отвечали. Они боялись ответить и убивали его втихомолку. Рация работала. Они слышали его, но молчали, подло молчали!

Это слово, как плотина, повернуло бушующий поток мыслей. Его охватила ярость. Теперь он был уверен, что спасся бы, обязательно спасся бы, и только снаряды отрезали путь к спасению. Снаряды отбирали у него целую вечность — двадцать минут.

Земля молчит, предательски молчит, но рация работает, и он будет кричать — всем, всем, всем! Они не имеют права его убивать.

Он вцепился в регулятор настройки. Рация повиновалась ему, он мог действовать, и это сразу отсекло ужас. Гейли быстро выключил УКВ, он будет говорить на коротких волнах — пусть его слышат пассажирские самолеты, океанские суда, радиолюбители, пусть его слышат все!

Ровно гудела рация — единственный прибор на самолете, готовый покорно служить человеку. Но Джон Гейли не знал, что говорить. Он искал слова — и не находил. Он не мог обвинять тех, кто сейчас наводил на него “Циклоны”: эти люди выполняли приказ и защищали себя от обезумевшего самолета. Он не мог обвинять Гертера, потому что Гертер сделал все возможное для его спасения. Он не мог обвинять тех, кто построил автоматы: в испытательном полете можно ожидать любых случайностей.

Он искал слов — и не находил. То новое, человеческое, что, отвергая смерть, поднималось в его сознании, еще не могло быть выражено словами, потому что он никогда не понимал и не принимал этих слов. В мозгу метались обрывки фраз, беспомощные, нелепые. Он хотел крикнуть — но не мог, ибо не было слов, — что ему, Джону Гейли, всего двадцать восемь лет, что ему нельзя умирать, что он — пусть только все кончится благополучно — никогда не будет летать. Нет, он будет летать, но без Бомбы…

— Бомба, — он нашел слово и поспешно повторил его. — Бомба! Проклятая Бомба…

Он замолчал. Других слов не было. Капитан Джон Гейли верил во всемогущество Бомбы. И стоило ему произнести это слово, как память тотчас же вытолкнула целые параграфы инструкций и наставлений, крикливых и назойливых, как реклама, десятки, сотни цифр. Он мотнул головой, отгоняя цифры, как отгоняют мух, И увидел в иллюминаторе “Циклоны”.

Две маленькие черные точки, оставляя за собой грязный дымный след, шли навстречу “Атланту”. Гейли инстинктивно вцепился в штурвал. Но, едва прикоснувшись к холодной пластмассе, он почувствовал, что штурвал сам идет туда, куда он хотел его передвинуть — назад и вправо. Самолет, разворачиваясь, набирал высоту. Автоматы видели опасность.

Гейли сейчас же отпустил штурвал. Он знал: электронная система защиты справится с “Циклонами” лучше человека.

“Циклоны” приближались. Как псы, спущенные с цепи, они гнались за самолетом, повторяя каждый его маневр. На приборной доске вспыхнула белая лампочка. Инфракрасный пеленгатор, управляющий хвостовыми пулеметами, открыл заградительный огонь. “Атлант” на максимальной скорости уходил дальше в глубь пустыни Хила.

Белая лампочка на приборной доске мигнула и погасла. “Циклоны” прорвались к “Атланту”, и электрическая система защиты прекратила огонь — взрыв снарядов на короткой дистанции был опасен.

Штурвал дернулся, резко пошел назад. Летчика вдавило в кресло. Обреченный самолет — как мог — вел отчаянную борьбу с “Циклонами”. Это был каскад сложных фигур — разворот, пикирование, снова разворот, вираж… В иллюминаторах на мгновение возникала вздыбленная желтая земля, исчезала, сменяясь ослепительной синевой неба, и опять появлялась, круто уходя куда-то в сторону.

Гейли зажмурил глаза — крепко, до боли. Время исчезло. Остался только яростный, скрежещущий рев моторов. И, когда этот рев сменился привычным ровным гулом, летчик открыл глаза.

Самолет шел над пустыней Хила. “Циклоны” выдохлись, отстали. Но на экране обзорного локатора со всех сторон тянулись к центру светлые черточки. Их было очень много. Десятки, может быть, сотни новых “Циклонов” рвались к самолету с севера, с юга, с востока, с запада.

Гейли понял: через полторы минуты “Циклоны” вцепятся в самолет, разорвут его в клочья. Может быть — но это был один шанс из миллиона — ему удастся выпрыгнуть из разбитого самолета.

Эта мысль — он тотчас же ухватился за нее — заставила его действовать. Он поправил лямки парашюта, надел кислородную маску. Взгляд его упал на рацию. Он забыл о ней, а она ждала. Ждала его слов. И они нахлынули, эти слова, еще сумбурные, неповоротливые, но такие нужные! Да, он может, он должен обвинять — и тех, кто наводил “Циклоны” (они боялись созданной ими же Бомбы и потому убивали его), и тех, кто строил “Скорпион” и “Атлант” (они сами создали дикую спешку, в которой были неизбежны катастрофы), и тех, кто подвесил к его самолету Бомбу, проклятую термоядерную Бомбу. Они послали его, а сами остались на земле, и теперь, скрывая свою ошибку, — нет, свое преступление! — хотели его убить…

Он схватил микрофон. Сдернул кислородную маску. Но не было слов, первых слов, с которых следовало начинать. Он еще не понимал, что все, все можно сказать самыми простыми словами.

Он искал какие-то особые слова, а время истекало. Секунды, еще мгновение назад бывшие Временем, превращались в Ничто. Он ощущал это всем своим существом, всем телом и, как пловец, выгребающий против течения, всем телом сопротивлялся потоку Времени.

— Я, капитан Джон Гейли, — тихо сказал он. — Я…

Он говорил так тихо, что его не могли услышать. Захлебываясь, клокотали моторы, в безнадежной попытке бросившие самолет в последний прыжок.

— Я капитан Джон Гейли, — крикнул он. — Слушайте…

Больше он ничего не успел сказать.

Стая “Циклонов” вгрызлась в самолет. Разбитый, истерзанный, окутанный огнем и дымом, он падал, а “Циклоны” со всех сторон налетали на него — и рвали, рвали на куски.

Когда до земли осталось триста футов, сквозь дым пробилось ослепительное пламя, мгновенно раздулось до чудовищных размеров и обрушилось на мертвые холмы пустыни Хила. Потом в небо поднялось белое облако и разрослось взлохмаченным уродливым грибом.

Час спустя Военное ведомство опубликовало короткое сообщение: “На полигоне в пустыне Хила успешно проведены очередные испытания термоядерного снаряда “Скорпион”.

ОСНОВАТЕЛЬ КОЛОНИИ.

Правда, только правда, вся правда. С Джеком Барлоу мы дружили лет двенадцать, но, как говорится, истина мне дороже. Да, двенадцать лет пять месяцев и три недели, если не считать тех девятнадцати тысяч семисот сорока четырех лет… Но об этом потом. Прежде всего о самом Джеке.

Да, он не был великим художником. Это факт. Тонкости светотени и законы перспективы всегда оставались для него тайной. Впрочем, он обладал несравненно более важным талантом — он умел продавать свои картины. И как продавать!

Я свидетельствую: будь у Джека немного больше художественного вкуса и немного меньше изворотливости, пропали бы все мы — и сам Джек, и я, и машина времени.

Кстати, вы не находите, что, строго говоря, машина времени — совсем неудачное название? Разве автомобиль — машина пространства? С точки зрения математики, следовало бы говорить: интегратор альфа-функции сингулярной депрессии четвертого измерения. Именно альфа-функции, хотя Олаф Нильсен — он сам мне это говорил — склонен считать альфа-функцию лишь частным случаем формулы Рейхера. Однако каждому ясно… Простите, я отвлекся. Машина времени — так машина времени. В конце концов, такова традиция.

Идея машины времени появилась у меня, когда я изучал неэвклидову геометрию. На проект ушло три года — и я еще работал по ночам! Кое-какие сомнения все-таки оставались. Поэтому мне пришлось посоветоваться с профессором Эберлингом, моим шефом по кафедре математического анализа в колледже Рингтауна. Эберлинг… Вы не знаете его? Малюсенький человечек, плешивый, с козлиной бородкой и писклявым голосом. Студенты называли его “Гномом”… Эберлинг молча выслушал мои объяснения, пожал мне руку своей маленькой лапкой и пропищал: “Прощайте, мистер Харт. Мы не можем доверить преподавание фантазерам. Лет десять назад профессор Мак-Гилл тоже свихнулся на этой идее. И если мы расстались с профессором, едва ли разумно делать исключение для начинающего ассистента. Это было бы нелогично. Прощайте”.

Вот тогда-то у Джека и возникла мысль об акционерном обществе “Харт, Барлоу и К°”. “Пустяки, не огорчайся, — сказал мне Джек. — Во сколько обойдется эта паршивая машина? Надеюсь, она не будет размерами с авианосец?.. Я достану деньги, ты построишь машину, а доходы разделим пополам”. На мое замечание о том, что поездка в будущее или прошедшее вряд ли может принести доход, Джек ответил коротко: “Ты — осел, Боб”.

Самым трудным было достать кюрий. На полторы унции этого радиоактивного элемента ушла выручка с трех огромных полотен Джека. Но когда мы все-таки получили кюрий, оставалось уже немногое — монтаж приборов, установка амортизатора.

Наконец машина была закончена. Черт побери, это был великий день! И хотя улицы Лондона тонули в липкой тине сырого сентябрьского тумана, на душе у меня было светло и радостно, как в майский полдень. Даже Джек, совсем не склонный к лирике и восторгам, сказал: “Подумать только — один поворот рычага, и эта штука понесет нас по волнам бесконечности…”.

Как видите, Джек совсем не разбирался в математике. Причем здесь волны? Сингулярная депрессия четвертого измерения не имеет волновой природы — в этом со мной согласен сам Олаф Нильсен. Что же касается альфа-функции, тут есть одна тонкость, которая… Но я снова отвлекаюсь…

Так вот, машина была закончена. Она занимала почти половину комнаты; мольберты Джека пришлось отодвинуть к самому окну. Плавным обводам машины мог бы позавидовать гоночный автомобиль. А щит управления с двумя десятками приборов внушал уважение даже нашему квартирохозяину.

— Ну, Джек, — сказал я, пожав руку Барлоу, — дело сделано. Мы можем отправляться. Сегодня. Сейчас. Сию минуту.

— Очень хорошо Боб, — ответил Джек. — Мы так и сделаем. Маленький пробный рейс, а?

— Конечно, дружище, — согласился я. — Лет на сто вперед. И посмотрим, что тогда скажет Эберлинг.

— Он скажет, что ты осел, и будет прав, — пожал плечами Джек. — На сто лет вперед! Болван! Вспомни, чем была Англия сто лет назад. А что такое Англия сейчас! И чем она будет еще через сто лет? У вас в математике это, кажется, называется экстраполяцией. А на простом языке очень подходит словечко “упадок”… К тому же через сто лет все будут такие умные, что любой сопляк из начального колледжа даст нам сто очков вперед. Нет! Лететь в будущее я не согласен.

Признаться, я был настолько обескуражен решительным тоном Джека, что и не пытался возражать.

— Летим в прошлое, — заявил Джек. — И по возможности дальше. Скажем, на двадцать тысяч лет назад. С нашими знаниями мы будем казаться дикарям богами и легко сделаемся самыми могущественными людьми на земле. Мы научим дикарей добывать огонь и выделывать глиняные горшки. Перед современным оружием в ужасе разбегутся мамонты и носороги.

Вы понимаете, я ведь математик — и только. Политика и эта… экономика — не моя область. Я уступил Джеку и только поинтересовался, не ошибся ли он насчет двадцати тысячи лет. Может быть, сто тысяч или пять тысяч?

— Не говори глупости, Боб, — махнул рукой Барлоу. — За кого ты меня принимаешь?! Я читал и перечитывал “Основатель колонии” старого Джорджа М.Таггарта. Чудесная книга! Именно этот сюжет: современный человек попадает к первобытным людям и организует отличную колонию. Старик здорово пишет! Когда я прочел, у меня сразу же появилась мысль повторить все это. С одним только дополнением…

Джек оглянулся по сторонам и сказал мне на ухо:

— Что ты думаешь о колониях… в прошлом? Мы летим на двадцать тысяч лет назад, создаем там колонии и, вернувшись, объявляем распродажу. “Фирма “Харт, Барлоу и К°”. Распродажа колоний. Гарантия на двадцать тысяч лет”. Это без надувательства: раньше, чем через двадцать тысяч лет колонии и не надумают отделяться… Как твое мнение, Боб?

Я — только математик. Колонии, как вы понимаете, не моя специальность. Однако я решительно заявил Джеку, что “лететь в прошлое” — неправильное выражение. Тут нужно употреблять другие термины, потому что вторая производная альфа-функция, будучи разложена в ряд Маклорена… Э, да что там говорить! Вы думаете, Джек выслушал меня? Ничего подобного.

— Займись своей машиной, Боб, — сказал он. — Ужасно не люблю, когда в дороге что-нибудь происходит. А я пойду за снаряжением. Через час вылетаем.

Я помог Джеку снять с подрамника “Смерть Цезаря”. Это был первый опыт Джека в исторической живописи. О натурщиках и думать не приходилось, и он писал с кого придется. Цезарь, например, был вылитый Джек: длинная тощая физиономия, изогнутый крючком нос, маленькие — чаплинские усики, боксерская прическа… А Брут — свирепая личность в грязно-сером халате — как две капли воды походил на нашего квартирохозяина… В общем, Джек взял картину и вышел, насвистывая веселый марш. Вернулся он через сорок минут, без картины, зато с парой двенадцатизарядных пистолетов Виккерс и новеньким пылесосом фирмы “Олимпия”.

— Что это значит, Джек? — спросил я.

— Очень точный бой, — сказал Джек, передавая мне пистолет, — и скорострельность хорошая. Вот две запасные обоймы. Пылесос тоже пригодится. Примитивная психика дикаря не устоит перед такой шикарной штукой. Думаю, что пылесос станет предметом религиозного культа. А мы получим солидный куш от “Олимпии” — для них это прекрасная реклама… Ну, как у тебя?

Я сказал, что все готово.

— Очень хорошо! До обеда мы успеем съездить туда и обратно?

— Конечно, ведь скорость машины времени в первом приближении определяется формулой…

— Ну, и пусть себе определяется, — перебил Джек. — Меня это не интересует. Важно не опоздать — я приглашен сегодня к лорду Хоркслу. Не будем терять времени.

Мы заняли свои места.

— Послушай, Джек, — сказал я Барлоу. — На этом приборе я устанавливаю то время, в которое мы летим. Но мне нужно знать еще и место. Я должен объяснить своей машине, куда именно мы летим. Дело в том, что сингулярная депрессия четвертого измерения…

— Если нужно, можно и объяснить, — поспешно согласился Джек.

Он вылез из машины, подошел к кровати и взял со столика растрепанный томик.

— Роман Таггарта “Основатель колонии”, — пояснил Джек, усаживаясь на свое место. — На сто тридцатой странице есть точное описание. Вот, пожалуйста.

— Одну минуту, — предупредил я. — Включаю микрофон.

— Включай, читаю. “Солнце поднималось над юной Землей. Его лучи упали на полянку, окруженную зарослями древних рододендронов. Ласковый ветер нежно гладил могучие стволы охойа, поднимавшиеся над рододендронами. Огибая полянку, тихо журчал ручей. Природа дышала покоем и…”.

— Достаточно. Спасибо. Ну, Джек…

Я повернул рычаг, и в то же мгновение комната скрылась от нас за какой-то черной завесой. Больше мы ничего не почувствовали — ни толчка, ни движения, — ничего. Только сразу наступила ночь.

Я включил освещение кабины. Приборы и Джека я видел отчетливо, но за пределами машины царил непроглядный мрак. Вместе с окружающим миром исчезли и все внешние звуки: шум улицы, голоса в коридоре.

Машина мчалась в абсолютной темноте и гробовом безмолвии. Но мчалась — я видел, как стрелка счетчика времени упорно лезла вниз, — туда, где на циферблате было написано “минус 20000 лет”.

Когда стрелка дошла до этой цифры, я повернул второй рычаг, машину сильно встряхнуло, и темная пелена сейчас же исчезла. Постепенно глаза привыкли к дневному свету. Машина находилась в центре полянки, со всех сторон окруженной первобытным лесом.

— Фью-ю, — присвистнул Джек. — Здорово! Совсем как у старины Таггарта.

Мы вылезли из машины и огляделись. Лучи заходящего солнца освещали верхушки деревьев и где-то рядом журчал ручей. Как бы вам передать ощущение… Вы понимаете — все было, как в романе Таггарта. Все! И мне казалось, что я вижу сон. Только очень ясный сон…

— Когда-нибудь я нарисую это, — сказал Джек, и голос его дрогнул. — Двенадцатого октября тысяча четыреста девяносто второго года Колумб открыл Америку. Если даже считать, что это не ошибка, а великая дата, все равно она ничто в сравнении с сегодняшним днем. Мы, Робер Харт и Джек Барлоу, впервые в истории человечества пересекли Великий Океан Времени и сего пятого сентября тысяча девятьсот…

— Эге-гей, джентльмены!

Если бы с неба раздался глас господень, мы, пожалуй, были бы поражены меньше, чем этими простыми словами, произнесенными на безукоризненном английском языке.

Футах в пятидесяти от нас затрещали кусты, и на полянку вышел человек. Вся его одежда состояла из невыделанной звериной шкуры и небольшой набедренной повязки. В правой руке дикаря была дубина, в левой — копье. Словом, это был настоящий дикарь — с ног до головы. Но только до головы. Ибо на носу дикаря сидело пенсне, а длинные волосы покрывало то, что когда-то несомненно было фетровой шляпой.

Мы переглянулись, и Джек шагнул вперед, Я видел, как его рука легла на пистолет.

— Не вздумайте стрелять, — предупредил дикарь. — Все-таки вы здесь гости. И потом неподалеку бродит вурр. Опасно привлекать его внимание.

— Ни черта не понимаю, — растерянно произнес Джек. — Где мы? Что это за чучело?

— Поосторожнее в выражениях, милостивый государь, — с достоинством сказал дикарь. — Перед вами профессор Ричард Кроули, почетный член восьми академий, а также член-корреспондент одиннадцати…

— Профессор Кроули! — вскричал я. — Автор “Комментариев к римановой геометрии”!

— К вашим услугам, сэр, — наклонил голову профессор. — С кем имею честь?

Мы назвали себя.

— Очень рад, — приветливо улыбнулся профессор Кроули. — Полагаю, вы только что прибыли?

— Да, но мы еще не совсем понимаем…

— Все в порядке, джентльмены. Вы прибыли на двадцать тысяч лет назад. Если говорить более точно — на девятнадцать тысяч семьсот сорок четыре года. По всей вероятности, вы тоже читали Таггарта?

— Вы угадали, профессор, — подтвердил Джек и процитировал: — “Лучи солнца упали на поляну, окруженную зарослями древних рододендронов. Ласковый ветер…”.

— “…нежно гладил могучие стволы”, — закончил профессор. — Таггарт, “Основатель колонии”, страница сто пятая.

— Сто тридцатая, — поправил, заглянув в книгу, Джек.

— Нет, сто пятая, — возразил профессор. — Впрочем, я читал, вероятно, более раннее издание.

— Вы хотите сказать, что сами прилетели сюда на машине времени? — спросил Джек.

— Совершенно верно, — ответил Кроули.

— Простите, но почему же вы не вернулись назад? — одновременно спросили мы.

Профессор покачал головой и, почесав подбородок, заросший длинными космами спутанных волос, ехидно сказал:

— А вы думаете вернуться?

— Хотел бы я знать, что нам помешает? — спросил Джек, демонстративно опустив руку на пистолет.

— Ваша непредусмотрительность, — спокойно ответил профессор. — Конструкция вашей машины ниже всякой критики. Извольте полюбоваться!

Мы повернулись, и только теперь я заметил, как пострадала машина при посадке. Задняя часть обтекателя раскололась, из разбитых амортизаторов тонкой струйкой вытекал гликоль.

В два прыжка я очутился у машины. Да, о немедленном возвращении не могло быть и речи… Если бы я догадался взять паяльную лампу!

— Что там, Боб? — спросил меня Джек.

— Кажется, мы влипли, — стараясь сохранить спокойствие, ответил я. — Машине нужен ремонт, а у меня нет…

— Что?! — взревел Джек. — Но я приглашен на обед к лорду Хоркслу!

— Придется повременить, — сочувственно заметил профессор. — Подождите девятнадцать тысяч семисот сорок четыре года — и вы без машины времени сможете присутствовать на этом обеде.

— Я должен быть у лорда Хорксла через два часа, — с ударением произнес Джек, — а не через девятнадцать тысяч лет.

— Девятнадцать тысяч и семьсот сорок четыре, — поправил профессор.

— Все равно. В моем распоряжении только два часа.

— Плюньте! — посоветовал профессор Кроули… — Вы пообедаете с нами.

— Простите, профессор, — спросил я, — не хотели ли вы сказать, что здесь…

— Именно это я и хочу сказать, — перебил Кроули. — Первым прилетел сюда Олаф Нильсен. Это было восемь лет назад.

— Как?! Знаменитый Нильсен, создатель теорем о…

— Да, да. Он читал еще первое издание “Основателя колонии”. Три года спустя прилетел профессор Мак-Гилл.

— Мак-Гилл из Рингтаунского колледжа?

— Именно так. С ним был лорд Блеквэл, известный спортсмен и чемпион гольфа. На следующий год прибыл Жак Этьез и Джакомо Марильи. Я прилетел последним — два года назад.

— И до сих пор никто не вернулся? — спросил Джек.

Профессор не ответил. Он неподвижно застыл, вслушиваясь в отдаленный рев какого-то животного.

Джек повторил вопрос.

— Это вурр, джентльмены, — взволнованно сказал профессор. — И если хотите уцелеть…

— Простите, как вы сказали, кто это? — спросил я.

— Вурр, пещерный медведь, — ответил Кроули, все еще прислушиваясь к замирающему вдали реву. — Нужно спешить! Идемте!

Положив дубинку на плечо, профессор Кроули быстро зашагал к кустам.

— Придется идти, Джек, — сказал я.

Джек пробурчал по моему адресу нечто в высшей степени нелестное, но все-таки пошел.

Около часа мы шли молча. Ветви деревьев задевали лицо, цеплялись за одежду, под ногами хлюпала грязь. А лес жил своей жизнью: наверху щебетали птицы, где-то в стороне трещали кусты, и время от времени ветер доносил до нас жуткий рев пещерного медведя.

— Быстрее, быстрее! — торопил нас профессор. — Здесь не Пикадилли и не Гайд-парк.

— Послушайте, Кроули, — не вытерпел Джек. — Зачем нам бежать? У нас есть пистолеты и…

— И прежде, чем вы прицелитесь, вурр съест вас вместе с пистолетами, — сердито сказал профессор. — Прибавьте-ка лучше шагу!

К счастью, лес все-таки кончился. Исцарапанные, взмокшие и чертовски усталые, мы вышли на каменистую тропу.

— Скажите, — спросил меня профессор, — ваша машина работает на эманации радия?

— Нет, — ответил я, — на кюрии.

— Тогда ваше дело еще не так плохо. Мы использовали эманацию радия. У этого элемента период полураспада всего около четырех дней. Вовремя не отремонтировал машину — и крышка! От эманации ничего не остается. А сигареты у вас есть?

— Есть, но разве машина…

— Не машина, — перебил Кроули. — Вы подарите их Уг-Нору, вождю племени нгарра.

— Как?! Неужели здесь… — вскричал я.

— Ну, конечно же, — досадливо поморщился Кроули. — Мы живем у них. Я представлю вас Уг-Нору, и он отправит воинов за машиной. Ее нужно перетащить к нашей пещере.

…Все дальнейшее было похоже на мелькавшие кадры кинокартины. Кадр первый: мы подходим к становищу племени нгарра, и навстречу нам бегут бронзовые люди, одетые в звериные шкуры. Кадр второй: профессор Кроули представляет нас Уг-Нору, и рослый вождь приветливо наклоняет голову, украшенную тремя перьями — красным, синим и желтым. Наплыв — и новый кадр: из пещеры вылезают моди, и в человеке, стоящем на четвереньках, я узнаю профессора Олафа Нильсена, знаменитого математика…

Нам что-то говорили, мы что-то отвечали, но я никак не мог отделаться о г. мысли, что все это дурной сон.

— Ладно, — сказал, в конце концов, Нильсен, — оставим их в покое. Молодые люди еще не освоились.

И пятеро ученых — краса и гордость науки XX века, — усевшись на корточки вокруг костра, принялись жарить мясо.

А мы сидели на камне и молча смотрели на все окружающее.

— Не нравится мне эта история, — после продолжительного молчания сказал Джек. — Ты заметил, Боб, как разговаривал с нами этот дикарь? В книге Таггара встреча выглядит совсем иначе: при виде белого цветные канальи немедленно падают на землю.

Десятка два бронзовых воинов притащили нашу машину, поставили ее около пещеры и молча ушли.

— Видал? — сказал Джек. — Я спрашиваю- где почтение? Они даже не поклонились!

— К чему эти церемонии, Джек? — сказал я. — Зачем это нам нужно?

— Я всегда говорил, что ты осел, — сердито буркнул Джек. — Разве ты забыл, зачем мы прилетели сюда?

Я напомнил Джеку, что политика и эта… экономика не моя специальность. Что же касается термина “летать”, то он — это я подчеркнул — неправилен, ибо, я уже объяснял, вторая производная альфа-функция, будучи разложена в ряд Маклорена… Ну, тут Джек вспыхнул, как ракета!

Наш спор был прерван профессором Нильсеном.

— Эй, молодые люди! — крикнул он. — Прошу к столу.

Стола, конечно, не было. Мы сидели прямо на земле и ели жареное мясо, руками разрывая его на куски. Вместо салфеток Нильсен положил перед нами широкие листья какого-то дерева.

Ученые кушали молча, сосредоточенно. Заросшие лица делали их похожими друг на друга. И только присмотревшись, можно было заметить, (что Кроули и Этьез не намного старше нас, а Нильсен и Мак-Гилл уже старики. Возраст Марильи я не мог определить. Лицо итальянского ученого покрывала такая густая борода, что были видны только глаза. Но вся пятерка — старые и молодые — держалась очень бодро и дружно.

— Ну-с, друзья, — сказал Нильсен, вытирая рот листьями, — пора спать.

— Если я не ошибаюсь, уважаемый профессор, — ледяным голосом произнес Джек, — вы приглашаете нас в пещеру?

— Вы не ошибаетесь, мистер Барлоу.

— И мы должны будем на четвереньках пролезать в… отверстие?

— Именно так, мистер Барлоу.

— Да поймите же, наконец! — не выдержал Джек. — Это недостойно белого человека.

— Точно так заявил и лорд Блеквэл, — спокойно сказал Нильсен. — Он устроился ночевать в гамаке, подвешенном к деревьям. Яаа, сорокафутовая змея, проглотила его вместе с гамаком. Остались только палки и кусок веревки.

Сказав это, Нильсен нагнулся и полез в узкое отверстие. Остальные молча последовали за ним.

— Пойдем, Джек, и мы, — предложил я. — Не оставаться же здесь на ночь.

Джек молча пошел к пещере.

…В пещере было совсем неплохо. Кроули завалил вход большим камнем, и мы сидели при свете костра.

— Скажите, пожалуйста, мистер Нильсен, — спросил Джек, — почему вы ходите в звериных шкурах? Разве у вас не осталось одежды?

— Она там, — Нильсен махнул рукой в дальний угол пещеры. — Но мы сохраняем ее, чтобы было в чем вернуться. Кроме того, матерчатая одежда очень непрактична в этих условиях. Две–три прогулки по лесу — и она превращается в сплошные лохмотья.

— Но какое мнение будет у дикарей? — воскликнул Джек.

— Никакого, — пожал плечами Нильсен, — они сами так одеваются.

Джек шумно вздохнул и больше ни о чем не расспрашивал.

Спали мы на душистой траве. Я был чертовски взволнован и долго не мог заснуть. Вы, конечно, меня поймете — такой случай, в конце концов, бывает раз в жизни. Само собой разумеется, я имею в виду не поездку в прошлое, а встречу с Олафом Нильсеном.

Вы понимаете, сам Олаф Нильсен лежал в двух футах от меня! Я думал, удобно ли поговорить с Нильсеном о моей гипотезе конформного преобразования сингулярной депрессии.

Видите ли, эта гипотеза основывалась на двух аксиоматических предпосылках. Во-первых, я допускал, что всякое сингулярное уравнение… Да, да, это, конечно, не имеет отношения к рассказу.

Итак, мы спали в пещере. Утром меня разбудил шум дождя.

— Теперь начнется, — сказал Этьез, лежавший рядом со мной. — Это надолго.

И действительно, дождь шел, не переставая, день за днем. Мы почти не выходили из пещеры. Только неугомонный Кроули исчезал на несколько часов и возвращался с мясом и свежими плодами.

Костер горел круглые сутки — дров у нас было достаточно. Он ужасно дымил, этот костер. Стоит мне вспомнить его желтое пламя, и у меня даже сейчас идут слезы. Но рядом сидел Олаф Нильсен — сам Олаф Нильсен! — и я наслаждался беседой с ним. Мы говорили о математической природе четвертого измерения. Мне выпала честь одному из первых услышать теорию адекватного коррелирования, созданную Олафом Нильсеном. И я был счастлив, что мои скромные соображения о конформном преобразовании сингулярной депрессии есть частный случай… Джек? О, Джек не интересовался математикой. Он держался в стороне и все время учил язык племени нгарра по словарю, составленному Кроули.

А дождь лил и лил. По-видимому, это была одна из генеральных репетиций всемирного потопа- во всяком случае, этого мнения придерживался Джек. Только к вечеру пятого дня в просветах тяжелых облаков мелькнуло солнце.

Джек, весь день шагавший по пещере, подошел к нам и торжественно заявил:

— Джентльмены, я должен сказать вам нечто исключительно важное.

— Валяйте, Джек, — кивнул Кроули, поправляя дрова в костре. — Выкладывайте.

Джек с осуждением посмотрел на Кроули. Потом перевел взгляд на экстравагантные одежды других ученых. Голосом, полным значительности, сказал:

— Джентльмены, от имени всего цивилизованного мира я предъявляю вам обвинение.

Кроули перестал возиться с костром, и все мы уставились на Джека.

— Окись углерода, — пробормотал Мак-Гилл. — Я всегда говорил, что нужно чаще проветривать это… э… помещение.

— Вы читали роман Таггарта, — начал Джек, — и я не буду напоминать его содержание. Важна идея. Она ясна каждому: белый человек должен быть для цветных богом — могущественным и грозным. Вы, джентльмены, первые люди, попавшие в прошлое. Но что я вижу? Вы забыли о своей высокой миссии. Вы не стали для дикарей богами и господами. Вы не основали колонии. Вы забыли о самом основном, с чего следовало бы начинать, — о приведении этих язычников в лоно христианской церкви.

— Послушайте, Барлоу, — не вытерпел Кроули, — почему они должны поклоняться Христу, который если и родится, то только через восемнадцать тысяч лет?!

— Не задавайте нелепых вопросов, — резко ответил Джек. — Они должны. Дол-жны! Этим все сказано. А вы должны были основать колонию, которая…

— Хватит! — громко сказал Нильсен.

В пещере сразу же наступила тишина.

— Давайте внесем ясность в положение вещей, — продолжал Нильсен. — Вы правы только в одном, мистер Барлоу. Мы действительно очутились здесь из-за романа Таггарта. Но не потому, что он нам понравился. Наоборот. Мы были возмущены. И мы прилетели, чтобы собрать материал для опровержения. Было прискорбно смотреть, как этот расистский бред читают миллионы людей. Теперь вам понятно?

Наверное, Нильсен был очень взволнован. Иначе он не употребил бы такой неточный термин, как “прилетели”. Я далек от мысли, что Нильсену не известно, к каким результатам приводит разложение в ряд Маклорена второй производной альфа-функции. Но я дал слово говорить правду и свидетельствую, что Нильсен — сам Олаф Нильсен! — допустил такую неточность в терминологии.

Помню, я был настолько удивлен этим, что на некоторое время перестал прислушиваться. Меня вернул к действительности густой бас Марильи.

— Скажите, Барлоу, — говорил итальянец, — разве нгарра похожи на тех забитых людишек, о которых пишет Таггарт? И разве они готовы немедленно пасть ниц перед вами?

— Надо было научить их добывать огонь, — ответил Джек. — Это дало бы им правильное представление о нашей силе.

Вся пятерка буквально легла на землю от хохота.

— Вы полагаете, Барлоу, — сказал, наконец, Кроули, — что здесь неподалеку спичечная фабрика? У Нильсена была с собой коробка спичек, на второй день после приезда он попал под дождь. И дикари его, а не он дикарей, учили добывать огонь! Здесь есть кремни, и, если хотите, Барлоу, я могу показать, как это делается. Хотя, по правде сказать, нам далеко до дикарей.

— В таком случае, вы обязаны были продемонстрировать им мощь огнестрельного оружия, — не сдавался Джек. — От одного только звука выстрелов они должны пасть ниц.

Ученые снова повалились на землю от хохота. Кроули даже повизгивал от восторга.

— Послушайте, Джек, — сказал он, — неужели вы полагаете, что люди, выходящие один на один против медведя, испугаются треска выстрелов? Разве рев мамонта или льва не страшнее? А они охотятся на мамонтов и львов.

— Вы могли бы их научить делать глиняную посуду, — не совсем уверенно заявил Джек.

— А вы сами умеете ее делать, мистер Барлоу? — очень вежливо спросил Этьез.

Джек промолчал. Длинный нос его вытянулся еще больше. Маленькие усики смущенно шевелились.

— В этом все дело, — сказал Нильсен. — Вы, Барлоу, с вашим воспитанием, привычками, навыками, знаниями — продукт своего общества. В обществе — в своем обществе — вы можете нести какую-то функцию. Но здесь вы никто. Эти люди приспособлены к той среде, которая их окружает. А вы?.. Что же касается ваших колониальных планов, то это фикция, я бы сказал, мнимая величина. Вы жили в двадцатом веке и должны были, кажется, понимать…

— Довольно! — Джек скрестил руки на груди. — Завтра же я покажу вам, что Таггарт был прав.

…Утром я проснулся от шума голосов. Нгарра вылезли из пещер и приветствовали солнце. Прежде всего меня интересовала моя машина. К счастью, дождь только обмыл ее. Приборы, укрытые под обтекателем, были целы.

— Доброе утро, Боб, — послышался сзади голос Кроули. — Что там у вас? Амортизаторы? Ну, это пустяки. Мак-Гил л захватил с собой инструменты. Вы легко исправите поломку.

Завтрак прошел в молчании. Все поглядывали на Джека, на лице которого застыло выражение задумчивого величия.

— Ну-с, господа, сейчас вы получите урок правильного обращения с язычниками, — провозгласил Джек, покончив с едой.

Я уже говорил, что политика и эта… экономика — не моя специальность. Но все пошли с Джеком, и я тоже пошел. На всякий случай я держался подальше. Не люблю, знаете ли, международные конфликты.

Уг-Нора мы нашли футах в трехстах от нашей пещеры. Он сидел на камне, наблюдая, как его воины готовятся к охоте. Джек направился к Уг-Нору. Мы остановились шагах в тридцати.

— Слушай, Уг-Нор, — торжественно начал Джек. — Слушайте и вы, люди племени нгарра. Я — могучий дух, спустившийся к вам с неба. Вы должны поклоняться мне.

Кроули переводил слово в слово. Но я и сам бы догадался, о чем говорил Джек. Все это очень напоминало скверный балет: Джек махал руками, подпрыгивал, мотал головой. У нашей компании вид тоже был довольно странный. Нильсен и Кроули щеголяли в шкурах. На остальных красовалось то, что когда-то — в целом — составляло кожаное пальто Мак-Гилла. И эта фетровая шляпа Кроули… Пожалуй, только Уг-Нор имел по-настоящему благообразный первобытный вид. Кстати сказать, он даже и не подумал встать, когда Джек начал свою речь. По-видимому, Джеку это не очень понравилось.

— Ты, вождь племени, должен первым признать мою власть, — сказал он, завывая и отчаянно размахивая руками.

Зачем он так делал, я до сих пор не понимаю. Может быть, считал, что его лучше поймут?

— Встань же, о, Уг-Нор, — выл Джек, — встань, ибо ты должен чтить меня как великого и могучего духа.

И Уг-Нор встал!

Кроули даже присвистнул. Воины бросили свою работу и начали прислушиваться. А я на всякий случай отошел на шаг назад.

Вы же понимаете, я математик и терпеть не могу политику и… как ее?.. экономику. К тому же Уг-Нор был на голову выше Джека, вдвое шире в плечах и держал в руке каменный топор. Но Джек как ни в чем не бывало продолжал выть.

— Хорошо, — сказал, наконец, Уг-Нор, — мы будем чтить тебя как великого и могучего духа.

Джек торжествующе посмотрел на нас. Кроули кашлянул.

— Но сначала, — продолжал Уг-Нор, — покажи нам свою силу.

Уг-Нор взял лук и стрелу.

— Смотри!

Охнула спущенная тетива, и к ногам Уг-Нора упала птица, пронзенная стрелой. Воины одобрительно зашумели.

— Птицы летят, — сказал Уг-Нор. — Мы ждем.

Джек вытащил пистолет. Один за другим прогремели двенадцать выстрелов, но ни одно перо не упало на землю. Кажется, Джек немного смутился. Он перестал завывать и размахивать руками.

— Мои воины знают следы мамонта и носорога, льва и медведя, рыси и шакала, — продолжал Уг-Нор. — Мои воины могут бегать быстрее оленя. Каждый из них может целый день нести на себе убитого бгарра, кабана. Скажи, пришелец, ты сильнее моих воинов?

Джек молчал.

— Мои воины умеют вдувать огонь в дерево, промокшее от дождя, — говорит Уг-Нор. — Они знают, где добывать коренья. Они не боятся ни жары, ни холода. Их глаза зорче глаз угрры, полосатого тигра. Скажи, пришелец, а что можешь ты?

Джек молчал.

Уг-Нор повернулся и пошел к лесу. За ним — вытянувшись цепочкой — ушли воины.

Нужно было видеть Джека в этом момент! Он стоял точно в такой же обреченной позе, как Цезарь на его картине. И выражение лица было такое же. Только там Цезарь-Джек был бритый, а этот Джек зарос черно-рыжей щетиной и имел еще более мрачный вид.

— Ну, что вы теперь скажете, Барлоу? — осведомился Марильи.

Джек поднял голову.

— Это вы виноваты, — ответил он. — Нужно было с первого же раза привить им почтение и страх. Теперь, конечно, трудно. Но, черт побери, есть же здесь племена, которые еще не знают о нас. Я пойду к ним, и вы убедитесь, что я прав.

Через полчаса Джек, протерев пылесос и взяв у меня еще одну обойму, подошел к нам прощаться.

— Я чувствую свою ответственность перед историей, — сказал Джек. — Империя получит новую колонию. Таггарт не ошибался. Надеюсь, вы заметили перья у этого Уг-Нора? Они точно такой же раскраски, как в романе Таггарта.

— Еще бы, — ответил Кроули. — Это я научил Уг-Нора. Он целый год не мог привыкнуть, — на охоте эти перья только мешают. Дурацкая выдумка Таггарта!

Джек сверкнул глазами.

— Ладно, джентльмены, — сказал он, — увидим, кто прав. Язычники воспримут святую веру. И они должны быть счастливы, превратившись в подданных Империи.

Вы же понимаете, Джек — мой друг, и я не мог не вмешаться.

— Послушай, Джек, — сказал я, — -конечно, ты здорово продавал свои картины, но что касается Империи, то…

Джек повернулся и пошел по тропинке, прижимая левой рукой поблескивающий на солнце пылесос. Шагов через пятнадцать он оглянулся и с расстановкой сказал:

— Перед отъездом я читал в газете, что Таггарт пишет продолжение своего романа. И оно разойдется в миллионах экземпляров, ибо Таггарт проповедует истинные представления о превосходстве нашей расы.

— Послушайте, Барлоу, — крикнул Кроули, — не вздумайте только пойти в горы. Там живут грорра, людоеды!

Ответа не последовало.

.....................................

Грорра съели Джека.

Итак, правда, только правда, вся правда! Я свидетельствую, что кое в чем Джек все-таки прав. Пылесос фирмы “Олимпия” действительно оказался предметом религиозного культа. Теперь он украшает жертвенник племени грорра. Уй-Скор, лучший воин Уг-Нора, видел его собственными глазами.

Я починил машину времени. В полдень псе мы вылетели в XX век. Прошу прощения, я сказал “вылетели”, хотя отлично знаю, что вторая производная альфа-функция… Да, да, я уже говорил об этом! Но, понимаете, меня выбило из колеи поведение Олафа Нильсена. Когда мы вернулись в XX век, он произнес маленькую речь. Я ожидал, что он будет говорить о своей теории адекватного коррелирования. Но Нильсен сказал коротко:

“Ну, держись, Джордж М.Таггарт!”.

И добавил два термина, совершенно не относящихся к математике.

Журавлева.

Валентина Николаевна.

СКВОЗЬ ВРЕМЯ.

***

Художник Ю.Г.Макаров.

Редактор В.Ф.Гриненко.

Техн. редактор Л.А.Дороднова.

Корректоры: 3.Г.Юрьевская и С.ЖАлеева.

***

А01431 Сдано в набор 3/VIII 1959 г.

Подп. в печать 13/II 1960 г.

Форм. бум 70921/32—ф. п. л. 7,5 (усл. п. л. 8,78).

В 1 п. л. 38 000 зн. Уч.-изд. л. 8,20.

Уч. № 91/4659. Тираж 90 000 экз. (1-й завод 1–45 000).

Цена 3 руб 50 коп.

***

Тип. Профтехиздата.

Москва, Хохловский пер., 7. Зак 1060.