Штормовое предупреждение. Сборник фантастики.

ОРИХАЛК.

1. Команда.

Море кипело в двух полетах стрелы от корабля.

Триера подошла к острову в предрассветных сумерках. Последние два часа она скользила сквозь ночь вслепую, с погашенными огнями; медленно поднимавшиеся весла бесшумно взрезали студенистое тело воды. На гребных палубах царила необычная тишина — гребцам раздали вырезанные из мягкого дерева загубники и пообещали скормить рыбам каждого, кто позволит себе чихнуть или закашляться. Бичеватели обмотали хвосты своих плеток вокруг толстенных запястий, чтобы не поддаваться искушению пустить их в ход. Свист рассекающих воздух плетей из прочнейшей воловьей кожи с маленькими свинцовыми вставками слышен на море далеко кругом. Старшина бичевателей Руим, двадцать лет проходивший на пиратских кораблях Счастливого моря и заплативший за умение подбираться к врагу незамеченным дюжиной шрамов и правым глазом, пообещал сожрать с потрохами любого, кто ослушается его приказов. Так и сказал, страхолюдно вращая уцелевшим зрачком: мол, каждого, кто щелкнет плетью, сожру живьем и с потрохами. Как же теперь, неосмотрительно засомневался кто-то из надсмотрщиков, без битья-то рыбье мясо грести и не заставишь… Руим с ловкостью обезьяны подскочил к умнику и ударил его бронзовым набалдашником плети в лоб. Поняли, песьи дети? У бича, кроме хвоста, еще и рукоять есть…

Предосторожности, однако, оказались излишни. К берегу они подойти не сумели.

Тени и ночные мороки понемногу отступали, размываемые слабым свечением не рожденной еще зари. По обе стороны от триеры сквозь белесую дымку уже проглядывали тугие, медленно перекатывающиеся мускулы океана. Но впереди, там, где вчера матрос, сидевший в «вороньем гнезде», заметил черную полоску земли, упрямо клубился плотный серый туман.

Оттуда, из-за пелены тумана, слышался неясный монотонный шум, усиливавшийся с каждым медленным взмахом весел. Странный шум — не грохот волн, разбивающихся о рифы, и не мерный рокот прибоя, а тяжелый гул проваливающейся в бездну воды, словно не остров лежал за серой клубящейся завесой, а легендарный Крайний Предел, уступ высотой в тысячу лиг, с которого воды великого океана низвергаются в вечно пылающие преисподние нижнего мира. Глупости, конечно, страшные сказки невежественных гребцов-галерников: людям образованным хорошо известно, что мир круглый, как яблоко, никаких Пределов в океане нет, а с рудниками Серебряного хребта не сравниться никаким преисподним, пусть и вечно пылающим. Да только образованных на триере было немного, а в души остальных доносящийся из туманного облака гул вселил тревогу и предчувствие встречи с чем-то ужасным.

Никто, правда, и так не ждал от плавания ничего хорошего: дождешься тут, когда команду вербуют из висельников и пиратов, доставленных на корабль прямо из подземных казематов Дома Справедливой Кары, а рабам на веслах обещают свободу — тем, кому посчастливится вернуться, разумеется. Такое случается только во время войн, после крупных морских сражений, а какие войны сейчас? Все народы, осмеливавшиеся бросить вызов могуществу Ата-ланты, получили суровый урок и простерлись в пыли у ног царей Дома Трезубца. Если бы от триеры ждали военных подвигов, разве назвали бы ее в честь Хэмазу, бога — покровителя торговцев и путешественников? «Сияющее копье Хэмазу, господина Двух Лун» — вот как звучало полное имя корабля. Смех да и только! Какое там копье у Хэмазу, зачем оно ему? Неудачное имя, странная команда, загадочная цель… Что понадобилось Их Величествам в этих забытых богами южных водах, пустынных и бесплодных, где уже много дней не видно ни одной рыбы? Такие вопросы много раз задавали себе и прикованные к веслам гребцы, и надсмотр-щики-бичеватели, и воины-абордажники, проводившие бесконечно долгие дни в учебных боях и полировке страшных шипастых шлемов. Перешептывались по ночам в темноте и духоте трюма, с тоской глядели на убегающие за корму, дробящиеся на волнах чужие крупные звезды, молились своим богам и духам-покровителям, в глубине души понимая, что здесь, на краю света, всерьез рассчитывать на их помощь не приходится.

По кораблю, словно невидимые змеи, ползли слухи — один другого неприятнее. Говорили, что капитан Цаддак уже ходил в южные моря с большой командой и что из плавания этого вернулись назад только двое — он сам и полубезумный кормчий, известный в портах под кличкой Морской Лис. Раньше Лис считался едва ли не лучшим в своем ремесле, и матросы дрались в кабаках за право плавать с ним под одним парусом. Верили, что Лис приносит команде счастье и корабли, которым он прокладывает курс, всегда возвращаются в Аталанту невредимыми. Но в последний раз капризная богиня удачи изменила кормчему, погубила его людей и отняла у него разум. А может, и не отняла — ведь умение читать карты и ориентироваться по звездам у него осталось, — а просто прибавила изрядную толику безумия. Днем кормчий вел себя, как положено второму человеку на корабле — важно ходил по палубе, рассматривал горизонт через магический кристалл, делал замеры, опуская в воду фалинь с привязанными к нему разноцветными бутылочками. Но ближе к вечеру с ним начинали происходить нехорошие перемены: взгляд у него становился рыскающим, диковатым, он шарахался от любого громкого звука и избегал выходить на палубу. С наступлением сумерек Цаддак запирал Лиса в каюте на носу корабля — кухарь Титус, носивший кормчему ужин, рассказывал, что там нет ни ложа, ни стульев — одни роскошные, восточной работы ковры. Коврами этими завешаны стены и даже дубовая, оснащенная снаружи тяжелым засовом дверь, а окон в каюте нет. Но даже ковры не могли заглушить страшного воя Лиса, от которого, казалось, содрогаются по ночам все переборки триеры. Кормчий, надо отдать ему должное, выл не всегда, а только в ясные звездные ночи, когда обе луны — Ианна и Лилит — сияли по обе стороны глубокого, прозрачного, словно темный хрусталь, небосклона. А ночи такие выдавались нередко, по крайней мере, в начале плавания…

Как-то раз Титус подслушал разговор Лиса с Цаддаком — не разговор даже, а несколько фраз, произнесенных к тому же на высоком наречии, — никто из матросни их бы не понял, но кухарь служил некогда у благородных господ поваром. Вернувшись на дрожащих ногах в кубрик, Титус, запинаясь, рассказал друзьям, что Лис втолковывал капитану о море, кипящем, как масло в горшке, о чудовищах, стерегущих проходы между скал, и каком-то острове, населенном людоедами и демонами. «Тряпка ты кухонная, — рявкнул, услышав это, старшина биче-валыциков Руим, — кормчий-то наш, известное дело, не в себе, он еще и не того наговорит…» «Да в том-то и беда, — трясся Титус, — что капитан с ним как с нормальным разговаривал, и про море кипящее соглашался, и про демонов… А под конец сказал так: нам с тобой, мол, бояться не пристало, мы в этом пекле уже побывали и живыми выбрались, выберемся и сейчас…» Тут Лис ему про нити какие-то кричать стал, вроде как между небом и землей натянутые, но совсем уж безумным голосом и словами такими мудреными, что ни единого Титус не разобрал…

«Дубина ты, — крякнул Руим, — не пугал бы людей, раз сам ничего уразуметь не можешь». Разумный совет, к несчастью, опоздал — рассказ Титуса, быстро обрастая живописными подробностями, пошел гулять по кораблю, сея панику в темных и невежественных душах. Море кипит, вполголоса стращали друг друга матросы, сваримся все, как креветки в супе, а тех, кто не сварится, стоглавые гидры пожрут… И чем дальше «Сияющее копье» углублялось в южные воды, тем напряженнее становилось ожидание — в том, что проложенный Морским Лисом курс ведет триеру прямиком в кипящее море, не сомневался, похоже, уже никто. Вот и дождались. Сначала деревяшки в зубы, команда грести в полной тишине, без привычного ритма барабанов, онемевшие бичеватели, раздающие бесшумные зуботычины рукоятями своих плетей, а потом этот странный гул, доносящийся из тумана… А вдруг там и вправду стоголовая гидра с ревом втягивает в свои жуткие глотки соленую морскую воду? Судя по звуку, в пасть к такой зверюге и триера проскользнет, как мелкая щепочка…

Туманная завеса распахнулась внезапно, будто вспоротая огненным мечом небесного вестника, и команда «Сияющего копья» увидела картину, поразившую даже тех, кто безоговорочно верил самым страшным слухам.

В двух полетах стрелы от корабля море кипело, словно колдовское варево в котле старой ведьмы.

Где-то на востоке солнце стремительно всплывало из зеленых глубин океана, готовясь к прыжку на опаловый купол небес. Недалекий берег едва просматривался за стеклянистой, изгибавшейся темно-зеленым горбом массой воды, встававшей из бурлящего моря. У основания горба зиял глубокий провал — нечто вроде защитного рва у подножия крепостной стены. Туда-то и обрушивались с леденящим душу ревом набегающие из открытого моря валы — обрушивались и поглощались студенисто дрожащей, стремящейся к небу водяной горой, увенчанной белоснежной короной из пены. Высотой гора в десять раз превосходила самую высокую мачту триеры; пенные клочья, срываясь с ее гребня, белыми птицами скользили над морем и мягко оседали на просоленных, не единожды чиненных парусах «Сияющего копья».

К счастью, старшины гребцов вовремя получили приказ табанить. Три ряда весел торжественно и бесшумно поднялись в воздух, одновременно повернулись и опустились в воду под другим углом, тормозя бег корабля. На расстоянии одного полета стрелы от кипящей бездны триера окончательно потеряла скорость и развернулась левым бортом к таинственной водяной стене. Южный ветер, проклинаемый гребцами на протяжении всего плавания, неожиданно превратился в союзника и, наполнив паруса «Сияющего копья», погнал его прочь от гибельного провала.

Гребцы, изо всех сил упиравшиеся грудью в отшлифованные ясеневые рукояти весел, ничего этого не видели. Мало что успели разглядеть и бичевате-ли, подгоняемые звероподобным Руимом: когда бегаешь между скамьями, едва успевая награждать тычками зазевавшихся и сбившихся с ритма рабов, глазеть по сторонам времени не остается. Чуть больше увидели матросы, по команде Морского Лиса спешно натягивавшие паруса, и воины, сгрудившиеся у левого борта. Когда триера успешно завершила свой рискованный маневр, из грубых солдатских глоток вырвался вздох облегчения. Всякая храбрость относительна: можно привыкнуть к постоянному соседству смерти в бою и потерять мужество при виде вырастающей из кипящего моря водяной горы. Да и кто сохранит самообладание перед лицом столь зловещего чуда?..

Впрочем, сыскались на триере и такие. Если бы абордажники и матросы не были так поглощены зрелищем надвигающейся погибели, они наверняка обратили бы внимание на то, что капитан Цаддак, кряжистый и лысый, стоит, вцепившись руками в резную ограду палубной надстройки, и не отрывает глаз от высоко возносящейся над мачтами корабле зеленоватой стены. На суровом лице капитана не отражалось ни страха, ни изумления — одна только спокойная, холодная враждебность, словно вставшее на дыбы море нанесло ему оскорбление, которое можно смыть только кровью.

Рядом с капитаном стоял сухощавый, нездорового вида человек с крупной кудлатой головой — Морской Лис, кормчий. Он тоже смотрел на грохочущую, сверкающую в первых лучах новорожденного солнца, рвущуюся к небесам титаническую волну, и лицо его застыло подобием мраморной погребальной маски.

Когда триера отошла на безопасное расстояние от клокочущего провала, капитан и кормчий обменялись репликами на высоком наречии — оба происходили из знатных, хотя и обедневших семей. Из всей команды понять их мог разве что Титус, но кухарь, сдуру выглянувший на палубу несколько минут назад, прятался теперь под массивным разделочным столом у себя в камбузе, тщетно пытаясь изгнать из своих мыслей видение огромной, нависшей над кораблем водяной горы.

— Проклятая стена все еще здесь, — произнес капитан Цаддак.

— А ты надеялся, что она исчезнет сама собой? — усмехнулся Лис. — Конечно, она здесь, глупец! И орихалк тоже здесь, никуда не делся. Так же близок и так же недоступен, как и два года назад. Бери, сколько хочешь, набивай карманы, мешки, повозки! Хватит тебе одной повозки, Цадда-малыш?

— Полный трюм, — рыкнул капитан, поворачиваясь к кормчему. — Полный трюм орихалка, на меньшее я не согласен! На этот раз мы справимся. Мы пришли сюда не с голыми руками…

— Ах да, — воскликнул Лис. — Прости, я запамятовал. Мы привезли сюда нашего драгоценного пассажира. Удивительно, как я мог упустить это из виду…

Цаддак заставил себя усмехнуться.

— Наш пассажир не так уж прост, мой дорогой Лисенок. Надеюсь, скоро ты в этом убедишься…

Кормчий с презрением сплюнул за борт.

— Он насмехался надо мной, этот никчемный столичный хлыщ! Он назвал меня собакой, воющей на луну, ты представляешь? Пустоголовый, напыщенный болван! Если бы он не носил эмблему Дома Аш-Тот, я выбил бы его мерзкие подпиленные зубы…

Капитан снова ухмыльнулся — на этот раз почти искренне.

— Советую тебе не кричать о своем намерении на каждом углу, Лисенок, — у Яшмовых Тигров чуткие уши. К тому же наш достопочтенный пассажир, Господин Мечей Кешер от Дома Аш-Тот, только что вышел на палубу и направляется к нам, чтобы развлечь себя учтивой беседой…

— Он один? — нервно спросил кормчий, быстро облизав тонкие губы.

— Один, — кивнул Цаддак. — Погляди-ка на него, дружище, — едва рассвело, а он уже одет так, будто собирается во дворец…

— Это он умеет, — согласился Лис. Предложение поглядеть на пассажира он проигнорировал. — Да только в тех местах, куда он собирается, от щегольских нарядов проку немного.

Тем временем тот, о ком они говорили, молодой человек лет двадцати пяти, приблизился и остановился у форштевня, опершись на вырезанную из толстого дубового ствола шею лунного коня Риннэ, чья голова украшала нос триеры. Он приветливо помахал рукой капитану, но на мостик подниматься не стал. «Проклятье, — подумал Цаддак, — неужели ему лень одолеть десяток ступенек?».

— Спускайтесь, капитан, — позвал молодой человек, нежно поглаживая полированную шею Риннэ. — Вам ведь наверняка наскучило общество сумасшедшего кормчего?

Цаддак услышал, как Лис скрипнул зубами.

— Не стоит обижать моего друга, мастер Кешер, — с достоинством ответил капитан. — Мы слишком многим ему обязаны.

Молодой человек запрокинул голову и весело рассмеялся, обнажив тщательно вычерненные, остро заточенные треугольные зубы.

— Прошу прощения, капитан, я и забыл, кто показал нам дорогу в эту лоханку с супом. — Он небрежно кивнул в направлении бурунов, кипящих у подножия гигантской водяной стены. — Кстати, а что бы вы сделали, если бы я не внял вашим словам и продолжал бы обижать вашего друга кормчего? Вызвали бы меня на поединок?

И он снова расхохотался. Цаддак предпочел сделать вид, что пропустил его шутку мимо ушей.

— Как видите, мы на месте, — сказал он, показывая туда, куда только что с таким пренебрежением смотрел молодой человек. — Кормчий и я свою часть работы выполнили. Теперь дело за вами, мастер Кешер.

— Ну да, — рассеянно отозвался молодой человек, ухитрившийся отколупнуть от гладкой шеи лунного коня Риннэ длинную щепку и увлеченно ковырявший ею в зубах. — Теперь, разумеется, дело за мной…

2. Кешер.

— … До Ночи Двух Лун, — повторил Кешер Аш-Тот, наполняя свою кружку пивом. Он делал это с таким изяществом, словно вместо кисловатого, мутного пива в кувшине плескалась драгоценная халис-ская амброзия. К сожалению, запасы вина истощились гораздо раньше, чем «Сияющее копье» достигло своей цели. — Вы будете ждать до тех пор, пока Ианна и Лилит не округлят свои лики одновременно. Если за это время ничего не произойдет, можете разворачиваться и плыть обратно…

Капитан Цаддак с некоторым усилием вытащил наполовину ушедший в столешницу тяжелый метательный нож (минуту назад в пылу спора он сгоряча воткнул его в стол, продырявив лежавшую сверху пергаментную карту) и отрезал себе большой кусок сухой конской колбасы.

— К этому времени у нас закончатся припасы, — мрачно произнес он. — Ближайшая земля, где можно достать зерно и пресную воду, — острова Поющих Змей в пятистах лигах к северо-востоку. Мы не сможем вернуться, потому что умрем с голоду.

— Возвращайтесь прямо сейчас, — пожал плечами молодой человек. Он поднес кружку к тонким губам и сделал большой глоток. — До Ночи Двух Лун вы как раз успеете пройти пятьсот лиг. Что касается меня, то я с удовольствием останусь на этом острове еще на месяц. Люблю новые места — они помогают мне забыть об отвращении, которое я питаю к жизни.

Капитан кашлянул.

— Не уверен, что это место придется вам по вкусу, мастер Кешер. Я не удалялся от берега дальше, чем на пять лиг, а кормчий попробовал проникнуть в глубь острова и едва вернулся оттуда живым…

— Да-да, — рассеянно кивнул Кешер. — Я помню его рассказы. Демоны, охотящиеся по ночам, прекрасные девы, заманивающие путников в норы подземных страшилищ, и, конечно, орихалк. Целые россыпи орихалка.

— Сами увидите, — хмыкнул Цаддак. — На этом острове его больше, чем во всей Аталанте, считая запасы, хранящиеся в сокровищницах Великого Дома. Смотрите, как бы у вас голова не пошла кругом.

— За мою голову, капитан, не волнуйтесь. Лучше расскажите еще раз, как вы сумели выбраться из этой ловушки.

Кешер аккуратно вытер маленькие усики изящной ладонью. Цаддак снова подумал о том, что для Господина Мечей у пассажира слишком холеные и тонкие руки.

— Мы обошли весь остров кругом, — терпеливо повторил он. — Мы нашли проход в скалах, сквозную пещеру. Вода в ней то прибывает, то убывает, но никогда не поднимается до самого свода. Мы прошли по ней на долбленке, сделанной из поваленного ураганом дерева. В подземелье обитает чудовище, которое мне не удалось рассмотреть. Оно схватило Лиса, но я дрался с ним и отрубил три толстые и длинные руки без пальцев. Потом нас подхватило течение, понесло в полной темноте куда-то на север и выбросило за пределами кольца высоких волн. Несколько дней мы странствовали по пустынным водам, то приближаясь к пределам Страны Мертвых, то вновь возвращаясь к жизни. В конце концов, когда надежда оставила нас, мы увидели вдалеке парус…

— Благодарю, капитан, — прервал его молодой человек. — Собственно, это все, что меня интересовало. Сквозная пещера в скалах, как удобно! Неплохо было бы отыскать ее…

— Она заканчивается под водой, — покачал головой Цаддак. — Не очень глубоко, локтей двадцать, однако с моря это место обнаружить невозможно. Когда поток вынес нашу долбленку из пещеры, я подумал, что Эа забрал нас в свое царство на дне морском… Соленая вода попала мне в рот и нос, я не мог дышать и приготовился к смерти. Но в тех местах очень сильные восходящие течения. Море вышвырнуло нас на поверхность, как безденежных пропойц выбрасывают из кабака.

Кешер Аш-Тот усмехнулся.

— Цветистое сравнение, друг мой… А не припомните ли, в каком положении находились в день вашего бегства Лилит и Ианна?

Капитан бросил на него недоверчивый взгляд.

— Вы смеетесь надо мной, мастер Кешер? До того ли нам с кормчим было, чтобы глазеть на луны? Хотя погодите… Когда нас носило по волнам и я лежал без сна на дне нашего корыта, молясь богам и готовясь к смерти, Лилит стояла в зените, а Ианна шла на ущерб… Да только зачем вам это знать?

Молодой человек допил пиво и с сожалением поставил пустую кружку на стол. Поднялся с грубой деревянной скамьи, отряхнул щегольский, по последней придворной моде сшитый камзол, украшенный изображениями Яшмовых Тигров — покровителей Дома Аш-Тот, поправил перевязь с двумя короткими мечами и шагнул к двери.

— Любое знание когда-нибудь да пригодится, — ответил он. — Благодарю за угощение — один Хэмазу знает, когда еще удастся попробовать доброго аталантского пива. Лодка, значит, готова?

Цаддак угрюмо кивнул.

— И все же, мастер Кешер… Что нам делать, если вы не вернетесь?

Лицо его собеседника приобрело скучающее выражение.

— Плыть обратно, капитан, — произнес он тоном, которым хорошие родители иногда разговаривают с надоедливыми детьми. — Возвращаться в Аталанту, падать к ногам Их Величеств и умолять о прощении. Сколько мин серебра истрачено на нашу экспедицию? На чье имя выданы векселя Дома Весов? На ваше? Я так и думал… Пожалуй, в этом случае кредиторы могут всерьез на вас рассердиться…

Цаддак порывисто схватился за нож — только затем, чтобы с размаху разрубить оставшуюся колбасу на две части.

— Не говорите мне о кредиторах, мастер Кешер! Если мы вернемся без орихалка, мой дом продадут за долги, моих сыновей закуют в цепи и отправят гребцами на галеры, а дочерей отдадут Белым Сестрам… Лучше мне будет сдохнуть от голода или пойти на корм рыбам, чем стать свидетелем такого позора. Если вы погибнете, я прокляну тот день, когда подал Их Величествам записку об Острове Орихалка…

Он обхватил руками свою лысую голову и начал раскачиваться из стороны в сторону, как это делают профессиональные плакальщицы. Кешер наблюдал за ним с нескрываемым удивлением.

— Стоит ли так убиваться из-за пустяков? У вас пока есть и корабль, и команда, и прекрасный домик на набережной Второго Кольца, а если боги будут благосклонны к вам, то все это умножится десятикратно… Взгляните лучше на меня — вот кто воистину должен рвать на себе волосы! Я потерял все, что имел, — богатство, положение при дворе, виллу на Изумрудном острове, невесту, происходившую из благороднейшего дома Аталанты, дюжину любовниц, превосходящих своим искусством саму Небесную Деву… Вместо того чтобы стоять по правую руку от Их Величеств, носить копье с лазоревыми перьями за спиной Господина Моря, командовать отрядом Возлюбленных Братьев Владыки Запада и Востока, я вынужден прозябать здесь, на вашей пропахшей луком триере! И что же, по-вашему, я похож на человека, погруженного в пучину горя?

Некоторое время Цаддак тяжело смотрел на него.

— Нет, мастер Кешер, — проговорил он наконец. — Не знаю уж почему, но мне сдается, что вы не слишком-то убиваетесь из-за своей опалы.

Молодой человек снова расхохотался, запрокинув голову.

— Потому что мне на нее наплевать, — сообщил он, отсмеявшись. — Я уже говорил вам, капитан, — мне ничего не нужно от жизни. Все, что я хотел получить от нее, я успел получить прежде, чем мне исполнилось восемнадцать. Теперь, какой бы подарок она мне ни преподнесла, я приму его равнодушно. Суждено мне погибнуть на этом острове — что ж, стало быть, я погибну. Никто и не заметит, что младшего сына Великого Мастера Меча Тантала Аш-Тот, любимца прекраснейших дев Аталанты, уже нет на этом свете… Ладно, ладно, не расстраивайтесь так, старина, — великодушно добавил он, увидев, как вытягивается лицо капитана. — Скорее всего, я все же вернусь. Меня слишком хорошо выучили искусству любой ценой оставаться в живых.

Он толкнул дверь и шагнул за порог. Мечи, которые неизбежно должны были задеть за косяк двери, не только за него не задели, но даже не брякнули — будто приросли к узким бедрам молодого человека. Цаддак хмуро смотрел ему вслед.

Покинув каюту капитана, Кешер Аш-Тот полупьяной походкой прошествовал на корму триеры, где несколько матросов под одобрительные выкрики абордажников и болтавшихся без дела бичевателей упражнялись в подъеме груза с помощью простейшей лебедки. Лебедкой служила рея кормовой мачты, грузом — небольшая лодка, в которую для тяжести бросили двух стреноженных овец. Лодка покачивалась над палубой на двух канатах, то взмывая вверх, то с размаху стукаясь о просмоленные доски. Овцы жалобно и безнадежно блеяли при каждом ударе, приводя в восторг жестокосердых зрителей.

— Бараны вы, — сказал Кешер, подходя. — Хэмазу свидетель, попробуете уронить таким вот манером меня — пожалеете, что на свет родились.

Шутки и смех немедленно стихли. Воины и матросы, скроив похоронные физиономии, угрюмо рассматривали щегольски одетого молодого человека.

— Надеюсь, мне никого не придется предупреждать дважды, — высокомерно произнес Кешер и обернулся к бичевателям. — Эй вы, обезьяны, быстро спуститесь в мою каюту и помогите слуге принести вещи. Я отплываю немедленно. Лодку освободить, — это уже относилось к матросам. — И не забудьте хорошенько ее промыть — она вся провоняла овечьей мочой…

Отдав необходимые распоряжения, он отвернулся к борту и принялся рассматривать дрожащую водяную преграду, поднимавшуюся к небу на расстоянии пяти полетов стрелы от триеры. Какая мощь, думал молодой человек, какая невероятная, воистину божественная мощь… Такая волна может легко слизнуть с лица земли великолепную столицу Аталанты, Город Трезубца, вместе с ее дворцами, храмами и богатыми виллами. Он представил, как вся эта масса воды возносится над Домом Владыки Востока и Запада, и губы его непроизвольно скривились в неприятной усмешке. Нет, сами по себе гигантские волны еще не чудо: мало ли что разгневает властелина глубин Эа, насылающего на мир опустошительные наводнения… Но волна, поднимавшаяся между триерой и островом, чьи очертания едва проглядывали за колышущейся зеленоватой стеной, словно замерла в высшей точке. Она не обрушивалась и не росла; издалека она вообще казалась неподвижной, хотя, разумеется, это было невозможно. Что-то не так, думал Кешер Аш-Тот, рассматривая вскипающие у ее подножия буруны, да что там, с ней все не так… Когда дурачок кормчий пытался рассказать мне о Великой Волне, преграждающей путь к сокровищам Острова Орихалка, я воображал, что речь идет о необычайно высоком приливе, не позволяющем кораблям подходить к берегу… О приливе, по гребню которого можно проскользнуть на легкой лодке. Но попробуй преодолей на овечьем корыте эдакую громадину!

Размышления его прервал ломкий мальчишечий голос:

— Эй, Макум, одноухая скотина, куда мешок попер? Сюда ложи, под рогожку… Да ремешком затяни потуже, а то смоет волной, точно смоет! Лилу, кто ж так канаты крепит, пенек дубовый? Сдается мне, матушка тебя от лесного демона нагуляла, вот у тебя вместо рук коряги-то и выросли… Ох, утопите вы нас с господином, шлюхины дети, как пить дать, утопите! Ну, ничего, бездельники, я к самой Цефер-Хали жаловаться приду, к владычице подземного мира, уж она вас там встретит и за все наши беды спросит…

Кешер неторопливо обернулся. Толпа праздно глазеющих на овечье корыто воинов и надсмотрщиков рассосалась, и теперь рядом с лодкой суетились только трое матросов, подгоняемых тощим чернявым мальчишкой, все облачение которого составляла белая тряпка, обернутая вокруг смуглых бедер. На загорелой до черноты спине с выступающими острыми лопатками виднелись светлые рубцы от давнишних ударов плетью — такие рубцы остаются у гребцов на кораблях, чьи капитаны экономят на заживляющем раны жире морского зверя селапа. Хотя парень костерил грузивших в лодку вещи матросов отборными портовыми словечками, те только посмеивались да порой шутливо замахивались на него, грозя отвесить наглецу оплеуху.

— Ори! — позвал Кешер, и мальчишка, увернувшись от карающей длани одноухого Макума, приблизился к нему. — Ты не забыл вложить в мешок два надутых воздухом бычьих пузыря?

Тот, кого он назвал Ори, широко улыбнулся. Несмотря на нехватку нескольких передних зубов, зрелище вышло совершенно очаровательное.

— Конечно нет, господин. Я сложил в мешок все, что вы велели, и шкурами для верности укутал, а то эти сиволапые что-нибудь обязательно раздавят…

— А маленький желтый бурдючок взял? — продолжал допытываться Кешер.

Мальчик кивнул.

— Господин, а как мы попадем на остров? Матросы болтают, что остров этот священный, а стену водяную здесь сам владыка глубин Эа поставил, чтобы никто в его владения не мог проникнуть…

Кешер хмыкнул. Мальчишка, не сводивший с него восхищенного взгляда, тоже улыбнулся, но как-то неуверенно.

— Владыка Эа нас пропустит, — успокоил его Мастер Меча. — Если, конечно, ты взял с собой маленький желтый бурдючок.

— А что там, господин? Улыбка исчезла с лица Кешера.

— Ты слишком любопытен, дружок. Разве этому учили тебя наставники твоего Дома?

Мальчик вздрогнул и машинально потрогал лоб. Там, полускрытый длинной, похожей на крыло ворона, челкой, синел выколотый бронзовой иглой иероглиф — знак принадлежности к Дому Орихалка. Такие татуировки делают детям, которых родители продают в храмовое рабство; в отличие от выжженного клейма домашнего или государственного раба, они не считаются позором, но всегда напоминают о том, что жизнь их владельца навсегда посвящена тому или иному божеству. Божество — покровитель Дома Орихалка — звалось Водан и изображалось в виде двухголового подземного дракона, поэтому иероглиф, выколотый на лбу Ори, читался как «огненный змей». Тайное значение этого древнего символа было известно на корабле только самому Ори и его хозяину Кешеру Аш-Тот; кое о чем догадывался сумасшедший кормчий, но предпочитал помалкивать.

Морской Лис наблюдал за приготовлениями Кешера и его слуги, спрятавшись в маленькой, пропахшей рыбой пристройке, которую кухарь Титус в благополучные времена использовал как коптильню. Из своего укрытия он увидел, как матросы подняли лодку и осторожно завели ее за борт триеры, так, что она оказалась на одном уровне с палубой.

Затем на корму прошествовал, покачиваясь, капитан Цаддак, еще более важный и нетрезвый, чем обычно.

— Да пребудет с вами покровительство богов, мастер Кешер, — торжественно произнес он и широко расставил руки, собираясь обнять молодого человека на прощание. Тот с удивлением посмотрел на капитана и, отстранившись, перепрыгнул через борт в лодку, где, вцепившись в драгоценный мешок, уже сидел Ори.

— Благодарю, капитан, — церемонно произнес он. — И вам желаю того же, особенно если вы все-таки решитесь пойти к этим вашим Поющим Змеям. А если не решитесь, желаю вам терпения, чтобы дождаться Ночи Двух Лун… — Он подергал уходивший к рее носовой канат и махнул рукой замершим в ожидании матросам. — Опускайте, да смотрите, поосторожнее. От болтанки у меня голова кружится.

Цаддак на мгновение замер, затем хлопнул ладонями по коленям и расхохотался. Матросы тоже заулыбались, правда, словно через силу. Потом начали понемногу травить канаты, опуская лодку на воду.

Когда голова Кешера скрылась за резным бортиком триеры, кормчий выбрался из своего укрытия и не торопясь подошел к Цаддаку.

— Слава Хэмазу, — сказал он негромко. — До смерти надоела эта вонь…

— Ты несправедлив, приятель, — также вполголоса заметил капитан. — Мастер Кешер душится не хуже дорогой куртизанки с улицы Розовых Лепестков.

В десяти локтях внизу лодка осторожно коснулась днищем воды и заплясала на волнах. Ловкий, как обезьяна, Ори сразу же принялся отвязывать носовой конец, балансируя на одной ноге.

— Я не об этом хлыще, — покачал головой Морской Лис. — Хотя мне и не по нраву, когда мужчина притирается миррой и мускусом, в самих этих запахах ничего неприятного нет. Ты знаешь, о чем я, Цадда-малыш.

— О, перестань, — сморщился капитан, не любивший, когда его так называли. — Никак не выбросишь из головы свои бредни? Оглянись вокруг — сейчас день, и тебе полагается быть нормальным…

— Считаешь меня сумасшедшим? — разозлился кормчий. — А между тем я не такой безумец, как ты. Тебе орихалк заслоняет весь мир, вот ты и не видишь, что делается у тебя под носом… А у меня просто нюх на мертвечину!

Он сплюнул на палубу, бросил гневный взгляд на матросов, с интересом прислушивавшихся к их разговору, и, круто развернувшись, зашагал прочь.

Капитан Цаддак, опершись на бортик, некоторое время наблюдал за тем, как крохотное суденышко скользит по волнам, удаляясь от триеры и подбираясь к встающей из океана зеленой стене. Он знал, что с этой минуты для него начнется ожидание — долгое и почти бессмысленное. Гигантская волна может раздавить лодку в щепки через полчаса, но море не выдаст эту тайну, и он, ни о чем не подозревая, станет ждать возвращения Кешера до следующей Ночи Двух Лун… Капитан тяжело вздохнул и в который раз пожалел, что у него на корабле нет своей провидицы. Ничего, подумал он, если Кешер справится и я вернусь в Аталанту с полными трюмами орихалка, я куплю себе целую флотилию, и на каждом корабле у меня будет по предсказательнице. Нет, лучше я перекуплю Главного Оракула Дома Кораблей. Цаддак Великолепный, основатель собственного торгового дома. Или нет: Цаддак Счастливый, Князь Орихалка… Служители Водана просто обязаны пожаловать ему такой титул. В конце концов, кто, как не он, Цаддак, открыл для них богатейшие месторождения божественного металла, запасы которого уже полвека как истощились в земле Аталанты? И кто, как не он, Цаддак, сумеет наладить бесперебойную доставку орихалка из южных морей в гавань Города Трезубца? Если бы не волна, подумал он с досадой, если бы не проклятая неподвижная волна, преграждающая путь кораблям к гаваням Острова Орихалка… Капитан вспомнил, как его прекрасная «Цветок белого лотоса», наткнувшись темной, безлунной ночью на полосу бушующих вод у подножия Великой Волны, рассыпалась на куски, словно сжатая в кулаке гиганта… Да, если бы не волна, кто — нибудь из народов моря наверняка добрался бы уже до сокровищ этого острова. В этом смысле ему, безусловно, повезло… с небольшой, но необходимой оговоркой — если только не подведет Кешер.

Цаддак вспомнил холодное, надменное лицо служителя Водана и его тяжелые, словно падающие в песок орихалковые слитки, слова:

— Мы поможем вам добыть денег на ваше плавание, капитан. Но у нас есть условие: вы возьмете с собой человека, которого мы вам укажем. Этот человек поможет преодолеть магическую оборону открытого вами острова…

«Великий колдун, — робея, подумал тогда Цаддак. — Придется брать на борт колдуна…» И ошибся — вместо умудренного годами мага на палубу «Сияющего копья» ступил молодой повеса, с позором изгнанный из отряда царских телохранителей и попавший в немилость к Их Величествам из-за какой-то грязной истории с убийством на почве ревности. Несмотря на высокомерный нрав, капитану он нравился — интересный собеседник, знающий все закулисные интриги двора, сибарит, захвативший в путешествие большой сундук с благородными винами, азартный игрок, часто и легко проигрывавший капитану в кости довольно приличные суммы… Но симпатия симпатией, а как ожидать от такого мотылька, что он сумеет справиться с силой, поднявшей к небесам волну высотой в пятьсот локтей? И хотя капитан продолжал втайне надеяться, что под маской придворного щеголя скрывается грозный и могущественный чародей, по трезвом рассуждении выходило все куда как прозаичнее: служители Водана просто спихнули ему опального царедворца, от которого по каким-то причинам сложно было избавиться в столице. Заодно и слугу из своих на корабль пристроили — то ли за Кешером присматривать, то ли за ним, Цаддаком. А то набьет капитан трюм орихалковыми самородками да и направит корабль куда-нибудь в гавани Благодатного Полумесяца, вместо того чтобы смиренно сложить добытые сокровища у ног Их Величеств, Господ Моря и Суши…

«Помоги им, — горячо взмолился Цаддак, обращаясь к Эа — владыке глубин и покровителю моряков. — Помоги этим двоим живыми добраться до земли, как помог когда-то мне. Помоги, и, вернувшись в Город Трезубца, я принесу тебе в жертву самого тучного тельца из тех, что пасутся на пастбищах Аталанты».

Он крепко вцепился в поручень, наклонившись вперед и высматривая в волнах изогнутый силуэт маленькой лодки. Мастер Кешер, работавший веслом с неожиданной для его изящного сложения силой, преодолел уже больше половины расстояния, отделявшего триеру от полосы белопенных бурунов. Цаддак, прищурившись до рези в глазах, наблюдал, как крошечное суденышко, не замедляя скорости, взлетает на гребень нависшей над провалом волны и исчезает в невидимой с палубы кипящей бездне. Внутри у него все замерло, будто он сам обрушился в колышущуюся пучину. Проклиная не вовремя обидевшегося Морского Лиса, обладателя единственного на «Сияющем копье» магического кристалла, приближавшего самые удаленные предметы на расстояние вытянутой руки, капитан всматривался в даль, надеясь увидеть, как лодка с Кешером и Ори выныривает из бушующих волн у подножия водяной стены, но тщетно. Лодка исчезла, то ли раздавленная могучим напором воды, как это было с «Цветком белого лотоса», то ли захваченная водоворотом и пошедшая ко дну, в царство Великого Эа. Цаддак еще долго стоял у борта, пытаясь разглядеть хотя бы всплывший на поверхность мешок, но так ничего и не увидел.

3. Ори.

Кто-то бил его по щекам. Каждый удар отзывался в голове глухим гулом, словно вместо головы у него был барабан. Ори с огромным трудом приподнял веки, залепленные засохшей слизью, и попытался сфокусировать взгляд. Все плыло и струилось, будто он еще находился под водой. Высоко в черном небе сияли крупные звезды. На их фоне громоздилась бесформенная темная фигура, мерно раскачивавшаяся из стороны в сторону и лупившая его по лицу тяжелой, железной ладонью. Ори попытался уклониться — в то же мгновение позвоночник пронзила острая боль, и он застонал.

— Живой, — произнес знакомый голос. — Что ж, слава Хэмазу…

«Хозяин, — подумал Ори прежде, чем вспомнил имя своего господина. — Это хозяин, он меня вытащил… Кешер, Кешер Аш-Тот, Мастер Меча…».

— Ну, хватит валяться, — сказал хозяин. — Маску можешь снять, тебе она больше не нужна. Воды ты глотнул немного, если бы не поднырнул под лодку и не получил килем по башке, скакал бы сейчас, как горный козел… Ну, давай, давай, поднимайся.

«Маска, — подумал Ори, чуть удивившись, — какая маска?» Тут он вспомнил, как хозяин развязал маленький желтый бурдючок (их лодка была уже неподалеку от страшного кипящего провала и приближалась к нему все быстрее) и извлек на свет две полупрозрачные тонкие маски, сделанные словно бы из рыбьего пузыря. Одной такой маской он залепил себе лицо, а вторую приказал надеть Ори. Так вот, значит, что это на глазах — вовсе не слизь, а маска…

Он с облегчением содрал с себя тонкую, прилипшую к коже пленку. Дышать сразу стало легче, как если бы раньше воздух проходил в легкие через какую-то преграду. Впрочем, может, именно так оно и было — первые минуты, проведенные в маске, он почти задыхался, зато когда на лодку обрушилась огромная, застилающая небо волна, оказалось, что странная пленка совсем не пропускает воду. Ну, может быть, чуть-чуть: все-таки в конце концов он нахлебался. Однако если бы не маска, это произошло бы гораздо раньше.

Ори с трудом приподнялся на локтях. Движения причиняли боль, хотя и не такую острую, как та, что минуту назад белой молнией прожгла ему спину. Когда-то давным-давно младший жрец Дагон переусердствовал во время ежевечерней экзекуции и ударом плети повредил семилетнему Ори позвоночник. Целителям Дома Орихалка удалось поставить мальчика на ноги, но время от времени старое увечье напоминало о себе. Что касается брата Дагона, то к тому времени, когда Ори выздоровел, он уже давно насаждал культ Водана в одной из заштатных колоний Аталанты.

— Вставай и принеси воды, — велел хозяин. Голос у него был веселым — значит, пока все шло так, как он и задумывал. — Да пошевеливайся — у нас гости.

Ори, постанывая, встал на четвереньки. Влажный песок разъезжался под ладонями. Повернув голову, он увидел горевший неподалеку небольшой костер, издававший сердитое шипение и разбрасывавший вокруг яркие искры. Дрова сырые, подумал Ори, вот и шипят, как потревоженные змеи…

У костра сидела женщина. Лицо ее скрывалось в тени, но Ори разглядел длинные черные волосы, ниспадавшие на полные, жирно поблескивающие в отблесках пламени бедра. Она сосредоточенно смотрела в огонь, не обращая на мальчика внимания.

— Уже иду, господин, — заверил он мастера Ке-шера и, шатаясь, поднялся на ноги. Судя по всему, они находились на берегу, шагах в двадцати от кромки волн. Невидимое море мерно вздыхало где-то в темноте. — Сейчас, только возьму кувшин…

— Кувшин раскололся, дурачок, — хмыкнул хозяин. Он стоял вполоборота к мальчику, наклонившись почти до земли, и что-то делал с лежавшим на песке темным предметом неопределенных очертаний. — Десять пинт не самого плохого на свете пива достались старому пьянице Эа…

Уцелевшие после крушения лодки вещи кучей были свалены у костра. Ори осторожно приблизился к огню, украдкой бросая любопытные взгляды на женщину. Как оказалось, та не просто любовалась языками пламени, а поджаривала над окаймлявшими кострище угольями толстую ящерицу, насаженную на длинный прут. Когда Ори стал рыться в груде вымокших вещей, она подняла голову и мельком взглянула на него.

«Ведьма, — подумал мальчик, внутренне содрогаясь. — Вон какие глазищи… Уж не хочет ли она околдовать хозяина?».

Мастер Кешер поднял с земли загадочный темный предмет, и Ори увидел, что это тушка небольшого зверька, уже лишенная шкуры, — хозяин, стало быть, занимался свежеванием.

— Сегодня у нас на ужин крольчатина, — объявил он. — Впрочем, есть и деликатесные мясные ящерицы, которыми нас любезно угощает наша гостья…

«Ящериц жрет, — неодобрительно подумал Ори. — Точно ведьма».

— Что ты там копаешься? — рассердился мастер Кешер. — Я собираюсь варить похлебку, а воды что-то не вижу!

Ори откопал из-под тяжеленных намокших шкур, в которые были завернуты мечи хозяина, пустой кожаный мех, закинул его за плечо и сделал несколько шагов прочь от костра.

— Ну и куда ты собрался? — ехидно спросил за спиной хозяин. — Воду для похлебки из моря брать будешь?

И правда — Ори сообразил, что идет по направлению к рокочущему в темноте приливу. Видно, пока душа его странствовала по бесплодным землям у самого края страны мертвых, она окончательно поглупела.

— Где-то в зарослях есть источник, — мастер Кешер махнул рукой в противоположную от моря сторону. — Во всяком случае, так говорит Нина. И, ради Хэмазу, давай-ка побыстрее, а то я решу, что ты задумал уморить меня голодом.

«Нина, — неодобрительно думал Ори, углубляясь в невысокий колючий кустарник, окаймлявший песчаную полосу пляжа. — Подумаешь, Нина… Откуда она только взялась, эта жирная корова… С одной стороны, конечно, хорошо, что первый, кого они встретили на острове, — не демон и не чудовище, а нормальный человек, хотя и женщина. С другой — уж больно она все-таки походит на ведьму. Вдруг она попробует околдовать хозяина?».

При этой мысли Ори почувствовал знакомое покалывание в переносице и громко хлопнул себя ладонью по лбу. Мастер Кешер не позволял ему потакать своей силе. Когда в самом начале плавания Ори разозлился на абордажника Фаруха, позволявшего себе отпускать грязные шутки о хозяине, мастер отругал его так, что мальчик навсегда зарекся пользоваться силой без разрешения. Нет, господин не бил его — вообще никогда не бил, если, конечно, не считать дружеских тычков и подзатыльников, которые Ори только рад был получать от обожаемого хозяина. Но когда мастер Кешер по-настоящему сердился, Ори чувствовал себя последней бестолочью. Такой великолепный, такой благородный человек, как его хозяин, был достоин иметь самого лучшего слугу. Вместо этого у него в помощниках оказался глупый, нерасторопный, не обладающий глубокими познаниями храмовый раб, вся ценность которого заключалась в его редком и страшном даре. И даже этот дар он не мог использовать, не опасаясь неудовольствия своего господина…

Источник он нашел не сразу, успев исколоть по дороге ноги и больно поранив шею. Погрузил мех в неглубокую впадину в земле и замер, наслаждаясь леденящим прикосновением родниковой воды к ноющим, исцарапанным рукам. Когда пришла пора вытаскивать раздувшийся мех, в пальцы Ори сам собой скользнул тяжелый, с острыми углами камешек. Мальчик попробовал рассмотреть его при неверном свете склоняющейся к горизонту Ианны — тщетно. Тогда Ори сунул его в складку набедренной повязки, крякнув, взвалил на плечо наполненный водой бурдюк и зашагал к костру.

За то время, пока он отсутствовал, на берегу произошли некоторые изменения. Женщина уже не жарила ящерицу над угольями, а полулежала на влажных шкурах, царственным жестом протягивая кусок красноватого мяса присевшему рядом с ней мастеру Кешеру. Ее короткая кожаная рубашка была расстегнута совершенно бесстыдным образом — так, что большая, словно вымя недоеной коровы, грудь почти вываливалась наружу.

— Вода, господин, — громко объявил Ори, надеясь отвлечь хозяина от лицезрения прелестей предполагаемой ведьмы. — Где греть будем?

Мастер Кешер не ответил. Он с достоинством принял из рук развалившейся на шкурах женщины кусок ящерицы и с улыбкой поднес его к губам. Неужели будет есть? — с ужасом и отвращением подумал Ори. — Это же хуже, чем корабельных крыс жрать…

Но хозяин, очевидно, думал иначе. Он впился зубами в мясо, быстро прожевал его и без видимого напряжения проглотил.

— Великолепно! — воскликнул он, не сводя глаз с расстегнутой рубашки Нины. — Никогда не думал, что эти твари такие вкусные. Позволь отблагодарить тебя, красавица…

С этими словами он наклонился к женщине, явно намереваясь ее поцеловать. Однако Нина оказалась недотрогой. Что-то коротко свистнуло в воздухе, и, прежде чем Ори успел понять, что ведьма пыталась хлестнуть хозяина по лицу, прут, перехваченный рукой мастера Кешера, сломался с противным хрустом, похожим на звук ломающейся кости.

— Спокойно, — быстро сказал хозяин, оборачиваясь. Ори так и не понял, к кому он обращался — к Нине или к нему. Если к нему, то предупреждение оказалось своевременным — переносицу уже жгло, как огнем. — Спокойно, я разберусь сам…

Ори вспомнил вытаращенные, залитые кровью глаза абордажника Фаруха, и его замутило. Когда абордажник в очередной раз предположил, за какие заслуги такого красавчика, как мастер Кешер, держали при себе Их Величества, Ори не выдержал. Сила, разъедавшая его череп изнутри, вышла из невидимой точки между бровями и коснулась Фаруха. Абордажник оборвал фразу на полуслове, схватился за горло, захрипел и, пошатнувшись, упал посиневшим лицом на стол, опрокинув кружку с пивом. Пораженная команда решила, что мастер Кешер никакой не бывший королевский телохранитель, а невероятно сильный черный маг, владеющий искусством насылать проклятие невидимой смерти. С тех пор его стали бояться, и никто уже не позволял себе высмеивать хозяина — во всяком случае, Ори про такие шутки больше не слышал. То, что в гибели Фаруха все на корабле винили не его, а господина, страшно огорчало мальчика, но Кешер строго-настрого запретил ему рассказывать кому-либо о своем даре. И Ори, боготворивший хозяина, терпел и молчал, хотя искаженное судорогой лицо абордажника часто являлось ему в ночных кошмарах.

Пока Ори боролся с собой, мастер Кешер постепенно преодолевал сопротивление Нины. Он отвел назад ее руку, все еще сжимавшую обломок прута, прижал к земле, затем медленно склонился над девушкой и приник к ее губам. Нина запрокинула голову так, что роскошные черные волосы тяжело упали на шкуры, уперлась свободной рукой в грудь мастеру Кешеру, но вырываться почему-то не стала. Ори с минуту смотрел, как они целуются, потом с досадой плюнул и отвернулся — искать горшок для похлебки.

К тому моменту, как хозяин и ведьма оторвались друг от друга, Ори успел вскипятить воду. Мастер Кешер как ни в чем не бывало легко вскочил на ноги, покрошил в горшок зелень, швырнул щепотку соли и кинул мясо. Раскрасневшаяся Нина наблюдала за его действиями с ленивым любопытством.

«Интересно, почему она все время молчит, — подумал Ори. — Она что, немая? Но как тогда хозяин узнал от нее про источник?».

Он расстелил на земле немного подсохшую шкуру и прилег, повернувшись к огню спиной. От костра исходило приятное, расслабляющее тепло, и мальчик почувствовал, что, несмотря на голод и боль в разбитом теле, его начинает медленно затягивать в трясину сна. «Вот засну, — испугался он, — а похлебка-то и сбежит, достанется мне тогда от хозяина!» Ори попытался прогнать наваждение — безуспешно. «Колдовство, — шептал чей-то едва различимый голос у него над ухом, — это колдовство, ведьма нарочно усыпляет вас, убей ее, пока не поздно…» Он со стоном перевернулся на живот, и в тот же миг что-то острое вонзилось ему в бедро. Ори открыл глаза и с облегчением понял, что больше не спит. Вонзившийся в ногу предмет оказался давешним камешком со дна источника. Он осторожно высвободил находку из складок набедренной повязки и, снова повернувшись к огню, принялся с интересом рассматривать. Маленький, с колючими игольчатыми выступами, осколок странного темно-красного цвета — явно часть чего-то большего. Ори подышал на место скола, протер его краем своей повязки. Темно-красный камешек на глазах превращался в ярко-алый, полыхавший огнем, словно где-то в глубине его тоже горел крохотный костер.

— Что это у тебя? — спросил хозяин. Спросил очень спокойно, но Ори вздрогнул. За время путешествия он хорошо изучил интонации своего господина.

— Нашел, — виновато сказал он, косясь на мастера Кешера. — Когда за водой ходил…

— Дай сюда, — велел хозяин.

Ори вскочил и, обежав вокруг костра, протянул камешек мастеру. Кешер, не отрываясь от поглаживания Нининого бедра, взял камешек свободной рукой, покрутил, чтобы свет от костра падал на его грани и выступы, и, наконец, лизнул. Лицо его приняло одобрительное выражение, словно не мертвый камень довелось ему облизать, а медовые соты.

— Это он, — заявил Кешер, царапая скол ногтем большого пальца. — Никаких сомнений. Ни один металл в мире не способен так огненно сверкать.

— Орихалк, — произнес Ори едва слышно. Хозяин кивнул.

— Не думаешь же ты, что случайно нашел его, малыш? Видно, твои наставники хорошо тебя учили…

«Ага, — подумал Ори, — учили меня, как же…» Он действительно воспитывался в Доме Орихалка с младенчества — если быть точным, то с года и двух месяцев, когда его, завернутого в какие-то тряпки и уложенного в ивовую корзинку, обнаружили у дверей Дома ночные стражники. Но, хоть он и считался одним из Великих Домов Аталанты, тайны священного металла раскрывали далеко не всем его ученикам и послушникам. Ори, во всяком случае, никто ничего рассказывать не собирался. Сначала ему поручали тяжелую и грязную работу на храмовой кухне, а когда он немного подрос, перевели на конюшню — ухаживать за Конями Водана. Раз в десять лет двухголовый змей поднимался из глубин земли и требовал жертву — двух лучших коней огненно-рыжей масти. Коней, похрапывающих от страха, заводили под уздцы в большую Пещеру Змея и оставляли там за крепко запертыми бронзовыми дверями. Наутро от жертвенных животных оставались только дочиста обглоданные белые кости — видно, за десять лет Водан успевал здорово проголодаться.

Ори было жаль коней. Такие красивые, благородные, смелые — им бы нести сквозь огонь и гром битвы отважных воинов, гарцевать под седлом победоносных полководцев… А их растят для того, чтобы скормить гигантскому земляному червю, пусть даже и двухголовому.

Ему не исполнилось еще семи лет, когда жрец — смотритель конюшни, важно прошествовав между стойлами, дважды ударил своим деревянным посохом в землю, выбрав тех, кому предстояло отправиться в Пещеру Змея в следующий раз. Сердце Ори упало — одним из предназначенных в жертву Вода-ну оказался его любимец, золотистый гигант по имени Блеск. Две ночи подряд он плакал, сжимая кулаки и воображая, как он спасает Блеска от страшного божества. Но наступало утро, и мальчику становилось ясно, что он ничего не может сделать. Его теперь даже не подпускали к Блеску — двух жертвенных коней держали отдельно от прочих, и ухаживали за ними теперь младшие жрецы. Но на саму церемонию жертвоприношения Ори попасть все-таки удалось — маленький рост и ловкость позволили ему протолкаться в первый ряд зевак, толпившихся по бокам священной дороги Водана, по которой кони поднимались к Пещере Змея.

Когда Блеск, нехотя переступая ногами, проходил мимо Ори, мальчик вдруг почувствовал, как что-то легонько щекочет его переносицу изнутри. Сначала он подумал, что это слезы, и, устыдившись, опустил голову. Любовь к Блеску и позорное ощущение собственного бессилия переполняли его. Глядя себе под ноги, он протянул руку, чтобы в последний раз дотронуться до гладкого, лоснящегося крупа коня.

Блеск споткнулся. Передние ноги его подломились, и он тяжело рухнул на колени, заржав жалобно и испуганно.

В то же мгновение Ори испытал чрезвычайно приятное чувство — словно ему удалось наконец помочиться после многих часов вынужденного воздержания. Невидимое перышко перестало щекотать его переносицу. Все тело стало невесомым, как наполненный теплым воздухом бычий пузырь. Ноги отказали мальчику, и он мягко осел на землю.

Толпа замерла в священном ужасе. Дорога Водана представляла собой довольно крутой подъем, вымощенный плитами мягкого известняка. Хотя за многие века копыта жертв оставили на плитах глубокие выбоины, подниматься по дороге было не очень сложно. Куда легче, чем по скользкому, усыпанному щебнем склону горы, на котором жрецы готовили коней для торжественной церемонии.

Падение жертвенного коня, без всякого сомнения, означало недовольство Водана. Нечего было и думать о том, чтобы запирать оступившееся животное в пещере: Водан мог разгневаться окончательно и начать метаться под землей, ударами своего огромного хвоста разрушая каменные колонны, поддерживающие столицу Аталанты. В прежние времена, если верить старикам, такое уже случалось. Поэтому младшие жрецы быстро отвели Блеска обратно в конюшню и вернулись с другим конем — злым и своенравным Кусакой. Ори, ошеломленный таким поворотом судьбы, чувствовал себя счастливейшим мальчиком на свете.

Счастье его продолжалось два дня. На третий день на конюшню пришел здоровенный послушник по имени Дагон и приказал Ори идти за ним. Когда стало ясно, что путь их лежит к расположенному в глубине храмовых садов зданию из темно-красного гранита, Ори прошиб холодный пот. Он, конечно, знал, что в Доме Орихалка существует Темный Покой, но до сих пор ни разу не приближался к нему, не говоря уже о том, чтобы войти внутрь. Прежде чем он сообразил, что к чему, Дагон пребольно ухватил его за ухо и потащил к завешенной черным покрывалом двери. Ори вывернулся, прокусил послушнику палец и тут же получил удар по голове, от которого в глазах поплыли яркие искорки, а в ушах застучали маленькие молоточки. В таком состоянии, мало что соображающий и чрезвычайно напуганный, он и предстал перед Хранителем Темного Покоя.

В тот день судьба его изменилась так же круто, как двумя днями раньше — судьба Блеска. Хранитель Темного Покоя, высохший, костлявый старик с туго обтянутым желтой кожей лицом, как выяснилось, тоже присутствовал на церемонии и видел, как Ори дотронулся до жертвенного коня. «Ты чувствовал что-нибудь здесь? — спросил он, ткнув каменным пальцем мальчику в переносицу. — Что-то вроде щекотки?» Ори кивнул и заплакал. Ему представилось, что сейчас его отведут в Пещеру Змея и бросят на съедение Водану. Он не понимал, в чем его вина, но старик явно имел в виду, что Блеск споткнулся не случайно. А раз так, то его, несомненно, ждет наказание…

Но все получилось по-другому. Хранитель Темного Покоя сказал, что отныне Ори станет настоящим слугой Водана, а не каким-то помощником конюха. Для того же, чтобы стать хорошим слугой, следует пройти обучение. Учиться Ори начнет прямо сейчас, а поможет ему в этом Дагон.

После этого державшийся за прокушенный палец послушник отвел мальчика в подвал, где в прочных деревянных клетках сидели большие жирные крысы. Там он поставил Ори на колени, зажал ему шею грубой, потемневшей от пота колодкой, не дававшей возможности повернуть голову, и приказал смотреть на крыс. После этого Дагон зашел к Ори за спину и принялся избивать его бамбуковой палкой. «Бить буду, пока крыса не сдохнет», — пообещал он. Крысы с интересом смотрели на Ори блестящими черными глазками. Подыхать они явно не собирались.

Ори, которого еще ни разу в жизни не били так больно и так долго, не выдержал и закричал. Дагон тут же прекратил экзекуцию и пообещал запихнуть ему в рот крысу. Угроза подействовала, но после десятого удара Ори потерял сознание.

Так началось его обучение в Доме Орихалка. Довольно скоро он догадался, чего от него добиваются: Хранитель Темного Покоя хотел, чтобы Ори научился по своей воле вызывать щекотку внутри головы, которая однажды помогла ему спасти Блеска. Сила, бросившая на колени огромного коня, сказал он мальчику, такого маленького зверька, как крыса, должна убить. Поэтому ты будешь учиться убивать крыс — просто силой своей ненависти. А чтобы ненависть твоя всегда оставалась свежей, Дагон будет бить тебя бамбуковой палкой.

Но Блеска ведь я люблю, возразил Ори, и я совсем не хотел ему ничего дурного… Ему было до смерти страшно спорить с Хранителем Темного Покоя, но долгие годы мучений в крысином подвале пугали его еще больше. К его удивлению, Хранитель не рассердился. Он вообще никогда не сердился, этот старый, похожий на мумию человек. Ненависть и любовь — это одно и то же, объяснил он Ори, они всегда вместе, словно две стороны одной монетки. Ты любил Блеска, но ненавидел мысль о том, что его могут принести в жертву. На самом деле сила, которой наделил тебя Водан, не имеет отношения ни к любви, ни к ненависти, но и любовь, и ненависть помогают ей проснуться. Мне все равно, кого ты будешь ненавидеть — крыс, Дагона или меня, но умереть должна крыса. И запомни — если что-то случится с Дагоном или со мной, тебя ждет котел с кипятком. Ты будешь вариться в нем долго и, прежде чем сваришься целиком, успеешь тысячу раз пожалеть о том, что родился на свет.

Ори испугался — еще сильнее, чем прежде. Вдруг толстый Дагон сломает себе руку или ногу и пожалуется Хранителю? Тогда его наверняка бросят в кипяток… Не сказать ли, что он никогда не чувствовал в голове никакой щекотки? Мог же Блеск споткнуться случайно…

Но Хранитель даже не стал его слушать и велел Дагону отвести мальчика в подвал. А через несколько дней, заполненных регулярными избиениями, Ори убил свою первую крысу.

Он не понял, как это произошло. Палка Дагона внезапно замерла в воздухе, так и не опустившись на мокрую от крови спину Ори. Потом он увидел мертвого зверька — странно раздувшаяся крыса валялась на боку в своей клетке, глаза-бусинки подернулись матовой пленкой. И только после этого Ори почувствовал удивительную легкость, как будто у него из головы выдернули тяжелый и толстый гвоздь.

В этот день Ори не досталось больше ни одного удара. Но на следующее утро Дагон, как обычно, пришел за ним, отвел в подвал и лупил до тех пор, пока не сломал свою бамбуковую палку.

Обучение в Доме Орихалка продолжалось семь лет. За эти годы Ори не узнал о священном металле Водана ровным счетом ничего, зато выучился владеть своим даром в совершенстве. Он мог убить взглядом муху на потолке, мог мысленно придушить кролика или свалить с ног королевского гепарда. Эти успехи были куплены дорогой ценой: за первой сломанной об его спину палкой последовала вторая, потом третья и четвертая; всего жрецы Темного Покоя истратили на него не меньше семи сотен палок, по сотне за каждый год обучения. Помня о котле с кипятком, он ни разу не поддался искушению обратить силу Водана против кого-нибудь из своих учителей. К тому же запасы силы были небезграничны: если мух он без особого ущерба для здоровья мог морить сотнями, то после расправы с тремя огромными медведями-людоедами ему пришлось отлеживаться у себя в каморке почти сутки. Впрочем, сила росла с каждым годом — Хранитель как-то обмолвился мальчику, что, достигнув зрелости, он один будет стоить целого отряда хорошо вооруженных воинов.

«Если бы не хозяин, — подумал Ори, — меня до сих пор лупили бы каждый день, а потом поливали спину морской водой, разъедающей раны… Но я не могу признаться хозяину в том, что не видел в Доме Орихалка ничего, кроме постоянной боли и мертвых животных. Не могу…».

— Ну, я узнал, — пробормотал он смущенно. — Просто поверить не мог — он же почитай что под ногами валялся…

Кешер весело ухмыльнулся.

— Не соврал, стало быть, капитан. Так и говорил — орихалк на острове под ногами валяется…

Нина, не проявлявшая до того интереса к их разговору, вдруг приподнялась на локте и выхватила камешек из пальцев Кешера. Прежде чем тот успел остановить ее, женщина, коротко размахнувшись, швырнула орихалк в пламя костра.

Ори бросился было спасать драгоценную находку, но хозяин остановил его, подняв руку.

— Послушай, красавица, — сказал он, пристально глядя на Нину — чем тебе так не угодил этот кусочек металла? У меня на родине за него дали бы много украшений, много всяких духов и притираний, которые так нравятся женщинам… Неужели ты столь богата, что можешь швыряться сокровищами?

Нина уткнулась головой в колени и забормотала что-то, горячо и невнятно. Язык вроде человеческий, подумал Ори, а вот говорит как-то чудно — ничего не разберешь. Впрочем, хозяин, кажется, все прекрасно понял.

— Ну, полно, принцесса моя, — успокаивающим тоном говорил он, поглаживая женщину по густым черным волосам, — не волнуйся так. Никакие сокровища мира не сравнятся с твоей красотой, о прекраснейшая… Твои глаза блестят ярче алмазов, твои волосы роскошнее королевских шелков… Грудь твоя словно две чаши из слоновой кости, и счастлив тот, кому доведется испить из этих чаш… Пока ты рядом, мне не нужны красные камни, поверь…

Нина подняла голову, и Ори с удивлением увидел, что в глазах у нее стоят слезы.

— Проклятая змеиная кровь! — произнесла женщина, немилосердно коверкая простые человеческие слова. — Из-за нее — зло, из-за нее — смерть. Из-за нее наш народ живет пленником на этом острове. Она привлекает сюда людей, приходящих из-за Великой Воды, и те, не в силах сопротивляться ее власти, попадают в пещеры подземных жителей и становятся пищей Белого Слепца. И ты, ты тоже пришел сюда за ней. Я вижу, я читаю это на твоем лице… Ты мог бы остаться, и мы жили бы счастливо, и я родила бы тебе детей… Но тебе не нужно ничего, кроме змеиной крови, и поэтому ты умрешь, как умирали все, кто приходил до тебя…

«Хватит каркать, ведьма», — хотел оборвать ее Ори, изрядно встревоженный страстной речью женщины. Половину услышанного он не понял, но и последнего предложения оказалось достаточно, чтобы уразуметь — ничего хорошего Нина им не предсказывает. Он украдкой взглянул на хозяина, но мастера Кешера, казалось, нельзя сбить с толку никакими пророчествами.

— Детей? — переспросил он с заметным воодушевлением. — Ника, сокровище мое, да ты просто в сердце моем читаешь! Если такая красавица, как ты, родит мне сына, значит, боги не зря послали меня в этот печальный мир! Предлагаю не откладывать это дело в долгий ящик — кто знает, что принесет нам завтрашнее утро. Ори, бездельник, как там наша похлебка?

— Готова, господин, — отозвался Ори, осторожно зачерпывая варево широкой плоской раковиной — ни одной ложки у них, разумеется, не осталось. — С красным перцем вкуснее вышло бы, но и так есть вроде можно…

— Поешь и ложись спать, — велел мастер Кешер. — Завтра нам предстоит большой переход, тебе лучше отдохнуть.

Ори нехотя кивнул. Перспектива заснуть в присутствии этой ведьмы его не слишком воодушевляла.

За мрачными мыслями он и не заметил, как опустошил свою миску. Внутри распространилось приятное, тяжелое тепло, и Ори снова начал подремывать. «Повезло тебе с хозяином, — прошептал ему в ухо мягкий вкрадчивый голос. — Не бьет, работой не перегружает, едой делится поровну — во всей Аталанте второго такого не сыщешь…» «Это точно, — мысленно согласился Ори с голосом, — мастер Ке-шер самый лучший. Только вот приблуда эта, Нина… слишком он с ней ласково как-то, даже слушать неприятно…».

Поев, он тактично отошел подальше, завернулся в шкуру и некоторое время лежал, прислушиваясь к тяжелому дыханию хозяина и Нины. Костер на таком расстоянии почти не согревал, и заснуть Ори никак не удавалось. В конце концов он начал потихоньку подползать обратно к огню, стараясь двигаться бесшумно и незаметно. Кешер, впрочем, вряд ли обратил бы внимание даже на табун скачущих мимо лошадей. Нина тоже не отставала — ее стоны, как показалось Ори, могли услышать даже на болтающемся где-то в море «Сияющем копье Хэмазу». Потом вскрики и постанывания наконец стихли, и на берегу вновь воцарилась тишина.

4. Кешер.

Утро застало Кешера, Господина Мечей от Дома Аш-Тот, бывшего командира телохранителей наследного принца Аталанты, дремлющим на могучей груди мирно похрапывающей островитянки Нины. Чувствовал он себя превосходно — бурная ночь, вместившая в себя изрядное число любовных подвигов, не только не утомила его, но, напротив, освежила и придала сил. Кешер, вынужденно постившийся на протяжении двухмесячного плавания к Острову Орихалка, наконец-то нашел возможность потрафить своей темпераментной и любвеобильной натуре, и благодарная натура в долгу не осталась.

Что ж, подумал он, приподнимаясь и потягиваясь, пока все идет великолепно, слава Хэмазу. Хорошо бы непостоянный и капризный господин Двух Лун не лишил нас своего покровительства, когда мы наконец доберемся до подземных городов.

Он осторожно поднялся на ноги, стараясь не разбудить женщину. Поискал глазами Ори — тот спал у погасшего под утро костра, с головой завернувшись в кошмарного вида шкуру. «Бедняга, — усмехнулся про себя Кешер, — с каким испугом он косился вчера на Нину — наверняка принял ее за злого духа, подкарауливающего путников».

Нина и в самом деле подкарауливала выброшенных на берег путешественников, но совсем не для того, чтобы сожрать. Народ, к которому она принадлежала, медленно вырождался. И сама Нина, и ее соплеменники были потомками команды аталантского корабля, потерпевшего крушение у берегов Острова Орихалка двести лет назад. Тогдашние Господа Моря, оказывается, посылали торговые экспедиции даже в эти забытые богами воды. Великая Волна, преграждающая путь к острову, поглотила корабль — он оказался затянут в бездну, расколот на несколько частей и выброшен на скалы. Что же касается команды, то значительная ее часть осталась жива и, осев на берегу, дала начало новому племени, называвшему себя аталантцами и претендовавшему на владычество над недрами и сокровищами острова. Все это Кешер в общих чертах знал уже из рассказов Морского Лиса; знал он и о том, что самозваные хозяева острова селятся только на равнинах, протянувшихся от побережья до предгорий внутреннего хребта, и никогда не заходят в горы. Никаких городов, напоминающих о величии далекой родины, у этих потомков потерпевших кораблекрушение не имелось. Они жили небольшими общинами, занимающимися земледелием, охотой и — по традиции — добычей орихалка. И Морской Лис, и капитан Цаддак в один голос твердили, что орихалка в их сокровищницах с тростниковыми стенами больше, чем в храмовых кладовых Великих Домов Аталанты. Что делать с таким баснословным богатством, островитяне, похоже, не знали — примитивная торговля между общинами в орихалке не нуждалась, а обменивать красивый и бесполезный металл на полезную пшеницу или кукурузу было не у кого. И все же потомки переселенцев помнили, что века назад в их родном краю темно-красный металл Водана значил для их народа слишком много. Если верить капитану Цаддаку, тростниковые хижины, заполненные орихалком, почитались за святые места. Поэтому, увидев, как рассердилась Нина при виде найденного Ори самородка, Кешер по-настоящему удивился. Змеиная кровь, думал он, вспоминая горящие ненавистью глаза Нины, надо же…

Ночью Нина попыталась ему все объяснить. Кешеру стало смешно, но он нашел в себе силы выслушать женщину с невозмутимым выражением лица.

Время от времени Великая Волна выбрасывала на берег острова новых охотников за сокровищами. Многие из них оказывались настоящими страшилищами, чернокожими, узкоглазыми или разрисованными магическими письменами, но некоторые вполне годились для того, чтобы смешать свою кровь с кровью дочерей Аталанты. Несмотря на то что общины островитян практиковали обмен женихами и невестами между наиболее удаленными деревнями, на острове все чаще заключались браки между близкими родственниками. Старая кровь слабела, выдыхалась, превращалась в уксус. Дети появлялись на свет хилыми, болезненными, иногда слепыми, словно котята. Некоторые женщины, не желая рожать уродов, уходили из общин на берег, влекомые призрачной надеждой встретить там кого-нибудь из потерпевших кораблекрушение. Порой такое случается, рассказывала Нина, но еще никому из ее знакомых женщин не удалось завести прочную семью. Стоит путешественникам узнать об орихалке, как они тут же забывают своих подруг и уходят на поиски сокровищ в глубь острова. Уходят, чтобы никогда больше не вернуться.

Кешер слушал ее, сочувственно кивая. Капитан Цаддак и безумный кормчий тоже рассказывали ему о прекрасных девах Острова Орихалка. Живут эти девы в дуплах больших деревьев, говорил Морской Лис, а под корнями тех деревьев — целые лабиринты подземных нор. И когда девы заманивают путешественников в норы, то путешественники остаются там навсегда, ибо не могут найти выхода из сотканного корнями лабиринта…

«Ты тоже уйдешь, — сказала Нина, в кровь кусая его губы. Страсти и ярости в ней было на пятерых. — Я знаю, я вижу по твоим змеиным глазам, ты тоже уйдешь искать свой орихалк…».

Последнее слово она произнесла, как выплюнула. Слова она выговаривала со странным певучим акцентом — возможно, именно так говорили двести лет назад в Аталанте. Но слово «орихалк» вышло у Нины коротким, грубым, словно площадное ругательство.

— Уйду, — легко согласился Кешер. — Но я, в отличие от тех, что уходили раньше, обещаю вернуться.

Нина всхлипнула. Смешно было глядеть, как эта могучая, такая независимая с виду женщина, не стесняясь, ревет из-за того, что ее случайный друг собирается отправиться на поиски сокровищ.

— Не плачь, — попросил Кешер, нежно гладя ее по щеке — пальцы скользили между теплым бархатом кожи и холодным шелком длинных черных волос. — Не надо. Если хочешь, я могу взять тебя с собой.

От неожиданности Нина перестала всхлипывать. Вытерла уголком своей длинной рубашки слезы, поправила челку, недоверчиво, словно обиженный зверек, взглянула на Кешера.

— Нельзя мне, — сказала она тихо. — Женщина, которая уходит из общины, не может вернуться. Есть граница из белых камней, там, далеко. — Она махнула рукой куда-то в темноту. — Если я сделаю шаг за эту границу, меня ждет страшная смерть…

— Ну, ладно, — не стал спорить Кешер, — нельзя и нельзя. Подождешь меня с этой стороны.

Нина снова сделала попытку разрыдаться, но он остановил ее поцелуем. Целоваться с ней было все равно что с диким зверем — ожесточенная схватка вместо объятий и все губы в крови. Ласки островитянки не шли ни в какое сравнение с утонченным искусством любви, которым в совершенстве владели куртизанки Аталанты, но Кешеру это даже нравилось. «Война, а не любовь, — думал он, глядя в сияющие зеленым огнем глаза женщины, — пожалуй, это то, что нужно. Эти дураки, Цаддак с Лисом, многое потеряли, прячась от здешних красавиц…».

Теперь Нина спала, измученная ночной схваткой, и Кешер мог с полным основанием считать, что победа осталась за ним. Он отошел подальше от погасшего костра, сделал несколько дыхательных упражнений, прошелся по берегу колесом, потом извлек из свернутого втрое промасленного холста свои мечи и некоторое время забавлялся тем, что выписывал в воздухе изящной иератической вязью фразу: «Владыка Востока и Запада, Господин Моря, Воссиявший на Небосклоне Бога Лиирры — кастрированный баран». При этом большой меч писал эту фразу слева направо, а малый — справа налево. Спустя полчаса Кешер почувствовал, что взмок, словно раб, толкающий водяное колесо. Тогда он спрятал мечи и побежал к полосе прибоя.

Волны набегали на каменистую кромку берега с такой яростью, что казались цепными псами морского владыки Эа, пытающимися разорвать остров на части. Море клокотало между острыми, как клыки окаменевшего чудовища, скалами, расплескивалось пенными фонтанами, било в каменную грудь острова тяжелыми зелеными кулаками. Великая Волна по-прежнему вздымалась над грохочущей океанской кузней на расстоянии трех полетов стрелы от берега, но Кешер не мог отделаться от ощущения, что она придвинулась и вот-вот обрушится на остров. Далеко на востоке он увидел выдающийся в море скалистый мыс, почти соприкасающийся с гигантской водяной стеной. «Должно быть, туннель, про который рассказывал капитан, где-то там, — подумал Кешер. — Хорошо бы проверить, да времени нет…».

Он осторожно вошел в кипящую у берега воду, стараясь удерживать равновесие под ударами набегающих волн. В какой-то момент море все-таки сбило его с ног и проволокло по каменистому, усыпанному острыми раковинами дну. Кешер выскочил из воды, фыркая и отплевываясь, выбрался на песок и не без опаски оглядел себя, рассчитывая увидеть глубокие рваные раны. Но нет — кроме подживающих уже царапин, оставленных ногтями страстной островитянки, иных повреждений на теле не было.

Пока он плескался в волнах, проснувшийся Ори успел приготовить завтрак. Твердый, как камень, сыр, какая-то зелень, орехи, жалкие остатки вчерашней крольчатины — даже на борту «Сияющего копья» им доводилось трапезничать лучше. Но проголодавшийся как зверь Кешер набросился на еду с жадностью, удивившей даже его самого. Ори счастливо улыбался — он всегда радовался, если ему удавалось угодить хозяину.

— Разбуди ее, — велел Кешер, утолив голод. На большом листе пальмы, приспособленном Ори в качестве стола, оставался еще небольшой кусок сыра и горсть орехов. — Нам пора в дорогу.

— Она пойдет с нами? — мгновенно помрачнев, спросил Ори.

Кешер кивнул.

— Но недалеко. Только покажет путь — и назад. А ты что, до сих пор ее боишься?

Мальчик хмыкнул.

— Вот еще, скажете. Чего мне бабы бояться… «Дерзкий волчонок, — подумал Кешер одобрительно».

— Значит, мне показалось, — улыбнулся он. — А раз показалось, тогда тем более буди ее быстрей. Нельзя терять время, скоро солнце поднимется в зенит…

К большому облегчению Ори, Нина проснулась сама. Потянулась, словно большая сытая кошка, демонстративно не обращая внимания на мальчика, поправила короткие кожаные штаны, для чего ей пришлось довольно высоко задрать рубашку, бросила презрительный взгляд в сторону остатков завтрака и, покачивая широкими бедрами, удалилась в заросли.

Когда она вернулась, неся в каждой руке по большому желтому клубню, только что выкопанному из земли, Ори помогал хозяину застегнуть на поясе перевязь с мечами.

— Еда, — коротко объяснила Нина, выкладывая клубни на пальмовый лист. — Настоящая. Можно испечь в золе.

Кешер покачал головой.

— Возьми с собой, мы поедим вечером. Вместо ответа Нина нагнулась, схватила клубень и метнула ему в лоб. Кешер резко мотнул головой, и желтый шар величиной с голову младенца тяжело врезался в песок.

— Уходи, — крикнула женщина, — уходи искать свою проклятую змеиную кровь! Камни будешь есть, а не пищу! Мочу станешь пить, а не воду! Проклянешь день, когда отказался остаться со мной!

Кешер бросил незаметный взгляд на недобро набычившегося Ори. Больше всего хлопот в этом путешествии ему доставляла готовая в любой момент вырваться наружу сила мальчика. Дурацкая гибель абордажника на «Сияющем копье» научила его осторожности: если в начале плавания он относился к парнишке как к забавному домашнему зверьку-мангусту, то теперь видел в нем свой третий меч — отточенный до остроты обсидиановой бритвы и вдобавок обладающий собственной волей. Два долгих месяца, действуя уговорами и лаской, он приучал Ори к тому, что силу можно выпускать на свободу только по его приказу. И все равно каждый раз, когда Кешер видел, что мальчик глядит на кого-то, словно собираясь испепелить взглядом, ему становилось не по себе.

— Я вернусь, — сказал он. — Я всегда держу свои обещания. Правда, Ори?

Мальчик слегка расслабился и снисходительно взглянул на Нину.

— Можешь не сомневаться, женщина, — важно произнес он. — Слово моего господина нерушимо, как гора Амитару.

— Покажи нам дорогу, Нина, — попросил Кешер. — И расскажи, где твой дом, чтобы я знал, куда вернуться, когда настанет время.

Женщина фыркнула и презрительно сплюнула себе под ноги. Ори подобрал с земли брошенный ею клубень и по-хозяйски убрал в заплечный мешок.

Тропинка, по которой вела их Нина, петляла среди зарослей каких-то колючих растений с мясистыми стеблями густо-зеленого цвета. Кешер наловчился сбивать их подобранной на берегу палкой — растения переламывались с сочным хрустом, брызгая во все стороны густым молочно-белым соком. Ори, замыкавший их маленький отряд, разумеется, не удержался и попробовал этот сок на вкус. Сок оказался едким, и мальчишку пришлось отпаивать водой. «Если еще что-нибудь потянешь в рот без разрешения — надеру уши», — пообещал Кешер. Помня предупреждение Хранителя Темного Покоя, он никогда не бил Ори, но сейчас был не тот случай, чтобы проявлять безграничное терпение.

Колючие заросли закончились неожиданно. Тропинка сбегала в неглубокую лощину, по дну которой бежал ручей. Кешеру показалось, что он различил под сверкающей поверхностью воды знакомый темно-красный блеск орихалка, но солнце слишком слепило глаза, чтобы утверждать это наверняка. Впрочем, если верить капитану Цаддаку, во внутренних районах острова драгоценный металл встречается буквально на каждом шагу…

Нина, шедшая впереди, внезапно остановилась. Кешер увидел, как она напряглась. Не оборачиваясь, он сделал предупреждающий жест Ори и бесшумно встал за спиной у женщины.

Шагах в двадцати впереди лощину пересекала цепочка врытых в мягкую болотистую землю белых камней, похожих на яйца каких-то огромных птиц.

— Здесь граница ничьих земель, — прошептала Нина, — дальше страна аталантцев. Мне нельзя туда возвращаться, меня отдадут подземным демонам.

— А нас? — весело спросил Кешер. — Нас тоже отдадут?

Нина вздохнула и отвернулась. Кешер пожал плечами и на всякий случай потрогал рукоять большого меча.

— Выйдем мы к горам, если пойдем дальше по тропе?

Женщина молчала. Кешер осторожно обнял ее и повернул лицом к себе.

— Ты ведь так и не сказала, где мне искать тебя, когда я вернусь.

— Ты не вернешься, — по-прежнему шепотом ответила Нина. — Никто никогда не возвращается.

Она вывернулась из рук Кешера и отступила на несколько шагов.

— Не знаю, говорить ли тебе, где мой дом… Вдруг твоя душа станет искать меня после смерти?

Кешер тонко улыбнулся.

— Действительно, стоит ли так рисковать? Что ж, я тебя не неволю. Ори, пойдем!

Нина окликнула его, когда они миновали отмеченную белыми камнями границу и прошли с десяток шагов по тропе.

— Эй, послушай!..

Кешер Аш-Тот обернулся. Женщина сделала шаг по направлению к нему и остановилась, словно налетев грудью на невидимое препятствие.

— Я живу там, — она махнула рукой в сторону, откуда поднимается солнце, — в роще. Мой дом — под корнями самого большого дерева.

Он помахал Нине рукой и отвернулся.

— Хозяин, — неуверенно проговорил Ори спустя пару минут, — так она дриада?

— Ну да, — серьезно подтвердил Кешер. — Ты разве сразу не догадался?

— Нет, — с сожалением признался мальчик. — Думал, она демон или ведьма… А дриады, они ведь добрые?

Кешер облизал искусанные в кровь губы.

— По большей части. Особенно к тем, кто не рубит деревья в священной роще.

Солнце припекало все сильнее. Лощина, почти лишенная растительности, прожаривалась, как печь гончара. Время от времени путешественникам приходилось останавливаться и делать несколько глотков из бурдючка с пресной водой. К полудню он стал совсем легким, а двухслойная стеганая куртка Кешера насквозь промокла от пота. Ори, вся одежда которого состояла из куска обернутой вокруг бедер ткани, чувствовал себя куда лучше. Он бодро топал по тропе, вертел головой налево и направо, мурлыкал себе под нос какую-то песенку — в общем, вел себя, как нормальный четырнадцатилетний мальчишка, а вовсе не как носитель смертоносного дара.

«Наверное, мне следовало бы его бояться, — подумал Кешер. — Служители Дома Орихалка предупреждали, что Ори сам не понимает, каким колоссальным могуществом наградил его Двухголовый». «В сущности, этот мальчик не что иное, как смертоносное жало Водана, — сказал Кешеру Хранитель Темного Покоя. — За всю историю Дома Орихалка такими способностями обладали всего двое или трое магов, и мы с большой неохотой отдаем вам наше тайное сокровище…» «Это воля Их Величеств», — вежливо напомнил Хранителю Кешер. Старик поджал сухие тонкие губы. «Их Величества вряд ли догадываются о том, чего лишают Аталанту этой волей… Впрочем, дело уже решенное. Берегите его, мастер, мы вложили в это существо слишком много труда и забот…».

«Ну да, — саркастически усмехнулся Кешер, — все ваши труды и заботы заключались в том, чтобы избивать несчастного парня до полусмерти…» Он хорошо запомнил, как Ори смотрел на него в первый день, когда он перевез его из Дома Орихалка в свою загородную виллу в Садах Лиирры — так могла бы смотреть собака, привыкшая к хозяйской плетке. Прежде всего он распорядился накормить мальчика, но тот вздрагивал всякий раз, когда слуги вносили в комнату новое блюдо. Тогда Кешер подумал, что если ему удастся изгнать из души Ори страх, то в награду он получит любовь и преданность. Это оказалось нелегкой работой, но в конце концов усилия оправдали себя. Ори перестал втягивать голову в плечи в ожидании удара и даже научился улыбаться. Если бы Кешер вдруг отослал его обратно в Дом Орихалка, тамошние жрецы просто не узнали бы в веселом и жизнерадостном пареньке прежнего забитого, дрожащего от постоянного страха звереныша.

— Господин, — прервал его размышления голос Ори, — господин, посмотрите сюда!

Кешер оглянулся. Мальчик стоял на коленях у массивного, поросшего сизым мхом валуна в трех шагах от тропы.

— Что еще там у тебя? Неужели снова нашел орихалк?

— Нет, господин, это просто камень… Но на нем знак Водана!

Ори сказал правду. Под слоем мха действительно угадывалось полустертое изображение двухголового змея, грубо высеченное в камне каким-то примитивным орудием. Так изображали Водана много веков назад, в эпоху варварства. Забавно, подумал Кешер, неужели на этом отдаленном острове тоже поклонялись одному из могущественнейших богов Аталанты?

— Здесь еще рисунки, — пробормотал Ори, счищая мох с шершавой поверхности валуна. — Но я не понимаю, что это такое…

Кешер присел перед камнем на корточки и вгляделся в древние знаки. Извивающийся Водан изрыгал пламя, представленное неровными волнистыми чертами, исходящими из обеих его голов. Пламя разбивалось о вертикальную линию или дерево, поднимавшееся над схематично вырезанными холмами или цепью невысоких гор. Дальше, за линией, находилось еще одно изображение, более всего напоминавшее гигантского термита с толстым, непомерно раздутым брюшком.

Он протянул руку, чтобы помочь Ори очистить камень ото мха, и вдруг почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Тревога, подумал Кешер, вскакивая и хватаясь за мечи, тревога, где-то поблизости чужие люди… Инстинкт опасности был развит у него очень хорошо — возможно, именно поэтому он прекрасно чувствовал себя на должности начальника телохранителей младшего из Их Величеств.

И все же два месяца вынужденного безделья на борту «Сияющего копья» не прошли для него бесследно. Запах опасности он различил слишком поздно.

Кешер Аш-Тот понял это, когда длинная стрела с ярко-красным оперением протяжно загудела, вонзившись в землю у его правой ноги.

Вторая стрела ударилась о камень и отскочила в сторону, переломившись пополам. Луки у стрелков были, может быть, и непристрелянные, но мощные.

Он быстро огляделся. Лощина по-прежнему казалась пустой, но враг мог таиться за каждым кустом. Впрочем, если судить по направлению полета стрелы, засада находилась впереди, прямо по ходу ныряющей в очередные заросли тропы.

— Господин, — одними губами прошептал Ори, — господин, хотите, я их?..

Кешер, осторожно водя головой из стороны в сторону, скептически хмыкнул.

— Кого их, приятель? Ты хоть кого-нибудь здесь видишь?

И в этот момент он увидел.

5. Ори.

Клетка, в которую его посадили, была сплетена из прутьев толщиной в палец взрослого человека. Ори попробовал расшатать их, но ничего не добился, только запястья себе натер. Руки ему скрутили за спиной, привязав для верности веревкой к лодыжкам.

Трясясь в тесной и жесткой клетке, он чувствовал, как его покидают последние остатки мужества. От бессилия и обиды хотелось плакать, и он сдерживал слезы только потому, что не собирался доставлять удовольствия тем, кто так легко захватил их в плен.

«Все из-за тебя, — бубнил в его голове голос, очень похожий на голос Хранителя Темного Покоя, — все из-за твоей глупости… Господин Кешер справился бы с разбойниками, если бы ты, баранья башка, не полез в драку…».

Когда нападавшие выскочили из-за гребня лощины, Ори поначалу обрадовался — теперь, во всяком случае, было видно, против кого обращать силу Водана. Но разбойников оказалось слишком много, не меньше дюжины, и он растерялся. Пока он водил головой, выбирая первую мишень, хозяин изо всех сил толкнул его в плечо, и Ори, потеряв равновесие, покатился вниз по пологому склону — к ручью. Первые мгновения схватки он, таким образом, пропустил, а когда пришел в себя после падения, на тропе уже вовсю шла драка.

Разбойники окружили мастера Кешера плотным кольцом — Ори видел только необъятно широкие спины и заросшие черным волосом загривки. Слышались хриплые выкрики, звериное рычание, звон стали. Пока Ори соображал, что к чему, из толпы вылетел спиной вперед коренастый и длиннорукий человек, сжимавший в руках тяжелую сучковатую дубину. Он сделал несколько неуверенных шагов вниз по склону, выронил дубину и упал навзничь. Узкий лоб его рассекала красная полоса.

Ори не чувствовал страха — только стыд за то, что он, как беспомощный щенок, валяется на камнях в стороне от битвы. Господин, конечно, справился бы и без него, но помощь Водана могла ему пригодиться. Мальчик поднялся на ноги и стал взбираться по тропе, нащупывая взглядом жертву. В эту секунду кольцо, сомкнувшееся вокруг господина, распалось, и Ори впервые увидел, как мастер Кешер работает своими мечами. Со стороны это больше походило не на битву, а на танец — движения хозяина казались замедленными, однако нападавшим никак не удавалось прорваться сквозь изящные кружева, которые плели два его меча. Время от времени рисунок танца на мгновение менялся, и сверкающее лезвие касалось кого-нибудь из разбойников. Вооружены они были плохо, по-крестьянски — цепами, дубинами, рогатинами, и только в руках светловолосого, одетого в шкуры гиганта Ори заметил меч.

Огромный, под стать владельцу, клинок тяжело пластал воздух, со звоном натыкался на защиту мастера Кешера и отскакивал назад. Когда нападавшие разомкнули круг, великан взревел и бешено закрутил мечом над головой. Хозяин отступил на шаг и прислонился спиной к покрытому символами валуну. Ори, позабыв об осторожности, выпрямился во весь рост и, до боли прищурив глаза, уперся взглядом в могучий загривок светловолосого. «Помоги мне, Водан, — прошептал он, — помоги мне защитить господина…» Как назло, никакого зуда под переносицей он не чувствовал. Кровь билась в висках резкими горячими толчками, но ничего похожего на знакомую щекотку Ори не ощущал. «Как же так, — в панике подумал он, — неужели Водан отнял у меня свой дар?..».

Время вокруг остановилось. Тягучие, вязкие секунды ползли, словно улитки по листу винограда. Мальчик увидел, как мечи мастера Кешера неспешно поднимаются навстречу ревущему гиганту. Выпад длинным мечом оказался обманным, зато короткий клюнул светловолосого в незащищенное горло. Наклонив голову, хозяин ушел с дороги смертельно раненного противника, и огромный меч великана с тупым грохотом ударился о валун. Светловолосый покачнулся и начал тяжела заваливаться набок. Из горла его хлестала красная струя. Глядя на нее, Ори вдруг почувствовал сумасшедшую радость победы. Он дико завопил и бросился к сражавшимся, намереваясь прыгнуть кому-нибудь из разбойников на спину.

Мастер Кешер крикнул что-то предостерегающее, но мальчик его не расслышал. В ушах у него бился собственный воинственный клич, перед глазами плясали коренастые фигуры нападавших. Их оставалось не так уж и много, может быть, человек семь. «И без Водана справимся, — мелькнула дерзкая мысль, — подумаешь, семеро…».

Больше он ничего подумать не успел — дубинка одного из разбойников стукнула его по затылку и погрузила мир в непроницаемую, полную боли тьму.

Когда сознание вновь вернулось к Ори, он валялся на тропе лицом вниз, и руки его надежно стягивала кожаная петля. Разбойники, которых неожиданно оказалось куда больше семи человек, толпились вокруг опутанного толстой сетью мастера Кешера и сосредоточенно пинали его ногами. До ушей мальчика долетел сдавленный стон, и в то же мгновение он почувствовал знакомое жжение за переносицей. Хотя голова, принявшая на себя удар тяжелой дубинки, раскалывалась на части, словно гнилой орех, сила, несомненно, вернулась к Ори. Он едва удержался, чтобы тут же не коснуться ею кого-нибудь из врагов — его остановила только мысль о том, что разъяренные разбойники могут убить хозяина. «Погоди, — сказал он себе, — если уж сила вернулась, ты всегда успеешь ею воспользоваться. К тому же действовать следует наверняка, когда станет ясно, сколько человек на стороне противника».

Он попытался повернуть голову и тут же получил удар ногой в спину — видно, кто-то из разбойников его караулил. Ладно, подумал Ори, попробуем по-другому. Лежа на животе, он принялся считать ноги тех, кто сгрудился вокруг мастера Кешера, но тут же сбился. Ему показалось, что рядом с окружившими хозяина людьми стоят и какие-то животные — их ноги, каждая толщиной с хорошее полено, покрывала жесткая черная щетина. Странно, что эти звериные ноги тоже равномерно поднимались и опускались, норовя попасть хозяину по ребрам…

Кто-то схватил его за ремень, стягивавший запястья, и резко рванул вверх. Сильная рука развернула мальчика вокруг своей оси, и на секунду он увидел перед собой страшное, оскаленное в ухмылке лицо с маленькими глазками под густыми нависшими бровями. Потом на голову Ори накинули вонючий мешок, и лицо исчезло.

Теперь он сидел в сплетенной в форме высокого конуса клетке, которую несли на длинном шесте двое коренастых разбойников, и проклинал себя за беспросветную глупость, стоившую господину Кешеру свободы, а может быть, и жизни. Если бы он не потерял голову, не бросился бы, как последний дурак, в самую гущу сражения, а залег в укрытии и постарался вспомнить все, чему его учили в Доме Орихалка, им с хозяином удалось бы отбить нападение. «Бедный, бедный мастер Кешер, — бормотал себе под нос Ори, — как же ему не повезло со мной… Боги, накажите меня, но спасите хозяина! Он же не виноват, что ему достался самый глупый, самый бестолковый, самый жалкий во всей Аталанте слуга!».

Избитого до полусмерти Кешера несли четверо. Его, разумеется, тоже связали, но в отличие от Ори не посадили в клетку, а просто прикрутили веревками к шесту, словно пойманного на охоте зверя. Голова хозяина, вся в жутких кровоподтеках, безжизненно болталась у самой земли. Смотреть на него было страшно, но не смотреть казалось еще страшнее. «Если хозяин умрет, — подумал Ори, — я перегрызу себе жилы на руках». «Ну да, — насмешливо сказал в его голове кто-то, очень похожий на Хранителя Темных Покоев, — только сначала дотянись до руки зубами… Тебе, глупому щенку, достался великий дар, а ты, трусливая скотина, размышляешь о том, как бы побыстрее сбежать в Страну без возврата. Ты должен спасти своего господина, а если он, не приведи Хэмазу, умрет, ты останешься жить, чтобы отомстить за него».

Легко сказать — отомстить. Мальчик уже точно знал, что на весь отряд сил у него не хватит. Разбойников было человек двадцать; точнее, людей среди них, может, насчитывалось и меньше, но с ними шли еще и звероногие. Издалека они напоминали людей, но вблизи всякое сходство терялось. Заросшие косматой гривой головы сидели прямо на квадратных, лишенных шеи торсах. Огромные грудные мышцы, жирные складки живота, невероятно толстые бедра — все было покрыто короткой, жесткой, поблескивающей на солнце щетиной. Вместо лиц — страхолюдные рыла, по сравнению с которыми одноглазый командир бичевателей Руим выглядел красавцем-принцем из сказки. Ори заметил, что между собой звероногие переговариваются на каком-то странном, лающем языке, а с людьми не разговаривают вовсе.

Что это могли быть за чудища, ему даже думать не хотелось. Мало ли жутких чудес в дальних странах? Матросы на триере болтали о песьеголовых обитателях островов, лежащих далеко на закате, о полулюдях-полузмеях, живущих в пустынях Земли Черных, о четвероруких великанах, плавающих по морям на огромных ледяных горах и швыряющих в корабли глыбами льда величиной с корову… Но одно дело — слушать такие байки в уютной тесноте кубрика и совсем другое — видеть чудовищ своими глазами.

Отряд шел уже не по тропе, а по дороге — настоящей широкой дороге, кое-где даже выложенной плитами известняка. Когда они свернули с тропы, Ори не заметил — по-видимому, это случилось, пока он задыхался в вонючем, пропахшем звериным потом мешке. Дорога полого поднималась в гору, петляя между одиноких скальных останцов, похожих на выраставшие из земли шипы заснувшего под землей дракона.

К вечеру отряд поднялся на широкое, усыпанное мелкими бурыми камнями плато, и тогда стало видно, что впереди, на расстоянии половины дневного перехода, поднимаются к тревожному багровому небу исполинские уступы черных гор. Здесь разбойники разбили лагерь — разожгли костры, поставили палатки из шкур и принялись готовить еду. Клетку с Ори бросили на землю рядом с костром звероногих — те вместо палатки быстро вырыли в каменистом грунте неглубокую яму и накидали туда какой-то рухляди.

Запах от чудищ шел такой, что мальчик с трудом сдерживал тошноту — счастье еще, что с утра у него в животе побывал только кусочек сыра и пара орехов. Голода он не чувствовал, как, впрочем, и вообще ничего, кроме тошноты, боли в голове и отвращения к звероногим. Куда унесли мастера Кешера, мальчик не видел. Его мир уменьшился до размеров кусочка плато, который можно было разглядеть в просвет между прутьями. Он попробовал повернуться, но в узкой и тесной клетке это оказалось непросто — мешали привязанные к лодыжкам руки. В конце концов в поле зрения Ори попал еще один костер, у которого на расстеленных кошмах сидели светловолосые разбойники, похожие на того великана, которому господин проткнул мечом горло. Они жарили на костре какое-то мясо, хохотали и время от времени прикладывались к облезлому бурдюку. Шеста с привязанным к нему хозяином Ори не увидел, но вид беспечно пирующих врагов навел его на мысль о том, что можно попробовать истребить их поодиночке. На этот раз никаких неожиданностей не предвиделось — ползущая из ямы звероногих вонь только подпитывала распирающую его изнутри силу Водана. Ори сосредоточился, перекидывая невидимый мостик между собой и круглолицым разбойником, со смехом отбиравшим у товарища бурдюк с вином. «Далековато, — озабоченно подумал мальчик, — локтей шестьдесят, дотянусь ли?..».

Круглолицый запрокинул голову и припал к бурдюку. Кадык у него на шее задвигался мерно и мощно. Ори вздохнул и отпустил силу на волю.

В то же мгновение кто-то больно толкнул его в спину. Ори в панике мотнул головой и разбил себе нос о твердые прутья клетки. Сзади послышались жуткие звуки, отдаленно напоминавшие хохот, — видимо, его испуг рассмешил звероногих.

Волосатая лапа схватила его за волосы и потянула назад. «Неужели они догадались?» — успел подумать Ори, чувствуя, как в горло стекает теплая струйка крови. Перед глазами мелькнуло что-то красное, и он понял, что в рот ему запихивают кусок сырого мяса. По-видимому, звероногие решили, что настала пора покормить пленника ужином.

Мальчик попробовал выплюнуть мясо прежде, чем его желудок взбунтуется окончательно, но не успел. К омерзительно-сладкому запаху стекающей из разбитого носа крови прибавился тухловатый привкус падали, и Ори вырвало. Кормивший его зверо-ногий восторженно заревел и отпрянул от клетки, тыча в нее корявым пальцем. В эту секунду от костра, где сидели светловолосые великаны, раздался громкий недоуменный вопль, и чудища мгновенно забыли о своем развлечении.

Пока Ори выплевывал жгучую желчь и трясся от приступов кашля, вокруг него творилось что-то невообразимое. Зверообразные чудища с ревом носились вокруг, потрясая огромными суковатыми дубинами — другого оружия они, похоже, не признавали. Двое или трое возбужденно подпрыгивали на месте, хлопая себя по волосатым ляжкам и отрывисто, встревоженно ухая. Когда Ори наконец сумел развернуться в тесной клетке, он увидел, что паника охватила весь разбойничий лагерь. У костра, где минуту назад шла веселая пирушка, лежал навзничь великан, которого он коснулся силой Водана. Ноги великана лизало пламя, а вместо головы виднелось нечто похожее на лопнувший перезрелый арбуз.

Видимо, Ори не сумел рассчитать удар — а может, в нем просто скопилось слишком много ненависти. Порой в Доме Орихалка так же разлетались кровавыми шерстяными лоскутками крысы. Но с крупными животными подобного не происходило ни разу — смертоносное прикосновение Водана обычно не оставляло на них видимых следов. Глядя на охваченных страхом разбойников, Ори с трудом сдержал злую усмешку. На мгновение ему показалось, будто сила его возросла настолько, что он способен справиться со всеми врагами сразу, — но нет, за переносицей ощущалась только приятная звенящая пустота. Голова блаженно кружилась, и мальчик понял, что, убив светловолосого, он выложился без остатка. «Ничего, — подумал он, с трудом отводя взгляд от лежавшего на земле изуродованного тела, — ничего, сила скоро вернется… Ночью я убью еще одного, а может, и двух. И так будет продолжаться до тех пор, пока в живых не останется ни одного светловолосого, ни одного звероногого…».

«И что потом, — спросил у него в голове ехидный голос Хранителя Темного Покоя, — потом, когда ты убьешь последнего? Вы с хозяином останетесь лежать посреди каменистой пустыни, связанные и беспомощные? Ну, допустим, со стервятниками и шакалами ты справишься, а вот что делать с голодом и жаждой? Глупый мальчишка! Тебе нужно думать о том, как выбраться из клетки, а ты развлекаешься, раскалывая головы, точно орехи…».

«Ты прав, — мысленно согласился с ним Ори, — мне действительно очень нужно освободиться. Может, подскажешь, как это лучше сделать?».

Бесплотный Хранитель, живший в его голове, не ответил.

Звероногие понемногу перестали вопить и ухать, но видно было, что они по-прежнему напуганы. Двое вооруженных дубинами чудищ встали на страже по разные стороны от костра, нюхая воздух и издавая зловещее ворчание. Остальные забрались в яму с тряпьем и долго ворочались там, всхрапывая и приглушенно рыча. В стремительно сгущающихся фиолетовых сумерках Ори видел, что светловолосые тоже выставляют караулы около каждой палатки. Трое разбойников с опаской приблизились к своему безголовому товарищу, подняли его на руки и куда-то унесли. Ори почудилось, что стоило им уйти, как у костра появился маленький скрюченный человечек — то ли карлик, то ли старуха — и принялся обнюхивать запачканную мозгами и кровью землю, но на таком расстоянии и в темноте он легко мог ошибиться. Из затеи проследить за существом ничего не вышло — пока Ори, скрипя зубами от боли в связанных запястьях, пытался развернуться в своей клетке, оно скрылось в глубокой тени, повисшей между палатками.

Ночь упала мгновенно. Только что на западе темно-фиолетовые облака подсвечивались снизу кровавым сиянием умирающего солнца, и вот уже на прозрачном черном куполе небосвода налился расплавленным серебром тяжелый шар Лилит. Ианна, холодная и равнодушная, появится ближе к рассвету, когда сияние обольстительной Лилит потускнеет и потеряет свою силу. Так небесные сестры будут вставать над землей еще две седмицы, пока однажды не явят свой лик одновременно. Тогда настанет священная Ночь Двух Лун — та самая, в которую мастер Кешер обещал капитану Цаддаку вернуться на борт «Сияющего копья Хэмазу».

Руки, руки — вот в чем главная закавыка. Если бы не кожаный ремень, стягивающий запястья, стоило бы попробовать раскачать деревянные прутья клетки… Ори попробовал пошевелить пальцами. Ремень был затянут плотно, но не очень туго — руки хоть и затекли, но еще слушались. Впрочем, распутать узел все равно не удастся, слишком хитро завязан. Ори пробовал сделать это еще днем, незаметно для тащивших его клетку разбойников, и тогда же убедился, что связали его на совесть. «Жаль, — подумал он, — жаль, что Водан одарил меня только одним умением. Если бы я мог разрушать неживое так же, как убивать крыс, меня не остановили бы ни клетка, ни путы…».

«Глупец, — вновь подал голос Хранитель Темного Покоя, — а ты хоть раз пробовал обратить свою силу против камня или дерева? Почему ты так легко отказываешься от того, чего не испытал?».

Ори прислушался к себе. В голове по-прежнему царила гулкая пустота, ни малейшего намека на щекотку за переносицей. Впрочем, с того момента, как он выплеснул свою ненависть на светловолосого, прошло едва ли полчаса. Следовало подождать, успокоиться, проделать упражнения, которым учили его в Доме Орихалка. Одна беда — чтобы восстановить дыхание и прочистить невидимые каналы, по которым струится сила Водана, нужно сесть, скрестив ноги и выпрямив спину, а поди попробуй усядься так в тесной клетке, если локти твои вывернуты назад, а запястья приторочены к лодыжкам… «Ах, так, — неожиданно разозлился Ори, — ну, ничего, я и без этих хитростей обойдусь!».

Он стиснул зубы и попытался представить себе потное, искаженное злобной гримасой лицо младшего жреца Дагона. После Дагона его учили ненависти многие служители Дома Орихалка, но толстого послушника, первый раз показавшего ему боль и ужас крысиного подвала, Ори запомнил навсегда. Вот если бы он сидел сейчас рядом с клеткой, там, куда падает страшная угловатая тень караулящего врагов звероногого… Если бы можно было разорвать ремень, стягивающий запястья, незаметно просунуть руки сквозь прутья клетки и сомкнуть пальцы на жирном горле Дагона… Быстро, не давая ему опомниться, надавить на жилку, про которую рассказывал как-то мастер Кешер, — если сделать это четко и правильно, человек обмирает и перестает брыкаться. И давить, давить, пока под пальцами не хрустнет сломанный кадык, а мерзкие маслянистые глаза с поволокой не выкатятся из орбит…

Ори так глубоко погрузился в свои грезы, что не сразу почувствовал — рукам стало свободнее. Ладони закололо миллионами маленьких иголочек, подушечки пальцев, раздувшиеся от прилившей крови, жгло как огнем. Не веря своей удаче, мальчик попробовал вытащить из кожаной петли правую руку. Ремень пока не поддавался, но хватка его ощутимо ослабла. «Ну-ка, — мысленно прикрикнул на себя Ори, — неужели у тебя не хватит сил на какую-то паршивую кожаную ленточку? Представь, что ремень сделан из крысиной кожи — из кожи голохвостой, противной крысы, которую тебе ничего не стоило превратить в кашу из крови, костей и шерсти. Достаточно слегка напрячься, почувствовать ненависть, и ты свободен… Давай, давай, глупый, никчемный мальчишка, неужели годы страданий в Доме Орихалка потрачены зря?..».

Словно гусиным пером пощекотали ему голову изнутри. Ори не удержался и чихнул — так громко, что стоявший в десяти шагах звероногий уставился на него недобрым, подозрительным взглядом и глухо заворчал. Чих, впрочем, оказался очень кстати, заглушив треск лопнувшего кожаного ремня. «Свободен, — холодея от сознания собственного могущества, подумал Ори, — свободен!» Мертвая кожа оказалась так же уязвима перед даром Водана, как и живая плоть. Значит, не устоять и прутьям клетки — он выберется на свободу! Он спасет хозяина!..

Если еще не поздно.

Мысль была холодная, неприятная, словно выброшенная приливом дохлая рыба, но избавиться от нее Ори не мог. На мгновение мальчик испытал леденящую уверенность в том, что хозяин погиб и он остался в одиночестве на жутком, полном врагов острове. Рано или поздно ему, возможно, удастся отомстить за мастера Кешера, перебив весь пленивший их отряд, но что тогда? Возвращаться на береге сидеть на камне и смотреть на закрывающую горизонт водяную стену?..

Руки потихоньку оживали. Иголочки кололи уже не так остро, пальцы шевелились без особого напряжения. Ори осторожно, чтобы не привлекать внимания караульного, ослабил веревку, спутывавшую лодыжки, и едва удержался, чтобы не застонать от боли, когда затекшие ноги наконец распрямились. Тело ломило, как после хорошей порки, — в таком состоянии казалось немыслимым даже пробовать подняться. Но богатый опыт мальчика подсказывал, что через полчаса-час на боль можно будет уже не обращать внимания — она никуда не уйдет, но станет вполне терпимой. Серебряный шар Лилит стоял в зените, а значит, до рассвета оставалось еще часов пять — достаточно для того, чтобы отлежаться и восстановить силы. «Главное — не заснуть, — думал Ори, упираясь спиной в жесткие прутья клетки, — главное — не заснуть. Уходить надо, когда свет Лилит потускнеет, а Ианна еще не выберется из-за гор…».

Он все-таки заснул, потому что горы вдруг вздыбились перед ним, подобно вставшему на задние лапы дракону, и два красных огня, мерцавших на далеких уступах, превратились в огромные, налитые кровью глаза Подземного Змея. Водан поднялся во весь свой исполинский рост, и расплавленное серебро Лилит закипело на его переливающейся зеркальной чешуе. Взгляд его багровых, подернутых сетью пульсирующих сосудов глаз остановился на мальчике и пронзил того раскаленной иглой. Игла вошла Ори в грудь и устремилась к сердцу, прожигая кости и плоть. «За что, — хотел крикнуть Ори, но губы онемели, словно скованные лютым морозом, и крик прозвучал только в его сознании. — За что, Змей, я же посвящен тебе, я твой раб, я ничем не провинился перед тобой… Сожги лучше тех, кто поднял руку на моего хозяина, сожги их всех!» Боль за грудиной все усиливалась, но Водан и не думал отводить свой огненный взгляд. Ори показалось, что сердце стало биться медленнее. Больно, о боги, как же вытерпеть такое… Даже Дагон не умел причинять такую чудовищную боль! И почему, почему онемели губы?

По мере того как угасало сознание Ори, глаза Водана разгорались все ярче. От них тянулась к мальчику тонкая, кровавая нить… «Он пьет мою жизнь», — успел подумать Ори и вдруг почувствовал знакомое щекочущее ощущение внутри черепа. Потрясение оказалось настолько сильным, что на долю секунды Ори даже забыл о терзающей сердце игле. Он был готов ударить Подземного Змея! Его же собственной силой!

«Я должен спасти хозяина», — подумал Ори и выпустил силу на волю.

Словно сиреневая искра скользнула по связавшей их с Воданом нити и холодной молнией полыхнула между двух багровых огней. Жадные глаза Змея расширились в безмерном удивлении и стали медленно гаснуть. Опутавшая их паутина набухших от крови вен стремительно тускнела, превращаясь в серую, неживую, высохшую сеть. «Я победил, — удивленно подумал мальчик, чувствуя, как отступает боль и сердце вновь начинает биться в обычном ритме. — Я убил самого Водана, своего божественного покровителя!».

Голова Ори ударилась о твердое дерево, и он открыл глаза. Вокруг была почти полная темнота — Лилит спряталась за медленно ползущей по ночному небосводу тучей, и лишь слабый отблеск ее лучей падал на крутые уступы далеких гор. Огни на скалах, почудившиеся мальчику глазами Водана, действительно погасли, но в свете догорающего костра он увидел ничком лежащую у клетки маленькую, закутанную в тряпье фигурку — то ли карлика, то ли старуху.

От головы фигурки тянулось что-то длинное и тонкое, заканчивавшееся мясистым лепестком, застрявшим между прутьями клетки. Мальчик испуганно огляделся — сторожившие костер звероногие сидели на земле, обняв свои дубины и низко опустив головы. «Хороши караульщики, — подумал Ори с непонятной досадой, — кривой Руим с таких три шкуры спустил бы…» Он протянул руку и с опаской притронулся к мясистому лепестку. Пальцы наткнулись на что-то противное и влажное. Вздрогнув от внезапной догадки, Ори наклонил голову и похолодел — на груди у него синел здоровенный след от присоски.

От ужаса и гадливости ему хотелось завопить, но он, к счастью, сдержался. Карлик, едва не вытянувший из него жизнь через свое жуткое щупальце, лежал неподвижно — удар, который, как казалось Ори, предназначался Водану, достался ему. С головы до ног он был закутан в какой-то темный бесформенный балахон, из-под которого тускло блестела широкая металлическая полоса. Нож? Мальчик притиснулся к стенке своего узилища и просунул руку сквозь прутья, но дотянуться до металлического предмета не смог. Обидно, ох как обидно! Восстановившаяся за пару часов сна сила целиком ушла на отвратительного ночного гостя, так что клетку ломать было нечем. Будь у него нож, он мог бы перепилить два или три прута — не такие они толстые, если честно, — и змеей проскользнуть в отверстие. Только не зря всегда говорил мастер Кешер, что, если бы евнуху в детстве кое-что не отрезали, жизнь в гареме была бы куда веселее… Нет у него ножа, и дотянуться до той штуки, что торчит у карлика из-за пояса, он тоже не может — руки коротки. Но тот же мастер Кешер учил его: если любишь есть орехи, но не умеешь лазить по деревьям — попробуй найти топор. А что, если не тянуться за ножом, а подтащить поближе самого карлика?

К удивлению Ори, это оказалось неожиданно легко — карлик весил едва ли больше не очень крупной собаки. Сначала мальчик тянул его за балахон, но тот, зацепившись за что-то, угрожающе затрещал, и тогда Ори ухватил мертвеца за руку. Под тонкой тканью прощупывалась холодная и твердая, как дерево, плоть. Подтащив тело поближе, Ори без труда дотянулся до металлического предмета — тоже, как выяснилось, очень легкого. К разочарованию мальчика, это был не нож. Предмет вообще не походил на оружие — скорее на плоскую лопатку без рукояти, украшенную какими-то странного вида знаками. Впрочем, края у лопатки были заточены на славу — хоть брейся. Ори с усилием провел лопаткой по самому тонкому пруту клетки — на дереве остался глубокий светлый след. Что ж, в его положении выбирать не приходится…

Он управился как раз к тому моменту, когда испещренный оспинами лик Ианны выскользнул из-за южных гор, озарив их равнодушным, холодным светом. Тихо-тихо, чтобы не разбудить позорно, но так кстати уснувших на посту караульных, вытащил половинки распиленных прутьев из отверстий в деревянном полу клетки и выбрался на свободу. Лопатку мальчик крепко сжимал в руках — несерьезно легкая, она все же прибавляла уверенности в себе.

Теперь нужно было скорее уходить во тьму, подальше от дотлевающего костра. Тени Ианны густы, в них легко затаиться тому, для кого ночь привычнее дня. Ори, правда, не имел опыта ночных похождений, но темноты не боялся и надеялся, что она станет ему союзницей. Ему некстати пришло в голову, что в ночи могут рыскать и другие существа — вроде зловещего карлика. «Я должен посмотреть, — твердо сказал себе Ори, превозмогая внутреннюю дрожь, — я должен посмотреть на того, кто чуть не убил меня…» Он сотворил двумя пальцами знак, отгоняющий злых духов, и осторожно потянул за край капюшона.

Под темной тканью блеснула желтоватая кость — словно голый, обглоданный могильными червями череп. Ори вздрогнул и отпустил балахон. Вместо лица у карлика было вытянутое костяное рыло с трубкообразным выростом, из которого тянулся к клетке длинный и тонкий хоботок. Остекленевшие глаза — огромные для такого крошечного тела — таинственно посверкивали сотнями мелких блестящих граней. «Демон, — подумал Ори в ужасе, — настоящий ночной демон-убийца! Навел морок на сторожей, передо мной Воданом прикинулся… А ведь он не случайно ко мне подобрался, наверняка думал, что я связан и трепыхаться не стану!» Он вспомнил бесчувственного, прикрученного к шесту мастера Кешера, и страх пробежал по позвоночнику холодной и скользкой ящеркой. А вдруг к хозяину тоже наведались гости? И что, если в этот самый момент они присасываются к нему своими мерзкими хоботками?

От страха и холода — он только сейчас заметил, что чем ближе к рассвету, тем холоднее становится на плато, — Ори начал безостановочно икать. Вцепился зубами в правую руку, но это помогло мало: тело сотрясалось в беззвучных конвульсиях, словно в припадке священной болезни. Мальчик вжался в землю и пополз в окружившую лагерь темень, подальше от источавшей сладковатую вонь ямы звероногих.

Ориентироваться в темноте оказалось труднее, чем он думал. Сначала он полз, стараясь, чтобы Ианна все время находилась у него за спиной, но уже через пару десятков локтей натолкнулся на большую трещину, преграждавшую путь на юг. Пришлось свернуть и ползти вдоль края лагеря. Теперь Ори видел, что яма, у которой остался лежать мертвый карлик, находилась на отшибе, а большая часть палаток стояла довольно близко друг к другу. Кое-где еще горели костры, отбрасывая тени на сидевших у огня караульных. Подобраться ближе он не решался, а увидеть издалека, у какой из палаток лежит связанный мастер Кешер, было невозможно.

В который раз за последние сутки Ори почувствовал, как глаза наполняются горькими и злыми слезами. Что толку во всей его силе, если он не может сообразить, как выручить хозяина из беды? Эх, и почему только он уродился на свет таким глупым? Сам-то мастер Кешер живо нашел бы выход. Если бы, конечно, захотел тратить силы и время на такого безмозглого слугу…

Что сделал бы хозяин на его месте? Ну, для начала, наверное, разделил бы лагерь на участки. Потом постарался бы подползти к тому из них, который с подветренной стороны, и посмотрел, нет ли возможности проникнуть за караулы. В конце концов, проклятому карлику как-то удавалось рыскать среди палаток незамеченным. Впрочем, он ведь был демон, а с них и спрос другой…

«Трещины, — неожиданно сообразил он, — вот о чем я не подумал». Судя по тому, что мальчик уже третий раз едва не проваливался в невидимую в темноте расщелину, ими было изрезано все плато. Что, если по одной из них можно пробраться в лагерь?

Ори дополз до ближайшей трещины и медленно, ощупывая пальцами ее края, развернулся к палаткам. Расщелина казалась неширокой, но все же недостаточно узкой для того, чтобы худой четырнадцатилетний мальчишка не мог в ней укрыться. «Подберусь как можно ближе, — сказал он себе, — осторожно высуну голову и осмотрюсь. И все. Ничего страшного. Подумаешь, трещина. Не бездонная же она, в самом деле…».

Лезть под землю ужасно не хотелось, но другого способа добраться до лагеря Ори придумать не мог. Он затаил дыхание и, крепко вцепившись в камень, опустил в расщелину правую ногу. Несколько секунд нога просто висела в холодной пустоте, потом пальцы наткнулись на твердый уступ. Мальчик заставил себя ослабить хватку и еще немного пододвинулся к трещине. От напряжения и страха движения его стали резкими и неуклюжими — задетый им камень с громким стуком свалился в провал и отчетливо зацокал там, отскакивая от стен и скатываясь все ниже. Ори неподвижно распластался на краю трещины, уверенный в том, что сейчас сюда сбегутся все караульные лагеря. Однако шума, по всей видимости, никто не услышал — во всяком случае, ни одна из фигур, сидящих у догоравших костров, даже не шевельнулась.

Проклиная себя за неосторожность, мальчик продолжил спуск в трещину. Уступ, на который он рискнул наконец встать, располагался в двух локтях от поверхности земли и казался вполне надежным, но Ори так и не сумел заставить себя разжать пальцы, вцепившиеся в край расщелины. Мелко переступая ногами и низко наклонив голову, он пробирался вперед, время от времени воровато выглядывая наружу и присматриваясь к игре теней вокруг ближайшего костра. Внезапно он остановился, будто натолкнувшись грудью на невидимый скальный выступ, — ему показалось, что темная груда, сваленная у входа в одну из палаток, пошевелилась и издала слабый стон. Ори замер, весь обратившись в слух, но стон больше не повторился. На всякий случай мальчик прикинул, сможет ли он подползти к подозрительной груде, чтобы разглядеть ее поближе. Трещина, по которой он полз, заворачивала влево, змеясь по краю лагеря. Чтобы добраться до того места, откуда вроде бы раздавались стоны, ему придется вылезать на поверхность и ползти по освещенной лучами Ианны пустынной местности тридцать, а то и все сорок локтей. Вот обидно будет, если окажется, что это просто куча тряпья… А если там и вправду хозяин?

Он не успел решить, как ему следует поступать дальше. Сильные пальцы вцепились ему в щиколотки и резко дернули вниз. Ноги Ори сорвались с уступа, он рванулся, ударившись головой о твердый и острый камень, и на мгновение перестал что-либо понимать. Он попытался лягнуть невидимого противника ногой — руками он отчаянно цеплялся за края трещины, — но удары увязали, как в тесте, со странным хлюпающим звуком. Потом Ори почувствовал, как его пальцы отрываются от каменного гребня и, обдирая в кровь ногти, скользят по каменным стенкам расщелины. Тогда он наконец закричал, но стоило ему только набрать в легкие воздуха, как тяжелая горячая туша прижала его к скале, лишая возможности двигаться и запихивая в рот какую-то противную, пахнущую выдохшимися благовониями ветошь. Мальчик лихорадочно пытался почувствовать присутствие силы, но она — уже во второй раз за последние сутки — отвернулась от него. «Пропал, — подумал он обреченно, стараясь укусить противника за толстую безволосую руку, — сейчас долбанут каменюкой по голове и сожрут — это в лучшем случае…» Что произойдет в худшем, даже и помыслить казалось страшно. Он сжал челюсти, но безволосая рука тут же дернулась и со всего размаху врезала ему по зубам.

— Тихо, щенок, — яростно прошипел ему в самое ухо чей-то знакомый голос, — лежи тихо и не вздумай кусаться! Дернешься или крикнешь — придавлю, как кутенка!

Несмотря на угрожающие интонации, голос, несомненно, принадлежал женщине. Ори потребовалось десять секунд, чтобы понять, откуда он знает эту женщину.

И много, много часов, чтобы смириться с тем, что она ему рассказала.

6. Нина.

С высоты тридцати локтей арена казалась залитой темной кровью — камень, которым ее мостили, так и назывался «кровяник». Никакого песка, только металл и отшлифованные гладкие плиты. Позеленевшие от времени бронзовые арки обрамляли черные глотки туннелей, уводящие в недра горы. Три арки, три туннеля, отверстие каждого забрано толстой дубовой решеткой. И обитая кованой медью дверь в противоположной стене, достаточно широкая, чтобы двое рослых мужчин прошли в нее плечом к плечу, не задевая головой о притолоку.

Когда-то Нина уже видела эту арену. Маленькая девочка сидела тогда на коленях у отца и, замирая от ужаса, смотрела, как выползшие из туннелей огромные белые змеи сжимают в своих объятиях самых сильных и смелых юношей Восточного Предела. Отец объяснил ей, что юноши вызвались сойти на арену сами — в надежде, что им удастся одолеть чудовищ и положить конец унизительным и страшным жертвоприношениям. Эглы позволили им взять с собой лучшее оружие, нашедшееся в деревнях их родного края, — длинные копья, усаженные обсидиановыми иглами дубины и даже древние, принадлежавшие еще приплывшим из далеких земель предкам, мечи и кинжалы. Копья сломались о белую чешую, разлетелись на куски обсидиановые палицы, под леденящим взглядом подземных гадов выпали из рук героев старинные мечи. Змеи обвили юношей своими кольцами, и в тишине, внезапно повисшей над ареной, раздался отчетливый треск ломающихся костей. А потом медленно поднялись решетки, и чудовища, не торопясь, уползли во мрак туннелей, унося с собой обездвиженную, но живую добычу…

— Мы сидели вон там, — неожиданно вспомнила Нина, глядя на расположенную двумя ярусами ниже скамью с выщербленным краем. Сейчас на скамье восседал какой-то надутый пузан, окруженный толпой женщин и слуг. «Наверняка бывший деревенский староста, разбогатевший на торговле детьми, — с неприязнью подумала Нина». — Отец рассказывал, что еще застал времена, когда выродков, тайком продававших детей эглам, живьем закапывали в землю. С тех пор все как-то незаметно переменилось, и теперь богатство, нажитое на крови и страхе своих сородичей, уже не считается чем-то постыдным…

Она машинально поправила закрывавший половину лица черный платок-хаджус. Народу в рядах, ярусами окружавших арену, толпилось множество — жители предгорий, обитатели болотного края, бродяги и разбойники вроде тех, кто захватил в плен ее Тигра… Могли среди них затесаться и люди из маленькой деревушки, которую Нина покинула шесть лет назад. Хоть она и изменилась с тех пор, но недобрый глаз всегда острее, чем ожидаешь. Потому, устав спорить с безумным мальчишкой, она переоделась в черное и закрасила темно-коричневой краской глаза, приняв облик прячущей лицо вдовы.

Мальчишка настаивал, что им во что бы то ни стало нужно увидеть последний бой его господина, и не хотел слышать никаких возражений. С той самой ночи, когда ему каким-то чудом удалось освободиться из клетки и, что еще поразительнее, остаться в живых после встречи с эглом, он постоянно брал над ней верх. В нем чувствовался несгибаемый дух, почти одержимость, странным образом подчинявшая себе худое и тщедушное детское тело. Если вначале Нина считала мальчишку простым рабом Тигра, чем-то вроде верной собаки, то теперь видела, что он был надежным и умным товарищем. Тогда, ночью, он верно вычислил палатку, рядом с которой лежал связанный Тигр. Нина, весь день скрытно следовавшая за отрядом, наблюдала за палаткой из своего укрытия с самого заката, изнывая от бессилия и тоски. Пленника караулили двое разбойников, молодые парни, отвлечь которых было бы совсем несложно, умей Нина отвлекать и распутывать веревки одновременно. Тут-то и свалился ей на голову мальчишка — она даже подумала, что боги вняли наконец ее молитвам и решили помочь спасти Тигра. Но боги, как часто с ними случается, ограничились злобной шуткой: пока она, торопясь, объясняла пареньку, что он должен делать, в лагере поднялась тревога. Загорелись факелы, послышались отрывистые возгласы, тяжело забегали, гремя оружием и доспехами, переполошившиеся воины. Громче всего кричали у ямы, где спали дикие, и Нина поначалу решила, что переполох был вызван исчезновением Ори. (Позже выяснилось, что она ошиблась — причиной паники стал мертвый подземник, обнаруженный у пустой клетки очнувшимися караульными.) Связанного Тигра окружили озлобленные, невыспавшиеся громилы; в неверном свете факелов тускло заблестели ножи. Похоже было, что разбойники ожидают нападения из темноты, окружавшей лагерь, и готовятся дать врагу отпор.

— Уходим, — сказала Нина одними губами. Мальчик рванулся было наверх, но она крепко обхватила его за плечи. — Опять в клетку захотел? Тигру уже не помочь, понимаешь?

Он остервенело мотал головой — не понимаю, не понимаю! Нина затащила его, упирающегося, в укромную пещерку, невидимую для того, кто вздумал бы заглянуть в трещину. Он забился в угол, скорчившись под нависающей глыбой, и тут она впервые заметила у него на поясе темный металлический прямоугольник. Нина присмотрелась — и ахнула. Настоящий эгльский топорик, она такие только издали видела, когда отец брал ее с собой на весеннюю ярмарку… Давно это было, но топорики эти запомнились ей хорошо. Отец говорил, что они, хоть и легкие, но камень рассекают, словно масло, — неудивительно, что эглы с таким инструментом понастроили у себя под землей огромные города. И еще говорил отец, эглы этими топорами воюют друг с другом — костяные панцири, которые ни мечом, ни пикой не взять, от удара невесомого топорика раскалываются пополам, надо только знать, куда бить. Тогда Нина спросила его, почему же вместо того, чтобы два раза в год отдавать проклятым демонам своих детей, люди не отберут у них чудо-оружие и не уничтожат эглов прямо в их норах? Отец невесело усмехнулся: «Не в одних топорах дело, дочка… Деды наши пытались — выследили как-то в горах целую сотню демонов, набросили сверху прочную сеть, завалили хворостом да сожгли к свиньям. Топоры-то ихние не горят, даже в кузнечной печи холодными остаются. Только не пригодились они никому, топоры эти. Пробудился в глубине Белый Слепец и заворочался так, что три деревни в одну ночь под землю ушли. А тех, кто чудо-топорами завладел, в горах камнями побило, до сих пор их неупокоенные кости по ущельям лежат…».

Все это Нина вспомнила, глядя на мальчишку, непонятно как завладевшего чудо-оружием. Склонилась к нему и щелкнула по топорику ногтем: «Откуда у тебя это?».

Ори зыркнул на нее исподлобья, потом махнул нехотя рукой — оттуда, мол. С тех пор, как Нина помешала ему броситься на ножи разбойников, слова из него приходилось тянуть клещами. Но тут уж она не отступилась, пристала, как репей, с вопросами: «Где ухитрился украсть такую штуку, как это у тебя вышло, и, главное, у кого?..».

В конце концов мальчишка раскололся и рассказал, что снял топорик с тела мерзкого карлика с костяной рожей, который пытался высосать из него душу, да не рассчитал силенок. Нина не верила своим ушам: парень столкнулся лицом к лицу с эглом и мало того, что остался жив сам, так еще и подземника одолел! Не мальчишка, а просто герой из сказки… Если бы только она своими глазами не видела, как бестолково вел себя Ори в схватке у ручья, где его свалил с ног первый же удар дубины! Так она ему и сказала:

— Не считай меня дурой, где тебе с эглом сражаться, щенку неразумному, он таких, как ты, десяток сожрет и не подавится…

Мальчишка презрительно хмыкнул. Видно было, что ему ужасно хочется поспорить, да гордость не позволяет.

— Как ты его назвала, — спросил он через минуту, — эгл? Так ты, может, знаешь, кто это был?

И тут Нина, неожиданно для самой себя, принялась рассказывать мальчишке, для чего она отправилась следом за ними, вместо того чтобы вернуться на безопасное побережье. Рассказывала, даже не слишком рассчитывая, что он поймет, — просто хотела выговориться. Но Ори слушал внимательно, не перебивал, только кое-где хмурил брови, словно недослышав какое-то слово, и понемногу Нина рассказала ему куда больше, чем собиралась вначале. Об эглах, подземных демонах, живших на острове испокон веков и безраздельно владевших всеми его богатствами. О первых войнах, которые вели с ними потомки потерпевших крушение аталантцев, вторгшиеся в горы в поисках проклятого орихалка. О череде тяжких поражений, нанесенных подземниками людям, и об унизительной дани, которую все поселения острова два раза в год выплачивали эглам, чтобы не навлечь на себя гнев Белого Слепца. Каждая деревня посылала в предгорья по одному ребенку — осенью мальчиков, весной девочек. Детей уводили в черные туннели молчаливые эглы-солдаты; подростков и юношей хватали жуткие чудовища вроде запомнившихся Нине змей.

— Зачем, — спросил Ори, непонимающе глядя на нее, — зачем им дети?

— Он их ест, — ответила Нина, — он, Белый Слепец, король эглов. Эглы охочи до человечинки, людей спасает только то, что они редко выходят за пределы предгорий, а болота их вообще смертельно пугают, сырость для них губительна… Дети считаются у эглов особым лакомством, поэтому, не довольствуясь данью, подземники еще и покупают малышей в деревнях. Расплачиваются они обычно орихалком, драгоценными камнями, золотом — всем, что так ценилось когда-то на далекой родине аталантцев и что не имеет никакого значения здесь, на острове. И все же находятся люди, с легкостью меняющие детей на никому не нужные сокровища. А между тем здоровые дети появляются на свет все реже и реже — говорят, что и этому виной черное колдовство эглов. Дикие, например, рождаются у обычных родителей — как правило, именно у тех, которые прежде отдали одного своего ребенка подземникам…

Мальчик смотрел на нее остановившимися глазами, и Нина вдруг подумала, что он ей не верит.

— Ну, хорошо, — сказала она, — а вот как ты думаешь, зачем разбойники вас схватили? Взять с вас нечего, убить вас тоже не убили, наоборот даже, охраняли и тащили на своем горбу. А куда тащили-то, знаешь? В горы, дурачок, в горы! На Кровавую Арену, откуда прямая дорога в подземное королевство, к Белому Слепцу!

— А зачем? — дрогнувшим голосом снова спросил Ори. — Мы ж ведь не дети вроде… ну, я-то, конечно, ростом не вышел, а господин-то мой мужчина статный, да что я тебе рассказываю, сама ведь знаешь…

— Думаешь, они только младенцев жрут, — усмехнулась Нина. — Они, твари ненасытные, и стариком не побрезгуют. Другое дело, что взрослых мужиков эглы побаиваются, поэтому сначала руки-ноги им все переломают, а уж потом… Зато деревне, из которой главарь ватаги, что вас захватила, этой весной дань платить не придется — если, конечно, он не захочет за Тигра деньгами взять…

Вот тогда-то мальчишка посмотрел на Нину так, что у нее все внутри похолодело. Глаза у него превратились в два маленьких хрустальных шарика, и сквозь хрусталь этот засверкали колючие, недобрые искорки.

— Мы должны спасти его, — сказал он, ткнув рукой в низкий потолок пещерки. — Мы должны во что бы то ни стало спасти мастера Кешера. Ты ведь тоже этого хочешь, ты же кралась за нами весь вчерашний день, скажи, что ты тоже хочешь спасти моего господина!

Нина пожала плечами.

— Да, хочу, ну и что с того? Мало ли чего я хочу, дурачок. Говорила я твоему хозяину, чтобы не ходил в горы, думаешь, он меня послушал? Если бы не проснулись караульные, мы бы, может, и вытащили его, а теперь уже поздно…

— Погоди, — перебил ее Ори, — я сейчас вылезу, посмотрю, как там. Да не бойся, шуметь не буду. — Змеей скользнул из пещеры, и Нина его почему-то не остановила.

Ей показалось, что рассвет успел наступить по крайней мере дважды. Несколько раз она думала, что нужно уходить из пещерки и искать себе другое убежище: если мальчишку схватили, он мог легко ее выдать. Думала — но не уходила. Мальчишка вернулся, когда она уже окончательно потеряла надежду. Двигался он действительно тихо, а сам был притихший и мрачный.

— Они уходят, — буркнул он, не дожидаясь ее вопросов. — Свернули палатки, затушили костры… — Тут слабое подобие улыбки вдруг тронуло его губы. — Господин жив, я его видел. — Улыбка исчезла так же неожиданно, как и появилась. — Мы должны их догнать, слышишь? Догнать, прежде чем они успеют отдать его этим тварям!

Нина попыталась объяснить ему, что горы лежат в одном дневном переходе отсюда. Что даже если они нагонят уходящий на юг отряд, это ничего не изменит — разве что разбойники продадут эглам не одного человека, а трех. Что самый разумный выход, который у них есть, — это немедленно повернуть обратно и пытаться незамеченными добраться до безопасного берега. Но Ори ничего не хотел слушать, и она, ослабевшая, изнуренная холодом и страхом, уступила.

— Хорошо, — сказала она, — мы пойдем за ними. Только, пожалуйста, дай мне сначала отдохнуть… — Мальчишка удивленно посмотрел на нее. — Все равно мы не можем идти за ними след в след, — объяснила Нина, — когда крадешься за кем-то, нужно делать это на расстоянии.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил он.

— Мой отец был охотником, — ответила Нина, — он многому меня научил, прежде чем… — Тут она запнулась. Не хотелось рассказывать чужаку, как к ней начал свататься красавец Ликурри с Копченых Холмов и как отец отказал ему, потому что в роду Ликурри уже два поколения подряд рождалось много диких. Незадачливый жених проглотил обиду, но месяц спустя его зверовидные дядья подкараулили отца в лесной глухомани и разорвали на части. Сразу же после похорон Ликурри, словно глумясь над обычаями предков, снова прислал сватов — у одного из них из-под рукавов расшитой рубахи лезла пучками жесткая черная щетина… Тогда Нина тайком собрала в мешок еды на два дня, сунула за пояс отцов нож и рано утром ушла из дома — жить вольной, одинокой жизнью на берегу.

Ничего этого она мальчишке объяснять не стала, да он и не настаивал — похоже, кроме судьбы Тигра, его вообще ничего не интересовало. Спросил только, когда разбойники отдадут пленника подземным демонам — сразу, как доберутся до гор, или, может быть, завтра? Смешной, право — как будто она только тем и промышляла, что вылавливала по лесам путников да продавала эглам.

— Торговаться будут, — успокоила она Ори, — обязательно, куда ж без этого. И не один день, возможно. — Сказала так, главным образом, чтобы не бежать сломя голову за уходившим отрядом, — но, как ни странно, попала в точку.

Когда они добрались до Каменного Седла — ближайшего к арене большого селения, — был уже поздний вечер. Нина никак не могла отделаться от ощущения, что первый же встречный узнает ее и немедленно кликнет стражу. Живущие за Белой Чертой не считались уже полноправными людьми; как и моряков с разбивавшихся у берегов острова кораблей, их можно было законно продавать эглам. Оглядываясь назад, она не понимала, какой морок затмил ее разум вчера, когда она перешла границу из белых камней, стремясь догнать далеко ушедшего по тропе Тигра. Ведь возвращалась уже на берег, в свою тенистую рощу, в уютное и безопасное жилище у корней вековечного древа… Что заставило ее оглянуться? Желание в последний раз коснуться взглядом гибкой фигуры ее мимолетного любовника? Тайная надежда увидеть, как он, застыв на месте, смотрит ей вслед? Кто знает… Но она оглянулась — и увидела, как над верхушками леса, к которому приближались Тигр и его слуга, поднялись, описывая быстрые тревожные круги, черные с синеватым отливом птицы. Ей, воспитанной отцом-охотником, не нужно было объяснять, что это значит — где-то там, впереди, по лесу навстречу Тигру двигались люди — и не один-два, а по меньшей мере десяток. Ирри — птица не пугливая, чтобы согнать ее с места, нужна или стая волков, или толпа людей. Нина примерно представляла себе, что за люди могут бродить в этих местах. За Белую Черту разбойники старались не заходить — перейдешь ненароком, а потом тебя твои же товарищи и продадут подземникам, как нарушившего запрет, — но по всем уводившим за нее тропкам прохаживались, как по родной деревне. Тигра следовало срочно предупредить, и она, не задумываясь о последствиях, стремглав бросилась вниз по тропинке — догонять. «Далеко же ты забежала, — подумала Нина ехидно, — до самых гор добралась… И как ты выпутываться собираешься, позволь поинтересоваться?».

Тут-то и пришла ей в голову мысль насчет вдовьего одеяния. Денег у них, правда, не было, зато на поясе у мальчишки висел настоящий эгльский топорик. Небезопасно, конечно, предлагать такую вещь на продажу, но Нине почему-то казалось, что жадность торговцев пересилит их подозрительность. И действительно: в первой же лавке хозяин, не торгуясь, выложил за топорик столько серебра, что хватило и на одежду для нее и для мальчика, и на ночлег под крышей приличного постоялого двора. Здесь-то, на постоялом дворе, они и услышали от подвыпивших скототорговцев о том, что знаменитый разбойник Шама привел в поселок захваченного где-то в лесах пленника и продал хозяевам Кровавой Арены для ритуального поединка. Мальчишка страшно разволновался и чуть не испортил все дело, пытаясь выяснить, когда состоится поединок. Говорил он так, что и глухой распознал бы в нем чужеземца; к частью, скотоводы успели влить в себя достаточно крепкого горского вина, чтобы этого не понять. Нина, стыдливо закрывая лицо хаджусом, объяснила, что мальчик немного не в себе после гибели отца и что ее покойный муж обещал, но так и не успел показать ему Арену. Скотоводы сочувственно закивали. Выяснилось, что поединок состоится завтра после полудня — кто-то из людей Шамы уже бахвалился этим на площади. Тогда-то Ори и сказал ей — твердо, не желая слушать никаких возражений:

— Мы должны увидеть бой моего господина. Во что бы то ни стало.

И Нина опять уступила. Ей и самой хотелось еще раз посмотреть на Тигра — не на такого, каким она видела его в плену у разбойников, — избитого, беспомощного, жалкого, — а на сильного и уверенного в себе любимца богов, запомнившегося ей с той сказочной ночи на берегу. К тому же страх почти оставил Нину, сменившись какой-то равнодушной уверенностью в том, что от нее самой уже ничего не зависит. Она слишком долго прожила в добровольном изгнании, и необходимость все время полагаться только на свои силы изнурила ее. Плыть по течению, подчиняясь чужой воле — пусть даже воле сумасшедшего мальчишки, ничтожного слуги ее Тигра, — оказалось куда проще и приятнее.

— Хорошо, — сказала она, — завтра мы пойдем смотреть поединок. Только пообещай, что ты не станешь кричать. Здесь не принято оплакивать тех, кого забирают эглы.

Ори ощетинился:

— Почему ты думаешь, что мне придется оплакивать господина? Он — лучший боец во всем мире, поняла? То, что нас одолели разбойники, ничего не значит, они нечестно сражались, сетью даже слона поймать можно…

— Подожди, — сказала Нина изумленно, — что ты говоришь? Ты что, ничего не понял? — Тут ей впервые пришло в голову, что мальчишка, оглушенный ударом дубины, мог просто не видеть, как разворачивались события дальше. Сама Нина пряталась в кустах локтях в пятидесяти от места схватки и наблюдала ее от начала и до конца. Ори недоуменно уставился на нее. — Твой хозяин сдался, — медленно произнесла Нина. — Он сдался, чтобы спасти тебе жизнь…

Эта картина до сих пор стояла у нее перед глазами: Тигр, только что зарубивший троих противников, осторожно кладет свои мечи на землю, не отрывая взгляда от огромного, заросшего бурой шерстью дикого, вознесшего над головой распростертого на камнях мальчика сучковатую дубину. «Они решили, что это его сын, — подумала тогда Нина. — Если бы они знали, что он всего лишь слуга, никому бы и в голову не пришло пугать Тигра его смертью. А Тигр и не догадывался, что разбойники ни за что на свете не убили бы парня: ноги и руки переломать — это пожалуйста, эглам забот меньше, а убивать невыгодно. — Но тут уж я виновата, могла рассказать ему все, как есть — и про эглов, и про торговцев людьми, и про кровавую дань… Ладно, что сделано, то сделано, прошлого не вернешь».

Ори смотрел на нее не отрываясь, и в колючих глазах его стояли слезы. Скажи, что это неправда, умолял его взгляд, скажи, что все было не так!

— Твой господин сам бросил оружие, — жестко повторила Нина, — и сделал это из-за тебя.

Мальчишка повернулся и выбежал во двор. «Может быть, он не вернется, — подумала она, — и может быть, это к лучшему. Я спокойно дождусь утра, прибьюсь к какому-нибудь каравану и вернусь в свою рощу…».

Ори вернулся спустя полчаса, осунувшийся и побледневший.

— Я искал Дом Водана, — объяснил он, — это мой покровитель. Странно, но в этом городе нет Домов Водана…

— Это не город, — усмехнулась Нина, — у нас нет городов. Эглы давным-давно запретили людям огораживать поселки стенами, а без стены самый большой поселок — деревня. А что до Подземного Змея, то говорят, наши предки поклонялись ему, пока эглы не сожгли его храмы и не разбили изваяния. Эглы не любят Подземного Змея, наверное потому, что он сжирает их, когда встречает у себя в глубине…

— Эглы, эглы, — заворчал мальчишка, — да у вас тут из-за них никакой жизни нет! Они же крошечные, меньше меня, а держат в кулаке целый народ. А еще аталантцами себя называете! Трусы вы все, а не аталантцы. С какими-то подземниками справиться не можете…

Нине вспомнились белые змеи, увлекающие в черные зевы туннелей отчаянно сопротивляющихся юных воинов Восточного Предела.

— А вот ты завтра посмотришь, какая на их стороне сила, — сказала она спокойно, — у людей такой отродясь не было, к тому же и воюем мы друг с другом куда чаще, чем они между собой. Увидишь, с кем твоему господину придется сражаться…

… Увидеть это предстояло им с минуты на минуту. Но пока Кровавая Арена была пуста, и пустота ее пугала больше, чем целые орды чудовищ. Хозяева Арены знали толк в зрелищах и умели рассчитывать время — толпа, заполонившая террасы над багровым каменным кругом, глухо гудела, заводя сама себя в напряженном ожидании предстоящей схватки. Судя по обрывкам разговоров, которые долетали до ушей Нины, в исходе поединка никто не сомневался, обсуждали лишь, какое страшилище выставят эглы на этот раз и что пленнику переломают сначала — руки или ноги. Когда накал споров достиг апогея, окованная медью дверь с оглушительным визгом распахнулась и двое рослых горцев вытолкали на арену оборванного и худого человека. Нина всмотрелась, до боли сощурив глаза, — да, это был Тигр. Ее Тигр.

Рядом сдавленно охнул Ори. Мастер Кешер выглядел так, словно несколько лет провел в рудниках Серебряного хребта, таская тачки с породой по подземным галереям. Он щурился от сиявшего над снежными вершинами яркого солнца и пошатывался от слабости. В прорехах его одежды виднелись крупные фиолетовые кровоподтеки и едва начавшие подживать ссадины. В руке он сжимал какую-то жалкого вида палку с заостренным концом — на оружие она походила столь же мало, сколько сам мастер Кешер походил сейчас на бывшего блистательного командира телохранителей наследного принца Аталанты. Толпа, оживившаяся при появлении пленника, заорала и заулюлюкала. На противоположном ярусе Нина заметила ухмыляющуюся рожу одного из разбойников из отряда Шамы и вновь подумала, что правильно сделала, выкрасив ночью короткие волосы мальчишки в рыжий цвет. Перекрашенный и одетый в приличную чистую рубаху и широкие горские штаны, Ори стал почти похож на коренного островитянина. Сам Тигр, презрительно разглядывая искаженные криком лица над ареной, ни на мгновение не задержал на нем своего взгляда. Нину, облаченную в глухое вдовье одеяние и прячущую лицо под платком-хаджусом, он, разумеется, узнать не мог.

Кешера, казалось, совершенно не волнует то положение, в котором он оказался. Безоружный, обреченный на неминуемую гибель, он смотрел на ожидавших кровавой потехи зрителей с брезгливой усмешкой аристократа, случайно очутившегося в грязном притоне. Почерневшие, распухшие от побоев губы, жаркие прикосновения которых сводили Нину с ума, были сжаты твердо и непреклонно.

Он опустил голову и, словно потеряв всякий интерес к зрителям, принялся изучать забранные решеткой туннели. Толпа взревела еще громче; откуда-то из второго яруса в Тигра бросили тухлым яйцом. Бросок не достиг цели, но немедленно появившиеся стражники вывели из толпы прыщавого парня с целым узелком яиц и вытолкали за ворота. Правила Арены строго запрещали причинять вред участникам поединка.

Нина, внимательно следившая за Тигром, увидела, что лицо его внезапно изменилось, стало жестким и сосредоточенным. Глаза Кешера неотрывно следили за центральным туннелем. Нина попыталась разглядеть, что же он там заметил, но ничего не разобрала — ей показалось только, что тьма в туннеле сгустилась и застыла тяжелой и плотной глыбой.

Внезапно Тигр начал отступать. Он по-прежнему смотрел куда-то сквозь решетку, преграждающую вход в туннель, но двигался спиной вперед к захлопнувшейся медной двери. Дурацкую свою палку он держал в левой руке острием вниз. Отступая, он пригнул голову — Нине даже показалось, что его уши немного вытянулись и встали торчком. Она вспомнила его удивительные, остро заточенные клыки — в ту ночь на берегу они оставили на ее теле немало глубоких отметин. Нина почувствовала гордость и облегчение — пусть Кешеру и недолго осталось жить, но в ее памяти он навсегда останется сильным, опасным и гордым. «Как быстро меняется его облик, — успела подумать женщина, — только что он казался высокомерным аристократом, а за минуту до того — затравленным пленником. Какая же из его масок — настоящая?..».

Ударил бронзовый колокол. И толпа, только что кричавшая сотнями хриплых и жадных глоток, замерла в мгновенно упавшем молчании. Пока металлические раскаты продолжали греметь в отшлифованных до зеркального блеска обелисках-резонаторах, решетка центрального туннеля начала с отвратительным скрипом подниматься, освобождая проход. Только теперь Нина увидела, что по туннелю движется, перекатываясь и сверкая глазами, огромная черная масса. Кешер быстро преодолел последние несколько шагов и уперся спиной в полированный металл двери. От балюстрады нижнего яруса его отделяло десять локтей — не так уж много, если только речь не идет о гладком, словно шелк, розовом мраморе без единой трещинки и выбоины. Ни одного шанса выбраться из ловушки у Тигра не было — даже если бы он подпрыгнул на небывалую высоту и попытался найти спасение на балконе первого яруса, десятки рук немедленно столкнули бы его вниз, ожидая обещанного развлечения. На несколько невыносимо долгих мгновений Кешер замер, прижавшись лопатками к отшлифованной меди.

Черная масса выбралась наконец из туннеля. По рядам зрителей прокатился неясный гул — Нине показалось, что она расслышала смутно знакомое слово «кабирра». Кажется, так назывались легендарные снежные демоны, живущие в уединенных горных долинах и очень редко появляющиеся на равнинах.

Появившееся из туннеля чудовище больше всего напоминало трехметровую обезьяну или, возможно, исполинского дикого, передвигавшегося на полусогнутых волосатых лапах. Бочкообразное туловище, покрытое торчащей иглами жесткой черной щетиной, немногим уступало в обхвате стволу священного древа, под которым Нина построила себе жилище. Длинные руки, переплетенные тугими узлами мышц, свисали до самой земли; узловатые пальцы, похожие на серые, скрюченные корни, скребли кровавый камень арены. Шеи у чудовища не было; большая голова со скошенным, густо заросшим волосами лбом сидела на невероятно широких и могучих плечах. Маленькие глазки, не моргая, следили за неподвижно замершим в своем углу арены противником.

«Кабирра, кабирра», — перешептывались вокруг.

Секунды текли медленно и вязко. Ни чудовище, ниего жертва не двигались, изучая друг друга. Затем огромная обезьяна двумя скользящими прыжками преодолела половину расстояния до прижавшегося к стене человека. Она двигалась так быстро, что Нина даже не успела испугаться. Тигр словно нехотя поднял руку и выставил свое жалкое оружие. К изумлению Нины, кабирра остановилась и глухо заворчала. В то же мгновение Кешер прыгнул вперед, метнув заостренную палку в морду чудовища.

Длинная и гибкая, словно плеть, рука обезьяны взметнулась, перехватив примитивный дротик. Но, прежде чем дерево хрустнуло в огромном кулаке, Тигр, приземлившийся на согнутые руки, взлетел в воздух, подобно цирковому гимнасту, и изо всех сил ударил ногами в широкую грудь кабирры. Издав короткий рык, чудовище покачнулось и опрокинулось на спину с грохотом, от которого содрогнулись нависавшие над ареной ярусы.

Нина услышала, как рядом восторженно кричит что-то Ори. К счастью, его крик потонул в реве пораженной неожиданным оборотом событий толпы. Мальчишку, конечно, следовало одернуть, но Нина не могла оторвать взгляда от разворачивавшейся на арене схватки. Ей казалось, что стоит хоть на миг отвлечься — и удача, сопутствующая пока Тигру, отвернется от него уже навсегда. Пальцы ее впились в розовый мрамор балюстрады с такой силой, словно на месте холодного камня находилось горло убийцы ее отца, подлого красавчика Ликурри.

Между тем Кешер попробовал закрепить успех, прыгнув на грудь поверженного противника. Однако ошеломленная дерзким сопротивлением жертвы кабирра не собиралась сдаваться после первого же удара — ее толстые серые пальцы сомкнулись на лодыжках человека и резко рванули его назад. Он повалился на спину, пытаясь высвободиться из стальной хватки гигантской обезьяны. Несколько секунд Нина не видела ничего, кроме шевелящейся черной туши и мелькающих рук и ног Кешера. Наконец Тигру удалось вырваться — он откатился на несколько шагов и вскочил на ноги, приняв низкую боевую стойку. Кабирра, напротив, поднималась медленно и грозно, опираясь на опутанные сетью вздувшихся вен могучие руки. Она нависла над Кешером, словно поросшая черным лесом гора. В эту секунду снова ударил бронзовый колокол, и появившийся на противоположной стороне нижнего яруса высокий человек в ярко-желтом хитоне, подняв руки, бросил на багровые плиты арены золоченую перевязь с двумя спрятанными в ножны мечами.

— Они отдали ему мечи, — еле слышным шепотом произнес Ори. — Великий Водан, ты услышал меня, они отдали ему мечи! Теперь они узнают, как сражаются воины Аталанты!

Но Кешер даже не взглянул на лежавшую в десяти шагах перевязь. По-видимому, он боялся даже на мгновение оторвать взгляд от своего ужасного врага и потерять единственное преимущество — быстроту реакции. Нина решила, что хозяева арены, вернувшие ему оружие в столь рискованный момент, рассчитывали именно на это. Даже если Тигр метнется к перевязи быстро, как молния, ему потребуется несколько секунд, чтобы вытащить мечи из ножен. Кабирре этих секунд хватило бы с лихвой. Пока что Кешер переигрывал ее в скорости, но стоит ему немного отвлечься…

Чудовище, впрочем, не стало дожидаться благоприятного момента. Угрожающе зарычав, оно прыгнуло к человеку и попыталось схватить его поперек туловища. И опять Кешеру каким-то чудом удалось вывернуться из смертоносных объятий. — узловатые пальцы кабирры царапнули по камням, а Тигр отскочил назад, перекувырнулся через голову и приземлился на согнутые ноги. В толпе зрителей раздались одобрительные крики и хлопки. Но радоваться было преждевременно. Разъяренная неудачей обезьяна внезапно опустилась на четвереньки и помчалась на противника со скоростью выпущенной из тугого лука стрелы. Кешер успел отпрыгнуть в сторону, но тут удача изменила ему — пронесшееся мимо чудовище задело его массивным плечом.

Даже скользящего удара гигантской туши оказалось достаточно, чтобы человека отбросило на несколько шагов и швырнуло на кровавые плиты арены. Нина вздрогнула — ей почудилось, что Тигр потерял сознание и больше не встанет. Кабирра, едва не врезавшаяся в противоположную стену, разворачивалась, упираясь в землю широкими серыми ладонями. «Почему ты не встаешь, — хотела крикнуть Нина, глядя на распростертого на камнях Тигра, — ты же можешь успеть добраться до своих мечей… Не могу на это смотреть, — без конца повторяла она себе, — не хочу видеть, как эта жуткая обезьяна переломает моему Тигру руки и ноги и утащит в подземные норы эглов…» Она напрягла всю свою волю, чтобы заставить себя отвернуться и опустить голову, и, когда у нее это наконец получилось, оказалось, что она смотрит прямо на Ори. Мальчишка уже не сидел на скамье — он стоял перед балюстрадой, прямой и бледный, и, не отрываясь, следил за мчавшейся к неподвижно лежащему Кешеру кабиррой. Лицо его заострилось, стало каким-то неживым и холодным, словно вырезанным из белого алебастра. Нина хотела дернуть его за рубашку — сядь, мол, на место, не привлекай внимания, — но не посмела даже протянуть руку. Не было больше Ори. Рядом с ней стоял незнакомец, сосредоточенный и чужой. При мысли о том, что он может повернуться и посмотреть на нее, Нине вдруг стало страшно.

Толпа вокруг нее снова взревела — на этот раз восторженно. Видимо, на арене произошло что-то неожиданное. Нина, не в силах больше выдержать эту пытку, рывком подняла голову, готовясь к самому страшному.

Тигр и на этот раз перехитрил врага. Как именно — Нина увидеть не успела, но, по-видимому, он подпустил обезьяну совсем близко, а потом стремительно откатился в сторону. Во всяком случае, кабирра, проскочившая мимо шагов на десять, опять тормозила ладонями о камни, пытаясь развернуться, тогда как Кешер поднимался с земли, держа в руке перевязь с мечами. Его пальцы легли на рукоять большого меча, обхватили ее, потянули клинок из ножен…

Сотни зрителей задержали дыхание, и над ареной вновь повисла тишина, разрываемая только хриплым рыком разъяренной кабирры. Нине показалось, что она слышит скрежет металла о металл.

Нет, неправда. Это скрежетали от ненависти плотно стиснутые зубы Ори.

Меч почему-то не желал выскальзывать из но-жен. Кабирра развернулась и, снова встав на задние ноги, пошла к Тигру — на этот раз она не бежала, а приближалась медленно, угрожающе раскачиваясь из стороны в сторону.

«Они обманули его, — поняла Нина. — Они залили ножны расплавленным свинцом, или заковали их кольцами, или придумали еще какую-нибудь подлость. Сейчас это чудовище доберется до него. Может, оно и не слишком сообразительное, но без конца обманывать его Тигр не сможет».

Нина увидела, как в глазах Тигра появляется что-то похожее на растерянность. Не страх перед неизбежной гибелью, нет, — растерянность оттого, что все пошло не так, как он ожидал. «Чего, — успела спросить себя Нина, — чего же он мог ожидать?..» Успела спросить, а вот ответить на вопрос — не успела.

Чудовище прыгнуло.

7. Кешер.

Когда меч застрял в ножнах, Кешер Аш-Тот понял, что проиграл. Проклятая обезьяна приближалась слишком быстро, так что времени на поиск причин проигрыша у него не оставалось. Клинок не выходил из ножен даже на толщину пальца, и это, конечно, не могло быть простой случайностью. «Если тебе удастся продержаться против бойца эглов первые три минуты, мы вернем твое оружие», — пообещал сегодня утром желтолицый хозяин Арены. Плоская физиономия его выражала крайнюю степень недовольства — по-видимому, он жалел, что не сумел сбить цену, заломленную вчера разбойником Шамой. За ночь пленника немного привели в чувство — отмыли в бане, натерли какими-то целебными мазями, напоили восстанавливающими силы отварами, — но на героя он по-прежнему походил мало. Такого хилого любая подземная тварь задавит, не заметив, а ведь толпа ждет развлечения! Много ли радости в том, чтобы посмотреть, как очередную жертву перекидывают через плечо и утаскивают в подгорный лабиринт? Все равно самого интересного — того, что происходит под землей, — зрители никогда не видят…

Желтолицый размышлял примерно таким образом. А Кешер, хоть мысли читать и не умел, успел достаточно разузнать о предстоящем поединке, чтобы догадаться, чем мог быть так расстроен хозяин Арены. Что-то, посмеиваясь, рассказали стражники, охранявшие закованного в тяжелые цепи пленника, что-то сболтнули веселые девчонки, помогавшие ему смывать с тела пот, кровь и грязь последних суток. Несколько раз в разговорах повторялось странное слово «эглы».

— Кто такие? — полюбопытствовал слегка посвежевший после бани Кешер.

Девчонки засмущались.

— Ну, про это лучше не говорить… они такие, такие… нет, лучше все-таки не говорить, тем более ночью… попадешь под землю — сам увидишь, — хи-хи.

«Подземные демоны», — понял он. Не так он рассчитывал к ним явиться, но ладно. Все равно он ближе к цели, чем раньше, к тому же половину пути его, словно важного сановника, пронесли почти на носилках (руки и ноги до сих пор ныли от врезавшихся чуть ли не до кости веревок)… Что ж, пока россказни Морского Лиса сбываются с пугающей точностью. Правда, про Арену он не упоминал, но это и понятно — так далеко в глубь острова ему пробраться не удалось. К счастью…

— Хорошо, — сказал он желтолицему. — Я продержусь три минуты, и вы отдаете мне мечи. Взамен я устраиваю такое зрелище, которого на вашей вшивой арене не видели последние лет сто.

Желтолицый скривился еще больше.

— Ну-ну, хвалиться-то каждый умеет, а ты попробуй делом докажи…

— Докажу, — усмехнулся Кешер, — вы, главное, про мечи не забудьте.

Не забыли. Но и заклепать ножны для верности тоже не забыли.

Он отшвырнул тяжелую бесполезную перевязь. Обезьяна была уже совсем рядом — Кешер чувствовал ее смрадное дыхание. Бросаться в ноги опасно — раздавит, как слон улитку, в сторону — бессмысленно, она, похоже, только того и ждет, вон как широко расставила длинные, словно лишенные костей, руки… Опять прыгать назад? Нет, не выйдет. Второй раз — не выйдет. Зверюга просто прыгнет ему вслед, догонит и оторвет голову. Хотя нет, голову-то наверняка оставит. Ну, тогда оторвет все остальное, что, в общем-то, тоже неприятно…

Он увидел, как напряглись мощные обезьяньи ноги, и понял, что сейчас тварь прыгнет к нему, чтобы раздавить своим весом. Времени на раздумья не оставалось: в тот момент, когда обезьяна кинулась на него, Кешер взвился в воздух и с размаху ударился ладонями в жесткую, колючую шерсть чудовища, ощутив, как дрогнула под его ударом огромная туша. Когда-то так вздрагивали священные быки, с которыми юные воины Дома Аш-Тот играли на зеленых лугах Аталанты. Рискованные то были игры — могучие животные обладали великолепной реакцией, и порой незаметного наклона увенчанной острыми рогами головы хватало, чтобы перелетавший через быка акробат падал на траву с распоротым от паха до груди животом. Но каким же сладостным казался полет над широкой, золотисто-коричневой, вздрагивающей спиной священного монстра, полет, где мелькали поочередно пронзительно синее небо, желтоватые, жаждущие крови рога, блестящая от пота шкура, изумрудный ковер луга и лазурь далекого моря… «Куда тебе до быков Аталанты, — весело подумал Кешер, — тупая, зловонная громадина, у тебя и рогов-то нет!».

В одно мгновение он оказался на плечах у зверя и, оттолкнувшись обеими ногами прыгнул снова, рассчитывая приземлиться на руки за спиной у противника. Но гигантская обезьяна, словно разгадав его замысел, мгновенно повернулась и, выбросив вперед длинные руки, схватила Кешера у самой земли. Секунду он болтался головой вниз, не понимая до конца, что произошло, а потом весь мир ему заслонила кошмарная слюнявая пасть, из которой несло нестерпимой вонью.

Два ряда бурых клыков разошлись в жутковатом подобии самодовольной ухмылки. Маленькие злые глазки чудовища горели красноватым огнем, плоский широкий нос плотоядно раздувался. Кешер попробовал вырваться, но на этот раз тварь держала его мертвой хваткой поперек туловища. Поэтому Кешер не стал тратить силы на бессмысленную возню, а просто собрался в тугой клубок мышц, приготовившись на всякий случай к самому худшему.

Вовремя — обезьяна со всего размаху швырнула его на каменные плиты арены. Кешер ударился спиной, явственно услышав, как хрустнул позвоночник. Огромная нога с длинными, отвратительного вида когтями поднялась, чтобы припечатать его к земле. Кешер попробовал рвануться в сторону, но задохнулся от выжигающей внутренности боли и прикрыл глаза…

В эту секунду перед внутренним взором Кешера предстал бледный, изнеженный юнец с неприятным лицом, с ног до головы одетый в черное. На губах юнца играла жестокая ухмылка.

… Принц наклонился к нему так близко, что Кешер Аш-Тот едва не задохнулся от сложной смеси духов и притираний — Его Высочество обожал экзотические ароматы. Кешер лежал на толстом и мягком ковре, туго спеленутый шелковыми шнурами.

Владыка Моря протянул тонкую руку в золоченой перчатке и потрепал его по щеке.

— У тебя есть выбор, мой храбрый Кешер, — нежно проговорил он. — Ты можешь выбрать смерть и умереть быстро и безболезненно. Я умею быть щедрым, не сомневайся! Хоть ты и нанес мне небывалое оскорбление, украв у меня из-под носа эту девку Хаэ, я помню все твои прежние заслуги. Ты не испытаешь ни пыток, ни унижений. Мои евнухи просто задушат тебя шелковым шнурком. В отряде объявят, что ты геройски погиб, защищая меня от ночных убийц.

Принц замолчал и некоторое время задумчиво поглаживал щеку Кешера — словно ласкал любимого ручного гепарда.

— Не соблаговолит ли Ваше Высочество рассказать про вторую возможность? — прохрипел Кешер Аш-Тот. В голове все плыло — сонная отрава, подмешанная ему в питье кем-то из тайных шпионов принца, продолжала действовать даже сейчас. Он попытался осторожно освободить затёкшие руки. — Не хочется, знаете ли, решать наобум…

— Не трать понапрасну силы, — рассеянно посоветовал принц. — Я знаю, что ты брал уроки у уличных фокусников и умеешь развязывать путы. Но мгновенно это не выйдет даже у тебя, а за дверью ждут преданные мне люди. Тем более что на этот раз речь идет о жизни и смерти. Великий Дом готовит морскую экспедицию в весьма отдаленные моря. Там нужен человек, способный совершить то, что не под силу другим. Человек, который может пройти там, где не пройдет никто. Человек, достаточно храбрый, чтобы бросить вызов богам, и достаточно осторожный, чтобы вернуться назад. Видишь, сколько требований? Подумай хорошенько, друг мой, прежде чем что-нибудь решить, потому что если ты не чувствуешь себя достаточно уверенным, лучше не рисковать своей репутацией.

Он разжал пальцы и выпрямился над Кешером — высокий, худой и жестокий юноша. Кешер, отчаянно борясь с дурнотой, поднял голову.

— Я привык оставаться в живых, Ваше Высочество, — еле слышно произнес он. — Поэтому, если вы не против, я выбираю второй путь.

— Хорошо, — равнодушно согласился принц. — В таком случае ты отправляешься в плавание. Завтра в столице объявят, что ты предал Владык Моря и Суши и отправлен в изгнание. Твой дом и твое имущество отойдет казне, все твои рабы станут рабами короны. Разумеется, если ты вернешься, выполнив все, что тебе поручат, мы подумаем, как вознаградить тебя…

— Согласен, — заплетающимся языком пробормотал Кешер. — И я вернусь, вот увидите.

«Что ж, Ваше Высочество, — подумал Кешер, — вы можете быть довольны. На этот раз я, пожалуй, изменю своему обычаю всегда оставаться в живых. Быть раздавленным гигантской обезьяной — даже вы не придумали бы лучшей смерти для строптивого телохранителя. Приходится признать, что вы меня перехитрили…».

… Страшный, разрывающий барабанные перепонки рев заставил Кешера открыть глаза. Огромная когтистая лапа нависала над ним, но почему-то не опускалась. Чудовище, застывшее в странной, неестественной позе, кричало — так кричат от нестерпимой боли и страха. Кешеру показалось, что голова его сейчас расколется от этого крика, как гнилой орех. Он попытался втянуть в легкие воздух — получилось! Тренированное тело оправилось от удара о каменные плиты, а значит, позвоночник остался цел. Но, прежде чем Кешер успел напрячь мышцы, рев вдруг оборвался. Огромная обезьяна, возвышавшаяся над ним, покачнулась и стала медленно заваливаться вперед. Кешер рванулся, перекатившись на бок, и выскользнул из-под падающего гиганта. Крючковатые когти все же вонзились в его бедро, располосовав ногу до мяса, но он не ощутил боли — его переполняло пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство возвращения к жизни.

Обезьяна лежала ничком, вытянув длинные руки и уткнувшись мордой в кровавый камень арены. Ее могучее тело едва заметно вздрагивало, и дрожь эта окончательно убедила Кешера в том, что чудовище действительно мертво. Когда-то ему доводилось охотиться на исполинских животных Черной Страны, единственная рука которых росла прямо из серой морщинистой морды. Их туши тоже дрожали еще несколько минут после смерти — выглядело это так, будто по ним пробегала мелкая рябь. Кешер обошел поверженного противника сзади и под восторженные крики толпы прыгнул зверю на спину.

Он обвел взглядом беснующихся на ярусах зрителей. Ор, топот, свист и вспыхивающие кое-где потасовки свидетельствовали о том, что жители Каменного Седла восприняли такой исход поединка со смешанными чувствами. Некоторые показывали на него пальцем и выкрикивали что-то оскорбительное. Другие подпрыгивали на месте, изображая небывалый восторг, — это, по-видимому, были безумцы, сделавшие безнадежную ставку на оборванного чужака.

«Интересно, — подумал Кешер, — какая награда полагается победителю-человеку?» Ночью он не раз задавал этот вопрос стражникам, но те смотрели на него, как на сумасшедшего. Очевидно, подобная возможность здесь не рассматривалась вообще. Насколько ему удалось понять, сам поединок был лишь ритуалом, придуманным для того, чтобы смягчить горечь регулярных жертвоприношений. Детей подземные демоны уводили в туннели два раза в год, и происходило это тихо и без свидетелей. Поединки же устраивались в тех случаях, когда в руки островитянам попадали чужаки, и тут уж мрачная церемония превращалась в жестокую забаву. Стражники заверили Кешера, что какое бы страшилище ни выбралось из туннеля, убивать оно его не станет — эглы не жалуют мертвечину. Обычно все заканчивалось обездвиживанием жертвы, которой предстояло украсить собой стол таинственного подземного короля. Правда, несмотря на все эти разговоры, Кеше-ру все равно казалось, что жуткая обезьяна была совсем не прочь размозжить ему голову о камни. И надо сказать, ей это почти удалось…

«Что же это, — думал он, попирая ногой мощный, заросший шерстью загривок, — что же ее убило? Мои удары не в счет, я ни разу не задел ни одного уязвимого места. Отравленная стрела? Разве что невидимая… Стоп, — сказал себе Кешер, — невидимая стрела… Неужели?».

С той самой минуты, когда он принял решение спасти Ори ценой собственной свободы, надежда на то, что мальчик догадается правильно воспользоваться своей удивительной силой, не давала Кешеру окончательно опустить руки. То, что их не убили сразу, расстреляв из засады, подкрепляло его уверенность — разбойникам зачем-то требовались живые пленники. Правда, такого ожесточенного сопротивления, какое оказал им Кешер, они явно не ожидали, и он немного опасался, не захотят ли разбойники отомстить за смерть пятерых своих товарищей, перерезав горло ему или мальчику. Не захотели. Как он узнал уже здесь, в Каменном Седле, за каждого чужака хозяева арены платили золотом — в половину его веса или орихалком — в четверть, а уж сколько они сами получали от эглов, оставалось тайной. А потом Ори неожиданно исчез из своей клетки — из обрывков торопливых разговоров стороживших его воинов Кешер понял, что он либо бежал, либо стал добычей каких-то ночных чудовищ. Сами разбойники склонялись ко второму варианту — во всяком случае, на поиски пропавшего мальчика никого отправлять не стали, а, напротив, поспешили в горы, так, словно по пятам за ними следовало что-то страшное.

«Он где-то там, среди зрителей, — подумал Кешер. — Он не бросил меня, не испугался… Молодец мальчишка, не зря я потратил полгода на то, чтобы его приручить!».

Кешер Аш-Тот поднес сложенные воронкой ладони ко рту и закричал на всю арену хорошо поставленным голосом полкового командира:

— Ори! Ори, ко мне!

8. Ори.

Он никогда прежде не думал, что стремительно перемещающийся противник — куда более трудная цель, чем неподвижный. Силе Водана было все равно, на кого изливаться, но ее следовало направить в определенную точку. А проклятая кабирра носилась по арене, словно сорвавшись с цепи, и сосредоточить на ней взгляд у Ори никак не получалось. Когда же наконец чудовище на мгновение замерло над распростертым на камнях мастером Кешером, мальчик испугался, что не успеет коснуться его прежде, чем оно расправится с хозяином. В результате он выплеснул силу так резко, что едва не потерял сознание; в голове него помутилось, и он едва слышал долетающие сквозь туман крики и вопли беснующейся толпы. Сколько это продолжалось, Ори не знал. Потом сидевшая рядом Нина стала трясти его за рукав рубашки, и он уставился на нее бессмысленным взором.

— Очнись, дурачок! Он зовет тебя! — наклонившись прямо к его лицу, повторяла Нина. Глаза ее, масляно блестевшие в прорези хаджуса, смотрели испуганно и удивленно. — Эта тварь мертва, и твой господин зовет тебя!

Ори помотал пустой головой. Пятью ярусами ниже, посреди кроваво-красного пятна арены, лежала гигантская волосатая туша, а над ней, живой и почти невредимый, стоял хозяин и кричал куда-то в небо:

— Ори! Ори, ко мне!

«Великий Водан, — подумал Ори испуганно, — я здесь сижу как чурбан, а мастер там уже весь голос сорвал…» Он вскочил, оттолкнув руку Нины, и ловко вспрыгнул на мраморную балюстраду. В теле ощущалась звенящая легкость — верный знак того, что сила израсходована вся, без остатка. Но сейчас ему требовалась не сила, а сноровка.

Мальчик побежал по балюстраде, не обращая внимания на возмущенные крики зрителей и уворачиваясь от тычков и оплеух. В двадцати локтях от скамьи, где сидели они с Ниной, к нижнему ярусу вела широкая каменная лестница с гладкими отполированными ступенями. Ори спрыгнул на нее, поскользнулся, но не упал, а заскользил вниз по ступеням. Он и сам не успел понять, как оказался на бортике последнего яруса, нависавшем над багровой ареной. Здесь ему все же удалось затормозить, и он закачался, пытаясь обрести равновесие. Мастер Кешер, привлеченный шумом, сопровождавшим стремительный бег Ори, повернул голову и встретился с ним взглядом. Несколько секунд в зеленых глазах хозяина отражалось такое недоумение, что Ори поневоле засомневался, правильно ли он понял приказ. Потом он догадался — волосы. Эта зануда Нина заставила его перекрасить волосы, вот хозяин и не признал в прилично одетом рыжем мальчике своего черноволосого, бегающего в одной набедренной повязке слугу.

— Хозяин, это же я! — закричал он что было мочи, и Кешер, мгновенно сориентировавшись, спрыгнул с поверженной кабирры и бросился к тому месту, над которым опасно балансировал Ори. Встав в устойчивую и низкую стойку всадника, хозяин выставил вперед полусогнутые руки и взглядом приказал Ори прыгать. Мальчик слегка наклонился вперед и, потеряв равновесие, полетел прямо в объятия мастера Кешера.

Десять локтей — не такая уж большая высота. Хозяин покачнулся, но устоял и без особых церемоний опустил Ори на каменные плиты.

— Быстро, — распорядился он, — хватай мои мечи и беги за мной!

Ответа он явно не ждал. Ори стремглав кинулся к перевязи, блестевшей на солнце у обитой медными листами двери. Когда он нагнулся за мечами, из-за двери послышался шум поднимаемого засова и грубые голоса. Страх стегнул мальчика ледяным бичом — он подхватил перевязь и, не оглядываясь, припустил за хозяином. К удивлению Ори, оказалось, что тот бежит к туннелю — тому самому, из которого появилась жуткая обезьяна. Массивная деревянная решетка все еще была поднята, и ее острые зубья придавали отверстию туннеля мрачное сходство с жадно разинутым ртом. Мастер Кешер резко остановился перед решеткой и обернулся к мальчику.

— Живо! — рявкнул он.

Ори послушно наддал. Сзади что-то лязгнуло, и в двух локтях от его плеча коротко свистнул тяжелый металлический дротик. Не успев испугаться, мальчик пролетел мимо хозяина в темную дыру туннеля.

Послышался скрежет и надсадный треск натягивающихся канатов. Обернувшись, Ори увидел, что мастер Кешер подпрыгнул и ухватился за поперечные прутья решетки, своим весом опуская ее до земли. По арене к ним бежали одетые в желтое фигуры с короткими мечами в руках. Решетка упала, когда первый из преследователей был уже совсем рядом.

— Куда ты, безумец? — закричал он Кешеру, замахиваясь мечом. — Тебя же там живьем сожрут!

— Тебе-то что за печаль, любезный? — откликнулся хозяин, отступая к замершему за его спиной Ори. — Или ты пожалеть меня решил?

Желтый выругался и попытался приподнять решетку. Хозяин обернулся и подмигнул Ори.

— Пошли отсюда. Они не посмеют преследовать нас в темноте.

В темноте! Падающие из-за прутьев решетки солнечные лучи освещали лишь небольшую часть полого спускавшегося под землю туннеля. Дальше, в глубине, темнота висела плотным тяжелым занавесом, из-за которого, казалось, наблюдают за беглецами чьи-то прищуренные глаза. Ори мороз продрал по коже, когда он представил, кто может скрываться там, в недрах горы. «Хозяин никогда не сталкивался с эглами, — подумал Ори, — он не знает, что их нельзя одолеть никаким оружием, кроме их собственных топоров, а у меня, как назло, вся сила ушла на эту проклятую кабирру…».

Но он не успел ничего сказать. Мастер Кешер хлопнул его по плечу и решительно зашагал в темноту. В этот момент преследователям удалось наконец немного приподнять решетку, и Ори поспешил присоединиться к хозяину.

Коридор, уводивший под землю, был достаточно широк и высок для того, чтобы три всадника проехали по нему бок о бок, не наклоняя головы. Видимо, по нему хаживали звери и покрупнее кабирры. Гладкие стены сходились в вышине, образуя свод. Никаких колец для факелов или плошек с маслом, которыми освещались подземелья Дома Орихалка, мальчик на них не заметил.

Они прошли каких-то двадцать шагов, и тьма, окружавшая их, стала абсолютной. Стены и потолок исчезли, растворившись во мраке. Позади слышались громкие голоса и бряцанье металла, но расчет мастера Кешера оказался верен — в глубь туннеля никто из преследователей не сунулся. Ори неожиданно для себя вцепился в руку хозяина, более всего опасаясь, что тот оттолкнет его. Однако мастер Кешер ответил ему спокойным рукопожатием, и у мальчика немного отлегло от сердца. Пробираясь медленно, почти на ощупь, они прошли еще два десятка шагов, после чего хозяин остановился и, потянув Ори за рукав, усадил его на пол.

— Дай мне мечи, — шепотом приказал он. — Только тихо!

Ори осторожно протянул ему перевязь. Тяжелый золоченый пояс исчез в темноте, как будто ушел на дно глубокого черного омута. Через минуту что-то едва слышно щелкнуло, и перед мальчиком загорелась неяркая синеватая искорка.

— Ты, конечно, потерял маленький желтый бурдючок, — прошептал хозяин. — А ведь там было столько необходимых вещей!

Ори почувствовал себя глубоко несчастным. Бурдючок, как и прочую его поклажу, разбойники отобрали, пока он приходил в себя после удара дубиной.

— Ладно, теперь уже ничего не поделаешь. Хорошо еще, что у меня хватило ума держать кое-какие полезные штуковины при себе…

Кристалл вечного света, догадался мальчик. Он видел такие в Доме Орихалка, в подземных часовнях, где жрецы возносили молитвы темной ипостаси Великого Змея. Только там кристаллы походили на большие застывшие языки синего пламени, искусно вделанные в черный мрамор, а огонек в руках мастера Кешера казался крупным светляком. Водя им над тускло поблескивающей перевязью, хозяин попробовал просунуть ноготь между клинком и верхним кольцом ножен. Ноготь не пролезал.

— Все-таки расплющили, — сказал он тихим, звенящим от ненависти голосом. — Собаки, шлю-хины дети! Других таких мечей во всей Аталанте не найти, а они их холодной ковкой… Клинки наверняка сломались, а если даже нет, то балансировку уже не восстановить. Ну, желтая обезьяна, ты мне за это ответишь…

Он подергал рукоять малого меча, но, не добившись никакого результата, надел перевязь и повернулся к Ори спиной — капелька синеватого света слегка подсвечивала падавшие на плечи черные волосы.

— Затяни потуже, — распорядился мастер Кешер. — Этим мечам уже не суждено напиться вражеской крови, но пользу они принести еще могут.

Мальчик послушно закрепил ремни. Хозяин глубоко вздохнул — как показалось Ори, с сожалением.

— Теперь слушай, — голос мастера Кешера стал строгим, почти торжественным. — Сейчас мы спустимся вниз. Глубоко под землю. Там лежит страна подземных демонов…

— Эглов, — неожиданно для самого себя перебил хозяина Ори. — Знаю, видел одного такого. Ну и мерзость!

— В таком случае ты знаешь больше моего, — серьезно сказал Кешер. — Я вот пока ни одного еще не встречал. Говорят, они горазды отводить глаза и могут прикинуться кем угодно. Не знаю, может, и так. Нам нужно во что бы то ни стало попасть к их королю, тому, кого Нина называла Белым Слепцом.

— Нина! — вскинулся Ори. — Она шла за нами, помогла мне спрятаться, когда я бежал, узнала про поединок и привела меня на арену. Если бы не она, я не смог бы помочь вам справиться с кабиррой.

— Как трогательно, — отозвался хозяин. — Впрочем, я никогда не сомневался в этой женщине. Так вот, Белый Слепец, если верить легендам, знает, как усмирить Великую Волну. А мы должны узнать у него этот секрет.

«Вот, значит, как, — подумал Ори без особого удивления. — Вот куда мы, оказывается, шли все это время. Воистину мудр мой хозяин, рассказавший мне о цели нашего похода только сейчас. Такой глупый и трусливый слуга, как я, непременно испугался бы, узнав, что ему предстоит спуститься в подземную страну жутких карликов и предстать перед их королем. Глядишь, и убежал бы с полдороги… Хотя нет, хозяина я ни за что не бросил бы. Даже зная, что мы идем на верную смерть».

— Тварь, которую ты убил, — продолжал между тем Кешер, — должна была превратить меня в кусок мяса для трапезы Белого Слепца. Я полагаю, что эта дорога ведет или в его дворец, или, по крайней мере, к существам, которые обеспечивают его пищей. Возможно, придется драться — правда, без мечей это будет непросто. Как у тебя с силой?

— Простите, господин. — Ори опустил голову. — Я по глупости истратил все на эту мерзкую обезьяну…

— Жаль, — хозяин выглядел разочарованным. — Жаль, я надеялся, что твой резерв больше. Неужели совсем ничего не осталось?

— Не знаю, — неуверенно сказал Ори, прислушиваясь к себе. — Ну разве что совсем чуть-чуть…

— Чуть-чуть не надо! На пустяки не отвлекайся, старайся накопить побольше. И чтобы никаких фокусов без моей команды, понял? Один раз ты уже чуть не убил нас своим дурацким геройством.

Ори, устыдившись, уткнулся глазами в пол — благо кристаллика вечного света не хватало, чтобы осветить его лицо.

— Если ты пуст, твое место всегда за моей спиной, — распорядился мастер Кешер. — Никуда не отходи, старайся никогда не терять меня из виду. К Белому Слепцу мы должны попасть вместе, чего бы это нам ни стоило. Ясно?

— Ясно, господин, — Ори шмыгнул носом. — Вы только не бросайте меня здесь одного, пожалуйста…

Кешер неожиданно рассмеялся и потрепал его по голове.

— Не брошу, малыш. Это я тебе обещаю.

Он легко, словно и не было вчерашней драки и сегодняшней тяжелейшей схватки, поднялся на ноги, потянув за собой Ори.

Коридор казался бесконечным, но теперь Ори был только рад этому. При одной мысли о том, что ждет их в конце пути, мальчика начинал бить озноб. Хозяин, конечно, не мог этого не чувствовать и время от времени дружески сжимал холодную ладошку Ори своими узкими сильными пальцами.

Они спускались вниз до тех пор, пока впереди не забрезжил слабый, фосфоресцирующий свет. Тогда мастер Кешер осторожно завернул кристалл вечного света в маленький кожаный мешочек и спрятал у себя на поясе. Он обернулся к Ори, приложил палец к губам и знаками показал, что нужно прижаться к стене и идти очень тихо.

Мертвенное, бледное сияние разливалось все шире, отбрасывая странные изломанные тени на полированные стены туннеля. Ори с Кешером крались в этих тенях, медленно приближаясь к источнику подземного света. Внезапно мастер резко остановился, схватившись за гладкую стену, чтобы не упасть. Ори, отстававший от него на пару шагов, осторожно приблизился и боязливо выглянул из-за плеча своего хозяина.

Внизу лежала огромная пещера с высоким, теряющимся в темной глубине сводом. Фосфорический свет исходил от ее стен, покрытых толстым слоем какой-то плесени, дробился в неподвижной льдистой воде подземных озер, отражался в десятках отполированных до зеркального блеска обелисков, выраставших из пола пещеры. В этом свете стоявшие стройными рядами между обелисками эглы казались армией мертвецов.

Их было не меньше пяти сотен. Почти все они превосходили размерами того карлика, с которым Ори разделался прошлой ночью, хотя для человека все равно оставались небольшими существами. Но основное отличие между эглами в пещере и убитым Ори карликом заключалось в другом.

Карлик, непонятным образом проникший в лагерь разбойников, с ног до головы был замотан в какие-то тряпки. Солдаты в пещере стояли в одинаковых белых доспехах. Опалесцирующий свет отражался в тусклых зеркалах выпуклых алебастровых нагрудников.

Ори пригляделся и понял: то, что он первоначально принял за доспехи, на самом деле доспехами не было. Стоявшие внизу воины были облачены в костяные панцири, и панцири эти можно было снять с них только вместе с кожей.

Если, конечно, у них была кожа.

9. Дхут-Ас-Убэсти, Белый Слепец.

Дни приходят, и дни уходят, и мир наш продолжает кружение свое в бесконечной черной бездне, в тенетах незримых сил, связующих небо и землю, большое и малое, звезды и жемчужины, провалы великой тьмы в сияющих россыпях Млечного Пути и подземные убежища моего народа у самых корней древних гор. Гор, которые помнят боль и ужас далеких веков, когда сошедший с неба огонь испепелил все, что не успело спрятаться, зарыться в норы, уйти в пещеры, стер прежнее лицо мира и очистил землю для нового, сильного и гордого рода, призванного встать вровень с богами. И вот они пришли, люди, наследники могущественных рас, уничтоженных небесным огнем. Пришли — и оказались ничтожными. Жадными, глупыми, не желающими и не умеющими видеть суть вещей. Мой народ был готов поделиться с ними знаниями многих тысячелетий, предупредить о грозящих опасностях, научить всему, что могло бы помочь им достичь своего великого предназначения. Но они не хотели учиться. Ослепленные жадностью, люди искали в подземной стране лишь капли застывшего небесного пламени, уничтожившего прежний мир, — они называли его «орихалк». Зачем? Зачем? Они не знали, как оживить холодный огонь, не знали, как разбудить душу небесного пламени… Все, что они умели, — это убивать и грабить, грабить и убивать. Так началась война, заставившая мой народ поверить, что люди — всего лишь смертельно опасные животные. Я, Дхут-Ас-Убэсти, девяносто третий правитель народа эг-лов, знаю, что это не так. Люди наделены разумом, пусть странным и извращенным. Но для моих подданных они — животные. Скот. А если люди — скот, следовательно, их можно есть.

Я запрещаю своим подданным охотиться на людей. Возобновление войны не нужно ни эглам, ни людям. Мой народ малочислен, а люди размножаются быстро, как рыбы. Если бы наша земля не была окружена Великой Волной, они уже давно заполонили бы все вокруг. Уничтожить людей, живущих на острове, в моих силах, но я не хочу этого. Смерть — инструмент косной материи, оружие завистливых древних богов. Мы можем быть врагами друг другу, но у нас есть общий противник. Все мы — и эглы, и люди, и безымянные расы, канувшие в бездну прошлых времен, — противостоим безликой предвечной тьме, стирающей различия, поглощающей все, что мыслит и чувствует. Поэтому я запрещаю охоту на людей, хотя и знаю, что некоторые эглы порой нарушают мой приказ. Особенно те, что охотятся в одиночку у дальних пределов подземной страны, на самом краю паутины Великого Единства…

Много лет назад в своих бесконечных размышлениях я увидел путь, выводящий обе наши расы из тупика, в котором они оказались. Я предвижу, что мой великий план переделки людского рода скоро даст свои плоды. Два раза в год напуганные подземным гневом люди присылают мне своих малышей, и я отдаю их Делателям. И пусть пока не все получается, как задумано, — рано или поздно мы выведем расу сверхлюдей, которые станут настоящими хозяевами земли. Они будут сильными, эти существа, им нипочем будут долгие зимы, время от времени сковывающие наш мир льдом. Они смогут жить и на земле, и под землей, и даже море станет для них надежным домом. Я вижу их могучими, но не враждебными, послушными, но не рабски покорными, сознающими сложность вселенских соответствий, но не пытающимися изменить их. Созданные нами, они станут относиться к эглам как к мудрым учителям и опекунам. Ради них, будущих властителей земли, многие поколения моих предшественников исполняли свой главный долг, поддерживая Всемирное Равновесие. Когда завершится цикл и мой наследник Уну-Неб-Тэт, Достигший Могущества, будет ослеплен, чтобы иллюзии видимого мира не смущали его разум, я уступлю ему место Хранителя Равновесия, и воды подземного озера Уц-Абри, никогда не отражавшие свет, примут меня, как принимали всех правителей эглов на протяжении тысячелетий. Но перед тем как уйти в предвечную тьму, я должен объяснить Уну-Неб-Тэту, подрастающему сейчас в уютной и теплой Пещере Преемника, для чего нам, властителям подземного народа, дана великая сила, удерживающая колесницы небесных убийц на безопасном расстоянии от нашего мира…

Я размышляю об этом, ожидая, пока снежная обезьяна (люди называют ее кабирра) принесет мне человека — чужака, прибывшего из-за Великой Волны. Время от времени такое случается. Утлые приспособления, которыми люди пользуются, чтобы пересекать морские просторы, не в силах преодолеть поток вечно стремящейся к небесам воды и рассыпаются в щепы, но оставшихся в живых порой выбрасывает на берег. Прежде люди охотно принимали этих морских скитальцев в свои гнезда, но я прекратил это из опасения, что свежая кровь может чересчур усилить островитян. Зная природу людей, я не стал прибегать к запретам, но пообещал платить за каждого пойманного чужеземца полновесной мерой орихалка. С тех пор мне исправно доставляют все новых и новых моряков, прибывающих из разных краев света, — и каждый раз, когда это происходит, я думаю, что нет у человека большего врага, чем он сам.

Я погружен в размышления и не сразу замечаю, что внизу, у самого подножия трона, распростерлись два Серебряных гвардейца из передового охранения дороги, связывающей Пещеру Раздумий с тем местом, которое люди называют Кровавой Ареной. Конечно, я не вижу их — мои глаза давным-давно стали пищей огромных, медлительных и безвредных слизней-ирруа, обитателей пересохших колодцев. Как и всех моих предшественников, меня однажды погрузили в крепкий, лишенный сновидений сон и положили слизней мне на глазницы. Добрые ирруа выделяют специальный сок, делающий эту процедуру совершенно безболезненной. С тех пор я считаюсь слепцом, но мое внутреннее зрение, освободившееся от рабской зависимости, способно проникать безгранично далеко в просторы окружающей наш мир бездны. Способно оно, разумеется, и определить, что две излучающие слабое тепло фигурки, замершие у ступеней трона, закованы в серебристые панцири Гвардии Верхнего Города.

Гвардейцы пребывают в священном оцепенении, и мне приходится ласково коснуться каждого своими нижними усиками, показывая, что я совсем не сержусь. Даже после этого они не осмеливаются сразу встать: эти простодушные офицеры из дальних гнезд всегда теряются, попадая в столичные пещеры.

Наконец гвардейцы собираются с духом и докладывают мне о чрезвычайном происшествии. Снежная обезьяна в срок не вернулась, говорят они, вместо нее появились два человека, один, по всей видимости, тот самый чужеземец, что сражался с кабиррой на Кровавой Арене. Второй — не взрослая особь, но и не ребенок; откуда он взялся, им неведомо. Взрослый имел при себе оружие, но при первом же угрожающем жесте гвардейцев добровольно расстался с ним, торжественно передав пояс с мечами старшему офицеру охранения. Оба вели себя крайне миролюбиво, постоянно повторяя (на человеческом языке и с помощью знаков), что стремятся предстать перед великим королем подземного народа. По всей видимости, гвардейцы растерялись. Их огромный численный перевес не позволял всерьез рассматривать людей как угрозу, подлежащую немедленному уничтожению; с другой стороны, непонятное исчезновение кабирры тревожило командиров. Может быть, армия людей внезапно вторглась в страну эглов, и эти двое — всего лишь передовой отряд, дальняя разведка? Тогда убивать их тем более неразумно. Рассудив таким образом, старший офицер охранения приказал усилить патрулирование дороги и вызвал дополнительные подкрепления из близлежащих гнезд. Людей связали (причем, как дважды повторили гвардейцы, они не оказывали сопротивления, хотя и выглядели крайне недовольными) и, погрузив на туннельные повозки, отправили вниз, в Пещеру Раздумий.

Так, значит, они теперь здесь, утвердительно говорю я. Гвардейцы выглядят испуганными. Пленники в Гранитных Покоях, докладывают они, по-прежнему связанные, под усиленной охраной… Я чувствую легкую вибрацию в их голосах. В чем дело, спрашиваю я мягко, в чем вы боитесь признаться мне, дети? Оба серебристых офицера трепещут и прижимаются к полу. Простите нас, Отец, бормочут они, мы не осмелились переломать им конечности… Дети, дети, говорю я, это не имеет никакого значения, ведь их всего двое и они надежно связаны. Однако почему вы пренебрегли приказом? Выясняется, что старший из людей представился послом какой-то далекой могущественной державы, король которой якобы хочет заключить со мной союз. Сбитые с толку офицеры не смогли решить, как вести себя с такой важной птицей, и, опасаясь моего гнева, не стали калечить пленников. Иногда я думаю, что напрасно велел защитникам Верхнего Города изучать человеческую речь.

Нехорошо. Я трачу несколько секунд на размышления — что делать с этими бестолковыми гвардейцами. Отправлять их обратно наверх неразумно — кого они приведут мне в следующий раз?

Наказывать — не менее глупо; оба выполняли свой долг, а за это не карают. Прихожу к выводу, что корень зла таится в Нерешительности обоих особей; их Малое Единство, столь необходимое боевым эглам, лишь усиливает этот недостаток. Как обычно, найденное решение приносит мне несколько мгновений радости и покоя; порадовавшись, я вытягиваю свои нижние усики и опускаю их в воронки на теменных костях обоих офицеров. Ощущаю тесно переплетенные структуры их личностей, паутину Единств — Малого и Великого, тонкие нити, соединяющие моих гвардейцев с подземным и небесным мирами, со всем, что существует, существовало и будет существовать на свете. Дотрагиваюсь до паутинки Малого Единства и резким движением разрываю ее надвое.

Миг удивления — всего лишь один миг. Серебряные гвардейцы вздрагивают, но продолжают поедать меня преданными глазами. Все, как и раньше, только теперь взгляд у каждого свой. Взгляд одинокой особи, которой еще предстоит найти своего партнера. Что ж, дети, ищите — я, Дхут-Ас-Убэсти, надеюсь, что ваши будущие боевые товарищи окажутся решительнее и сообразительнее вас…

Разобравшись с гвардейцами, приказываю привести пленников. Ни на миг не забывая о безопасности, велю охране занять все входы и выходы из Пещеры Раздумий, встать на трех опоясывающих ее галереях и перекрыть подступы к трону. Возможно, люди посчитают меня трусом — о, я знаю, что означает это слово, — но правитель эглов не вправе рисковать Равновесием. Даже когда мне приносят людей со сломанными руками и ногами, людей с перебитым позвоночником, людей, в которых едва теплится жизнь, я всегда окружаю себя плотным кольцом охраны. Люди коварны и хитры — это один из главных уроков великой войны, в которой эглы, по счастью, одержали верх. Или, по крайней мере, не потерпели поражения, что порой бывает не менее важно…

Их вводят. Я неподвижно сижу на троне, ощупывая воображаемыми усиками тех, кто стоит в дальнем конце пещеры в окружении пятидесяти отборных боевых особей столичного гарнизона. Конечно, их внешность безобразна, как у всех людей, но какое это имеет значение? Для истинно видящих и самый совершенный эгл, и самый отвратительный человек — всего лишь вытянутые луковицы светящихся оболочек. Куда интереснее играть с теми образами, которые возникают перед моим внутренним зрением, когда я стараюсь думать о пленниках отстранение, как о чем-то существующем помимо вековой вражды наших рас. Один похож на какое-то большое, гибкое и опасное животное. Он сжат, как пружина, его глаза — я чувствую их даже на таком расстоянии — беспокойно ощупывают пещеру, скользят по моему панцирю. Каким-то образом этот человек победил гиганта-кабирру. Как ему это удалось? К сожалению, он стоит слишком далеко, чтобы я мог дотянуться до него своим хоботком. Но рано или поздно Он приблизится, и тогда я все узнаю.

Второй куда меньше и слабее. Он напуган и растерян, жмется к большому, словно надеясь на спасение. Похоже, между ними существует Малое Единство. Может быть, это пара отец — детеныш? У людей Малое Единство чаще всего возникает между родителями и детьми, Великого же Единства у них нет вовсе.

— Подойдите, — говорю я на языке людей. Я знаю несколько таких языков — мореходы, попадавшие ко мне в гости, приплывали из разных стран света. Сейчас я говорю на языке, общем для всего острова. Я вижу — они понимают мои слова.

Большой человек, настороженно озираясь по сторонам, делает неуверенный шаг вперед. Я подаю знак солдатам, и они начинают подталкивать пленников поближе к трону. Ближе, еще ближе… Так, хорошо. Я пытаюсь проникнуть под плотные слои светящихся оболочек старшего из людей. Невидимые усики проскальзывают в микроскопические щели, нащупывают дорогу к мерцающему янтарным светом ядру… Человек вздрагивает, лицо его на мгновение искажается гримасой отвращения. Я поспешно убираю усики.

— Неужели мы не можем поговорить по-человечески, Дхут-Ас-Убэсти? — дрожащим от напряжения голосом спрашивает он.

Я поражен. Мое тронное имя неизвестно никому из островитян, откуда же его может знать какой-то пришлый чужак? Но я не могу позволить захватить себя врасплох, поэтому отвечаю насмешливо:

— Не забывай, что я — не человек, чужеземец. И раз уж ты знаешь, как меня зовут, назови и свое имя.

Пленник выпрямляется так гордо, словно и впрямь чувствует себя послом. Мне хочется рассмеяться ему в лицо, но я, разумеется, сдерживаюсь.

— Кешер из Дома Аш-Тот, Яшмовый Тигр, Мастер Меча. Я прибыл к тебе по велению владык Моря и Суши великой Аталанты, с предложением братской дружбы между нашими народами.

— Не с той ли ты Аталанты, — перебиваю его я, — откуда пришли предки людей, обитающих наверху?

— Аталанта одна, Дхут-Ас-Убэсти, — надменно отвечает называющий себя Яшмовым Тигром, — величайшая держава мира, правящая народами по обе стороны океана. Неизмерима ее мощь, несравненна слава. Немногие правители могут похвастаться тем, что владыки Моря и Суши называли их братьями… Голос его звучит уже не так напряженно, но внутри он по-прежнему собран, как изготовившийся к прыжку хищник. Я подумываю о том, чтобы коснуться его своим хоботком. Верхний народ уверен, что тех, кто попадает ко мне с Кровавой Арены, я съедаю. Это, конечно, не так. Правители эглов вообще не едят мяса, наши огромные, искусственно выращенные тела не принимают грубой и твердой пищи. Все дело в моем великом плане создания сверхлюдей, для которого требуется все больше и больше материала. Если этот высокомерный посол действительно прибыл из Аталанты, в его голове наверняка есть много такого, что пригодится моим Делателям. Но я медлю, не желая отказывать себе в развлечении, — мне редко удается побеседовать с попадающими сюда людьми.

— Как ты победил кабирру, человек Кешер? — спрашиваю я, специально не обращая внимания на его гордые слова. — Еще никому из людей за все века, что существует ритуал поединка, не удавалось одолеть бойца эглов.

Он улыбается — я, конечно, не вижу его улыбки, но она почти светится в темноте пещеры.

— Меня учили всегда оставаться в живых, Дхут-Ас-Убэсти, — говорит он, в третий раз повторяя мое имя. — И, между нами говоря, гигантская уродливая обезьяна — далеко не самый страшный противник, с которым я встречался.

Я перевожу внутренний взгляд на его спутника. Его светящиеся покровы темнее, чем у Кешера, — скорее всего, это следствие сильного страха, но, возможно, где-то в глубине его души таится невидимое мне зло. Почему-то мне не очень хочется дотрагиваться до его оболочек.

— Ты пришел не один, — говорю я. — Твой спутник тоже сражался с кабиррой?

Люди обмениваются взглядами. Я чувствую, как их встретившиеся взгляды высекают в темноте искру, как если бы кремень ударил о кремень.

— Нет, — отвечает наконец Кешер. — Но он всюду сопровождал меня, не бросил и здесь, в мрачном подземном мире. Позволь представить тебе Ори из Дома Орихалка, моего младшего товарища и оруженосца.

Что ж, Ори так Ори. Но слова про мрачный подземный мир задевают меня.

— Ты несправедлив, человек, — говорю я. — Страна моего народа прекрасна для тех, кто умеет видеть и владеет истинным зрением. Здесь есть великолепные мраморные пещеры, огромные кристаллы горного хрусталя над смоляными озерами, россыпи золота и жилы орихалка… Ты ведь за ори-халком пришел сюда, Кешер Яшмовый Тигр?

Человек хорошо владеет собой. В его голосе — холодное удивление.

— Прости меня, Дхут-Ас-Убэсти, мне казалось, я выразился достаточно ясно. Я принес тебе привет от владык Аталанты и предложение дружбы.

— Мой народ знает цену словам людей. Вы считаете нас страшными подземными демонами, охотящимися по ночам, — о какой дружбе ты говоришь, человек? Скажи лучше, что понадобилось твоим владыкам от моего народа?

Он не успевает ответить — его маленький спутник неожиданно делает шаг вперед и, упираясь грудью в копье одного из моих телохранителей, кричит:

— А кто же вы есть, как не демоны? По ночам, скажешь, не охотитесь? А на меня вчера ночью кто напал, тушканчик? Чуть душу всю не высосала, тварь проклятая!

Кешер Аш-Тот что-то резко кричит, и Ори затихает на полуслове. Я внимательно смотрю на него, потом протягиваю невидимые усики и осторожно дотрагиваюсь до верхней светящейся оболочки. Да, детеныш говорит правду. Какой-то эгл, по-видимому охотник-одиночка, пытался убить его, но потерпел неудачу. Почему — я не понимаю. Ответ скорее всего лежит глубже, и я начинаю постепенно запускать усики в сердцевину его светящейся луковицы.

— Не сердись на моего оруженосца, владыка, — говорит Кешер. В его голосе я ощущаю скрытую тревогу. — Он еще ребенок и бывает несдержан. Поговорим лучше о том, чем выгодна для твоего королевства дружба с Аталантой…

Пока он пытается отвлечь меня разговором, я полностью подчиняю себе разум детеныша. Это оказывается несложно — его обучали повиновению с самого раннего возраста. Ори застывает, словно хорошо вымуштрованная боевая особь, на лице его — бессмысленное блаженство. Я осторожно пробую проникнуть за последний защитный барьер, туда, где лежат ответы на все мои вопросы, и именно в этот момент испытываю сильный приступ тошноты — верный признак того, что Равновесию что-то угрожает.

К счастью, такое случается довольно редко. К несчастью, это всегда происходит не вовремя. Я мгновенно забываю о пленниках, об усиках, оставшихся в светящейся луковице маленького человека, о намерении использовать посла Аталанты для нужд своего великого плана, даже о самом плане. Исчезает Пещера Раздумий, подземная страна, остров, окруженный Великой Волной… Мир становится огромным ковром, сотканным из разноцветных нитей, замысловатый узор которого выражает идею Вселенского Равновесия. Я чувствую себя повисшим в центре невидимой паутины, связующей наш мир со звездами и планетами бескрайнего неба, я раскачиваюсь на канатах гигантской сети и пытаюсь определить, откуда исходит угроза Равновесию.

Довольно быстро я обнаруживаю причину приступа тошноты. Движение Небесной Жемчужины, луны неустойчивой и своенравной, искривилось под воздействием хвостатой звезды, скользящей из полярной области неба в сторону Солнца. Возможно, виновата даже не столько сама звезда, сколько ее хвост — он задел Жемчужину по касательной уже после того, как сама хвостатая звезда ушла к Солнцу. Как бы то ни было, Жемчужина сошла со своего кругового пути и опасно приблизилась к нашему миру.

Я напрягаю волю. Поддерживать Равновесие можно не задумываясь, делая одновременно какую-нибудь другую работу, а вот борьба с опасностью всегда требует полной самоотдачи. Все мое большое тело участвует в этом процессе — сжимаются мышцы, наливается темной кровью мягкий шар, спрятанный в складках живота… Я чувствую, как сгущается вокруг воздух, и пытаюсь представить себе, что сейчас происходит на море. Великая Волна наверняка поднялась до самых небес, гремя и разбрызгивая клочья пены. Я отчетливо представляю себе эту картину, хотя за все долгие века своей жизни никогда не покидал пределы столичных пещер. Образ Великой Волны соткан из снов наяву, из воспоминаний мореходов, чью память я использовал для своего плана, из ощущения приятной тяжести в нижних сегментах моего тела. В каком-то смысле Волна — часть меня, такая же, как хоботок или невидимые усики. Я изо всех сил стараюсь вернуть Небесную Жемчужину на ее старую дорогу и погасить воздействие задевшей ее хвостатой звезды, и где-то далеко в море огромная Волна сжимается, словно единый тугой мускул. Потом я чувствую, как луна, послушная моей воле, вновь отдаляется от нашего мира, и Равновесие постепенно успокаивается. Тогда я позволяю себе расслабиться и возвращаюсь в реальность Пещеры Раздумий.

— … Разумеется, только мирные торговые суда, — продолжает развивать свою мысль посол Аталанты, не догадываясь о том, что я только что в очередной раз спас мир (и его самого) от ужасной гибели. — Однако наши корабли не могут подойти к острову, поскольку он, как вам хорошо известно, со всех сторон окружен Великой Волной.

— Почему же мне должно быть это известно? — спрашиваю я. — Я никогда в жизни не видел моря.

Кешер смеется.

— Неужели тебя совсем не интересует то, что происходит наверху? Прости, владыка, но ты слишком умен, чтобы замкнуться в скорлупе своего подземного мира.

Я молчу, вынуждая его продолжать, и он продолжает, становясь с каждой минутой все уверенней.

— У верхних жителей есть легенда о том, что Великая Волна создана магией эглов для защиты от вторжения с моря. Слышал я и о войне между людьми и подземным народом, когда эглы обрушили Волну на побережье, затопив землю едва ли не до самых гор. Я видел Волну своими глазами, убедился я и в том, что берега острова пустынны и покинуты жителями. Стало быть, легенды не лгут…

Мне не очень хочется его разубеждать, но я твердо говорю:

— Лгут не легенды, а те, кто их рассказывает. Великая Волна возникла гораздо раньше. После падения Третьей луны.

— Третьей луны? — не слишком вежливо переспрашивает Кешер. — Что ты имеешь в виду, Дхут-Ас-Убэсти?

— Ты вряд ли поймешь, — любезно отвечаю я. — Вы, люди, слишком молодая раса, чтобы помнить о тех страшных временах. Мы, эглы, куда старше вас, но и мы лишь наследники прежних хозяев мира, погибших от небесного огня. Тысячи лет назад в ночных небесах сияли три луны, а прежде их, верно, было еще больше. Вселенная неустойчива, человек. Время от времени луны отклоняются от своих путей и падают на землю, отчего происходят великие бедствия. Когда-то очень давно мы научились поддерживать Равновесие, управляя движением лун и планет, избегая опасных сближений и ограждая наш мир от гнева предвечной бездны. В те времена эглы были многочисленны и населяли всю землю…

— Как же вы это делаете? — интересуется Кешер. Увлеченный разговором, он, кажется, совершенно забыл о своем маленьком спутнике, и я, воспользовавшись этим, вновь начинаю прощупывать сознание Ори.

— Ты не поймешь, — повторяю я. — В человеческом языке нет таких слов. Мириады эглов были подобны единому существу, и их общая воля могла изменять движение звезд на небосклоне…

Мои усики наконец добираются до сгущения тьмы в сердцевине светящихся оболочек маленькой особи. Кешер уже не забавляет меня, я отвечаю ему лишь для того, чтобы отвлечь внимание от Ори.

— Почему же тогда упала Третья луна? — не успокаивается посол Аталанты. — И что произошло с могущественным подземным народом?

— В ту пору мы жили на поверхности, человек, — рассеянно отвечаю я. Перед моим внутренним взором поднимаются из праха и пепла исполинские пирамидальные города той эпохи, целые рукотворные горы, пронизанные миллионами ходов, населенные миллионами эглов. — Со временем Великое Единство ослабло. Чем совершеннее становилась каждая отдельная особь, тем быстрее подтачивалось могущество эглов. В конце концов мы начали враждовать друг с другом и растратили в этой борьбе силы, необходимые для поддержания небесного Равновесия…

Детеныш неожиданно дергается, словно мои усики дотронулись до чего-то болезненного. В то же мгновение Кешер поворачивает голову — я чувствую, как его взгляд, ощупывавший мой снежно-белый панцирь, упирается в лицо Ори.

— Что ты делаешь с моим оруженосцем, Дхут-Ас-Убэсти? — негромко, но отчетливо произносит он, и я различаю в его голосе угрожающие нотки. — Мы пришли к тебе как добрые друзья, а ты норовишь по-воровски забраться к нам в душу! Оставь его в покое, король подземного мира!

Ах, вот как ты заговорил, человек? Я подаю знак телохранителям, и они упираются топориками прямо в грудь посла Аталанты. Бессмысленное действие — пленник ведь и без того связан и лишен возможности двигаться, но мне важно показать дерзкому, что он может поплатиться за свои слова.

— Лучше продолжай задавать вопросы, Яшмовый Тигр, — советую я задыхающемуся от бешенства Кешеру. — Если, конечно, они у тебя еще остались.

Но он не прислушивается к моему совету. Я вижу яркую красную вспышку, озаряющую его светящиеся оболочки, — верный признак того, что он наконец потерял контроль над собой.

— Ори! — кричит он так, что я даже немного съеживаюсь — не от испуга, а от непривычного шума. В Пещере Раздумий обычно царит глубокая тишина, и если здесь разговаривают, то делают это шепотом. — Ори, ответь мне! Ответь своему господину!

Поведение человека некрасиво и достойно сожаления. Детеныш, разумеется, не отзывается — я полностью контролирую его сознание. Нет, не совсем так — я все еще не могу заглянуть за последний барьер, представляющийся мне темным пятнышком в светлом янтаре. Если бы только Кешер не вопил так пронзительно! Его крик сбивает мою концентрацию, мешает сосредоточиться. Пожалуй, стоит приказать телохранителям накинуть ему на голову мешок…

Но тут он, видимо, и сам понимает, что Ори вышел у него из-под контроля. Кешер перестает кричать и почти спокойно спрашивает меня:

— Ты сказал, что я могу задавать вопросы, владыка. Значит ли это, что ты ответишь на них?

Он что-то задумал — я вижу это по ярко-лимонному свечению его оболочек. Что ж, если он не будет отвлекать меня от работы, я готов немного поиграть в его игру.

— Спрашивай, — разрешаю я. — Но пообещать, что ты получишь ответы, я не могу — возможно, я и сам их не знаю.

— Эглы всегда говорят правду? — неожиданно спрашивает он.

Интересно, откуда он это взял? Что-то подсказывает мне, что оттуда же, откуда узнал мое тронное имя.

— У нас нет понятия правды и лжи. Есть истинная картина мира, и есть иллюзия.

Я нежно поглаживаю пульсирующее в глубине светящейся луковицы детеныша темное зернышко. Да, прикосновение к нему причиняет боль. Но я могу успокоить ее, сделать мягкой и почти приятной. Осторожно, очень осторожно я проникаю все дальше и дальше, разворачиваю последний слой…

— Тогда ответь, можешь ли ты сделать так, чтобы Великая Волна исчезла?

Что ж, так я и знал. Всем людям в конечном счете нужно от меня одно и то же.

— А ты можешь перестать дышать? — спокойно отвечаю я.

Несколько мгновений он недоуменно молчит, потом неуверенно произносит:

— Ты хочешь сказать, что Волна — твое дыхание?..

Великие предки, до чего же ограниченны и тупы люди! Они не понимают даже самых простых метафор. Неужели Кешер не видит, что я вдыхаю и выдыхаю тот же воздух, что и он сам? Я хотел бы объяснить ему, что Волна — натяжение невидимых струн, связывающих меня с небесами, что она будет существовать всегда, пока властители эглов поддерживают Великое Равновесие, так же как приближение лун к нашему миру будет вечно вызывать морские приливы. Но он не поймет, и я не стану тратить слов понапрасну. Тем более что мои усики уже проникли в темное ядро глубинной памяти детеныша.

Вот оно! Я отчетливо вижу силуэт, чернеющий на фоне алых языков пламени, — извивающийся двухголовый змей с мерцающими багровым огнем глазами. Водан! Древняя могучая тварь, с которой предки моего народа сражались за власть над пещерами и лабиринтами подземной страны. Темные сказания утверждают, что семя Водана попало в наш мир вместе с небесным огнем и проросло в рудных жилах орихалка. Люди считают Двухголового своим союзником, потому что он помогал им в войне с моим народом, — безумцы! Порождение предвечной бездны враждебно всему живому, будь то люди или эглы. И ему нет места в моей стране — ни ему, ни его посланцам…

Вопреки тому, что говорят обо мне наверху, я ненавижу убийства. Никого из попадающих в мою страну людей не лишают жизни — детеныши отправляются к Делателям, которые изменяют их, превращая в новые, более совершенные существа; взрослые, прошедшие через Кровавую Арену, доживают свой век в Пещере Покоя, где их телесные муки облегчаются добрыми ирруа. Но сейчас я готов забыть о своих принципах и уничтожить стоящих передо мной беззащитных людей. Меня переполняет чувство омерзения — словно это не я проник в тщательно оберегаемую тайну маленького пленника, а сам Двухголовый, глумясь, заглянул своими отвратительными глазами мне в душу.

— Вы обманули меня, — говорю я голосом, от которого вздрагивают даже мои бесстрашные телохранители. — Вы принесли с собой запах Двухголового.

Больше я ничего не успеваю сказать, потому что Яшмовый Тигр неожиданно начинает двигаться. Не понимаю, каким образом у него это получается, — ведь гвардейцы уверяли меня, что он надежно связан. Но я чувствую, как его яркий огненный силуэт мечется по пещере, сталкивается с телохранителями, опрокидывает их, взмывает в воздух, словно демонстрируя какой-то странный воинственный танец. Мне, окруженному тройной цепью вооруженных боевых особей, ничего не грозит, но мои солдаты подвергаются серьезной опасности.

— Убейте его, — приказываю я охране. До чего же легко отдать такой приказ! Мое сегментированное тело начинает едва заметно подрагивать. Неужели от предвкушения скорой расправы над дерзким врагом? Недостойное чувство…

И вдруг я замираю. Вместо того чтобы пробиваться к трону, Кешер бросается к неподвижно стоящему посреди всего этого детенышу. Я вижу, как два светящихся силуэта на миг сливаются в один и с глухим стуком падают на пол. Потом чувствую резкую боль. Что-то широкое и острое рассекает плоть детеныша, по-прежнему связанного со мной прочными невидимыми нитями.

Я едва успеваю втянуть обратно свои усики, как оружие посла Аталанты вонзается в грудь маленькой человеческой особи по имени Ори.

10. Господин и слуга.

Кешер Аш-Тот не зря брал уроки у фокусников, развлекавших народ на площадях Аталанты. Когда эглы, которым они с Ори сдались в плен, связывали его, он напряг мышцы и широко развел плечи, туго натянув веревки. К тому же слабосильный подземный народец далеко отставал в умении вязать узлы даже от разбойников удальца Шамы, не говоря уже о евнухах Его Высочества. Но освободиться от пут оказалось куда проще, чем скрыть свои намерения от жуткого взгляда пустых глазниц Белого Слепца. Кешер никак не мог избавиться от неприятного ощущения, что Слепец умеет читать мысли. Это ощущение возникло сразу же, как только он вошел в гигантский подземный зал, посреди которого в окружении сотни вооруженных топорами воинов восседал на огромном каменном троне король эглов. Сознание Кешера словно опутала липкая паутина, и ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы стряхнуть тягостное наваждение. Ему и в голову не пришло, что, оставив попытки проникнуть в его мысли, Белый Слепец возьмется за Ори. Одна-единственная ошибка, думал Кешер, делая глубокий вздох и напрягая мышцы, но зато какая! Никто из людей не стал бы тратить время на слугу, имея возможность выяснить все у господина. Но Слепец ведь не человек, и мыслит он совсем иначе… Ах, как глупо — лишиться своего главного оружия только из-за того, что для этой слепой белой твари не имеет значения, кто из нас аристократ и приближенный Их Величеств, а кто — простой храмовый раб! Невозможно предвидеть все, успокоил он себя, сбрасывая с запястий колючие, жесткие веревки, важно уметь правильно действовать в меняющихся обстоятельствах…

Слава Хэмазу, ноги ему не связали. Кешер отшвырнул ближайших к нему эглов, уперших свои топорики ему в грудь, — они предсказуемо отшатнулись, стоило ему только на них броситься, — и прыгнул к застывшему соляным столбом Ори. На пути оказалось еще несколько подземников — он сшиб их, как кегли, но кто-то сообразительный ткнул рукояткой топорика ему в ноги, и Кешер упал, покатившись по гладкому каменному полу. «Если они навалятся всем скопом, мне не подняться», — промелькнуло у него в голове. Кешер рывком вскочил, цепляясь за какого-то оцепеневшего от ужаса воина, и вырвал из его слабых рук топорик.

— Убейте его! — прогремел под сводами пещеры бесстрастный, нечеловеческий голос Белого Слепца.

Кешер развернулся и, взмахнув трофейным оружием, очертил вокруг себя широкий смертельный круг. Ори по-прежнему стоял в неестественно неподвижной позе, не обращая никакого внимания на разгоравшуюся вокруг него схватку. «У меня есть пять секунд, — очень спокойно подумал Кешер, — пять секунд на то, чтобы ввести его обратно в игру. Проклятая тварь подчинила себе его разум, значит, мне нужно добраться до того, что лежит глубже разума. Если я не успею, мы останемся здесь навсегда…».

Он сбил Ори с ног и упал сверху, ощущая деревянную неподатливость его легкого тела. Перехватил топорик поближе к лезвию и ударил мальчика в грудь напротив сердца.

Весь расчет Кешера основывался на том, что эг-лы, ошеломленные его странным поведением, дадут ему несколько секунд форы. Он почувствовал, как лезвие упирается в кости грудины, и надавил на обух топорика обеими руками.

Ори застонал.

Он вынырнул из теплого океана, в который его погрузили ласковые поглаживания большой и доброй руки. Он не знал, чья это была рука, но ее прикосновения дарили покой и счастье. Ему казалось, что так гладила его в младенчестве мама, которую Ори не помнил; гладила до того, как оставить в корт зинке из ивовых прутьев на ступенях Дома Орихалка. Даже хозяин никогда не был с ним так ласков. Даже хозяин…

Ори увидел высоко над собой безумные, налитые темной кровью глаза мастера Кешера и сразу же почувствовал боль — невыносимую, жгучую боль в груди. Словно раскаленным железом прожигали ему кости, боль все нарастала, и это было страшно, но страшнее всего было смотреть в глаза хозяина. «Он же никогда не бил меня, — подумал Ори, падая в черную бездну ужаса и отчаяния, — он же всегда заботился обо мне, как о сыне, почему же он сейчас убивает меня?..».

— Просыпайся, — шипел мастер Кешер сквозь зубы, — просыпайся скорее, ты нужен мне, ты мне нужен, ты должен убить его, слышишь!..

Лицо его искажала злобная гримаса, по щеке текла кровь, длинные волосы свалялись и висели неопрятными космами. «Страшное лицо, жестокое, чужое — может, это и не хозяин вовсе? Может, это один из тех служителей Дома Орихалка, что истязали Ори в сыром подземелье, заставляя его убивать крыс?.. Дагон, вспомнил он ненавистное имя, Дагон, послушник и слуга Хранителя Темного Покоя. Конечно, это Дагон. Я убью тебя, — взглядом сказал Ори Дагону. — Пусть меня сварят в котле с кипятком, мне плевать. Я убью тебя прежде, чем ты убьешь меня!».

Сила Водана переполняла его. Чем невыносимее становилась боль в груди, тем сильнее жгло переносицу рвущимся на волю смертоносным огнем. Ори моргнул, прогоняя набежавшие на глаза слезы, и в упор взглянул в лицо своего мучителя.

«Поздно, — подумал Кешер. Он слышал приближающиеся сзади легкие шаги эглов. Скользящие, почти невесомые шаги множества тонких детских ножек. — Сейчас они подойдут вплотную, — сказал он себе. — У тебя еще есть шанс — ты можешь повернуться и уложить десяток этих демонов, прежде чем они завалят тебя своими трупами». Но он не пошевелился. Он как зачарованный смотрел в ставшие вдруг удивительно прозрачными, похожими на темный хрусталь глаза Ори. Мальчик наконец очнулся. Страшная боль, которую причинял ему острый эглский топорик, разорвала невидимые оковы, наложенные Белым Слепцом. Теперь он слышал то, что шептал ему Кешер, но не собирался выполнять приказ. Вместо этого он собирался убить своего хозяина.

Прозрачная бесконечность его глаз затягивала. «Что ж, — подумал Кешер Аш-Тот, — я знал, чем рискую. Пытаться приручить такую силу — все равно что каждый день играть со священными быками: рано или поздно все кончится распоротым брюхом».

— Ори, — сказал он, понимая, что произносит последние слова в этой жизни. — Ори, сынок, прикончи эту тварь ради меня…

— Убейте же его! — снова потребовал беспокойно ерзающий на своем троне Белый Слепец. — УБЕЙТЕ ИХ ОБОИХ!!!

Кешер рванулся, заслоняя мальчика от ударов, и увидел совсем рядом бесстрастное костяное рыло эгла. Эгл замахнулся топориком, и Кешер закрыл глаза.

Ори непонимающе смотрел, как медленно валится на пол тело человека, который только что казался ему Дагоном. Теперь это снова был мастер Кешер, да он и раньше был им, только у Ори что-то творилось с глазами.

Крик «Убейте же его!» звенел у него в ушах. Ори поднял голову и встретил мертвенный взгляд пустых глазниц, темневших на ослепительно белом панцире существа, приказавшего убить мастера Ке-шера. Существо мелко подрагивало всем своим огромным сегментированным телом.

«Гусеница, — подумал он, — мерзкая, жирная, белая гусеница».

— УБЕЙТЕ! — в третий раз крикнуло существо, и Ори скрутила судорога.

Сила Водана вырвалась на волю.

11. Ночь двух Лун.

Море у берега казалось неправдоподобно спокойным — плита зеленоватого стекла, протянувшаяся от черного пляжа к белым барашкам невысоких бурунов, окаймлявших невидимые отсюда подводные скалы. Закатное солнце плеснуло на неподвижную гладь расплавленным золотом и выковало из него сверкающую дорожку. Сидевший на краю палубной надстройки молодой, дочерна загорелый человек с длинными, забранными в тугой узел волосами цвета воронова крыла развлекался тем, что кидал в сверкающую дорожку камешками. От удачного попадания вода разлеталась во все стороны золотыми брызгами.

Капитан Цаддак подошел к молодому человеку сзади и некоторое время стоял у него за спиной, глядя на расходящиеся по воде круги. Потом несколько раз деликатно кашлянул.

— Здравствуйте, здравствуйте, Цаддак, старина, — радушно сказал молодой человек, не оборачиваясь. — И можете не кашлять — вашу медвежью походку я узнал, стоило вам подняться на палубу.

— Я говорил, — укоризненно покачал головой капитан. — Я всегда говорил кормчему — вот увидишь, Лис, если мастер Кешер вернется, он сделает это незаметно, так, словно он нас и не покидал. Как вы добрались до корабля?

— Доплыл, — пожал плечами молодой человек. — Вынужден сделать вам замечание, капитан, — вы совершенно распустили команду. Канаты свисают до самой воды, на палубе никого нет… Такое впечатление, что кривого Руима съела акула. Капитан Цаддак повздыхал.

— Руим на берегу, вместе с половиной команды. Добывают орихалк, видите ли. Все помешались на этом орихалке. Моют его в реках, роют ямы… Впрочем, я и сам видел, что на берегу его много…

— Чепуха, — усмехнулся Кешер. — То, что можно найти на берегу, — сущие крохи. Вот когда мы придем в горы, вы узнаете, что такое орихалковые россыпи.

— Вы дошли до гор? — дрожащим голосом спросил капитан. — Вы… вам все удалось? Но как?..

Молодой человек наконец повернулся к Цадда-ку, и тот увидел свежий, едва затянувшийся розовый шрам, змеившийся от груди к ключице.

— Это было нелегко, старина, — серьезно ответил Кешер. — Но, как видите, я сдержал слово. Сегодня Ночь Двух Лун, и я вернулся, как обещал. Честно говоря, я мог бы успеть и раньше, но потребовалось некоторое время, чтобы затянулись раны. — Он дернул плечом. — А вы, как я вижу, так и не ушли на Острова Поющих Змей…

— Не ушли, — подтвердил Цаддак. — И правильно сделали. Водяная стена исчезла на пятую ночь после вашего отплытия, а еще через день мы смогли высадиться на острове…

— Вот это интересно, — перебил его Кешер. — Расскажите мне, что здесь творилось.

Капитан удивленно поднял брови.

— Честно говоря, я не видел почти ничего. Все случилось поздней ночью, когда я уже спал в каюте. «Сияющее копье» неожиданно подбросило на волне — да так, что я в одно мгновение очутился на полу. Честно говоря, нас мотало несколько часов без перерыва, но все это время стояла такая темень, хоть глаз выколи. А когда рассвело, от водяной стены и следа не осталось. Главная Волна пошла на остров, это ясно, да вы и сами, верно, видели, что творится сейчас на берегу… Обратно в море она уже откатывалась, потеряв свою силу, тут нам повезло. А уж почему она вдруг исчезла, об этом и вовсе вам лучше знать.

Молодой человек пропустил намек мимо ушей.

— Слушайте, я чертовски голоден. На вашем корыте найдется добрый кусок жареного мяса и кружка пива?

Цаддак мгновенно налился темной кровью.

— Мастер Кешер, хоть вы и герой, но оскорблять мой корабль не позволено никому! Слышите — никому, пусть даже этот кто-то — личный друг Их Высочеств!

— Ну, полно, капитан, полно, — широко улыбнулся Кешер, очень довольный тем, что отвлек простодушного капитана от обсуждения неприятной для него темы. — Приношу вам свои искренние извинения. Хотя если бы у вас два дня не было во рту ничего, кроме сладких кореньев, я думаю, вы не стали бы придираться к словам…

— Не будем ссориться, мастер Кешер, — смягчился отходчивый Цаддак. — Я не подумал, что вы только что вернулись из дальнего странствия. Сейчас мы спустимся ко мне в каюту, и я прикажу старому пройдохе Титусу зажарить поросенка. Знаете, это странно: несколько дней назад на побережье хлынули дикие звери — кабаны, олени, косули… Не знаю, что их гонит сюда, но мы теперь каждый день едим свежее мясо, а абордажники построили на берегу коптильню, так что запасов хватит и на обратный путь.

«Что их гонит? — повторил про себя Кешер. — Хотел бы я знать». Он и сам видел стада оленей, покидающие предгорья и движущиеся в сторону моря. Уходили не только олени — с болот и озер стаями, заслонявшими небо, улетали уточки и розовые фламинго, в лесах он встречал целые колонны муравьев, мигрирующих по направлению к берегу. Словно где-то за спиной у спасающихся бегством животных происходило нечто ужасное…

«Это подземная страна, — думал Кешер. — Она гибнет, рассыпается, и ее распад почему-то сводит с ума животных. Жаль, что я не успел узнать у Белого Слепца, каким образом эглы подчиняют себе чудовищ, подобных снежной обезьяне. Впрочем, я вообще очень многого не успел узнать…».

— Пойдемте, — кивнул он капитану, спрыгивая с надстройки. — Готов отдать самородок орихалка за кружку кислого пива.

Ужинали втроем — Кешер, Цаддак и Морской Лис. Капитан настойчиво рекомендовал всем отведать браги из плодов дынного дерева, в изобилии произраставшего на берегу. Правда, леса побережья оказались смыты хлынувшей на остров волной, и теперь плоды потихоньку гнили в глубоких лужах. Но на бражку они все равно годились, о чем Цаддак не уставал повторять, доказывая это личным примером.

Кешер, однако, пил мало, больше налегая на жареную поросятину. Что до Морского Лиса, то он мрачно сидел над своей кружкой, время от времени шумно прихлебывая из нее и бросая подозрительные взгляды на молодого человека. Разговор не клеился. Кешеру явно не хотелось рассказывать о своих приключениях, а капитан и кормчий не решались приставать к нему с расспросами. Наконец приятно порозовевший Цаддак широко улыбнулся и спросил:

— А где же, позвольте полюбопытствовать, ваш слуга Ори? Такой смышленый мальчонка, хоть и бездельник, конечно…

Кешер перестал жевать и странно посмотрел на капитана.

— Ори умер, — ответил он наконец. — Погиб в горах.

Улыбка капитана погасла. Над столом повисло тяжелое молчание, в котором явственно слышалось сопение кормчего и бурчание в объемистом брюхе Цаддака. Кешер обглодал косточку и отставил тарелку.

— Благодарю, капитан, — произнес он торжественно. — Ужин великолепен. Впрочем, полагаю, по возвращении в Аталанту вы сможете нанять себе халисского повара, чье искусство затмит таланты нашего доброго Титуса.

— А вы, мастер, наверняка вернетесь ко двору, — предположил довольный Цаддак. — Их Величества вернут вам титул и поместья, и вы снова станете командиром телохранителей Господина Моря и Суши…

— Возможно, — без улыбки отозвался Кешер. — Однако в ближайшее время я предполагаю заняться постройкой крепости на берегу. Впрочем, больше всего работы предстоит кормчему.

Морской Лис отвел взгляд в сторону.

— Кто лучше всех знает морской путь к острову? Кто сумеет провести суда, груженные орихалком, к портам Аталанты? Теперь, когда Великой Волны больше нет, Их Величества будут посылать сюда целые флотилии и вести их поручат нашему кормчему…

Триера мягко качнулась на гребне большой волны. Кешер вопросительно изогнул бровь.

— Вечерний прилив, — объяснил раскрасневшийся от браги капитан. — Последние дни он почему-то сильнее обычного. Возможно…

Он не договорил и быстро закрыл рот. «Сияющее копье» вновь подбросило и опустило, на этот раз куда сильнее.

— Я поднимусь на палубу, — заявил Кешер. Он поднялся из-за стола прежним легким и пружинистым движением. Только тут капитан понял, что с самого начала смущало его в облике молодого человека.

— Ваши мечи, — растерянно пробормотал он. — Вы же никогда не расставались с мечами…

Кешер молча улыбнулся и вышел из каюты. Цаддак задумчиво посмотрел ему вслед.

— Ты не находишь, что он изменился, Лисенок? — спросил он. — Будь я проклят, если за этот месяц парень не постарел на десять лет. Ты видел седую прядь у него в волосах?..

Кешер Аш-Тот вышел на палубу «Сияющего копья Хэмазу» и встал у юта, крепко держась за натянутый вдоль борта канат. Триера качалась на высоких волнах, разбивавших еще недавно спокойное зеркало бухты. Темнело. По обеим сторонам хрустального небосвода светились два тяжелых, почти одинаковых по размеру шара — Лилит и Ианна. В Ночь Двух Лун обе они сияли на небосклоне в полную силу, словно стараясь перещеголять друг друга своей красотой.

Позади послышалось негромкое поскрипывание деревянных ступеней, потом уверенные шаги человека, для которого корабельная палуба была родным домом. Кешер не оборачивался, разглядывая холодный и надменный лик Ианны. Сегодня она почему-то казалась больше, чем обычно, и Кешеру чудилось, что он различает на ее выпуклой поверхности тонкую паутинку трещин.

— Мои поздравления, Яшмовый Тигр, — негромко произнес человек у него за спиной. — Вы все-таки совершили невозможное…

— Невозможного не существует, экзарх, — ответил Кешер, не отрываясь от созерцания Ианны. — Есть задачи легче, и есть задачи труднее. Эта была из самых трудных.

Экзарх промолчал. Сильные приливные волны качали триеру, словно младенца в люльке, и крупные южные звезды дробились в глубокой воде, прозрачной и темной, как глаза мальчика Ори.

— Сегодня Ночь Двух Лун, — нарушил Кешер тягостное молчание. — Почему же вы не у себя в каюте, экзарх?

— Нет нужды, — коротко отозвался его собеседник. Он подошел к борту и облокотился о него, задрав к небу крупную кудлатую голову. — Какая странная сегодня Ианна…

— Так это была игра? — чуть разочарованно спросил Кешер. — Жаль, мне нравилось, как вы проникновенно выли…

Экзарх рассмеялся коротким сухим смешком.

— Игра? Нет, скорее наваждение. Но с тех пор, как подземный король умер, оно бесследно прошло, и этим я обязан вам, Яшмовый Тигр.

— Напротив, мне следует благодарить вас, экзарх, — учтиво ответил Кешер. — Это же вы предупредили меня об опасностях и ловушках острова, открыли мне тайну имени Белого Слепца и рассказали о магической связи, существующей между ним и Великой Волной…

— Не тратьте слов понапрасну, — перебил его собеседник. — Я выполнил свою работу, а вы сделали свою. Теперь сокровищницы Аталанты не оскудеют до конца ее дней. Я заплатил за это помраченным рассудком, вы едва не поплатились жизнью. Но вспомнит ли кто о нас, глядя на пламенеющие орихалком стены Великого Дома?

«Никто, — мысленно ответил Кешер. — Никто не помнит тех, кто прокладывал дорогу во тьме, кто крался тайными тропами, кто побеждал не доблестью, а хитростью. Такова извечная судьба незримых воинов Аталанты. Я бы хотел остаться на острове, — подумал он. — Мне до смерти надоела придворная возня, интриги и подковерная борьба соперничающих Домов. Но я должен вернуться. Кешер из Дома Аш-Тот, Господин Мечей, всегда возвращается живым. К тому же за Его Высочеством остался неоплаченный долг, а я Не из тех, кто прощает своим должникам».

Он вспомнил, как ползал по ковру, залитому хлещущей из обрубка руки кровью, желтолицый хозяин арены. Он бормотал какие-то жалкие и бессмысленные слова и все пытался поцеловать пыльную сандалию Кешера. В конце концов его причитания надоели Кешеру, и он, коротко размахнувшись эгльским топориком, отрубил желтолицему вторую руку. Две руки — за два погубленных меча. Он пришел за своим долгом, как только затянулись раны, полученные в последнем бою с эглами, и желтолицый не смог ему отказать.

«Да, я бы хотел остаться», — подумал Кешер. «Оставайся, — просила Нина, когда они стояли у края священной рощи, бывшей некогда ее домом. Теперь роща была смыта обрушившейся на остров огромной волной, и сломанные деревья торчали из высоко стоявшей на равнине воды, как воздетые к небу руки утонувших гигантов. — Мы уйдем на холмы, построим новый, светлый дом и будем в нем счастливы. Подземного народа больше нет, и нам нечего будет бояться…».

«Нет, — сказал ей Кешер. — Мне было хорошо с тобой, но мой дом не здесь. Возможно, когда-нибудь я еще вернусь к тебе. А чтобы тебе не было так одиноко, я оставляю с тобой Ори».

«Хозяин, — запротестовал Ори, — и не думайте, хозяин! Я вас одного не брошу! Виданное ли дело — оставить меня на эту… эту…» — он не договорил и смутился.

«Ты останешься, — жестко повторил Кешер. — Ты еще болен, а Нина сумеет тебя вылечить. Кроме того, я не хочу, чтобы ты возвращался в Аталанту».

«Почему?» — дрожащим голосом спросил Ори. Его темные глаза лихорадочно сияли на бледном, осунувшемся лице. Хотя рана на груди уже почти не гноилась, мальчик все еще был очень слаб. Когда истекающий кровью Кешер на руках выносил его из подземелья, заполненного мечущимися, ослепшими от ужаса и потрясения эглами, Ори показался ему легким, словно соломенная кукла. Тогда Кешер поклялся, что, если мальчик выживет, он сделает все, чтобы Ори никогда больше не вернулся к своим жестоким наставникам.

«Так надо, — сказал он, не желая ничего объяснять. — Ты останешься на острове и будешь заботиться о Нине. Ты должен забыть, кто ты и откуда. Можешь придумать себе новое имя. Можешь даже научиться есть ящериц. Но если я когда-нибудь вернусь сюда, мне будет приятно, если ты меня все-таки узнаешь…».

— Хотите откровенно, экзарх? — спросил он, поворачивая освещенное серебряными лучами Манны лицо к Морскому Лису. — Мне совсем не нужна эта слава. А те, в чьей памяти я хотел бы остаться, никогда не увидят дворцов Аталанты.

Триеру снова качнуло. Большая, пришедшая из темноты волна подняла корабль так высоко, что заскрипели якорные канаты.

— Необычайно сильные здесь приливы, — задумчиво произнес кормчий. — И с каждым вечером они становятся все сильнее…

— Думаете, это рождается новая Великая Волна? — усмехнулся Кешер. — Но ведь ее некому поддерживать. Белый Слепец мертв, а его наследник слишком слаб, чтобы повелевать морем. К тому же он наверняка уже умер от голода, когда разбежались кормившие его слуги.

Морской Лис внимательно посмотрел на него.

— Значит, вы так ничего и не поняли? — спросил он. — Волна — это совсем не главное. Все пространство вокруг нас пронизано невидимыми нитями. Они связывают небо и землю, море и луны, людей и звезды. А теперь одна из таких нитей оборвалась.

Он замолчал, разглядывая огромную, сияющую расплавленным серебром луну. «Море чувствует приближение Ианны, — думал кормчий. — Подземный король умер, и Ианна сорвалась со своей небесной цепи. Пройдет несколько лет, а может быть, месяцев, и столкновение станет неизбежным. Золотые дворцы Аталанты обратятся в прах, и море сомкнется над гордыми белыми башнями. Могущество владык Четырех Стран Света будет повергнуто, и ужас и боль воцарятся в разоренных городах и селеньях. Я видел это в своих кошмарах. Я кричал, не в силах предотвратить гибель мира, а меня запирали в тесной каюте. Меня считали безумцем, и никто не понимал, что я просто вижу будущее. Будущее, которое я создал своими собственными руками…».

И кормчий «Сияющего копья Хэмазу» по прозвищу Морской Лис, экзарх Когорты Незримых Воинов Аталанты, улыбнулся в темноте жестокой улыбкой сумасшедшего.

ГРАНИЦА ЛЬДА.

1.

— Отправишься в горы завтра, — равнодушно произнес князь, глядя, по своему обыкновению, слегка в сторону. Тому, кто не знал об этой его манере, казалось, что он косит. — На конюшне тебе выдадут двух лошадей. На одной повезешь подарки, на другой поедешь сам. «Отправишься завтра в пасть крокодилу», — мысленно передразнил князя Лэн. Вслух он сказал:

— На перевале снег, благородный князь, лошади не пройдут…

— Возьми ослов, — благосклонно кивнул Замурру и вдруг рассмеялся. Вслед за ним рассмеялись и другие — Великий Визирь, Хранитель Печати, Начальник Писцов и Командир Телохранителей. Какая тонкая шутка, подумал Лэн, заставить мага покинуть столицу верхом на осле.

— Боюсь, правитель Снежной Твердыни удивится, увидев, что посланник князя Замурру путешествует на нечистом животном, мой мудрый господин.

Лэн и сам удивился, как твердо прозвучал его голос. Отправляться на восток ему не хотелось. Если верить тому, что рассказывали о восточных горах, путешествие к Снежной Твердыне было задачей для героя из легенды, а Лэн никогда не считал себя героем. В Умме, столице княжества Желтой Реки, он уже два месяца исполнял обязанности мага — куда менее обременительные, чем полагают простецы.

«Злые духи привели меня в этот город, — раздраженно подумал он. — Тоже мне, столица! Глиняные стены, глиняные дома, разрисованные устрашающими черно-багровыми спиралями, глиняные башни, похожие на исполинские термитники…» Даже дворец правителя был сложен из множества аккуратных, покрытых голубоватой глазурью глиняных кирпичей. Впрочем, понятно: здесь, на болотистых речных равнинах, камень считался редкостью, большей даже, чем кедровое дерево. И того и другого с избытком хватало в восточных горах, но торговле мешала вековая вражда горцев и жителей Уммы. «Через несколько дней я почувствую эту вражду на собственной шкуре, — сказал себе Лэн. — О всемогущая Истури, зачем только я покинул твой великолепный храм в Эбаду, Городе Белых Вишен! Соблазнился легким хлебом странствующего повелителя духов… Глупейший, никакие духи не помогут тебе, когда ты будешь замерзать вместе с бесполезными лошадьми в заметенных снегом ущельях восточных гор…».

— Наш младший брат, князь Сариуш, прислал нам письмо, — медленно проговорил Замурру. — Он просит, чтобы посланник прибыл незамедлительно. Ты отправишься завтра, маг, а на чем ты будешь путешествовать, нам все равно.

Хранитель Печати кашлянул.

— Для такого могущественного волшебника не составит труда призвать себе на помощь джинна, благородный князь, — произнес он голосом тягучим и сладким, как мед. — Джинн же легко перенесет его по воздуху куда угодно. Не так ли, досточтимый Бар-Аммон?

Лэн наградил Хранителя Печати презрительным взглядом. Это был как раз тот редкий случай, когда он действительно мог позволить себе презрительный взгляд.

— Видно, достойнейший Куруш желает, чтобы земли от Уммы до Падающих Вод превратились в выжженную пустыню, — процедил он сквозь зубы, — ибо таковы обычные последствия полета на джинне…

Замурру уставился на него бесцветными рыбьими глазами, и Лэн немедленно ощутил пощипывающий кожу холодок. Лучше бы уж косил, право слово!

— Ты предрекаешь беды моей стране, маг? — невыразительным голосом спросил князь.

Сердце Лэна, прозванного Бар-Аммоном, трепыхнулось пойманным зайчонком.

— Напротив, благословеннейший. — Он пожал плечами, с трудом сохраняя на лице выражение спокойного достоинства. — Я только пытался объяснить господину Курушу, что некоторые заклинания могут быть слишком опасны…

— Нам нет нужды в твоих поучениях, — оборвал его Замурру. — Теперь послушай ты, и слушай внимательно. Дочь нашего младшего брата, князя Сариуша, достигла возраста женщины. Он просит нас взять ее в жены, чтобы укрепить союз между княжеством Желтой Реки и Снежной Твердыней. Возможно, мы снизойдем к его просьбам…

Великий Визирь и Хранитель Печати, словно сговорившись, закивали тяжелыми головами — да, мол, возможно, и снизойдем. Лэн в сотый раз подумал о том, как схожи между собой все сановники Замурру — коренастые, крепкошеие, поросшие коротким ржавым волосом, курчавившимся на висках маленькими бараньими рожками. Если таковы речные варвары, то какими же должны быть горцы, тоскливо вопросил себя Бар-Аммон, вспоминая гибкие станы служительниц храма Истури. Истинно, черный подземный ветер забросил его сюда, в эти гиблые восточные земли…

— А возможно, откажем, — продолжал князь. — Ты должен будешь взглянуть на нее. Понимаешь меня? По-особому, как умеют смотреть только маги…

Лэн вежливо прижал ладони к щекам. Ладони были влажными, щеки пылали.

— Если девушка чиста, наденешь ей на палец кольцо, означающее нашу благосклонность. Тогда весною ты вернешься с ней сюда. Если же нет…

Замурру замолчал и некоторое время рассматривал барельеф на противоположной стене зала. Барельеф изображал извивающегося речного дракона, толстого и коротколапого, похожего на исполинского дождевого червя. Красноватая глина барельефа зловеще поблескивала в свете смолистых кедровых факелов.

— Если же нет, благородный князь? — напомнил о себе Бар-Аммон.

Замурру с натугой вытащил свое широкое тело из кресла, сделал несколько тяжелых шагов по направлению к выходу и, проходя мимо мага, обронил:

— Если же нет, ты найдешь слова для отказа. — На сыром, похожем на недопеченную лепешку, лице князя появилось нечто вроде брезгливой улыбки. — Ты же мастер играть со словами, маг Бар-Аммон.

Отомщенный Хранитель Печати противно хихикнул.

Лэн почувствовал, что ему позарез нужно нюхнуть серого порошка. А еще лучше — зажечь бронзовую курильницу и час-другой подышать серым дымом. Беседы с благородным князем Замурру всегда действовали ему на нервы. Хорошо хоть с серым порошком в глиняном городе Умму все было в порядке.

У мага есть важное преимущество перед другими придворными — он не обязан кланяться повелителю. Может, но не обязан. Лэн стоял и ждал, пока Замурру и его сановники покинут зал Малого Трона, — молчаливый, мрачный, прямой, как воткнутое в землю копье. Когда шаги последнего охранника затихли в отдалении, он быстро пересек зал и, воровато оглянувшись, врезал кулаком прямо по мерзкой тупой морде речного дракона. На костяшках пальцев выступили крохотные рубиновые капельки.

— Скотина глиняная! — с чувством сказал Бар-Аммон.

Чудовище скалилось, высовывая длинный раздвоенный язык.

Лэн облизал разбитый кулак. Ехать в горы ему не хотелось.

Совершенно.

2.

Считается, что маги, как истинно мудрые люди, избегают брать в долг, особенно под большой процент. При этом мало кто задумывается, откуда маг может взять деньги в случае крайней нужды. Два года назад некий странствующий купец предложил Лэну приобрести у него яйцо саламандры, совершенно необходимое всякому, кто решится на изготовление Крови Титана. За яйцо пришлось выложить шесть мешочков золота, однако дело того стоило. Товар оказался качественный, если не сказать отменный, — серебряная чаша, в которой лежало яйцо, за одну ночь покрылась красноватым налетом огненной ржавчины, мухи, имевшие неосторожность пролететь над ней, падали на пол с обожженными крылышками. Лэн, состоявший в ту пору на службе у богатой торговой республики Тидон, рассудил, что держать в руках подобное сокровище и не сварить Кровь Титана было бы непростительной глупостью. Для приобретения недостающих элементов чудесной субстанции требовалось ни много ни мало четырнадцать полновесных золотых талантов, и Лэн попросил своих нанимателей предоставить ему заем. Старейшины Торговых Домов, скупые, как все тидонцы, долго скрипели и жались, но в конечном итоге необходимую сумму выделили. Дело в том, что Кровь Титана способна превращать в золото любой предмет, помещенный в нее на срок не менее одного лунного месяца. Лэн получил кредит под пятьдесят процентов годовых с условием, что первым таким предметом будет гранитное изваяние покровителя республики Тидон, бога-обманщика Протеуса, высотой в двенадцать локтей и весом в четыреста талантов. Договор скрепили торжественной клятвой в святилище упомянутого бога, перед бассейном, в котором плавали длинные темные рыбы с похожими на маленькие кинжалы зубами. В этом бассейне тидонцы имели обыкновение купать нарушивших свои коммерческие обязательства партнеров. Лэну столь грубый намек не понравился, но, поскольку он не собирался никого обманывать, рыбы его не слишком впечатлили.

Несколько месяцев Лэн увлеченно тратил деньги республики Тидон. Он закупил все необходимые ингредиенты, заказал лучшему кузнецу города огромный бронзовый котел, в который статуя Протеуса поместилась бы с головой, и, не торгуясь, оплатил доставку лучших можжевеловых дров с далеких холмов. Когда наконец все приготовления были закончены, выяснилось, что яйцо саламандры протухло. По-видимому, его следовало хранить в каких-то особых условиях, о которых странствующий купец ни словом не обмолвился. Лэн, еще не веря в то, что судьба повернулась к нему спиной, бросился разыскивать новое яйцо, но тщетно. Яйца саламандры не зря считались исключительно редким товаром.

Лэна спасло только его врожденное хладнокровие. Он подменил попахивающее яйцо искусно выточенным из красноватой яшмы шаром и, дождавшись новолуния, как ни в чем не бывало приступил к таинству. Кровь Титана дышала и пенилась в котле, переваривая драгоценные диковины, привезенные из отдаленных краев, — перья феникса, толченые рога кумара, семена травы Пта. Когда огонь погас и поверхность остывшего варева покрылась жирно поблескивающей пленкой, в котел на медных цепях осторожно опустили гранитного Протеу-са. Результата теперь следовало ожидать не раньше конца лунного месяца, но Лэн, нисколько не сомневавшийся, каким этот результат будет, потратил оставшееся у него время с умом: через подставных лиц оплатил место на корабле, курсировавшем между Тидоном и Эпидафнией, нашел на невольничьем рынке молодого раба подходящего роста и сложения и подкупил почтенную храмовую проститутку Сури, в юности игравшую богинь на священных праздниках. За пять дней до урочного часа он объявил старейшинам, что удаляется в свой загородный дом для общения с божеством. Подозрительные старейшины наотрез отказались выпускать Лэна из города, предложив ему медитировать в приделе храма, неподалеку от котла, в котором свершалось чудо трансмутации. Торг продолжался не час и не два. В конце концов Лэн неохотно признал правоту своих нанимателей, а они, в свою очередь, сочли разумным, чтобы вместе с магом в храме находились несколько его рабов. У входа и выхода из святилища поставили охрану из числа гвардейцев Совета старейшин.

Дальнейшие события показали, что боги любят щедрых и находчивых и смеются над жадными глупцами. К тому моменту, когда слегка позеленевшего от долгого пребывания в котле бога-покровителя Тидона извлекли на свет, Лэн находился уже на полпути к Эпидафнии. Человек, которого гвардейцы по приказу рассвирепевших старейшин едва не утопили в том же котле, оказался переодетым рабом. Выяснилось, что подкупленная магом храмовая проститутка с помощью притираний, которыми пользуются актеры, изменила облик Лэна, придав ему свои собственные черты и снабдив скромным платьем. Поскольку за Сури никто из стражников не следил, магу не составило труда выйти из святилища и добраться до гавани. Вместе с Лэном исчезла и надежда на получение дармового золота, не говоря уже о четырнадцати израсходованных впустую талантах. Республика Тидон объявила Лэна врагом государства; за его голову была обещана награда (не слишком, впрочем, значительная), а по следу бегло-то мага пустили наемных убийц. Но куда больше осложняли жизнь Лэна его подмоченная репутация и необходимость менять место работы всякий раз, когда слухи об обманутых старейшинах Тидона достигали ушей его покровителей. Лэну редко удавалось продержаться на одном месте дольше двух месяцев; список городов и стран, предоставлявших ему временный приют, вряд ли поместился бы на пергаментном свитке длиной в локоть. Даже для странствующего повелителя духов подобная суетливость выглядела как-то подозрительно.

Так Лэн заработал двусмысленное прозвище Бар-Аммон, что означает Сын Ветра.

3.

— Что тебе нужно? — грубо спросил Лэн, остановившись на пороге своей комнаты. Он никогда не запирал дверь, рассчитывая на естественный страх простецов перед магией. Однако тот, кто лежал сейчас на его кровати (глиняной, как все в этом дурацком дворце, но покрытой теплыми овечьими кошмами), простецом не был. Кем угодно можно считать господина Обэ, подумал Бар-Аммон, изучая заросшую черным волосом переносицу незваного гостя, — интриганом, продажной шкурой, расчетливым негодяем, — но только не простецом. — Я не звал тебя.

— Какой невежливый, — хмыкнул Начальник Писцов и с хрустом зевнул. — Раньше ты себе такого не позволял, дружище…

— Раньше меня не вышвыривали из дворца, будто подцепившую блох собаку! — рявкнул Бар-Аммон. — А ты не потрудился даже слова сказать в мою защиту!

Два месяца назад именно Начальник Писцов помог ему получить аудиенцию у князя Замурру. Это обошлось Лэну в кругленькую сумму, но место придворного мага Уммы оказалось на удивление хлебным (или, вернее, рыбным — из-за близости Желтой Реки основу рациона местных жителей составляла именно рыба), и он быстро сумел возместить расходы. С тех пор господин Обэ стал своего рода тайным союзником Лэна при дворе. Не то чтобы он лез из кожи вон, помогая своей креатуре, но об интригах, которые плели Хранитель Печати и Великий Визирь, предупреждал регулярно. Бар-Аммон подозревал, что Начальник Писцов собирается использовать его в какой-то интриге, направленной против этих двоих, но не слишком волновался, зная, что в Умме надолго не задержится. Сегодняшняя аудиенция у князя все изменила. Лэн был готов к тому, что рано или поздно его вышвырнут, — трудно не привыкнуть к одному и тому же финалу за два года беспрерывных скитаний, — но не предполагал, что это будет сделано с такой утонченной жестокостью. Одно дело просто указать не оправдавшему доверия магу на порог, и совсем другое — отправить его в заснеженные горы с важным государственным поручением и призрачной надеждой добраться до цели живым. Если бы не приказ князя, можно было бы плюнуть на все и отправиться на юг, к побережью — заработанного за краткий срок в Умме хватило бы на безбедную жизнь в течение по крайней мере полугода. Однако Замурру позаботился о том, чтобы его маг отправился в путешествие не просто так, а с миссией. Игнорировать же приказ князя опасно: в лучшем случае на репутации образуется еще одно трудносмываемое пятно, в худшем… Господин Обэ еще при первой их встрече предупредил Лэна, что законы княжества позволяют заточить не справившегося со своими обязанностями мага в темницу на неопределенный срок. Не бассейн с рыбами, конечно, но тоже неприятно. Единственный вариант, казавшийся Бар-Аммону более или менее приемлемым, заключался в том, чтобы потеряться где-нибудь на приличном расстоянии от столицы — в конце концов, в предгорьях, говорят, пропадают порою целые караваны. Но в том-то и беда, что предгорья были местом небезопасным, а Лэн никогда не считал себя храбрецом…

— Баранья голова! — воскликнул господин Обэ, укоризненно глядя на мага. — Да ты ноги мне должен целовать за то, что я уговорил князя спровадить тебя подальше.

— Не изволишь ли объясниться?

— Приближается Месяц Урожая, — сообщил Начальник Писцов, выуживая из бороды какое-то насекомое. — Большой праздник, на котором тебе совершенно нечего делать. Если ты, конечно, хочешь остаться в живых. — Он посадил пойманное насекомое на желтый ороговевший ноготь и с наслаждением раздавил. — Ты, помнится, спрашивал меня, почему твои предшественники не задерживались при дворе. Тебе все еще интересно, а, Бар-Аммон?

Лэн мрачно кивнул. «Еще не хватало, чтобы этот пахнущий жиром варвар занес в мою постель вшей, — подумал он. — Впрочем, в горах вши так и так перемерзнут…».

— Три причины. — Господин Обэ начал деловито загибать пальцы. — Первая: маг оказывался достаточно умен, чтобы вовремя унести отсюда ноги… Таких, впрочем, я почти не помню. Вторая: маг успевал чем-нибудь прогневить князя и заканчивал свои дни в колодце. Третья: маг доживал до праздника Урожая. Должен тебе сказать, мой друг, что это самый обычный случай.

— Вы что, в жертву их приносите? — недоверчиво спросил Лэн. — В реке топите? Что ж ты меня раньше не предупредил?..

— И что бы ты сделал? — пожал квадратными плечами Начальник Писцов, проигнорировав первый вопрос. — Сбежал бы? Брось, никуда бы ты не делся, просто не поверил бы мне, и все. Неужели ты способен по доброй воле отказаться от такого житья, как в Умме?

Лэн стиснул зубы. Платил князь Уммы хорошо — не то что скупердяи-тидонцы. Однако главная причина заключалась не в деньгах, а в сером порошке. Порошок, который в портовых городах юга ценился на вес золота, стоил тут сущие гроши. Откровенно говоря, Лэн не понимал, почему при таком изобилии порошка подданные князя Замурру еще продолжают обрабатывать землю и выращивать хлеб. Но он своими глазами видел, как организованные отряды крестьян каждое утро отправляются на илистые поля вдоль реки и до вечерней зари работают там, не разгибая тощих коричневых спин. Закрома Уммы ломились от пшеницы и ячменя. Начальник Писцов как-то рассказывал Лэну, что в стране Желтой Реки не знают голода: даже если случится неурожайный год, запасов в княжеских хранилищах хватит, чтобы накормить всех. Все это было действительно слишком хорошо, чтобы не предполагать какого-то скрытого подвоха.

— Значит, ты мою шкуру спасаешь? — язвительно осведомился Бар-Аммон. — Благодарствую, конечно. Только вот какой у тебя в этом интерес?

Господин Обэ сел на кровати и извлек откуда-то из-за пазухи потертый кожаный кисет. Развязал шнурок и высыпал на широкую ладонь небольшую горку серого порошка.

— Как ты обижаешь меня сегодня, Лэн! — пожаловался он. — Я помогаю тебе, словно брату, спешу отправить тебя в безопасное местечко, а ты толкуешь о каком-то интересе…

Он склонил массивную голову, осторожно повел носом над ладонью и втянул воздух. Бар-Аммон наблюдал за его манипуляциями, чувствуя, как в душе поднимается глухое раздражение. Обычаи варваров предписывали предлагать порошок гостю; пользоваться своим снадобьем в присутствии хозяина было тонким (с варварской точки зрения) намеком на то, что он невежа и скряга. Тем более что уж кто-кто, а господин Обэ прекрасно понимал, как необходима сейчас магу добрая понюшка.

— Зачем же ты утруждаешь себя, благородный Обэ, — с некоторым усилием произнес Лэн. — У меня есть великолепный, совсем свежий, и я с удовольствием поделюсь им с тобой.

— Насыпь в курильницу, — неожиданно властно сказал Начальник Писцов. — И выслушай меня, если тебе еще и вправду охота жить.

Когда из бронзовой чаши поползли медленные сизые кольца дыма, Бар-Аммон уселся на корточки у стены и вопросительно взглянул на гостя.

— Тебе вовсе не обязательно знать, что происходило с теми магами, которые служили князю прежде, — проворчал тот. — Их уже не вернешь, а вот ты еще можешь потрепыхаться. Самый лучший выход — уехать подальше от Желтой Реки. Но просто так князь своего мага ни за что не отпустит, поэтому мне пришлось поломать голову, чтобы придумать тебе поручение посложнее. Да-да, это я предложил князю отправить тебя посланником в Северную Твердыню. Ты же знаешь, какие у нас отношения, не так ли?

— С горцами? Ты говорил мне, что они убивают каждого жителя долин, который осмелится ступить на их земли.

Начальник Писцов фыркнул, и из ноздрей его вырвалось едва различимое серое облачко, похожее на споры раздавленного гриба.

— Разве ты житель долин, приятель? Разве ты похож на человека, родившегося на берегах Жёлтой Реки?

Лэн помотал головой. Дым, по-видимому, начинал оказывать свое действие, потому что слова Обэ неожиданно показались ему очень смешными. В самом деле, как можно сравнивать его, белокожего и стройного уроженца Эбаду, и коричнево-красных, коренастых жителей Уммы? Все равно что сравнивать кипарис и глину…

— А не все ли им равно, горцам? — Он с трудом сдержал подбиравшийся к горлу смех. — И так ведь ясно, откуда я к ним прибыл.

— Не все равно, — жестко ответил господин Обэ. — Если будешь вести себя правильно, они тебя не тронут.

Голова Бар-Аммона приятно кружилась. Он уже не жалел о том, что завтра ему придется покинуть Умму.

— Научишь? — спросил он, понизив голос, и заговорщически подмигнул Начальнику Писцов.

— А зачем я здесь, по-твоему? Для собственного удовольствия? Я сам — полукровка, мой отец был воином, оставшимся в долине после Битвы Трех Князей. Здесь не любят чужаков и порой на меня поглядывают косо, но зато я лучше всех советников Замурру знаю обычаи горцев. Во-первых, сразу же заяви стражам перевала, что ты великий маг, пришедший из далеких южных земель. Южан они побаиваются, но уважают. Всем говори, что ты с юга, понял?

— Так ведь это же правда!

— Вот правду и говори. Во-вторых, упаси тебя боги хвалить Желтую Реку и князя. Да, ты работаешь на Замурру, но это не обязывает тебя его любить. Ты всего лишь нанятый за деньги посланник, не более. Скажу по секрету: чем больше ты станешь поливать Умму грязью, тем скорее завоюешь расположение горцев. Добавь-ка еще порошка!

Лэн не мешкая исполнил просьбу приятеля. Дым, медленно переливавшийся через край бронзовой курильницы, приобрел отчетливый фиолетовый оттенок, словно у изнанки грозовой тучи. Бар-Аммон ощутил, как его тело становится легким и прозрачным, будто сотканным из голубоватого эфира. Ноги оторвались от пола, и он плавно поднялся к своду комнаты. Теперь Лэн глядел на развалившегося поперек кровати Обэ сверху вниз, и это почему-то казалось ему безумно смешным.

— В-третьих, — продолжал между тем Начальник Писцов, на которого дым, по-видимому, никак не действовал, — ты должен быть очень осторожен с кольцом.

— С каким кольцом? — глуповато хихикнул Лэн. Обэ предостерегающе зарычал.

— С кольцом, которое тебе предстоит надеть на палец принцессе. Лучше всего, чтобы о нем никто не знал до того момента, когда ты окончательно решишь, достойна Элия стать женой нашего князя или же нет. Ведь если ты решишь, что она ему не подходит, то забрать кольцо обратно будет трудновато!

— Элия? — Имя отозвалось в голове Бар-Аммона сиреневым перезвоном колокольцев. — Элия… знаешь, мне она, пожалуй, уже нравится…

— Ну и прекрасно, — буркнул Начальник Писцов, — меньше будет возни со смотринами. Главное, не спеши показывать кольцо. И не вздумай надевать его себе на палец, понял?

— Разумеется! — расхохотался Лэн, которому уже наскучило парить под потолком. Теперь он отрастил десяток глаз на длинных тонких стебельках и рассматривал комнату со всех сторон одновременно. — Иначе замуж за князя придется выходить мне!

— Дурья башка, — проворчал Обэ, переворачиваясь на живот. — Кольцо, которое ты повезешь не простое. Это святыня Уммы — кольцо Речного Бога, Суббахи. Бог разгневается, если принадлежащий ему предмет будет носить чужеземец, ни разу не омывший тела в водах Желтой Реки.

Внезапно Лэн почувствовал себя очень умным и хитрым — настолько хитрым, что господину Обэ не стоило даже и пытаться обвести его вокруг пальца. Он втянул в себя глаза-стебельки, простер вперед гибкую, как змея, руку и помахал ею перед носом Начальника Писцов:

— Ты меня не проведешь, плутишка! Если бы это кольцо действительно значило для вас так много, Замурру не выставил бы меня из города верхом на осле!

— Кто говорит про осла? Для тебя приготовили двух великолепных скакунов, каждый из которых стоит больше золота, чем ты видел за всю твою жизнь. Задницей Энки клянусь, я за таких коней родную мать бы продал… А то, что некоторые маги не понимают княжеских шуток, так это не моя печаль, приятель.

— Ну ладно, — великодушно согласился Бар-Аммон, — пусть будет святыня. А где она? Где это ваше кольцо Суббахи? Или мне о нем тоже на конюшне спросить?

Начальник Писцов сел на кровати и с сопением принялся рыться в складках своей одежды. Наконец он извлек на свет небольшую деревянную коробочку, запечатанную коричневой восковой нашлепкой, и протянул ее Лэну:

— Кольцо здесь. На коробке оттиск княжеской печати, так что лучше не открывай. И уж если ненароком откроешь, смотри не забудь, что его нельзя носить чужеземцу!

Маг осторожно принял коробочку из рук покровителя, поднес ее к уху и тихонько потряс. Внутри что-то тяжело брякнуло.

— Я тебе доверяю, — сказал он напыщенно. — Отвезу так. А оно… очень дорогое?

— Не расплатишься, — фыркнул Начальник Писцов. — Но исчезать вместе с ним не советую — никто у тебя его не купит. Гнев Суббахи настигнет святотатца, где бы он ни был.

— Неужели ты подозреваешь меня в столь низких мыслях? — возмутился Бар-Аммон. — Я всего лишь интересуюсь, не может ли столь редкая вещь привлечь внимание разбойников, которых, как я слышал, в предгорьях немало.

— Разбойников привлекут твои кони, — перебил его Обэ. — И это произойдет наверняка, так что подготовь парочку боевых заклинаний помощнее. Что же касается кольца… я уже говорил тебе — лучше спрячь его до поры хорощенько. А когда придет время надеть его на пальчик принцессы, постарайся сделать это без свидетелей. В Снежной Твердыне, видишь ли, полно тех, кто считает Суббахи… как бы это помягче… чем-то вроде омерзительного демона.

Лэн тяжело вздохнул. Профессия сделала его агностиком, и он не верил в богов, хотя признавал, что в мире достаточно всевозможных сверхъестественных сил. И все же, сталкиваясь с очередным проявлением религиозного фанатизма, он неизменно чувствовал себя участником парада дураков.

— А кому поклоняются в Снежной Твердыне? — из вежливости спросил маг, пряча коробочку с кольцом в потайной карман своего хитона.

На грубом лице господина Обэ мелькнула гримаса отвращения.

— Карсую Карлису, — он словно выплюнул застрявшую в горле рыбью косточку.

Лэн поднял брови:

— А кто он такой?

— Господин Льда.

4.

Лэн пересек долину за неделю. Начальник Писцов не обманул — кони действительно оказались великолепные. Путешествовать по безопасным дорогам княжества было сущим удовольствием — постоялые дворы располагались в пределах половины дневного перехода один от другого, и на каждом подорожная грамота Замурру открывала перед магом двери лучшего гостевого покоя. Увесистый мешочек с золотом, полученный от господина Обэ, позволял заказывать в харчевнях лучшие блюда и не разбавленное водой вино. Настроение Лэну портили только горы, неумолимо выраставшие на горизонте по мере того, как он продвигался все дальше на восток. Желто-коричневая плодородная равнина, по которой протекала река, постепенно переходила в каменистые возвышенности, на которых не росло ничего, кроме чахлого кустарника и жесткой травы, похожей на пучки обломанных стрел. Землю здесь уже никто не обрабатывал; кое-где взгляд натыкался на поднимающиеся к серому небу ниточки дыма далеких костров — то были поселения рудокопов, добывавших в этих негостеприимных местах медь и серебро. На душе у Бар-Аммона становилось все тревожнее. На восьмой день он не обнаружил на дороге постоялого двора и был вынужден заночевать под открытым небом. Кони беспокойно всхрапывали, заставляя Лэна каждый раз вскакивать и до боли в глазах всматриваться в окружающий мрак. Ему казалось, что он различает мерцающие во тьме рубиновые огоньки, слышит чье-то приглушенное рычание и шорох земли, осыпающейся под тяжелыми мягкими лапами… но все это, по-видимому, объяснялось простой игрой воображения, К концу следующего дня горы превратились в гигантскую крепостную стену, перечеркнутую длинными закатными тенями; выдававшиеся вперед скалы-контрфорсы нависали над дорогой угловатыми темными громадами, проходить под которыми было страшновато. Лэна не оставляло ощущение, что за ним наблюдают чьи-то недобрые глаза; один раз он заметил, как шевелится кустарник на гребне далекого утеса, хотя в воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка. Чем сильнее сгущались сумерки, тем враждебнее казался магу окружающий пейзаж. Наконец, когда в равнодушном фиолетовом небе зажглись первые колючие звезды, Бар-Аммон увидел сбоку от дороги помаргивающий сквозь наплывы вечернего тумана огонек. Разумеется, это могла быть ловушка — на предгорья власть Замурру почти не распространялась, и лихие люди стекались сюда со всего княжества, — но Лэн предпочитал провести ночь в разбойничьем логове, лишь бы не оставаться наедине с черной, населенной призраками тьмой. Впрочем, подъезжая к спрятавшейся за туманом хижине, он не забыл извлечь из заплечной сумы все свои многочисленные амулеты и талисманы. На не искушенных в магии людей эти побрякушки, как правило, действовали лучше всяких охранных грамот.

Хижина, к которой он подъехал, выглядела такой маленькой, что вместила бы в лучшем случае троих разбойников, причем одному из них пришлось бы служить другим в качестве скамьи. Она была сложена из необработанных камней, кое-как скрепленных черным варом, и крыта соломой. За те два месяца, что Лэн провел в княжестве, он впервые увидел строение, построенное без помощи глины.

Бар-Аммон спешился на достаточном расстоянии от дверей, и, ведя коней в поводу, осторожно подобрался к хижине и заглянул в окошко. Оно представляло собой простую дыру в каменной стене, и Лэн сразу же ощутил сильную вонь прогорклого жира, перемешанную с ароматами кислого пива и давно не мытого тела. За кривым скособоченным столом сидел мощного сложения мужчина, строгавший широким ножом толстую, матово поблескивавшую рыбу. Вторая рыбина, наполовину засунутая в кувшин с узким горлом, служила мужчине лампой — изо рта у нее торчал зажженный фитиль, и света она давала вполне достаточно. В углу комнаты к стене прислонился устрашающих размеров меч, тяжелый и не слишком удобный с виду двуручник, которым при необходимости можно было без особого труда поделить человека пополам. У другой стены в сложенном из крупных булыжников очаге пылал огонь.

Один из коней — Кусака — громко всхрапнул прямо над ухом Лэна. Мужчина вскинул голову и, развернувшись к окну, выставил нож перед собой.

— Эй, добрый человек, — позвал Лэн, предусмотрительно держась сбоку от проема, — не пустишь ли погреться?

Рыбоед поднялся, отбросив в сторону грубо сколоченную скамью. На стене комнаты заплясала чудовищная горбатая тень.

— Может, и пущу, — прозвучало это не слишком гостеприимно. — Да только скажи сначала, кто ты таков и откуда здесь взялся?

— Зовут меня Тир ар-Валлад, — солгал Бар-Аммон. — Я странствующий повелитель духов и направляюсь прямиком в Снежную Твердыню.

Имя, названное им, принадлежало одному покойному магу из Эпидафнии, но Лэн без зазрения совести пользовался им в своих странствиях, поскольку резонно предполагал, что старику уже все равно, а ему как-то спокойнее.

— Ты один? — подозрительно осведомился хозяин хижины.

— Со мной мои кони. Я бы напоил их, с твоего позволения…

— Колодец за домом, — буркнул мужчина. — Там же и коновязь.

— Благодарю тебя, добрый человек!

Лэн привязал коней хитрым узлом, которому научили его моряки Тидона, — такой узел ни за что не развязать тому, кто не знает секрета, а вот посвященному на это потребуется лишь одно мгновение, — взвалил на спину мешки с подарками для горской принцессы и вернулся к хижине.

— Заходи уж, раз пришел. — Тепла в голосе человека с ножом не прибавилось. — Торбы свои на пол ставь, не бойся, красть здесь некому… Маг, говоришь?

— Повелитель духов, — с достоинством поправил Бар-Аммон, расправляя плечи. — Странствующий.

— Это я вижу. — Мужчина многозначительно посмотрел на нож в своей руке, положил его на столешницу и подхватил из миски отрезанный кусок рыбы. — Есть хочешь?

— Не откажусь. — Лэн огляделся вокруг, пытаясь понять, есть ли в комнате что-нибудь похожее на стул или ему придется сидеть на полу. — А ты не назовешь себя, прежде чем мы преломим хлеб?

Незнакомец диковато взглянул на него и вдруг расхохотался.

— Ты за кого меня принимаешь? За идиота?

— Твоя вера запрещает тебе называть свое имя первому встречному? — предположил Бар-Аммон. Это вызвало новый приступ смеха.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, куда попал? — икая, спросил мужчина. — Не понимаешь, кого просишь о ночлеге?

В желудке Лэна зашевелился омерзительный холодный червячок.

— Я нездешний, — сказал он, пытаясь придать голосу твердость, — и о местных героях никогда не слышал.

— Героях? — ухмыльнулся хозяин хижины. — Ну, о героях, положим, и я уже давно ничего не слышу… А как насчет чудовищ?

— Чу… каких чудовищ?

— Обыкновенных, — пожал могучими плечами мужчина. — Ты что же, не знаешь, какие бывают чудовища?..

Лэн нашел в себе силы презрительно усмехнуться.

— Не забывай, кто я. Повелители духов общаются с ужасными тварями нижнего мира чаще, чем с обычными людьми. Ты, кажется, что-то говорил о еде?

— Не боишься, значит, — одобрительно кивнул незнакомец. — Это хорошо… Садись, бери рыбу. Я — Озимандия, Страж Предгорий. Что, не слыхал?

Бар-Аммон решил, что может в крайнем случае присесть на один из своих мешков. Он повернулся спиной к непонятному Озимандии и потянулся к мешку.

Что-то холодное и острое коснулось его шеи.

— Голем, — с присвистом зашептал над ухом голос хозяина, — а, голем, ты что же это шалишь? Вот разобью тебя сейчас на мелкие кусочки, чтоб впредь не нарушал договор…

«Сумасшедший, — подумал Лэн отстраненно, — едва ли не худший вариант из всех, что можно себе представить. Разбойники боятся колдовства, а вот сумасшедшего этим не возьмешь…».

— Убери нож, Озимандия, — спокойно проговорил он, нащупывая левой рукой маленький мешочек, привязанный к поясу. — Я не голем и никаких договоров не нарушаю…

Ему уже приходилось проделывать этот трюк, поэтому особого волнения он не испытывал. Пальцы двигались отдельно от Лэна — развязали веревку, перехватывавшую горловину кожаного мешочка, вытащили щепоть его содержимого… Легкое, почти незаметное движение руки от пояса к плечу — так бросают за спину соль, чтобы уберечься от сглаза. Только в мешочке была не соль, а «ведьмин табак» — смесь жгучего перца с измельченными семенами едкого хвоща.

Не дожидаясь разъяренного рева противника, Бар-Аммон рыбкой скользнул вниз, к ногам вероломного Озимандии. Чтобы не поцарапать при этом шею, ему пришлось изогнуться, подобно молодой танцовщице на празднике Возрожденной Истури. Вроде бы получилось — лезвие едва чиркнуло по затылку, но боли Лэн не почувствовал. Оказавшись на полу, он прянул в сторону, потому что знал по опыту, насколько опасно находиться рядом с человеком, ослепленным «ведьминым табаком».

Крепкие пальцы Озимандии пребольно ухватили его за ухо, и Бар-Аммон почувствовал, что медленно поднимается в воздух.

— Ты не голем, — задумчиво произнес Озимандия, глядя на него сверху вниз. Похоже было, что адская смесь не причинила ему ни малейшего вреда. — Нет, ты не голем…

— Разумеется, нет, — прошипел Лэн, страдая от невыносимой боли в ухе. — Отпусти меня, несчастный, если тебе дорога жизнь…

— Не голем, но дурак, — не слушая его, закончил свою мысль хозяин хижины. — Только дурак решит, что какой-то жалкий перец может повредить олбасту…

Он отпустил Лэна и, вытирая руку о штаны, отошел.

— Олбасту? — переспросил маг, с опаской глядя на Озимандию. Тот равнодушно кивнул.

— Хочешь сказать, никогда не слышал об олбас-тах? Что ж, верю… теперь верю. Олбаст на языке горцев означает «хозяин камней». Ты, видать, принял меня за человека?

Бар-Аммон ничего не ответил. Приступ помешательства у странного «олбаста», кажется, прошел, но злить его было бы неразумно.

— Одного не пойму, — теперь Озимандия явно разговаривал сам с собой, — как тебе удалось миновать страну големов? Тут другого пути нет, кроме как через нее… Ну да ладно, садись, рыбу бери…

— Ты мне это уже предлагал, — осторожно заметил Лэн. — А сам с ножом набросился…

— Если б с ножом, ты бы со мной уже не разговаривал, — отрезал олбаст. Тут только ошарашенный Бар-Аммон увидел, что широкий нож по-прежнему спокойно лежит на столе, а из огромного кулака Озимандии торчит наполовину распотрошенная рыбина. — Проверял я тебя. Народишко в долине бестолковый, могут сдуру и договор нарушить…

— Опять ты про договор. — Лэн, стараясь не упускать Озимандию из вида, подтянул тюк поближе к столу и уселся. — Может, объяснишь, в чем дело? И каких големов ты все время поминаешь?

Хозяин Камней поднял упавшую на бок скамью и водрузил на нее свое могучее седалище. Колеблющееся пламя рыбы-свечи отражалось в его темно-зеленых глазах, прячущихся под густыми, похожими на горный кустарник, бровями.

— Договор простой, — ответил он, сделав паузу. — Големы не переходят границы предгорий, олбасты не спускаются в долину, а ледяные демоны не охотятся на землях к югу от Падающих Вод. Любого, нарушившего договор, можно убить, и это не будет считаться преступлением. Впрочем, договор действует уже много сотен лет, и за все время такое случалось не больше десяти раз. Как думаешь, почему?

Лэн пожал плечами. Ни князь, ни Начальник Писцов никогда не упоминали о подобном договоре.

— Потому что все хотят жить, маг! Вот я и подумал: за каким дьяволом ты ко мне заявился? На героя, прости уж, ты не слишком похож…

— На героя? — снова переспросил Лэн. Он уже понял, что такая манера разговора позволяет выудить из Озимандии необходимые сведения, не выводя его из равновесия.

— Ну да! Ходили здесь, помню, всякие…. — Олбаст неприязненно покосился на стоявший в углу двуручный меч. — Похвалялись, что вернутся домой не иначе как с моей головой…

Судя по тому, что голова Озимандии пребывала на месте, а меч выглядел пыльным и заржавевшим, неизвестный герой не выполнил своего обещания, но Бар-Аммон почел за лучшее не уточнять обстоятельств давнего дела.

— Ты так и не объяснил, кого называешь големами, — дипломатично перевел он разговор на другую тему.

— Детей Реки, — буркнул Озимандия, вгрызаясь в рыбу. — Кого ж еще? Ну, знаешь, этих, из княжества…

— Жителей Уммы? — удивился Лэн. — Но почему?…

Олбаст поднял на него свои малахитовые глаза.

— А кто же они еще? Послушай, Тир как-тебя-там, ты прикидываешься или вправду ничего не понимаешь?

Сознаваться в собственной тупости не хотелось, и Бар-Аммон просто пожал плечами.

— А что за дела у тебя в Снежной Твердыне? — Озимандия рыгнул и вытер рот широкой, как доска, ладонью. — Нет, я не то чтобы любопытничаю, просто мне сдается, что первый же карлис превратит тебя в кусок льда. На моей памяти никто еще не возвращался из горных крепостей живым и невредимым…

— Карлис — это жрец, служащий Господину Льда?

Олбаст посмотрел на Лэна так, будто тот был деревенским дурачком.

— Карлис — это ледяной демон. Хочешь сказать, ты и про них никогда не слышал?

Бар-Аммон доглодал свой кусок рыбы, оказавшейся, к слову, удивительно жирной и вкусной, сплюнул на пол застрявшую в зубах чешую и дружелюбно улыбнулся хозяину.

— Спасибо за угощение, Озимандия! Могу ли я ответить на твое гостеприимство, предложив тебе стаканчик вина? Я захватил с собой бутылку превосходной «Скорпионьей Крови»…

— Речная тухлятина? — скривился олбаст. — Тиной отдает… Ну да ладно, ставь свое пойло!

Пока маг рылся в мешке, извлекая завернутую в шкуры бутылку, на столе появились две глубокие чаши из алебастра. Лэн с величайшей тщательностью разлил в них вино: ему случалось бывать в краях, где человека могли убить за одну недолитую каплю. Озимандия схватил свою чашу, поднес ко рту и подозрительно принюхался.

— Точно, — проворчал он. — Воняет тиной и головастиками… И как такую гадость можно пить?

После чего приложился к чаше и выхлебал ее двумя могучими глотками.

— Будь здоров, Хозяин Камней, — торжественно проговорил Бар-Аммон, поднимая тяжеленный сосуд. — Живи долго, и пусть у тебя всегда всего будет вдоволь…

Неизвестно почему, вежливый тост Лэна очень позабавил Озимандию.

— Спасибо, букашечка, — фыркнул он. — Я и так буду жить долго… куда дольше, чем ты. Мы, Стражи Предгорий, рождаемся вместе с камнем. и умираем вместе с ним… А ты хоть представляешь себе, сколько живут камни?

— Полагаю, долго, — кивнул Бар-Аммон. — А позволено ли будет мне узнать, чем ты занимаешься в этих пустынных местах, благородный Озимандия?

На этот раз олбаст не выказал удивления — привык, наверное, что его ночной гость задает исключительно глупые и смешные вопросы.

— Я Страж Предгорий, — повторил он терпеливо. — Что я могу еще делать, кроме как сторожить Предгорья? Как думаешь, кто поставлен следить за соблюдением договора?

— Олбасты, наверное, — наудачу предположил Лэн. Вино теплой рекой струилось по его жилам, делая мир проще и приятнее. Озимандия довольно ухмыльнулся.

— Соображаешь же, когда хочешь! В точку попал, волшебник! Нас тут не так чтобы много, но, пока мы на страже, големы не сунутся к перевалам, а карлисы не спустятся со своих гор! Понял теперь?

— А люди? — осторожно спросил Бар-Аммон. Олбаст отвернулся, пошарил у себя за спиной и извлек на свет странного вида пузатый каменный сосуд, заткнутый каменной же пробкой.

— Что люди? Зачем людям, скажи на милость, соваться в горы? Разве что у героя какого-нибудь в заднице засвербит… да такой мимо меня спокойно ни в жизнь не пройдет! Как начнет мечом размахивать…

Озимандия зубами вытащил каменную пробку и плеснул в опустевшие чаши какой-то зеленоватой жидкости.

— Вот, попробуй, от души советую! Это тебе не големская кислятина — настойка из корней слюдяного молочая, забористая… Ты ж, бедняга, не сегодня завтра в льдышку превратишься, так хоть согреешься напоследок. Давай-давай, не отравлю!

Лэн вздохнул и сделал глоток. Несколько секунд он сидел не шевелясь и боялся выдохнуть — ему казалось, что изо рта у него вырвется столб пламени. Потом раскаленная субстанция тяжело провалилась в желудок, превратив внутренности мага в обугленные головешки — во всяком случае, ощущение было именно такое. Бар-Аммон издал жалобный квакающий звук и кулем свалился на каменный пол хижины.

— Эй, волшебник! — встревожился Озимандия. — Ты что это? Никак нехорошо тебе?..

Он нагнулся, легко, словно куклу, подхватил мага под мышки и усадил рядом с собою на деревянную скамью. Перед глазами Лэна плавали огненные круги и черные пятна. Олбаст чем-то гремел и звякал, потом разжал гранитными пальцами челюсти гостя и влил ему в рот какую-то отвратительно воняющую кислятиной жидкость.

— Пивком осади, — заботливо посоветовал он. — Настойка, она, знаешь, с непривычки не всем легко идет… Я ж и забыл, что ты не из наших…

Пиво попало Бар-Аммону в дыхательное горло, и он мучительно закашлялся, вцепившись в Озимандию обеими руками. Плоть под его пальцами и впрямь казалась твердой, как камень.

— Ну, извини! — В голосе олбаста впервые прозвучало что-то похожее на раскаяние. — Кто ж знал, что ты такой хилый? Лучше стало? Вот и славно…

Лэн отпустил хозяина хижины и подышал носом, все еще не веря в благополучный исход дела.

— Теперь я понимаю, что произошло с теми героями, о которых ты упоминал, — кивнул он в сторону двуручного меча. — Ты просто угостил их этой настойкой…

Озимандия рассмеялся, гулко хлопая себя ладонями по коленям.

— А ты молодец, человечек! Пожалуй, я все-таки пропущу тебя к Перевалу.

Маг снова пересел на свой мешок и на всякий случай стиснул в руке амулет, отвращающий злых духов. Не то чтобы он вдруг поверил в его эффективность, но с амулетом было как-то спокойнее.

— Кстати, о Перевале. Далеко еще до Падающих Вод?

Олбаст пожал квадратными плечами.

— Одна дневная ходка. А, ты же на лошади… Ну, значит, если выедешь с рассветом, к часу Зайца увидишь След Копья. От него в горы идет тропинка… но там уже сам разберешься, что к чему… Советов давать не буду, извини.

— Почему же? — полюбопытствовал Лэн. — Мне бы они не помешали… Ну хорошо, не хочешь давать советов, скажи хотя бы, где начинается страна карлисов?

Озимандия с видимым удовольствием доцедил свою порцию настойки и снова громко рыгнул.

— Сразу за Следом Копья. Но это по договору, а на самом деле они никогда не спускаются так низко. А вот когда пересечешь границу снегов…

Бар-Аммон понимающе кивнул.

— Мне говорили, что в горах лежит снег.

— Лежит снег? — издевательским тоном переспросил олбаст. — Да там и нет ничего, кроме снега и льда — целое ледяное царство. Как ты думаешь, почему карлисы поселились именно в тех местах? Нет, конечно, когда-то там жили люди. Я хорошо помню то время… В горах тогда было куда теплее, и люди выращивали там кукурузу и сладкие клубни… по весне склоны выше Падающих Вод зеленели от новых посевов… Да, человечек, в те дни там еще можно было жить… но зимы с каждым годом становились все суровее… И вот однажды, самой холодной зимней ночью… пришли карлисы.

— Откуда пришли?

— Я не знаю, — ответил Озимандия, подумав. — Кто говорит, со звезд, другие болтают, будто их впустил в мир какой-то могущественный волшебник… но я сомневаюсь, что такое возможно.

— Ну хорошо. — Лэн предпочел сделать вид, что не заметил прозвучавшей в голосе олбаста иронии. — Допустим, они спустились с небес. А откуда тогда взялись вы, Хозяева Камней?

— Это другое дело! Мы были здесь всегда, с тех пор, как боги создали мир и отделили воды от тверди! Потом появились големы… потом люди… а карлисы пришли сюда последними…

— А как они выглядят?

— Кто, карлисы? Да так же, как и мы с тобой. Вот скажи, ты же меня поначалу за человека принял, правда? И карлиса бы принял, и считал бы его человеком, пока он не взглянул на тебя эдак по-своему и не заморозил бы своим взглядом…

— А как ты отличаешь карлиса от олбаста? — не унимался Лэн. — А олбаста от голема?

— Фу, какой ты непонятливый! — Озимандия поднялся из-за стола и вытер рукавом лоб. — Ну нечего здесь делать карлису, понимаешь? Силы у него здесь мало, и со мной ему тут не сладить. Големы, конечно, могут прийти из долины, но с ними разговор тоже будет короткий.

Он так свирепо взглянул на Бар-Аммона, что у того мгновенно пропало всякое желание расспрашивать дальше. Но олбаст, кажется, решил, что сказанного недостаточно.

— Я ведь и вправду думал, что ты из этих, речных. — Он склонился над съежившимся магом и ткнул каменным пальцем ему в шею — туда, где кожа еще помнила прикосновение холодного лезвия, обернувшегося рыбой. — Но у них здесь есть особая отметка, знак «Фагр». Слышал про такой?

— «Дыхание»? — В голове у Лэна шумело, но храмовая премудрость была так надежно вбита в него бамбуковыми палками жрецов, что он ни на мгновение не промедлил с ответом. — Девятый знак Таблиц Лабаваофа! Естественно, я его знаю…

— Он есть у всех големов. — Палец Озимандии продолжал буравить шею Бар-Аммона. — Поэтому они всегда закрывают себе это место особыми повязками. Если стереть знак или разрушить его, с силой ударив по знаку «Фагр», голем умрет. Так вот, когда ты повернулся, я решил проверить, ты уж извини… У тебя нет такого знака, ты ничем не закрываешь шею и не боишься, когда тебя туда тычут острым предметом. Конечно, может быть, големы научились прятать свой магический знак где-нибудь в другом месте… возможно, мне стоило бы заставить тебя раздеться догола… но что-то подсказывает мне, приятель, что ты чист. Я прав?

Он наконец убрал палец. Лэн немедленно отодвинулся вместе с мешком и принялся массировать шею. Олбаст отошел к очагу и наклонился, чтобы подбросить туда еще дров.

— Если у тебя есть что постелить, ложись поближе к огню. Если нет, помочь ничем не могу — гостей я не привечаю и постели для них не держу…

У Бар-Аммона была с собою кошма, притороченная к одному из вьюков. Он развязал веревки, расстелил кошму на полу и улегся, настороженно поглядывая на Озимандию.

— А какое уязвимое место у карлисов? — спросил он, когда повисшее в комнате молчание стало совсем уж тягостным. — Если ты такой мудрый, тебе должно быть хорошо известно, куда нужно ударить ледяного демона, чтобы превратить его в лужицу талой воды?

Олбаст хмыкнул и бросил на него короткий выразительный взгляд.

— У карлисов таких мест не существует, человечек, — сказал он наконец. — Они — самые совершенные создания из тех, что когда-либо жили на земле. Если бы их сила не иссякала вдали от ледяных гор, они уже царили бы над миром…

Озимандия замолчал и некоторое время смотрел на пожирающее ветки пламя. По комнате бродили странные рогатые тени, в углах ощутимо сгущался мрак. Наконец олбаст пошевелился и сказал, не оборачиваясь:

— Тебе не оставят ни единого шанса, но если на секунду допустить, что шанс у тебя все-таки будет, попробуй использовать огонь.

5.

Лэн услышал шум Падающих Вод после полудня, но увидел их, когда солнце уже склонялось к закату. По наклонной, усыпанной мелкими круглыми камешками дороге кони шли небыстро. Голова все еще гудела после вчерашней «настойки», желудок наотрез отказывался принимать пищу. Покачиваясь в седле и борясь с накатывающими волнами тошноты, маг клялся себе, что никогда больше не станет пить неизвестных напитков с незнакомыми людьми или демонами. Страшно было подумать, чем для него могла окончиться ночная попойка, если бы он не догадался надеть на правую руку перстень с опалом, предохраняющим от ядов…

Он выехал на небольшую ровную площадку, нависшую над ущельем, и придержал коня. С площадки открывался чудесный вид на След Копья — глубокую расщелину в отвесной стене восточного хребта, в которую с заоблачной высоты низвергались струи исполинского водопада; Верхушки гор, прятавшиеся в густой тени, изредка проблескивали голубыми искорками ледников. Напрягая зрение, Лэн разглядел врезающуюся в скалы тонкую нить тропы. Чтобы добраться до нее, ему предстояло спуститься вниз и пройти по берегу озера, образованного водопадом. По словам Озимандии, разбойники в этих местах появлялись редко, и если путнику стоило чего-либо опасаться, то лишь обитателей озера. О самих обитателях олбаст ничего определенного не сказал, но можно было понять, что это какие-то малоприятные создания.

Спуск к воде занял больше времени, чем предполагал Бар-Аммон. Шедший в поводу Кусака попал ногой между двумя острыми камнями, потерял подкову и порезал пясть. Пришлось останавливаться, искать пропажу и бинтовать коню ногу. Закончив с перевязкой, Лэн прошептал на ухо Кусаке успокаивающее заклинание, переложил мешки с подарками на Драгоценного и пошел впереди, ведя обоих коней за собой. Когда они достигли берега, на небосводе уже сияла крупная красноватая луна, выстелившая широкую дорожку на спокойной темной поверхности озера.

Ночевать на берегу Лэн не решился. Он немного передохнул, расстелив свою кошму на плоском как стол камне, но от воды тянуло холодом, да и неумолчный шум водопада мешал как следует расслабиться. В конце концов маг жутко замерз и некоторое время прыгал по песку, подобно Пляшущим Дервишам Илима, чтобы разогреть кровь в жилах. Когда он попытался скатать кошму, выяснилось, что она странным образом прилипла к камню и не желает отдираться. Лэн ухватился за край, уперся ногами в землю и рванул что есть мочи. Послышался треск, и кусок кошмы остался в руках у мага. Минуту он ошеломленно смотрел на тонкую, словно выеденную молью ткань, оставшуюся от толстой и теплой войлочной подстилки, потом перевел взгляд на почерневшую пористую поверхность камня, переваривавшего кошму, и задохнулся от ужаса и отвращения. Тихо, стараясь не делать резких движений, он отступил к хлебавшим озерную воду коням, намотал на руку поводья Кусаки, вскочил на спину Драгоценного и дал ему шенкелей.

Ночное путешествие по берегу озера стоило Бар-Аммону пряди седых волос. По мере приближения к Падающим Водам ему все больше казалось, что сквозь шум струй пробиваются неприятные чавкающие звуки и чей-то полузадушенный плач. Один раз дорогу ему перебежало какое-то темное животное с длинным и плоским хвостом; увидев его, кони захрипели и встали как вкопанные. В неверном свете луны колыхались над озером призрачные мерцающие башни, соединенные ажурными мостками; смотреть на них почему-то было жутко. Чтобы немного приободриться, Лэн развязал заветный кисет и угостился доброй понюшкой серого порошка. Чудодейственное средство, как обычно, помогло, и, хотя ни миражи, ни странные звуки никуда не исчезли, маг больше не чувствовал страха. Рассвет застал его у самого Следа Копья, где в воздухе висела густая, как дым от костра, водяная взвесь, а уши закладывало от рева гигантского водопада. Тропа, ведущая к перевалу, начиналась всего лишь в половине фарсанга отсюда, но, чтобы добраться до нее, следовало пройти под козырьком скалы, с которой низвергались Падающие Воды. Кусака и Драгоценный словно взбесились; они рыли копытами землю, злобно фыркали и ни за что не желали приближаться к содрогавшемуся от гула туннелю. Наконец Лэну пришло в| голову дать им порошка; проклятые животные извели добрую половину его запаса, но сразу же стали смирными и послушными, словно овцы. Бар-Аммон повел их вдоль водяной стены, следя за тем, чтобы кони не поскользнулись на мокрых камнях. Когда они наконец выбрались из-под козырька, на Лэне не было ни единого сухого места. Оба тюка тоже изрядно намокли, и судьба свадебных подарков вызывала у мага серьезные опасения. Возможно, следовало развязать мешки и разложить их содержимое на скупом осеннем солнышке… но воспоминание о давешнем хищном камне заставило Бар-Аммона начать подъем, не задерживаясь.

Пока кони неторопливо взбирались по тропе, маг думал о том, какой прием ожидает его в Снежной Твердыне. Рассказ Озимандии о ледяных демонах-карлисах, захвативших земли горцев, произвел на него вчера известное впечатление, но теперь, при свете дня и на трезвую голову, казался обычной страшной сказкой. Да и сам Хозяин Камней, если говорить начистоту, не слишком-то походил на сверхъестественное существо. А уж его уверенность в том, что Умму населяют големы, была поистине смехотворной. Размышляя таким образом, Лэн пришел к выводу, что его собутыльник был всего лишь одичавшим от унылой и безрадостной жизни воином порубежной службы, единственное развлечение которого состояло в том, чтобы пугать редких путников ужасными историями о демонах и чудовищах. Разумеется, никаких карлисов в природе не существует, сказал себе Бар-Аммон, это всего лишь отголоски культа Господина Льда, о котором рассказывал Начальник Писцов… точно так же и легенда о големах возникла не просто так, а из-за склонности жителей Уммы к повсеместному использованию глины. Если хорошенько подумать, каждому странному факту можно подобрать вполне разумное объяснение…

Мысль эта успокоила Лэна, и он даже начал задремывать, крепко вцепившись в луку седла. Сказывалось напряжение бессонной ночи, к тому же похмелье, продолжавшееся около суток, наконец-то пошло на убыль. Мерная поступь Драгоценного убаюкивала, и Лэну стало казаться, что его несут куда-то в плавно покачивающихся носилках. Потом носилки вдруг резко затормозили и накренились. Маг понял, что падает, и рывком освободился из тенет сна.

Кони стояли перед невысоким — пешему по плечо — завалом из крупных камней. Посередине завала было устроено что-то вроде ворот, грубо сколоченных из кривых стволов скального кипариса. За воротами виднелись закутанные в плотные плащи фигуры в странных ушастых шлемах — всего человек пять. Это, по-видимому, и были те самые Стражи Перевала, о которых предупреждал его господин Обэ.

— Ты не понимаешь человеческую речь, чужеземец? — довольно грубо окликнул его один из стражей, и Лэн понял, что его уже о чем-то спрашивали, но он в это время еще спал. Он постарался напустить на себя важный вид и, холодно улыбнувшись, ответил:

— Разумеется, понимаю, приятель. Но я пока что не вижу вашего командира. А лишь бы с кем я разговаривать не собираюсь.

Страж презрительно скривился и распахнул плащ, под которым сверкнули серебряные чешуи доспеха. По-видимому, это должно было как-то подтвердить его претензии на старшинство. Бар-Аммон на всякий случай вытащил из-под куртки свой самый страшный амулет, изображавший демона подземных склепов Уррио, обладателя шести глаз и дюжины загнутых, как сабли, клыков.

— Я Лэн Бар-Аммон, великий маг южных королевств, — высокомерно произнес он отрепетированную фразу. — Я направляюсь ко двору благородного князя Сариуша. Могу ли я узнать твое имя, доблестный командир стражей?

— Сотник Фирха, — коротко отрекомендовался его собеседник. Враждебности в его голосе явно поубавилось, но на Лэна он по-прежнему смотрел с подозрением. — Разреши взглянуть на твою подорожную, господин маг.

Лэн порылся в недрах своей меховой куртки и вытащил небольшую керамическую табличку с похожими на отпечатки птичьих лапок письменами Уммы. Осторожно, боком, подъехал к завалу и протянул табличку Фирхе.

— Так, — пробурчал тот, водя пальцем по глубоким отпечаткам тростниковой палочки, — мы, великий князь Замурру… ага, это, стало быть, их речное высочество пишет… повелеваем оказать всемерное содействие… и это… спос… споспешествование… великому магу и повелителю духов Лэну, прозванному Бар-Аммоном, происходящему из славного города Эбаду, что за южным морем… и направляющемуся в Снежную Твердыню… по делам сколь важным, столь и секретным… и свидетельствую нашу волю княжеской печатью, вырезанной на аметисте… Так, число и печать в порядке… Что ж, документ-то у тебя хороший, господин маг.

— Ну так в чем дело? — подбодрил его Лэн. — Открывай скорее ворота, да и пропускай меня. И, кстати, нет ли у вас на заставе кузнеца? Мне коня подковать надо.

Сотник странно посмотрел на него.

— А что, колдовством — никак? Обязательно кузнец нужен?

Лэн пожал плечами. За последние годы ему столько раз приходилось отвечать на подобные глупые вопросы, что ответы рождались уже без особых мыслительных усилий.

— Каждый кузнец — немного волшебник, Фирха. А у нас, магов, есть негласный уговор — не вмешиваться в работу друг друга. Если у меня есть возможность заплатить кузнецу, я лучше заплачу кузнецу, понятно?

— Чего ж непонятного, — пожал плечами сотник. — Да только кузнеца у нас нет. Был один, да помер в прошлом году.

— Какая жалость, — равнодушно сказал Лэн. — И отчего же в ваших краях мрут кузнецы?

— Замерз, — коротко ответил Фирха, и по его грубому лицу проскользнула какая-то неясная тень. — Придется тебе все-таки это… магией лошадку подковать…

Он помедлил, ощупывая Кусаку и Драгоценного взглядом профессионального конокрада.

— И вот еще что, господин маг… Пошлину надо заплатить.

— Много ли? — поинтересовался Лэн, запуская руку в потайной карман куртки. Стражники переглянулись.

— Десять золотых. — Фирхе, казалось, было неудобно произносить вслух эту сумму. — Закон такой, господин маг. Закон — он для всех один…

«Грабеж, — тоскливо подумал Бар-Аммон, в кошельке которого оставалось восемнадцать монет, — чистый грабеж! А если впереди еще стражники встретятся? Так я до Снежной Твердыни без штанов доеду…».

— Отворяй ворота, — высокомерно скомандовал он Фирхе, позвякивая спрятанными в мешочке золотыми. Сотник кивнул прислушивавшимся к разговору стражам, и те, действуя с выработанной годами сноровкой, вытащили бревно, запиравшее створки ворот. Лэн тронул Драгоценного пятками и медленно въехал за завал.

— Пожалуйте, господин маг. — Фирха шагнул вперед и ухватил Кусаку за поводья. — Как только денежки заплатите, можете спокойно ехать дальше.

— Многовато берете, — заметил Бар-Аммон. — Десять монет с каждого путника… вы тут уже на золоте должны и есть, и спать!

— Закон такой, — повторил Фирха. — К тому же мы деньги берем не навсегда, а на время. Если кто с гор возвернется, мы ему девять монет из уплаченной им пошлины назад отдаем. Так что живым-то никакого урона, почитай, и нету, а мертвым золото и вовсе без надобности.

Лэн с тяжелым вздохом вытащил из мешочка горсть увесистых золотых, посчитал и ссыпал в лопатообразную ладонь сотника.

— И часто отдавать приходится?

— Редко, господин маг. — Фирха увлеченно пересчитывал монетки. — Мало кто спускается с гор… да оно и к лучшему, пожалуй…

От наблюдательного Бар-Аммона не укрылось, что при этих словах двое стражей украдкой сложили пальцы щепотью, словно защищаясь от злых духов.

— Это еще почему?

— А вот как последний раз у нас гости оттуда были, так кузнец наш и помер. — Сотник спрятал золото в карман плаща и покачал своим ушастым шлемом, словно оплакивая покойного. — Вышел вот тоже лошадку им подковать, да и замерз насмерть… Ну, все в порядке, господин маг, езжайте себе.

— Погоди-ка, — остановил его Лэн. — Ты мне про кого рассказываешь? Не про карлисов ли?

— У нас тут этих словечек не любят, — сказал Фирха, нахмурившись. — Нужно вам в Твердыню — на здоровье. А кого вы там ищете — дело ваше.

Лэн огляделся. Работа с капризными заказчиками научила его разбираться в физиогномике, и он отчетливо понял, что если продолжит расспросы, то может запросто лишиться и коней, и тюков, а приобретет лишь несколько совершенно ненужных синяков и шишек.

— Что ж, — пожал он плечами, — надеюсь, ты не забудешь отдать мне мои деньги, когда мы увидимся в следующий раз. И вот что еще… Там, впереди, есть еще такие… стражники?

— Поистратиться боитесь? — дерзко ухмыльнулся сотник. — Нет, наша застава последняя. На перевале, правда, старые башни стоят, но в них лет уж триста никто не живет. Можете там переночевать, ежели не страшно…

— Прощай, — с отвращением сказал Бар-Аммон, отпустил поводья Драгоценного, и тот, осторожно переставляя ноги, пошел по каменистой тропинке, круто забиравшейся на черный, усыпанный крупными валунами склон горы.

6.

К вечеру пошел снег. Лэн поднялся уже довольно высоко — След Копья выглядел теперь небольшой выщербинкой на теле горы, а соединенное с ним жутковатое озеро — безобидной лужицей почти идеально круглой формы. Чем выше уводила его тропа, тем холоднее становилось вокруг. Когда на лицо Лэну упала первая снежинка, он понял, что вплотную приблизился к границе, о которой говорил Озимандия.

Бар-Аммон никогда в жизни не видел снега. В благодатных странах на побережье Южного моря снег подобен птице Рухх — все о ней слышали, но никто не встречал. Здесь, на востоке, он считался губителем посевов и верным признаком гнева богов — во всяком случае, так рассказывал Лэну Начальник Писцов. Но в долинах снег был редким гостем — он выпадал раз в пять, иногда в десять лет. А в горах, если верить тому же господину Обэ, снег лежал всегда.

Лэн попытался снять со щеки крошечную белую пушинку, но она уже превратилась в каплю воды. Он задрал голову — между землей и потемневшим, похожим теперь на серый изношенный плащ небом танцевали тысячи невесомых нарядных звездочек. «Снег, — подумал Бар-Аммон испуганно, — сколько снега, о боги! Меня же засыплет этим кружащимся пухом, и я навсегда останусь здесь, в диких, всеми забытых горах…» Страх неожиданно придал ему сил, и маг пришпорил еле плетущегося по тропе Драгоценного. И сам он, и кони давно уже нуждались в отдыхе. Лэн всерьез опасался, как бы хромающий позади Кусака не рухнул под тяжестью свадебных подарков прямо посреди дороги, — почему-то ему казалось, что упавший конь обязательно заскользит вниз по склону и будет скользить до тех пор, пока не врежется в какой-нибудь обломок скалы… или не свалится в пропасть. Как назло, нигде не было заметно ни пещер, ни даже крупных расселин, в которых Лэн со своими конями могли бы спрятаться от непогоды. Небо тем временем темнело с каждой минутой. Откуда ни возьмись налетел пронизывающий до костей ветер, горстями расшвыривавший ставшие сухими и колкими снежинки. Лэну чудилось, что его порывы незаметно подталкивают Драгоценного к краю обрыва, черневшего в опасной близости от тропы, и он постоянно дергал поводья, направляя коня в противоположную сторону. Конь огрызался, мотал головой, пытаясь избавиться от падающих на его морду снежинок, и упрямо не желал отклоняться от выбранного однажды курса. Преодолевая сопротивление встречного ветра, маленький отряд миновал высокий и острый, словно кинжал, скальный уступ… и Лэн увидел границу льдов.

Ледник нависал над ним, огромный и страшный, похожий на начищенный доспех поверженного гиганта. Солнце давно уже не пробивалось сквозь серую комковатую пелену облаков, но лед тускло светился сам по себе — мертвенным, безжизненным сиянием, похожим на то, что в безлунные ночи поднимается над могилами старых кладбищ. В этом призрачном свете были хорошо видны черные силуэты двух толстых, слегка наклоненных башен, выраставших прямо из склона горы немного ниже самого длинного ледяного языка. На мгновение Бар-Аммону показалось, что на вершине одной из башен горит слабый мерцающий огонек, но именно в эту минуту, будто подгоняемый злыми демонами, снег взвихрился маленькими смерчами и повис в воздухе расплывчатой, колеблющейся завесой. Разглядеть что-либо стало совершенно невозможно, и даже неприятное свечение ледника почти потухло, приглушенное клубящимися белыми тучами.

Расстояние до башен Лэн оценил в два — два с половиной фарсанга. Всего ничего, если двигаешься по обычной местности… и серьезный отрезок пути, когда поднимаешься в гору по скользкой и узкой дороге в двух шагах от пропасти. Маг соскочил с седла, развьючил выбившегося из сил Кусаку, перекинув тюки с поклажей на Драгоценного и побрел вверх по тропе, ведя коней в поводу. Снег летел в лицо большими горячими хлопьями, обжигая подобно искрам, вырывающимся из-под молота кузнеца. Камни выворачивались из-под копыт коней с сухим тревожным треском. Ветер все усиливался, и Лэн окончательно уверился, что скоро его сдует прямо в бездну.

Откуда у него взялись силы на последний час восхождения, Бар-Аммон так и не понял. Он шел под бесконечно сыплющимся с неба снегом равномерно и равнодушно, как оживший мертвец, не обращая внимания на отмороженные щеки, уши и пальцы. Кони брели за ним, шатаясь, будто опоенные лотосом жертвенные животные. Когда наконец они добрались до башен, Лэн повалился ничком в снег и долго не мог заставить себя подняться. Кусака и Драгоценный беспокойно топтались рядом, фыркая и тычась в него заиндевевшими мордами.

В башне оказалось только одно пригодное для ночлега помещение — центральный зал, в котором нещадно воняло какой-то полуразложившейся дрянью. У этого помещения по крайней мере имелась крыша, в то время как окружавшие башню постройки выглядели так, словно какие-то распоясавшиеся великаны от души потоптались на них своими огромными сапогами. Толстые стены, сложенные из циклопических каменных блоков, надежно защищали от свирепствовавшего снаружи леденящего ветра. По периметру центрального зала тянулась анфилада узких комнат, больше похожих на кельи, наполовину забитые каменной крошкой и битыми черепками, — из их трапециевидных дверных проемов тянуло застоявшимся запахом склепа. Бар-Аммон заглянул в пару таких келий и решил, что спокойно спать в них может только мертвец. У дальней стены зала возвышался пустой растрескавшийся постамент из зеленоватого мрамора, у основания которого зияла черная дыра провала. У дыры чувствовалось слабое движение воздуха. Скорее всего, это был подземный ход, выходивший куда-то за пределы башни.

Бегло обследовав зал, Лэн понял, что отыскать здесь что-нибудь, способное гореть, вряд ли удастся. В башне не было ничего, кроме камня и кирпича; если ее и украшала когда-то деревянная мебель, то она либо сгнила, либо пошла на растопку много лет назад. Проклиная все на свете, Лэн заставил себя выйти во двор и продолжить поиски в разрушенных пристройках. Их обвалившиеся крыши держались когда-то на мощных деревянных стропилах, и кое-какие остатки этих стропил еще можно было отыскать под кучами посеребренного свежим снежком смерзшегося щебня.

Набрав большую охапку холодных, хрупких на ощупь дров, Бар-Аммон вернулся в башню и с третьей попытки развел костер. Сразу стало уютнее. Огонь недоверчиво лизал шипящие и сочащиеся влагой поленья. По закопченным стенам башни плясали огромные тени Кусаки и Драгоценного, похожие на сложивших крылья грифонов. Лэн отогрел у костра закоченевшие руки и внимательно осмотрел обоих коней. Драгоценному не помешало бы поменять две подковы, но до Снежной Твердыни он вполне мог добраться и со старыми. А вот дела Кусаки были совсем плохи. Забинтованный пястный сустав распух и гноился; неподкованное копыто покрылось сетью глубоких трещин. Очевидно, заклинание не помогло; впрочем, Лэн на него не слишком-то и рассчитывал.

Горестно вздыхая, Бар-Аммон распаковал седельную суму и вытащил из нее завернутую в тряпицу склянку. В ней оставалось на два пальца темной смолянистой жидкости — субстанции, известной магам и алхимикам под названием Слюны Василиска. Непригодная для лечения людей, Слюна заживляла самые страшные раны, полученные безмозглыми тварями, причем, чем глупее было животное, тем сильнее оказывалось действие снадобья. Лэн время от времени использовал ее для укрепления своей репутации мага и решения мелких финансовых проблем (особым успехом почему-то пользовались чудесные исцеления бойцовых петухов). Сейчас интуиция подсказывала ему, что он переводит драгоценное средство впустую — Слюна Василиска не всегда помогала даже собакам, а лошадь гораздо умнее, — но другого выхода у него все равно не было.

Рискуя получить удар копытом, Бар-Аммон опустился на колени рядом с конем и намазал его горячую распухшую ногу вязкой, резко пахнущей жидкостью. Эта работа окончательно лишила его сил; вновь обмотав пясть Кусаки чистой тряпицей, маг привалился спиной к обломку колонны, успевшему вобрать в себя толику тепла от маленького костра, протянул ноги к огню и почти мгновенно заснул.

Во сне он брел по длинным темным коридорам, уводившим куда-то глубоко в недра земли; Лэн всегда думал, что там, в глубине, пылает вечное пламя Девяти преисподних, но сейчас никакого жара не чувствовал. Напротив, с каждым шагом в коридорах становилось все холоднее и холоднее; казалось, что из таящейся где-то во мраке бездны вырывается леденящий ветер. Идти навстречу этому ветру не хотелось, но за спиной постоянно ощущалась некая неясная угроза, делавшая возвращение невозможным. Потом стены коридора неожиданно расступились, и Лэн очутился на берегу черного подземного озера. Он наклонился, чтобы потрогать рукой воду, и вскрикнул от боли: пальцы, коснувшиеся волны, обожгло так, будто он сунул их в кипяток. Вода была холоднее льда. Это был какой-то первородный, изначальный холод, душа зимы, ее сжиженная квинтэссенция. В темноте за спиной Лэна что-то сдвинулось с места, мягко и страшно, и он вдруг понял, что его, будто зверя на охоте, специально загнали сюда, чтобы заставить войти в эту черную грозную воду. Тогда он начал поворачиваться к тому невидимому, кто крался за ним следом, чтобы вступить с ним в бой, но обернуться не успел.

Какая-то сила бесцеремонно вышвырнула его из сна, и реальность безжалостно обрушилась на Бар-Аммона.

Костер погас. Запас дров, принесенных Лэном со двора несколько часов назад, оказался невелик; угли успели подернуться золой и остыть. В башне было очень темно; в высокие узкие бойницы, расположенные на уровне десяти локтей над полом, не проникало ни единого лучика света. Темнота, навалившаяся на мага, дышала холодом и смертью; где-то совсем рядом под ее покровом двигалось что-то большое. Сначала Лэн решил, что это бродит отвязавшийся конь, но невидимка перемещался слишком бесшумно, на его присутствие указывало только легкое колебание воздуха. Маг лежал, оцепенев, боясь повернуть голову, чтобы не выдать себя, хотя то, что с такой легкостью передвигалось в абсолютном мраке, наверняка видело его с самого начала. Потом Лэн услышал, как всхрапйул конь — тихо, почти жалобно, — и этот негромкий звук переполнил чашу его страха. Преодолевая безумное желание закопаться куда-нибудь в груду мусора, Бар-Аммон дрожащими пальцами нашарил висящий на шее маленький запаянный флакончик с Пеплом Феникса — этот порошок, хорошо знакомый каждому алхимику, воспламенялся при контакте с воздухом.

При всех достоинствах удивительного порошка время его горения было сравнимо с временем полета стрелы, к тому же он практически не выделял тепла. Это делало его почти бесполезным в бытовых ситуациях — костер, например, с его помощью разжечь было невозможно. Но сейчас, кажется, наступил именно тот момент, когда безделка для ярмарочных фокусов могла здорово пригодиться. Уже не беспокоясь о том, что его обнаружат, Лэн отломил у флакончика горлышко и швырнул его в темноту, туда, где слышались скользящие шаги невидимки.

Полыхнуло так, что на несколько секунд вся башня превратилась в яркий черно-белый рисунок, выполненный кистью сумасшедшего художника. Бар-Аммон успел увидеть шарахнувшегося к стене Драгоценного, какую-то темную бесформенную тушу, громоздившуюся на полу у входа в одну из келий, и тонкий, почти прозрачный силуэт, плывущий по воздуху по направлению к черной дыре провала. Сам провал казался затканным чем-то вроде голубоватой колышущейся паутины; впрочем, возможно, это был только отблеск вспышки волшебного порошка. Лэн прыгнул в сторону, вытаскивая из ножен кинжал; под ногу ему подвернулся круглый скользкий камень, и он упал на спину, больно ударившись затылком. Когда наконец ему все же удалось подняться, Пепел Феникса уже погас. Вокруг стало еще темнее, чем раньше, голова шла кругом, и перед глазами плавали цветные круги. Шипя и ругаясь, Лэн отступил к стене, выставив кинжал перед собой.

В темноте испуганно заржал Драгоценный. Никаких иных звуков слышно не было; ощущение чьего-то невидимого присутствия внезапно исчезло, и башня вновь стала тем, чем казалась накануне вечером, — очень старой, очень загаженной и давно необитаемой руиной. Лэн подождал еще несколько минут, но таинственный невидимка не возвращался. Тогда маг осторожно вернулся к костру и, ощупью нашарив несколько разбросанных вокруг щепок, затеплил маленький огонек.

В первый раз с начала путешествия он пожалел, что не взял с собой связку смолистых факелов. Теперь вместо факела ему приходилось довольствоваться тоненькой лучинкой, дававшей достаточно света, чтобы видеть державшую ее руку. И все-таки в самом сердце непроницаемой враждебной тьмы, царившей в башне, даже такой огонек казался другом и защитником. Лэн на всякий случай начертил им в воздухе знак «Уту», отгоняющий демонов ночи, и, по-прежнему сжимая в руке кинжал, направился к тому месту, откуда доносилось ржание Драгоценного.

Конь, насколько он мог судить при таком скудном освещении, был в порядке — испуганно косил черным глазом, прядал ушами, жался к стене и постоянно нервно всхрапывал, но и только. Что же касается Кусаки, то он куда-то исчез. Привязь, которую Лэн примотал вчера к торчавшему из стены позеленевшему бронзовому кольцу, оказалась аккуратно обрезана посередине. Лэн побродил по залу, светя лучиной себе под ноги, и наконец наткнулся на ту самую бесформенную массу, которую заметил при вспышке. Кусака лежал на боку, уткнувшись мордой в отверстие кельи-склепа. Тело его казалось странно раздувшимся, будто несчастное животное пало уже несколько дней назад, но, когда Лэн склонился ближе, ему стало понятно, что в действительности все обстоит куда хуже. Кто-то очень сильный и свирепый буквально вгрызся в живот коня, выломав ему ребра, торчавшие теперь наружу наподобие гигантского окровавленного нароста. При мысли о том, что чудовище, сделавшее это, находилось в нескольких шагах от него, Лэна бросило в дрожь. Он заставил себя обойти мертвого Кусаку и осторожно, держа наготове кинжал, заглянул в склеп. От сладковатого запаха тлена мага замутило, но никаких следов присутствия зверя или демона, способного вырвать коню внутренности, он не заметил. Кем бы ни был ночной убийца, он пришел из черного провала под растрескавшимся постаментом.

Преодолевая страх, Бар-Аммон подобрался поближе к дыре и осмотрел ее, насколько позволяла тусклая лучинка. Голубая паутина — если она вообще была, а не померещилась магу — исчезла. Отверстие выглядело слишком узким для того, чтобы в него пролезло крупное животное, но Лэн хорошо помнил, что увиденный им прозрачный силуэт направлялся именно к постаменту. На всякий случай он обошел мраморную глыбу кругом, но не обнаружил ничего необычного. Впрочем, в такой темноте это было неудивительно. Следовало, конечно, завалить провал каким-нибудь достаточно тяжелым камнем, но поблизости таких не нашлось, а сдвинуть постамент с места оказалось Лэну не под силу.

Маг вернулся к вздрагивающему Драгоценному и встал рядом, обняв его за шею. Ему почему-то подумалось, что, если они будут держаться вместе, чудовище побоится напасть снова. К тому же оно, очевидно, наелось внутренностями Кусаки. Что ждет их в том случае, если под землей обитает не один, а несколько хищников и не все они утолили свой голод, думать не хотелось.

Он был уверен, что не сможет сомкнуть глаз до самого рассвета, но усталость все же брала свое. Несколько раз Лэн ловил себя на том, что задремывает, и просыпался, только уткнувшись носом в нерасчесанную конскую гриву. Потом он почувствовал, как кинжал выпадает у него из руки, но успел поймать клинок в нескольких дюймах от земли, после чего счел за лучшее убрать его обратно в ножны. Наконец, прижавшись к Драгоценному и согревшись его теплом, маг уснул.

За мгновение до того, как разноцветный поток сна унес его в таинственную страну грез, он услышал странный звук, доносившийся откуда-то из-под земли. Этот звук походил на перезвон серебряных колокольцев, но Лэн почему-то знал, что колокольцы здесь ни при чем. Это был смех, заливистый детский смех. Где-то в подземельях под башней, в темных коридорах из его тревожного сна, на берегу черного бездонного озера громко смеялся ребенок.

7.

Снежная Твердыня показалась в разрывах плотных облаков к вечеру следующего дня. Облака плотной овечьей шапкой громоздились над высочайшей вершиной восточных гор, прозванной Белым Великаном. Столица князя Сариуша была выстроена в удобной для обороны расселине между двумя пиками, грозящими серому рыхлому небу своими ледяными пальцами. Над крепостной стеной возвышались три башни с развевающимися знаменами; насколько мог разобрать с такой дистанции Лэн, на серебристых полотнищах были изображены различные легендарные животные — грифон, единорог, левиафан.

Дорога, ведущая к воротам Твердыни, была вырублена прямо во льду. Широкие ступени, слегка присыпанные снегом, голубели под копытами Драгоценного. Маг ожидал, что конь будет скользить на этой ледовой лестнице, но тот ступал уверенно, хотя и не торопясь — к обычной для него ноше прибавились тяжелые переметные сумы, которые раньше вез погибший Кусака.

При мысли о Кусаке Лэну всякий раз делалось не по себе. Наутро после ужасной ночи он сделал попытку похоронить коня, завалив его камнями. Смысла в этом не было никакого — только лишняя работа, — но и оставлять изуродованный труп посреди башни магу не хотелось. При свете дня огромная рваная рана в брюхе коня произвела на него еще более жуткое впечатление. Неожиданно Лэну пришло на ум, что убившее коня существо пришло не извне, а изнутри — будто некий гигантский червяк с железными зубами, выросший в чреве Кусаки до размеров волкодава, прогрыз себе путь наружу сквозь его грудную клетку. Однако самое странное открытие ожидало его впереди. Когда он бросил на труп коня первую горсть камней, туго натянутая между вывернутыми ребрами кожа лопнула с неприятным щелкающим звуком. Преодолевая отвращение, Бар-Аммон протянул руку и прикоснулся к мертвому телу. Протянул — и тут же отдернул: труп Кусаки обжигал холодом. То, что происходило с мертвым конем, ничуть не напоминало обычное окоченение трупа — плоть Кусаки вымерзала изнутри, подобно тому, как превращаются в лед фрукты в выставленной на лютый мороз чаше. Шкура казалась хрупкой как стекло, морда покрылась синеватым налетом инея. Внутренности, вываливающиеся из вспоротого брюха, выглядели твердыми, будто вырезанными из красноватого дерева. Если бы конь пал на леднике, холод и ветер могли бы сотворить с ним нечто подобное, но в защищенной от непогоды башне замерзнуть так было совершенно невозможно…

Подъем к Снежной Твердыне занял у него несколько часов. Была уже ночь, когда Лэн въехал на широкий каменный мост, ведущий к воротам крепости. Расселина под мостом в темноте казалась бездонной, но где-то далеко внизу слышался едва различимый звук струящейся воды. Снегопад, к счастью, перестал — небо над горами приобрело глубину и цвет темного аметиста, и очертания крепостных башен угрожающе вырисовывались на фоне слабо светившегося в ночи ледника. Лэн преодолел уже половину моста, когда окованные черной бронзой ворота бесшумно распахнулись и навстречу ему выехала кавалькада закованных в доспехи всадников с высокими плюмажами на шлемах. Их кони ступали неслышно, словно призраки. Не успел Бар-Аммон сообразить, что к чему, как оказался в плотном кольце верховых латников. Драгоценный нервно заржал, вскидывая голову. Лэна пробрала дрожь, но он демонстративно осадил коня, всем своим видом показывая, что неожиданное появление всадников его нисколько не напугало.

— Я — Лэн Бар-Аммон, могущественный маг, прибывший из южных земель, — торжественно произнес он, обращаясь к воину, чей гребенчатый шлем был увенчан особенно длинными перьями. Скользнул взглядом по отполированному металлическому забралу, в узкой прорези которого чернели неподвижные глаза, и осекся, почувствовав, как язык примерзает к небу. Этим людям бессмысленно рассказывать о своих заслугах, отчетливо понял Лэн. «Им неинтересны мои регалии и мой послужной список. Я для них не более чем явившийся без спросу странник, осмелившийся приблизиться к стенам столицы. Сейчас они оттеснят меня к краю моста… потом грубо выдернут из седла и скинут вниз, в бездонную пропасть…».

Ничего подобного, однако, не произошло. Всадник молча мотнул своими перьями, указывая на ворота, потом отвернулся и, по-прежнему не производя ни малейшего шума, поскакал обратно в крепость.

Кто-то хлопнул Драгоценного по холке тяжелой рукой в кольчужной перчатке, и маг продолжил свой путь к вратам Снежной Твердыни, сопровождаемый безмолвным эскортом.

Они проехали широким, вырезанным в скале туннелем, тускло освещаемым вделанными в стены хрустальными линзами. За толстым слоем хрусталя ровно горел синеватый огонь, бросавший мертвенные блики на стальные доспехи всадников. Длинные уродливые тени бежали впереди отряда, скользя по гладким гранитным плитам. Кавалькада двигалась очень тихо — единственным звуком, эхом отдававшимся под сводами коридора, был цокот копыт Драгоценного. Наконец впереди показалась перекрывающая выход из туннеля решетка; предводитель эскорта подъехал к ней вплотную и трижды ударил в окованную металлом поперечину. За преградой блеснул свет, словно кто-то на миг опустил ладонь, прикрывавшую горящий фонарь, и решетка медленно пошла вверх. Наблюдая за всеми этими предосторожностями, Бар-Аммон несколько приободрился: кем бы ни были обитатели Снежной Твердыни, нападения врагов они опасались ничуть не меньше, чем обычные люди.

Внутренний двор крепости был темен и пуст. Эскорт в молчании пересек площадь и остановился у подножия высокой, суживающейся кверху башни из черного камня. Единственная дверь башни располагалась на уровне десяти локтей от земли; к ней вела лестница с узкими и скользкими на вид ступенями. Лэн оглянулся по сторонам: всадники неподвижно сидели в седлах, не пытаясь объяснить гостю, что ему следует делать дальше.

— Я прибыл с письмом к владыке Снежной Твердыни, благородному князю Сариушу, — на всякий случай объявил Бар-Аммон. — Надеюсь, вы сообщите об этом вашему господину…

Ему никто не ответил. Лэн пожал плечами, и тогда предводитель молча протянул руку в направлении двери башни.

— Я везу подарки для благородного князя, — предупредил маг, спешиваясь. Он похлопал рукой по покрывшимся корочкой льда переметным сумам. — Прошу вас доставить их князю в целости и сохранности.

Молчание. На миг у Лэна даже возникло сомнение, понимают ли горцы речь жителей долин, но проверять это в любом случае было уже поздно. Он последний раз обернулся к Драгоценному, потрепал его по морде и зашагал к лестнице.

Ступеньки и впрямь оказались скользкими. Лишь ценой немыслимых усилий Бар-Аммону удалось не сверзиться на землю на глазах у своих безмолвных стражей. На последней ступени маг остановился и, неосознанно подражая предводителю эскорта, трижды постучал в дверь. Она немедленно отворилась — мягко и бесшумно, как будто ее петли только что смазали дорогим маслом. Лэн перешагнул порог и очутился в абсолютной темноте.

Тьма обрушилась на него, как удар дубинки. Пока он моргал, пытаясь хоть что-то разглядеть в сгустившемся вокруг чернильном облаке, дверь тихо закрылась у него за спиной. Тишина залепила уши плотной шершавой ватой. Лэн сделал неуверенный шаг вперед… и едва не упал. Пол башни оказался еще более скользким, чем лестница. Маг осторожно пошарил руками вокруг себя, пытаясь дотянуться до стены, но не обнаружил ничего, за что можно было бы держаться.

Кто-то негромко хихикнул в темноте.

Лэн замер. Звук возник где-то поблизости, во всяком случае, он слышал его очень отчетливо. Возможно, если сделать шаг вперед, он даже окажется лицом к лицу с невидимым весельчаком… вот только лица этого не увидит. А хихикающий невидимка, судя по всему, обладает прекрасным ночным зрением и, стало быть, легко сможет ускользнуть от неуклюжего, беспомощного Бар-Аммона…

— Кто здесь? — неожиданно для самого себя спросил Лэн. Это прозвучало настолько жалко, что он даже устыдился. Однако произносить в таких обстоятельствах дежурную фразу о великом маге из южных королевств было еще более глупо.

— Ты, — ответил смеющийся бесплотный голос из темноты. Выдержал небольшую паузу, вновь серебристо хихикнул и добавил: — И я.

«Ребенок, — подумал Бар-Аммон. — Я заперт в черном, как угольный погреб, каменном мешке вместе с безумным ребенком. Интересно, что эти немые всадники сделают с подарками Замурру? Поделят между собой? Или все-таки отдадут князю?..».

— Кто ты? — спросил он, стараясь не выдать дрожи в голосе. — И почему здесь так темно?

Ответа не последовало. Что-то легкое скользнуло во тьме у самого его лица и коснулось щеки Лэна. Он почувствовал мгновенный озноб и отступил к двери, но поскользнулся и едва не упал. Это вызвало новый приступ смеха, на сей раз откуда-то сбоку.

— Я прибыл сюда не для того, чтобы играть в прятки! — раздраженно крикнул Лэн. — Я посланник князя Замурру, повелителя Уммы! Мне нужно поговорить с благородным Сариушем…

Опять прикосновение — на этот раз к шее. Бар-Аммон сделал попытку поймать невидимку, но не преуспел.

— О чем ты собрался говорить с благородным Сариушем? — со смешком поинтересовался голос. — Уж не привез ли ты ему письмо с объявлением войны?

— Не знаю, почему я должен говорить об этом с тобой, но могу тебя успокоить — ни о какой войне речь не идет. Князь Замурру, напротив, предлагает Снежной Твердыне дружеский союз. Но повторю еще раз, дитя: я не собираюсь обсуждать свою миссию ни с кем, кроме благородного князя Сариуша…

— А не говорится ли в твоем письме о юной принцессе Элии? — продолжал допытываться невидимка, не обращая внимания на предостережение мага. Лэн покачал головой, надеясь, что его собеседник увидит этот жест.

— Ты слишком любопытен. Я не могу рассказывать о секретном письме первому встречному…

Едва заметное дуновение холодного воздуха — и левая щека Лэна загорелась от пощечины.

— Еще раз оскорбишь меня — станешь кривым, — спокойно предупредил голос. — А позволишь себе еще одну глупость — ослепнешь.

Бар-Аммон с трудом сдержал ярость — проку от нее сейчас было бы немного.

— Хорошо, — медленно сказал он, — но ты же не представился. Я не могу быть уверенным, что не оскорблю случайно того, кто скрывает не только свой облик, но и свое имя…

Тихое хихиканье.

— У тебя на плечах голова или глиняный горшок? Подумай немножко, тебе это полезно…

Лэн потер ушибленную щеку.

— Принцесса Элия? Ну конечно, кто еще стал бы так интересоваться, что сказано об одной юной особе в письме властителя Уммы… Я прав?

— Долго же ты раздумывал, маг!

— Прости, я принял тебя за ребенка… Сколько тебе лет?

Шелест шелковой ткани. Ему даже показалось, что он разглядел какое-то неясное движение в темноте. Лэн невольно отшатнулся, но удара не последовало.

— Не слишком-то вы вежливы там, в речном княжестве… Женщин не принято спрашивать о таких вещах, ясно? Ладно, тебе скажу. Мне семь тысяч восемьсот девяносто два года — разумеется, по вашему счету.

— Ага, — хмыкнул Бар-Аммон, — и это самый подходящий возраст для того, чтобы выйти замуж, не так ли?

— Ах, значит, в письме Замурру говорилось о сватовстве? — промурлыкал голос. — Нет, мне во что бы то ни стало нужно увидеть его своими глазами!

— Письмо адресовано твоему отцу, принцесса. Не думаю, что ему понравится, если ты станешь читать то, что предназначено лишь для его глаз…

Невидимые пальчики ущипнули его за ухо — не больно, но унизительно. Лэн крутанулся на месте, забыв о том, как здесь скользко, и тотчас же очутился на полу.

— Да, — разочарованно протянул голос, — сдается мне, что Замурру и в этот раз решил сэкономить на посланнике…

Лэн понял, что потерял лицо окончательно и бесповоротно. Другой на его месте, возможно, впал бы от этого в уныние, но Бар-Аммону было не привыкать. Он поудобнее уселся на холодном гладком полу и забормотал себе под нос нечто неразборчивое.

— Что это ты делаешь? — подозрительно осведомился голос.

Маг усмехнулся.

— Мне не нравится то, как тут обращаются с гостями, девочка. И я спешу поделиться своими впечатлениями с князем.

— Ты хочешь сказать, что можешь разговаривать с ним на таком расстоянии? — В голосе прорезались презрительные нотки. — Да это никому не под силу…

— Никому, кроме повелителей духов. А я, если хочешь знать, такой и есть.

Ему показалось, что он слышит звон льдинок в горном ручье.

— Ты — повелитель духов? Скажи мне, какими же духами ты повелеваешь?

— Разными, дитя. Есть духи неба, а есть духи земли, и у каждого из них свой нрав и свои возможности. Сейчас я обращаюсь к духу невидимого эфира, который способен в одно мгновение передать мои слова не только князю Уммы, но даже человеку, находящемуся на противоположном берегу Южного моря…

— Ты несешь чушь, — холодно оборвал его голос. — Нет никаких духов эфира, это известно даже детям. Ты пытаешься обмануть меня, не зная, с кем разговариваешь… Ответь лучше, вчера ночью… ты не сталкивался ни с чем необычным?

Лэн почувствовал, как у него перехватило горло. Он попытался что-то сказать, но не смог и лишь судорожно закашлялся.

— Можешь не отвечать, я и так вижу, что сталкивался. Ты ведь останавливался на ночлег в Башнях Пришествия, не так ли? Ты видел то, что пришло под покровом ночи?

— Откуда ты знаешь?

Хихиканье. Скользящие, невесомые, то уходящие, то приближающиеся шаги.

— Все останавливаются там переночевать. Но не всем так улыбается удача, как тебе, маг. Ты знаешь историю Башен Пришествия?

— Нет. Знаю только, что выглядят они очень древними.

— Они были построены тысячи лет назад, ты прав. Их возвели люди, подобные тебе. Люди, считавшие себя повелителями духов. Они мечтали властвовать над стихиями… Ты способен властвовать над стихиями, маг?

— Не думаю, — честно ответил Лэн. — Это даже для меня слишком сложно. Но есть избранные…

— Вот-вот. — Голос явно оживился. — Строители башен тоже причисляли себя к избранным. Они годами читали заклинания и упражнялись в заклании бесчисленных жертв, стремясь вызвать Изначальных Духов. И в один прекрасный миг Духи снизошли к их молитвам.

— Духи? — осторожно переспросил Бар-Аммон. — А что это были за духи?

— Изначальных Духов не так много, — сурово ответил голос. — Духи Огня, Духи Льда, Духи Камня и Духи Воды. В те времена, о которых я рассказываю тебе, Духи Камня уже владели каменистыми предгорьями, а Духи Воды обитали в долине Желтой Реки. К счастью для этой земли, мастерства избранных оказалось недостаточно, чтобы вызвать Духов Огня, иначе наши прекрасные горы сгорели бы в пламени, подобно сухим щепкам. Нет, избранные привели на землю Духов Льда…

— Тех, кого называют карлисами? — брякнул Лэн.

Повисло гнетущее молчание. Наконец невидимка еле слышно вздохнул в темноте.

— А ты не такой уж невежа, каким хочешь казаться, маг. — Лэн не понял, чего больше в этих словах — раздражения или уважения. — Да, Карсуй Карлис — великий Изначальный Дух, давший начало всему роду Повелителей Льда. По его имени их тоже называют карлисами… и они стараются быть достойны своего прозвания. Сам Карсуй Карлис низвергся с небес весь в сиянии ледяных кристаллов и, увидев, какие мелкие существа осмелились потревожить его в Вечной Обители Льда, пришел в ярость. Он не стал карать дерзких людишек собственноручно — для этого он слишком велик. Но с ним пришли Повелители Льда, его создания, его дети… Они разрушили Башни Пришествия и убили всех, кто был там. Потом они обрушились на дома людей, селившихся вокруг Башен, и превратили их в лед. Они убивали людей повсюду, где только находили. А когда в горах больше не осталось ни одного человека с отвратительной теплой кровью, Повелители Льда выстроили свой город — высоко, у самых вершин. Они назвали его Снежной Твердыней… По крайней мере, так гласит легенда…

Эхо испуганно забилось под невидимыми в темноте сводами. Бар-Аммон кашлянул.

— Почему же люди вновь вернулись сюда? Неужели не страшно жить в городе, созданном демонами?

Холодные пальчики — скорее девичьи, чем детские, — коснулись его шеи и замерли, сжав пульсирующую под ухом жилку.

— А где ты видел в горах людей, маг?

Теперь Лэн мог протянуть руку и схватить своего таинственного собеседника, но делать это ему совершенно расхотелось. Он сидел, смирный, как кролик, посаженный в клетку, и пытался представить, как выглядит та, что стоит сейчас в двух шагах от него.

— Стражи на перевале, — выдавил он наконец.

— Обыкновенные разбойники, трусливые и жадные. Они служат Хозяевам Камня, получают от них плату да еще и путников обирают… Сколько они взяли с тебя, Бар-Аммон? Пять золотых?

— Десять, — ответил ошеломленный Лэн. — Но откуда ты…

— Жалкие ублюдки! Даже перед лицом смерти клялись, что потребовали с тебя только три монеты… Я побывала у них нынче ночью. Обычно я не спускаюсь так низко, но мне, видишь ли, захотелось разузнать о тебе побольше.

— Обо мне?.. — беспомощно переспросил Бар-Аммон.

Собеседник тихо хихикнул.

— Ты полагаешь, Замурру в первый раз присылает нам послов? Но прежде они все были на одно лицо, тупые големы, не лучшего качества к тому же. Ты вроде не похож на голема… Ну-ка, а есть ли у тебя их клеймо?..

Пальцы невидимки скользнули ниже и ощупали то место, в которое однажды тыкал рыбой Озимандия.

— Ты человек… — произнес голос с непонятной интонацией. — Почему ты служишь Замурру?

— Он платит, — коротко ответил Лэн, хорошо усвоивший инструкции Начальника Писцов. — Знаешь, странствующие повелители духов чем-то похожи на наемников. Мне все равно, кому служить, лишь бы меня не пытались надуть при расчете.

— А между тем именно это с тобой и сделали. — Невидимка убрал руку, и Бар-Аммон немного расслабился. — Тебя хладнокровно отправили на верную смерть… Нет, хладнокровно — неправильное слово. У големов нет крови, да и холода в них не много. Тебя обрекли на смерть равнодушно. Глиняные демоны всегда так поступают. Сколько ты прожил среди них?

— Я пришел в Умму два месяца назад. Но я не понимаю, о каких големах ты говоришь?..

Негромкий вздох в темноте.

— Ты хочешь сказать, что два месяца прожил с этими лепешками из речного ила и даже не понял, с кем имеешь дело? Ох, Бар-Аммон, кажется, я все-таки очень ошиблась в тебе…

— Да откуда ты вообще что-то обо мне знаешь? — вспылил, Лэн и тут же получил увесистую затрещину.

— Не смей повышать на меня голос! Не забывай, что я дочь князя! Ты понравился мне там, в Башне Пришествия. Ты был такой… смелый… Видно было, что ты очень боишься, но ты защищал своего коня… угрожал мне этим своим дурацким кинжалом…

— Тебе? — онемевшими губами вымолвил Бар-Аммон. Весь ужас вчерашней ночи в одно мгновение обрушился на него. Темнота… скользящие, крадущиеся шаги… тревожное ржание Драгоценного… прозрачный силуэт, плывущий к черному провалу под постаментом… Неужели сейчас он разговаривает с чудовищем, которое разорвало Кусаке грудную клетку так же легко, как ребенок разрывает сухой осенний лист?..

— Что, испугался? Не нужно. Пока не нужно. Я не собираюсь тебя убивать… потому и разговариваю сейчас с тобой. Одним словом, ты мне понравился. Я не поленилась спуститься к этим толстым бездельникам, охраняющим тропу, и хорошенько расспросила их о тебе. Правда, как выяснилось, они мне все равно солгали… Тогда я стала ждать тебя. Я приказала своим охранникам встретить тебя на мосту… потому что если бы ты попал в руки слуг моего отца, то не дожил бы до утра. Лэн упрямо помотал головой.

— Но почему? Я посланник князя, я везу важное письмо, я должен обсудить с твоим отцом вопрос о твоем замужестве… Кому придет в голову убивать такого посланника?

Принцесса — а теперь Лэн уже не сомневался, что разговаривает именно с ней, — вновь тихонько вздохнула.

— Ты все-таки очень глупый человек, Бар-Ам-мон. Големы навели на тебя морок, и ты перестал различать, где правда, а где ложь. Помнишь, я говорила тебе, что ты не первый посланник Замурру? Раз в год князь Уммы пытается предложить мне брачный союз. Каждый год к нам в горы приходят тупые как бараны големы и приносят письма с одними и теми же словами. Это продолжается не год и не два, Бар-Аммон. Замурру принялся надоедать мне сразу после бесславного поражения в Битве Трех Князей…

— Но это же было очень давно! Послушай, я не скрываю, что не слишком хорошо знаком с историей этих земель, но в том сражении участвовал, по-моему, еще дед нынешнего князя Уммы!

— У големов нет родителей, Бар-Аммон. Они появляются на свет из глины, которую извергает из своего мерзкого зада речной червяк Суббахи. Когда они стареют — глина ведь трескается от времени, — их отводят в подземное святилище Речного Бога, бросают в большой чан и размешивают дубовыми палками, а потом лепят заново. Кстати, тебе повезло, что ты не остался в Умме на праздник Урожая. Чужеземцы редко приходят в княжество Желтой Реки, но, если уж они туда попадают, во время праздника их торжественно кидают в Купель Суббахи…

— Зачем? Ведь человека нельзя вылепить заново…

— Да что ты! — снова хихикнула принцесса. — Неужели? С человеком, если хочешь знать, можно сделать что угодно. Заморозить, сжечь, превратить в камень… Почему же из него нельзя вылепить глиняного болвана? А откуда, ты думаешь, взялись все эти толпы крестьян, что с утра до ночи работают на полях твоего повелителя? О, когда-то все они были обычными живыми людишками из плоти и крови… Но мы отвлеклись, маг. Как ты думаешь, почему Замурру так добивается моей руки?

— Понятия не имею, — буркнул Лэн. Ему отчетливо вспомнился ночной разговор с Озимандией. — Проклятье, принцесса, только не говори, что ты думала о замужестве еще во времена этой исторической битвы…

— А что тут такого? — удивленно спросила Элия. — Мы, Повелители Льда, живем практически вечно — и сейчас я ничуть не хуже, чем была сто лет назад, уверяю тебя. Замурру увидел меня как раз на поле боя, когда мы сошлись лицом к лицу у штандарта Снежной Твердыни. Позже он уверял, что был поражен в самое сердце, но я-то знаю, что он меньше всего думал о моей красоте. Если бы я приняла его предложение, он стал бы зятем моего отца и получил бы право владеть Горной Страной после его смерти…

— Но ты же сама говорила, что карлисы бессмертны, — не удержался Бар-Аммон.

Принцесса раздраженно фыркнула.

— Не бессмертны, а вечны. Разница очень существенная. Карлиса можно убить… если повезет, разумеется. В любом случае женитьба на мне дала бы Замурру большое преимущество. Став моим мужем, он мог бы попробовать организовать убийство моего отца… кто знает, на какое коварство способны глиняные мозги! А отказать ему означало нанести проклятым големам оскорбление… и формальный предлог для очередной войны. Поражение в Битве Трех Князей ничему не научило этого выскочку! Еще бы, глины в его распоряжении сколько угодно. А мы, хоть и вышли победителями, потеряли слишком много воинов, чтобы позволить втянуть себя в новую заварушку…

«Кто-то из нас сошел с ума, — подумал Бар-Аммон, — и по-моему, этот кто-то — я».

— Поэтому мы играли в игру, — продолжала между тем Элия. — Замурру слал нам своих големов, но они почему-то никогда не добирались до цели. Кого-то утаскивали чудовища, обитающие в озере у Падающих Вод, кого-то убивали Стражи Перевала, ну а некоторым удавалось дойти до самих Башен Пришествия. Догадываешься, что с ними случалось?..

Лэн хмуро кивнул. В трех шагах от него едва заметно просвечивал сквозь тьму туманный контур тонкой, как ива, фигурки. В ней не было ровным счетом ничего угрожающего, но Бар-Аммон никак не мог отрешиться от мысли, что эта тростиночка распотрошила и превратила в кусок льда огромного свирепого коня.

— И вот наконец он решил изменить тактику. Не очень-то похоже на тугодума Замурру, но, пожалуй, остроумно. Послать в Снежную Твердыню человека, да не просто человека, а мага… Скажи, а давал ли тебе князь какие-нибудь особые поручения?

— Даже если и так, говорить об этом я не вправе. — Лэну не удалось скрыть сквозившую в голосе неуверенность. — Давай не будем затрагивать эту тему…

— Ты что же, думаешь, что у тебя есть выбор? — презрительно усмехнулась принцесса. — Я и вправду не хочу тебя убивать, но, если ты станешь упрямиться, я могу рассердиться. Помнишь, что случилось с твоей лошадкой?

«Да, — подумал Лэн, — пожалуй, я не очень хочу играть в эту игру. В конце концов, если уж вляпался в дерьмо, не стоит на нем плясать…».

— Ну хорошо, — сказал он неохотно. — Поручение у меня только одно — я должен взглянуть на тебя магическим зрением и решить, годишься ли ты князю в жены…

Неожиданный и очень сильный удар швырнул его наземь. Если бы Лэн уже не сидел на полу, он наверняка расшиб бы себе голову.

— Не смей мне лгать, — с угрожающим спокойствием произнесла Элия. — Я терпеть не могу обманщиков. Замурру, возможно, туповат, но он не стал бы давать столь идиотское поручение тому, кто не способен отличить человека от глиняного болвана.

Бар-Аммон завозился на скользком полу, приходя в себя после удара.

— Принцесса, — с трудом выговорил он, — клянусь, что князь дал мне именно это поручение… Я же не знал тогда, что он уже не первый раз сватается к тебе…

— И что, ты и вправду можешь разглядеть что-то своим магическим зрением? — полюбопытствовала Элия и вдруг прикрикнула: — Только не лгать!

— Я тебя и обычным-то не вижу, — пожаловался Лэн. — Вообще, конечно, повелители духов владеют этим искусством…

— Плевать мне на повелителей духов, — грубо оборвала его принцесса. — Я спрашивала о тебе!

Бар-Аммон не любил сознаваться в своем бессилии, но что-то подсказывало ему, что в данном случае выгоднее сказать правду.

— Нет, — вздохнул он. — У меня нет никакого магического зрения.

Холодные пальцы вновь притронулись к его лицу, и он напрягся, ожидая новой пощечины, но принцесса лишь небрежно потрепала его по щеке.

— Вот видишь, как просто говорить правду… И ты полагаешь, что за два месяца даже такой тупица, как Замурру, не понял бы, на что ты по-настоящему способен? Так зачем же ему было давать посланнику заведомо бессмысленное поручение?

Голос Элии звучал по-прежнему спокойно, но Лэн чувствовал — одно неверное слово, и ему попросту оторвут голову. Он лихорадочно пытался придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение странным действиям князя Уммы, и вдруг вспомнил о кольце, которое дал ему Начальник Писцов. За всеми треволнениями последних дней он напрочь забыл об этой части своего задания. Принцессе, конечно, ничего не стоило усомниться в его искренности и на сей раз, но тут он по крайней мере мог предъявить ей вещественное доказательство.

— Погоди! — нервно вскричал он. — Есть еще кое-что… Одну минутку… — Трясущимися пальцами Лэн расстегнул куртку и нашарил потайной карман. Вытащил тяжелую коробочку и потряс ею перед собой. — Вот, погляди! Ты же видишь в темноте, не так ли?

— Что это? — холодно осведомилась Элия.

— Кольцо, — торопливо объяснил Лэн. — Кольцо Суббахи, реликвия Уммы. Я должен был надеть его тебе на палец… в случае, если бы счел тебя подходящей невестой…

Воцарилось тяжелое молчание, с каждой секундой которого Бар-Аммон все больше убеждался в том, что опять сказал что-то не то. Наконец он почувствовал, что коробочку аккуратно вынули у него из пальцев. В тишине отчетливо треснула сломанная восковая печать.

— Кольцо Суббахи? — медленно проговорила принцесса с какой-то новой, непонятной ему интонацией. — Что за странные шутки!.. Он действительно хотел, чтобы я его надела?..

— Да, принцесса, — кротко ответил Бар-Аммон. — Но я должен был отдать тебе кольцо только после проверки.

— Не мели чушь! — раздраженно прикрикнула Элия. — Ты же сам признался, что не владеешь магическим зрением…

Она пробормотала что-то на неизвестном Лэну языке, звучавшем так жутко, что мага пробрала дрожь.

— Ты уверен, что рассказал мне все? — мягко поинтересовалась принцесса, прекратив бормотать.

Лэн, с тревогой всматривавшийся во тьму, быстро закивал.

— Клянусь благодатью богини Истури! Если, конечно, не считать того, что я должен был передать твоему отцу дары князя Уммы…

— Никакие дары не могут идти в сравнение с кольцом Речного Дракона, — задумчиво произнесла Элия. — Я не понимаю, почему Замурру решился на такой шаг… просто не понимаю…

Бар-Аммон, затаив дыхание, ждал своего приговора. В том, что это будет именно приговор, он уже не сомневался.

— А раз так, то я должна как следует над этим поразмыслить, — решила наконец принцесса. — Что ж, повелитель духов, тебе везет. Ты останешься жить… пока. Я отпускаю тебя. Мои слуги покажут место, где ты сможешь переночевать.

Лэн почувствовал себя человеком, выбравшимся из пасти крокодила. Он глубоко вздохнул и поднялся, отчаянно балансируя на скользком полу.

— Кольцо пока побудет у меня, — пояснила Элия. — Возможно, я покажу его отцу…

— Кстати, об отце… — Бар-Аммону удалось добраться до стены, и это придало ему смелости. — Я ведь должен был с ним встретиться…

— Можно подумать, у него нет больше дел, — хмыкнула принцесса. — А если б и не было, зачем тебе с ним встречаться? Думаешь, все карлиеы такие же добрые и терпеливые, как я? Да отец тебя в первую минуту превратит в ледяную статую и украсит ею свой дворец… хотя дворец-то как раз вряд ли. Но для его охотничьего домика ты отлично сгодишься…

Лэн попятился к двери и попробовал потянуть ее на себя. К большому его облегчению, она подалась так же легко, как и час назад.

— Постарайся поспать, — посоветовала Элия на прощание. — Возможно, это твоя последняя ночь. Я найду тебя, когда буду готова…

Бар-Аммон слегка отворил дверь и, не оборачиваясь, протиснулся в щель. Застывшие на площади всадники на мгновение показались ему близкими, словно родные братья. Он приветливо помахал им и принялся спускаться по скользкой крутой лестнице.

8.

Заснуть он так и не смог. В комнате, куда его привели, стоял лютый мороз. Ни камина, ни очага Лэн не обнаружил, как ни старался. Посередине комнаты громоздилась огромная глыба темно-красного камня, застеленная белой шкурой какого-то крупного животного. Предполагалось, видимо, что она послужит гостю ложем. Лэн сорвал шкуру, оказавшуюся, по счастью, толстой и мохнатой, завернулся в нее и до рассвета ходил от стены к стене, время от времени подпрыгивая и приседая.

Когда в узкие окна комнаты потянулись бледные пальцы рассвета, Бар-Аммон окоченел так, что не мог уже даже подпрыгивать. Он доковылял до тяжелой каменной двери и принялся скрести ее замерзшими пальцами. С тем же успехом можно было царапать скалу. Стражники, если они и стояли в коридоре, никак не реагировали на его слабые попытки привлечь к себе внимание. Да и чем коридор так уж отличался от той клетки, куда его поместили? Ясно же, что не наличием камина. «Ледяные демоны не любят огня, — тупо повторял про себя Бар-Аммон, — прав был Озимандия, когда говорил про единственный способ одолеть карлисов… Но откуда же мне взять огонь в этом проклятом городе? Положим, в тюках кое-что было… кое-что, годящееся для устройства небольшого магического фонтана пламени… но тюки забрали слуги Элии…».

Холод парализовал волю Лэна, мышцы одеревенели и перестали слушаться. Он медленно сполз по шершавой плите на пол и прислонился к двери. Засунул потерявшие чувствительность пальцы в полость меховой куртки, где было чуть-чуть теплее от обреченно продолжавшего биться сердца. Лэн слыхал о том, что смерть от холода считается одной из самых безболезненных — вроде бы просто засыпаешь, и все, — но теперь убедился в лживости этих рассказов. Сна не было ни в одном глазу, а тело ломило так, будто оно только что побывало под копытами табуна диких лошадей. Маленькие металлические молоточки изо всех сил колотили в виски, мочевой пузырь пронзало тонкой зазубренной иглой. «Хорош же я буду, — с бессильной злобой подумал Лэн, — когда слуги принцессы придут за мной: завернутый в дурацкую шкуру, плавающий в луже собственной мочи… Нет, нужно немедленно что-то придумать!».

Пальцы сами нашарили висевший на шее заветный кисет и вытянули его наверх из-под ворота накидки. Самым сложным оказалось растянуть шнурок, перетягивавший горлышко. С третьей или четвертой попытки это наконец удалось, и Бар-Аммон, неловко наклонившись, засунул нос прямо в мешочек. Содержимого в мешочке оставалось совсем немного, но на одну понюшку должно было хватить. Он зажмурился и изо всех оставшихся сил втянул в себя воздух.

Обычно порошок холодил ноздри и щекотал небо, но теперь Лэн ничего подобного не почувствовал. Он даже успел испугаться, не вышло ли какой ошибки, и в этот момент порошок подействовал. В голове у Бар-Аммона мягко взорвалось что-то. теплое и обволакивающее; вниз по позвоночнику пробежала приятнейшая вибрация. Боль мгновенно отпустила. Зрение невероятно обострилось; теперь он видел не только мельчайшие трещинки в каменной двери, но и посверкивающие в них крупинки слюды, и темные потеки каменной смолки, и мельчайшие сколы поверхности, обработанной каким-то грубым орудием. Потом он услышал свое дыхание — неглубокое, прерывистое дыхание больного, измученного человека — и ощутил, как слабо и вяло бежит по жилам холодная кровь. Он напрягся, представляя себе медленно пульсирующий в животе горячий, как солнце, шарик. От шарика во все стороны расходились живительные волны, разогревающие замерзшие мышцы и убыстряющие ток крови. Холод постепенно отпускал Бар-Аммона; он поерзал на полу, пытаясь устроиться поудобнее, и обнаружил, что вновь обрел способность двигать руками и ногами.

Потом в носу у Лэна засвербело, и он оглушительно чихнул. В то же мгновение дверь, к которой он прислонялся спиной, заскрежетала, открываясь, и маг выпал бы в коридор, если бы не чьи-то сильные руки, схватившие его за плечи. Высокий скрипучий голос произнес над ним несколько слов на незнакомом лающем языке. Бар-Аммона рывком поставили на ноги, и он увидел перед собою две закованные в черные доспехи фигуры. В отличие от вчерашних всадников, стоявшие перед ним не носили шлемов с плюмажами; головы их были упрятаны в странные конусы со срезанной верхушкой и узкими вертикальными прорезями для глаз. Мага пронзило мгновенное и донельзя неприятное чувство — будто бы там, под доспехами, скрывались не люди и даже не ледяные демоны, а какие-то вовсе непредставимые и чуждые человеку создания. В следующую минуту один из пришельцев грубо подтолкнул Лэна к выходу, а другой сорвал у него с плеч белую шкуру и кинул себе под ноги.

Что-то было не так. Все органы чувств Бар-Аммона, восприимчивость которого многократно возросла под действием порошка, вопили о том, что происходит какая-то непоправимая, роковая ошибка. «Я найду тебя, когда буду готова», — пообещала Лэну принцесса. Маг не особенно надеялся, что она явится за ним лично, но те, кто вел его по коридору, совсем не походили на ее слуг. В каждом их движении ощущалась непреклонная, жестокая властность. С Лэном они обращались с таким пренебрежением, будто он был безмозглым и грязным животным: стоило ему замедлить шаг, немедленно следовал короткий болезненный тычок в спину, но всякий раз после этого его конвоиры издавали брезгливое шипение, свидетельствовавшее о том, насколько им неприятно к нему прикасаться. В конце концов он приноровился к их мерной поступи и даже стал поглядывать по сторонам, пытаясь понять, куда же его ведут.

Лэн помнил, что накануне слуги Элии привели его к какому-то массивному ступенчатому строению, верхушка которого терялась в ночной тьме. Теперь стражи в черных доспехах вели его бесконечными свивающимися в спираль коридорами, постепенно поднимавшимися все выше под небольшим углом. Стены были облицованы полупрозрачным зеленоватым камнем, цветом напоминавшим изумруд, а фактурой яшму. Порой Лэну казалось, что узоры на стенах образуют сложные перетекающие друг в друга картины, а иногда он явственно различал вплавленные в камень фигуры каких-то существ. По мере того как коридор сужал свои петли, все туже закручиваясь вокруг оси загадочного здания, идти становилось все тяжелее; ноги Лэна заскользили на отшлифованном до зеркального блеска полу, и он тут же получил несколько брезгливых пинков от своих конвоиров. Неяркий свет, лившийся из спрятанных где-то под сводами коридора лампад, потускнел и сделался неживым. Сам воздух впереди как будто сгустился и превратился в плотный вязкий кисель, сковывающий движения. Замурованные в прозрачных стенах фигуры приобрели гротескные, угловатые очертания, их лица — или морды — растягивались в безмолвном крике, трагически чернели глубокие провалы глаз.

Тут с Бар-Аммоном приключилось что-то совсем странное — он почувствовал внезапное удушье, горло перехватило судорогой, ноги подкосились, и он без сил рухнул на скользкий холодный пол. По всему телу мага пробегала крупная дрожь, легкие жгло невидимым огнем. Черные фигуры стражей угрожающе нависли над ним, он ощущал приходившиеся под ребра удары окованных металлом сапог, слышал отрывистые грубые команды, но не мог заставить себя напрячь мышцы и подняться. Наконец конвоиры поняли, что дальнейшее избиение не даст результата. Железные пальцы впились в предплечья Бар-Аммона и с силой рванули вверх.

Сознание ускользало; Лэн чувствовал, что его продолжают тащить куда-то; как сквозь пелену тумана, видел, что коридор обрывается, переходя в большой зал, потолок которого подпирают ряды стройных полупрозрачных колонн, мерцающих слабым синеватым светом. В промежутках между колоннами пролегли глубокие тени; там смутно угадывались чьи-то огромные силуэты, похожие на сидящих великанов с косматыми головами. По залу гулял сильный ветер; он ощутимо колебал тяжелые завесы плотного воздуха и звенел невидимыми колокольчиками, подвешенными к потолочным балкам. Время от времени в поле зрения Бар-Аммона попадали неглубокие круглые резервуары с водой, врезанные прямо в пол; вода в них имела тревожный багровый оттенок разбавленной крови и казалась покрытой тоненьким слоем льда.

Черные стражи волокли его в дальний конец вытянутого зала, где, полускрытая падающей с потолка завесой из темного тюля, возвышалась какая-то титаническая фигура. Теперь они тащили мага спокойно и деловито, как муравьи, влекущие в муравейник гусеницу, и эта их деловитость пугала Лэна куда больше, чем неожиданная вспышка ярости в коридоре. Внезапно движение прекратилось; Лэн почувствовал, что конвоиры отпустили его, и немедленно рухнул на пол. Тишину разорвал чей-то истошный, похожий на кошачий вопль, в котором Лэн с некоторым запозданием опознал боевой клич. Железо стукнуло о железо, опять коротко пролаяли голоса, и по надвинувшейся буре звуков Бар-Аммон определил, что над ним началась схватка.

Он сжался в комок, закрыв руками лицо и подтянув колени к подбородку. Накатившая на него в коридоре дурнота не позволяла предпринять ничего более эффективного; он не мог ни сражаться, ни убежать, так что ему оставалось лишь дожидаться исхода непонятного столкновения. Вокруг топтались чьи-то закованные в металл ноги, несколько раз в ребра Лэну вонзилось что-то тупое и твердое, а потом прямо на него рухнуло неимоверно тяжелое тело. Голоса продолжали лаять, но теперь в них явно звучали ярость и отчаяние, свойственные обреченным на гибель воинам. Вдруг Бар-Аммона схватили за лодыжки и с необычайной силой выдернули из-под придавившей его неподвижной туши. При этом маг больно стукнулся затылком об пол, и в голове у него помутилось.

Лэн пришел в себя в тот момент, когда некто, облаченный в серебристые латы, взваливал его на плечи, словно куль с зерном. Маг успел заметить, что один из его конвоиров уже лежит на полу, разрубленный от плеча до пояса; крови под ним почему-то не было. Второй отбивался от трех одновременно наседавших на него противников — у тех на шлемах раскачивались пышные плюмажи, придававшие им сходство со слугами Элии. Еще двое воинов в украшенных перьями шлемах лежали бездыханными на отполированных до зеркального блеска плитах — конвоиры Лэна оказались не из тех, кто дешево продает свою жизнь. Впрочем, все это пронеслось перед глазами Бар-Аммона за считаные мгновения — тот, кто схватил его, бросился бежать куда-то в глубь зала, мимо черной завесы. Голова мага болталась на уровне поясницы обладателя серебристых доспехов, поэтому он не смог толком рассмотреть то, что произошло дальше. Может быть, и к лучшему.

Когда они миновали черную завесу, из-за нее раздался громоподобный рев, от которого у Лэна заложило уши. Полупрозрачная ткань содрогнулась, выпячиваясь, будто кто-то или что-то стремилось выбраться из-за нее на свет. Внезапно Бар-Аммону показалось, что фигура за завесой движется — огромное, высотой в тридцать локтей, тело медленно распрямлялось, словно пробуждаясь от долгого сна и протягивая вперед свои исполинские конечности. Потом завеса с треском сорвалась с крюков, и Лэн на долю секунды увидел скрывавшегося за ней монстра — увидел, чтобы тут же зажмурить глаза.

В это время его похититель неожиданно остановился, и маг затаил дыхание, ожидая, что сейчас чудовищное существо догонит их и разорвет пополам или растопчет своими огромными ступнями. Он действительно услышал приближающиеся тяжелые шаги, но в следующую секунду впереди что-то звонко хрустнуло, и похититель Лэна, склонив голову, нырнул в маленькую неприметную дверцу, спрятанную между двумя колоннами.

Маг что было сил вцепился руками в серебристый доспех — и, как выяснилось, не зря. За дверью оказалась то ли яма, то ли очень крутой наклонный спуск без ступенек — во всяком случае, несколько невыразимо долгих мгновений Лэн чувствовал себя падающим с большой высоты. Откуда-то сверху раздавался разгневанный рев чудовища, слабевший по мере того, как Лэн и его спаситель падали все ниже и ниже. Полет завершился падением в ледяную воду, обжегшую Бар-Аммона, словно самый крутой кипяток. Мышцы мага свело судорогой, рот помимо его воли раскрылся в отчаянном крике, и вода немедленно хлынула в легкие. Перед глазами вспыхнули огненные круги, голову стиснул стальной обруч, и сознание вновь оставило Лэна — на этот раз надолго.

… Он не сразу понял, что открыл глаза, — вокруг царила непроницаемая тьма. Тело ломило так, будто его только что вытащили из-под виноградного пресса, но шевелить пальцами Бар-Аммон все-таки мог. Стеная и охая, он ощупал поверхность, на которой лежал, — судя по всему, это были шкуры каких-то животных, на удивление мягкие и теплые. Продолжая свое исследование, Лэн убедился, что лежит на них совершенно обнаженный, прикрытый до пояса такой же шкурой. Шкуры ощутимо попахивали то ли козлом, то ли еще каким-то животным, но сейчас Бар-Аммону было не к лицу привередничать. Он остался жив и наконец-то находился в тепле, а события последних двух дней научили его ценить эти маленькие удовольствия.

Лэн пошевелился и попробовал сесть, но избитое тело отозвалось такой болью, что он со стоном откинулся обратно на шкуры. Мгновение спустя темнота у его изголовья словно сгустилась и знакомый насмешливый голос спросил:

— Ну что, маг, пришел в себя?

— Принцесса? — выдохнул Лэн. Язык с трудом ворочался у него во рту. — Ты?..

— Что за глупый вопрос! Разумеется, я. Теперь ты мой должник, человечек, — я спасла тебя от участи, которая в тысячу раз хуже смерти. Еще минута — и ты попал бы на алтарь Изначального…

— Изначального? — тупо переспросил Бар-Аммон.

Элия хихикнула.

— Карсуя Карлиса, Великого Изначального Духа. Я рассказывала тебе о нем.

Лэн вспомнил огромную фигуру за завесой, и его затрясло.

— Но ты говорила, что он слишком велик, чтобы убивать людей…

— Разумеется, нет! Ты же не убиваешь муравьев, правда? Но ведь это и был не сам Изначальный, а только его здешнее воплощение. Ему приносят жертвы как знак уважения Повелителей Льда к своему прародителю. Ты находился на волосок от того, чтобы стать такой жертвой, человечек…

— Значит, ты спасла меня? — проговорил Лэн, натягивая шкуру до груди. — Зачем?..

Он по-прежнему не видел лица Элии, но готов был поспорить, что, перед тем как ответить, она саркастически ухмыльнулась.

— Я не люблю, когда мою добычу уводят у меня из-под носа, — фыркнула принцесса. — К тому же отец обещал подумать над моим предложением, а сам, видно, решил под шумок избавиться от столь опасного гостя…

— Опасного? — удивился Бар-Аммон. — Чем же я опасен?

— Неужели ты еще не догадался? Да для нашего рода ты хуже целой тысячи вражеских солдат, если бы они каким-то чудом оказались здесь, в центре Снежной Твердыни…

В других обстоятельствах такое сравнение польстило бы Лэну, но сейчас он почувствовал себя крайне неловко.

— Кольцо, — терпеливо, будто разговаривая с ребенком, объяснила Элия. — Кольцо Суббахи, отвратительной водяной твари. Свадебный подарок князя Замурру. Это действительно очень ценная реликвия, человечек. По древней традиции, надевший на палец кольцо Суббахи получает право властвовать над долиной Желтой Реки и народом Уммы. Потому-то я так и удивилась, услышав о столь щедром даре глиняного князя…

— Так что же это выходит? — прервал ее Лэн. — Если бы я вздумал надеть это кольцо, Замурру пришлось бы потесниться на своем троне?

— Для человечка, который тщится быть волшебником, ты слишком нетерпелив. Не хочешь узнать о других свойствах этой вещицы?

— Хочу, — смиренно ответил Бар-Аммон. Зазвучавшие в голосе принцессы ледяные нотки испугали его, и он решил впредь быть повежливее.

— Если бы ты надел кольцо Суббахи, то немедленно превратился бы в комок глины, — сообщила Элия после небольшой паузы. — Такова, видишь ли, его мерзостная сущность, о которой поведал мне старейший советник моего отца, весьма сведущий в тайнах карлис. Более того, кольцо, которое ты принес в Снежную Твердыню, оказалось настолько могущественным, что обратило бы в глину любого, кто продел бы в него свой перст, — и меня, и самого князя Сариуша…

— Сариуша? — пораженно воскликнул маг, забыв о своем намерении не перебивать принцессу. — Неужели повелитель карлисов не погнушался бы надеть кольцо, означающее помолвку с князем Замурру?

Принцесса сухо хохотнула.

— Уверяю тебя, Бар-Аммон, ради обладания Уммой мой отец не погнушается ничем. И твой глиняный князь наверняка рассчитывал именно на это.

— Но зачем ему превращать в глину Сариуша?

— Чтобы обезглавить Снежную Твердыню, глупец! Борьба между Повелителями Льда и големами идет много веков, но договор, подписанный в стародавние времена, запрещает применять грубую силу для достижения своих целей. Поэтому…

— А как же Битва Трех Князей? — снова не удержался Лэн.

— Потому она и оказалась столь разрушительной как для нас, так и для големов. За нарушение договора пришлось платить, а те, кто стоит на его страже, не ведают снисхождения. Короче говоря, Замурру решил нанести удар отравленной иглой — то, чего мы от него никак не ожидали. Признаюсь, я была уже готова принять этот дар, да и отец мой смотрел на кольцо Суббахи с вожделением. И если бы не своевременное вмешательство старого советника…

— Прости, принцесса! — искренне воскликнул Бар-Аммон. — Я не ведал об ужасных свойствах кольца!..

— Не сомневаюсь, — усмехнулась Элия. — Ты слишком глуп, чтобы прозревать последствия подобных шагов. Заметь, я ни в чем тебя не виню. Более того, я даже спасла тебя от неминуемой гибели на алтаре, заплатив за твою жалкую жизнь жизнями трех своих верных воинов. Да и княжеские гвардейцы, которых отец послал проводить тебя к месту жертвоприношения, погибли напрасно…

— Что я могу для тебя сделать? — Сердце Лэна забилось так быстро, будто он только что пробежал десяток фарсангов. — Приказывай, и я буду рад хотя бы отчасти отплатить тебе за твое благородство и доброту!

— Не мели чушь, — оборвала его принцесса. — Доброта и прочие ваши человеческие качества здесь ни при чем. Ты мне нужен, и ты, я надеюсь, мне поможешь.

На руку Лэна, сжимавшую толстый край шкуры, легла узкая холодная ладонь. Маг ощутил, как на безымянный палец скользнуло толстое, немного шершавое кольцо, и страшно перепугался.

— Это кольцо Суббахи?.. — спросил он шепотом.

— Оно самое. — Элия хохотнула. — Не бойся, в глину оно тебя уже не превратит. Это заклятие мы с него сняли. Теперь это вполне безобидное, милое колечко.

Поскольку с Лэном действительно не происходило ничего необычного, он решил, что принцесса ему не лжет. Но и всей правды она ему явно еще не сказала.

— Что я должен с ним делать? — пересохшими губами проговорил маг. — Ты же даешь мне его с каким-то умыслом?

Принцесса потрепала его по щеке, и на этот раз ее пальцы уже не показались ему холодными.

— Мой проницательный маг! — Она игриво ущипнула Лэна за ухо. — Ты наконец-то начинаешь догадываться, что такие вещи никогда не делаются просто так. — Голос ее внезапно стал сухим и строгим, хотя рука продолжала ласково поглаживать шею Бар-Аммона. — Ты вернешься в Умму. Потребуешь встречи с князем и вернешь ему его свадебный дар. Больше от тебя ничего не потребуется. Просто увидишь Замурру и отдашь кольцо.

— И все? — недоверчиво спросил Лэн. — А что я скажу ему, когда он захочет узнать, почему я вернулся один?

— Неужели он ожидал, что ты привезешь меня с собой, словно простую горскую девчонку? Ни за что не поверю! Можешь сказать, что я прибуду позже, вместе с приличествующей моему положению свитой. Соври что-нибудь, тебе же не в диковинку…

— Не нравится мне все это, — покачал головой Бар-Аммон. — Ты сама сказала, что князь собирался использовать меня как отравленную иглу. Разве он поверит, что я неожиданно преуспел в сватовстве, которое было придумано для отвода глаз?

— А что ему останется делать? — Рука Элии переместилась ниже, и Лэн почувствовал, как острые коготки медленно скользят по его груди. — В конце концов, разве не к этому он так стремился? И вот что еще, мой драгоценный…

Лэн вздрогнул.

— Кстати, а где мой конь? — обеспокоенно спросил он, пытаясь приподняться на локтях. — И как я выберусь из вашего города незамеченным?

Пальцы принцессы уже обследовали его живот.

— О коне забудь, — равнодушно ответила она. — У нас в горах редко встречаются большие животные с теплой кровью… они считаются лакомством. А вот о том, как выбраться незамеченным, можешь не задумываться. Мы уже далеко от Снежной Твердыни.

— Далеко от?.. — беспомощно повторил Бар-Аммон, смущенный той бесцеремонностью, с которой Элия ощупывала его тело.

— Мы в Башнях Пришествия. К счастью для тебя, из святилища Великого Изначального есть несколько выходов. Один ведет прямиком сюда. Но ты опять перебил меня, несносный! Ты так дурно воспитан, что мне, пожалуй, стоило бы поучить тебя вежливости. Хочешь, мы начнем прямо сейчас?

Ее ногти вонзились в плоть Бар-Аммона в том месте, которое отрезают послушникам жрецы культа Ондолу-Сладкопевца. Лэн приглушенно охнул.

— Мне не составит труда оторвать тебе эти никчемные причиндалы. Веришь?

Маг вспомнил, с какой легкостью латник в серебристых доспехах нес его, перекинув через плечо, и пробормотал:

— Прошу прощения, принцесса… я не стану больше перебивать, клянусь…

— Очень хорошо. — Элия немного ослабила хватку. — Тем более что мне осталось сказать немногое. Я спасла тебя и вывела за стены Снежной Твердыни не для того, чтобы ты сбежал где-нибудь на полпути к Умме. Ты должен принести Замурру это кольцо — что бы ни случилось.

— Я готов поклясться… — начал Бар-Аммон, но, почувствовав, как снова начинают сжиматься пальцы, замолчал.

— Прибереги клятвы для своего князя! — прикрикнула Элия. — Я не верю словам, человечек. Прежде чем я отпущу тебя, ты должен будешь кое-что сделать…

— Хорошо, — торопливо сказал Лэн. — Я же сказал, что готов на все.

Она разжала пальцы. Невидимым в темноте движением откинула край меховой полости и скользнула под шкуру, стремительно обвив Лэна гибкими, невыносимо холодными ногами. Почему-то этот обжигающий холод подействовал на мага, словно мощный афродизиак. Он вскрикнул и ринулся в атаку, забыв о своем избитом теле и не думая о том, кто стонет под ударами его могучего копья — девочка королевских кровей или древний демон-карлис.

— Ты хорош, Бар-Аммон, — прошептала принцесса, опрокидывая его на спину. — Ты действительно хорош для ничтожного существа с горячей кровью… Но это не совсем то, чего я от тебя добиваюсь… Остановись! Вот так, медленнее… Теперь закрой глаза… и лежи неподвижно.

Лэн неохотно подчинился. Он по-прежнему ощущал сильнейшее возбуждение, но теперь, когда первая волна ослепившей его страсти откатилась, не прочь был продлить удовольствие. Что-то маленькое и твердое, похожее на шершавую вишенку, скользнуло по лицу Бар-Аммона, коснулось губ и замерло, словно ожидая.

— Неужели ты не хочешь воздать должное моей груди, Бар-Аммон? Твой приятель Замурру отдал бы всю глину своего княжества за право хоть раз дотронуться до нее…

Лэн разлепил губы и обхватил ими напрягшийся сосок Элии. Тотчас же из соска брызнула тонкая струйка ледяной жидкости, от которой у мага перехватило горло. Он сделал попытку отстраниться, но принцесса крепко держала его за шею.

— Пей, человечек, — приказала она. — Ты должен причаститься моего молока. Это успокоит меня лучше всяких клятв.

Молоко, подумал маг, значит, у нее наверняка есть дети… Интересно, знает ли об этом Замурру?..

— Глупец, — промурлыкала принцесса, словно прочитавшая его мысли. — Мы не люди, ты все время об этом забываешь… Пей, пей, не останавливайся… Чем больше ты выпьешь, тем спокойней я буду ждать известий из Уммы.

С Лэном творилось что-то непонятное. Он послушно глотал молоко Элии, чувствуя, как внутри у него растет тяжелый ледяной ком с острыми, царапающими внутренности шипами. Сопротивляться он не пытался: принцесса была куда сильнее его, а кроме того, возбуждение, владевшее им, становилось невыносимее с каждым новым глотком, и добровольно отказаться от этого удивительного ощущения Лэн не мог. Так продолжалось неопределенно долго; потом Бар-Аммон ощутил, что некая сила выгибает его тело дугой, и пронзительно закричал, услышав, как хрустит позвоночник. Последние капли обжигающе холодной жидкости упали ему на лицо. Элия, по-прежнему невидимая в темноте, отодвинулась от распростертого на шкурах мага и тихонько захихикала.

— Ты всегда так оглушительно орешь в этот миг, человечек? Раньше здесь, в горах, водились такие смешные животные — похожие на лошадей, но меньше и с длинными ушами. Они кричали почти как ты…

— Спасибо, — с трудом проговорил Бар-Аммон. — Это самая изысканная любезность, которую я слышал от девушки после… — Тут он запнулся. — После такого…

— Теперь ты принадлежишь мне, — перебила его Элия. — Мое молоко у тебя внутри. Ты не сможешь избавиться от него до тех пор, пока не отдашь кольцо князю Уммы. Если ты вздумаешь убежать или даже просто свернуть с прямой дороги, тебе придется очень и очень плохо. Молоко превратится в лед и разорвет твое тело на куски. Можешь попробовать проверить, но я бы не советовала — слишком уж ты хлипкий. Зато когда выполнишь мой приказ, оно само тебя покинет…

— Нет! — прошептал ошеломленный Лэн. — Ты не можешь… не можешь такое со мной сделать!.. Это неправда!!!

Она засмеялась.

— Почему же? Ты считаешь, что магия доступна только вам, человечкам?

— Нет никакой магии! — закричал Бар-Аммон, отчаянно пытаясь нашарить в темноте ее руку. — Все это сказки для легковерных! Пожалуйста, скажи, что ты пошутила…

Элия выскользнула из-под меховой полости.

— Но ты же сам — маг, — с легким укором произнесла она. — Как ты можешь говорить такое о занятии, которому посвятил жизнь?..

— Послушай, это разные вещи! Я зарабатываю на жизнь, показывая чудеса и делая вид, что общаюсь с духами. Глупцов достаточно везде, и ремесло мага считается довольно доходным. Конечно, надо многое знать и многое уметь… но магия… все эти заклинания… все это чушь собачья!

— Как прискорбно, — вздохнула принцесса. — А я-то надеялась, что ты настоящий волшебник… В любом случае выхода у тебя нет. Если ты вздумаешь скрыться или пойдешь в Умму окольным путем, молоко убьет тебя. Боюсь, когда ты поймешь, что магия все же существует, будет уже поздно. Поэтому на твоем месте я поспешила бы к Замурру с первыми лучами солнца…

Лэн затряс головой, как ярмарочный боец, пропустивший сильный удар по уху.

— Но если он не захочет? — пробормотал он. — Если князь не захочет принять кольцо назад?

— Святыню Уммы? — Голос Элии донесся до него словно бы издалека. — Я очень удивлюсь, если он сделает это, человечек…

Шорох легких шагов. Тихий скрип отворяемой дверцы. Слабый порыв затхлого подземного ветра.

— Элия! — взвизгнул Лэн. — Не уходи! Я должен… — Он замолчал, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. — Я должен убедиться, что ты не солгала мне… Как я могу быть уверен в том, что ты сказала мне правду? Никто в этом мире не говорит правды, Элия! Никто…

Слова упали в пустоту.

9.

Стражники у дворцовых ворот его не узнали. Лэн с трудом упросил послать кого-нибудь за Начальником Писцов и сел у порога в дорожную пыль, мучительно припоминая, знакомы ли ему эти покрытые шрамами звероподобные рожи. Неужели принцесса говорила правду? Их всех переделали, твердил ему насмешливый голос Элии, смяли в бесформенные комки и вылепили новых стражников, крестьян, купцов… Куклы, глиняные болваны, а ты принимал их за живых людей… Больше всего ему хотелось повернуться и, не оглядываясь, уйти прочь из города, но едва он начинал думать об этом, как его горло сводило ледяной судорогой.

— Вот он, милостивый господин, — услышал он голос стражника. — Говорит, будто знаком с вами… да врет ведь, наверное… Прикажете гнать?..

Бар-Аммон заставил себя поднять голову. В воротах стоял господин Обэ, ничуть не изменившийся, разве что немного располневший. Он удивленно смотрел на Лэна, причем непонятно было, чем это удивление вызвано — то ли обносками мага, то ли самим фактом его появления. Стражник угрожающе высился рядом, готовый в любой момент обрушить на бродягу свою страшную кривую саблю.

— Нет, — коротко отозвался господин Обэ. — Наоборот. Это опасный государственный преступник, и я приказываю вам немедленно схватить его!

— Что с тобой, друг? — недоуменно спросил Лэн, поднимаясь с земли. — С каких пор ты стал считать меня преступником?..

— С тех пор, как прибыли письма из Тидона. — Губы Начальника Писцов скривились в презрительной гримасе. — Я сказал — возьмите его!

Это прозвучало жутковато, и в другое время Лэн непременно бы содрогнулся, но сейчас его куда больше заботил ледяной привкус молока во рту, усиливавшийся с каждой минутой. Он через силу помотал толовой.

— Я должен увидеть князя! Я привез для него важные вести из Снежной Твердыни…

Подскочившие стражники ловко ухватили его за локти и завернули руки за спину.

— Возможно, князь и навестит тебя… в темнице, — усмехнулся господин Обэ. — Отведите его к колодцу да проследите, чтобы выбрали цепь покрепче. Я же предупрежу благородного Замурру…

Он круто развернулся и, не обращая внимания на крики мага, исчез в воротах дворца.

Стражники сноровисто обыскали Бар-Аммона, но, не найдя ничего, кроме десятка амулетов, расстроились и несколько раз стукнули его по спине. Лэн застонал, мысленно похвалив себя за предусмотрительность: перед тем как войти в город, он спрятал все деньги под неприметным камнем в десяти шагах от дороги. Денег оставалось не много, но и не мало: на обратном пути он все же забрал свои девять золотых у сотника Фирхи. Это оказалось даже проще, чем он думал, поскольку Фирха, как и все его солдаты, был мертв. Глядя на замершие в нелепых позах тела, Лэн вспомнил, что принцесса намекала ему на незавидную участь Стражей Перевала, и содрогнулся, представив, какая смерть их постигла…

Его привели к колодцу, сунули в руки скользкую веревку и пинком сбросили вниз. На дне ямы было сыро и сумрачно, пахло гнилью и плесенью, но Бар-Аммон едва замечал, что его окружает. Все его мысли сосредоточились на сладковатом холодке, поднимавшемся откуда-то из желудка и сводившем горло несильной, но мешавшей дышать судорогой. Что, если колдовское молоко сочтет вынужденную задержку попыткой уклониться от выполнения приказа? Какая судьба ждет его в этом случае? «Не советую тебе пробовать», — сказала Элия. Скорее всего, он начнет задыхаться — горло перехватит ледяным обручем, легкие вспыхнут огнем, в глазах завертятся огненные круги… Стоило Лэну подумать об этом, как ему тут же показалось, что удушье уже сдавило его грудь, и он изо всех сил втянул в себя воздух. Однако миазмы, наполнявшие яму, оказались настолько отвратительными, что уже в следующую секунду маг засомневался, не будет ли удушье более милосердным исходом. Некоторое время он боролся с подступившей тошнотой, а потом, окончательно обессилев, прислонился к глиняной стене ямы и сполз по ней вниз, в жидкую хлюпающую грязь…

… Лэн пришел в себя оттого, что на него вылили сверху целый кувшин холодной воды. Он вскочил, оскальзываясь на мокрой глине, и услышал сверху довольное реготание стражников.

— Очухался, — проворчал один из них. — Спускай ему лестницу, да осторожнее, не ровен час, раздавишь…

В яму опустили сплетенную из толстых ивовых прутьев лестницу, и Лэн, не заставляя упрашивать себя дважды, полез по ней навстречу неизвестности. У края колодца его деловито ударили в живот и набросили на голову грязный мешок. Однако он успел заметить двух стоящих поодаль бородачей в бронзовых нагрудниках и узнал воинов из личной охраны князя.

Прикасаться к нему телохранители брезговали, только покрикивали на тащивших Лэна стражников, указывая им дорогу. Но само их присутствие слегка обнадежило мага. Вряд ли Замурру послал бы к колодцу своих людей, если бы не хотел встретиться с ним лицом к лицу…

Мешок сорвали у него с головы, и Лэн увидел, что находится в большом помещении без окон, ярко освещенном потрескивающими кедровыми факелами. Ступеньки из утрамбованной глины вели вниз, к квадратному бассейну, над которым поднимался сизый парок. На другой стороне бассейна, на возвышении, в плетеных ивовых креслах сидели пятеро мужчин, окруженные полукольцом княжеских телохранителей: сам Замурру, Великий Визирь, Командир Телохранителей, Хранитель Печати и какой-то незнакомый жрец с бритой наголо головой. Господина Обэ Лэн среди них не заметил. Чтобы добраться до князя, Лэну пришлось бы спуститься по ступенькам и переплыть бассейн, потому что вдоль стен зала стояли неподвижные как статуи лучники.

Лучники тускло смотрели сквозь него, готовые в любую секунду натянуть тетиву, и это чрезвычайно не нравилось Бар-Аммону.

— Ты вернулся, маг, — невыразительным голосом произнес князь. Он, по своему обыкновению, смотрел не на Лэна, а куда-то вбок.

— Благородный князь прозорлив, — с трудом выговорил Лэн. Слова приходилось проталкивать сквозь внезапно сузившуюся гортань, и казалось, что они царапают небо, будто острые хрустящие льдинки. — Я исполнил поручение…

— Как посмел ты украсть кольцо Суббахи? — яростно рявкнул Замурру. Не ожидавший такого всплеска эмоций Бар-Аммон дернулся, и тут же на плечи ему упали тяжелые лапы стражников. — Низкий вор и обманщик! Тебя следовало бы живьем закопать в землю!

— Украсть? — пробормотал пораженный Лэн. — Как я мог украсть то, что вы сами мне дали?

Князь бросил на него презрительный взгляд.

— После того как мы получили письма из Тидона, я уже ничему не удивлюсь. Но зачем ты вернулся в Умму, несчастный? Неужели ты решил вернуть кольцо и надеешься, что вымолишь этим прощение?

Бар-Аммон лихорадочно соображал, как лучше выпутаться из создавшегося положения. За время пути он успел подготовиться к тяжелому разговору с князем, но обвинение в краже кольца стало для него полной неожиданностью.

— Я действительно принес кольцо обратно, — взвешивая каждое слово, проговорил он. — Но я не понимаю, почему меня здесь называют вором. Я не стану сейчас рассказывать о кознях коварных тидонцев: они пытаются всячески скомпрометировать меня и даже послали по моему следу наемных убийц, ибо желают, чтобы секрет изготовленной мною Крови Титана никому больше не достался. Но если мы говорим о кольце Суббахи, то не кто иной, как благородный князь, в присутствии других благородных мужей распорядился выдать его мне, чтобы я мог надеть это кольцо на палец принцессы Элии…

— Молчать! — оборвал его Замурру. — Не пытайся делать из меня дурака, Бар-Аммон. Я велел тебе отвезти принцессе кольцо — но не святую реликвию Уммы! Да будет тебе известно, кольцо Суббахи олицетворяет собою власть над княжеством Желтой Реки! Неужели ты думаешь, что я способен на подобную глупость?

Лэн хотел было ответить, что не вникает в тонкости княжеской политики, но замер, пораженный страшной догадкой. Он вдруг очень ясно вспомнил, что Замурру действительно ничего не говорил о том, какое именно кольцо ему следует отвезти в Снежную Твердыню. Вспомнилось ему и неподдельное удивление Элии…

— Но господин Обэ… Начальник Писцов… — забормотал он, с ужасом понимая, что стал жертвой какой-то темной придворной интриги. — Он дал мне это кольцо и сказал, что я должен надеть его на палец принцессы…

Великий Визирь и Хранитель Печати обменялись многозначительными взглядами. Замурру резко мотнул головой.

— Где Обэ? Пусть ответит этому проходимцу!

Воцарилось недолгое молчание. Потом Визирь промолвил медовым голосом:

— Мы послали за ним сразу же, как только узнали о поимке вора. Но он до сих пор не явился. Очевидно, занят важными государственными делами…

Князь огляделся с таким видом, будто Начальник Писцов мог прятаться где-то между телохранителями. Лицо его выражало крайнее недовольство.

— Обэ клялся, что отдал этому негодяю кольцо для помолвки. И я ему верю… но его отсутствие в столь важный момент наводит на странные мысли…

— Клянусь пресветлой Истури! — закричал Бар-Аммон, пытаясь вырваться из крепких рук стражников. — Именно Обэ принес мне кольцо Суббахи вечером перед моим отъездом. Он предупреждал, что это очень ценная вещь, но я и на миг не мог предположить, что она украдена… — Он бросил умоляющий взгляд на равнодушную маску, заменявшую Замурру лицо, и вдруг истерически расхохотался. — Неужели вы думаете, что я мог бы вернуться сюда, если бы действительно украл вашу святыню?..

Хранитель Печати подобострастно улыбнулся князю.

— В словах его есть крупица правды, благороднейший. Как бы ни был злокознен сей обманщик, коего мы считали магом, он все же не умалишенный. Потому мне кажется разумным предположить, что истинный вор лишь использовал его для достижения своих черных целей.

— Не забывайте, что Обэ — полукровка, — презрительно добавил Великий Визирь. — А я никогда не доверял людям, якшающимся с горцами…

Замурру поднял ладонь и повернулся к Командиру Телохранителей.

— Пошли людей на поиски Обэ, — приказал он. — Пусть доставят его сюда… силой, если понадобится. Я хочу знать, что за странные вещи творятся в моем дворце!

Широкоплечий гигант, с ног до головы заросший жесткой рыжей щетиной, грузно поднялся с кресла и вышел из зала. За ним тотчас же последовали двое бородачей в бронзовых доспехах.

— Благородный князь, — впервые подал голос бритый жрец, — если я не ошибаюсь, вор и обманщик Бар-Аммон утверждал, что привез великую реликвию Уммы обратно. Он, скорее всего, лжет, но мне бы все равно хотелось взглянуть на эту вещицу.

Слава богам, подумал Лэн. Кольцо Речного Бога по-прежнему украшало его безымянный палец. Даже стражники, обыскавшие его во дворе, не позарились на кольцо — возможно, потому, что на княжеский дар оно больше не походило. Колдовство Элии изменило кольцо, подобно тому, как удар молнии выжигает дерево изнутри. Только после удара молнии от дерева остается пустая обугленная оболочка, а в кольце чувствовалась частичка какой-то неведомой магу силы. Лэн сомневался, что эта частичка способна его спасти, но выбора у него все равно не было.

— Хорошо, Астиод. — Замурру благосклонно кивнул бритому жрецу. — Возьми у него кольцо и принеси сюда.

— А может быть, пусть принесет его сам? — усмехнулся бритый. Такое поведение граничило с дерзостью, но жрец почему-то совсем не боялся Замурру.

— Нет, — отрезал князь. — Я хочу, чтобы он встретился лицом к лицу с Обэ. А окунуться в Купель он всегда успеет…

«Благая Истури! — мысленно вскрикнул Бар-Аммон. — Так вот что это за место! Тайное подземное святилище Суббахи с Купелью Речного Бога… Той самой купелью, в которой заново лепят состарившихся големов…».

Астиод, не споря больше, поднялся с кресла и двинулся по направлению к Лэну. Он спокойно спустился в бассейн и, исчезнув на несколько мгновений в сизом тумане, появился на ступенях глиняной лестницы. Его шафрановая тога потемнела и отяжелела от воды, но жрец, казалось, не обращал на это никакого внимания. Астиод плавным шагом приблизился к Бар-Аммону и протянул ему открытую ладонь.

— Только жрецы Суббахи невозбранно могут сходить в Купель Речного Бога, — улыбаясь, пояснил он. — Тебя же ждет там иная участь… и не думаю, чтобы ты спешил проверить мои слова. Так что веди себя разумно. Где кольцо?

— Вот, — лаконично ответил Лэн. Он медленными вращательными движениями снял с пальца оплавленное кольцо Речного Бога и положил его на раскрытую ладонь Астиода. Жрец медленно поднял руку на уровень глаз и некоторое время внимательно изучал почерневший кусок металла. Потом коротко усмехнулся и, брезгливо ухватив кольцо двумя пальцами, повернулся к Замурру.

— Как я и предполагал, благородный князь, это не кольцо Суббахи.

10.

— Грязный лжец, — констатировал владыка Уммы. — Теперь я понимаю, почему Тидон дает за твою голову полтора таланта… Правда, за такого негодяя, как ты, это сумма совершенно ничтожная…

— Благородный князь! — запротестовал Лэн. — Я требую, чтобы жрец показал кольцо вам! Почему вы должны верить словам какого-то бритого прохвоста?..

Астиод хищно улыбнулся.

— Надеюсь, я очень скоро увижу тебя в Купели, ворюга! Не велите ли окунуть его прямо сейчас, мой господин?

Лицо Замурру окаменело.

— Я сказал — он нужен мне живым! С каких это пор я должен повторять приказы дважды, Астиод?

Бритый пожал плечами и, одарив Лэна недобрым взглядом, спустился обратно в бассейн. В эту минуту в зал быстрыми шагами вошел Командир Телохранителей, склонился к плечу князя и что-то зашептал ему на ухо. Бар-Аммон увидел, как у князя задергался уголок рта. Почему-то это проявление человеческой слабости смутило Лэна. Может быть, Элия ошибалась? Что, если Умма населена настоящими, живыми людьми из плоти и крови? Ведь жил же он среди них два месяца и ничего странного не замечал. Но ведь и об этом подземном святилище он за время своей жизни в Умме ни разу не слышал…

Конечно, принцесса могла ошибаться. А могла и просто обмануть его, преследуя какие-то известные ей одной цели. И не было другого способа узнать правду, кроме как пройти весь предназначенный ему путь до конца.

— Предатель Обэ бежал из столицы, — ровным голосом проговорил Замурру. — Далеко ему не уйти… но я не намерен ждать, покуда его изловят. — Он вскочил, опрокинув кресло, и сделал шаг навстречу поднимавшемуся из Купели Астиоду. — Сейчас ты расскажешь всю правду. — Тяжелый взгляд князя уперся в переносицу Лэна, точно древко копья. — Все, что ты знаешь о бежавшем предателе, о похищении кольца Суббахи и о том, где ты скрывался все это время… И не вздумай лгать! Одно лживое слово — и ты окажешься в Купели. Я полагаю, изменник объяснил тебе, что происходит с теми, кто попадает в Купель?

Он щелкнул пальцами, и в тот же миг застывшие по краям бассейна стрелки отточенным жестом натянули тетивы своих луков. Бар-Аммон вдруг ощутил, как безобразно распухает его тело, становясь бесформенным и огромным, словно раздутый газами труп утопленника. «Вот так и заканчиваются игры с демонами, — подумал он хладнокровно. — Что ж, Элия, я надеюсь, ты знала, что делала, посылая меня на расправу к своему жениху…».

Замурру нетерпеливым жестом выхватил кольцо из пальцев жреца и удивленно уставился на него, склонив голову набок.

— Что это? — неожиданно вскрикнул он, не отрывая взгляда от кольца. — Что с ним происходит?..

Командир Телохранителей с удивительным для его могучего телосложения проворством подскочил к князю и навис над ним, всем своим видом выражая готовность немедленно защитить сюзерена от любой опасности. Замурру, не обращая на него ни малейшего внимания, зачарованно глядел на кольцо.

— На нем начертаны знаки, — проговорил он внезапно севшим голосом. — Неужели ты не видел этого, Астиод?

— Там нет никаких знаков, мой господин, — решительно ответил жрец. — Но если вам кажется, что вы что-то видите, лучше всего отдать кольцо мне — я опасаюсь, что на нем может лежать вредоносное заклятие, которое я не распознал с первого взгляда…

Князь только отмахнулся и насупил густые брови, пытаясь получше разглядеть то, что было начертано на кольце. Лэн, затаив дыхание, следил за ним, стараясь понять, что же происходит: сам он никаких знаков на кольце не помнил, хотя внимательно изучил его на обратном пути из Снежной Твердыни.

— Древний язык, — пробормотал Замурру, медленно вращая кольцо. — Это послание… послание от принцессы Элии…

Он пожевал губами и принялся нараспев произносить странные, царапавшие уши слова:

— Ар тилх тхунка сак, ксантал аркх зигда со… Странные слова тяжело падали в воцарившейся в зале тишине. Лэн вдруг почувствовал сильный приступ дурноты — будто невидимая холодная рука сжала торопливо бьющееся сердце.

— Остановись, князь! — закричал Астиод, бросаясь к Замурру. — Не оскверняй святилище Суббахи мерзкой речью ледяных демонов!..

Он попытался схватить кольцо, но выдвинувшийся из-за спины князя Командир Телохранителей с силой ударил его в грудь, и бритый жрец, покачнувшись, свалился в Купель. Лэн непроизвольно отступил на шаг назад, но стражники немедленно заломили ему руки и подтолкнули вниз, к ведущим в бассейн ступеням. Теперь Лэн хорошо видел, что пузырилось в бассейне — это была не вода, как он первоначально подумал, а нечто вроде густой и непрозрачной болотной жижи. Астиод, запутавшийся в своей тоге, неуклюже барахтался на другом конце бассейна. Замурру продолжал читать несуществующую надпись на кольце, и — странное дело — несмотря на то, что он говорил очень тихо, Лэн слышал каждое его слово. Мало того, с каждым новым словом, произнесенным Замурру, Лэну становилось все хуже. Внутренности мага сжигал невидимый огонь, голова кружилась, к горлу подступила тошнота…

— Тай пралх касуйо Карсуй Карлис! — неожиданно громко закончил князь. Произнеся эти слова, смысл которых дошел даже до не знающего языка ледяных демонов Бар-Аммона, он вдруг затряс головой, будто пытаясь отогнать наваждение. Придворные потрясенно молчали, даже Астиод оставил попытки вылезти из Купели и стоял по колено в жиже, не отрывая взгляда от властителя Уммы. И тут повисшего на руках стражников Лэна вырвало.

Сначала он изверг в мутную утробу Купели свой немудреный завтрак — сыр и тыквенные лепешки с зеленью. А вслед за неаппетитными остатками его трапезы в бассейн полилась какая-то тягучая белая жидкость. Она выхлестывала из горла мага сильными толчками, с плеском падая в Купель и растекаясь там большими светлыми кляксами. Лэн никогда бы не подумал, что его не такой уж большой живот способен вместить столько всякой дряни. Он корчился и бился в руках стражников, пока наконец не почувствовал себя опустошенным и легким, как гусиное перышко. Жесткие пальцы, сжимавшие сердце, разжались. Исчезло и чувство тяжести, не оставлявшее Бар-Аммона с тех пор, как он покинул Башни Пришествия.

— Ты сошел с ума, князь, — тихо и торжественно провозгласил бритый жрец, повернувшись к Замурру. — Ты стал жертвой злых чар и прочел заклинание, вызывающее богомерзкого Господина Льда, в доме Суббахи. Суббахи покарает тебя…

Слова его прервал звук, более всего напоминающий треск разрываемой ткани. Лэн, по-прежнему висевший над Купелью, увидел, как белые кляксы на поверхности болотной жижи сливаются в одно большое пятно — именно этот процесс почему-то сопровождался треском. Пятно принялось быстро расти, теряя свою первоначальную белизну и становясь мутным и грязным, и маг, не веря своим глазам, понял, что оно каким-то образом превращается в лед.

Астиод тоже обернулся на звук и увидел стремительно приближающуюся к нему ледяную волну. Лицо его исказилось гримасой страха и отвращения, и он завопил, указывая на Бар-Аммона:

— Убейте мерзавца! Он подослан колдунами карлисов!

Жрец метнулся к ведущим из Купели ступеням, но запутался в складках тоги и упал на колени. Ледяной вал с треском ударил его в спину и повалил ничком. Несколько долгих секунд Астиод пытался подняться, а напирающий лед все теснил его к краю бассейна. Лэн успел увидеть, как над ступеньками взметнулась рука с растопыренными пальцами и заскребла по глине. В следующее мгновение мутноватая ледяная масса накрыла жреца с головой и с хрустом раздавила.

— Господин! — Командир Телохранителей схватил князя за плечи и потащил прочь от края Купели. — Господин, нужно скорее уходить отсюда…

Золотые слова, подумал Бар-Аммон. Державшие его стражники, ошеломленные разворачивающимися в зале событиями, немного ослабили хватку, но вырваться из их рук означало упасть в бассейн, поэтому маг предпочел не делать резких движений. Оставаясь помимо своей воли бессильным наблюдателем, он видел, как отступают к выходу перепуганные придворные. Князь, опиравшийся на плечо Командира Телохранителей, двигался медленно, будто во сне, и это сдерживало тех, кто явно почел бы за лучшее оказаться подальше от оскверненного святилища. Внезапно в центре Купели ледяная корка вздулась огромным пузырем и лопнула с оглушительным звоном. В лицо Лэну вонзились мелкие острые осколки, и он непроизвольно зажмурил глаза. А когда открыл, то увидел выросшую посреди зала фигуру, отлитую из чистейшего голубоватого льда.

Это была обнаженная девушка, высокая и стройная. К Лэну она стояла спиной, и все, что он мог заметить, — это аппетитно посверкивающие в свете факелов ягодицы и крепкие длинные ноги. Но князь, очевидно, хорошо видел ее лицо, потому что его мощная челюсть безвольно отвисла, а в глазах появилось выражение крайнего удивления. Он рывком высвободился из объятий Командира Телохранителей и шагнул обратно к бассейну.

— Элия?..

Девушка засмеялась. Лэн вздрогнул, потому что узнал этот смех, чистый и звонкий, будто скачущий по камням горный ручей.

— Замурру, — нежно проговорила принцесса Снежной Твердыни. — Замурру, благородный князь Уммы… Ты ведь хотел, чтобы я стала твоей женой, не так ли?

— Элия, — повторил князь, останавливаясь у края Купели. — Как ты сюда попала?

— Какие пустяки тебя интересуют! Неужели ты и впрямь передумал брать меня в жены?

На лице Замурру отразилось явное замешательство. Он зачем-то обернулся и смерил взглядом толпившихся у двери придворных, будто ожидая от них совета. Сейчас он нисколько не походил на того уверенного в себе властелина, которым знал его Лэн.

— Мой господин, — робко проговорил Великий Визирь, — осмелюсь предположить, что перед нами не сама принцесса Элия, а всего лишь ее ледяной двойник, в искусстве, создания которых карлисы весьма искушены…

— Разумеется, нет, — ответил князь, обращаясь к Элии. — Я нисколько не передумал, принцесса. Став моей женой, ты поможешь мне прекратить эти глупые распри между нашими народами, и в странах, подвластных нам, воцарятся мир и процветание…

— Вместе мы будем непобедимы, — в тон ему промурлыкала Элия и плавным движением скользнула навстречу Замурру. — Мы объединим наши силы и поставим наконец на место зазнавшихся каменных истуканов… Дай мне руку, мой доблестный князь!

— Не прикасайтесь к ней! — крикнул Командир Телохранителей, делая знак лучникам. Лэн с облегчением увидел, что воины, стоявшие по краям бассейна, целятся теперь в сверкающую ледяную фигуру. Элия, не обращая никакого внимания на грозившую ей опасность, грациозным движением протянула Замурру тонкую голубоватую руку. Князь решительно сжал ее в своей огромной ладони и помог принцессе выбраться из Купели.

— Одного только я не понимаю, мой повелитель, — Элия говорила по-прежнему ласково, но Лэн уловил в ее голосе знакомые напряженные нотки, — зачем ты прислал мне в подарок кольцо Суббахи, которое должно было неминуемо превратить меня в кусок глины?..

— Принцесса! — возмущенно воскликнул Замурру. — Это ошибка! Кольцо Суббахи выкрал человек по имени Бар-Аммон, действовавший в сговоре с одним из моих придворных. Я никогда не стал бы…

Элия не дала ему договорить:

— Ты хотел поймать меня на приманку, словно одну из тех глупых рыб, что водятся в вашей Желтой Реке. Но я не рыба, князь, да и рыбак из тебя никудышный. Твоя хитрость обернулась против тебя самого, и не я, а ты болтаешься сейчас на крючке!

Замурру попытался вырвать свою руку, но Элия держала ее крепко.

— Поцелуй же меня, князь, — нежно приговорила она, обвивая свободной рукой короткую шею повелителя Уммы. — Поцелуй меня перед тем, как получить мой ответный дар…

— Не стрелять! — поспешно скомандовал Командир Телохранителей.

Гибкое ледяное тело прижалось к коренастому плотному Замурру и на миг слилось с ним. Элия впилась в губы князя долгим страстным поцелуем и Лэн неожиданно для себя испытал укол ревности. Ревность, однако, мучила его недолго, nотому что уже в следующее мгновение князь сдавленно вскрикнул и отшатнулся от своей невесты.

Стоявшие за спиной Бар-Аммона стражники охнули и разжали руки. Маг скатился по ступенькам и упал в замерзший бассейн, больно стукнувшись лбом. Это его спасло: в следующий миг в зале стало темно от взвившихся в воздух стрел.

Упав, он некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к шуму происходящей наверху схватки и пытаясь отогнать от себя страшную картину, увиденную в последнее мгновение перед падением в Купель, — разваливающееся на глазах лицо князя Замурру. Выдающийся подбородок князя пошел трещинами, от рта к надбровьям стремительно поднималась смертоносная синева… Даже после всех ужасов Снежной Твердыни это зрелище сильно подействовало на Бар-Аммона.

Он осторожно поднял голову и увидел, что на девушку сыплется настоящий град стрел. Лучники стреляли не переставая: они, похоже, были напуганы ничуть не меньше, чем бросившиеся спасать свою шкуру придворные. Но стрелы не причиняли Элии никакого вреда; они со звоном отлетали от ее спины и плеч, вонзались в стену или бессильно падали ей под ноги. Князя Лэн сначала не увидел, но потом понял, что громоздившаяся перед принцессой бесформенная глиняная куча и есть то, что осталось от могущественного Замурру.

Внезапно точеная фигурка принцессы Снежной Твердыни окуталась голубоватым сиянием и замерцала, как готовая погаснуть свеча. Бар-Аммон вспомнил прозрачный, светившийся в темноте силуэт, виденный им в Башнях Пришествия, и решил, что Элия Собирается исчезнуть. Но вместо того чтобы раствориться в воздухе, принцесса с быстротой кобры метнулась вперед, к толпившимся у узкого выхода придворным.

Бронзовогрудые бородачи из личной охраны князя сомкнули щиты и приняли на себя первый удар. Голубоватое мерцание прошло сквозь их заслон, как раскаленная игла, пронзающая кусок масла. Телохранители Замурру застыли на месте, будто пораженные взглядом василиска, и в следующее мгновение Лэн увидел, что с ними творится что-то неладное.

Заросшие рыжей щетиной лица превращались в неподвижные желтые маски. Еще миг — и эти маски покрылись густой сеткой трещин, словно выставленная на мороз терракота. Вот один из телохранителей покачнулся и рухнул под тяжестью своего бронзового доспеха, повалив двух стоявших рядом товарищей. Над местом их падения взметнулось облако коричневатой пыли…

А Элия уже была у дверей. Она металась среди спасавшихся бегством сановников, и окружавшее ее сияние срывало человеческие личины с властителей Уммы, превращая их в то, чем они были на самом деле, — в глиняных кукол, одушевленных злой волей Речного Бога. От принцессы веяло неземным холодом — Лэн ощущал его даже здесь, на другом конце зала, — и големы, парализованные ее ледяным дыханием, разваливались на куски, становясь грудами праха. За спиной Бар-Аммона послышался быстро удаляющийся топот ног — это спасались бегством его стражники. Маг не прочь был последовать их примеру, но побоялся попасть под обстрел лучников и решил покуда остаться в своем укрытии. Черед стрелков пришел очень скоро: расправившись с не успевшими убежать придворными, принцесса скользнула обратно к Купели. Окутывавшее ее сияние приобрело оттенок режущей глаза синевы, и из него выплеснулись языки ледяного пламени. Бар-Аммону показалось, что воины Уммы сгорели в мгновенной вспышке холодного огня. Через минуту в зале не осталось никого, кроме мага и принцессы Снежной Твердыни.

— Выбирайся, человечек, — приказала Элия. — Посмотри, что осталось от демонов, владевших некогда княжеством Желтой Реки.

Маг с опаской поднялся на ноги и вылез из Купели. Глиняные ступеньки покрылись корочкой льда, так что он поскользнулся и больно расшиб себе колено.

Смотреть, по правде говоря, было особенно не на что. Повсюду громоздились неопрятные глиняные кучи, похожие на исполинские кротовые холмики. Кое-где среди этих куч валялись украшения, шлемы или мечи. Бар-Аммон, ковыляя, добрался до останков Замурру и, покопавшись в холодной склизкой глине, осторожно извлек из нее оплавленное кольцо.

— Хочешь оставить себе на память? — с усмешкой спросила Элия. — Что ж, я не против. Вы оба уже сыграли свою роль, человечек, — это колечко и ты.

Лэн застыл с кольцом в руке, ожидая самого худшего. Принцесса некоторое время молча разглядывала испуганного мага, наслаждаясь его замешательством.

— Не беспокойся, я не собираюсь тебя убивать, — сжалилась она наконец. — Но отсюда тебе придется уйти. Скоро здесь появятся новые хозяева…

Дверь за ее спиной бесшумно отворилась. Возникший в черном проеме человек двигался тихо, как тень, но принцесса увидела, как расширились глаза Лэна, и обернулась. Погасшее было сияние вспыхнуло с новой силой, и Бар-Аммон почувствовал могучий удар невидимого ледяного кулака. Он отлетел к стене, ударился головой и сполз на пол.

Из дверей плеснула волна огня. Горящая вязкая масса, шипя, обволокла светящуюся фигуру Элии и превратила ее в диковинный пылающий цветок. Из недр огненного кокона раздался душераздирающий, полный боли и ненависти крик, потом что-то звонко треснуло, и охваченная огнем фигура съежилась до размеров человеческой головы.

— Ведьма была права, — хмыкнул Начальник Писцов, переступая через лежавшее на пороге тело рослого воина, сжимавшего в руках еще дымящуюся бадью. — Новый хозяин уже пришел.

— Обэ? — не веря своим глазам, пробормотал Лэн. — Ты же бежал из города…

— Или, точнее, отправил в одно отдаленное место очень похожего на меня слугу. Знаешь, дружище, уж кто-кто, а ты должен знать, как действенны бывают эти простые трюки. Не забывай, я читал письма из Тидона… — Начальник Писцов тяжело прошагал к догоравшему шару и ловким пинком отправил его в замерзшую Купель. При этом вязкая тлеющая масса прилипла к носку его сапога, и ему пришлось постучать сапогом по стене, сбивая огонь. — Жаль, что я пропустил такое представление. Все это время я сидел в твоей комнате, предполагая, что там меня станут искать в последнюю очередь. А когда во дворце началась паника, я приказал своему верному Хакану спуститься вниз, захватив с собой ведро огненного вара. Бедняге не повезло — эта тварь все же успела его заморозить, но свое дело он сделал…

Лэн поднялся, держась за стену. Колени его дрожали, в ушах стоял предсмертный крик Элии.

— Простым огнем карлисов не возьмешь, — продолжал меж тем господин Обэ. — Слишком скользкие и верткие. А вот огненный вар подходит отлично — он липнет ко всему на свете и дает такой жар, что камни лопаются. Уж я-то знаю: в Битве Трех Князей чуть заживо не сварился…

— Зачем ты убил ее? — прервал его Лэн. Начальник Писцов бросил на него странный взгляд.

— А ты что, успел в нее влюбиться? Брось, ты бы глазом не успел моргнуть, как она превратила бы тебя в сосульку… Да и потом, это наверняка была не сама Элия, а ее демон-двойник. Если бы Замурру соображал чуть-чуть побыстрее, он вряд ли клюнул бы на такой дешевый маскарад. Только вот беда, наш бывший повелитель никогда не отличался острым умом…

— Зачем ты убил ее? — повторил Лэн, осматриваясь по сторонам. То, что осталось от Элии, дымя, дотлевало в бассейне. Сковывавший Купель ледяной панцирь понемногу таял, растекаясь потеками бурой жидкости.

— А зачем мне здесь карлисы? — ухмыльнулся Начальник Писцов. — Не для них я мостил дорожку к трону Уммы.

— Ты обманул князя. — Бар-Аммон, пошатываясь, приблизился к господину Обэ и остановился в двух шагах от него. — Ты украл кольцо Суббахи и обвинил в этом меня. А сам надеялся, что карлисы отомстят Замурру за попытку уничтожить Элию…

Господин Обэ широко улыбнулся.

— А ты не такой уж дурак, каким кажешься, Бар-Аммон. Собственно, я должен сказать тебе спасибо — ты прекрасно справился со своей задачей. Замурру погиб, Куруш и Визирь превращены в кучу глины, воины готовы подчиняться победителю ледяного демона… Не знаю, что бы я без тебя делал, мой дорогой! Что ж, можешь рассчитывать на награду. Чего ты хочешь, маг? Золота? Мешок серого порошка?

— Ты послал меня на верную смерть, — прошептал Лэн, вглядываясь в лоснящееся в свете факелов лицо господина Обэ. — Меня могли убить в Снежной Твердыне, меня чуть не утопили в этой глиняной лохани, и все из-за того, что тебе приспичило захватить трон Уммы!

Волосатая ладонь Начальника Писцов тяжело опустилась ему на плечо.

— Но ведь ты жив, Бар-Аммон, не так ли? К чему расстраиваться, думая о том, что могло бы произойти? Я всегда знал, что ты любимчик богов. Кстати, где кольцо Суббахи?

— Зачем оно тебе теперь? — Лэн спрятал руки за спину. — Кольцо изменило свои свойства, побывав в руках магов Снежной Твердыни. Оно уже убило князя…

Господин Обэ медленно раскрыл мясистую ладонь.

— Кольцо, — негромко повторил он. — И не заставляй меня ждать!

— Да подавись ты, — зло сказал Бар-Аммон, протягивая ему кольцо. — Но на твоем месте я бы заказал новое…

Несколько минут Начальник Писцов удивленно рассматривал почерневший кусочек металла, потом поднял глаза на мага.

— Ты уверен, что это кольцо Суббахи?..

— В чем вообще можно быть уверенным в наше время? — пожал плечами Лэн. — Элия говорила, что это оно, но жрец Астиод его не узнал. Почем я знаю — может, и то кольцо, которое ты дал мне перед отъездом, тоже не было кольцом Суббахи…

— Уж в этом-то можешь не сомневаться, — буркнул господин Обэ, водя по кольцу толстым волосатым пальцем. — Если бы ты знал, сколько денег я потратил, чтобы добраться до священного хранилища! Нет, вообще-то, конечно, похоже… вот голова дракона, вот шип на хвосте… вроде бы все на месте. И все-таки что-то меня смущает…

Он отвернулся от мага и, приподнявшись на цыпочки, снял со стены факел, чтобы получше разглядеть кольцо. Лэн нагнулся и бесшумно подобрал с пола короткий бронзовый меч, оброненный мертвым Хакамом.

— Странно, — бормотал между тем Начальник Писцов, — очень странно… я не ощущаю в нем силы Речного Бога… Куда же она девалась?

Бар-Аммон сделал один длинный скользящий шаг по направлению к стоящему спиной господину Обэ и изо всех сил рубанул мечом в основание черепа, где, по уверениям олбаста, у всех големов был начертан знак «Фагр». Раздался звон, из-под лезвия посыпались искры, и Лэн почувствовал, что рука, в которой он держал меч, онемела от кисти до локтя.

— Дурак, — спокойно сказал господин Обэ, поворачиваясь. Короткие пальцы его сомкнулись на шее мага. — Думаешь, я глиняный истукан, как вот эти? — Он рывком поднял Лэна в воздух, и маг явственно услышал, как хрустят его позвонки. — Мой отец был олбастом, а матерью — смертная женщина. Такому, как я, тяжело прожить среди големов, но у меня получилось. Замурру ценил мои советы и даже не заставлял меня залезать в глиняную Купель, как остальных. Поэтому убить меня ты не сможешь, а вот я тебе одним движением шею сломаю…

— Хр, — задыхаясь, прохрипел Лэн. — Хр-ах-х…

Он болтал ногами в воздухе, пытаясь лягнуть Начальника Писцов, но это было все равно что лупить ногами скалу. Господин Обэ, улыбаясь, медленно сжимал пальцы.

— А я ведь собирался оставить тебя в живых и сделать своим конфидентом, — с сожалением проговорил он. — Как жаль, что ты оказался недостоин моего расположения! Что ж, прощай, Бар-Аммон…

— Отпусти его, — громко приказал кто-то за спиной Начальника Писцов. В глазах полузадохнувшегося Лэна танцевали черные и огненные искры, и он не видел лица своего заступника, но голос показался ему очень знакомым. — Отпусти и повернись ко мне, ибо я пришел, чтобы спросить с тебя за нарушение договора.

Каменные пальцы господина Обэ разжались, и Лэн мешком упал на пол. Несколько мгновений он думал, что Начальник Писцов все-таки сломал ему шею, но, когда воздух со свистом ворвался в его легкие, понял, что и на этот раз чудом избежал смерти.

— … Содеял великое преступление, — говорил меж тем вновь прибывший, возвышавшийся над коренастым господином Обэ подобно могучему утесу. — Ибо карлисы в своей Снежной Твердыне празднуют победу над големами и готовы представить в доказательство священное кольцо Суббахи. И когда они спустятся со своих гор, чтобы захватить Умму, Стражи Предгорий не смогут помешать им, потому что символ власти над княжеством Желтой Реки теперь в руках князя Сариуша. И сделал это ты, гнусный предатель. Я слышал твои похвальбы. Ты хитростью и подкупом завладел реликвией Уммы и использовал скудоумного человечка, чтобы передать кольцо карлисам…

— Да плевал я на карлисов! — разъяренно рявкнул господин Обэ. — Пусть только попробуют напасть на мое княжество, и я уничтожу их всех до одного! Огненного вара хватит на всех, и, уж будь уверен, я сумею организовать оборону Уммы куда лучше этого идиота Замурру!

— Ты уже ничего не сумеешь сделать, — грозно оборвал его пришелец. — Договор нарушен, и ты сам признал свою вину. Если в тебе осталось хоть что-то от олбаста, ты должен знать, что полагается за такое преступление…

— Смерть! — рыкнул Начальник Писцов, отпрыгивая в сторону и весьма ловко подхватывая с земли меч, которым так неудачно пытался убить его Бар-Аммон. — Но я уступаю ее тебе!

Теперь Лэн хорошо видел его противника — широкоплечего великана, одетого в какую-то шкуру и державшего на плече здоровенный каменный молот, рукоять которого напоминала ствол небольшого дуба. Когда господин Обэ занял оборонительную стойку, выставив перед собой короткий меч, великан быстро перехватил свое оружие двумя руками и пошел на врага осторожным кошачьим шагом.

— Ты сопротивляешься, — удовлетворенно проговорил он. — Умри же достойно.

Молот тяжело ухнул в воздухе. Начальник Писцов с неожиданным проворством поднырнул под взнесенными руками великана и изо всех сил ткнул его мечом в живот. Раздался хруст, и меч обломился у самой рукояти.

— Ты слишком долго жил среди големов, — заметил великан. — Прощай, мерзавец…

Когда огромный молот опустился на голову господина Обэ, Лэн закрыл глаза. Он услышал звук, похожий на тот, с которым раскалывается под лучами солнца замерзший за ночь камень, и шорох рассыпающегося песка. Потом послышался стук упавшего на землю молота, и все стихло.

— Теперь разберемся с тобой, букашка. — Огромная лапа сграбастала мага за ворот ветхой рубахи и поставила на ноги. Лэн с некоторым усилием разлепил веки и увидел склонившееся над ним лицо Озимандии. — Тир ар-Валлад, если не ошибаюсь?..

— Вообще-то меня здесь знали под другим именем, — пробормотал Бар-Аммон. — Но, если тебе угодно, можешь называть меня так…

— Ты помог этому негодяю нарушить равновесие, соблюдавшееся триста лет, — прорычал Озимандия. — Ты доставил кольцо Суббахи в Снежную Твердыню и дал карлисам повод для вторжения в долину Желтой Реки. Даже если ты сделал это по незнанию, это не освобождает тебя от ответственности… — Олбаст вздохнул и взялся за свой чудовищный молот. — Поверь, мне неприятно это делать, приятель. Мы с тобой неплохо провели время за стаканчиком молочайной настойки, хоть ты и не заглянул ко мне на обратном пути… Но когда я услышал, что карлисы в своих горах собирают войска, требуя, чтобы мы предоставили им свободный проход до самой Уммы, я сказал себе: тут не обошлось без моего маленького друга-волшебника. Тогда я поторопился за тобой, чтобы разузнать все поподробнее… но, кажется, опоздал. Лэн протестующе поднял руку.

— Послушай, ты ведь не станешь меня убивать? В конце концов, если ты с самого начала считал, что я виновен, зачем было спасать меня от этого выродка?

Озимандия пожал плечами.

— Сам не пойму, букашечка. Вероятно, из чувства справедливости. Нехорошо, когда злодеи карают злодеев… — Он крякнул и поднял молот. — Закрой глаза, приятель. Я постараюсь сделать это очень быстро.

— Подожди! — взмолился Бар-Аммон. — К чему такая спешка? Лучше объясни, с чего это карлисы решили, что настоящее кольцо Суббахи находится у них?

В глазах олбаста промелькнуло нечто похожее на сожаление.

— Это было первое, о чем я спросил Элию. Я, видишь ли, знаком с этой стервой без малого пятьсот лет и знаю, что в коварстве с ней никто не сравнится. По ее словам, она всучила тебе подделку — копию, изготовленную магами карлисов и заряженную смертельными заклятиями. А настоящее кольцо Суббахи осталось в Снежной Твердыне, и именно его Сариуш собирается предъявить Стражам Предгорий как доказательство своих прав на княжество Желтой Реки.

— Скажи мне, Озимандия… — Лэн по-прежнему с опаской косился на молот, но на душе у него немного полегчало. — А есть ли какой-нибудь способ проверить подлинность кольца?

— Разумеется, — кивнул могучий олбаст. — Для этого существует специальный обряд. Карлисы собираются провести его завтра в полдень в присутствии старейших Хозяев Камней. Если слова Элии подтвердятся, — а я в этом не сомневаюсь, — нам придется пропустить ледяных демонов в Умму…

— А если она ошибается? Если ее кольцо тоже не настоящее?

Некоторое время Озимандия внимательно разглядывал Лэна, словно пытаясь прочесть его мысли.

— Тогда мы не позволим карлисам нарушить договор. Но почему ты считаешь, что Элия может ошибаться?

— Я скажу тебе, — пообещал Бар-Аммон, — но только в том случае, если ты откажешься от мысли меня покарать. Ведь на самом деле я не совершал преступления, в котором ты меня обвиняешь…

— Ну-ка, ну-ка, — пробурчал олбаст, опуская молот. — Посмотрим, что ты сочинишь на этот раз.

— По пути к восточным горам я несколько поистратился, — признался Лэн. — Кости, знаешь, такая игра… Короче говоря, денег у меня оставалось в обрез. Тогда я решил по-тихому продать пару побрякушек из тех, что Замурру послал Элии. К дарам, конечно, прилагалась подробная опись, но я владею секретом одного хитрого состава, вытравливающего чернила даже на самой хорошей бумаге. Золотых дел мастер, которому я продал браслет и серьги, оказался искусным художником, и мне пришло в голову заказать ему копию кольца Суббахи. Видишь ли, господин Обэ предупреждал меня, что это уникальная реликвия… а для мага такие слова значат слишком много. Если бы мне удалось вывезти на родину хотя бы копию…

— До сих пор я тебе верил, — заметил Озиман-дия. — Не нужно казаться лучше, чем ты есть. Ты ведь с самого начала собирался присвоить настоящее кольцо, не так ли?

— Ну… да, — поколебавшись, ответил Бар-Аммон. — Мастер долго не соглашался, но у меня, по счастью, была с собой подорожная грамота князя, предписывающая всем встречным оказывать мне любое содействие, и это в конце концов решило дело. Правда, старый разбойник содрал с меня за работу столько, что пришлось лишить принцессу еще и чудесной аметистовой диадемы… Когда все было готово, я спрятал настоящее кольцо в одном укромном местечке, а сам повез в горы превосходно выполненную копию. Ее-то, видно, карлисы и покажут вам завтра.

— Не сходится, — покачал головой олбаст. — Элия сказала, что на том кольце, которое ты привез в Снежную Твердыню, было могущественное заклинание, обращающее любое существо в глину. Не станешь же ты утверждать, что сам наложил эти чары?

— Не стану, — легко согласился Лэн. — Ибо я не умею накладывать таких заклинаний. Но Элия говорила мне, что об этих чарах предупредил ее отца некий старый советник, выполняющий в Снежной Твердыне те же обязанности, что и я при дворе Замурру. Для мага, видишь ли, жизненно важно держать тех, кто ему платит, в постоянном напряжении. Я и сам много раз придумывал для Замурру несуществующие заговоры и с успехом разоблачал злокозненных колдунов. И знаешь, мне что-то не верится, что у карлисов в этом смысле все устроено иначе…

— Значит, никакого заклинания не было? — недоверчиво фыркнул великан. — И карлисы перехитрили сами себя, сделав подделку подделки?

— Выходит, так, — кивнул Лэн. — Ну теперь-то, я полагаю, ты оставишь мне жизнь?

Озимандия испытующе взглянул на него.

— Только в том случае, если ты поклянешься вернуть в Умму настоящее кольцо Суббахи. Надеюсь, ты не станешь уверять меня, что, пока ты гостил в горах, оно куда-то исчезло?

Лэн тяжело вздохнул.

— Не стану. Жаль, я имел на эту штучку большие виды… но должен признаться, что жизнь мне гораздо дороже.

— Тогда не тяни, — нахмурился олбаст. — Завтра к полудню кольцо должно быть уже в Умме.

— Оно спрятано не так уж далеко. Все, что мне нужно, — это немного прийти в себя да найти себе одежду поприличней…

— Изволь. И имей в виду — я пойду с тобой, а не то ты, чего доброго, опять решишь выкинуть какой-нибудь фортель.

Бар-Аммон нашел в себе силы улыбнуться.

— Мне как раз понадобится вооруженная охрана. Думаю, что нынче вечером в Умме будет неспокойно.

Он обошел Купель, старательно перешагивая через оставшиеся от лучников кучки желтоватой пыли, и принялся рыться в груде глиняного праха, громоздившегося у дверей.

— Там ты одежды не найдешь, — наставительно заметил Озимандия. — Лучше бы снял платье с предателя, оно почти не попортилось.

В этот момент Лэн наткнулся на предмет своих поисков. Это был выточенный из розового гранита цилиндр с искусно вырезанными на боках изображениями животных и птиц. Маг осторожно очистил его от глины и с гордостью продемонстрировал олбасту.

— Раз уж мне придется лишиться кольца, эта маленькая штуковина немного скрасит мне горечь поражения.

— Что это? — озадаченно спросил великан. Лэн с величайшими предосторожностями спрятал цилиндр в складки своих лохмотьев.

— Княжеская печать, — объяснил он. — Совершенно необходима для составления рекомендаций…

— Для изготовления подделок, — поправил его Озимандия.

Лэн не стал спорить.

— Похоже, мои услуги здесь больше никому не понадобятся, так что следует подумать о том, как обеспечить себя в будущем. Я напишу в рекомендации, что спас Умму от нашествия страшных ледяных демонов — это должно произвести впечатление.

— На кого? — скептически поинтересовался олбаст.

Бар-Аммон пожал плечами.

— Я собираюсь вернуться на юг. Мне до смерти надоели все эти ссоры между демонами. Хочу, знаешь ли, снова почувствовать себя среди людей…

Озимандия с интересом посмотрел на него.

— Откуда ты родом, говоришь? Из Эпидафнии?..

— Почти, — уклончиво ответил Лэн, который никак не мог вспомнить, упоминал ли он о своем родном городе. — А в чем, собственно, дело?

— И ты полагаешь, Эпидафнией правят люди? — Великан хмыкнул и закинул свой страшный молот на плечо. — Да ты, приятель, похоже, ничего не знаешь о мире.

— Постой, постой. — Бар-Аммон оглядел превращенный в кладбище зал и вдруг почувствовал себя одиноким и беспомощным. — И кто же, по-твоему, сидит на Яшмовом Троне?..

— Расскажу по дороге, — буркнул Озимандия, поворачиваясь к дверям. — А теперь поспеши!

И вышел, не оглядываясь.

ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

1.

Шестигранные зеркала из отшлифованного халцедона отражали лестницу, ведущую в никуда.

Туннель освещался скудно. Пламя гигантского костра, разведенного Вильях-Уму на вершине скалы, должно было преломляться в специальных линзах из горного хрусталя и давать ровный спокойный свет на всем протяжении подземной тропы к Пещере Снов. Но то ли великий жрец разучился складывать костры, то ли линзы не протирали последние лет десять — вместо холодного сияния хрусталя его окружали какие-то багровые отблески, мечущиеся тени, наплывы кровавой тьмы. Он чувствовал себя спускающимся в огненные бездны Нижнего Мира грешником.

«Возможно, скоро так и случится, — подумал старый жрец. — Я слишком много позволял себе в этой жизни, чтобы надеяться на снисходительность отца нашего, Солнца. Это здесь, на земле, сан Верховного Жреца и золотые серьги-блюдца, оттягивающие уши до плеч, дают право почти на все. А там, на небесах, никто и не посмотрит, какого цвета у меня плащ и как коротко пострижены волосы. Скажут лишь: «Грешил? Ну так и отправляйся к Супаю, греховодник…».

«И все же мне повезло, — сказал себе Вильях-Уму. — Я не доживу до того страшного дня, когда живые позавидуют мертвым. Пусть к Супаю, пусть в подземелья Нижнего Мира. На земле будет хуже. Много хуже».

Размышляя о своей посмертной судьбе, он добрался до места, где коридор поворачивал, а хрустальные линзы были врезаны в камень стены таким образом, чтобы не посылать за угол ни единого лучика света. Старик, придерживаясь рукой за шершавую низкую притолоку, нащупал ногой невидимую ступеньку, шагнул… и провалился в абсолютную темноту.

Здесь было страшно — каждому, попавшему сюда, казалось, что он стоит на узком каменном мосту, повисшем над невообразимо огромной пропастью. Вильях-Уму, бывавший в Пещере Снов много раз, знал, что это только символ того поистине черного и бессознательного состояния, которое в древней традиции действительно называется Мостом Через Бездну и всегда предшествует истинным снам. Но сердцу, глупому человеческому сердцу, этого не объяснишь — здесь оно неизбежно начинало колотиться в бешеном ритме боевого барабана. «Тихо, тихо, — прикрикнул на свое сердце Вильях-Уму, — если ты и дальше будешь стучать так быстро, я не доживу до Сна Четырех…».

Подождав, пока колотушка в груди смолкнет, он, не дрогнув, прошел по прячущейся в темноте каменной колее и, отсчитав шестнадцать шагов, остановился. Медленно, чтобы не потерять направления, повернулся вполоборота влево. Пошарил рукой в непроглядном мраке и едва сдержал вздох облегчения, когда там, как и десять лет назад, обнаружилась стена с длинными рядами отверстий. Ощущение раскинувшейся вокруг бездонной пустоты тут же исчезло — он по-прежнему находился в подземелье, просто очень тихом и темном.

К левой руке жреца была тонкой золотой цепью прикована связка из четырех каменных цилиндриков. Стараясь унять дрожь в пальцах, он отцепил первый цилиндрик и погрузил его в верхнее отверстие в стене. Шевеля губами, отсчитал от него несколько углублений вниз и вставил второй. Когда последний стержень исчез в скале, давящее безмолвие подземелья взорвалось изнутри невыносимо резким скрежетом — это поворачивалась на оси гигантская каменная глыба, закрывавшая вход в Пещеру Снов.

Здесь, согласно ритуалу, дозволялось зажигать свет. Старик вслепую порылся в куче деревяшек, наваленных у порога, выбрал длинный и крепкий факел, обмотанный промасленной тряпкой, зажал его худыми коленями, звонко щелкнул кресалом. Обычный огонь, вспыхнувший в этой нечеловеческой тьме, показался ему знаком присутствия божества. Вильях-Уму укрепил зажженный факел в каменное кольцо над дверью, собрал упавшие на пол каменные цилиндры и, поднапрягшись, притворил массивную каменную дверь за собой.

Святилище было очень, очень древним. Когда первый Инка Манко Капак пришел в долину Куско полтысячелетия тому назад, горы вокруг были уже изрыты лабиринтами пещер и подземных галерей, созданных безымянными исчезнувшими народами для каких-то им одним известных целей. Пещера Снов была одной из немногих, чье назначение жрецам и ученым инков в конце концов удалось разгадать. Низкий каменный ящик, похожий на усыпальницу горного вождя. Ложе, вырубленное из глыбы диорита и застеленное полуистлевшим покрывалом из шерсти альпаки. Сталактит, монотонно роняющий ледяные капли в искусно выложенный бирюзой и нефритом водоем. В дальнем углу — причудливой формы камень, напоминающий то ли зверя, то ли демона, с плоской широкой головой. В середине головы чернело отверстие, забранное золотой решеткой. Решетку установили лет триста назад, все остальное убранство пещеры пребывало в том же виде, в котором его оставили неизвестные творцы, сгинувшие в бездне времен.

Последний раз Вильях-Уму был здесь десять лет назад — и не очень-то хотел спускаться сюда снова. В Пещере смутно чувствовалось что-то безмерно чуждое тому светлому солнечному божеству, которому он служил на поверхности. Может быть, это ощущение рождала близость хозяина Нижнего Мира — Супая, может быть, народ, создавший Пещеру, не любил и боялся солнца, только каждый раз, спускаясь сюда, великий жрец чувствовал себя вероотступником. И он ни за что не вернулся бы в Пещеру Снов без достаточного на то основания. Но сны, мучившие его последние годы… но видения, явно проступавшие в Зеркалах Пачакамака… но безмолвный зов собратьев, доносившийся к нему сквозь медитации на берегу океана… И в конце концов Вильях-Уму не выдержал. Прошлой весной он снарядил трех гонцов и перевязал каждого поясом из разноцветных нитей. Гонцы умчались, как быстрый весенний ветер, он глядел им вслед, и перед его мысленным взором тянулись дороги, по которым им предстояло пройти. Он видел скрытые за густой облачной пеленой горные вершины, песчаные пустыни, дающие приют в своих безводных просторах злым и буйным духам, сочную зелень джунглей и унылые пространства болот. Весь огромный континент, погруженный в сонное безмолвие, обитель племен, без зазрения совести пользующихся щедрыми дарами своих богов и забывших о том, что боги умеют не только давать, но и отнимать.

Осенью вернулся первый гонец с посланием, сплетенным из золотой проволоки с нанизанными на нее изумрудами. Зимой в носилках принесли второго — израненный, едва живой, он сжимал в руке нефритовую табличку с иероглифами, похожими на черепах и горбатых карликов. Третьего гонца Вильях-Уму не дождался, но приплывший с севера капитан торгового плота привез великому жрецу великолепную птицу-кецаля, и из послания, начертанного тушью на ее перьях, тот узнал, что и третий гонец передал весть по назначению, после чего был с величайшими почестями принесен в жертву на вершине самого высокого в Теночтитлане теокалли.

Таким образом, долг был исполнен, срок назначен, и оставалось ждать только самой долгой ночи — единственной, подходящей для ритуала Сна Четырех.

О-хо-хо, кряхтел старый жрец, вытряхивая пыль из покрывала альпаки. Мерзнуть всю ночь не хотелось, а в пещере было свежо. Вильях-Уму предусмотрительно оделся потеплее, но лежать на холодном камне в его возрасте означало промучиться ломотой в костях по меньшей мере до следующего лета. Поэтому он постарался придать ложу мало-мальски пристойный вид, стараясь не думать при этом о собрате из Паленке, видящем истинные сны на мягчайших подушках из перьев. Кое-как расстелив покрывало на жестком диорите, старик проковылял к оскалившемуся в недоброй гримасе зверю-демону и, расстегнув висевший на поясе мешочек, извлек оттуда горсть широких, немного загнутых по краям темно-бурых листьев, пронизанных толстыми, похожими на человеческие вены прожилками. Аккуратно разложил их на золотой решетке, сиявшей в голове статуи. Листья едва заметно зашевелились, как будто из отверстия поднимался слабый ток воздуха.

Вновь звонко стукнуло кресало. Слабый голубоватый огонек заплясал на бурой бахроме одного листа, наткнулся на широкую прожилку-вену и с еле слышным шипением погас. В холодном воздухе явственно запахло чем-то горьковатым.

Убедившись, что невидимое пламя распространяется по остальным листьям, Вильях-Уму довольно крякнул и поспешно отошел. Нет ничего хорошего в том, чтобы нанюхаться дыма заранее — глядишь, истинный сон застанет тебя в двух шагах от ложа, и валяйся всю ночь на голом полу…

Он подошел к диоритовой глыбе и опустился на покрывало, стараясь расположить голову как можно удобнее. Убедившись, что оставшегося куска покрывала хватает только на то, чтобы укутать ступни, старик порылся за пазухой, вытащил немного коры дерева вильки и принялся торопливо жевать. Не успела вязкая слюна наполнить рот, как свет факела заметался и приобрел явственную фиолетовую окраску, а дальний угол пещеры с изображением зверя-демона затуманился и словно бы стал ускользать куда-то вбок, так, что его можно было видеть теперь только краем глаза. Кора вильки хорошо помогала от головокружения, неизбежного при погружении в истинный сон, но Вильях-Уму все равно пришлось туго. Несколько минут, а может, секунд, пещера ходила ходуном, предметы, на которых жрец старался сфокусировать взгляд, уплывали в сторону с быстротой океанских рыб, туман то сгущался, то вновь растекался дымными полосами, и лишь монотонное падение капель в бирюзовый водоем говорило о том, что Вильях-Уму по-прежнему находится в Пещере Снов. Потом все неожиданно стало на свои места, и Вильях-Уму, выплюнув ставшую безвкусной кору, с интересом огляделся.

Напротив него сидел, подложив под себя ноги и упершись локтями в колени, маленький сморщенный человечек в одежде из разноцветных перьев. Плоский лоб человечка был скошен так, что, казалось, переходит сразу в заостренный затылок. Огромный нос насквозь пронзала изящная нефритовая палочка.

— Доброго сна, собрат Пакаль, — произнес Вильях-Уму, старательно выговаривая слова. Считалось, что между собой сновидцы говорят на языке первых людей, едином для всех, но старческое шамканье скрадывало смысл речи даже в истинном сне. Пакаль, также увидевший его, часто закивал.

— И тебе доброго сна, собрат Капак. Это ты собрал нас здесь сегодня, первый раз за десять лет?

— Да, собрат Пакаль. Где же остальные?

— Что касается меня, то я на своем месте, — донесся громовой голос из того угла пещеры, в котором должна была стоять статуя зверя-демона. Сейчас там был виден роскошный чертог, весь в занавесях из перьев кецаля. На пушистых коврах дымились нефритовые курильницы, с терявшегося где-то во тьме потолка свисали странного вида волосатые лианы, увешанные инкрустированными серебром и лазурью человеческими черепами. Почти скрытый занавесями и черепами, на возвышении, напоминавшем трон и сделанном из костей, сидел огромный, свирепого вида мужчина, с ног до головы разрисованный черной и красной красками. Намазанные чем-то жирным волосы были плотно стянуты в пучок, открывая лишенные мочек уши. Татуированное лицо и специально заостренные зубы придавали ему сходство с поедающим детей подземным духом.

— Доброго сна, собрат Капак и собрат Пакаль. Я — Ольхо, владыка Аскапоцалько и верховный жрец Дымящегося Зеркала. — Он замолчал, полагая, очевидно, что такого объяснения достаточно.

— А что случилось с нашим собратом Ахойоцином, Голосом Солнечного диска Тескатлипоки? — живо заинтересовался Пакаль. — Еще год назад он присылал нам поздравления с рождением наследника трона Паленке. Здоров ли достопочтенный собрат?

— Наш достопочтенный собрат, Ахойоцин, пребывает сейчас рядом с тем, чьим Голосом он был так долго, — Ольхо ощерился, открывая треугольные зубы. — После победы над собачьими варварами из Тласкалы он был удостоен великих почестей и отправился послом на одиннадцатое небо с благодарственными дарами владыке Солнечного диска. Теперь в ритуале Сна четырех Теночтитлан представляю я.

— Большая честь для достопочтенного собрата Ахойоцина, — пробормотал Пакаль. — Доброго сна, собрат Ольхо. Но где же четвертый?

Вильях-Уму покрутил головой, пытаясь разглядеть последнего участника ритуала, но никаких следов его присутствия в пещере не обнаружил.

— Я никого не вижу, — сообщил он собратьям. — Но гонец из страны Змеиного Озера прибыл ко мне раньше ваших. Я уверен, что четвертый сейчас явится.

Ольхо с грохотом хватил кулачищем по подлокотнику костяного трона.

— Если ритуал нарушен, — заявил он, — значит, боги не хотят нашей встречи. Я пришел не для того, чтобы ожидать какого-то пожирателя лягушек, который, скорее всего, истинных снов-то и видеть не может! Если Дымящееся Зеркало оскорбится, Теночтитлан будет вынужден послать в южные княжества карательную экспедицию. Лучше бы этому невеже поторопиться!

— Достопочтенный Ольхо, — твердо сказал Вильях-Уму, прилагая титанические усилия к тому, чтобы не шамкать, — по договору, заключенному двести пятьдесят лет назад нашими предками-сновидцами, княжества, которые вы называете южными, включая страну Змеиного Озера, находятся под защитой Империи Четырех Соединенных Стран Света, и великий Теночтитлан не может карать их иначе как навлекая на себя неотвратимый удар возмездия со стороны Тауантинсуйю. Тебе не следует горячиться раньше времени, тем более что…

— Тем более что достопочтенный собрат из страны Змеиного Озера только что к нам присоединился, — перебил его Пакаль и энергично затряс какой-то цветной погремушкой. Тряс он, по-видимому, для того, чтобы указать направление человеку, появившемуся там, где в реальности Вильях-Уму находилась каменная дверь пещеры. Это был полный круглолицый мужчина с длинными черными волосами, в зеленой накидке, увешанной дисками красного и белого золота. На лице — ни краски, ни татуировок. Он сидел на соломенной циновке перед небольшим каменным очагом, левой рукой опираясь на деревянную палицу, а правой — на высеченную из черного камня фигуру зверя. За его спиной взмахивали тончайшими крыльями подвешенные на невидимых нитях золотые бабочки. «Наконец-то культурный человек», — с облегчением подумал великий жрец. Он уважал своих северных собратьев, но их странные вкусы порой внушали ему отвращение. Впрочем, страна Змеиного Озера всегда испытывала благотворное влияние Империи Четырех Соединенных Стран Света и могла считаться почти цивилизованным местом.

Четвертый сновидец поднял руку, и под его ладонью двумя изумрудами блеснули глаза ручной пумы. Вильях-Уму поразился — то, что он поначалу принял за статую, оказалось живым существом. «Великой силы должен быть этот сновидец, — сказал он себе, — если смог провести сквозь врата истинного сна бессловесного зверя».

— Добрых снов, собратья, — произнес вновь прибывший звучным, красивым голосом. — Тискесуса, сипа княжества Гуатавита.

Ольхо пренебрежительно фыркнул. Пакаль спросил вкрадчиво:

— Ты, кажется, первый раз видишь истинный сон, достопочтенный собрат Тискесуса?

Сипа нахмурился:

— Меня готовили к этому с детства. Не моя вина, что я стал сипой лишь три года назад, победив остальных князей в тяжелой междоусобной войне. Но я помню слова клятвы и знаю, для чего собираются сновидцы, участвующие в ритуале Сна четырех.

Пума негромко заворчала.

— Прекрасно, — сказал Вильях-Уму. — Итак, все мы в сборе. По праву старейшего из живущих ныне сновидцев и выполняя волю покровительствующих нам богов вас позвал сюда я, Вильях-Уму Капак Юпанки, великий жрец Солнца в империи Тауантинсуйю. Все вы встречались с моими вестниками и знаете, о чем мы будем говорить. Но прежде чем начать, я хочу задать вам единственный вопрос: есть ли здесь кто-нибудь, кто не видел бы ужасных знамений, предвещающих конец нашего мира?

Он медленно переводил взгляд с Пакаля на Ольхо, с Ольхо на Тискесусу, и с каждым мгновением ему становилось все тяжелее глядеть им в глаза. Тискесуса, смутившись, запустил пальцы в короткую шерсть на загривке своей пумы. Наконец, Пакаль, заерзав, сказал:

— Все мы видели, достопочтенный собрат. Потому и согласились прийти. Знаешь же — последние годы нам все труднее договариваться меж собой.

— Каким было последнее знамение, Капак? — отрывисто спросил Ольхо. Покачивающиеся черепа отбрасывали странные тени на его разрисованное тело.

«Я не сумею сказать, — подумал вдруг Вильях-Уму. — Произнести это — все равно что выпустить на волю злого демона. Но демон все равно окажется на свободе, неважно, скажешь ты им или нет».

В груди вновь застучала бешеная колотушка.

— Он родился, — выдавил из себя Вильях-Уму, с ужасом чувствуя, что вновь начинает шамкать. — Это произошло всего несколько дней назад. Далеко, очень далеко отсюда. Он низкого происхождения. Его ждет трудная жизнь, много бед, много тревог. Вся его жизнь связана с водой. Море несколько раз попытается убить его, но он выживет. И в конце концов он построит огромные плавучие дома и пересечет на них Восточный океан. Он пройдет дорогой, которую проложили древние люди, не раз приплывавшие к нам с востока, но на этот, раз все будет иначе. По его следам хлынет бесчисленный народ, голодный и жадный. Через шестьдесят семь лет они высадятся на твоих землях, Пакаль. Расскажи нам, что ты видел в своем колодце.

Пакаль снова затряс своей погремушкой — непонятно, зачем. Сморщенное лицо его казалось отрешенным и застывшим.

— Я видел множество белых людей, — сообщил он. — Они сыпались из огромных домов, над которыми трепетали белые полотнища, как зерна из бобов какао. Потом они сожгли свои дома в знак того, что теперь их земля здесь. С ними были страшные животные, с длинными змеиными шеями и пастью, как у крокодила. Они садились на них и с ревом неслись сквозь джунгли.

Пакаль замолчал и некоторое время сосредоточенно что-то жевал. Вильях-Уму смотрел на него как завороженный, вспоминая проносившиеся перед ним картины грядущего.

— Но они прошли мимо моих земель, — неожиданно сказал он, поворачиваясь к Ольхо. — И устремились во владения императора ацтеков. Поведай нам, достопочтенный собрат, видел ли ты белых демонов под стенами великого Теночтитлана?

Ольхо скрипнул зубами, но сдержал рвущийся наружу гнев.

— Нет, — ответил он с достоинством, — этого я не видел. Но Дымящееся Зеркало, богу которого я служу, показало мне иное. Заброшенные города в джунглях, опустевшие руины Паленке и Чичен-Ицы. Звери, гуляющие в развалинах некогда гордых дворцов. Слава народа майя развеялась, как дым под солнцем, и только каменные статуи безмолвно вопрошали небо о причинах гнева богов. Но моему богу, могущественному Уицлопочтли, не было жаль их, ибо ваш народ предал забвению заветы предков, и проливал столь малое количество жертвенной крови, что это ни на день не могло бы отсрочить грозящий нам всем конец света…

— Ага, — закричал Пакаль, подавшись вперед, и пума, лежавшая у ног Тискесусы, грозно зарычала, подняв красивую голову, — значит, ты не видел, как с Солнечного теокалли сбросили изображение твоего бога, выковыряв из него все драгоценные камни? Твое Дымящееся Зеркало не показало тебе, как горел Теночтитлан, словно жертва на погребальном костре, и как лучшие воины ацтеков. гибли в воде и пламени? Как бородатые дьяволы рубили их, словно солому, своим чудовищным оружием? Как пал последний владыка ацтеков, преданный всеми? Что ж, твой предшественник был мудрее тебя, достопочтенный Ольхо! Он, по крайней мере, не боялся увидеть свою судьбу…

— Хватит, — рявкнул Вильях-Уму, поразившись про себя, откуда у него взялись силы на такой командирский окрик. — И без того ясно — беда коснется всех. Тискесуса?

— Лет через семьдесят, — хмуро кивнул сипа. — Наши кедровые дворцы сгорят в пламени. Святилища Великой Змеи будут преданы поруганию. Священное озеро станет последним приютом для сокровищ, собиравшихся на протяжении столетий. Народ муиска исчезнет с лица земли.

— Ну, а что скажешь ты, почтенный старец? — Ольхо был в ярости, но сдерживал себя, беспрестанно раскачивая висящий почти перед самым его лицом череп. — Какая судьба ждет Тауантинсуйю?

Вильях-Уму вспомнил искаженное смертной мукой лицо последнего сапа Инки, корчащиеся в пламени плавилен золотые деревья и цветы храмовых садов, вереницы рабов, спускавшихся в смертоносные серебряные рудники под присмотром белых демонов… и с трудом проговорил:

— Гибель. Разрушение. Конец династии. Конец всему.

— Вы не сможете сопротивляться? — потрясение спросил Пакаль. Вильях-Уму горько усмехнулся.

— Нельзя сопротивляться богам. А они будут как боги. Неуязвимые, владеющие магическим оружием, посылающим гром. И они будут другие, совсем другие. Придет время, и не вы, а ваши дети увидят их и поймут: они — порождения иной Вселенной, непохожие на людей. Причины, толкающие их на завоевание нашего мира, неясны. Они не исполняют древних пророчеств, не бегут от страшных болезней или свирепых врагов, как это порой бывало раньше. Им не нужна кровь жертв, хотя крови они прольют немало. Они не ищут и воинской славы, ибо все их победы будут одержаны с помощью черной магии и черного предательства. Единственное, чего они хотят, — это золото, но зачем оно им, совершенно непонятно — ведь они не поклоняются Солнцу, а не посвященное Солнцу золото красиво, но бесполезно…

— Можно было бы подумать, что они ищут выгоды, — задумчиво произнес Пакаль, — но в моих видениях они выбрасывали нефрит из своих седельных сумок, словно ненужный мусор, не нужны были им также и бобы какао…

— Золото, — добавил Тискесуса, — они ненавидят золото! Однажды я видел сон… бородатые демоны собрали всех наших золотых бабочек — даже в Тауантинсуйю нет подобной красоты! — и переплавили в квадратные камни. Эти существа враждебны всему живому, они — порождения бездны… Вильях-Уму, собратья, их нужно остановить!

Он внезапно замолчал, будто боясь, что нарушил субординацию. Ему никто не ответил — тяжелая тишина висела в пещере, удушливая, как дым от горящей шерсти альпаки. Потом Пакаль вновь затрещал своей погремушкой.

— Достопочтенный Капак, — осведомился он, — сколько, сказал ты, лет отделяет нас от того черного часа, когда толпы демонов хлынут на наши земли?

Вильях-Уму произвел в уме сложные вычисления.

— Осталось меньше четырех к'атунов по вашему счету. Человек, которому суждено проложить демонам дорогу, высадится на островах восточного архипелага через сорок два года, но пройдут еще десятилетия, прежде чем первые из нас встретятся с демонами лицом к лицу.

Мысленно он проклял куцый, ограниченный дар предвидения, позволявший сновидцам заглядывать лишь в самое близкое грядущее. «Мы оказались не готовы, — подумал Вильях-Уму с горечью, — мы слишком медленны в сравнении с неудержимыми белыми дьяволами. Если бы мы узнали о грозящей беде во времена первых Инков или хотя бы при великом реформаторе Пачакути… Можно было бы объединиться с севером, пусть даже с этими фанатиками из Теночтитлана, построить цепь неприступных крепостей на берегах восточного океана…» Он чувствовал себя слабым и беспомощным, и это было хуже всего. До гибели их мира оставалось почти семьдесят лет, но что можно сделать за такое ничтожное время?

— Наши жрецы владеют магией, позволяющей убивать на расстоянии, — прервал ход его мыслей Пакаль. — Если мы объединим наши силы, то тот, кто проложит путь народу демонов, умрет еще в колыбели. Мудрый Капак, как долго ты сможешь удерживать образ человека, о котором ты говорил нам, в своем истинном сне?

Вильях-Уму опять прикрыл глаза и отчетливо увидел маленького, красного, захлебывающегося плачем младенца, лежащего в странной деревянной люльке и завернутого в какие-то тряпки. «Неужели это ты, — подумал он в тысячный раз, — неужели тебе суждено разрушить наш мир? Ты, такой крохотный, ничем не отличающийся от детей истинных людей, вопящий комочек — убийца миллионов? Остановить твое дыхание, заставить тебя замолчать навсегда — неужели этого будет достаточно для того, чтобы спасти цивилизацию?».

— Да, Пакаль, — сказал он, подумав, — да, я могу держать его достаточно долго. И твои маги сумеют оборвать нить его жизни. Но это не сулит нам избавления. Так… может быть, отсрочку… на несколько лет.

Он поднял голову и по очереди встретился глазами с каждым из сновидцев.

— Вы вправе не верить мне. Но знайте, что много раз я заглядывал в будущее в поисках спасения и не нашел его. Там, за бескрайними водами, копится зло, и оно неизбежно прорвется сюда, словно поток, пробивший трещину в плотине. Мы можем убить одного, но ему на смену придут десятеро. Мы убьем сотню, но за ними поднимется тысяча. Они не остановятся, потому что таков закон их существования. Наша гибель предрешена.

— Хватит! — заревел Ольхо, хлопнув ладонью по висевшему перед ним черепу с такой силой, что веревка с треском оборвалась, а череп, громыхая, запрыгал по полу. — Надоели ваши бабские бредни! От тебя, Пакаль, я, конечно, мог ожидать чего-то подобного, но ты, Капак, меня просто поразил! Я лучше думал о сыновьях Солнца, клянусь! Да, все мы знаем, что надвигается конец цикла. Да, небеса гневаются и готовы упасть на землю. Но все это происходит не в первый раз! И если вы забыли, что существует средство предотвратить светопреставление, то я, Ольхо, верховный жрец Дымящегося Зеркала, напомню вам — это кровь! Кровь и человеческие сердца! Наши предки были мудры, они знали, что только свежая и горячая кровь жертв способна утолить жажду Солнечного диска, и только та боль, которая возносится к небесам с вершин теокалли, может удовлетворить богов! Да, в последние годы повсеместный упадок нравов привел к тому, что владыки и жрецы перестали состязаться между собой в пышности жертвенных ритуалов! И видения, которые посланы нам небесами, говорят не о том, что гибель неотвратима, а о том, что нам следует приносить богам куда больше трепещущих, сердец, чем это было доселе!

Он вскочил с костяного трона и забегал в своем чертоге, яростно отбрасывая с дороги занавеси из перьев кецаля.

— У нас есть семьдесят лет! — кричал он. — За семьдесят лет Теночтитлан проведет десять победоносных войн! Орлы и Ягуары приведут в столицу десять раз по сто тысяч пленных. Мы зальем кровью равнину Анауака, мы построим из черепов теокалли выше пирамиды Солнца! Нам потребуется сто тысяч жертвенных ножей, и дымящиеся сердца будут биться на алтарях наших храмов, не останавливаясь ни на минуту! И тогда вы увидите, что боги проявят милость, и бородатые демоны навсегда исчезнут в просторах Восточного океана…

— Собрат Ольхо, — перебил его Тискесуса своим громким и звучным голосом, — мой народ не примет такую жертву ради своего спасения.

Ольхо остановился, ошеломленно глядя на сипу Гуатавиты.

— Нас всего-то сто пятьдесят тысяч, — продолжал между тем Тискесуса, — а теперь, после кровопролитных войн между княжествами, осталось и того меньше… Вы хотите принести в жертву миллионы пленных. Это много больше, чем весь народ муиска. Муиска не кровожадны. Пусть мы погибнем, пусть белые дьяволы воцарятся на наших землях, но мы не будем покупать свое спасение такой страшной ценой.

— Да кто ты такой? — зарычал Ольхо и оборвал рев, потому что черная пума сипы в одно мгновение преодолела призрачное расстояние между ними и оскалила пасть, глядя прямо ему в лицо. Вильях-Уму рассмеялся. В истинном сне невозможно причинить собеседнику физический вред, так что Ольхо растерялся по неопытности, но контроль Тискесусы над зверем был достоин восхищения.

— Достаточно, — сказал жрец, отсмеявшись — смех получился горьким. — Собрат Ольхо, вы вольны приносить какие угодно жертвы, но если ты наберешься смелости заглянуть в будущее своего народа, то поймешь, что это не спасет Теночтитлан. Нас уже вообще ничто не спасет, понимаете? Дело, что называется, решенное.

— Достопочтенный Капак, — Пакаль, искренне забавлявшийся страхом Ольхо, оживленно тряс своей погремушкой, — что же мы, в таком случае, решаем? Для чего собрались здесь? Только лишь для того, чтобы погоревать о мире, который нам суждено потерять?

— Нет, — твердо ответил Вильях-Уму. — Горевать впустую — занятие, достойное разве что глупых женщин. Я собрал вас, чтобы предложить план спасения.

Пакаль удивленно поднял брови. Тискесуса осторожно спросил:

— Я не ослышался? Достопочтенный собрат сказал «спасения»?

— Спасения, спасения, — сварливо подтвердил Вильях-Уму. — Но не спасения наших стран и городов, для этого, как мы уже убедились, у нас не хватит ни сил, ни времени. Кое-что, конечно, уберечь можно… За семьдесят лет мы успеем построить потайные убежища для самых драгоценных святынь… Допустим, мы спрячем священные книги, статуи богов и мумии правителей… Но все это будет мертво без своих владельцев, а их, увы, не останется.

Он помедлил, собираясь с мыслями. Предстояло сказать самое главное, то, для чего он и затеял весь ритуал Сна четырех, и теперь он очень боялся, что дар убеждения ему откажет.

— Когда-то, — продолжал Вильях-Уму, радуясь, что остальные внимают ему в торжественном молчании, — наши предки пришли в этот мир с погибшей в океане земли. Тогда боги даровали им огромный мир с высокими горами, плодородными равнинами, лесами, полными птиц и зверей… Мы приняли это наследство как должное, мы не ценили щедрость богов.

Но мы получили от своих предков еще один дар, и его мы должны сберечь во что бы то ни стало. Это дар предвидения, тот, который позволяет нам в истинных снах прозревать будущее. Много раз сновидцы спасали свои народы, предсказывая надвигающиеся несчастья, много раз мудрые, правители успевали подготовить государство к очередному испытанию… Не наша вина, что на этот раз вышло по-иному. Срок, отпущенный нам, слишком мал, а беда слишком велика. Собратья, я предлагаю не открывать тайну предстоящей нам катастрофы ни нашим владыкам, ни собратьям-жрецам, с тем чтобы, став известной, она не вызвала преждевременного страха в народе. Будем действовать скрытно, ибо наша власть достаточно велика, чтобы подготовить убежища, даже не разъясняя, зачем именно они нужны. Но главное, собратья, я предлагаю вам немедленно создать особые обители, в которых будут воспитываться наши преемники, носители дара. И чем их будет больше, собратья, тем лучше!

— Возражаю, — крикнул Ольхо, — заветы предков не позволяют умножать число сновидцев более трех на государство!

— Заветы предков! — фыркнул Вильях-Уму. — Предки и помыслить не могли, что придет время, когда искусство истинного сновидения окажется бессильным перед внешней опасностью! Если бы у нас было не три, а триста три сновидца, если бы ритуал Сна четырех проводился не раз в десять лет, а ежегодно… Да что говорить! Мы должны сохранить дар, доставшийся нам с кровью наших общих предков. Мы должны пестовать женщин, которым наши воспитанники передадут эту кровь. Такие женщины должны быть красивы и умны, они должны понимать, какая задача стоит перед ними… И когда придет час, когда бородатые дьяволы огненным вихрем промчатся по нашим землям, они не убьют этих женщин. Нет, они возьмут их себе в наложницы, а если женщины окажутся достаточно умны, то и в жены. И дети, которые родятся от этого противоестественного союза, также будут нести в себе кровь наших предков, а вместе с ней — дар предвидения. И кто знает, может быть, когда-нибудь наступит день, когда они обратят свой дар не в будущее, а в прошлое, и увидят нас. Им, и только им, нашим наследникам, нашим единственным потомкам, которым удастся избежать всеобщего уничтожения, этим несчастным ублюдкам, в чьих жилах будет смешана божественная кровь первых людей и ядовитая слизь белых демонов, откроются тайны наших убежищ и секреты священных книг… Твой народ не исчезнет бесследно, сипа Тискесуса! И письмена твоего народа, Пакаль, будут когда-нибудь прочитаны понимающими глазами! И слава Теночтитлана, достойный Ольхо, воссияет в сердцах тех, кто пронесет искусство истинного сновидения через бесчисленные века!

Он замолчал, чувствуя, как прилила к вискам кровь и часто-часто заколотилось сердце. «Если они сейчас станут спорить, — подумал старик, — я не смогу возражать. Скоро, ох, скоро отправлюсь я к нашему Отцу-Солнцу, и провалитесь вы все с вашими мелкими земными проблемами…».

Но никто не возражал ему, даже Ольхо без движения сидел на своем чудовищном троне, и лицо его было задумчиво. Потом Тискесуса проговорил тихо:

— А если их миру будет когда-нибудь грозить беда… То, быть может, нашим детям удастся то, что не удалось нам…

Свет факелов заметался по стенам, отбрасывая уродливые тени. Чертог владыки Аскапоцалько начал заволакиваться чернильным туманом, Ольхо покидал их, по-прежнему отрешенно сидя на своем троне.

«Пора просыпаться, — подумал Вильях-Уму, — даже самые долгие ночи когда-то кончаются…».

Последнее, что он слышал, прежде чем вынырнуть из истинного сна, были насмешливые слова Пакаля, обращенные к сипе:

— Молодость всегда думает, что идущие за нами будут сильнее и удачливее нас…

2.

Стоя на краю плато, Игнатий Монтехо наблюдал, как группа Ямагучи заканчивает погрузку. Превосходные цейссовские стекла съедали расстояние — казалось, стоит сделать шаг, и окажешься рядом с маленькими деловитыми японцами, сновавшими от склада к вертолетам и обратно, подобно диковинным муравьям в темных очках и камуфляже. Между тем до нижнего лагеря было добрых две мили — из них семьсот футов крутого обрыва. Игнатий Монтехо спускался туда только по необходимости — влажный, пропитанный лихорадкой воздух, ядовитые насекомые, поднимавшиеся от медленной стоячей реки миазмы — все это заставляло его держаться подальше от нижнего лагеря. Впрочем, особой нужды инспектировать работы пока не наблюдалось — Ямагучи заслуживал доверия. Еще бы не заслуживать, за сорок процентов от выручки… Якудза во многих отношениях были предпочтительней жадных и ненадежных грабителей могил — уакерос, традиционно контролировавших бизнес нелегальной добычи древних сокровищ. Ямагучи уже помогал Монтехо с транспортировкой добычи из убежища Льянганати в эквадорских Андах и показал себя высоким профессионалом. Но на всякий случай… на всякий случай в нижнем лагере имелся Зубастик — жилистый, сухопарый индеец, быстрый и тихий, словно змея. Если Ямагучи вдруг решит повести собственную игру или обмануть Монтехо даже в какой-нибудь мелочи, Зубастик это увидит, а Монтехо об этом узнает. Доверяй, но проверяй — такой уж это бизнес.

Поэтому Игнатий Монтехо редко покидал верхний лагерь, устроенный на вершине продуваемого всеми ветрами каменистого плато. Ветрено, да, но ветры уносят зловредную лихорадку и москитов. Хватит с него джунглей, он и так просидел в ущелье целых три дня, пока собственными глазами не удостоверился, что место — то самое и видение не обмануло его. Санта Мария, какие то были ужасные дни… Видения показывали ему медленную, словно скованную сном, реку, протекавшую под темно-зелеными сводами из переплетенных ветвей и лиан, и четырнадцать белых камней, разбросанных по берегам, но за шестьсот лет река сменила свое русло, а камни оказались надежно укрыты буйной растительностью. Ему стоило большого труда разыскать их все, очистить от кустарника и мха, прочитать вырезанные в камне символы, понять смысл древней головоломки и найти, наконец, дорогу к убежищу. И только окончательно убедившись в том, что неприметный, оплывший от тропических ливней холм, притаившийся в самом сердце пропахшего гнилой водой и нездоровым воздухом ущелья, и есть то убежище, которое он так часто видел в своих странных снах наяву, Игнатий Монтехо вызвал группу Ямагучи и позволил себе подняться на плато, в верхний лагерь.

Перед началом раскопок он подробно проинструктировал японца об опасностях, подстерегавших группу в подземных лабиринтах. Шестьсот лет назад предки Игнатия Монтехо вырыли под этим холмом разветвленную систему ходов и пещер, надежно защищенных от непрошеных гостей хитроумными ловушками и смертоносными механизмами, многие из которых действовали до сих пор. Только один человек во всем мире знал, как пройти этот лабиринт безнаказанно. Бесценный дар предков. Сны наяву.

Ямагучи слушал, вежливо кивал, записывал в крошечный электронный блокнот. Без жертв все равно не обошлось — в первый же день в центральном коридоре первого яруса, где в глубоких нишах торжественно несли караул отлитые из чистого золота фигуры воинов и жрецов, одного из японцев укусил ядовитый паук. Но Ямагучи прекрасно отдавал себе отчет в том, что, если бы не удивительные способности Монтехо, подземелье убило бы всех.

Игнатий регулярно получал от него донесения — пройден первый ярус, обнаружен спуск на второй… Поиски проходов не занимали много времени — если группа не могла найти дверь, Ямагучи запрашивал Монтехо по рации, и тот всегда подсказывал правильное направление. За поворотом с падающей сверху решеткой из остро заточенных кольев — эта ловушка не опасна, дерево давно рассыпалось в труху, но одно полуистлевшее острие до сих пор пригвождает к полу скелет безымянного искателя приключений — был обнаружен большой зал с мумиями особ королевской крови. Вонять там должно немилосердно… но прекрасные одежды мертвых кронпринцев сохранились чудесно, да и восседают мумии на золотых тронах. Прошли дальше, докладывал Ямагучи… полого уходящая вниз галерея… ямы в полу, гнезда диких пчел, торчащие из стен шипы с выдохшимся за сотни лет ядом… третий уровень.

Склад золотой и серебряной утвари, сосуды, кувшины, огромные блюда… предки жили богато. Ящики, набитые тканями из шерсти ламы и альпаки — вряд ли сильно попорченные, моль здесь не водится… Дальше, за тремя следующими друг за другом на расстоянии шага смертоносными ловушками, зал, наполненный реквизитом очередного золотого сада — деревья, кукуруза, ламы и пастухи. Ничего интересного, Игнатий уже находил подобные сады в предыдущих хранилищах, на эксклюзив они не тянули. Зато на четвертом уровне скрывалось нечто и в самом деле интригующее. Даже в своих снах он не видел этого места отчетливо.

Сквозь темную завесу проступали уродливые очертания каких-то звероподобных фигур, возможно, демонов совсем уж древних времен. Демоны стерегли каменные скрижали, испещренные причудливыми знаками исчезнувшей письменности. По углам громоздились то ли скелеты, то ли конструкции, увенчанные шлемами или черепами, в которых посверкивали багряно-красные точки. Четвертый уровень обещал сенсацию, Монтехо чувствовал это.

На нижний ярус группа Ямагучи должна выйти завтра. Но уже сегодня, после того как добытый материал будет благополучно доставлен в столицу, можно смело записывать операцию в разряд проведенных успешно.

Игнатий Монтехо оторвался от окуляров бинокля и взглянул на часы. Без пяти двенадцать. Время сеанса связи.

Верхний лагерь состоял из двух палаток — одна служила Монтехо домом, вторая представляла собой склад радиоаппаратуры, снабженный к тому же мощной антенной, нацеленной на военный спутник НАСА, появляющийся над плато дважды в сутки. Вообще-то спутник выполнял совсем другие задачи, но друзья Монтехо в Вашингтоне позаботились о том, чтобы он мог использоваться в качестве средства связи.

Монтехо откинул прорезиненный полог палатки, вошел и, как обычно, помедлил на пороге, борясь с подсознательным желанием наглухо отгородиться от внешнего мира. Трудновато привыкнуть к мысли, что аппаратура стоимостью в четверть миллиона долларов лежит, практически неохраняемая, под защищающим разве что от дождя тентом… но ведь на плато, кроме него и изредка появлявшегося Ямагучи, никого не было.

Он уселся на раскладной брезентовый стульчик перед тусклыми экранами мониторов и тронул кончиком пальца серебристый сенсор вызова. На экране — одном из трех, расположенных полукругом, — замелькали точки и полосы, затем это мельтешение вспыхнуло изнутри сочными и яркими цветами, и Монтехо увидел зеленую, аккуратно подстриженную лужайку, столик на ажурных белых ножках, сидевшего за столиком невысокого лысого мужчину в костюме для игры в гольф, затем — крупным планом — бокал с мартини и тремя кубиками льда. Монтехо погрозил экрану пальцем. Камера послушно отодвинулась от бокала и уставилась мужчине в лицо.

— Доброго сна, коллега, — сказал Игнатий Монтехо.

— Доброго сна, сеньор Монтехо, — отозвался спортсмен. Никто не знал, почему они всегда употребляли это странное выражение в начале каждого сеанса связи — все они, разумеется, проводили свои видеоконференции в режиме реального времени. Но такова была традиция, оставшаяся бог знает с каких седых времен, и менять ее ни у кого не хватало духа.

— Хорошие новости, — Монтехо позволил себе улыбнуться. — К вечеру большая часть груза будет в столице.

— Сложностей с таможенным контролем не ожидается?

Монтехо улыбнулся еще шире.

— Это следует понимать как шутку, Алан? Разумеется, нет.

Алан Гудмен, занимающий высокий пост в Госдепартаменте США, по-прежнему сохранял недовольно-брюзгливое выражение лица, и это заставило Монтехо насторожиться.

— Какие-нибудь проблемы с клиентами? Кто-то отозвал заявку?

— Галерея Гугенхейма, — Гудмен скривился, словно проглотив тухлую устрицу, — как всегда чисто-плюйничают… Не в этом дело, приятель… Мы пристроим их заказ каким-нибудь шейхам из Эмиратов… Как у тебя со связью?

— Твоими молитвами, — Монтехо пожал плечами. — Полчаса, пока спутник в зоне досягаемости, могу общаться со всей планетой…

— Прекрасно, — Гудмен решительно отхлебнул мартини, — в таком случае, мы проведем небольшую конференцию. Сейчас к нам присоединится кое-кто еще.

— Доброго сна, джентльмены, — на центральном экране появилось изображение импозантного седого мужчины в дорогом двубортном костюме. Мужчина, судя по всему, находился у себя дома, в кабинете, обставленном в викторианском стиле. Это был Крис Гауэн, председатель совета директоров одного из крупнейших банков Евросоюза. — Приветствую вас, Алан… Рад встрече, сеньор Монтехо… Итак, мы начинаем?

— Приношу извинения, — теперь Гудмен выглядел не на шутку рассерженным. — Дело в том, что инициатором этой конференции выступил наш четвертый коллега, доктор Альварес. Вам, без сомнения, известно, что он уже достаточно давно не принимает участия в делах нашего консорциума, и предложение о совместном сеансе связи стало для меня некоторой неожиданностью… Однако он настаивал, и я в конце концов вынужден был согласиться… Тем не менее мы все в сборе, а самого доктора Альвареса до сих пор что-то не видно…

— Возможно, сигнал запаздывает из-за перекодировки, — предположил Гауэн. — Он же сейчас в Сиднее?

— Да, возится со своим телескопом… Джентльмены, несмотря на то, что все мы не лишены известных способностей и, стало быть, менее ограничены в обращении с информацией, нежели обычные люди… я все же попросил бы вас соблюдать корпоративную этику и не обсуждать при докторе Альваресе дела консорциума… Кстати, Крис, как дела с материалами из Паленке?

— Превосходно, — ответил Гауэн, раскуривая сигару. — Наш клиент в Берне купил всю партию и просит еще. К сожалению, убежища Юкатана практически исчерпаны…

— Будем закрывать тему? — Гудмен заметно напрягся, и Монтехо даже показалось, что американец попробует прямо сейчас войти в состояние сна наяву, чтобы проверить поразительную информацию своего европейского коллеги. Гауэн покачал головой.

— Нет, Алан, конечно же, нет… У меня были видения… есть еще несколько хороших убежищ в Гватемале… Пожалуй, стоит разрабатывать их… майяский стиль нынче в моде…

— Упс, — сказал Альварес, появляясь на последнем экране. Он, как всегда, был в старой вылинявшей водолазке и джинсах. — Прошу простить, господа, на большом телескопе опять полетел весь софт. Алан, ну дайте же, наконец, пинка вашему приятелю Гейтсу! Это невыносимо, в конце концов, — из-за его акульей жадности весь мир вынужден сидеть на недоделанных бета-версиях!

— Боюсь, что даже лучшие в мире программы не смогут заставить вас являться вовремя, — надменно ответил Гудмен. — Точность, мой друг, не зависит от программного обеспечения — она вырабатывается воспитанием и опытом…

— Бросьте свои снобистские штучки, Алан, — отмахнулся Альварес, — знаю я ваше воспитание… Или не ваша бабушка приехала в Нью-Йорк из Пуэрто-Рико и мыла посуду в итальянских ресторанчиках?

— При чем здесь моя бабушка? — рявкнул побагровевший Гудмен. — Вы умоляли меня о совместной видеоконференции, заставили нарушить планы весьма занятых людей… Не для того же, чтобы тревожить кости моей бабушки?

— Именно! — воскликнул Альварес. — Именно так! Ваша бабушка… в ней текла индейская кровь… ваши предки, Крис, тоже, кажется, имели какое-то отношение к колониям… вы, Монтехо, прошу простить за выражение, просто полукровка… как и я, собственно…

— Ближе к делу, Альварес, — прервал его Гудмен. — Мы все достаточно хорошо представляем себе нашу генеалогию.

— Прекрасно. В таком случае, никто из вас не будет возражать, если я постулирую наличие у нас некоего дара, позволяющего видеть прошлое.

— Допустим, — нервно дернул уголком рта Гудмен. — Что из этого?

Альварес усмехнулся, но усмешка у него вышла невеселая.

— Из этого с некоторой долей вероятности следует, что наш дар может использоваться для сканирования будущего… я даже рискну предположить, что кое-кто из нас имеет определенный опыт в этой области.

Монтехо с интересом наблюдал за астрономом. Несмотря на всю свою экстравагантность, Альварес всегда казался ему умным и здравомыслящим человеком. К тому же он говорил правду — Монтехо время от времени пытался управлять течением снов наяву для того, чтобы прощупать недалекое будущее. Всегда полезно знать, как поведет себя твой деловой партнер — например, Ямагучи — в сложной ситуации. Зубастик Зубастиком, но видениям он привык доверять больше…

— Однако, господа, — и тут я перехожу к наиболее интересному сюжету — мне почему-то кажется, что ни один из нас не пытался заглянуть в более или менее отдаленное будущее… если я не прав, поправьте меня… Алан? Крис? Что ж, я так и думал…

Альварес извлек откуда-то большое красное яблоко и повертел в руках — длинные нервные пальцы скользили по крепким румяным бокам.

— Быть может, причина в том, что мы боимся чего-то, что скрывается там, в будущем? Мы привыкли использовать наш дар для нужд сугубо практических — как в случае с вашим консорциумом, который фактически занимается разграблением хранилищ древней культуры… Но ведь у нас в руках — инструмент, способный при правильном использовании изменить судьбу мира… Неужели вас это не трогает?

— Доктор, — сказал Монтехо мягко, — спутник висит над моим забытым богом плато всего полчаса… Если вы действительно хотите сообщить нам что-то важное — самое время сделать это сейчас.

— Что ж, — Альварес вытер ладони о водолазку. — В таком случае буду краток. Большой телескоп в Айерс Рок засек перемещение достаточно крупных масс у звезды ЕН-3861 в созвездии Сети. Правильнее было бы сказать, перемещение от звезды, потому что массы эти в настоящий момент движутся прямо на нас.

— Какова природа этих масс? — спросил Гауэн, отрезая кончик сигары.

Альварес усмехнулся.

— Наши телескопы недостаточно мощны для таких задач. Мы, собственно, не увидели ничего, кроме слабых флюктуации гравитационных полей и странного поведения света… Но если упрощать до предела, господа, то на нас движется эскадра кораблей, каждый из которых имеет массу, превышающую массу Юпитера.

— Нереально, — возразил Гауэн. — Такие объекты не могут быть искусственными, это совершенно ясно. И потом, откуда вы взяли, что это именно корабли?

— О, господи, — вздохнул Альварес, — вы когда-нибудь слышали о сферах Дайсона? Повторяю — в телескопы ничего не видно. Но, когда машины локализовали эти перемещающиеся массы, я задействовал некоторые хорошо известные вам способности и прощупал эскадру. Так вот, это именно эскадра — военный флот. И идет он на нас.

— Когда? — коротко спросил Гудмен. Лицо его оставалось бесстрастным, как у игрока в покер.

— ЕН-3861 находится в пятидесяти четырех световых годах от Солнца, — Альварес пошевелил губами, вычисляя. — Пока они не набрали и половины световой скорости, но уж очень быстро они разгоняются. Скажем, пять лет на разбег, лет шесть на торможение… Что ж, господа, шестьдесят пять лет у нас в запасе остается.

— Это флот вторжения? — Гудмен извлек из кармана миниатюрный компьютер и начал водить по нему электронным карандашом, не переставая глядеть в камеру. — Какое у них оружие?

Монтехо затаил дыхание в ожидании ответа Альвареса.

— Вторжения? Не знаю… Я вообще не могу понять, что им понадобилось в Солнечной системе. Ничем не выдающееся место, таких в Галактике миллионы… Может быть, они пройдут ее насквозь, как пуля пронзает птичье гнездо… Но в любом случае мы у них на пути. Что же касается оружия… подумайте сами, Алан, какое оружие может быть у существ, путешествующих на кораблях размером с Юпитер?

Гауэн крякнул.

— Вы видели их, доктор? Ну, тех, кто сидит в этих ваших… звездолетах?

— Хороший вопрос, — оживился Альварес. — Можно сказать, что и видел. А можно сказать, что нет. Хотите, попробуем вместе?

— Хочу, — отозвался Монтехо, чувствуя, что сердце начинает колотиться в бешеном ритме — явление, часто предшествующее снам наяву. Гудмен кивнул, сохраняя по-прежнему равнодушный вид. Гауэн, казалось, колебался.

— Не знаю, способен ли я заглянуть так далеко… Впрочем, давайте.

Игнатий Монтехо знал, что войти в состояние сна наяву значительно легче во время групповой медитации. Конечно, стопроцентной гарантии здесь не было, но вообще-то войти в состояние сна наяву для них было не сложнее, чем решать в уме квадратные уравнения. Они это умели. Они умели это всегда.

Его выбросило в реальность через какие-то двадцать секунд после того, как брезентовые стены палатки заколебались, растворяясь в проколотой слепящими огоньками звезд черноте бескрайнего космоса.

Монотонно гудели мониторы. Монтехо поймал на себе пристальный взгляд Альвареса. Тот, казалось, уже вполне пришел в себя, но беспрестанно вытирал о водолазку потные ладони.

— Это ужасно, — пробормотал Монтехо, передернувшись от отвращения, — ужасно… Доктор, неужели обитатели звезд… такие?

— Не скажу за всех, — Альварес пожал плечами, — возможно, нам просто не повезло… но, согласитесь, встретить в космосе толпу марширующих с жезлами старшеклассниц было бы куда менее вероятно…

Они посидели немного, ожидая, пока вернутся остальные. Гауэна трясло, Гудмен старался сохранять самообладание, но видно было, что дается ему это с трудом.

— Итак, мы все видели, — сказал Альварес. — Угроза реальна, по-видимому, неотвратима и крайне отвратительна. Ваши предложения, коллеги?

— Готовиться к драке, — Гудмен с силой хватил кулаком по ажурному столику, так, что камера подпрыгнула, а мартини выплеснулся из бокала. — Бросить все ресурсы на оборону и надрать им задницу!

— Алан, — сказал Альварес мягко, — у Земли нет таких ресурсов. Кроме того, технология… Они обогнали нас на многие века…

— Эвакуация, — высказался Гауэн. — Построим флотилию и отправимся куда-нибудь подальше, в сторону от их дороги… Глядишь, еще и пронесет стороной…

— Технологии, — снова возразил Альварес, — все снова упирается в технологии… Мы даже на Марс не можем послать корабль с экипажем, а тут речь пойдет о световых годах… Если бы действительно бросить все ресурсы планеты, весь ее научный потенциал… Через пару столетий это было бы возможно.

Монтехо подавленно молчал. Семьдесят лет… огромный срок для одного человека… совершенно ничтожный для человечества…

— Какие предложения есть у вас, доктор? — спросил он мрачно. — Признайтесь, ведь у вас наверняка спрятан туз в рукаве? Или вы просто решили испортить нам настроение?

Альварес все еще крутил свое яблоко — странно, как это оно не выкатилось у него из пальцев в короткий миг сна наяву.

— Туз в рукаве? Если бы… В конце концов, я простой астрофизик, отличающийся от других лишь кое-какими особыми способностями. В моих руках нет ни политических, ни финансовых рычагов… Да и вряд ли они помогут нам в сложившейся ситуации… Но я'знаю одно, — продолжал Альварес, поскольку никто так и не возразил ему, — умереть никогда не поздно. А пока мы живы — мы должны искать выход. Сегодня мы получили штормовое предупреждение. Мы можем начать строить плотину, чтобы море не захлестнуло наши дома. А ведь можно, например, научиться дышать под водой. Нам не удастся спасти цивилизацию, это ясно. Но, может быть, мы сумеем построить убежища, которые они не найдут…

Монтехо непроизвольно огляделся. В палатке, конечно же, никого не было, и это отчасти успокоило его.

— Я буду ждать ваших советов, джентльмены, — Альварес сделал вид, что приподнимает невидимую шляпу. — Как и где меня отыскать, все вы хорошо знаете. Любое сотрудничество приветствуется.

— Разумеется, — пробормотал Гауэн, — разумеется, спасибо, доктор…

— Помните о штормовом предупреждении, — сказал Альварес и отключился.

Минуту все сидели тихо. Потом на пульте перед Игнатием Монтехо противно запищал зуммер — спутник уходил из зоны приема.

— Великолепно, — заявил Гудмен, словно разбуженный этим сигналом, — сеанс связи заканчивается, а мы еще не обсудили текущую ситуацию… В конце концов, то, что произойдет через шестьдесят пять лет — область долгосрочного планирования, не так ли?

— Согласен, — со вздохом облегчения подтвердил Гауэн. — Сеньор Монтехо, как обстоят дела на вашем объекте?

Игнатий помотал головой, отгоняя прочно вцепившиеся в сознание образы инопланетных чудищ.

— Э-э… в целом, нормально… Расчищено три уровня, общее количество материала — три тысячи шестьсот единиц, не считая всякой мелочи… На третьем ярусе очень симпатичный золотой сад, вроде того, что два года назад купил тот сумасшедший русский…

— Боюсь, что вторично такую сделку уже не провернешь, — хмуро сказал Гудмен. — С тех пор мы распродали еще два сада в розницу — дерево туда, пастух сюда, — и коллекционеры объелись крупной скульптурой инкского периода. Чего-нибудь более оригинального в хранилище нет?

Монтехо тонко улыбнулся, чувствуя, как к нему возвращаются силы.

— Это уникальное хранилище, джентльмены… Садом я расплачусь с японцами, они возьмут. А вас, Алан, я попрошу прощупать серьезных клиентов, действительно разбирающихся в искусстве цивилизаций доклассического периода… Кстати, Крис, вполне возможно, что-нибудь перепадет и европейцам… Думаю, нас всех ждет сенсация…

Он с удовольствием отметил, как заблестели глаза у Гудмена, как подался вперед потерявший свою вальяжность Гауэн.

— Через неделю я прилечу в Нью-Йорк, так что подробности расскажу при личной встрече… Но, джентльмены, можете мне поверить — на этот раз мы наткнулись на что-то совершенно особенное… Дело может обернуться огромной прибылью…

Изображение на экранах подернулось сероватой рябью. Связь с внешним миром прервалась.

Минуту он сидел, созерцая бессмысленное мельтешение электронного снега, затем протянул руку и выключил мониторы. Почти сразу в уши ударил басовитый гул винтов — группа Ямагучи завершила погрузку.

«Шестьдесят пять лет, — подумал Игнатий Монтехо. — Я успею состариться и умереть. И — мои дети, если им повезет, тоже успеют состариться и умереть. И, если я не ошибусь и не позволю Ямагучи обвести меня вокруг пальца, то старость их будет обеспечена. В конце концов, Альварес мог ошибаться. Но видение не может лгать, — подумал он. — Сны наяву еще ни разу не обманывали меня. Они показали мне, где спрятано самое первое убежище, то, в глубокой пещере со странной системой хрустальных зеркал, вмурованных в гранитные стены… То, в котором не оказалось ничего, кроме мумии старика в красном плаще с длинными белыми волосами… Бессмысленное место. Но именно там я понял, что сны наяву не лгут…».

Игнатий Монтехо испытывал неприятное чувство — словно бы ему было открыто одновременно и прошлое, и будущее. И от этого знания хотелось умереть.

Тогда он поднялся и, решительно откинув полог, вышел из палатки. В лицо ударил ветер, резкий и холодный, как обычно на плато, и Монтехо вздрогнул, увидев зависшие над ущельем силуэты гигантских, поблескивающих металлом стрекоз.

Но это были только вертолеты.

ХРАМ МЕРТВЫХ БОГОВ.

Кедровый шест, казавшийся медным в лучах растекавшегося по краю горизонта огромного солнца, бесшумно пронзал бурую, шевелящуюся шкуру болота. Маленькая круглая лодка, сшитая из дубленых бычьих шкур, натянутых на легкий каркас, скользила по маслянистой жиже, покрывавшей бескрайнюю безжизненную равнину. Кое-где из трясины поднимались заросшие непролазным кустарником островки, земля на которых колыхалась и проседала, дрожа на непрочной подушке из переплетенных корней. Местами встречались черные стены камышовых джунглей — за этими стенами, на пространствах, где можно было спрятать не один великий город, подобный Вавилону, жили только птицы, гнездившиеся там многотысячными колониями. Любой человек, углубившийся в камышовую страну хотя бы на пятьдесят локтей, не мог вернуться оттуда иначе, чем божьим промыслом. Там не было никаких ориентиров; там не было вообще ничего, кроме черно-зеленых шелестящих стеблей и одинаковых узких проток с жирно поблескивающей водой, проток, пересекавшихся и расходившихся чудовищной паутиной, запутавшись в которой, человек быстро умирал от истощения или страха и становился добычей безымянных болотных падалыциков. Это были Топи Лагаша — грандиозный отстойник Месопотамии, южным своим языком лизавший белый прибрежный песок Персидского залива. В самом центре топей двигалась круглая лодка из шкур — единственный транспорт здешних мест, — управляемая человеком в одежде воина.

Человек этот был высок и худ. Кожаная куртка с нашитыми на нее бронзовыми пластинками плотно облегала широкие костлявые плечи. Руки, сжимавшие шест, были перетянуты узлами мышц. На поясе висел короткий железный меч, испещренный странными полузвериными символами. Кожаные короткие штаны с бахромой вытерлись от бессчетных ночевок на голой земле. Такая одежда могла принадлежать только воину — наемнику из гарнизонов Птолемаиды или Антиохии, да мало ли еще откуда — после невероятных побед Александра Великого, сковавшего мир стальною цепью своих крепостей, воины были повсюду, и повсюду они были примерно одинаковы. Но лицо человека в лодке принадлежало не наемнику.

У наемников не бывает такого крутого лба, переходящего в сферически гладкую поверхность абсолютно голого черепа. Не бывает такого застывшего высокомерного выражения лица, таящего в себе силу превосходства не меча, а разума. Не бывает таких глаз. Это было лицо человека, для которого не существует тайн, лицо человека, неподвластного соблазнам низменных страстей, человека, обособившегося от суеты и прелестей мира. Лицо жреца.

И он был спокоен, абсолютно спокоен и непроницаем для страха. Он знал, что достаточно ошибиться один раз, и он никогда уже не выберется из этих мертвых топей. Но он знал также, что не ошибется.

Он ориентировался по солнцу, а ночью — по звездам. Он внимательно смотрел, куда летят закрывающие небо птичьи стаи, поднимающиеся из глубин камышовой страны. Он не упускал из виду ни медленное течение воды в протоках, ни разницу в оттенках листьев кустарника на редких островках. Но более всего он полагался на слабый, однако вполне различимый зов, который шел к нему из глубины топей, из самого сердца болот.

С каждым днем пути зов становился все сильнее. Можно уже было явственно услышать низкий глухой голос, повторявший одну-единственную растянутую гласную — нечто вроде очень тягучего «а-а-а» — и не умолкавший ни на секунду. Голос этот звучал только у него в голове, и выносить его было тяжело. Порой ему начинало казаться, что вся бурая равнина вокруг издает протяжный и бесконечный стон, и тогда он закрывал глаза. Но все же это был единственный надежный ориентир, и ему приходилось терпеть.

К тому времени, когда солнце окончательно скрылось за плоской, как стол, линией горизонта, круглая лодка уже не первый час скользила вдоль черной камышовой стены. Зов стал почти невыносимым, и ясно было, что источник его находится где-то в глубине камышовых джунглей. Прошло еще полчаса, и стена распахнулась, разрубленная пополам широким клинком протоки, на смолистых водах которой жирно мерцали крупные южные звезды.

Человек в одежде воина отложил свой шест. Лодка послушно замерла у самого разверстого зева камышовой страны. Было очень тихо; размеренно плескались тяжелые черные волны и покрикивала жалобно вдалеке большая болотная птица.

Человек протянул руку и поднял со дна лодки небольшой кожаный мешок. Оттуда он вытащил пару лепешек, завернутых в виноградные листья, и съел их. Затем откупорил затейливой формы глиняный кувшинчик и сделал несколько глотков. Потом принял какое-то снадобье.

Лодка едва заметно покачивалась на дышащем теле болота. Человек сидел и ждал, несмотря на то, что голос в его голове пел не переставая. Потом из-за плеча его заструилось мерцающее серебряное сияние, и он оглянулся.

Там, в небе, которое в южных широтах выглядит черной ямой, провалом в другие миры, тяжелая, как медный шар, висела чудовищная бело-красная луна. Ее свет зажег тусклую воду протоки, и, казалось, вся Топь Лагаша, влекомая лунным пожаром, выпятится огромным маслянистым горбом, словно допотопный зверь, разбуженный неосторожным прикосновением. И тогда вновь взлетел шест, казавшийся на этот раз выкованным из серебра, и лодка заскользила по пылающей холодным огнем протоке в глубь камышовой страны.

В самом сердце Топей Лагаша, окруженный бескрайними полями тростника, возвышался конический холм, самый большой остров в этой части болот. Когда-то он был намного выше, и его можно было увидеть издалека. Но за долгие-долгие годы, в течение которых болото надвигалось на процветавшие в древности земли Лагаша, холм ушел глубоко в черную трясину, и теперь на поверхности была только его верхушка. Он имел сотню локтей в диаметре и двадцать локтей в высоту. Почти весь кустарник на нем был вырублен, но на южной оконечности острова стояла сплетенная из ивовых ветвей хижина, перед которой горел маленький костерок. У костра, скрестив тощие коричневые ноги, сидел неопрятный, заросший седым волосом старик в грязной набедренной повязке. Он держал над огнем глиняную чашку с каким-то варевом, время от времени поднося ее к лицу и вдыхая густой пар.

Шуршали заросли тростника. Шипел костер. Тугие волны накатывались с равнодушным упорством на черный песок острова. Поднялась и разгорелась над болотами гигантская недобрая луна. Старик прислушался. Ему показалось, что далеко, за полями одинаковых тоскливо шелестящих стеблей он различает равномерный плеск — с таким звуком могла бы продвигаться по трясине круглая болотная лодка.

Тогда он выпрямился и плеснул остаток содержимого чашки в костер. Вспыхнуло ярко-синее пламя, мгновенно поднявшееся до неба. Раздался странный свистящий стон; словно из пронзенной груди дракона, а потом сверкающая синяя колонна, вставшая над островом, опала и съежилась до маленьких язычков, пляшущих там, куда попали капли вязкой жидкости. Из хижины за спиной старика появилась легкая гибкая тень и проворно скользнула рядом с ним на землю.

— Что-то случилось, учитель? — спросил мягкий переливчатый голос.

Старик скосил глаза. Это была Эми, вторая и последняя обитательница острова. Двадцать лет назад… а может быть, и тридцать, и сорок — трудно высчитать время, живя между двумя мирами, — он вызвал ее из небытия, приказав исполнять все его повеления. За эти годы она ничуть не изменилась, оставаясь все той же пятнадцатилетней смуглой девчонкой с зелеными глазами и смешно, не по-здешнему, вздернутым носиком.

Почему она выбрала именно такой облик, старик не знал; лично ему всегда больше нравились черноволосые тяжелобедрые шемитки, но Эми явилась такой, и он постепенно привык. С ней можно было разговаривать, она многого не знала, и он учил ее, удивляясь, какое удовольствие получает от этого давно заброшенного занятия. Вообще, она была прекрасной рабыней, да к тому же посвященной во все секреты Иштар, и старику приходилось прилагать немалые усилия, чтобы не забывать время от времени обновлять контур пентаграммы — магического знака, сдерживавшего ее демоническую сущность. Эми была демоном, суккубом, одним из существ, обитавших на темной Изнанке Мира. Старик старался помнить об этом, как и о том, что случилось однажды, много лет назад, когда он, выпив сока хаомы и погрузившись в многодневный глубокий сон, пропустил время обновления пентаграммы…

— Случилось, учитель? — нежно прошептала Эми.

— Да, — ответил старик хриплым, каркающим голосом. — Он идет к нам.

— Нирах?

— Да, — сказал старик. — Человек из пустыни. Он уже близко.

Они замолчали, вслушиваясь в дыхание ночи. Эми сидела на корточках, и луна играла на блестящей смуглой коже ее круглых коленей. Когда-то старик не мог смотреть на эти колени без вожделения… но с тех пор прошло слишком много лет.

Внезапно тишина, повисшая над камышовой страной, раскололась. С жутким шумом, гортанными криками и хлопаньем крыльев взмыла в неподвижный воздух огромная колония птиц, устроившаяся спать в зарослях неподалеку от острова. Словно плащом гиганта накрыли небо, на минуту погасив даже луну. Стало холодно и тревожно, а когда птицы, собравшись в стаю, изогнутой линией ушли на юг, вновь открыв пылающий лик луны, старик и девушка увидели высокую черную фигуру, скользящую к ним по расплавленной дорожке серебряного света. Круглая плоскодонка зашуршала по песку, и фигура сошла на берег, отбросив в сторону длинный шест. Старик, кряхтя, поднялся навстречу гостю.

— Приветствую тебя, учитель, — громко сказал прибывший глубоким, полным скрытых оттенков голосом.

Он подошел к костру, и стало видно, что он почти вдвое превосходит старика ростом и шириной плеч. По-прежнему сидевшая на корточках Эми сжалась, когда на нее упала огромная тень гостя. Старик поднял левую руку ладонью вверх.

— И тебя приветствую, Нирах. Давно ты не навещал меня.

— Да, учитель. Я проходил последний круг посвящения…

Старик прервал его взмахом ладони.

— Позже. Садись к огню. Ты голоден? Темный взгляд, сверкнувший из-под костлявого лба, уперся в переносицу старика.

— Благодарю, учитель, я принял пищу.

— Ты устал? — продолжал допытываться старик. — Не поспишь ли с дороги? Может быть, хочешь Эми?

Что-то похожее на улыбку промелькнуло на бесстрастном лице гостя.

— Ты же знаешь, учитель: Итеру, прошедший все круги посвящения, становится свободным от желаний…

Старик хмыкнул. Подобрал с земли сухую веточку и бросил в костер.

— Ты стал нетерпелив, Нирах, сын мой… Я предлагаю тебе отдохнуть и успокоиться. В твоих глазах явно читается жадное нетерпение, это слабость. А слабым нельзя спускаться в Храм.

Гость опустился на корточки у огня и прикрыл веки. Мышцы на его костлявом лице напряглись.

— Я два месяца добирался сюда из Александрии. Я носил одежду воина и жил как воин… Я спал в солдатских палатках и в шалашах пастухов… Я дрался с наемниками и убивал диких зверей… Я пил соленую воду и ел плесневелый хлеб… Когда я увидел твой сигнал, мне показалось, что сердце выскочит из моей груди… А теперь ты говоришь мне, чтобы я успокоился!

Старик рассмеялся неприятным клокочущим смехом.

— Какой ты, к чертям, Итеру! Хвалишься тем, что не хочешь девку, а с возбуждением своим ничего поделать не можешь! Что с того, что возбуждение это вызвано не бедрами Эми, а лоном Эрешкигаль? Чем девка отличается от богини? Ничем — для воистину мудрого. А ты уподобился тому богачу, что завидует лишней мере золота в закромах у соседа и считает себя выше крестьянина, вздыхающего о миске бобов на столе старосты!

Он протянул руку и неожиданно схватил гостя за ухо.

— Для тебя не должно быть разницы между водой болота и водой океана! Между городской стеной и стеной мира! Между смертью одного и гибелью всех! Ты понял, несчастный?

Нирах терпеливо мотал головой, только узлы мышц на его лице вздувались и опадали. Когда старик закончил свою экзекуцию, он сказал:

— Я понял, учитель. Я был глуп. Мне действительно следует успокоиться. Но сегодня ночь полнолуниями я боюсь, что, пропустив ее, я не смогу войти в Храм до следующей полной луны…

— В этом не было бы ничего страшного, — возразил старик сварливо. — Мне не очень-то весело на острове, и ты составил бы мне неплохую компанию… Во всяком случае, было бы кого таскать за уши… Ты что, слышишь голос?

Нирах молча кивнул и коснулся пальцем сверкающего под луной черепа.

— Голос, — по-прежнему ворчливо говорил старик, шаря узловатыми пальцами в складках набедренной повязки, — голос… Да неужели Мертвые так хотят видеть тебя, Нирах? Неужели они тоже стали нетерпеливы?

Нирах почувствовал знакомую пульсацию в уголках висков и быстро взглянул на старика. Тот, занятый поисками, ничего не заметил, но Нираху, вошедшему в состояние повышенного восприятия — «хара» на языке Итеру, — оказалось достаточно мгновения, чтобы понять, какие чувства обуревают учителя. Учитель боялся. Он смертельно боялся решиться на то, к чему готовился много лет — готовился сам и готовил его, Нираха. И в то же время старик хотел увидеть, что получится из выношенного ими великого плана.

— Учитель, — начал Нирах, — я не…

Старик вытащил откуда-то из-за пояса каменный флакончик и протянул через костер гостю.

— На, — сказал он. — Выпей.

Длинные подвижные пальцы сомкнулись вокруг флакона. Нирах осторожно откупорил сосуд и понюхал.

— Эфедра, — произнес он задумчиво, — трава Пта… какие-то коренья… что еще?

— Пей! — рявкнул старик. Нирах бесстрастно поднес флакон к губам и сделал глоток. Глаза его заблестели.

— Ложись на землю! — приказал учитель. — Эми, сними с него доспехи.

Легкая, как тень, девушка проворно освободила гостя от куртки и штанов. Нирах растянулся на земле, подставив лицо серебряному свету.

Старик отдал Эми несколько коротких распоряжений и встал у Нираха в головах. Девушка принесла из хижины несколько горшочков с краской, поставила рядом с гостем и опустилась на колени. Под монотонные причитания учителя, читавшего древние заклинания, Эми окунула тонкие пальчики в горшок с кроваво-красной субстанцией и принялась осторожно выписывать на закованном в непробиваемую мышечную броню теле Нираха защитные знаки.

Часом позже гость поднялся с земли. Он был полностью обнажен и с ног до головы покрыт узорами и надписями. Старик закончил читать и стоял неподвижно. Луна тяжело висела над самой верхушкой холма. Время остановилось.

— Я готов, учитель! — торжественно сказал Нирах.

Старик закряхтел и почесал под мышкой.

— Ты по-прежнему слышишь голос? — со странной интонацией спросил он.

— Голос сильнее, чем когда-либо, учитель. Мертвые зовут меня.

— Ты помнишь путь, который прошел?

— Я не помню ничего, кроме пути, учитель.

— Ты готов принести жертву?

— Я сам и есть моя жертва, учитель.

Старик закрыл глаза. Он отчетливо вспомнил тот далекий день много лет назад, когда изможденный, худой как палка юнец полуживым выполз на черный песок острова. Как выяснилось позже, он две недели плутал в дебрях камышовой страны, пока случайно не наткнулся на убежище старика. Случайно? Теперь старик не был уверен в этом…

Тогда он подошел к чужаку — первому человеку, попавшему на остров после того, как старик поселился здесь, — и занес над его худой шеей ногу, обутую в деревянную сандалию. Старик в те годы был еще крепок и без труда справился бы с похожим на груду костей пришельцем. Но тот открыл огромный черный рот И на последнем дыхании вымолвил: «Погоди, Нингишзида…» После чего потерял сознание и пребывал между нижним и средним мирами пять дней.

Старик готовил снадобья и заставлял Эми отпаивать незнакомца отваром целебных трав. Он отгонял от юноши мелких, но зловредных духов болот и возжигал священные костры. К исходу пятого дня скелетоподобный юнец открыл глаза и увидел над собою сверкающее лезвие ножа. И услышал вопрос:

— Откуда ты знаешь, кто я?

Нингишзида было тайное имя старика. Оно означало «Прислужник Далекой Земли» и передавалось по наследству в клане жрецов древнего культа Мертвых. Но никто во всем мире не мог знать об этом имени. Никто, кроме учителя старика, который отправился в Далекую Землю еще тогда, когда не были еще зачаты даже родители странного доходяги из болот. Ибо Далекая Земля означает Страну Мертвых, и те, кто уходит туда, обратно не возвращаются. Поэтому старик оставил щенку жизнь. Оставил, чтобы узнать, какой тропкой выбралась в мир людей тайна, принадлежащая Мертвым.

И щенок рассказал. Он торопливо хлебал вкусный бульон из болотных курочек, приправленный пряными кореньями, проливая жирные капли на обтянутую коричневой кожей грудь, рвал зубами испеченные Эми белые лепешки и рассказывал. Сначала старик не поверил ему, как не верил никому в этом мире, но потом, введя выздоравливающего в гипнотический транс, приказал говорить правду — и услышал ту же историю. Тогда он поверил окончательно, тем более что Итеру действительно не умели лгать.

Щенок принадлежал к древнему и могущественному клану Итеру — жрецов-хранителей, осколку одного из тех культов, которые во множестве возникали во дни молодости мира. Сколько их было — не знал никто, но число было невелико. Старик кое-что слышал об Итеру, но, пожалуй, не более того, что они действительно существуют. По словам гостя, в Иуну, Городе Столбов, откуда он прибыл, настоящих Итеру было всего девять, из них только двое были Хранителями Пурпурной Ступени, или Бессмертными.

Высшие иерархи Итеру приобщались к бессмертию посредством некоего священного сосуда, укрытого в тщательно охраняемом тайнике. Гость не мог объяснить, что это за сосуд и где его прячут; неясна ему была и процедура обретения вечной жизни. Но он точно знал, что самые старые иерархи помнят времена до возвышения первых фараонов и что дар бессмертия дается только тем, кто проходит Девять Ступеней Посвящения. А таких во все века было мало, очень мало…

Сам он прошел три ступени. Это был всего лишь уровень младшего ученика, едва допущенного к некоторым секретам ордена, но старик быстро понял, что его юный гость владеет приемами, сделавшими бы честь любому хвастливому вавилонскому магу. Кроме того, он жадно впитывал всю информацию, которую только мог получить, не гнушаясь даже обрывками смутных слухов и подслушиванием разговоров. Так он узнал о сосуде бессмертия и о блаженном жребии прошедших все ступени посвящения. Узнал и решил, что завоюет этот жребий любой ценой.

Но чем больше он думал об этом, тем слабее становилась его надежда стать единственным Избранным. Ведь в конечном итоге курс должен был закончить один ученик. Или, что более вероятно, мог не закончить никто — испытания были тяжелыми, и из нескольких предыдущих поколений воспитанников ни один так и не смог пройти их до конца.

И, чем слабее становилась надежда, тем ярче разгоралось в нем желание получить дар бессмертия. Ярче и ярче, как лесной пожар, пылало оно, сжирая защитные барьеры, поставленные наставниками Итеру…

Однажды, роясь в богатой библиотеке Школы в Городе Столбов, Иуну, он наткнулся на полуистлевший папирус, в котором рассказывалось о стоявшем на равнинах Лагаша Храме Мертвых, древнем еще в те времена, когда жил писец, записавший эту легенду, и о его служителях, ведущих свой род от первых шумеров. В книгах Итеру были описаны сотни культов и тысячи богов, но именно рассказ о Храме Мертвых безраздельно завладел умом юноши. Он не мог объяснить, почему. Он, стремящийся к бессмертию, засыпал на холодном каменном полу своей кельи и видел во сне громоздящийся над темной равниной зловещий силуэт зиккурата. Видел пылающую луну над ним. Видел туманные лица облаченных в черные одежды жрецов. Слышал странный далекий голос, идущий как бы из-под земли, тянущий нескончаемую унылую песню.

После завершения третьего круга посвящения все ученики должны были, следуя многовековой традиции, уйти из стен Школы в поисках своего учителя. Да, конечно, в Школе у них были наставники, но законы Итеру требовали еще и личного выбора. Многие возвращались в Школу, обогащенные новым знанием; некоторые становились неспособны к дальнейшему совершенствованию; иные не возвращались вовсе. Но гость старика твердо знал, что вернется; точно так же, как знал, где найдет своего учителя.

В одну из глухих январских ночей он проснулся в своей келье, потому что почувствовал чье-то незримое присутствие. Будто дыхание холодного воздуха обожгло ему щеку, и, проснувшись, он увидел, как сгущается тьма в углу помещения. И увидел тень.

Он не мог рассказать старику, кем была эта тень. В Стране Мертвых лица размыты, а имена стерты. Но тень пела ему, и он внимал, не смея шевельнуть пальцем. И он услышал, что приходят последние дни Храма в Топях Лагаша, потому что хранитель его, Нингишзида, стар, а ученика у него нет. И еще услышал он, что путь к дару Вечной Жизни может быть указан ему там, в Храме Мертвых Богов.

Пришел рассвет и застал его в» полуразрушенном склепе посреди заброшенного кладбища на далекой окраине Иуну. В руке он сжимал шею дохлой собаки, а перед ним лежал желтый оскалившийся череп. Он не помнил, как пришел туда, не помнил, как убил собаку и ее кровью измазал себе лицо. Но это было неважно. Он узнал путь. И еще он узнал тайное имя Нингишзиды.

Он не знал только, что за тысячелетия, прошедшие с тех пор, как был написан папирус, зиккурат, затопленный болотами Лагаша почти по самую верхушку, затерялся среди бескрайних полей камышовой страны. Но он искал и искал, пробиваясь сквозь топи, и в конце концов был вознагражден. Теперь он лежал в хижине старика, беспомощный, как дитя, а Нингишзида размышлял, заколоть ли его ножом или отдать на растерзание Эми.

— Зачем ты хотел видеть меня? — спросил он, так ничего и не решив. Гость удивился.

— Значит, вы так ничего и не поняли? Я хочу стать вашим учеником. Я знаю, род служителей Храма прервался. Ваш учитель отыскал вас где-то на востоке, в Эламе, а у вас, похоже, не так уж много народу под рукой… Я буду учиться у вас. Я хочу стать человеком Мертвых Богов.

— Зачем тебе это? — еще раз спросил старик. — Мертвые Боги мертвы. Давным-давно они были побеждены и заключены в страшные тюрьмы нижнего мира. Они ничего не могут здесь, на поверхности. Они способны только копить свою злобу и ненависть, и когда-нибудь они захлебнутся в ней… Я служу им много лет и успел возненавидеть их так же, как ненавидят они сами все живое. Да ты даже в святилище к ним не войдешь, раздавленный их темной волей… Зачем тебе это?

— Они нужны мне, чтобы обрести бессмертие, — ответил пришелец. — Итеру, мои наставники, не почитают богов. Они агностики, и их боги — не сущности, а символы. Я же хочу опереться на пусть скованную, но силу, пусть темную, но власть. Мертвые Боги помогут мне пройти все испытания и стать единственным Итеру, владеющим мощью верхнего и нижнего миров. А я… я нужен им, потому что я — единственный человек, который может освободить их.

Нингишзида ударил его ладонью по лицу. Голова на худой шее откинулась назад, но почерневшие губы разошлись в улыбке.

— Это сделка, просто сделка… Ты научишь меня секретам своей черной магии. Я получу оружие, которое позволит мне легко одолеть всех моих соперников на пути к бессмертию. А когда я получу бессмертие, я уничтожу остальных Итеру и освобожу Мертвых Богов.

— Как? — каркнул старик. Пальцы его плотно сомкнулись вокруг костяной рукояти ножа.

— Знай же, о Нингишзида, Хранитель Врат, что Мертвые Боги были некогда лишены силы и заключены в подземные узилища посредством трех магических предметов. Не спрашивай, что это за предметы и в чем состоит их волшебство. Я не знаю этого, как не знает никто из тех, кто не дошел до высшей ступени Посвящения. Но я знаю, что предметами этими владеют Итеру, и потаенное хранение их является главной задачей нашего ордена. Они хорошо укрыты… они надежно спрятаны от глаз непосвященных… но когда я стану Бессмертным… когда я стану единственным Бессмертным, я завладею этими талисманами и верну Мертвым Богам их славу. Это честная сделка, и я не вижу, почему бы тебе, Нингишзида, не присоединиться к столь выгодному предприятию.

Гость выговорился и обессиленно упал на тростниковую циновку. Он лежал неподвижно, сомкнув тяжелые веки, и худая шея его была совершенно беззащитна. Старик еще раз посмотрел на нож в своей руке… на острый кадык пришельца… перевел взгляд на темный провал ворот Храма… и разжал пальцы.

Он принял предложение.

Он назвал гостя Нирахом. По древним заветам все Хранители Врат получали имена демонов нижнего мира. Нирах был богом-гадюкой, скользящим меж камней. Старое свое имя пришелец сообщить отказался, а Нингишзида и не настаивал.

Нирах провел на острове три года. Старик учил его забытой шумерской магии, составлению пентаграмм и защитных заклинаний. Он называл ему имена стражей Подземной Страны и рассказывал об уловках, которые позволяют беспрепятственно проходить сквозь их заслоны. Он показал ему наводящие ужас приемы запрещенного искусства оживления мертвых тел посредством электролитовых батарей или атмосферных разрядов — Факелов Аннунаков. Но более всего он обучал Нираха искусству лжи.

Итеру не могли лгать. Воспитание, которое они получали с самого раннего возраста, усиленное гипнотическим воздействием их наставников, делало их неспособными к любому искажению реальности. Они могли не отвечать на вопросы — и молчать даже под чудовищными пытками, — но не лгать. А Нираху для выполнения его честолюбивого плана было просто необходимо научиться этому. Сначала для того, чтобы скрыть правду о своем обучении — любого Итеру, уличенного в контактах с адептами черной магии, тут же выгоняли из ордена, предварительно лишив памяти, — а затем для того, чтобы приготовиться к захвату трех талисманов. И старик учил его лжи. Он бился, прикладывая страшные усилия, ломая защиту, поставленную в мозгу Нираха, выискивая изощренные лазейки для зажатого в жестких рамках сознания юноши. Наконец ему удалось это, и, когда однажды Нирах, проведя ночь с Эми, сообщил старику, что разбирал клинописные таблички в западном приделе Храма, Нингишзида, хоть и избил его до полусмерти плетеной тростниковой палкой, в душе вознес хвалу Мертвым Богам. Ему удалось почти невозможное — из совершенной этической машины, какой был Нирах, Нингишзида с успехом лепил демона. Временами он чувствовал себя Творцом и посылал насмешливые проклятия далеким наставникам юноши. Но иногда, просыпаясь ночью, чуял исходящую из-под земли черную волю тех, кто тысячелетиями ждал своего часа, и понимал, что не его, Нингишзиды, ничтожными усилиями, а этой черной волей и лепится новый облик Нираха. Тогда он не мог заснуть уже до зари, ворочаясь с боку на бок и тревожно размышляя, какую жертву потребуют Мертвые за столь дерзкую сделку. За эти три года он привязался к юноше, как к родному сыну, и не хотел, чтобы следы его навеки затерялись в пыли и прахе Далекой Земли. Но время шло, и однажды Нирах покинул камышовую страну, чтобы вернуться уже настоящим Итеру. Прошло почти двадцать лет, и этот день настал.

Теперь он стоял перед стариком, закованный в двойную броню светлых и темных сил, удивительное существо, воспитанное одновременно Раем и Адом, сочетавшее непреклонное мужество и ледяное спокойствие Итеру с неукротимым злым пламенем служителя подземных богов, и луна играла на его испещренном заклинаниями могучем теле. «Он подобен Гильгамешу, — с трепетом подумал Нингишзида, — Гильгамешу, также искавшему дар бессмертия за Водами Смерти… Да будут благосклонны к нему подземные боги…» — и тут же одернул себя. Нельзя ожидать благосклонности от Мертвых Богов. Можно лишь надеяться, что они найдут для Нираха подходящее место в паутине своих ядовитых замыслов. Место, которое, по крайней мере, сохранит ему жизнь.

— Иди, — сказал старик, кивая на поросший бурой остролистой травой бугор Храма. — Иди, и да сопутствует тебе твоя звезда. Не забывай о Ждущих за Порогом; и Спрашивающих во Тьме не забудь также. Помни, что узок мост над Бездной Судеб, и не каждый пройдет по нему, приближаясь к лику Эрешкигаль… Не страшись Гадюки и Скорпиона — первый бог хранит тебя, второй — меня. Но в Кровавой Тьме у Черного Престола Нергала могут гнездиться чудовища, о которых даже я ничего не знаю; и их ты должен избегнуть, потому что у тебя нет заклинаний против них. И, если Мертвые отпустят тебя, не выходи из Храма, не омыв тело водой из железного сосуда, что стоит в восточном приделе и накрыт узорным покровом; иначе прах Далекой Земли будет жечь твое тело под солнечными лучами… Иди, о Нирах. Я молюсь за тебя Мертвым.

Нингишзида и Эми не дыша смотрели, как высокая фигура Нираха приближается к полуобвалившемуся порталу Храма, как Нирах наклоняет бритую голову и исчезает в проеме… Внезапно лунный свет ярко заиграл на стершейся резьбе портала, и им показалось, будто Врата занавешены блистающей серебряной кольчугой. Но мгновение прошло, и провал Врат вновь стал таким, каким был всегда — черным беззубым отверстием огромного рта.

— Он вернется, учитель? — робко спросила Эми. Нингишзида недовольно посмотрел на нее. Для суккуба, пусть даже прирученного и обезвреженного пентаграммой, она была чересчур нежна и привязчива. Старик подозревал, что после той ночи, окончившейся жестокой поркой для Нираха, Эми испытывает к Итеру нечто большее, чем просто привязанность, но никак не мог понять, нравится это ему или нет. В конце концов, если к Нираху он относился, как к сыну, то об Эми все чаще и чаще стал думать, как о дочери. Иногда вспоминалось ему или виделось во сне, как много лет назад в далекой-далекой стране он играл со своей дочуркой, которую ему так и не довелось увидеть дожившей до возраста Эми. Унес ли ее черный ветер приползшего с востока мора или убили пришедшие с севера бородатые воины, он не помнил. Но, когда он смотрел, как Эми играет в прибрежном песке или плетет фигурки из тростника, ему начинало казаться, что это и есть та самая маленькая девочка, которую он некогда забыл, вступив на тропу Прислужника Далекой Земли.

— Если будет на то воля Мертвых Богов, — сказал он неожиданно сухо. Эми испуганно посмотрела на него, но больше спрашивать не решилась. Вдвоем они вернулись в хижину, и там девушка растерла Нингишзиду отваром, возвращающим суставам гибкость и подвижность. Когда луна растворилась в начинающем яростно голубеть небе, старик уснул.

Нирах не вышел из Храма ни этим днем, ни следующей ночью, ни в прошедшие после того еще пять дней. К исходу недели Нингишзида, нацепив на себя с десяток защитных амулетов и беспрерывно бормоча заклинания, отправился в недра зиккурата. Он не был там уже несколько лет: необременительные обязанности Прислужника практически исчерпывались уборкой во внешних помещениях Храма да воскурением благовоний на низких черных алтарях. Но теперь старику пришлось, откинув тяжелый полог, сшитый неизвестно чьими руками из неизвестной материи, спуститься по нескончаемой лестнице, стершиеся каменные ступени которой уводили глубоко под землю, туда, где намного ниже уровня топей лежало главное святилище Храма. Он спускался медленно, зажигая масляные лампы, вырубленные в стенах, иногда добавляя в них масло, потому что огни, которые зажег здесь Нирах, давно потухли. Он преодолел тридцать три пролета, зигзагами уходившие все глубже и глубже и, наконец, ободрав худые бока об обвалившуюся кирпичную кладку, вошел в святилище. Здесь было сыро; сочащаяся из стен и капающая с потолка вода образовала на полу глубокие лужи, а на стенах чудовищными мертвыми цветами цвела селитра. Плесень дышала в углах, и гигантские грибы тянули к кирпичному своду свои бледные тела, но посередине зала был круг диаметром в двадцать локтей, черный и абсолютно сухой; и в этом круге, перед алтарем Повелителя Подземной Страны Нергала, сидел Нирах. Он был абсолютно неподвижен, и туго натянутая на его ребрах кожа делала его похожим на мумию. Но он все же был жив, потому что временами спина его вздрагивала и по всему телу пробегали судороги.

Нингишзида попытался приблизиться к нему, но, не дойдя нескольких шагов до круга, услышал слабое потрескивание и ощутил, как в кожу его вонзаются миллионы маленьких иголочек. Тогда он отступил в страхе и сидел на ступенях лестницы до тех пор, пока не начало коптить и потрескивать пламя в нижних светильниках. Тени удлинились и зазмеились по стенам святилища; и из нор в темных углах показались и поползли к Нингишзиде безымянные твари с огромными белыми глазами, и Нингишзида бежал в страхе, потому что стал стар и боялся гнева владык нижнего мира. И, выбравшись на свет из дверей Храма, он подумал, что Нираха взяли к себе Мертвые Боги и что он никогда уже не выйдет из черного круга.

Но Нирах вышел. Он появился в ночь следующего полнолуния, и, когда он встал, покачиваясь, на пороге зиккурата, то показался старику и девушке бесплотной тенью, лунным призраком, летающим над болотами и пугающим людей. Но он был жив, только невероятно исхудал за те дни, что провел в подземелье, и тело его покрывали ужасные шрамы, большей частью зажившие, и левая нога его была изуродована чьими-то огромными челюстями. Он прошел мимо старика и вошел в посеребренную луной воду у кромки песка; и вода стекала по его худому телу, но то была вода из железного кувшина под узорным покровом, которой он очистился от дыхания Подземной Страны. А потом он погрузился в воду по горло и стал жадно пить; и он пил, как слон в засуху. Бока его ходили ходуном, он заглатывал вместе с водой мелких жучков и мальков рыбы и неоднократно извергал выпитое. Наконец он напился и вышел на берег, припадая на левую ногу; и старик и девушка впервые увидели, что он хром. Он упал на песок и проспал двое суток подряд, а когда проснулся, то отшвырнул приготовленные Эми снадобья, потому что они не были нужны ему больше.

— Я уже не тот юнец, что умирал некогда в твоей хижине, Нингишзида, — промолвил он, и это были первые слова, которые старик услышал от него после его возвращения. — Я не нуждаюсь в лекарствах. Подземный огонь выжег мне внутренности, Нингишзида, и я не человек больше. Я еще не испил из Сосуда Бессмертия, а перемены, произошедшие со мной, уже чудеснее, чем ты можешь себе вообразить, старик. Ибо я сошел в нижний мир, и говорил с его властителями, и вернулся живым.

Нингишзида со страхом смотрел на своего преображенного ученика. Тот сидел на своей циновке и говорил, не меняя интонаций своего голоса; но голос этот не был голосом прежнего Нираха. Гром подземных барабанов слышался в нем, и вой флейт, сделанных из костей мертвецов, и хохот ужасных демонов. Но Нирах говорил, и Нингишзида не смел прервать его.

— Я спустился по лестницам зиккурата, что некогда воздвигли твои предки, о Нингишзида, зиккурата, что ушел глубоко в лоно земли и укрыт бездонной топью от лучей небесных богов. Я воссел перед алтарем Нергала, и закрыл глаза, и отправил своего двойника Ка в путешествие в Страну Без Возврата. Ибо щель, в которую может проникнуть двойник, находится там, у самого алтаря.

И я прошел Черными Вратами, и не испугался Ждущих у Порога, потому что был защищен. И шестеро Спрашивающих во Тьме напрасно тянули ко мне свои щупальца, ибо я знал ответы на их вопросы. Это ты научил меня, как отвечать им, Нингишзида, и я благодарен тебе, но теперь моя мудрость больше твоей. И, миновав Стражей, я прошел по тонкому, как волос Эми, мосту над Бездной Судеб и ни разу не обернулся назад. И демоны, живущие в бездне, напрасно разевали свои жадные пасти, потому что я перешел мост и припал к ногам Эрешкигаль. И я принес ей дары, как ты и учил меня, о Нингишзида. И Эрешкигаль, в память о зле, причиненном ей некогда Нергалом, Повелителем Подземной Страны, дала мне три ключа от трех ворот, за которыми на Черном Троне восседает Не-ргал. И я открыл врата, и победил тех, кто стережет проход, но в Кровавой Мгле перед троном Нергала был схвачен неведомыми чудовищами и принесен перед лицо Властителя Мертвых и брошен ниц. И услышал я голос, что звал меня из-под земли все эти годы, и голос был страшен и невыразимо печален. И я говорил с ним.

— Говорил с Нергалом? — ахнул старик. Нирах поднял лицо, и Нингишзида отпрянул в испуге — не лицо это было, а каменная маска, и казалось, что маска эта сдерживает бушующий под ней адский пламень. Словно не мозг находился за огромным высоким лбом Нираха, а гнездо шевелящихся змей.

— С Нергалом? — передразнил он. — Да твой Нергал не больше, чем пыль с сандалий тех, кто спит в глубине мрачной бездны нижнего мира. Ибо после того, как я говорил с Нергалом и не убоялся его, я был пропущен дальше. И я шел по пустынным полям подземной страны, и долог был мой путь. И увидел я Энмешарру, господина всех законов, правящих миром, который в незапамятные времена установил их, а затем отдал младшим богам. И он спит, огромный и бесформенный, как туча, а проснется лишь перед концом времен. И видел я иных, непохожих ни на одно обитающее в нашем мире существо, и говорил с ними. И было открыто мне, о Нингишзида, что три талисмана Итеру есть Чаша, или Сосуд Бессмертия, Камень, вставленный в корону, и Череп, посылающий смерть. И они есть ключи трех миров: Чаша — верхнего, Камень — от нашего и Череп — от Страны Мертвых. А еще мне было открыто, что, собранные вместе, талисманы эти могут осуществлять любые желания человека, но в действительности они были созданы для того, чтобы сломать замки и стены узилища, в котором заключена Ночь. Ибо, когда я достиг пределов Дальней Земли, я увидел стену, за которой лежит Обиталище Ночи.

Нингишзида сделал знак, отгоняющий демонов. Лицо его посерело. Он все больше убеждался, что не Нирах говорит с ним сейчас, а некто, заключенный в его оболочку.

— Не бойся, старик! — увидев его трепет, сказал Нирах и рассмеялся. — Я все тот же ученик, которого ты так часто таскал за уши и бил палкой. Моя человеческая сущность изменилась, но я не утратил память. Больше того, я приобрел то, чем не владеет ни один человек, рожденный под солнцем. Ведь я видел Ночь, Нингишзида, я видел ее со стены в Стране Мертвых!

Лицо его вдруг неуловимо переменилось — уже не каменной маской стало оно, а живым человеческим ликом, замершим в скорбной гримасе. В глазах Нираха Нингишзида заметил смертельную тоску и муку, и это испугало его больше, чем все превращения, произошедшие с учеником до того.

— Ночь, — почти простонал Нирах. — Ночь, она прекрасна, она совершенна. Понимаешь, Нингишзида — она совершенна! В ней есть все, и все в ней начато и закончено, и нет в ней никакого движения. Знаешь ли ты, Нингишзида, как мерзко устроено царство богов света? Есть жизнь, но есть и Страна Мертвых, и мы всю жизнь тщимся избегнуть ее врат, помышляя о бессмертии, и тем горше конечное страдание, потому что, кроме Итеру, владеющих Даром Ночи, никто не может остановиться перед последним порогом. А Ночь сама — бессмертие, ибо в ней нет жизни и нет пределов. Не объяснить словами великолепие Ночи, не описать строгую форму кристаллов, излучающих черный свет… И я узнал, Нингишзида, что некогда Ночь была заперта в самом дальнем и мрачном узилище подземного мира, и вместе с ней были скованы Мертвые Боги, которые есть не более чем ничтожные слуги ее. И мне было сказано, что тот, кто соберет вместе три талисмана Итеру, откроет двери ее тюрьмы и выпустит Ночь на волю. И даже Мертвые Боги преклонятся перед ним, и он навеки станет Королем Ночи, и будет править бесконечно, потому что в Ночи нет времени. И я поклялся, что соберу талисманы и стану Королем Ночи, и я стоял на стене, а Ночь всколыхнулась в своем Обиталище, и поднялась, и коснулась меня.

Он вздрогнул, как будто ожегшись раскаленным железом. И Нингишзида вздрогнул вместе с ним, и смотрел на него, не в силах оторвать взгляд от чудовищных шрамов.

— И я вернулся, и моя дорога была тяжела. И Нергал, Повелитель Мертвых, пропустил меня через свои владения в мир людей, потому что на мне было благословение Ночи. Но он потребовал от меня жертву за то, что я, единственный из смертных, прошел обратным путем. И из Кровавой Мглы у подножия его трона выскочила огромная собака Эбих и перекусила мне ногу так легко, как если бы то была кость болотной птицы. Но я поднял ее над головой и швырнул о землю, и одолел ее. И Эрешкигаль, что не любит Нергала, силой отобравшего у нее скипетр нижнего мира, наложила на мои раны исцеляющий бальзам, и нога срослась, но я остался хром, ибо это есть моя жертва Повелителю Мертвых. А собака Эбих, по решению Мертвых Богов, будет дана мне в услужение, лишь только я завладею Ключом Рассвета. С тем я покинул Дальние Земли и пришел в себя на полу в глухом подземелье зиккурата. Я вернулся из Страны без Возврата, Нингишзи-да! Я ли не достоин носить имя Короля Ночи?

В ужасе смотрел на него Нингишзида. Каждой клеткой своей высушенной жестоким месопотамским солнцем кожи он ощущал рядом с собой присутствие чего-то невыразимо страшного, чуждого и враждебного всему раскинувшемуся вокруг островка огромному миру. Сам служитель черного культа, он увидел тьму, еще более ужасную, чем та, которой он поклонялся всю свою жизнь. Но Нирах не смотрел на него. Он глядел на темный силуэт Храма и повисшую над ним кровавую луну. Потом встал и бесшумно, как огромная камышовая кошка, устремился обратно в святилище.

Нингишзида понял, что произошло непоправимое. Равновесие, тщательно сберегаемое сотни лет, нарушилось. Тьма исторгла из себя чудовищное порождение, грозящее уничтожить мировой порядок. И он, Нингишзида, своими руками подготовил это появление, он, он, ничтожный жрец забытого культа, стал повивальной бабкой, принявшей жуткие роды!

Пересохшими от страха губами он забормотал Заклинание. Эти сокровенные слова передавались от учителя к ученику на протяжении поколений, но за тысячелетия, что существовал культ, никто так и не воспользовался ими. Заклинание разрешалось произносить только в минуты наивысшей опасности, ибо то была просьба к Мертвым Богам забрать к себе то, что они послали на землю. И просьба такая могла быть произнесена лишь раз.

Каждый, кто хотел стать человеком Мертвых Богов, годами тренировался для того, чтобы без запинки повторить сложные формулы в несколько секунд. Нингишзида произнес Заклинание вполголоса, не меняя выражения лица. Со стороны могло показаться, что заинтересованный слушатель повторяет про себя наиболее полюбившиеся ему моменты рассказа, чтобы лучше их запомнить. Но он еще не успел закончить, когда на него упала искаженная огромной луной черная тень Нираха.

И Нирах рассмеялся, и ужасен был его смех. Но Нингишзида не дрогнул. Он поднял глаза и спокойно договорил Заклинание, глядя в нечеловеческие глаза того, кто некогда был его учеником.

— Зачем тебе это, старик? — спокойным монотонным голосом спросил Нирах, внезапно оборвав смех. — Не в твоих силах бросить вызов Ночи, а Мертвые Боги, которых ты призываешь, не более как ничтожные слуги Ее. Ты хорошо начал, Нингишзида, но испугался и отступил перед самым важным испытанием. Тебе никогда не войти в царство Ночи, старик, в мое царство!

Он поднял руку, и лунный свет заструился по ней, облекая в подобие тонкого сверкающего доспеха.

— Ты учил меня, и ты старался быть добрым ко мне. Я не трону тебя, старик. Но я не оставляю свидетелей. Поэтому данной мне властью я стер сейчас пентаграмму, которую ты хранил в течение многих лет в тайном убежище Храма. Ты уйдешь к Нергалу, старик, но провожатый в Дальние Земли будет у тебя не из худших.

— Эми! — громовым голосом воскликнул он, и гибкая маленькая фигурка, повинуясь его зову, немедленно возникла из мрака. Нингишзида отпрянул в ужасе. Да, это была Эми, его любимая Эми, но что с ней стало, боги, какое страшное перевоплощение произошло с нежной пятнадцатилетней девочкой! В глазах играли кровавые отблески зависшей над островом луны, мелкие острые зубы жадно блестели за призывно полуоткрытыми губами. Маленькие острые груди напряглись, как в момент наибольшего возбуждения, скрюченные пальцы с длинными красными ногтями беспокойно хватали воздух. Эми медленно приближалась к старику, но что-то все еще мешало ей разорвать последние путы и броситься на него, подобно бешеному волку, мертвой хваткой вцепиться в горло и пить горячую пьянящую кровь… И вновь рассмеялся Нирах.

— Эми! Я отдаю его тебе властью Ночи! Он твой, твой до последней капли крови. В следующее полнолуние собака Эбих покинет Храм, и тогда ты свободна. Свободна навсегда!

— Нет, Эми, — прошептал старик, но шепот его утонул в хохоте Нираха.

Дикий, нечеловеческий крик, как в вате, увяз в мягком сумраке болот. Не обернувшись, Нирах направился к тому месту, где его ждала лодка. Полным честолюбивых планов ступил он на эту землю. Ступил еще человеком. Теперь же это было остро заточенное орудие, направленное в грудь Высших Итеру.

ПУТЬ БОГОВ.

1.

Ликвидацию я наметил на три часа утра. Наш лайнер находился милях в сорока к западу от Киклад — живописного средиземноморского захолустья. Профессионалов, которые могли бы заподозрить неладное, в зоне досягаемости не было. Судовой врач, обаятельный бонвиван с испанской бородкой, известный всему кораблю как прекрасный специалист в области желудочных расстройств и почечных колик, мог безошибочно диагностировать разве что абстинентный синдром. К тому же любой медик вам подтвердит, что сердечный приступ в предрассветные часы — вещь довольно обычная. Конечно, рано или поздно полицейские эксперты доберутся до трупа, но установить истинную причину смерти не смогут. Метацианид, как и многие другие синтетические псевдопептиды, бесследно растворяется в организме в течение суток.

Мы с моим клиентом сидели в «Тропикане», закрывавшейся в семь утра и потому особенно популярной среди корабельной публики. Наша случайная встреча была, разумеется, хорошо подготовлена: изучив привычки клиента, я зарезервировал здесь столик заранее, а потом дождался его появления в битком набитом баре и приветственно помахал ему рукой.

Мы были знакомы — в круизе все немного знакомы. Пару раз пили вместе в барах, однажды курили ночью на палубе, наблюдая, как наливается электрическим светом тяжелый шар луны в темно-фиолетовом небе. Тогда я едва справился с искушением ударить клиента в основание черепа и отправить в последний полет к дробящейся на маслянистых средиземноморских волнах луне. Хотя экспромты в нашей профессии иногда приносят успех, я остаюсь сторонником хорошо продуманных и безукоризненно выполненных комбинаций с двойной подстраховкой. Возможно, именно поэтому я до сих пор жив, а все мои клиенты — наоборот.

— Шумновато здесь сегодня, правда? — спросил я, глядя, как он сворачивает пробку с бутылки «Remy Martin», судя по этикетке — десятилетней выдержки.

— Не только здесь, — сказал он и плеснул в шарообразный бокал темно-коричневой жидкости. — В «Калипсо», в «Бульдоге», в «Амазонках» — абсолютно во всех приличных заведениях битком. Удачно, что вы сегодня один. Или я ошибаюсь?

— В точку, — ответил я. — Один как перст. Пью виски. А вы, я вижу, настроились на коньяк.

Он кивнул.

— Прекрасный напиток. Позволяет отпустить сознание в свободный полет и в то же время не дает телу забыть о его бренных обязанностях.

— Слушайте, вы, часом, не менеджер по рекламе?

— Я историк, — он нахмурился. — Кажется, я об этом уже упоминал.

Упоминал, естественно. Но вскользь, так что случайному знакомому помнить об этом вовсе не обязательно.

— Ах, да, — сказал я. — Конечно. Что-то такое, — я неопределенно покрутил пальцами в воздухе, — то ли индейцы, то ли индусы…

— Индейцы, мой друг, индейцы. Южная Америка, период Конкисты — знаете, было такое время, когда из-за моря вдруг явилась толпа фанатиков-христиан с аркебузами и стала устанавливать в Новом Свете новый порядок… Соборы вместо капищ, генерал-губернаторства вместо туземных империй, добрая паства Папы Римского вместо дикарей-язычников… Правда, под шумок уничтожили несколько миллионов местных жителей, но это так, издержки…

Я повертел в руках пустой бокал и глубокомысленно заметил:

— Бремя белого человека.

— Бремя глупого человека! Встретиться с неведомым и растоптать его — вот способ, которым европейцы познают мир. Упрощая его при этом до уровня детского конструктора. А те, кто стремится убежать от невыносимой ясности плоского мира, ищут спасения в алкоголе, психоделиках — в чем угодно, только бы увидеть скрытые его грани — пусть даже краем глаза.

— Сквозь наполненный стакан, — сказал я, поднимая свой бокал на уровень глаз. — Кстати, пора бы мне его наполнить.

— Правильное решение, — одобрил клиент. — И, кстати, дружище, раз уж вы все равно туда собрались, не сочтите за труд попросить у бармена лимон. Я как-то запамятовал, а к коньяку он очень хорош.

Что ж, лимон так лимон, в конце концов приговоренные к смерти имеют право на последнее желание — трубку доброго табаку да стаканчик виски.

Я никогда не задаюсь вопросом, за что приговорен тот или иной клиент. Во-первых, во многом знании многие печали. А во-вторых, никто не будет заказывать клиентов нашей конторе просто так, ради интереса. Услуги конторы стоят дорого, да и найти нас не просто.

Помимо виски я купил в баре коробочку с мятными драже. Хотя я терпеть не могу мяту, в течение ближайшего часа мне предстояло регулярно и довольно демонстративно кидать их в рот.

Я вернулся к столику с тарелочкой тонко нарезанного лимона и очередной порцией «Гленливета». Клиент задумчиво раскуривал трубку. Меня опять кольнуло неясное беспокойство — мысли он читает, что ли?

— Так на чем мы остановились? — спросил я, чтобы прогнать это наваждение. — Алкоголь как средство выбраться за пределы реальности?

— Нет, — сказал он решительно. — Алкоголь никуда не помогает выбраться. Но он отключает рацию, снимает с наших глаз шоры, не позволяющие даже присмотреться к необычному…

— Вы хотите сказать, что с помощью вот этого, — я пощелкал ногтем по стакану, — мы с вами, если как следует надеремся, сможем заглянуть за ширму?

Он засмеялся.

— Вот-вот, улавливаете мысль! Заберемся, так сказать, под покрывало к старушке Исиде… Вы что-нибудь слышали о толоахи?

— Ничего не слышал. Что это?

— Это божественное растение сна у мексиканских индейцев. А знакомы ли вам такие названия, как тео-нанакатл, айяхуаска, пейотль?

— Только пейотль. Кажется, кактус, из которого получают наркотик. Так ведь?

— Ну да. Вообще-то всеми этими растениями индейцы пользовались для вхождения в транс во время магических церемоний. В состоянии транса они совершали невозможные, невероятные вещи — перепрыгивали через огромные пропасти, превращались в зверей и птиц, физически не двигаясь с места, перемещали свое восприятие — возможно, то, что оккультисты называют астральным телом, — на многие сотни миль. Тому есть очень серьезные свидетельства…

Он замолчал, попыхивая трубочкой.

— Возьмите ЛСД, — сказал я, воспользовавшись паузой. — По-моему, его можно достать даже у стюардов… Оближите марочку и отправляйте ваше астральное тело хоть в Шамбалу. Увы, старина, в наш развращенный век такие путешествия недоступны разве что малым детям. Боюсь, вы романтизируете своих индейцев.

Клиент сделал мягкий жест правой рукой, будто отгоняя дым от своего лица.

— Я не о том веду речь… Индейцам были прекрасно знакомы и другие наркотики, более привычные для нас. Тот же эритроксилон кока — сейчас на нем держится добрая треть мировой наркоторговли, а начали культивировать его еще до инков… При всем том существует довольно ограниченный круг галлюциногенов растительного происхождения, обладающих весьма своеобразным влиянием на человеческую психику. Я бы сказал, что эти вещества обостряют восприятие тех рецепторов в коре головного мозга, которые помогают человеку нащупывать двери в иную реальность. Кстати, применение галлюциногенов — не единственный способ… Древние майя на протяжении веков уродовали черепушки детям своей элиты — будущим вождям и жрецам. Им зажимали голову двумя деревянными дощечками, туго обматывали веревкой и оставляли так на год, а то и на два. Многие дети не выдерживали этой процедуры и умирали в страшных мучениях. Зато оставшиеся в живых приобретали некоторые сверхъестественные способности, потому что подобная трансформация головы ведет к стимулированию работы шишковидной железы. А священные растения помогали этим искусственно выращенным экстрасенсам в постижении истинной природы мира…

Я украдкой посмотрел на часы. Половина второго, а клиент все еще трезв, хоть и не в меру разговорчив. Коньяку в его бутылке меньше тоже не становилось.

— Представьте себе, — продолжал он между тем, словно забыв, зачем люди приходят в «Тропикану», — целую культуру, существующую между двумя мирами, — огромный континент с блестящими цивилизациями, абсолютно чуждыми для нас именно из-за разницы координат во времени и пространстве…

— Насколько я понимаю, все они безвозвратно погибли, — сказал я для того, чтобы поддержать разговор.

Он мрачно кивнул.

— К сожалению. Мы имеем дело только с осколками древней культуры. Но для неподготовленного человека даже близкое знакомство с тайным знанием грозит серьезнейшими потрясениями.

Повисла пауза. Я вопросительно взглянул на клиента, ожидая продолжения. Он медлил, словно бы решая, рассказывать ли ему дальше, или же перевести разговор на другие рельсы. Потом внезапно спросил:

— Нервы у вас крепкие?

— Не жалуюсь, — сказал я и не соврал.

Он медленно закатал рукав. Потом второй. Меня передернуло.

Загорелые мускулистые предплечья полосовали страшные рваные шрамы. Рубцы, толстые и белые, словно забравшиеся под кожу черви, ползли от локтей к запястьям.

— Это — плата за попытку вторгнуться в закрытые для простого смертного области, за дерзость человека, осмелившегося вступить на Путь Богов… Впрочем, история длинная, и я не уверен, что вы действительно хотите ее выслушать.

Я отхлебнул виски. Похоже, коньяк начал оказывать свое действие. Еще сто — сто пятьдесят грамм, до окончательного притупления вкусовых пупырышков, и можно приступать к ликвидации.

— Если история интересная, то я ваш, — сказал я. — Черт знает как скучно в этих круизах. Только не обижайтесь, если я буду время от времени наведываться к стойке, ладно?

Клиент усмехнулся и подлил себе еще коньяку. Видно было, что он действительно настроился на длинную историю.

— Двадцать два года назад, — начал он, когда я, расположившись поудобнее, отсалютовал ему бокалом, — просматривая в архивах Севильи старые хроники эпохи Конкисты, я наткнулся на один документ…

2.

В 1649 году ученый иезуит Фернандо Монтесинос отправил своему духовнику Игнатию Монтехо рукопись, озаглавленную «Дополнения и комментарии к древним историческим мемориалам Перу». В приложенном к рукописи письме он просил своего духовного отца благословить издание этого небольшого трактата, призванного восполнить некоторые пробелы его основного труда, собственно «Мемориалов». Монтехо, однако, умер, не успев ознакомиться с манускриптом, а вскоре почил в бозе и сам Монтесинос. Казалось, рукопись навеки обречена на забвение, тем более что подобных ей сочинений пылится в архивах многое множество. Ко мне в руки она попала фактически случайно — ее принесли по ошибке вместо реестра имущества миссии иезуитов в Лиме, но даже беглого просмотра хватило, чтобы понять: передо мной — настоящее сокровище.

Там было множество невероятных, фантастических историй, от которых бросило бы в жар любого кладоискателя. Прекрасные легенды о Долине Каменных Воинов, о Трехстах Говорящих Головах, о золотой цепи на дне озера Титикака и множество иных, не менее удивительных. Но меня особенно заинтересовал рассказ о Terra del Suenos, или Земле Снов.

Из всех легенд эпохи Конкисты эта — наиболее темная и таинственная. Испанские хронисты упоминали о Terra del Suenos как об одном из Двенадцати Препятствий на пути к хранилищу золота инков — Пайтити. Иногда это место называлось Puno Waci, что на языке кечуа означает «Дом Грез». Но везде упоминания об этой стране скудны и отрывочны, окутаны завесой тайны. Поэтому, обнаружив на страницах старинной рукописи Фернандо Монтесиноса историю, имевшую прямое отношение к загадке Terra del Suenos, я испытал восторг первооткрывателя. Я был удивительно наивен тогда. Я считал, что передо мной лежит просто стопка пожелтевшей бумаги, исписанная каллиграфическим почерком старого иезуита, и не догадывался, что это лишь вешка На Пути Богов, первая из многих, указывающих дорогу… Но обо всем по порядку.

В своих «Дополнениях и комментариях» Монтесинос сообщал, что несколько лет назад встретил в Толедо одного человека, прибывшего из Индий, как тогда называли Новый Свет, — человека с удивительной судьбой, богатой приключениями, которые сделали бы честь любому конкистадору героического периода.

Мигель де Вальверде — так звали этого человека — родился в вице-королевстве Перу в 1565 году. Отец его, конкистадор старой закалки, был одним из людей покорителя инков Писарро. Мигель рос в обстановке культа героев прошлого, среди старого, но грозного еще боевого оружия, и овеянные легендами подвиги предков кружили ему голову. Он опоздал родиться… Ему было семь лет, когда пал последний оплот империи инков — поднебесная Вилькапампа. Был пойман и казнен в Куско юный Инка — Тупак Амару. Изловившие его солдаты рассказывали, что Инка стремился укрыться в восточных лесах, в тайном убежище Пайтити. Что в городе том несметное количество золота — все, что спрятали индейцы после гибели своего короля Атауальпы, все, что унесли из храмов империи спасавшиеся от католического креста жрецы солнечного культа. Сотни искателей сокровищ ринулись в гиблые восточные джунгли. Призрак золотой страны — Эльдорадо — манил безрассудных храбрецов из-за снежных вершин Анд. Правда, слишком часто оказывалось, что манил он их костлявыми пальцами смерти…

Мигель де Вальверде рос именно в это время. Завоевывать потомкам конкистадоров было уже нечего, но кипящая, словно расплавленное золото, кровь гнала их на новые подвиги. Вальверде стал одним из рыцарей Эльдорадо.

(Забегая вперед, скажу: он не нашел его. Но он обнаружил на своем пути нечто столь чудовищное, что сама мысль о золоте инков до конца жизни внушала ему ужас).

Он искал Эльдорадо двадцать пять лет. Начав поиски полным сил юношей, Вальверде уехал в Испанию сорокашестилетним ветераном, поседевшим в многочисленных испытаниях. Он переходил горные хребты и переплывал бурные реки, продирался сквозь джунгли и замерзал на каменистых плато. Нельзя сказать, что все было совсем уж тщетно. Почти в самом начале поисков Вальверде и его слуга-метис Энрике Пилью наткнулись в уединенной горной долине на древний храм Солнца, где застали дряхлого, еле передвигавшего ноги жреца и трех индейских мальчиков, кормивших его и ухаживавших за священными змеями. Мальчишек прогнали пинками, жрецу приставили к горлу острый толедский клинок и потребовали, чтобы он рассказал, где спрятаны сокровища. Жрец оказался сговорчивым и отдал Вальверде искусно сделанную карту-макет, на которой был обозначен путь к Пайтити, прибежищу последних Детей Солнца. Он пытался объяснить что-то насчет Двенадцати Препятствий, стоящих на этом пути, но Вальверде его плохо понял (или плохо слушал).

Здесь кроется причина рокового заблуждения нашего героя — то, что он принял за Девятое Препятствие, «Дом Грез», или Puno Waci, было на самом деле совершенно особенным местом, прямого отношения к золоту инков не имевшим. На это несоответствие указывал и Монтесинос, писавший, что «по моему разумению, не для чего человеку, дошедшему до Земли Снов, искать иных мирских благ, пусть бы то были все сокровища Кахамарки». Иногда мне кажется, что вся история о Пайтити — искусный вымысел, и, возможно, сам загадочный город не что иное, как облеченный в зримые формы символ скрытой в горах нечеловеческой тайны.

Так или иначе, получив в свое распоряжение карту некой весьма удаленной части Анд, ободренный Вальверде продолжил поиски. Однако удача явно изменила ему. То он сбивался с дороги, то гибли его мулы, то самого его валила с ног жестокая лихорадка. Несколько лет подряд он бросался на штурм Черной Кордильеры, и каждый раз вынужден был отступать. Он побывал в Лиме, добился аудиенции у вице-короля и просил его оказать предприятию финансовую поддержку — тщетно. Времена, когда колониальная администрация ссужала деньгами пускавшихся в сомнительные авантюры благородных идальго, миновали. Вице-король не дал Вальверде ни песо. Ничего не добившись, Вальверде на свой страх и риск собрал небольшую группу верных людей и канул в неизвестность на целых десять лет.

Это был долгий и трудный поход. Даже начисто лишенный скепсиса Монтесинос в комментариях к рассказу Вальверде не мог скрыть своего изумления, когда речь заходила о гигантском лике, высеченном в скале руками допотопных титанов и поглотившем пятерых товарищей конкистадора, или о болотах, населенных змеями величиной в двадцать эстадо, или о чудовищных армиях муравьев-людоедов, не оставляющих на своем пути ничего живого… Люди гибли один за другим, и когда, наконец, Вальверде и верный слуга его Пилью добрались до Земли Снов, разделить их радость было уже некому.

Перед ними лежала долина горной реки. Даже не долина, а невероятно глубокий каньон. Голые черные и серые скалы, острые, как бритвы, пики, одинокие глыбы базальта и андезита стыли под пронизывающим ветром, несшим сухой обжигающий снег. Высокое равнодушное небо было абсолютно пустым — ни облака, ни неспешно плывущего над вершинами кондора. Путешественникам казалось, что их закинуло на самый край света, что дальше просто ничего нет.

На краю света жили люди. Глубоко внизу, у грохочущей реки, в жалких зарослях кривобоких деревьев стояла маленькая индейская деревушка. Ее жители поделились с пришельцами своей нехитрой снедью и рассказали, что живут здесь давно, с тех пор, как ушли по Пути Богов последние пришедшие с запада инки.

Так впервые Вальверде услышал о Пути Богов.

Индейцы плакали и заклинали его не ходить дальше по реке. Они пытались объяснить ему, что только посвященный и равный богам человек может безнаказанно вступить в Дом Грез. Но Вальверде, всегда полагавшийся только на свой меч и не боявшийся ни бога, ни дьявола, не стал их слушать. Когда они с Пилью отъелись и набрались сил, из заплечного мешка вновь была извлечена карта. Девятое Препятствие оказалось совсем рядом, на расстоянии фаланги мизинца от пересекавшего Черную Кордильеру каньона. И искатели пропавшего золота ушли вверх по ущелью.

Туда вела хорошо сохранившаяся, мощеная гладкими плитами дорога. Подъем был довольно крут, и путешественники продвигались медленно. Через два дня они вышли к Девятому Препятствию.

Вальверде сравнивал Дом Грез с Колизеем (для своего времени он был довольно образованным человеком, а за те тридцать лет, что прошли между его возвращением в Испанию и встречей с Монтесиносом, успел объездить почти всю Европу), только Колизей, по его словам, устремлялся к небу, a Puno Waci уходил всеми своими ярусами в недра земли. Он представлял собой огромный амфитеатр, дна которого не было видно. Определить его глубину казалось невозможно из-за странного слоистого тумана, скрывавшего нижние ярусы. Мощеная плитами дорога спускалась в воронку, описывая концентрические круги, причем каждый круг был ниже предшествующего приблизительно на два эстадо.

Здесь, на краю амфитеатра, произошло небольшое препирательство между Вальверде и его слугой. Пилью наотрез откзывался идти вниз и настойчиво отговаривал своего господина — он припомнил и предостережения старого жреца, и причитания жителей деревушки. «Осмелившегося вступить на Путь Богов ждет нечто худшее, чем смерть, — повторял он. — Нужно немедля покинуть это место и продолжать поиски Пайтити». Но Вальверде и слышать ничего не желал. Конечно, целью его оставалось золото инков, однако прежде он твердо вознамерился разгадать тайну Дома Грез. И гордый потомок конкистадоров, слегка притопнув ногой в подкованном железом сапоге и положив руку на меч, приказал своему верному слуге следовать за ним. Для бедного метиса это решение оказалось роковым.

Они ступили на плиты изгибающейся под наклоном дороги и прошли с десяток шагов. С ними ничего не случилось, и Вальверде, уверившись, что по Пути Богов можно идти безнаказанно, решительно зашагал вперед, увлекая за собой Пилью. Они преодолели первый ярус и незаметно перешли на второй. Чем глубже они спускались, тем больше казалось им, что дорога ведет в какой-то волшебный мир, ничего общего не имеющий с диким пейзажем, к которому их глаза привыкли за последние месяцы. Острые зубцы гор постепенно скрылись за круглыми стенами амфитеатра, и только глубокое пустое небо висело над гигантским колодцем, заволакиваясь понемногу серо-желтой дымкой, из чего Вальверде заключил, что туман поднимается и к верхним ярусам, но в более разреженном состоянии, и из ущелья поэтому не виден.

Туман этот был причиной смутного беспокойства путников, все время ожидавших какого-то подвоха — то им казалось, что в глубинах слоистого облака, колыхавшегося на дне воронки, ворочается некое чудовищное животное, то виделись толстые серые щупальца, извивавшиеся, подобно огромным змеям. Вальверде на всякий случай извлек из ножен свой меч и приготовился отразить нападение, если оно последует. Но никто не нападал на вступивших на Путь Богов, и они беспрепятственно спустились на третий ярус подземного амфитеатра.

Только тут, в третьем круге, Вальверде заметил, что вокруг творится что-то неладное. Это место наиболее темное и невнятное в его рассказе. «Неожиданно, — вспоминал он, — Пилью упал на колени и стал ногтями царапать плиты дороги». Высеченные на верхних ярусах из гранита, они приобрели здесь тускло-желтый цвет — дорога была вымощена чистым золотом. «Пайтити, Пайтити», — словно в трансе, повторял метис, осыпая поцелуями желтый металл. Хозяину стоило больших трудов поднять Пилью на ноги и заставить идти дальше, навстречу новым чудесам Дома Грез.

Они проходили под великолепными золотыми арками, через покои, украшенные мерцающими самоцветами, видели таинственные храмы, охраняемые серебряными статуями с глазами из драгоценных камней. Затем они вошли в удивительный золотой сад, один из тех, которыми славилась страна инков, и там, среди золотых яблонь с поющими серебряными птицами, их встретил король Земли Снов. Он приветливо говорил с путниками и предложил им быть гостями его королевства. А королевство то, рассказывал Вальверде, было весьма обширно и включало в себя не только подземные полости, но и воздушные сферы, а также некие круги, лежащие за границей четырех стихий. (Монтесинос, ссылаясь на дальнейшие события, не колеблясь объявил эти «некие круги» областью инферно). И чем дальше продвигались путники в глубь Terra del Suenos, тем прекрасней казалась им эта страна.

Что произошло дальше, неясно. На груди, под рубашкой, Вальверде носил серебряный крест с волосом святого Яго из монастыря в Эстремадуре. «В какой-то момент, — вспоминал Вальверде, — крест стал жечь мне кожу, а потом вдруг вспыхнул ослепительным белым пламенем. И упала с моих глаз дьявольская пелена, и я прозрел. И увидел, что лежу на камнях в недрах земли, в страшной пещере, полной мерзопакостных чудищ, и что Пилью уже нет со мной. И хотел я встать и бежать обратно, но не было сил, ибо глаза мои закрывались сами собой, и я вновь погружался в блаженство и роскошь золотых садов. И так я долго боролся с сатанинским наваждением, но оно неизменно одолевало меня».

В конце концов Вальверде понял, что ему не выбраться. Никто не держал его, не было пут, связывавших его по рукам и ногам, но стоило просто прикрыть глаза, как исчезало всякое желание бежать, и ласковый голос короля отравой лился в уши, убеждая остаться, обещая немыслимые сокровища и неземное могущество. Разумеется, он уговаривал Вальверде снять крест — по словам короля, крест мешал какому-то чрезвычайно важному церемониалу, пройдя через который, испанец мог это могущество обрести. Но Вальверде был истинным христианином и достойным потомком конкистадоров. В миг просветления он нашарил лежавший рядом меч и, закрыв глаза, рубанул им по запястью левой руки. Отсеченная кисть повисла на кровавых нитях, кровь потекла по камням, и страшная боль, ударив в мозг, прояснила зрение Вальверде. Он с трудом поднялся и, прижимая культю к груди, побрел назад по Пути Богов. Оказалось, что он спустился очень глубоко. Где-то в третьем круге он свалился, обессилев от потери крови, но продожал ползти, цепляясь за камни ногтями и зубами. Чем выше он поднимался, тем слабее звучал голос короля и легче было бороться с наваждением, и это было хорошо, потому что боль в руке постепенно остывала, только кровь билась в обрубке короткими сильными толчками. Наконец он добрался до края амфитеатра, перевалился через него и полетел вниз по склону горы, обдирая тело о камни. Он упал в реку, ледяная вода привела его в чувство, и он полз еще сутки, уже полумертвец, пока его не подобрали индейцы из прибрежной деревушки. Вальверде отхаживали три месяца. Видимо, организм его был и в самом деле могучим, потому что он выжил и через полгода покинул поселок, взяв себе в провожатые одного из молодых индейцев. Еще год он пробирался на запад, к населенным горным долинам, прошел сквозь сельву и болота предгорий, и, наконец, в 1611 году появился в Лиме, Городе Волхвов.

Вот, собственно, и вся история Мигеля де Вальверде, человека, столкнувшегося с неведомым. Спустя тридцать лет, в Испании, незадолго до смерти, он передал иезуиту Монтесиносу свои записки, которые тот, после незначительной литературной обработки, включил в «Дополнения и комментарии к древним историческим мемориалам Перу». От себя Монтесинос добавил, что лично у него нет оснований сомневаться в честности Вальверде и что много еще тайн хранит страна, которой некогда владели инки. Он подтвердил также, что у Вальверде, в ту пору почти восьмидесятилетнего старца, действительно была отсечена кисть левой руки, и он носил на культе протез — железную перчатку с искусно сделанными гнущимися в фалангах пальцами.

Хорошо помню, что когда я закончил читать этот удивительный рассказ, было уже очень поздно. Возвращаясь из архива в гостиницу по кривым улочкам ночной Севильи, я поймал себя на мысли, что все время думаю о том, с чем же в действительности столкнулся Вальверде в самом сердце Анд. Его рассказ, пусть даже и приукрашенный, и преувеличенный, имел в своей основе нечто, не вмещающееся в обычные рамки средневековой легенды. Будто конкистадор прикоснулся к чему-то неземному. Чему-то, обладающему удивительным свойством околдовывать даже на расстоянии, даже через многие сотни лет. Я понял это, когда мне приснилось затерянное в горах ущелье и заполненный серым туманом амфитеатр… А утром я проснулся с твердой уверенностью в том, что должен повторить путешествие Вальверде.

3.

Клиент замолчал и принялся набивать трубку. Утрамбовав табак, он щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. Над столом поплыло облачко синеватого дыма, напомнившего мне загадочный туман из его рассказа.

— И вам это удалось? — полуутвердительно спросил я.

Он кивнул.

— Разумеется. Испанец оставил подробное, хотя и весьма запутанное, описание своего маршрута. Для специалиста, располагающего к тому же последними данными спутниковой съемки, расшифровать темные места этого документа было делом двух месяцев. По моим расчетам, амфитеатр, обнаруженный Вальверде, находился в труднодоступном и малонаселенном горном районе Республики Перу — с вашего позволения, я обойдусь без указания точных координат. Я воспользовался своими старыми связями в университете Сан-Маркос в Лиме, и хотя тамошние историки не проявили большого интереса к Terra del Suenos, они похлопотали за меня перед директором департамента геологии. Через несколько недель я был уже в лагере геологической партии, работавшей в горах в относительной близости от интересовавшего меня района.

Он с интересом взглянул на свой опустевший бокал и наклонил над ним бутылку. Подцепил с тарелки ломтик лимона и некоторое время задумчиво его пережевывал.

— Икры, — наконец сказал он решительным тоном. — Икры — вот чего не хватает. Вам принести виски, старина? И, может быть, чего-нибудь еще?

— Весьма любезно с вашей стороны, — я приподнял пустой стакан. — Двойную порцию «Гленливета», если вас это не затруднит, дружище. И, кстати, я жду продолжения истории.

Клиент погрозил мне пальцем.

— Только после икры. Долгие рассказы всегда возбуждают мой аппетит.

Я взглянул на часы — на этот раз совершенно открыто.

— Три часа утра — не поздновато ли для ужина? Он усмехнулся.

— Для обычного — вне всякого сомнения. Но икра, особенно черная, хороша в любое время суток. Не зря же в прежние времена ею угощали даже преступников перед казнью!

Опять эти странные намеки. Может быть, близость смерти действительно раскрывает дремлющие в человеке способности к предвидению? Я улыбнулся своему приговоренному, проследил, как он идет к стойке, а затем точным выверенным жестом полез в карман за мятными драже. Точнее, не совсем за ними.

В другом кармане, застегнутом для верности на пуговицу, лежала коробочка с капсулами метацианида, неотличимая с виду от той, что я купил час назад у бармена. Я расстегнул пуговицу, извлек коробочку, отщелкнул ногтем крышку и вытряс одну капсулу на ладонь.

Маленькая белая горошина, заряженная ядом, способным гарантированно уничтожить десяток взрослых мужчин. Говорят, у метацианида слабо выраженный миндальный привкус. Действует он, конечно, не сразу. Час-другой немного покалывает сердце, становится трудно дышать, но потом все проходит. А еще через час сердце внезапно останавливается. И никаких следов. Страшно дорогая штука. Я по-прежнему не понимал, зачем кому-то понадобилось тратить немалые суммы на ликвидацию скромного специалиста по истории средневековья, но от моего понимания ровным счетом ничего не зависело. Контракт заключен и должен быть выполнен.

Со стороны могло показаться, что я закидываю себе в рот очередную мятную таблетку. Только вместо моего рта белая горошинка на этот раз попала точно в бокал с коньяком, стоявший на другом краю столешницы.

Не буду спорить, трюк довольно рискованный. Он требует специальной подготовки, длительных тренировок, идеального контроля над мышцами ладони. Плюс правильное освещение, плюс отвлекающие маневры для зрителей (пусть даже их и нет). Но игра стоит свеч.

Белая капсула моментально растворилась в коньяке. Готов побиться об заклад, что если бы клиент сейчас сидел напротив меня, он все равно ничего не заметил бы. Честно говоря, я готовился именно к такому варианту, но клиент сам упростил мою задачу до учебного уровня. Что ж, спасибо за помощь.

— Ваш виски, старина, — сказал клиент, ставя передо мной бутылку «Гленливета». Меньших объемов он, видимо, не признавал. — Наливайте себе сами сколько пожелаете. Все за мой счет.

Он поставил тарелку с черной икрой на середину стола. Икра мерцала и маслянисто отсвечивала в приглушенном свете, пробивавшемся сквозь искусственные лианы.

— Берите нож, — он протянул мне небольшой ножик, из тех, которыми совершенно невозможно отрезать кусок отбивной в ресторане, — лимон и делайте, как я.

— Нет, спасибо, — я покачал головой. — Только виски.

— Ваше право. Но одну порцию я на всякий случай для вас оставлю.

Он сноровисто намазал икрой дольку лимона, отпил довольно приличный глоток и с видимым удовольствием стал жевать свой диковинный бутерброд. Дело было фактически сделано — дозы, которую он принял, хватило бы на троих. Я позволил себе слегка расслабиться.

— Вы все же расскажете, чем закончилось ваше приключение?

— Оно еще не закончилось, — пробормотал он жуя. — Это, пожалуй, самое забавное в моем приключении… Что ж, если вы обещаете мне не заснуть, прежде чем я дойду до финала, а также попробовать икры с лимоном — не сейчас, а когда я вам скажу, — то извольте.

Он отставил в сторону недопитый коньяк и снова взялся за трубку.

— У геологов был вертолет. Я без особого труда договорился с ними и совершил несколько рекогносцировочных полетов над горами. В тех местах чертова прорва мелких и очень бурных речушек, причем многие протекают по дну глубоких каньонов. Целый лабиринт. Заблудиться элементарно. На пятый или шестой раз я заметил среди скал расселину, затянутую странным туманом, и — вроде бы — развалины каких-то сооружений. Сбросил туда радиомаячок, и на следующий день пилот вертолета Хорхе — маленький, чрезвычайно набожный мулат — высадил меня со всем необходимым невдалеке от расселины. Мы договорились, что он прилетит за мной через два дня.

Со мной была палатка, очень хорошая винтовка фирмы «Штейер», ракетница, альпинистское снаряжение, мощный фонарь, видеокамера, фотоаппарат, а также противогаз. Я исходил из того, что туман в амфитеатре обладает галлюциногенными свойствами — что-то вроде испарений, которыми дышали пифии в Дельфах. По сравнению с Вальверде, который полагался только на свой меч, я был экипирован несравненно лучше.

Он усмехнулся. От краешков губ резкими линиями протянулись глубокие морщины.

— Во всяком случае, мне так представлялось. Потрясающая глупость — соваться в иную реальность с набором дурацких побрякушек двадцатого века. Мы с вами — он обвел рукой полутемный зал — сущие дети по сравнению с великими магами древних времен. Мы полагаемся на радио и электричество там, где нужно иметь сверхтренированную психику и способности посвященного. И, что самое главное, мы свято убеждены в том, что аккумуляторный фонарь автоматически ставит нас выше тех, кто развил в себе способность видеть в темноте. Короче говоря, я был таким же идиотом, как все.

Когда я высадился — не у самой расселины, там вертолет не смог снизиться из-за тумана, а в нескольких километрах ниже по реке — солнце уже перевалило зенит. Я направился к руинам, возле которых исправно пищал сброшенный мной накануне радиомаячок. Туда вела разрушенная дорога с вывороченными, стоящими торчком плитами. Видимо, после посещения Вальверде места эти пережили землетрясение.

Через полтора часа я вышел на довольно ровную и гладкую площадку, нависавшую над расселиной. С нее были хорошо видны остатки амфитеатра, уходившего в недра горы. Никогда в жизни не встречал более странного сооружения. Можете себе представить Вавилонскую башню с картины Брейгеля, только поставленную с ног на голову и закопанную в землю? Не можете? Жаль…

Первое, что пришло мне на ум — что штука эта, наверное, чертовски глубока. Не знаю уж, почему, но вот так показалось. Как справедливо отмечал Вальверде, дна не было видно из-за тумана. Кстати, отдельные его клочья тут и там плавали по расселине. Они поднимались на незначительную высоту над трещинами в породе, колыхались над большими черными камнями, таяли в прозрачном горном воздухе. Но сам амфитеатр буквально затопило плотным туманом — как если бы вы затянулись сигаретой и выдохнули дым в воздушный шарик. Я очень, очень осторожно попытался подышать этим дымом — безрезультатно. Ни запаха, ни вкуса — воздух как воздух, только на вид сизый и слоистый. Ни головокружения, ни видений я не испытал. Несколько разочарованный, я спустился к руинам.

Я человек терпеливый, умею держать себя в руках. Думаю, именно это в конечном итоге меня спасло. Сунься я в амфитеатр сразу же… Впрочем, не буду забегать вперед. Скажу лишь, что в этот вечер я ограничился тем, что ходил вокруг да около. По краю амфитеатра шел внешний ярус — изящные узкие окна, карнизы, полустершиеся барельефы. Кроме амфитеатра, в расселине не было больше ничего интересного — ни одного следа рук человеческих, лишь в одном месте к пробивавшемуся из-под камня источнику с желтоватой, насыщенной солями водой вели грубые, выбитые в породе ступени. Странным образом они казались гораздо ближе нашему времени, нежели таинственная воронка.

Перед заходом солнца я поднялся на площадку и поставил палатку. Последние солнечные лучи освещали расселину, словно софиты сцену, скалы вокруг отбрасывали четкие, фантастические по очертаниям тени, было совсем тихо, и даже ветер, свистевший в ущелье, смолк. Наступила минута, которую я не забуду никогда в жизни. На мгновение показалось, что я нахожусь на другой планете. Прозрачный, ломкий воздух, загадочные развалины, абсолютная тишина… Это место уже не принадлежало нашему миру, оно было преддверием страны, лежащей за пределами пространства и времени. Помните, я излагал вам свою гипотезу о цивилизации, балансирующей на грани двух миров? Здесь проходила грань — и это чувствовалось даже физически. Пока позволял свет, я снимал все на камеру. Пленки потом погибли, но я уверен, что если бы даже с ними ничего не случилось, они мало что сказали бы зрителям. Там всюду была магия, понимаете меня? Настоящая магия очень древнего священного места. И не находясь там, не чувствуя этого каждой клеткой своего тела, каждой порой кожи, невозможно увидеть всю его завораживающую красоту. А я до сих пор закрываю глаза — и вижу…

Потом наступила ночь. При лунном свете пейзаж, окружавший меня, выглядел еще более нереальным. Только звуки вернулись — шумела внизу река, выл ветер. Я сидел возле небольшого костерка и глядел на амфитеатр. Туман, шевелившийся на его дне, стал голубовато-жемчужным. Тени от полуразрушенных ворот протянулись к самой моей палатке…

Он замолчал, и я вдруг отчетливо понял, что вижу перед собой не стол с двумя бутылками и тарелкой икры, а черные скалы, залитые серебряным светом, неясные очертания развалин вдалеке и — очень четко — металлический колышек палатки, вбитый в расщелину в камне в полуметре от моей ноги. Видение было настолько реальным, что я невольно протянул руку в направлении колышка. Пальцы уткнулись в ножку стола, и я очнулся.

— Как вы это делаете? — спросил я, чувствуя, что голос у меня сел и звучит неуверенно. — НЛП? Гипноз?

Он улыбнулся и отправил в рот еще один ломтик лимона, перепачканный черными пятнами икры.

— Магия, — в голосе его не было иронии, и это никак не сочеталось с усмешкой. — Что же еще? Вам понравилось? Хотите посмотреть еще?

Я сглотнул слюну.

— Нет. Рассказывайте дальше.

— На следующий день я начал готовиться к спуску. Забавно, но я с самого начала настолько доверял Вальверде, что даже не особенно удивился, увидев амфитеатр. Теперь то же самое доверие вынуждало меня принять определенные меры предосторожности — ведь что-то, таившееся в глубине загадочного сооружения, чуть было не погубило испанца. Я по-прежнему считал, что все дело в свойствах тумана, хотя опыт, проведенный накануне, как будто свидетельствовал против этого. Однако эти свойства могли проявляться только при большой концентрации газа, на нижних ярусах. Поэтому я сразу же надел противогаз, к неудовольствию своему обнаружив, что его толстое стекло здорово мешает обзору. Кроме того, я обвязал себя вокруг пояса крепкой веревкой — на тот случай, если я заблужусь в подземельях. Другой конец я примотал к полуразрушенной колонне у входа в амфитеатр. На шею я повесил фонарь, через плечо — видеокамеру, в руке держал винтовку. Замечательное зрелище. Он усмехнулся прежней жесткой усмешкой.

— На самом деле я предусмотрел не все и упустил самое главное.

Я воспользовался паузой и плеснул себе в бокал немного виски из принесенной им бутылки.

— Вальверде спасся потому, что у него был меч. А у меня не было даже ножа.

— Вы хотите сказать, что с вами произошло то же самое?..

— Терпение, старина. Кстати, вы еще не передумали насчет икры? Очень хочется показать вам маленький фокус… Ну так как?

— Ладно, — сказал я. — Только не тяните, у каждого слушателя есть своя точка кипения.

Я взял лимонный кружок и осторожно намазал его черной икрой. Откусил кусочек, прожевал. Вкус был совсем не плох. Я потянулся за бокалом.

— Дело в том, что лимон с икрой считается идеальной закуской для коньяка, — поучающим тоном заметил клиент. — Виски в данном случае совсем не подходит, а точнее, не соответствует стилю. И хотя вы нарушили последовательность и запиваете закуску, вместо того, чтобы делать наоборот…

Я сделал глоток. В тот момент, когда напиток обжег горло и скользнул в пищевод, мне стало ясно, что это не виски. Я ошеломленно уставился на свой бокал — вроде бы тот же самый. Отхлебнул еще немного, покатал во рту. Коньяк. Крепкий, хорошо выдержанный «Remy Martin» с присущей этому напитку грубоватой дубовой терпкостью и специфическим ароматом. Показалось — или действительно? — где-то среди слоев многосложного букета просочился горьковатый вкус миндаля.

На мгновение меня словно парализовало. На протяжении всего нашего разговора я контролировал ситуацию на сто процентов — иначе невозможно на ликвидации. Я не выпускал из своего поля зрения ни бутылку, ни бокал. Клиент не мог подменить бокалы!..

А если — мог? Если я выпил предназначенный ему коньяк? И привкус миндаля не почудился мне?

Вспотели ладони, бешено заколотилось сердце. Что это, страх или сердцебиение, вызванное действием метацианида? Понимая, что перестаю держать себя в руках, я хрипло спросил:

— Вы подменили бокалы?…

— Разумеется, нет, — спокойно ответил клиент. — Но коньяк поможет поверить в то, что кажется невероятным…

— Как у вас получилось?…

— Сейчас поймете. Я подхожу к заключительному этапу своей истории. Ну, ну, приятель, успокойтесь, вы же не отравы какой хватили, а приличного коньяку… Итак, я продолжаю.

Пребывая в полной прострации, я вновь потянулся за бутылкой и наполнил свой бокал. На мгновение мне пришло в голову, что я стал жертвой розыгрыша и в бутылке изначально был коньяк. Увы — первый же глоток окончательно избавил меня от иллюзий. В следующее мгновение я увидел перед собой бледное лицо, широко открытые глаза с плавающими зрачками и узкую кисть, сжимавшую бокал с желтоватой жидкостью. За спиной у бледного человека была оплетенная искусственными растениями решетчатая стена кабинки, хотя еще секунду назад в поле моего зрения находилась стойка и часть зала. Человек, чье лицо казалось мне невероятно знакомым, застыл в неестественной позе манекена, нелепо наклонив голову. Я протянул руку — манжет рубашки был расстегнут, обнажая шрамы на запястье, — и потрепал его по щеке.

— Эй, дружище, вы, кажется, хотели услышать окончание истории?..

… С величайшими предосторожностями я спустился на три яруса. Возможно, вы помните, что именно в третьем ярусе Вальверде и Пилью увидели золотые плиты — то есть, следуя логике документа, стали жертвами чар. Со мной ничего подобного не происходило. Я шел совершенно спокойно, внимательно разглядывая барельефы. Туман был не очень плотным и позволял это делать. Изображения, покрывавшие стены снизу доверху в несколько рядов, нисколько не напоминали стилизованные росписи инков — скорее, их авторами могли бы быть древние египтяне, если бы они когда-либо жили в Южной Америке. На них в определенной, хотя и сложной, последовательности изображалось путешествие некоего человека — знаете эти рисунки из Книги Мертвых? — переживающего целый ряд необычных, иногда пугающих трансформаций. Человек этот, на голову выше окружавших его звероголовых существ, переходил из покоя в покой, поднимался и спускался по спиралевидным лестницам, звероголовые клали его на длинные каменные столы, облачали в пелены, как мумию, купали в бассейнах… При этом какие-то мельчайшие, неуловимые детали намекали, что, в отличие от героев египетских погребальных росписей, человек этот был жив. От картины к картине он менялся, то ли становясь больше и объемнее, то ли просто меняя очертания. В конце концов я понял, что его ждало превращение в некую иную форму существования и что эта трансформация будет показана на барельефах нижних ярусов. В этот момент мне показалось чрезвычайно неудобным рассматривать изображения через стекло противогаза — и стоило этой мысли только мелькнуть у меня в мозгу, как противогаз оказался у меня в руке!

Самое поразительное заключалось в том, что я абсолютно не отдавал себе отчета в своих действиях. Я даже не помню, снимал ли я противогаз. Я лишь подумал, как отвратительно видно в противогазе — и в следующий момент противогаза на мне не стало. Стягивал ли я его свободной рукой — в правой у меня был фонарь, — думал ли о последствиях — сказать не могу.

Но, по совести говоря, это мало что изменило. Рассматривая барельефы, я спустился еще на два яруса и вдруг обнаружил, что иду по каким-то коридорам, разительно отличавшимся от верхних террас. Они явно имели своды — по-видимому, я оказался в подземельях, о которых упоминал Вальверде — а на полу иногда встречались ступени. Конечно, никаких золотых плит или садов тут и близко не было, зато барельефы на стенах сохранились лучше, чем наверху, и именно здесь я окончательно понял смысл изображенных на них ритуалов. То был Путь Богов — так звучало истинное древнее имя этого места. Не Земля Снов, не Дом Грез, а Путь, на котором человек превращался в высшее существо. Ибо таково было назначение исполинской воронки, уходившей глубоко в лоно земли и пронзавшей насквозь области инферно, о которых писал Монтесинос.

Еще я понял, что вступивший на Путь должен двигаться по нему до конца, хотя и не каждому удавалось пройти весь этот ряд трансформаций успешно. Многие, как следовало из рисунков на стенах, просто погибали — их головы трескались, как переспелые персики, и из них, извиваясь, выползали змеи с человеческими лицами. Некоторые становились звероголовыми — это, как я понял, были слуги Пути, выполняющие церемонии, необходимые для обращения посвященных. Но мне отчего-то с самого начала было ясно, что это не моя участь. Рассматривая барельефы, я почувствовал рядом чье-то присутствие. Не враждебное, нет. Нечто, обитавшее в самой глубине амфитеатра, прикоснулось к моему сознанию и вошло в него. То самое нечто, которое несчастный Вальверде принял за короля золотой страны.

Оно говорило из темноты, и место, где Оно обитало, было затянуто самым плотным туманом — похоже, туман рождался и выползал именно оттуда. Оно шептало мне, что я прошел тропами, открытыми лишь для посвященных, и потому достоин превращения. Еще несколько ярусов, и трансформация свершится, говорило Оно, и распахнутся двери, ведущие в прошлое и будущее, и законы мира станут послушной глиной, из которой можно будет лепить все, что угодно. Но — странное дело! — чем больше Оно обещало, тем более удивительным казалось мне, что я его не вижу. Наверное, я был уже основательно отравлен, потому что не чувствовал ни страха, ни очевидной фантасмагоричности происходящего. Но вот удивление свое я помню четко. «Я — это ты, — сказало Оно, — я принимаю от тебя твой дар и дарю тебе все, что у меня есть». «Какой дар?» — спросил я. «Ты и есть твой дар, — ответило Оно, — ты несешь мне свое тело и свою душу, а я приму их в себя, и ты станешь равен богам».

И тут я остановился. К этому моменту я уже кое-что понял по барельефам. А потом… ну, словом, в этом месте можно было усилием мысли увидеть что угодно, вот вплоть до сегодняшнего нашего разговора. Помните, как я подумал о том, что противогаз мне мешает?.. Так вот, сосредоточившись, я заглянул за завесу тумана и увидел его. Или, может быть, себя в конце Пути Богов. Увидел — и закричал.

Мне представилось некое гигантское создание на членистых паучьих ногах, с длинными сухими крыльями и большой головой с круглыми мерцающими глазами. Существо это имело множество отвратительных, мерзких черт, на которых я не хотел бы останавливаться. Оно сидело на краю какого-то исполинского черного туннеля, и ясно было, что туннель этот — вход в совершенно другой мир или миры, в которых эта тварь обитает. Из костяной его пасти медленно вытекал сизый туман.

Почему Оно явилось мне в этом облике — не знаю. Не знаю, было ли то его истинное лицо, или я стал такой же жертвой иллюзии, как бедняга Вальверде, говоривший с королем золотой страны. Но даже на меня, отравленного магией этого места, вид чудовищного насекомоподобного божества подействовал, как запах нашатыря. Я закричал и отшатнулся, поскользнувшись на склизком камне.

Потеряв равновесие, я ударился головой о выступ скалы и случайно нажал кнопку фонаря. Удивительно, но я так и не включил его раньше. Сначала он просто не требовался — на верхних ярусах мне хватало солнечных лучей, а позже я будто забыл о нем. Мощный столб света прорезал туман, и тут я понял, что нахожусь в кромешной тьме, и, похоже, очень глубоко под землей.

Темнота вокруг была плотной и осязаемой, она давила на меня, как давят на шахтера пласты угля. Как я мог что-то разглядывать в такой темноте — не знаю. Луч фонаря натыкался на черные осклизлые камни, и в ярком электрическом свете не было заметно никаких барельефов. Кое-что другое было там, в норах под стенами, но об этом я не хочу рассказывать. Возможно даже, что мне это померещилось, ведь я смотрел туда лишь считаные секунды. Всего несколько мгновений, за которые я успел развернуться и сделать несколько шагов назад, к спасению.

Далеко уйти мне не удалось. Я просто моргнул — и увидел, что стою в огромном сводчатом зале, потолок которого, терявшийся в сумрачной вышине, опирается на тонкие, будто сотканные из блестящих сочленений, колонны. В дальнем конце зала возвышался огромный, в три человеческих роста, трон из черного металла, а на нем, распластав по исполинским подлокотникам свои паучьи конечности, сидело то самое существо. Непонятная, гипнотическая власть была в его мертвенном взоре, и, повинуясь безмолвному зову, медленно переставляя ноги, я побрел по направлению к трону.

Все это время мы находились в постоянном ментальном контакте, и я, в общем, хорошо представлял, чего Оно от меня хочет. Оно собиралось поглотить меня — но не то чтобы сожрать в физическом плане, а именно поглотить какую-то часть моего «Я». Это был вполне джентльменский договор, потому что взамен Оно собиралось одарить оставшуюся от меня физическую оболочку какими-то неясными, но несомненно мощными магическими способностями. Я по-прежнему не чувствовал страха, но какая-то сила во мне отчаянно сопротивлялась этому наваждению. Что за сила — я, к сожалению, не знаю, и думаю, что не узнаю уже никогда. Вальверде было проще — его спас крест святого Яго. Я не носил креста, но само воспоминание о храбром испанце неожиданно натолкнуло меня на мысль о том, как можно избавиться от чар этого места. Вальверде, пытаясь вырваться из иллюзорного мира, полоснул себя мечом по руке. Болевой шок очистил его зрение и позволил выбраться наружу. Но у меня не было с собой даже ножа.

Огромным усилием воли, скрипя зубами и вцепившись ногтями в камень, я прорвался сквозь пелену грез и увидел себя, прислонившегося к стене подземелья, обессилевшего и готового идти дальше, к страшному завершению Пути Богов. И в тот короткий миг, когда я увидел свои руки — в действительности, а не во сне, — я изо всей силы вцепился зубами в левое запястье. А потом и в правое.

Это было больно, и это помогло. Исчез сводчатый зал и металлический трон. С трудом, будто преодолевая сопротивление воды, я повернулся и побежал наверх, к выходу, цепляясь за веревку. Несколько раз я спотыкался и падал, больно разбивая колени. Через несколько минут коридор вновь начал терять свои очертания, и сквозь голый камень стало просвечивать причудливое кружево нечеловеческой архитектуры. Тогда я остановился, разбил «глаза» противогаза о стену, выбрал самый длинный и острый осколок и полоснул им по ранам. Боль плеснула в мозг кипящим маслом. Я торжествующе захохотал и двинулся к выходу по спиралью закрученной дороге, время от времени кромсая свои руки осколком стекла. Так я поднялся еще на несколько ярусов. И вот, когда я уже совсем было решил, что одержал победу над засевшей в глубине амфитеатра тварью, она нанесла удар.

На этот раз все произошло в какую-то долю секунды. Я перестал чувствовать боль в руках, меня как будто оглушило чем-то теплым и мягким, и я погрузился в еще один, последний сон Дома Грез — сон, в котором, как и было мне обещано, распахнулись двери, ведущие в прошлое и будущее, и в котором я увидел, кем и для каких целей был построен в безлюдных горах гигантский подземный амфитеатр, увидел всю свою жизнь после посещения Terra del Suenos, вплоть до нашего с вами разговора сегодняшней ночью… И сон этот был так крепок, что ни зубы, ни стекла мне уже не помогли.

Очнулся я у вертолета. Хорхе, прилетевший, как и было условлено, через два дня, обнаружил следы моего лагеря на площадке, и спустился к амфитеатру. Он нашел веревку, потянул за нее и понял, что к другому ее концу привязано нечто очень тяжелое. Еще бы — она была обмотана у меня вокруг пояса. Тогда он спустился на два яруса — я, к счастью, уже довольно далеко успел заползти, — наткнулся на меня и на руках вынес наверх. Как ему это удалось — не знаю: он был ниже меня на две головы и килограммов на десять легче. Со мной не было ни винтовки, ни противогаза, ни видеокамеры — только погасший фонарь, что, кстати, очень странно, так как его аккумуляторы были заряжены под завязку. Сам я оброс двухнедельной щетиной, да к тому же заметно отощал. Потом мне пришлось долго восстанавливать силы в лучшей клинике страны, и почти все прошло бесследно — кроме вот этих шрамов.

4.

Кто-то медленно закатывал рукава рубашки, открывая все новые и новые рубцы, уходившие от запястий к локтям. Я не понимал, кто это делает — то ли высокий худой мужчина с короткой трубкой в зубах, то ли бледный испуганный человек, чье лицо я только что видел напротив. Только что — потому что стоило рассказчику замолчать, бледное лицо стремительно надвинулось, становясь огромным, и остановившиеся глаза распахнулись еще шире, будто впуская в себя. Я снова был собой и снова смотрел на клиента своими собственными глазами. В голове гудело — то ли от выпитого, то ли оттого, что на протяжении последних минут я жил его воспоминаниями. Может быть, он и рта не раскрыл, а просто высосал мое сознание, словно коктейль через трубочку, покатал у себя в мозгу и выплюнул обратно. Дрожащей рукой я поднял бокал ко рту и сделал большой глоток. Стало немного легче.

— Безобразные шрамы, не правда ли? — клиент смотрел на меня в упор, не улыбаясь. — Мало кто может спокойно на них смотреть. Хотя, согласитесь, не так уж мало людей носят на себе всевозможные отметины, и далеко не всех это портит. Но здесь — другое дело.

— Не понимаю вас, — с трудом проговорил я.

— Помните, я говорил вам: мост между двумя мирами, цивилизации, приходящие из ниоткуда и уходящие в никуда… Дверь древнего знания, захлопнувшаяся тысячелетия назад, и судорожные, почти бессмысленные попытки приоткрыть ее вновь: пейотль, кока, ритуальные камлания… А теперь представьте себе, что человек, прошедший по Пути Богов, приобретает способность проходить сквозь эту дверь без всяких ненужных приспособлений. Какие невероятные, с точки зрения человека нашей культуры, возможности открываются перед ним! Прозрения прошлого и будущего, влияние на глубинные процессы, изменяющие лицо мира… То, что я продемонстрировал вам — превращение субстанций, перемещение восприятия, — детские игрушки по сравнению с истинной магией. И горько сознавать, что ничтожные обитатели плоской вселенной даже такое безобидное волшебство воспринимают как посягательство на устои их мироздания. Почему-то принято считать, что люди подсознательно верят в чудеса. Если бы это было так! Люди панически боятся всего, что не вписывается в их картину мира, чего они не могут понять. Наиболее прагматичные из них, правда, стремятся использовать в своих целях даже непонятное. Но уж если использовать у них по какой-то причине не получается — они из кожи вон вылезут, чтобы это уничтожить.

Он замолчал и некоторое время молча курил. Потом протянул руку, залез ко мне в карман пиджака, проворно расстегнул пуговицу и извлек коробочку с капсулами метацианида.

— Там, в Доме Грез, я действительно видел всю свою жизнь, — сказал он, вытряхивая на ладонь несколько капсул. — Вплоть до нашего с вами разговора сегодня. Видел и то, что случится потом…

Он поднял на меня холодные, будто прозрачный кристалл, глаза.

— Я знаю, кто вы. Знаю, кто вас послал. Говоря по правде, если бы я был человеком, то мне вряд ли удалось бы сдержаться — я не слишком жалую представителей вашей профессии. На ваше счастье, магам на людские игры плевать.

Изрезанное шрамами запястье дернулось, и три белых шарика исчезли у клиента во рту.

— Смотрите, смотрите, старина. Может быть, это поможет вам поверить.

Я почувствовал, что меня начинает трясти. Нервы у меня действительно крепкие, но всему бывает предел.

— Зачем?.. — едва слышно прошептал я, но он услышал — видно, и вправду знал наш разговор наизусть.

— Зачем? Вспомните, что я рассказывал вам с божестве амфитеатра. Могущество в обмен на жертву — вот закон Пути Богов. Могущество, как вы могли уже заметить, присутствует. А это значит, что жертва была принесена.

Он вдруг заговорил быстро, будто боялся, что нам помешают — боялся совершенно напрасно, потому что зал «Тропиканы» к этому часу уже почти опустел. Но он все равно спешил.

— Двадцать лет я живу в картонном мире. Двадцать лет я переставляю декорации, как мне вздумается, играю с куклами из папье-маше, дергаю за бороду режиссера. Меня занимают вопросы, о которых вы, обитатели картонного мира, даже представления не имеете. Иногда вы пытаетесь меня убить — вот как сейчас. Представьте, что на вас охотятся нарисованные человечки из комиксов — разозлились, что вы отказались, к примеру, покрасить их солнце в синий цвет, и объявили вам войну. Машут нарисованными пистолетиками, трясут нарисованными кулачками… Скучно все это, господи, до чего все это скучно…

«Он, наверное, сошел с ума, — подумал я, пытаясь совладать с поднимающейся откуда-то из глубины дрожью. — Может быть, это возбуждение — побочный эффект проглоченной им супердозы метацианида — строго говоря, мой собеседник был уже все равно что четырежды мертвец. Но коробочка с капсулами до сих пор находилась у него, а на ней оставались мои отпечатки пальцев…».

— Одна только мысль не дает мне покоя все эти годы, я уже двадцать лет думаю об этом и не могу найти ответ… Что, если последний мой сон в Доме Грез длится до сих пор, что, если мое тело лежит сейчас на камнях в том ужасном подземелье, и сновидение, которое удалось победить Вальверде, окружает меня… Что, если я только эманация того существа в жерле черного туннеля, а человеческая сущность моя без следа растворилась во мраке Пути Богов…

— Вы безумец, — сказал я. — Могу порекомендовать вам хорошего психоаналитика…

— Что бы вы сделали на моем месте, убийца? — спросил он, уставившись на меня своими прозрачными глазами. — Как проверить, грезы вокруг или реальность?

Я не собирался ему отвечать — не в последнюю очередь потому, что не люблю, когда меня называют убийцей. Но он и не ждал ответа.

— Тот, кто проходит по Пути Богов, приносит себя в жертву и получает дар. Жертва принесена и не может быть потребована обратно. Но от дара можно отказаться. Вот единственный способ узнать, реален ли окружающий тебя мир…

Он отбросил трубку и поднялся. Коробочка с метацианидом была по-прежнему у него в руке, и, когда он потянулся за своей бутылкой коньяка, я схватил его за запястье.

Правда, только для того, чтобы через секунду разжать хватку и в испуге отшатнуться. Кожа на запястьях, на вид вздувшаяся от уродливых рубцов, была совершенно гладкой и холодной. Что может быть ужасного в нормальной человеческой руке? Не знаю. Но я испугался — как никогда в жизни.

Руки — обычные, гладкие руки. Ни малейшего следа отвратительных шрамов, ни единой отметины, оставленной зубами или осколками стекла. И еще — ощущение холодной нечеловеческой плоти то ли рептилии, то ли огромного насекомого, скрывающегося под тонким покровом кожи.

— Поняли? — спросил он без тени прежней доброжелательности. — Ну, вот и славно.

Поднес бутылку к губам, отхлебнул прямо из горлышка, затем кинул что-то на стол и направился к выходу, едва заметно покачиваясь в такт невидимым волнам, баюкающим корабль. Я посмотрел, что же он мне бросил — это оказалась коробочка с капсулами.

Несколько минут я сидел, тупо глядя перед собой. Потом аккуратно протер коробочку салфеткой, спрятал ее в карман и поднялся. По правилам, необходимо было досидеть до закрытия, напиться до положения риз и отправиться в свою каюту в сопровождении стюарда. Но стоило ли волноваться о таких мелочах, как алиби, после того, что я пережил за этим столом?..

Нестерпимо хотелось глотнуть морского воздуха. Сердце выпрыгивало из груди, в горле застрял комок, руки дрожали, лоб покрылся испариной. Бармен сочувственно улыбался мне из-за стойки. Все вокруг было искусственным, плоским, ненастоящим. Переливающимися огнями мерцал пустой танцпол. Приглушенно звучала музыка, которую никто не слушал. Пять утра — самое пустое и бессмысленное время суток.

На палубе было свежо — дул сильный восточный ветер, отогнавший вчерашние дождевые тучи куда-то к Пелопоннесу. Море уже начало зеленеть — еще немного, и вынырнувшее из волн солнце окрасит его в винные цвета. Я подошел к борту и схватился за поручень. Холодный металл приятно остужал ладони. Я подставил лицо ветру и жадно глотал соленый воздух до тех пор, пока сердце не забилось в своем обычном ритме.

Что ж, дело так или иначе было сделано. Какие бы истории ни рассказывали мои клиенты, суть от этого не меняется. Приходит назначенный час, и они покидают наш мир. Куда они отправляются — не моя забота. В ад, рай или куда-нибудь еще — пусть даже уходят по Пути Богов, Я только открываю перед ними дверь. Только открываю дверь.

Что с того, что я никогда не узнаю, кем был мой ночной собеседник — человеком или чудовищем в человечьем обличье? Есть тайны, которым суждено умереть вместе со своими хранителями, и, может быть, это к лучшему. Думая так, я испытываю нечто похожее на жалость, — странное, легкое, неуловимое чувство, похожее на горьковатый привкус миндаля.

Чтобы отбить этот привкус, я высыпал себе в рот пригоршню мятных драже. Ненавижу мяту, но миндальную горечь требовалось заглушить. Широко размахнувшись, я забросил пустую коробочку далеко в море — минуту она покачивалась на быстро светлеющих волнах, потом исчезла из виду.