Путешествия и приключения капитана Гатерраса.

Жюль Верн. ПУТЕШЕСТВИЯ И ПРИКЛЮЧЕНИЯ КАПИТАНА ГАТТЕРАСА.

АНГЛИЧАНЕ НА СЕВЕРНОМ ПОЛЮСЕ.   Часть первая. 

I. БРИГ «ФОРВАРД».

«Завтра во время отлива бриг «Форвард», под командою капитана К. 3. и старшего лейтенанта Ричарда Шандона, отойдет из Новых доков Принца по неизвестному назначению».

Вот что можно было прочесть в газете «Ливерпуль-Геральд» от 5 апреля 1860 года.

Отплытие простого брига не составляет важного события для одного из самых больших торговых городов Англии. Вряд ли кто заметит его среди множества судов всех размеров и национальностей, которые едва вмещаются в обширных доках, простирающихся на две мили в длину.

А между тем б апреля с самого утра огромная толпа любопытных покрывала всю набережную Новых доков, словно сюда собрались на свидание моряки со всего Ливерпуля. Рабочие соседних верфей побросали свои работы, коммерсанты — свои мрачные конторы, торговцы — свои опустевшие магазины. Разноцветные омнибусы, проходящие подле наружной стены доков, ежеминутно подвозили на набережную новые и новые толпы любопытных; казалось, что все население города только одного и желало: присутствовать при отплытии брига «Форвард».

«Форвард» был винтовой бриг в сто семьдесят тонн водоизмещением, с паровой машиной в сто двадцать сил. Неискушенный взгляд не заметил бы в нем существенного отличия от других стоявших в порту бригов, но опытный глаз видел в судне нечто необычное. Так, например, группа матросов па борту стоявшего невдалеке на якоре «Наутилуса» делала множество различных предположений относительно назначения брига.

— Ну на что ему такой рангоут?[1] — говорил один из матросов. — Обыкновенно паровые суда не несут много парусов.

— Должно быть, — ответил краснощекий боцман, — бриг больше рассчитывает на ветер, чем на свою машину, и если его верхние паруса так широки, то потому только, что нижним придется часто бездействовать. Я уверен, что «Форвард» отправляется в арктические или антарктические моря, где ледяные горы зачастую перехватывают и задерживают ветер больше, чем это может быть желательно для доброго и крепкого судна.

— Да, вы правы, Корнгиль, — подхватил третий матрос.—А заметили вы, как отвесно его форштевень[2] опускается в море?

— А посмотри-ка, — сказал Корнгиль, — он снабжен еще стальным, острым, как бритва, лезвием, способным разрезать надвое любой трехпалубный корабль, если «Форвард» налетит на него на полном ходу.

— Верно, — подтвердил лоцман, — ведь этот бриг отмахивает при помощи винта по четырнадцати узлов в час. Посмотрели бы вы, как он поднимался против течения во время пробного плавания,— просто загляденье! Уж поверьте мне, это судно — знатный ходок.

— Да он и под одними парусами не ударит в грязь лицом,— начал Корнгиль: — его ход идеально ровен, и он отлично слушается руля. Не будь я Корнгиль, если бриг не отправляется в полярные моря. Да, вот еще! Заметили ли вы, как широк у него гельмпорт[3], в который проходит головка руля?

— И впрямь, — подхватили собеседники Корнгиля. — Но что же это значит?

— А то, голубчики мои, — с презрительным самодовольством ответил Корнгиль, — что ничего-то вы не смыслите. Это делается для того, чтобы руль двигался как можно свободней и чтобы при необходимости его легко можно было снять и снова поставить на место. Сами знаете, среди льдов это делается частенько!

— Что верно, то верно, — ответили матросы.

— Корнгиль прав, — продолжал один из них, — об этом говорит и сам груз брига. Я узнал от Клифтона, который отправляется на бриге, что «Форвард» взял на пять или на шесть лет продовольствия и значительный запас угля. Уголь и съестные припасы — вот и весь его груз, да еще шерстяная одежда и тюленьи шкуры.

— Ну, значит, нечего и сомневаться,— сказал Корнгиль. — Но если ты знаешь Клифтона, то не сказал ли он тебе, дружище, куда именно отправляется бриг?

— В том-то и дело, что нет. Да он и сам ничего не знает, Весь экипаж нанят на таких условиях: куда отправляется судно — каждый узнает лишь по прибытии на место.

— Туда, куда и сам чорт не ходил, — вот куда, — заметил один из скептиков.

— Но зато какое жалованье, — воскликнул приятель Клифтона, — какое славное жалованье! В пять раз больше обыкновенного! Да, без этого Ричард Шандон не завербовал бы ни одного человека. И то сказать: какое-то странное судно, отправляется бог весть куда и не имеет, по-видимому, особенного желания вернуться назад. Нет, это не по мне, я не согласился бы ни за что!

— По тебе или не по тебе, дружище, — ответил Корнгиль, — все равно ты не попал бы в состав экипажа.

— Это почему?

— Потому, что ты не удовлетворяешь требуемым условиям. Мне говорили, что женатые не принимаются на бриг, а ты как раз из их числа... Да и самое назначение брига уж чересчур того... больно смелое,— начал опять Корнгиль.— «Форвард» — «Вперед»! Но до какого же места вперед?.. А уж о том, что никто не знает капитана брига, я и не говорю.

— Напротив, его знают,— сказал один молодой матросик с довольно наивной физиономией.

— Как — знают?

— Да так-таки знают.

— Послушай, молодчик, — сказал Корнгиль, — уж не считаешь ли ты Шандона капитаном брига?

— А что ж... — начал молодой матрос,

— Ну, так знай же, что Шандон — всего лишь помощник капитана, и ничего больше. Он бравый и смелый моряк, опытный китобой, прекрасный товарищ, человек, вполне достойный командовать судном. Но тем не менее он такой же капитан, как ты или я, не в обиду мне будь это сказано. Что же касается человека, который после бога должен быть старшим на корабле, то о нем ничего не известно самому Шандону. В свое время настоящий капитан явится, не знаю только — в Новом или Старом Свете, потому что Ричард Шандон ничего не сказал, да и не имеет права говорить, в какую часть света он направит свой бриг,

— Однако, — возразил молодой матрос, — могу вас уверить, мистер Корнгиль, что на бриге уже есть капитан, о нем упомянуто в письме, которое получил Шандон и в котором ему предлагалась должность помощника капитана.

— Как! — заметил Корнгиль, нахмурив брови. — Уж не хочешь ли ты сказать, будто на бриге находится сам капитан?

— Само собой разумеется.

— И ты говоришь это мне? Мне?!

— Конечно, потому что так сказал мне Джонсон, шкипер брига.

— Джонсон?

— Да!

— Сам Джонсон?

— И не только сказал, но даже показал мне капитана.

— Показал капитана? — переспросил ошеломленный Корнгиль.

— Да, показал!

— И ты его видел?

— Собственными глазами.

— Кто же это такой?

— Собака.

— Как — собака?..

— Да так, самая настоящая собака.

Велико было изумление матросов «Наутилуса». При других обстоятельствах они просто расхохотались бы.

Собака в роли капитана брига в сто семьдесят тонн! Просто умора! Но ведь «Форвард» — такой странный корабль, что, прежде чем смеяться или отрицать что-нибудь, следовало хорошенько пораздумать. Впрочем, сам Корнгиль уже не смеялся.

— И Джонсон показал тебе этого диковинного капитана? — начал он, обращаясь к молодому матросу. — И ты его видел?

— Видел, так же как вот сейчас вижу вас, не в обиду будь вам сказано.

— Ну, что вы скажете об этом? — спросили матросы у Корнгиля.

— Да что и говорить-то! — отрезал боцман. — Разве лишь то, что «Форвардом» командует сам сатана или безумцы, которых следовало бы запереть в дом для умалишенных.

Матросы молча смотрели на бриг, на котором заканчивались приготовления к отплытию. Никому из них и в голову не приходило, что шкипер Джонсон мог пошутить над молодым матросом.

Молва о собаке облетела уже весь город, и многие в толпе любопытных отыскивали глазами диковинного капитана-собаку и готовы были считать ее каким-то сверхъестественным существом.

Впрочем, «Форвард» уже несколько месяцев привлекал к себе всеобщее внимание. Его несколько необычная конструкция; окружающая его таинственность; инкогнито капитана; самый способ, которым Ричарду Шандону было предложено наблюдать за сооружением брига; тщательный выбор экипажа; неизвестное, едва ли подозреваемое многими назначение корабля — все это казалось очень странным и загадочным.

Ничто так не возбуждает интерес мыслителя, мечтателя, и особенно философа, как готовящееся к отплытию судно. Их воображение охотно следует за кораблем во время его борьбы с океаном и с бурями, во время его отважных странствований, не всегда спокойно оканчивающихся в порту. Но подвернись тут какое-нибудь необыкновенное обстоятельство, и корабль предстанет в фантастическом образе даже перед людьми с очень неподатливым воображением.

Так было и в отношении брига «Форвард». Если большинство зрителей и не могло делать на его счет ученых замечаний подобно Корнгилю, то пищи для всякого рода толков и пересудов было более чем достаточно.

Постройка брига производилась на верфи в Биркенхеде, предместье Ливерпуля, расположенном на левом берегу реки Мерсей и имеющем постоянное сообщение с портом посредством непрестанно снующих взад и вперед паровых катеров.

Строители брига «Скотт и К^o» — одна из лучших кораблестроительных фирм Англии — получили от Шандона смету и подробный проект, в котором с величайшей точностью были указаны водоизмещение и размеры судна. Все свидетельствовало об опытности инженера, делавшего расчеты. Шандон располагал значительными средствами; работы начались немедленно и, по требованию неизвестного судовладельца, шли быстро.

Конструкция судна была необыкновенно прочна. Очевидно, оно было рассчитано на громадную силу давления, потому что его деревянный корпус, сделанный из индийского дуба, отличающегося крайней твердостью, был скреплен еще железными шпангоутами[4]. Моряки удивлялись, почему бы корпус корабля не сделать целиком из железа, подобно корпусам многих паровых судов, вместо того чтобы снабжать его всеми этими укреплениями. Но, очевидно, у таинственного инженера имелись на то свои важные причины.

Мало-помалу бриг принимал на верфи определенную форму, и его прочность и изящный вид изумляли всех знатоков дела. Как заметили матросы «Наутилуса», форштевень брига, составлявший прямой угол с килем, был снабжен не волнорезом, а стальным лезвием, отлитым в мастерских Гауторна в Нью-Кэстле. Этот металлический, сверкающий на солнце форштевень придавал бригу необычайный вид. И хотя судно ничуть не походило на военный корабль, на баке его стояла шестнадцатидюймовая, вращающаяся во все стороны пушка.

5 февраля 1860 года странный корабль был спущен на воду при громадном стечении зрителей.

Но если бриг не был ни военным, ни торговым судном, ни увеселительной яхтой — ведь не совершают же прогулок с шестилетним запасом продовольствия в трюме! — то чем же он был, в конце концов?

Судном, отправляющимся на поиски кораблей «Эребус» и «Террор» сэра Джона Франклина? Но ведь в предшествовавшем, 1859 году лейтенант Мак-Клинток вернулся из экспедиции в полярные моря, представив неопровержимые доказательства гибели злополучной экспедиции Франклина.

Не намеревался ли «Форвард» сделать новую попытку к открытию пресловутого Северо-западного прохода? Но ведь капитан Мак-Клюр открыл его еще в 1853 году, а его лейтенанту Кресуэлу первому выпала честь обогнуть американский материк от Берингова пролива до Дэвисова.

Для людей компетентных было несомненно одно: «Форвард» отправляется в полярные моря. Не думает ли он отправиться к Южному полюсу и пройти дальше китобоя Уэделя, дальше капитана Росса? Но зачем?

Одним словом, «Форвард» давал пищу для самых фантастических предположений.

На следующий день после того, как бриг спустили на воду, на судно была доставлена паровая машина из мастерских Гауториа в Нью-Кэстле.

Машина эта, в сто двадцать сил, занимала очень немного места. Мощность ее была вполне достаточна для судна в сто семьдесят тонн, несшего к тому же много парусов и замечательного по быстроте хода. Произведенные опыты не оставляли в этом ни малейшего сомнения.

После установки машины началась погрузка продовольствия — деле очень нелегкое, потому что бриг запасался продовольствием на целых шесть лет. Продовольствие состояло из соленого и вяленого мяса, копченой рыбы, сухарей и муки; горы кофе и чаю сваливали прямо в трюм, Ричард Шандон присутствовал лично при погрузке этого драгоценного груза, Все было размещено, снабжено ярлыками и занумеровано в строжайшем порядке. На корабль погрузили также большое количество индийского пеммикана[5]— вещества, в малом количестве которого заключается много питательных веществ.

Самый подбор съестных припасов не оставлял никакого сомнения насчет продолжительности плавания.

При виде бочонков с лимонным соком, пакетов с горчицей, известковых лепешек, щавельного семени и ложечной травы — словом, при виде всей этой массы антицинготных средств, столь необходимых для плавания в южных и северных полярных морях, человек смышленый сразу же догадывался, что «Форвард» отправляется в области вечного льда. Без сомнения, Шандону поручили обратить особое внимание на эту статью груза, так как он заботился о нем не меньше, чем об аптеке.

Оружия на бриге было немного, что несколько ободряло людей робких; зато его пороховая камера была переполнена. Единственная пушка на баке не могла бы истребить такого количества пороха; и тут можно было призадуматься.

На бриге находились также громадные пилы, разного рода машины, рычаги, свинцовые бабы, ручные пилы, крупные топоры, не считая большого количества цилиндров со взрывчатым веществом, при помощи которых можно было бы поднять на воздух ливерпульскую таможню. Все это было очень странно, если не страшно, не говоря уже о ракетах, сигнальных аппаратах и фонарях.

Многочисленные зрители на набережных доков любовались также длинной китобойной шлюпкой из красного дерева, каучуковыми плащами или мешками, которые можно было превратить в лодки, вдувая воздух за их подкладку, и пирогой из листового железа, покрытой гуттаперчей.

Зрителей все больше и больше одолевало любопытство и даже тревога, потому что с отливом «Форвард» должен был отправиться по своему таинственному назначению.

 II. НЕОЖИДАННОЕ ПИСЬМО.

Вот текст письма, полученного Ричардом Шандоном восемь месяцев назад:

«Абердин, 2 августа 1859 г. Ричарду Шандону.   Ливерпуль.  Милостивый государь! Настоящим письмом уведомляю вас о передаче шестнадцати тысяч фунтов стерлингов в банкирскую контору гг. Маркуарт и К0 в Ливерпуле. Прилагаемые при сем подписанные мною ордера дадут вам возможность распоряжаться указанной суммой. Вы меня не знаете. Но это и не важно. Я вас знаю, и это главное. Предлагаю вам место помощника капитана на бриге «Форвард», который отправляется в долгую и опасную экспедицию. Если вы не согласны — значит, нечего и разговаривать. В случае же вашего согласия, вы ежегодно будете получать пятьсот фунтов стерлингов, а по прошествии каждого года в течение всей кампании размер вашего содержания будет увеличиваться на одну десятую. Бриг «Форвард» еще не существует. Вы примете на себя труд постройки его с таким расчетом, чтобы в первых числах апреля 1860 года, никак не позже, он мог выйти в море. При сем прилагаются подробный проект и смета, которых вы должны будете строго придерживаться. Бриг должен быть построен на верфи гг. Скотт и К^о, с которыми вы и войдете в соглашение. Особое внимание обратите на экипаж «Форварда». Он будет состоять из меня — капитана, из вас — помощника капитана, третьего офицера, штурмана, двух машинистов, полярного лоцмана, восьми матросов и двух кочегаров — всего из восемнадцати человек, в том числе и доктора Клоубонни, который явится к вам в свое время. Было бы желательно, чтобы лица, отправляющиеся на бриге «Форвард», были англичане, люди независимые, бессемейные, неженатые, готовые всё предпринять и всё вынести, и притом воздержанные, потому что употребление спиртных напитков и даже пива не будет допускаться на бриге. При подборе экипажа отдавайте предпочтение людям сангвинического темперамента[6]. Вы предложите им жалованье в пять раз больше обычного; по истечении каждого служебного года оно будет увеличиваться на одну десятую. По окончании плавания каждому из матросов будет выдано по пятисот, а вам — две тысячи фунтов стерлингов. Деньги эти будут находиться в вышеупомянутой конторе гг. Маркуарт и К^о. Экспедиция будет продолжительная и трудная, но она принесет вам славу; следовательно, вы можете не колебаться, г. Шандон. Отвечайте в Гетеборг (Швеция), до востребования, под инициалами К. 3. P. S. 15 февраля вы получите большую датскую собаку, с отвислыми губами, темно-серого цвета с поперечными черными полосами. Вы примите ее на борт и распорядитесь кормить ячменным хлебом и мучной похлебкой с салом. О получении собаки соблаговолите уведомить в Ливорно (Италия) под указанными выше инициалами. Капитан «Форварда» явится в надлежащее время. В момент отплытия вы получите новые инструкции. Капитан брига «Форвард» К. 3.». 

III. ДОКТОР КЛОУБОННИ.

Ричард Шандон был заправский моряк; он долгое время командовал китобойными судами в арктических морях и во всем Ланкастере пользовался хорошей репутацией. Письмо, по всей справедливости, могло изумить его; действительно, он изумился, но с выдержкой человека, видавшего виды.

Ричард Шандон удовлетворял всем требуемым условиям: у него не было пи жены, ни детей, ни родственников — значит, он был вольной птицей. Ему не с кем было советоваться, и он тут же отправился к гг. Маркуарт и К^о.

«Если денежки действительно там, — подумал он, — значит, все в порядке».

В банке его встретили с почтительностью, подобающей человеку, которого поджидают в кассе шестнадцать тысяч фунтов стерлингов Выяснив вопрос о деньгах, Шандон приказал подать себе лист бумаги и размашистым почерком моряка написал по указанному адресу письмо, в котором изъявил свое согласие на сделанное ему предложение.

В тот же день он вошел в соглашение с биркенхедскими судостроителями, и двадцать четыре часа спустя киль брига «Форвард» лежал уже на стапеле[7] верфи, Ричард Шандон был человек лет сорока, сильный, энергичный и смелый. Следовательно, он обладал тремя качествами, необходимыми каждому истому моряку, — качествами, которые внушают доверие, придают бодрость и хладнокровие. Его считали человеком завистливым и неуживчивым; матросы скорее побаивались, чем любили его. Но такая слава ничуть не помешала Шандону при вербовке экипажа, так как все прекрасно знали, что он умеет выпутаться из любого затруднительного положения. Но Шандон опасался, как бы таинственная сторона предприятия не стеснила свободы его действий,

«Лучше всего, — сказал он себе, — помалкивать. Конечно, найдутся люди, которые захотят знать всю подноготную: зачем, мол, да почему; но так как я и сам ничего не знаю, значит ничего и не смогу им ответить. Этот «К. 3.», верно, какой-нибудь чудак; но он знает меня и рассчитывает на мою опытность, а этого вполне достаточно. Что же касается корабля, то мы отделаем его на славу, и не будь я Ричард Шандон, если бриг не отправится в полярные моря. Но пусть все это останется в тайне между мной и моими офицерами».

Затем Шандон занялся подбором экипажа, придерживаясь требований капитана относительно семейного положения матросов и состояния их здоровья.

Он знал одного молодца, по имени Джемс Уэлл, человека лет под тридцать, не раз уже побывавшего в северных морях. Шандон предложил ему место третьего помощника. Джемс Уэлл не колебался ни минуты. Он страстно любил свое ремесло и желал только одного — как можно скорее отправиться в море. Шандон подробно рассказал ему, а также и некоему Джонсону, поступившему на бриг в качестве штурмана, все, что знал сам.

— Что же, — сказал Уэлл, — попробуем. Все равно куда плыть! Если дело идет о Северо-западном проходе... ну что ж, возвращались люди и оттуда!

— Не всегда, конечно, — добавил Джонсон. — Но это вовсе не причина, чтобы не ходить туда.

— К тому же, — продолжал Шандон, — если мы не ошибаемся в наших предположениях, то надо сказать, что условия нашей экспедиции самые благоприятные, «Форвард» — судно отличное и при помощи своей машины может уйти далеко Восемнадцать человек экипажа — больше нам и не надо.

— Восемнадцать человек, — сказал Джонсон, — именно столько было на корабле американца Кэйна, когда он предпринял свою знаменитую экспедицию к Северному полюсу.

— А все же странно, что нашелся еще человек, решающийся пройти из Дэвисова пролива в Берингов. Экспедиции, отправлявшиеся правительством отыскивать адмирала Франклина, обошлись Англии более чем в семьсот шестьдесят тысяч фунтов стерлингов, а между тем ни к какому практическому результату они не привели. И какой дьявол решается еще раз рискнуть своим состоянием для такого дела?

— Прежде всего, Джемс, — ответил Шандон, — это только предположение; в северные или южные моря мы отправимся — этого я не знаю. Быть может, дело идет о новых открытиях. Наконец, на днях должен явиться к нам некто доктор Клоубонни, которому таинственное предприятие известно, вероятно, лучше нашего; я думаю, он даст нам необходимые разъяснения. Подождем — увидим.

— Ну что ж, подождем, — сказал Джонсон. — А я между тем постараюсь подыскать надежных ребят. Можете в этом вполне положиться на меня.

Джонсон был неоценимый человек. Он был хорошо знаком с плаванием в северных широтах, так как служил боцманом на корабле «Феникс», входившем в состав экспедиций, отправлявшихся на поиски Франклина. Отважный моряк был свидетелем смерти французского лейтенанта Бэлло, которого сопровождал во время его хождений по льдам. Джонсону был известен личный состав моряков в Ливерпуле, и он немедленно приступил к вербовке экипажа.

Шандон, Уэлл и Джонсон действовали так успешно, что в первых числах декабря экипаж был в полном составе. Без трудностей дело все-таки не обошлось: многих соблазняла высокая плата, но вместе с тем страшила судьба экспедиции. Иной матрос, смело приняв предложение, через несколько дней брал свое слово назад и возвращал задаток, так как друзья отговаривали его принимать участие в таинственной экспедиции. Но все они как один старались проникнуть в тайну и надоедали расспросами Шандону, который спроваживал их к Джонсону.

— Что же я могу сказать тебе, друг мой? — неизменно отвечал Джонсон. — Я и сам знаю не больше твоего. Во всяком случае, ты будешь в доброй компании, с храбрыми молодцами, которые не ударят в грязь лицом, а это что-нибудь да значит! Стало быть, нечего и раздумывать: согласен или нет?

И большинство матросов соглашались.

— Пойми же ты, наконец, — добавлял иногда штурман, — что людей у меня хоть отбавляй. Плата такая высокая, какой не припомнит никто из моряков, и уверенность получить по возвращении кругленький капиталец — лакомая штука, братец ты мой.

— Что и говорить, лакомая штука,— говорили матросы.— Да к тому же, если вернешься цел и невредим, будешь обеспечен на всю жизнь, а это главное!

— Не скрою от тебя, — продолжал Джонсон, — что экспедиция продолжительная, трудная и опасная. Это точно сказано в наших инструкциях. Значит, ты должен заранее подумать, на что идешь. Видно, придется делать все возможное, а может быть, и того больше. Значит, если у тебя нет мужества и решительности, если ты боишься заглянуть в глаза смерти — словом, если тебе приятнее оставить свою шкуру в этом, а не в другом месте, здесь, а не там, то поворачивай оглобли и дай место молодцам посмелее тебя.

— Но, — говорил прижатый к стене матрос, — вы-то, по крайней мере, знаете капитана?

— Пока что, дружище, наш капитан — Ричард Шандон.

Надо вам сказать, что так думал и сам Шандон; он в глубине души надеялся, что в последнюю минуту поступят точные инструкции насчет цели путешествия и что он останется капитаном брига. Он даже намекал на это в беседе со своими помощниками и строителями судна, следя за работами на бриге, шпангоуты которого торчали на биркенхедокой верфи, подобно ребрам лежащего на спине кита.

Шандон и Джонсон строго придерживались инструкции относительно подбора матросов. Вид у последних был вполне удовлетворительный. Все они были крепкие, цветущие люди, способные вынести самые жестокие холода. Все они обладали энергией и решительностью, но не все были равноценны; некоторых из них, например матросов Гриппера, Гарри <и гарпунщика Симпсона, показавшихся ему слишком худыми, Шандон не хотел было принимать. Однако они были крепкого сложения, и чувствовалось, что в них бьется горячее сердце; так что, в конце концов, он решился.

Покончив с вербовкой экипажа, Шандон, Джонсон и Уэлл занялись заготовкой съестных припасов, строго придерживаясь инструкций капитана, инструкций точных, ясных, подробных, определяющих как число, так и качество самых мелких предметов пищевого довольствия. Благодаря ордерам, которые имел Шандон, все оплачивалось чистоганом с надбавкой на восемь процентов, тщательно относимых Шандоном на счет «К. 3.».

В январе 1860 года все было в полной готовности: экипаж, продовольствие и груз. Бриг достраивался. Шандон каждый день бывал в Биркенхеде.

23 января, утром, Шандон, по обыкновению, находился на палубе одного из тех широких паровых катеров, которые беспрестанно совершают рейсы между обоими берегами реки Мерсей. Как обычно, над рекой стоял густой туман, заставлявший моряков прибегать к помощи компаса несмотря на то, что каждый рейс длился не более десяти минут.

Однако, как ни густ был туман, он не помешал Шандону разглядеть низенького, довольно толстого человечка с приятным, веселым лицом и живым взглядом. Человечек подошел к Шандону, схватил его за обе руки и потряс их с «чисто южным» пылом и фамильярностью, как сказал бы француз.

Но субъект этот не был уроженцем юга; когда он говорил, то отчаянно жестикулировал: так и казалось, что если мысль его не проявится в каком-либо жесте или телодвижении, она может взорвать его мыслительный аппарат. Глаза его, маленькие, как у человека умного, и большой подвижной рот были чем-то вроде предохранительных клапанов, через которые выходил излишек внутреннего напряжения; он говорил так много, что, по правде сказать, Шандон ничего не мог понять.

И хотя он ни разу до этого не видел человечка, он сразу же понял, с кем имеет дело, и покуда незнакомец отдувался, Шандон быстро проговорил:

— Доктор Клоубонни?

— Он самый, собственной персоной! Я уже более четверти часа ищу вас повсюду. Поймите же мое нетерпение! Еще пять минут — и я сошел бы с ума! Итак, вы помощник капитана, Ричард Шандон? Значит, вы существуете, вы не миф? Вашу руку, вашу руку! Позвольте мне еще раз пожать ее! Да, это рука Ричарда Шандона! Но если существует Ричард Шандон, то существует и бриг «Форвард», которым он командует; если же он командует бригом, то отправится в море, а если отправится в море, то возьмет с собой доктора Клоубонни!

— Да, доктор, я Ричард Шандон, и бриг «Форвард» существует, и он действительно отправляется в плавание.

— Совершенно логично, — ответил доктор, шумно переводя дух, — совершенно логично. Я так рад, я на вершине блаженства! Как давно поджидал я этого случая, как давно уже хотел пуститься в такое путешествие! Уж с вами-то...

— Позвольте... — перебил Шандон.

— С вами-то, — продолжал доктор, не слушая Шандона, — мы уйдем далеко и не отступим ни на шаг...

— Однако... — возразил Шандон.

— Ведь вы отличный моряк — я так много слышал о вас. Да, вы отличный моряк!

— Если вы...

— Нет, я не желаю, чтобы ваше мужество, ваша храбрость, ваше искусство хоть на миг подвергались сомнению. Капитан, назначивший вас своим помощником, не дал маху, уверяю вас!

— Да не в том дело! — сказал вышедший из терпения Шандон.

— А в чем же? Ради бога, не мучьте меня!

— Но, чорт побери, вы же не даете мне слова сказать! Прежде всего, доктор, что побуждает вас принять участие в экспедиции брига «Форвард»?

— Письмо, очень любезное письмо, — вот оно, письмо добрейшего капитана, очень лаконичное, но вполне убедительное.

Говоря это, доктор подал Шандону письмо следующего содержания:

«Инвернес, 22 января I860 года. Доктору Клоубонни.  Ливерпуль. Если доктору Клоубонни угодно отправиться на бриге «Форвард» в продолжительное плавание, то он может явиться к помощнику капитана Ричарду Шандону, получившему относительно этого надлежащие инструкции. Капитан брига «Форвард» К. 3.».

— Письмо получено сегодня утром, и я готов сегодня же подняться на борт брига!

— Но известна ли вам, по крайней мере, цель настоящей экспедиции, доктор? — спросил Шандон.

— Нисколько. Впрочем, это не имеет для меня никакого значения. Главное — лишь бы отправиться куда-нибудь. Говорят, будто я человек ученый. Это не так, я ровно ничего не знаю, а если и сочинил кое-какие книжонки, которые расходятся недурно, то в этом я не виноват. Просто публика слишком уж снисходительна, если покупает их. Ничего я не знаю, говорю вам, за исключением того, что я величайший невежда. И вот мне дают возможность пополнить, или, скорее, исправить, мои познания в медицине, хирургии, истории, географии, ботанике, минералогии, конхиологии[8], геодезии, химии, физике, механике и гидрографии. Ну что ж, я согласен и, уверяю вас, просить себя не заставлю!

— Значит, вам неизвестно, куда отправляется «Форвард»? — спросил разочарованный Шандон.

— Напротив, очень хорошо известно. Он отправляется туда, где можно чему-нибудь научиться, где можно что-нибудь открыть, сравнить, найти другие обычаи, другие страны, где можно изучать другие народы и присущие им нравы — словом, бриг отправляется туда, где мне никогда не приходилось бывать.

— Но более определенно?! — вскричал Шандон.

— Пожалуйста. Я слышал, будто бриг отправляется в северные моря, — ответил доктор. — Ну что ж, на север так на север!

— Знаете ли вы, по крайней мере, капитана брига? — спросил Шандон.

— Нет! Но, поверьте, это достойный человек!

Высадившись в Биркенхеде, Шандон разъяснил доктору истинное положение вещей, и таинственность предприятия не замедлила воспламенить воображение Клоубонни. При виде брига он пришел в восторг.

С этого дня доктор уже не расставался с Шандоном и каждое утро осматривал корпус «Форварда».

Впрочем, ему лично было поручено организовать на бриге аптеку.

Клоубонни был врач, и притом хороший врач, но он мало занимался практикой. На двадцать пятом году жизни он стал доктором медицины, как и многие, впрочем, а на сороковом — уже настоящим ученым. Он был известен всему городу и состоял почетным членом литературно-философского общества в Ливерпуле. Его небольшое состояние позволяло ему безвозмездно давать советы, которые, однако, нисколько не теряли от этого своей ценности. Пользуясь всеобщей любовью, как человек приветливый и любезный, он никогда никому не причинял вреда. Живой и, пожалуй, несколько болтливый, он был человеком с добрым сердцем, всегда готовым помочь всем и каждому.

Как только в городе узнали о переселении доктора на бриг, друзья Клоубонни начали предпринимать всевозможные попытки удержать его от участия в экспедиции, что еще больше укрепило ученого в принятом им решении. А если уж доктор на что-нибудь решался, не так-то легко было отговорить его.

С этого дня догадки, предположения и опасения стали умножаться не по дням, а по часам; однако это ничуть не помешало 5 февраля 1860 года спустить бриг «Форвард» на воду.

А через два месяца он уже был готов к выходу в море.

15 февраля, согласно письму капитана, по Эдинбургской железной дороге в Ливерпуль, в адрес Ричарда Шандона, была доставлена датская собака. Повидимому, это было злое, трусливое и даже зловещее животное, с какими-то странными глазами. На медном ошейнике его было выгравировано слово «Форвард». Шандон в тот же день принял собаку на борт и о получении ее отправил в Ливорно уведомительное письмо неизвестному адресату, под указанными инициалами.

Таким образом, не считая капитана, экипаж «Форварда» находился в полном составе. В него входили:

1) капитан К. 3.;

2) Ричард Шандон, старший лейтенант;

3) Джемс Уэлл, третий помощник;

4) Клоубонни, доктор;

5) Джонсон, штурман;

6) Симпсон, гарпунщик;

7) Бэлл, плотник;

8) Брентон, первый машинист;

9) Пловер, второй машинист;

10) Стронг (негр), повар;

11) Фокер, лоцман;

12) Уолстен, оружейник;

13) Болтон, матрос;

14) Гарри, матрос;

15) Клифтон, матрос;

16) Гриппер, матрос;

17) Пэн, матрос;

18) Уэрен, кочегар.  

IV. СОБАКА-КАПИТАН.

И вот, наконец, наступил день отплытия брига. Присутствие доктора на бриге несколько успокаивало людей. Куда бы достойный ученый ни отправился, можно было смело следовать за ним. Однако большая часть матросов была все-таки в тревоге, и Шандон, боясь, что некоторые из них сбегут, торопился поскорее выйти в море. «Потеряв берег из виду, — рассуждал он, — матросы покорятся своей участи».

Каюта доктора Клоубонни находилась на юте[9] и занимала всю кормовую часть брига. Тут же были каюты капитана и его помощника, выходившие на палубу. Каюту капитана, предварительно снабдив ее всякими инструментами, мебелью, дорожным платьем, книгами, всякой утварью и бельем, указанными в подробном списке, наглухо заперли. По распоряжению таинственного незнакомца, ключ от этой каюты был отправлен в Любек; следовательно, войти в нее мог только сам капитан Это обстоятельство очень тревожило Шандона, так как оно лишало его многих шансов на командование бригом. Что касается его собственной каюты, то он отлично приспособил ее к нуждам предстоящего путешествия, тем более что ему вполне были известны условия полярных экспедиций.

Каюта Уэлла находилась в кубрике, служившем спальней для матросов. Матросам было там очень просторно, и едва ли они нашли бы на каком-либо другом судне более удобное помещение. О матросах заботились, как о ценном грузе. Посередине общей кают-компании стояла большая печь.

Доктор, вступивший во владение своей каютой 6 февраля, то-есть на другой день после спуска на воду брига, целиком ушел в дела.

«Если бы улитка могла устраивать раковину по своему вкусу, она была бы самым счастливым животным, — говорил он. — Постараюсь же быть разумной улиткой».

Действительно, как раковина, в которой ему суждено было пробыть долго, каюта доктора принимала очень приличный вид.

Клоубонни радовался, как ребенок или как ученый, приводя в порядок свой научный багаж. Его книги, гербарии, физические инструменты; коллекции термометров, барометров, гигрометров, подзорных труб, компасов, секстантов, карт, планов; склянки, порошки, бутылки его походной, очень полной аптеки — все это приводилось в порядок, которому мог бы позавидовать Британский музей, И все эти несметные сокровища помещались в каюте площадью шесть на шесть квадратных футов[10]. Доктору стоило только, не сходя с места, протянуть руку, чтобы мгновенно сделаться медиком, математиком, астрономом, географом, ботаником или конхиологом.

Надо сознаться, что он гордился своим хозяйством и был счастлив в своем пловучем святилище, которое могли бы целиком заполнить собой всего лишь трое из его самых тощих приятелей. И они не замедлили явиться, и притом в количестве, стеснительном даже для столь покладистого человека, как доктор, так что под конец он сказал, перефразируя известное изречение Сократа:

— Мой дом невелик, и да пошлет мне небо поменьше Друзей.

Чтобы описание брига было полным, добавим еще, что конура датской собаки находилась как раз под окном таинственной каюты отсутствующего капитана. Но свирепый обитатель конуры не любил сидеть в своей берлоге и предпочитал бродить по полубаку и в трюме брига. По-видимому, не было никакой возможности приручить его; положительно никто не мог совладать со странным характером угрюмой собаки, По ночам жалобный вой ее зловеще раздавался в глубине судна.

То ли собака тосковала по своему отсутствующему хозяину, то ли она инстинктивно предчувствовала опасности предстоящего путешествия?.. Матросы более склонялись к последнему предположению. Правда, некоторые из них как будто и подсмеивались над этим, но в душе все они считали собаку каким-то дьявольским отродьем.

Матрос Пэн, человек очень грубый, хотел однажды ударить собаку, но оступился, упал на шпиль и сильно расшиб себе голову. Разумеется, этот случай также свалили на нечистую силу, сидящую в животном.

Клифтон, самый суеверный человек из всего экипажа, заметил также, что, находясь на юте, собака бродила на подветренной стороне; и даже позднее, когда бриг находился уже в море и когда ему приходилось лавировать, странное животное после каждого поворота упорно держалось подветренной стороны, словно настоящий капитан «Форварда».

Доктор Клоубонни, который своей кротостью и лаской мог бы, кажется, усмирить даже тигра, напрасно терял труд и время, стараясь добиться расположения собаки.

Так как собака не откликалась ни на одно собачье имя, матросы кончили тем, что стали называть ее «Капитаном», так как она отлично знала все морские порядки и, видимо, не раз уже побывала в плавании.

Теперь нам вполне понятны и забавный ответ боцмана приятелю Клифтона и то, почему его предположение не встретило недоверия среди матросов. Многие из них, смеясь, говорили, что им так вот и кажется, что в один прекрасный день собака примет человеческий образ и на бриге раздастся громкая команда настоящего капитана.

А если Ричард Шандон и не опасался этого, то, во всяком случае, и он не был вполне спокоен и вечером, накануне отплытия, беседовал об этом с доктором Клоубонни, Уэллом и Джонсоном.

Четверо собеседников приканчивали уже по десятому, и без сомнения последнему, стакану грога; ведь согласно инструкциям, изложенным в письме из Абердина, во время плавания брига вся команда, от капитана до кочегара, не получала ни вина, ни пива. Крепкие напитки отпускались только больным, да и то по предписанию врача.

Уже добрый час разговор шел об отплытии. Если все распоряжения капитана должны осуществиться, то Шандон получит завтра письмо с последними инструкциями.

— Если это письмо, — говорил Шандон, — не откроет мне имени капитана, то, по крайней мере, в нем должен быть указан маршрут следования брига. Иначе куда же нам плыть?

— А я на вашем месте, Шандон, — ответил нетерпеливый доктор, — отплыл бы, не дожидаясь письма. Ручаюсь, что письмо, которое вы ждете, непременно попадет к нам в свое время.

— Вы никогда ни в чем не сомневаетесь, доктор! Куда же направили бы вы корабль?

— Ну, разумеется, к Северному полюсу! На этот счет нечего и сомневаться.

— Нечего и сомневаться? — возразил Уэлл. — Но почему же не к Южному?

— К Южному? — вскричал доктор. — Никогда! Неужели вы думаете, капитану пришла бы мысль послать бриг через весь Атлантический океан? Подумайте об этом, милый Уэлл.

— У доктора на все готов ответ, — сказал Уэлл.

— Ну, положим, что на север, — начал опять Шандон. — Но скажите тогда, доктор: к Шпицбергену, Гренландии, Лабрадору или в Баффинов залив? Если все дороги и ведут к одному месту, то-есть к непроходимым льдам, то, во всяком случае, дорог этих очень много, и я бы очень затруднился выбрать ту или иную из них. Можете ли вы ответить на это вполне определенно?

— Нет, — ответил Клоубонни, досадуя, что не может ничего сказать. — Но как же вы все-таки поступите, если не получите письма?

— Да никак: стану ждать.

— Вы не отплывете? — вскричал доктор, отчаянно потрясая стаканом.

— Нет.

— Это было бы самым благоразумным, — спокойно заметил Джонсон, тогда как доктор, будучи не в силах сидеть на месте, принялся ходить вокруг стола. — Да, это благоразумнее всего. Но слишком долгое ожидание тоже может иметь неприятные последствия, Во-первых, теперь самое благоприятное время года, и если решено, что мы отправляемся на север, то необходимо воспользоваться таяньем льдов, для того чтобы пройти Дэвисов пролив. Во-вторых, экипаж все больше и больше волнуется; друзья да товарищи подбивают наших матросов оставить бриг, и, поверьте мне, они могут сыграть с нами плохую шутку.

— К тому же, — добавил Уэлл, — если среди матросов начнется паника, то они сбегут все до последнего, и я не знаю, как вы наберете тогда новую команду.

— Но что  же делать? — спросил Шандон.

—То, что вы оказали, — ответил доктор: — спокойно ждать, но ждать только до завтра и не допускать паники. До сих пор все обещания капитана исполнялись; поэтому нет никаких причин опасаться, чтобы в свое время мы не получили инструкций относительно назначения брига, Лично я нисколько не сомневаюсь в том, что завтра мы будем уже в Ирландском море, а потому, друзья мои, предлагаю вам выпить последний стакан грога за успех нашего плавания. Правда, оно начинается несколько загадочно, но с такими моряками, как вы, имеет тысячу шансов на благоприятный исход!

И все четверо в последний раз чокнулись.

— А теперь, — начал Джонсон, обращаясь к Шандону, — разрешите дать вам совет: приготовьтесь к отплытию, Экипаж должен верить в ваши силы. Будет завтра письмо или нет, все равно снимайтесь с якоря. Паров не разводите; ветер, по-видимому, установился, так что выйтив море  будет совсем не трудно. Возьмите  лоцмана, в час  отлива выходите из дока и станьте на якорь за Биркенхедским мысом: наши матросы будут, таким образом, отрезаны от берега, и если этому дьявольскому письму суждено попасть в наши руки, то, поверьте, оно сумеет найти нас за мысом не хуже, чем в любом другом месте.

— Прекрасно сказано, Джонсон! — заметил доктор, протягивая руку старому моряку.

— Пусть будет по-вашему, — согласился Шандон.

После этого каждый отправился в свою каюту и до рассвета забылся тревожным сном.

На следующий день первая разноска писем по городу уже окончилась, а Ричард Шандон так ничего и не получил.

Несмотря на это, он деятельно готовился к отплытию. Слух об отплытии разнесся по всему Ливерпулю, и, как мы уже знаем, к набережной Новых доков Принца хлынула огромная толпа зрителей.

Многие шли прямо на бриг; одни — чтобы в последний раз обнять товарища, другие — чтобы посоветовать приятелю не принимать участия в таинственной экспедиции, третьи — чтобы взглянуть на страшное судно, и, наконец, четвертые — чтобы выведать цель экспедиции. И все перешептывались, видя, что Шандон еще молчаливее и сдержаннее, чем всегда.

Но у него имелись на то основательные причины.

Вот пробило десять часов, потом одиннадцать... Около часа дня должен был начаться отлив. Шандон тревожно поглядывал на толпу, стараясь разгадать свою судьбу по выражению лиц. Напрасные старания! Матросы молча исполняли приказания помощника капитана, не спуская с него глаз, и все ждали какой-либо вести. Но ее все не было.

Джонсон заканчивал последние приготовления к отплытию. Погода стояла пасмурная; море за доками волновалось, дул довольно сильный юго-восточный ветер, но выход из реки Мерсей не представлял никаких затруднений.

Двенадцать часов. А письма все еще нет. Доктор беспокойно ходил по палубе, смотрел в бинокль, жестикулировал и «жаждал моря», как он выражался со своего рода «латинской элегантностью Шандон до крови кусал себе губы.

В эту минуту подошел Джонсон.

— Если вы хотите воспользоваться отливом, — сказал он, — то не следует терять время. Чтобы выйти из доков, нам потребуется не меньше часа,

Шандон в последний раз оглянулся вокруг и посмотрел на часы, Был уже первый час.

— Снимайтесь! — сказал он шкиперу.

— Эй, вы все, марш с корабля! — крикнул Джонсон, приказывая посторонним очистить палубу брига.

Толпа заволновалась, все побежали к сходням. Матросы между тем отдавали последние швартовы[11].

И вдруг среди суматохи собака-капитан с лаем врезалась в толпу. Толпа расступилась. Собака вскочила на ют, и тут все увидели нечто невероятное: в зубах у дога было письмо. Это могли подтвердить тысячи свидетелей.

— Письмо!—вскричал Шандон.— Значит, он на бриге?

— Был, без сомнения, но теперь его уже нет, — ответил Джонсон, показывая на палубу, совершенно очищенную от толпы праздных зрителей.

— «Капитан», «Капитан», сюда! — кричал доктор, стараясь схватить письмо, которое собака не давала ему.

Казалось, она хотела отдать пакет только самому Шандону.

— Сюда, «Капитан»! — крикнул моряк.

Собака подошла к нему. Шандон без труда взял у нее письмо, после чего «Капитан» три раза звонко пролаял.

Шандон держал письмо, не вскрывая его.

— Да читайте же! — вскричал нетерпеливо доктор.

Шандон посмотрел на конверт. В адресе без числа и места значилось:

«Старшему лейтенанту Ричарду Шандону, на бриге «Форвард».

Шандон распечатал письмо и прочитал:

— «Отправляйтесь к мысу Фарвел[12], куда вы прибудете 20 апреля. Если капитан не явится, вы пройдете Дэвисов пролив и подниметесь Баффиновым заливом до залива Мельвиля.  Капитан брига «Форвард» К. 3.

Шандон тщательно сложил это лаконичнее письмо, сунул его в карман и отдал приказание отчаливать. Голос его, раздававшийся среди завывания восточного ветра, звучал как-то особенно торжественно.

Вскоре бриг вышел из дока и, направляемый лоцманом, маленькая лодочка которого шла невдалеке, вошел в фарватер Мерсей. Толпа хлынула на наружную набережную вдоль доков Виктории, чтобы в последний раз взглянуть на загадочное судно. Быстро были поставлены марсели[13], фок[14] и контр-бизань[15], и «Форвард», вполне достойный своего имени, обогнув Биркенхедский мыс, полным ходом вышел в Ирландское море.

 V. В ОТКРЫТОМ МОРЕ.

Дул сильный, порывистый, но попутный апрельский ветер. «Форвард» быстро рассекал пенившиеся волны; бездействовавший винт ничуть не мешал его движению. Около трех часов ему повстречался пароход, поддерживающий постоянное сообщение между Ливерпулем и островом Мэн. Капитан парохода окликнул бриг, и это было последнее «прости», услышанное экипажем «Форварда».

В пять часов лоцман сдал командование бригом Ричарду Шандону и пересел в свою лодочку, которая вскоре скрылась из виду на юго-западе.

Под вечер бриг обогнул мыс Мэн, на южной оконечности одноименного с ним острова. Ночью поднялось сильное волнение, но «Форвард» шел по-прежнему отлично. Он миновал на северо-западе мыс Эйр и направился к Северному каналу.

Джонсон был прав: в открытом море морской инстинкт матросов одержал верх над всякого рода соображениями. Видя добротность брига, они забыли и думать о необычности своего положения; на корабле быстро установилась нормальная судовая жизнь.

Доктор с наслаждением вдыхал морской воздух. Во время шквалов он бодро ходил по палубе, и, принимая во внимание его профессию, надо сказать, что у него оказались довольно-таки устойчивые «морские ноги»,

— Что ни говорите, а море — славная вещь, — сказал однажды Клоубонни Джонсону, поднимаясь после завтрака на палубу, — Я поздненько-таки познакомился с ним, но постараюсь наверстать упущенное.

— Вы правы, доктор; я готов отдать все материки за частицу океана. Говорят, будто морякам скоро надоедает их ремесло. Но вот я уже сорок лет хожу по морям, а оно нравится мне все так же, как и тогда, когда я впервые отправился в плавание.

— Какое наслаждение чувствовать под собой надежный корабль, и, если не ошибаюсь, «Форвард» именно таков?

— Совершенно верно, доктор, — сказал, подходя к собеседникам, Шандон.— «Форвард» — отличное судно, и должен вам сказать, что никогда ни один корабль, предназначенный для плавания в полярных морях, не был снаряжен и экипирован лучше, чем этот. Я вспомнил, как тридцать лет назад капитан Джемс Росс, отправившись для открытия Северо-западного прохода...

— Он плыл на «Виктории», — с живостью перебил доктор, — такой же почти вместимости, как и «Форвард», и также имевшей машину.

— Как? Вам и это известно?

— Судите сами, — продолжал доктор. — В то время машины находились, так сказать, еще в младенчестве, и машина брига «Виктория» была причиной множества всяких помех. И напрасно капитан Джемс Росс чинил ее часть за частью; кончилось тем, что он разобрал и бросил ее на первой же зимней стоянке.

— Чорт побери! — вскричал Шандон. — Да вы знаете все подробности не хуже меня самого!

— Что же тут особенного! — скромно заметил доктор.—Я просто пробежал сочинения Парри, Росса, Франклина, донесения Мак-Клюра, Кеннеди, Кэйна, Мак-Клинтока[16], — вот кое-что и осталось в памяти. Могу еще добавить, что тот же Мак-Клинток на винтовом, вроде нашего, бриге «Фокс» гораздо легче и успешнее достиг своей цели, чем его предшественники.

— Совершенно верно, — сказал Шандон. — Мак-Клинток — отважный моряк: я видел его в деле. Можете добавить еще и то, что в апреле мы тоже будем, подобно ему, в Дэвисовом проливе; и если нам удастся пробраться между льдами, мы продвинемся далеко на север.

— Если только, — добавил доктор, — нас в первый же год не затрет льдами в Баффиновом заливе и мы не зазимуем среди сплошного льда, как это было с «Фоксом» в 1857 году.

— Будем надеяться, что мы окажемся счастливее, — ответил Джонсон. — Если уж на таком судне, как «Форвард», нельзя прийти куда хочешь, то остается только на все махнуть рукой.

— К тому же, — добавил доктор, — если явится капитан, он лучше нас будет знать, что делать; тем более, что мы-то совершенно этого не знаем. Его лаконичные письма ничего не говорят о цели нашей экспедиции.

— Достаточно уже того, — с живостью ответил Шандон,— что нам известно, какого держаться пути. Полагаю, что в течение целого месяца мы можем обойтись без сверхъестественного вмешательства незнакомца и его инструкций. Впрочем, мое мнение на этот счет вам уже известно.

— Ха-ха, я, признаться, тоже думал, — усмехнулся доктор,— что этот таинственный капитан оставит за вами командование бригом, а сам так и не появится, но...

— Но что? — недовольно спросил Шандон.

— Со времени получения второго письма я думаю иначе.

— Почему же?

— А потому, что хотя в письме и указано направление, которого мы должны держаться, в нем все-таки ничего не сказано о назначении брига; между тем необходимо знать, куда именно мы идем. Мы находимся в открытом море, и я спрашиваю вас: есть ли какая-нибудь возможность получить третье письмо? В Гренландии почтовая связь оставляет желать много лучшего. Вот видите, Шандон: по-моему, капитан ждет нас в каком-нибудь датском селении, в Голстейнборге или Уппернивике. Он, вероятно, отправился туда, чтобы запастись тюленьими шкурами, собаками и санями — одним словом, всем необходимым для полярных экспедиций. И потому меня нисколько не удивит, если в одно прекрасное утро он выйдет из своей каюты и как ни в чем не бывало начнет командовать бригом.

— Может быть, — сухо ответил Шандон. — Однако ветер крепчает, и было бы неблагоразумно во время такой погоды рисковать своими брамселями[17].

Шандон оставил доктора и отдал приказание убрать верхние паруса.

— Он упорно стоит на своем, — заметил доктор штурману.

— Да, — отвечал тот, — и это тем неприятнее, доктор, что, по-видимому, вы все-таки правы.

В субботу, под вечер, «Форвард» обогнул Галловейский мыс, маяк которого светился на северо-востоке; ночью бриг миновал мысы Кэнтай на северном и Фэр на восточном берегу Ирландии.

К трем часам ночи он обогнул остров Ратлин и через Северный канал вступил в океан. Это было в воскресенье, 8 апреля.

Ветер, достигавший по временам силы урагана, грозил отбросить бриг к ирландскому берегу; вздымались огромные волны, и корабль сильно качало. Если у доктора не было морской болезни, то только потому, что он старался ей не поддаться. В полдень мыс Мелинхед скрылся из виду на юге — то был последний клочок европейского материка, виденный отважными мореплавателями, и многие из тех, кому не суждено было снова увидеть этот мыс, долго провожали его взглядом.

Бриг в это время находился под 55°57' северной широты и 7°40' долготы по Гринвичскому меридиану.

К девяти часам вечера ураган стих; «Форвард», не убавляя хода, держал курс на северо-запад. Этот день послужил хорошим испытанием морских качеств брига; ливерпульские моряки не ошиблись: «Форвард» оказался отличным парусным судном.

В течение нескольких дней бриг быстро шел на северо-запад; ветер переменил направление и дул теперь с юга; море сильно волновалось; «Форвард» шел на всех парусах.

Буревестники целыми стаями носились над ютом. Доктор очень ловко подстрелил одного из них, и птица упала на бриг.

Симпсон, гарпунщик, взял ее и подал Клоубонни.

— Плохая дичь, — сказал Симпсон.

— Из которой можно приготовить отличное кушанье.

— Как? Вы станете есть эту дрянь?

— Да и вы не откажетесь! — засмеялся Клоубонни.

— Брр! — поморщился Симпсон. — Мясо этой птицы вонючее и жирное, как у всех морских птиц.

— Ничего! — сказал доктор. — Я так умею готовить эту дичь, что если и после этого вы признаете в ней морскую птицу, то я готов во всю жизнь не застрелить больше ни одного буревестника.

— Так, значит, вы к тому же еще и повар? — спросил Джонсон.

— Ученый должен знать все понемножку.

— Ну, тогда берегись, Симпсон, — сказал Джонсон: — доктор — человек ловкий; пожалуй, он заставит нас принять буревестника за отличную куропатку!

Клоубонни отнюдь не хвастал. Он искусно снял с буревестника подкожный слой жира, особенно толстый на ногах, и тем самым устранил источник рыбного запаха, столь неприятного в этой птице. Отведав приготовленного таким образом буревестника, все, в том числе и сам Симпсон, признали его отличной дичью.

Во время последнего урагана Шандон имел возможность вполне оценить достоинства своего экипажа. Он изучал каждого матроса в отдельности, что всегда обязан делать начальник судна, желающий избегнуть неприятности в будущем. Он знал теперь, на кого он может рассчитывать.

Джемс Уэлл, душой и телом преданный Шандону, отлично понимал свое дело, был хороший исполнитель, но ему недоставало инициативы. В качестве второстепенного должностного лица на бриге он был вполне на своем месте.

Джонсон, поседевший в плаваниях по северным морям, был образцом хладнокровия и мужества.

Гарпунщик Симпсон и плотник Бэлл были людьми вполне надежными, привыкшими к дисциплине. Фокер, воспитанный в школе Джонсона, мог оказать экспедиции большие услуги.

Из матросов лучшими, пожалуй, были Гарри и Болтон. Болтон, веселый и словоохотливый малый, считался на бриге чем-то вроде балагура; Гарри, человек лет тридцати пяти, с энергичным, несколько бледным и задумчивым лицом, был полной его противоположностью.

Матросы Клифтон, Гриппер и Пэн, по-видимому менее пылкие и решительные, не прочь были при случае и пороптать, Гриппер в момент отплытия брига хотел даже отказаться от принятых обязательств, и только чувство стыда удержало его. Если все шло хорошо и не было необходимости подвергаться слишком большим опасностям и работать чересчур усиленно, то на этих матросов вполне можно было рассчитывать. Приходилось только хорошенько их кормить, потому что все они были порядочные обжоры. Тяжело переживали они и отсутствие спиртных напитков; за обедом они неизменно тосковали о водке и джине и старались вознаградить себя за это чаем и кофе, которые выдавались на бриге в большом количестве.

Что же касается двух машинистов, Брентона и Пловера, и кочегара Уэрена, то они до сих пор ровно ничего не делали и только и знали, что прохаживались или сидели, скрестив на груди руки.

Итак, Шандон знал все, что следовало, о каждом из своих подчиненных.

14 апреля «Форвард» пересек большое течение Гольфстрим, которое проходит вдоль восточных берегов Америки до Ньюфаундленда и затем уклоняется на северо-запад, к берегам Норвегии.

Бриг находился на 51°37' широты и 22°58' долготы, в двухстах милях от Гренландии. Становилось .холодно; термометр опустился до 32° по Фаренгейту, то-есть до точки замерзания.

Доктор еще не надевал зимнего платья и носил морской костюм, такой же, как и вся команда. Любо было поглядеть, как он щеголял в высоких сапогах, в которые он, так сказать, входил всей своей особой, в широкой клеенчатой шляпе и в таких же панталонах и куртке. Во время сильных дождей или когда большие волны перекатывались через палубу доктор напоминал какое-то морское животное. Надо сказать, что сходство это чрезвычайно льстило его самолюбию.

В течение двух дней море не утихало: северо-западный ветер сильно замедлял движение брига. С 14 по 16 апреля продолжалось сильное волнение, но вдруг в понедельник полил сильный дождь, и море мгновенно успокоилось.

Шандон обратил внимание доктора на это обстоятельство.

— Ну что ж, это лишний раз подтверждает интересные наблюдения китобоя Скоресби, члена Королевского Эдинбургского общества, членом-корреспондентом которого я также имею честь состоять, — сказал доктор.— Как вы уже заметили, во время дождя волнение почти утихает, даже при сильном ветре. Напротив, в сухую погоду море волнуется от более слабого ветра.

— Но как же объясняется этот феномен, доктор?

— Очень просто: никак не объясняется.

В это время полярный лоцман, стоявший на вахте на брам-рее[18], заметил по правому борту, в нескольких милях от судна, массы пловучего льда.

— Ледяные горы под этой широтой! — вскричал доктор.

Шандон взглянул в подзорную трубу по указанному направлению и подтвердил слова лоцмана.

— Вот так штука! — сказал доктор.

— Вас это удивляет? — заметил, смеясь, Шандон. — Неужели нам наконец-то посчастливилось увидеть, что вы удивлены?

— Признаться, не очень, — с улыбкой ответил доктор.— В 1813 году бриг «Эн де Пуль» из Гриспонда застрял в сплошных льдах под 44° северной широты, и капитан Дайман насчитал там сотни айсбергов.

— Ну и ну! — воскликнул Шандон. — Оказывается, вы знаете даже больше нас!

— О, все это сущие пустяки, — скромно ответил доктор, — льды встречались и под более южными широтами.

— Это мне хорошо известно, любезный доктор, потому что, состоя юнгой на канонерской лодке «Флай»...

— ...вы в 1818 году, в конце марта, — продолжал доктор, — прошли между двумя огромными плавающими ледяными островами под 42° широты.

— Ну, это уж чересчур! — вскричал Шандон.

— И тем не менее это именно так. Следовательно, у меня нет никаких причин удивляться тому, что, находясь на два градуса севернее, «Форвард» встретил ледяные горы.

— Доктор, вы — настоящий кладезь учености, из которого знай себе черпай, были бы только ведра!

— О, я иссякну гораздо скорее, чем вы думаете. Но если бы мы сами могли наблюдать этот интересный феномен, я был бы счастливейшим человеком в мире!

— Я думаю, что нам это удастся, Джонсон, — сказал Шандон, обращаясь к штурману, — ветер как будто начинает крепчать.

— Да, командир, — ответил штурман. — Но мы подвигаемся очень медленно, и вскоре течение Дэвисова пролива даст-таки себя почувствовать.

— Вы правы, Джонсон. Если вы хотите быть 20 апреля в виду мыса Фарвел, необходимо идти под парами, иначе нас отнесет к берегам Лабрадора... Господин Уэлл, прикажите развести пары!

Приказание Шандона было исполнено; час спустя пары достигли достаточной степени давления и паруса были убраны. Заработал винт, будоража воду своими лопастями, и бриг пошел против северо-западного ветра.

 VI. БОЛЬШОЕ ПОЛЯРНОЕ ТЕЧЕНИЕ.

Вскоре многочисленные стаи буревестников и морских чаек — обитателей этих печальных мест — возвестили о близости Гренландии. «Форвард» быстро подвигался к северу, оставляя за собой длинную полосу черного дыма.

Во вторник, 17 апреля, около одиннадцати часов утра, лоцман заявил о первом появлении «ледяного неба»[19] — миль на двадцать к северо-западу. Эта ослепительно белая полоса, несмотря на довольно густые облака, ярко освещала соседние с линией горизонта части атмосферы. Опытные моряки не могли ошибиться насчет этого феномена и по силе преломления лучей света заключили, что блеск исходит от обширного ледяного поля, находившегося вне видимости, миль за тридцать от брига.

Под вечер подул южный попутный ветер; Шандон приказал поднять паруса и, чтобы зря не расходовать топливо, прекратил топку машины. «Форвард» под марселями и фоком быстро направился к мысу Фарвел.

18-го числа показалась белая неширокая, но блестящая полоса полярного течения, резко отделявшая небо от моря. Очевидно, пояс льдов шел от берегов Гренландии, а не из Дэвисова пролива, потому что льды преимущественно держатся у западных берегов Баффинова залива. Час спустя «Форвард» уже пробирался между отдельными льдинами.

На следующий день, на рассвете, вахтенный приметил какой-то корабль: то был датский корвет «Валкирия», шедший к Ньюфаундленду.

Шандон, доктор, Джемс, Уэлл и Джонсон стояли на юте, наблюдая силу и направление течения.

— Доказано ли, — спросил доктор, — существование постоянного течения в Баффиновом заливе?

— Вполне, — ответил Шандон. — Парусные суда с трудом поднимаются против него.

— Тем более, — добавил Джемс Уэлл, — что течение встречается у восточных берегов Америки и западных берегов Гренландии.

— Значит, те, кто ищет Северо-западный проход, возможно, правы,— сказал доктор.— Течение это делает приблизительно пять миль в час, — трудно допустить, чтобы оно начиналось в заливе.

— Ваше мнение тем основательнее, доктор, — заметил Шандон, — что поток направляется с севера на юг, а в Беринговом проливе существует другое течение, идущее с юга на север и, вероятно, дающее начало первому.

— Таким образом, господа, — сказал доктор, — необходимо допустить, что Америка совершенно отделена от полярного материка и что воды Тихого океана прямо изливаются в Атлантический океан. Кроме того, вследствие более высокого уровня первого воды его должны также направляться к морям Европы.

— Но, — возразил Шандон, — должны же существовать какие-нибудь фактические данные в подтверждение такой теории! Если же они существуют,— не без иронии добавил он, — то наш всеведущий ученый должен их знать!

— Еще бы не знать! И если только это вас интересует, — любезно отозвался доктор, — я готов поделиться с вами моими знаниями. Вот факты: китов, раненных в Дэвисовом проливе, несколько времени спустя убивали у берегов Восточной Азии, причем в теле их еще торчали европейские гарпуны.

— Если они не обогнули мыс Гори или мыс Доброй Надежды, то по необходимости должны были обойти вокруг северных берегов Америки. Это неопровержимо, доктор, — заметил Шандон.

— Но для того чтобы вполне убедить вас, любезный Шандон, — улыбаясь, сказал Клоубонни, — я мог бы представить и другие факты — например, присутствие в Дэвисовом проливе большого количества пловучих деревьев: лиственниц, осин и других древесных пород, свойственных теплым странам. Известно, что Гольфстрим не позволил бы этим деревьям достигнуть пролива; и если их там находят, то, очевидно, они попали в него через Берингов пролив.

— Я вполне убежден, доктор, да и трудно было бы испытывать недоверие к доводам, представленным таким человеком, как вы.

— Кстати, — сказал Джонсон, — вот предмет, который разрешит наше недоумение. Я вижу в море довольно большое дерево, и если господин Шандон позволит, мы поднимем его на борт и спросим у него, как называется страна, в которой оно родилось.

— И отлично! — воскликнул доктор.— Сначала правило, затем подтверждающий его факт,

Шандон отдал приказание, и бриг направился к указанному предмету, который не без труда подняли на борт.

Это был ствол красного дерева, до самой сердцевины источенный червями, что давало ему возможность плавать в воде.

— Вот убедительнейшее доказательство! — с восторгом вскричал доктор. — Дерево это не могло быть занесено в Дэвисов пролив течениями Атлантического океана; с другой стороны, реки Северной Америки тоже не могли занести его в полярный бассейн, потому что красное дерево растет только под экватором. Ясно как божий день, что оно попало сюда прямехонько через Берингов пролив, А взгляните-ка, господа, на этих червей: они водятся только в теплых странах.

— Действительно, это целиком опровергает мнение людей, отрицающих существование знаменитого прохода.

— Это просто-напросто убивает их! — сказал восторженно доктор. — Постараюсь начертить вам маршрут этого дерева. Оно занесено в Тихий океан какой-нибудь рекой Панамского перешейка или Гватемалы; течение увлекло его вдоль берегов Америки до Берингова пролива, и, волей-неволей, дерево попало в полярные моря. Принимая во внимание то обстоятельство, что дерево не очень старо и не пропитано водой, можно думать, что ствол этот недавно покинул свою родину и, благополучно преодолев все проливы, попал в Баффинов залив. Подхваченное северным течением, дерево прошло Дэвисов пролив и, наконец, попало на борт «Форварда», к большой радости доктора Клоубонни, который просит у господина Шандона позволения сохранить на память кусочек этого дерева.

— Сделайте милость, — сказал Шандон. — Но позвольте мне, в свою очередь, сказать вам, что вы будете не единственным обладателем такого рода находки. У губернатора датского острова Диско...

— Не спорю. В Гренландии имеется стол, сделанный из красного дерева, выловленного из моря при таких же обстоятельствах, при каких мы выловили этот ствол, — сказал доктор. — Но я не завидую гренландскому губернатору, потому что, не будь только это сопряжено с затруднениями, я мог бы отделать целую спальню таким деревом...

Всю ночь со среды на четверг дул сильный ветер. Плавник[20] встречался все чаще. Опасаясь приблизиться к берегу, так как в эту пору года бывает много ледяных гор, Шандон приказал убавить паруса, и «Форвард» пошел несколько медленнее, под фоком и фок-стакселем.

Термометр опустился ниже нуля. Шандон приказал выдать экипажу теплую одежду: шерстяные куртки и панталоны, фланелевые фуфайки и особого рода теплые чулки, какие носят норвежские крестьяне. Каждый матрос получил также непромокаемые морские сапоги.

Что касается «Капитана», то он довольствовался своей природной шубой. По-видимому, он был мало чувствителен к колебаниям температуры; очевидно, ему уже не раз приходилось переносить подобного рода лишения. Впрочем, он, как датчанин, и не имел права быть чересчур взыскательным. Его редко кто видел, так как он почти постоянно держался в самых темных местах брига.

К вечеру сквозь просвет тумана показались берега Гренландии под 37°02' 07" западной долготы.

Доктор, вооружившись подзорной трубой, несколько минут наблюдал ряд пиков, изборожденных огромными ледниками. Но густой туман вскоре скрыл их из виду, словно театральный занавес, опускающийся иногда в самом интересном месте пьесы.

20 апреля, утром, «Форвард» находился в виду ледяной горы высотой в сто пятьдесят футов, севшей здесь на мель с незапамятных времен. Оттепели не оказывали на нее никакого действия и с почтением относились к ее причудливым формам. Ее видел еще Сно; Джемс Росс в 1829 году снял с нее точный рисунок, а в 1851 году ее совершенно ясно мог разглядеть французский лейтенант Бэлло, на корабле «Принц Альберт». Понятно, что доктор пожелал иметь изображение этой замечательной горы и очень удачно срисовал ее.

Факт, что ледяные горы садятся иногда на мель, неразрывно сливаясь с морским дном, не представляет ничего необычного. Каждая ледяная гора возвышается над водой обычно всего на одну седьмую часть своего объема, шесть седьмых ее объема остаются скрытыми под водой, так что ледяная гора, о которой идет речь, сидела в море приблизительно на четыреста футов.

Наконец при температуре, не превышавшей в полдень 11° по Цельсию, под снежным, затянутым туманом небом наши мореплаватели увидели мыс Фарвел. «Форвард» пришел точно в срок к назначенному месту, и если бы таинственному капитану вздумалось явиться в такую дьявольскую погоду, чтобы определить положение брига, у него не было бы никакой причины сетовать на небрежность командира брига.

«Так вот он, — подумал доктор, — этот знаменитый и так метко прозванный мыс[21]. Многие, подобно нам, прошли мимо него, но немногим суждено было увидеть его снова. Неужели здесь навеки надо распроститься с друзьями, оставшимися в Европе? Вы прошли здесь, Фробишер, Найт, Барло, Уогем, Скрогс, Баренц, Гудзон, Белосвиль, Франклин, Крозье, Бэлло, но вам не суждено было снова увидеть родной очаг, и мыс этот поистинс был для вас мысом Прощанья».

Исландские моряки открыли Гренландию уже в 970 году. Себастиан Кабот в 1498 году поднялся до 56° северной широты; Гаспар и Мишель Кортераль в 1500 — 1502 годах достигли 60°, а Мартин Фробишер в 1576 году поднялся до залива, носящего и поныне его имя.

Джону Дэвису принадлежит честь открытия пролива в 1585 году; а два года спустя, во время своей третьей экспедиции, этот отважный моряк и славный китобой достиг семьдесят третьей параллели, находящейся всего в семнадцати градусах от полюса.

Баренц в 1596 году, Уэймут в 1602 году, Джемс Гааль в 1605 и 1607 годах, Гудзон, имя которого дано обширному заливу, так глубоко вдающемуся в материк Америки, в 1610 году, Джемс Пуль в 1611 году несколько продвинулись по проливу, отыскивая Северо-западный проход, который должен был значительно сократить путь между Новым и Старым Светом.

В 1616 году Баффин открыл в заливе, носящем его имя, пролив Ланкастера. В 1619 году по его следам отправился Джемс Мунк, а в 1719 году — Найт, Барло, Уогем и Скрогс, от которых так и не было получено никаких вестей.

В 1776 году лейтенант Пикерсгиль, отправленный навстречу капитану Куку, пытавшемуся подняться на север через Берингов пролив, достиг 68°; в следующем году Юнг с этой же целью поднялся до острова Женщин.

В 1818 году Джемс Росс обошел берега Баффинова залива и исправил гидрографические ошибки своих предшественников.

В 1819 и 1820 годах знаменитый Парри отправился в пролив Ланкастера и, преодолев множество затруднений, дошел до острова Мельвиля и получил премию в пять тысяч фунтов стерлингов, назначенную парламентом тому из английских мореплавателей, кто пройдет сто семидесятый меридиан при широте, высшей, чем семьдесят седьмая параллель.

В 1826 году Бичи достиг острова Шамиссо; Джемс Росс с 1829 до 1833 года зимовал в проливе Принца Регента и в числе многих важных исследований открыл магнитный полюс.

Между тем Франклин на суше занялся исследованием северных берегов Америки, начиная от реки Мекензи до мыса Тернагейн (Поворотного). С 1823 до 1835 года по его следам шел капитан Бак, исследования которого были пополнены в 1839 году Дизом, Симпсоном и доктором Рэ.

И, наконец, в 1845 году с целью открытия Северо-западного прохода из Англии отплыл на двух кораблях, «Эребус» и «Террор», сэр Джон Франклин. Франклин проник в Баффинов залив, прошел остров Диско, и с тех пор все известия о нем прекратились.

На поиски Франклина были снаряжены многочисленные экспедиции, приведшие к открытию Северо-западного прохода и подробному исследованию полярных стран. Самые неустрашимые моряки Англии, Франции и Соединенных Штатов отправились в эти суровые страны, и благодаря их усилиям прежнюю запутанную и сбивчивую карту полярного материка можно теперь видеть только в архивах Королевского общества в Лондоне.

Примерно так представлял себе доктор историю полярных стран, пока стоял, опершись на поручни и следя взором за длинной полосой, оставляемой на море бригом.

В памяти его теснились имена отважных моряков, и ему казалось, что под прозрачными сводами ледяных гор мелькают бледные тени людей, не вернувшихся на родину.

 VII. ДЭВИСОВ ПРОЛИВ.

В течение дня «Форвард» легко пролагал себе дорогу среди наполовину разбитых льдин. Ветер был благоприятный, но температура очень низкая; от ледяных полей веяло пронизывающим холодом.

Ночью были приняты крайние меры предосторожности, так как ледяные горы скоплялись в узком проходе в громадном количестве; на горизонте их можно было насчитать с добрую сотню. Отделившись от высоких берегов, они таяли или погружались в бездны океана под разрушающим действием волн и лучей апрельского солнца. Приходилось также избегать столкновений с большими скоплениями пловучего льда. С этой целью на вершине фок-мачты устроили из бочки с подвижным дном так называмое «воронье гнездо», сидя в котором полярный лоцман, защищенный от ветра, наблюдал за морем, извещал о приближении льдин, а при нужде и управлял ходом брига.

Ночи становились короче. Солнце, появившееся еще 31 января, день ото дня дольше и дольше держалось над горизонтом. Однако сильные снегопады все же очень затрудняли плавание.

21 апреля в густом тумане показался мыс Отчаяния. Экипаж совсем изнемогал. Со времени вступления брига в область льдов у матросов не было ни минуты покоя; пришлось прибегнуть к помощи паровой машины, чтобы проложить «Форварду» путь среди скопления ледяных масс.

Доктор и Джонсон беседовали на корме, а Шандон отправился в свою каюту, чтобы соснуть несколько часов. Клоубонни любил разговаривать со старым моряком, который почерпнул из своих многочисленных путешествий столько интересного и поучительного.

Доктор начинал питать к нему большую симпатию, и штурман платил ему взаимностью.

— Право, — говорил Джонсон, — страна эта не похожа на другие страны. Ее назвали Зеленой землей, а между тем она оправдывает свое название лишь в течение нескольких недель в году.

— Как сказать, любезный Джонсон, — ответил доктор.— Возможно, в X веке эта страна имела полное право на такое название. Немало всяких революций совершилось на земном шаре, и я думаю, вы немало удивитесь, узнав, что, по словам исландских летописцев, восемьсот или девятьсот лет назад на этом материке процветали сотни крупных селений.

— Да, я действительно так удивлен, доктор, что с трудом верю даже вам! Уж очень печальная страна эта Гренландия.

— Как бы ни была она печальна, а все же она дает приют своим обитателям и даже цивилизованным европейцам.

— Разумеется. На острове Диско и в Уппернивике мы встретим людей, решившихся поселиться в этих угрюмых местах. Но мне всегда казалось, что они живут там скорее по необходимости, чем по собственному желанию.

— Охотно верю. Впрочем, человек ко всему привыкает, и, по-моему, гренландцы менее достойны сожаления, чем рабочие наших больших городов. Быть может, они и несчастные, но, уж во всяком случае, не обездоленные люди. Я говорю: несчастные, однако это слово не вполне выражает мою мысль. В самом деле, если они и не пользуются благами стран умеренного пояса, то на долю этих людей, освоившихся с суровым климатом, очевидно выпадает своя доля наслаждений, о которых мы не имеем даже представления.

— Надо полагать, что так, доктор, потому что небо справедливо. Но я частенько бывал у берегов Гренландии, и всякий раз мое сердце сжималось при виде этих безотрадных пустынь. Следовало бы хоть немножко скрасить эти мысы, косы и заливы, дав им более приветливые названия, потому что мыс Разлуки и мыс Отчаяния едва ли могут привлечь к себе мореплавателей.

— Мне тоже приходило это на ум,— ответил доктор.— Но названия эти представляют большой географический интерес, которым отнюдь не следует пренебрегать. Они говорят о переживаниях людей, давших эти имена. Если рядом с именами Дэвиса, Баффина, Гудзона, Росса, Парри, Франклина, Бэлло я встречаю мыс Отчаяния, то вскоре нахожу также залив Милосердия; мыс Провидения как раз подстать мысу Горя; мыс Недоступный приводит меня к мысу Эдема, и я покидаю мыс Поворотный для того, чтобы отдохнуть в заливе Убежища. Перед моими глазами проходит беспрерывный ряд опасностей, препятствий, неудач, успехов и бедствий, связанных с великими людьми моего отечества, и, подобно ряду древних медалей, названия эти восстанавливают в моем воображении всю историю полярных морей.

— Совершенно верно, доктор, и дай бог, чтобы во время нашего путешествия мы встретили больше заливов Успеха, чем мысов Отчаяния.

— Надеюсь, что так и будет, Джонсон. Но скажите, экипаж успокоился хоть немного?

— Да, отчасти только. По правде сказать, со времени вступления в пролив матросы опять начали бредить фантастическим капитаном. Они все ждали, что он явится на бриг у берегов Гренландии, и вот до сих пор ничего... Между нами будь сказано, доктор: не кажется ли это вам несколько... странным?

— Да, Джонсон.

— И вы верите, что капитан этот существует действительно?

— Безусловно!

— Но что же заставляет его действовать таким- образом?

— Откровенно говоря, Джонсон, я думаю, что этот человек хотел только подальше завести экипаж, чтобы возврат был уже невозможен. Будь он на бриге в момент отъезда, всякий пожелал бы узнать, куда отправляется судно, и это поставило бы его в затруднительное положение.

— Почему же?

— Допустим, он хочет предпринять что-нибудь превосходящее силы человека, хочет, например, проникнуть туда, где еще никто не бывал, — как вы полагаете, сумел бы он при таких условиях навербовать экипаж? Но, раз выйдя в море, можно уйти так далеко, что дальнейшее путешествие сделается необходимым.

Очень может быть, доктор. Я знавал многих неустрашимых авантюристов, одно имя которых приводило всех в ужас и которые никогда не нашли бы людей, готовых сопутствовать им во время их опасных экспедиций...

— За исключением меня, Джонсон, — сказал доктор.

— Да и меня тоже, чтобы следовать за вами, — ответил Джонсон. — Итак, я думаю, что наш капитан принадлежит к числу именно таких авантюристов. А впрочем, увидим. Полагаю, что в Уппернивике или в заливе Мельвиля этот молодец преспокойно явится на бриг и объявит нам, куда его фантазия намерена направить судно.

— Я точно такого же мнения, Джонсон. Однако трудненько-таки будет нам подняться до залива Мельвиля. Посмотрите: льдины окружают нас со всех сторон, и «Форвард» с трудом продвигается вперед. Взгляните-ка на эту бесконечную ледяную равнину!

На языке китобоев, мы называем такие равнины ледяными полями; они представляют собой безграничные, покрытые льдом пространства.

— А вот с той стороны поле разбито на длинные, прилегающие друг к другу ледяные полосы. Что это такое?

— Это пак — сплошной лед; если он имеет круглую форму, то мы называем его пальк, и стрим, если форма его продолговатая.

— А как вы называете эти отдельно плавающие льдины?

— Это дрейфующие льды; будь они немного повыше, они назывались бы айсбергами- или ледяными горами. Столкновение с ними очень опасно, и потому корабли тщательно избегают их. Взгляните на это возвышение, произведенное напором льдов, — вон там, на той ледяной поляне,— мы называем это торосом; если бы основание его было залито водой, то возвышение называлось бы бугром. Чтобы успешнее ориентироваться в этих местах, каждому встречающемуся предмету необходимо было дать особое название.

— Какое поразительно интересное зрелище! — вскричал доктор, созерцая чудеса полярных морей.— И сколько разнообразия!

— Действительно,— подхватил Джонсон.— Иногда льдины принимают какие-то странные, фантастические формы, и матросы по-своему объясняют их.

— Полюбуйтесь, Джонсон, панорамой этих ледяных масс! Словно какой-то странный восточный город с минаретами и мечетями, освещенный бледным светом луны. А вон там, подальше, длинный ряд готических арок, напоминающих часовню Генриха VII или здание парламента.

— Да, доктор, здесь на всякий вкус что-нибудь найдется. Но только жить в этих городах и церквах опасно, к ним даже и подходить-то близко не следует. Иные из этих минаретов шатаются на своих основаниях, и самый маленький из них мог бы раздавить такое судно, как «Форвард».

— И ведь были же люди, которые отваживались забираться сюда, не имея в своем распоряжении пара! — продолжал Клоубонни.— Ну можно ли поверить, чтобы парусные суда могли двигаться среди всех этих плову-чих подводных скал?

— И тем не менее они все-таки двигались, доктор. Когда начинался встречный ветер, что не раз приходилось испытывать и мне, тогда на одну из таких льдин забрасывали якорь и вместе с ней судно носилось по морю, выжидая удобного случая отправиться дальше. Правда, при таком способе передвижения требовались целые месяцы для того, чтобы пройти путь, который мы проходим в несколько дней.

— Мне кажется,— заметил доктор,— что температура все падает.

— Это было бы очень неприятно,— ответил Джонсон.— Для того чтобы массы льдов распались и ушли в Атлантический океан, необходима оттепель. В Дэвисовом проливе льды встречаются в гораздо большем количестве, потому что между Уолсингемским и Голстейнборгским мысами берега заметно сближаются. Но за 67° мы встретим в мае и июне более доступные для судов места.

— Да, но прежде все-таки надо пройти пролив.

— Разумеется, доктор. В июне и июле мы нашли бы проход свободным ото льдов, каким нередко находят его китобойные суда; но наши инструкции очень точны, и вот уже в апреле мы находимся здесь. Или я сильно ошибаюсь, или наш капитан—человек не робкого десятка, у которого крепко засела в голове определенная мысль. Он для того пораньше и отправился в море, чтобы подальше уйти. Впрочем, поживем — увидим.

Доктор не ошибся — температура действительно упала; в полдень термометр показывал всего —14° по Цельсию. Северо-западный ветер разогнал тучи и помогал течению нагромождать массы пловучих льдов на пути брига. Впрочем, не все льдины двигались в одну сторону; многие, и притом самые высокие, увлекаемые подводным течением, шли в противоположном направлении.

Все это делало плавание очень трудным, машинисты не имели ни минуты отдыха. Управление машиной производилось с палубы при помощи рычагов, которые то замедляли ход корабля, то ускоряли, или же, по приказанию вахтенного офицера, внезапно давали задний ход. То приходилось спешить, чтобы проскользнуть между льдинами, то пускаться наперегонки с ледяной горой, грозившей запереть проход.

Нередко случалось и так, что какая-нибудь льдина, неожиданно рухнув в море, заставляла бриг идти задним ходом, чтобы избежать неминуемой гибели. Массы льдов, увлекаемых и нагромождаемых северным течением и скоплявшихся в проливе, стали бы для брига непреодолимой преградой, стоило лишь морозу сковать их.

В этих местах то и дело встречались бесчисленные стаи птиц: буревестники и чайки с оглушительным криком носились в воздухе; толстоголовые, с короткими шеями и приплюснутыми клювами рыболовы рассекали воздух своими длинными крыльями. Все эти пернатые несколько оживляли безотрадную картину царства льдов.

По течению неслись массы плавника, с шумом сталкиваясь между собой. Кашалоты с громадными, толстыми головами подплывали к самому бригу, но их и не думали преследовать, хотя Симпсон, гарпунщик, и очень бы хотел этого. Под вечер между большими плавающими льдинами заметили тюленей; они плавали, выставив из воды свои круглые головы.

22-го числа температура понизилась еще больше. «Форвард» шел на всех парах, спеша поскорее попасть в более удобный проход; встречный северо-западный ветер окончательно установился, и паруса пришлось убрать.

В воскресенье у экипажа выдался наконец свободный день. Матросы занялись охотой на глупышей и набили их немало. Изготовленная по способу доктора Клоубонни, эта дичь составила приятное дополнение к столу.

В три часа этого дня «Форвард» находился на высоте Кинде-Сэля на северо-востоке и горы Суккертопа на юго-востоке; море сильно волновалось; по временам неожиданно спускались густые туманы. Все же в полдень удалось точно определить положение корабля. Бриг находился под 65°22' северной широты и 54°22' долготы; следовательно, для того чтобы оказаться в более благоприятных условиях плавания, то-есть выйти в свободное ото льдов море, надо было проплыть еще два градуса.

В течение 24, 25 и 26 апреля продолжалась беспрерывная борьба со льдами: маневрировать становилось все трудней, ежеминутно приходилось то мгновенно убавлять, то усиливать пары, которые со свистом вырывались из клапанов.

Туман был так густ, что о приближении айсбергов можно было узнать лишь по глухому гулу при их столкновении, и тогда приходилось сворачивать в сторону. Бриг ежеминутно подвергался опасности натолкнуться на массы пресноводного льда, замечательного по своей прозрачности и твердого, как гранит, Шандон не упускал случая пополнить запасы пресной воды и каждый день поднимал на бриг несколько бочек этого льда.

Доктор никак не мог привыкнуть к оптическим обманам, производимым в этих широтах преломлением лучей света. Ледяная гора на расстоянии десяти или двенадцати миль от брига казалась ему маленькой льдиной, находящейся где-то совсем поблизости. Клоубонни упорно старался приучить свой взгляд к этому странному феномену, с тем чтобы в дальнейшем уметь быстро ориентироваться.

Порой судно приходилось тянуть вдоль ледяных полей бечевою или отталкивать от него шестами опасные льдины,— все это окончательно изнурило экипаж, а между тем в пятницу, 27 апреля, «Форвард» все еще не перешел Полярного круга.

 VIII. ТОЛКИ МАТРОСОВ. 

Пробираясь между ледяными горами, «Форвард» все же успел подняться несколько к северу. Но вскоре пришлось идти напролом. Приближались ледяные поля протяжением в несколько миль, и так как сила давления этих движущихся масс нередко была равна миллионам тонн, то оказаться между ними было очень опасно. На бриге устанавливались ледопильные машины, чтобы в случае необходимости их можно было немедленно пустить в ход.

Часть матросов стойко переносили тяжелый труд, зато другие роптали и повиновались неохотно.

Гарри, Болтон, Пэн и Гриппер во время работы болтали.

— Чорт побери! — весело вскричал Болтон.— Не знаю почему, но у меня промелькнуло сейчас в голове, что в Уотерстрите имеется недурная таверна, в которой славно было бы стать теперь на якорь между стаканом джина и бутылкой портера. А тебе, Гриппер, не мерещится таверна?

— По правде сказать,— ответил Гриппер, не отличавшийся общительностью,— мне ровно ничего не мерещится.

— Да ведь я так только, к слову, дружище... Ясно, что в этих ледяных городах, которыми так восхищается доктор, нет ни одного погребка, где бравый матрос мог бы промочить себе глотку пинтой водки.

— В этом ты можешь быть уверен, Болтон. Добавь еще, что здесь даже и подкрепиться как следует нечем. Ну не глупая ли затея: лишать спиртного людей, плавающих в полярных морях!

— А разве ты забыл, Гриппер,— сказал Гарри,— что говорил доктор? Если хочешь избежать цынги, быть здоровым и уйти подальше, надо воздерживаться от спиртного.

— Да я ничуть н не желаю уходить уж очень-то далеко. По-моему, достаточно и того, что мы забрались сюда. И нечего упрямо лезть, когда сам чорт не пускает.

— Ну что ж, и не пойдем! — вскричал Пэн. — И подумать только, что я даже вкус джина забыл!

— Не забывай,— заметил Болтон,— что говорил тебе доктор.

— Ерунда! — прохрипел Пэн своим грубым, резким голосом.— Мало ли что он скажет! Уж не служит ли тут здоровье только предлогом для экономии спиртного? Это еще вопрос.

— А что ж, может быть, Пэн и прав,— заметил Гриппер.

— Еще чего скажешь! — ответил Болтон. — Разве можно с таким красным носом судить здраво и беспристрастно? Впрочем, если от воздержания пэновский нос немножко и полиняет, то, право, горевать об этом не стоит.

— Чего тебе дался мой нос? — огрызнулся задетый за живое Пэн.— Он совсем не нуждается в твоих советах, да и не спрашивает их. Позаботился бы лучше о своем собственном носе.

— Ну, не надо, не сердись, Пэн! Я не знал, что твой нос такой обидчивый. Я и сам не прочь — как и каждый, впрочем,— пропустить стаканчик виски, особенно при таком холодище; но если это приносит больше вреда, чем пользы, то я готов обойтись без виски.

— Ты, может быть, и обойдешься,—сказал кочегар Уэрен, принявший участие в беседе,— а вот другие-то, пожалуй, не обойдутся.

— Что ты хочешь этим сказать, Уэрен? — спросил, пристально глядя на него, Гарри.

— А то, что так или иначе, но на бриге есть крепкие напитки, и мне кажется, что на корме не отказывают себе в рюмке джина.

— А ты откуда знаешь? — спросил Гарри.

Уэрен ничего не ответил; он болтал просто так, лишь бы только сказать что-нибудь.

— Ты же видишь, Гарри,— возразил Болтон,— что Уэрен ровно ничего не знает.

— Толкуй там! — сказал Пэн.— А мы попросим-таки у Шандона порцию джина — кажется, мы это заслужили. Посмотрим, что он скажет.

— Не советую,— заметил Гарри.

— Это почему? — воскликнули Пэн и Гриппер.

— Да потому, что вам все равно откажут. Поступая на бриг, вы знали условия Шандона. Надо было думать об этом раньше.

— К тому же,— подтвердил Болтон, принявший сторону Гарри, характер которого ему нравился,— Ричард Шандон — не хозяин брига; он сам подчиняется другому так же, как и мы.

— Кому же? — спросил Пэн.

— Капитану!

— Вот заладили одно: капитан да капитан! — вскричал Пэн.— Да разве вы не видите: у нас нет никакого капитана, так же как среди этих льдов нет никаких трактиров? Это просто вежливый способ отказывать нам в том, что мы имеем полное право требовать.

— Капитан есть,— сказал Болтон.— Спорю на жалованье за два месяца, что мы его вскоре увидим!

— И чудесно! — сказал Пэн. — А то мне больно уж хочется сказать ему пару слов.

— Кто говорит тут о капитане? — спросил новый собеседник.

То был Клифтон — человек порядком суеверный и к тому же завистливый.

— Узнали что-нибудь новое о капитане? — спросил он.

— Да нет! — в один голос ответили матросы.

— Попомните мое слово: в одно прекрасное утро он очутится у себя в каюте так, что никто и знать не будет, откуда он явился.

— Не болтай зря, Клифтон! — ответил Болтон.— Что же, по-твоему, наш капитан оборотень какой-нибудь или леший?

— Смейся сколько угодно, а я останусь при своем. Каждый день, проходя мимо каюты, я заглядываю в замочную скважину и на днях, наверное, расскажу вам, на кого похож капитан и как он выглядит.

— Как выглядит? Да, поди, так же, как и все, чорт побери! — сказал Пэн. — Но только, если ему охота затащить нас туда, куда мы совсем не хотим отправляться, то правду ему выложат в лучшем виде.

— Здорово! Пэн еще и не знает капитана, а уже готов затеять с ним ссору, — сказал Болтон.

— «Не знает»! — проворчал Клифтон с видом человека, которому что-то известно.— Это еще вопрос — знает он его или не знает.

— Какого дьявола ты хочешь этим сказать? — спросил Гриппер.

— Ладно! Всяк про себя разумей.

— Да, но тебя-то мы не разумеем.

— А разве Пэн уже не повздорил с ним?

— С капитаном?

— Ну да! С собакой-капитаном, ведь это одно и то же.

Матросы переглянулись между собой, но ничего не ответили.

— Человек он или собака,— пробормотал Пэн,— а только, поверьте мне, эта скотина получит по заслугам.

— Послушай, Клифтон,— серьезно заметил Болтон,— неужто и впрямь ты думаешь, что, как в шутку сказал Джонсон, эта собака — заправский капитан?

— А то как же? — уверенно ответил Клифтон.— Будь у вас столько же смекалки, как у меня, вы заметили бы, какие странные повадки у этой собаки.

— А какие у нее повадки? Расскажи!

— Разве вы не заметили, с каким властным видом она расхаживает по рубке да посматривает на паруса, точно вахтенный?

— А ведь и то правда,— сказал Гриппер.— Я даже видел собственными глазами, как однажды вечером проклятый дог опирался лапами на штурвал!

— Да ну? — воскликнул Болтон.

— Или вот еще,— продолжал Клифтон: — разве по ночам он не уходит с брига и не бродит по льду, не обращая внимания ни на стужу, ни на медведей?

— И это верно,— подтвердил Болтон.

— А видели вы, чтобы хоть когда-нибудь этот пес, как подобает доброй собаке, искал общества человека, бродил подле кухни или не спускал глаз со Стронга, когда тот несет Шандону какой-нибудь лакомый кусок? А по ночам, когда дог уходит на две или три мили от брига, разве вы не слышите его воя, от которого так и пробирает дрожь? Наконец, видели ли вы когда-нибудь, чтобы эта собака ела? Она ни от кого не возьмет ни куска, корм ее так и остается нетронутым, и если только кто-нибудь не кормит ее тайком, то я имею полное право сказать, что она ничего не ест. И пусть я буду набитым дураком, если эта собака не приходится сродни сатане!

— Что ж, может быть, так оно и есть,— сказал плотник Бэлл, слышавший доводы Клифтона.

Но остальные матросы молчали.

— Не верите? — сказал Клифтон.— Ну что ж, есть на корабле люди и поумней вас, а и то верят.

— Кто же это, командир, что ли? — спросил Болтон.

— Он самый, да и доктор тоже.

— Что же, по-твоему, они думают так же, как ты?

— Нет, просто я слышал, как они об этом говорили, и уверяю вас. что они и сами ничего не понимают. Они предполагали и то и се, но так ни до чего и не додумались.

— Они и о собаке говорили?

— А хотя бы и нет,— сказал Клифтон.— Зато они говорили о капитане, а это одно и то же. И они тоже находят все очень странным.

— А хотите знать, друзья, что думаю об этом я? — спросил Бэлл.

— Говори, говори! — раздалось со всех сторон.

— Я думаю, что никакого другого капитана, кроме Ричарда Шандона, нет и не будет,

— А как же письмо? — спросил Клифтон.

— Ну что же, письмо действительно написано неизвестным хозяином «Форварда», который снарядил его для полярной экспедиции. Но на этом его дело и кончилось. И раз корабль отплыл без него — значит, никто больше на него и не явится.

— Но куда же мы идем? — спросил Болтон.

— Не знаю, — ответил Бэлл. — В свое время Ричард Шандон получит дополнительные инструкции.

— Через кого? Как мы их получим? — посыпались вопросы.

— Да, в самом деле, через кого? — настойчиво спросил Болтон.

— Да отвечай же, Бэлл! — приставали матросы.

— «Через кого, через кого»! А я почем знаю? — ответил припертый к стене плотник.

— Да через собаку-капитана, вот через кого! — вскричал Клифтон. — Он уже написал однажды, может написать и еще. Знай я только половину того, что знает этот пес, — для меня ничего не стоило бы сделаться первым лордом адмиралтейства!

— Значит, — начал снова Болтон, — ты стоишь на своем и, по-твоему, эта собака — капитан?

— Разумеется.

— В таком случае, — глухим голосом промолвил Пэн, — если она не хочет издохнуть в собачьей шкуре, то пусть поторопится превратиться в человека, потому что, клянусь вам, я сверну ей шею!

— Зачем? — спросил Гарри.

— Затем, что так мне угодно,— грубо ответил Пэн.— Делаю как хочу и отчетов давать никому не намерен!

— Довольно болтать, ребята! — крикнул Джонсон, появляясь как раз в тот момент, когда разговор начал принимать дурной оборот. — К делу, да поживее приготовьте пилы. Надо пройти льды.

— Ладно! После дождика в четверг! — ответил Клифтон, пожимая плечами.— Уж поверьте мне, пройти Полярный круг не так-то легко, как вы думаете!

Как бы то ни было, но все усилия экипажа в этот день остались тщетными. Бриг, на всех парах направляемый против льдов, не мог разбить их; ночью пришлось встать на якорь.

В субботу при восточном ветре температура воздуха понизилась еще больше, погода прояснилась; во всех направлениях, насколько хватал глаз, простирались необозримые ледяные равнины, ослепительно сверкавшие в солнечных лучах. В семь часов утра термометр опустился до —21° по Цельсию.

Доктору очень хотелось посидеть в свой теплой каюте и помечтать об арктических путешествиях, но, по своему обыкновению, он задал себе вопрос: чего бы ему сейчас больше всего не хотелось? Он подумал, что подняться при такой температуре на палубу и принять участие в работе экипажа не представляет ничего особенно приятного. И, верный раз навсегда усвоенному правилу, Клоубонни вышел из теплой каюты и стал помогать матросам тянуть бечевой судно.

Зеленые очки, защищавшие глаза доктора от вредного действия отраженных лучей света, придавали ему очень благодушный вид. Он не расставался с этими очками на протяжении всей экспедиции: они предохраняли его глаза от офтальмии[22] — болезни, столь обычной в полярных широтах.

К вечеру «Форвард» на несколько миль продвинулся к северу благодаря усилиям экипажа и искусству, с каким Шандон пользовался малейшим благоприятным обстоятельством. В полночь бриг прошел шестьдесят шестую параллель. Лот показал сорок шесть метров глубины, и из этого помощник капитана заключил, что «Форвард» находится вблизи подводных скал, на которые сел английский военный корабль «Виктория». Берег находился в тридцати милях к востоку.

Вдруг масса льдов, до тех пор неподвижных, раскололась на части и пришла в движение; казалось, что на бриг надвинулись все айсберги, бывшие до тех пор на горизонте, и он очутился среди движущихся подводных скал, обладавших непреодолимою силой напора. Управлять бригом сделалось настолько трудно, что у штурвала поставили Гарри, лучшего рулевого. Ледяные горы, казалось, смыкались вслед за бригом. Необходимо было прорваться через этот ужасный лабиринт льдов; благоразумие и долг требовали одного — идти вперед! Трудность положения усложнялась еще невозможностью определить, какого направления держится бриг; подвижные массы беспрестанно меняли свое место, и вокруг не было ни одной неподвижной точки, по которой можно было бы ориентироваться.

Экипаж разделили на две партии и выстроили у правого и левого бортов; каждый матрос был снабжен длинным шестом с железным наконечником, которым он отталкивал слишком опасные льдины. «Форвард» вошел в столь узкий проход между двумя высокими горами, что концы его рей задевали ледяные, твердые, как камень, стены этого канала. Немного спустя бриг очутился в извилистом ущелье, где носился снежный ураган, а плавающие льдины сталкивались и рассыпались со зловещим грохотом.

Вскоре обнаружилось, что ущелье это не имеет выхода; громадная льдина, попавшая в канал, быстро неслась на бриг; и, казалось, не было никакой возможности избежать ее или вернуться назад по загроможденной льдами дороге.

Шандон и Джонсон, стоя на носу брига, обсуждали положение. Шандон указывал рулевому направление, которого следовало держаться, и командовал через Джемса Уэлла машинистом.

— Чем все это кончится? — спросил доктор у Джонсона.

— Чем богу будет угодно,— ответил штурман.

Между тем громадная льдина, в сто футов высотой, находившаяся всего в одном кабельтове[23] от «Форварда», надвигалась все ближе и грозила раздавить под собой несчастный бриг, которому некуда было увернуться.

Пэн страшно выругался.

— Молчать! — крикнул чей-то могучий голос, который трудно было распознать среди завываний урагана.

Ледяная громада, казалось, вот-вот обрушится на бриг; наступила минута невыразимого ужаса. Матросы, побросав шесты и не обращая никакого внимания на приказания Шандона, ринулись к корме. Вдруг раздался страшный треск. Целый водяной смерч хлынул на палубу брига, приподнятого громадной волной. Экипаж испустил крик ужаса; но Гарри, стоя у руля, держал бриг в надлежащем направлении, несмотря на то что «Форвард» качало из стороны в сторону.

Прошло несколько мучительных мгновений, и когда взоры экипажа снова обратились к ледяной горе, ее уже не было и в помине, проход был свободен, и за ним тянулся длинный канал, освещенный косыми лучами солнца, так что бриг мог продолжать свой путь совершенно беспрепятственно,

— Не можете ли вы, доктор, объяснить мне этот удивительный феномен? — спросил Джонсон.

— Нет ничего проще, друг мой, — ответил доктор, — это явление повторяется довольно часто. Пловучие массы льда во время оттепелей отделяются друг от друга и носятся по морю. Мало-помалу они продвигаются к югу, где вода относительно теплее. Основание их, потрясаемое столкновениями с другими льдинами, начинает подтаивать и выкрашиваться, и наконец наступает минута, когда центр тяжести этих ледяных глыб перемещается и они опрокидываются. Если бы эта гора перекувырнулась двумя минутами позже, то при самом падении, конечно, обрушилась бы на бриг, и гибель наша была бы неизбежна.

 IX. НОВОСТЬ. 

Наконец 30 апреля, в полдень, «Форвард» прошел Полярный круг на высоте Голстейнборгского мыса. На востоке высились живописные горы. Море казалось свободным. Ветер изменился на юго-восточный, и бриг под фок-стакселем, марселями, фоком и брамселями смело вошел в Баффинов залив.

День выдался на редкость спокойный, и экипаж мог немного передохнуть. Вокруг судна носилось и плавало множество птиц. Доктор заметил среди них птиц, напоминавших собой чирков, с черными шеями, крыльями и спинами и белой грудью. Они быстро ныряли и нередко оставались под водой больше сорока секунд.

Этот день не был бы ничем замечателен, если бы на бриге не произошло одно чрезвычайно странное событие.

В шесть часов утра, войдя в свою каюту после вахты, Шандон нашел на столе письмо со следующей надписью:

«Старшему лейтенанту брига «Форвард» Ричарду Шандону, Баффинов залив».

Шандон просто не верил своим глазам. Прежде чем распечатать конверт и прочесть странное послание, он позвал доктора, Джемса Уэлла и Джонсона и показал им письмо.

— Странно, — сказал Джонсон.

«Поразительно»,— подумал доктор.

— Наконец-то, — вскричал Шандон, — мы узнаем тайну!..

Он поспешно вскрыл конверт и прочитал следующее:

— «Капитан брига «Форвард» доволен хладнокровием, искусством и мужеством, выказанными матросами, офицерами и вами во время недавних событий, и просит вас объявить экипажу его благодарность. Держите курс прямо на север, к заливу Мельвиля, откуда постарайтесь пройти в залив Смита. Капитан брига «Форвард» К. 3.

Понедельник, 30 апреля, на высоте Голстейнборгского мыса».

— И больше ничего? — вскричал доктор.

— Ничего, — ответил Шандон.

Письмо выпало у него из рук.

— Этот фантастический капитан, — сказал Уэлл, — даже не говорит о своем намерении явиться на бриг. Из чего я заключаю, что мы никогда его не увидим.

— Но каким образом попало сюда это письмо? — спросил Джонсон.

Шандон молчал.

— Господин Уэлл прав,— ответил доктор, подняв письмо и поворачивая его во все стороны. — Капитан действительно не явится на бриг, и по очень простой причине...

— Что же это за причина? — с живостью спросил Шандон.

— А причина та, что он уже находится на бриге, — ответил доктор.

— На бриге?! — вскричал Шандон.— Что вы хотите этим сказать?

— Каким же образом иначе объяснить получение этого письма?

Джонсон кивнул головой в знак согласия.

— Но это невозможно! — энергично возразил Шандон.— Я знаю всех людей экипажа; если верить вам, можно допустить, что капитан находится в числе матросов со времени отплытия брига. Это невозможно, говорю вам! В течение двух лет я по меньшей мере сто раз видывал каждого из них в Ливерпуле. Ваше предположение, доктор, не выдерживает никакой критики.

— В таком случае, что же вы думаете на этот счет, Шандон?

— Всё, за исключением этого. Я допускаю, что капитан или преданный ему человек, воспользовавшись темнотой, туманом — всем, чем хотите, проскользнул на бриг. Мы невдалеке от берегов; какой-нибудь каяк мог незаметно пробраться между льдинами, пройти к бригу и передать письмо... Довольно густой туман благоприятствовал такому плану и...

— Не позволял видеть бриг, — добавил доктор. — Если мы не заметили взбиравшегося на борт незнакомца, то каким образом он мог бы увидеть «Форвард» среди тумана?

— Ясное дело,— заметил Джонсон.

— Возвращаюсь к своему предположению,— продолжал доктор. — Что вы думаете о нем, Шандон?

— Я допускаю все, за исключением того, что человек этот находится на бриге! — пылко ответил Шандон.

— Вероятно,— добавил Уэлл,— в числе матросов находится личность, получившая инструкции капитана.

— Быть может,— сказал доктор.

— Но кто же именно? — спросил Шандон. — Я давно уже знаю всех моих матросов..,

— Во всяком случае,— ответил Джонсон, — человек ли он, сатана ли, но как скоро капитан этот явится на бриг, его примут с честью. Однако из письма его можно извлечь другого рода указание, или, точнее, другого рода сведение.

— Какое? — спросил Шандон.

— Что мы должны отправиться не только к заливу Мельвиля, но даже в пролив Смита.

— Верно, — подтвердил доктор.

— В пролив Смита...— машинально повторил Шандон.

— А из этого следует, — продолжал Джонсон, — что «Форвард» отправляется вовсе не для отыскания Северо-западного прохода, так как мы оставим влево единственный ведущий к нему путь — пролив Ланкастера. Это предвещает нам опасное плавание в неисследованных морях.

— Да, пролив Смита — это путь, по которому шел в 1853 году американец Кэйн. И с какими опасностями было сопряжено его путешествие! — сказал Шандон. — Долгое время Кэйна считали погибшим в этих суровых странах... Впрочем, если необходимо отправиться туда, что ж — мы отправимся! До какого, однакож, места? Неужели до полюса?

— А почему бы и нет?! — вскричал доктор.

Одна мысль о такой безумной попытке заставила Джонсона пожать плечами.

— Но вернемся к нашему капитану, — начал Джемс Уэлл. — Если он в самом деле существует, то может ожидать нас только на Диско или в Уппернивике, на берегах Гренландии. Впрочем, это выяснится через несколько дней.

— Вы сообщите содержание письма экипажу? — обратился доктор к Шандону.

— По-моему, не следует этого делать, — сказал Джонсон.

— Почему? — спросил Шандон.

— Потому что таинственность и фантастичность дела могут поселить в матросах уныние. Их и без того беспокоит будущность этой странной экспедиции. Если же к этому присоединится еще нечто сверхъестественное, то в критическую минуту нам нечего будет и рассчитывать на экипаж... Не знаю, согласны ли вы со мной, Шандон?

— А вы, доктор, как полагаете? — спросил Шандон.

— По-моему, Джонсон прав, — ответил доктор.

— А вы, Джемс?

— За недостатком лучшего мнения, — сказал Уэлл, — я присоединяюсь к мнению, высказанному этими господами.

Шандон задумался на мгновение и затем снова внимательно пробежал адресованное на его имя письмо.

— Господа, — сказал он, — несмотря на всю основательность вашего мнения, я не могу принять его.

— Но почему же, Шандон? — спросил доктор.

— Потому что изложенные в письме инструкции чрезвычайно точны. Мне приказано объявить экипажу благодарность капитана. До сих пор я слепо исполнял все его распоряжения, каким бы образом они ни передавались мне, а потому и на этот раз я не могу...

— Однако... — заметил Джонсон, опасавшийся того, как такого рода сообщение может подействовать на матросов.

— Я вполне понимаю причину вашей настойчивости, любезный Джонсон, — сказал Шандон, — но потрудитесь прочесть: «...и просит вас объявить экипажу его благодарность».

— В таком случае, действуйте сообразно с полученным вами приказанием,— ответил Джонсон, вообще строгий блюститель дисциплины.— Нужно собрать экипаж?

— Да, распорядитесь, — сказал Шандон.

Весть о письме капитана быстро разнеслась по бригу.

Матросы немедленно собрались на палубе, и Шандогт громко прочел таинственное письмо.

Экипаж выслушал его в полном молчании и разошелся, строя сотни различных предположений. Клифтон получил обильную пищу для своего суеверного воображения. Приписывая значительную долю участия в этом деле собаке-капитану, он при встрече с ней стал отдавать ей честь.

— Ну что, говорил я вам, что этот пес умеет писать? — твердил он матросам.

На это замечание никто не отвечал, тем более что на него затруднился бы ответить даже сам Бэлл, плотник.

Тем не менее для всех было ясно, что, хотя капитана и нет, его тень или его дух присутствуют на бриге. Более благоразумные из матросов стали воздерживаться с этих пор от каких бы то ни было предположений.

1 мая, в полдень, наблюдение показало 68° широты и 56°32' долготы. Температура поднялась, и термометр стоял на —4° по Цельсию.

Доктор забавлялся, глядя на проделки белой медведицы и двух медвежат, находившихся на окраине припая, тянувшегося вдоль берега. Сопровождаемый Уэллом и Симпсоном, Клоубонни вздумал было поохотиться на них со шлюпки; но медведица, не обладавшая, по-видимому, геройским духом, проворно убралась со своими малышами, и доктору пришлось отказаться от охоты.

При попутном ветре ночью бриг прошел мыс Чидли, и вскоре на горизонте показались высокие горы Диско; залив Годавнах, резиденция датского генерал-губернатора, остался влево. Шандон не счел нужным останавливаться, и вскоре «Форвард» оставил позади себя челноки эскимосов, пытавшихся подойти к бригу.

Остров Диско известен также под именем острова Кита. Отсюда 12 июля 1845 года сэр Джон Франклин отправил в адмиралтейство свое последнее донесение. К этому же острову пристал 27 августа 1859 года, на обратном пути в Англию, капитан Мак-Клинток, привезший несомненные доказательства гибели экспедиции Франклина.

Доктор обратил внимание на совпадение этих двух столь печальных фактов. Вскоре, однако, горы Диско скрылись из виду.

У берегов громоздились массы тех обширных ледяных гор, которых даже оттепели не могут отделить от материка. Бесконечный ряд вершин принимал самые причудливые формы.

На следующий день, около трех часов, на северо-востоке показался Сандерсон-Хол; материк остался вправо от брига, в расстоянии пятнадцати миль. На горах лежал какой-то темно-красный оттенок, Множество китов из породы финвалов, с плавниками на спине, резвились вечером между плавающими льдинами, выпуская фонтаны воды и воздуха из своих дыхательных отверстий.

Ночью с 3 на 4 мая доктор в первый раз увидел, как солнце лишь задело в полночь линию горизонта, не погружая за нее своего лучезарного диска. Описываемые им на небе дуги стали увеличиваться еще с 31 января. И вот теперь оно светило целые сутки.

Людей непривычных удивлял и даже утомлял этот постоянный свет. Трудно вообразить, насколько ночная темнота необходима для глаз. Доктору было чрезвычайно трудно привыкнуть к этому беспрерывному свету, которому отражение солнечных лучей на ледяных равнинах придавало еще большую силу.

3 мая «Форвард» прошел семьдесят вторую параллель. Двумя месяцами позже он повстречал бы здесь много китобоев, занимающихся своим промыслом в этих высоких широтах, но теперь пролив был еще недостаточно свободен ото льдов, и промысловые суда не могли проникнуть в Баффинов залив.

На следующий день бриг, миновав остров Женщин, подошел к Уппернивику — самому северному датскому поселению на берегах Гренландии. 

Х. ОПАСНОЕ ПЛАВАНИЕ.

Шандон, доктор Клоубонни, Джонсон, Фокер и Стронг, повар,.сели в китобойную шлюпку и отправились на берег.

Губернатор, его жена и пятеро детей, все чистокровные эскимосы, вежливо вышли навстречу посетителям. Доктор, в качестве филолога, знал кое-как по-датски, и этого было вполне достаточно, чтобы установить с туземцами дружеские отношения. Впрочем, Фокер — переводчик экспедиции и вместе с тем ледовый лоцман —-знал слов двадцать по-гренландски, а с двадцатью словами человек может уйти далеко, если он не чересчур честолюбив.

Губернатор родился на Диско и никогда не покидал своей родины. Он показал путешественникам весь город, не особенно, впрочем, обширный, состоявший всего из трех деревянных домов, занимаемых губернатором и лютеранским пастором, да из школы и из складов, которые снабжали провиантом суда, потерпевшие крушение. Прочие городские здания состояли из снежных хижин, в которые эскимосы входят ползком через единственное проделанное в стене отверстие.

Большая часть населения отправилась к «Форварду», и многие из туземцев выехали на середину залива в своих каяках длиной около пяти, а шириной меньше одного метра.

Лютеранский пастор, с которым доктору особенно хотелось поговорить, уехал с женой в Провен, лежащий на юг от Уппернивика; таким образом, Клоубонни пришлось ограничиться беседой с губернатором.

Доктор расспрашивал губернатора насчет торговли, обычаев и нравов эскимосов и узнал при помощи языка жестов, что тюлени на копенгагенском рынке стоят около тысячи франков за штуку; за медвежью шкуру обыкновенно платится сорок датских талеров, а за шкуру голубого песца — четыре, белого — два или три талера.

Доктор пожелал также побывать в эскимосской хижине. Нельзя себе представить, до чего способен дойти ученый, желающий чему-нибудь научиться! Но отверстия хижин оказались настолько узкими, что пылкий доктор никак не мог в них протиснуться.

Он проклинал свою тучность, не позволившую ему побывать в жилье эскимоса.

— Я уверен, что и к эскимосской юрте можно привыкнуть,— сказал он.

И эти два слова: «можно привыкнуть» — как нельзя лучше характеризовали достойного доктора Клоубонни.

Покуда Клоубонни занимался этнографическими исследованиями, Шандон, согласно полученным им инструкциям, приобретал средства передвижения в области вечного льда. Он вынужден был заплатить четыре фунта стерлингов за сани и шесть собак, с которыми эскимосы насилу решились расстаться.

Шандон хотел также завербовать Ханса Кристиана, искусного каюра, участвовавшего в знаменитой экспедиции капитана Мак-Клинтока, но Ханс находился в это время в южной Гренландии.

Наконец очередь дошла до главного вопроса: находится ли в Уппернивике какой-нибудь европеец, ожидавший прибытия брига «Форвард»? Известно ли губернатору, чтобы кто-нибудь из чужеземцев, точнее — англичан, поселился в стране? А если известно, то к какому времени относятся его последние сношения с китобойными или другими судами?

На эти вопросы губернатор отвечал, что уже больше десяти месяцев ни один чужеземец не высаживался в этой части Гренландии.

Шандон попросил показать список всех китобоев, побывавших здесь за последнее время; никого из них он не знал. От этого можно было прийти в отчаяние.

— Сознайтесь, доктор, что тут решительно ничего не поймешь, — говорил помощник капитана.— Никого на мысе Фарвел, никого на острове Диско, никого на Уппернивике!

— Повторите мне через несколько дней: «Никого в заливе Мельвиля» — и я поздравлю вас как капитана «Форварда», любезный Шандон.

Шлюпка возвратилась под вечер на бриг. Из свежей провизии Стронг раздобыл несколько дюжин гагачьих яиц; яйца оказались зеленоватого цвета и в два раза больше куриных. Этого было маловато, но все же лучше, чем ничего: экипажу успела порядком надоесть солонина.

На следующий день ветер был попутный, однако Шандон не делал никаких распоряжений относительно отплытия. Он решил подождать еще день, чтобы дать возможность попасть на бриг тому, кому это было необходимо. Шандон приказал также каждый час стрелять из пушки. Выстрелы грохотали среди ледяных гор и только вспугивали стаи чаек и куропаток. Ночью с брига выпустили множество ракет: все тщетно! Никто не являлся.

Пришлось отправиться дальше.

8 мая «Форвард», шедший под марселями, фоком, брамселем, потерял из виду Уппернивик. Ветер дул с юго-востока; температура поднялась до 0° по Цельсию. Солнце прорывало завесу туманов; его горячие лучи плавили лед, и он начинал трескаться.

Однако отражение солнечных лучей не замедлило оказать свое вредное действие на зрение матросов. Уолстен, оружейник, Гриппер, Клифтон и Бэлл были поражены «снежной слепотой» — болезнью глаз, очень распространенной весной в полярных странах и вызывающей у эскимосов частые случаи слепоты. Доктор посоветовал больным, а также и всем своим спутникам вообще закрывать лица вуалью из зеленого газа и первый последовал своему совету.

Собаки, купленные Шандоном в Уппернивике, были довольно дики; однако они очень быстро привыкли к кораблю. «Капитан» жил в ладах со своими новыми товарищами и, казалось, знал их привычки. Клифтон первый заметил, что таинственный дог, вероятно, и прежде водил компанию со своими гренландскими родичами Совсем изголодавшиеся на материке, гренландские собаки старались восстановить свои силы кормом, который давался им на бриге.

9 мая «Форвард» прошел в расстоянии нескольких кабельтовых от самого западного из островов Баффина. Доктор заметил, что многие из скал залива, находившиеся между материком и островами, покрыты красным, прелестного карминного цвета снегом, которому доктор Кэйн приписывал чисто растительное происхождение. Клоубонни очень хотелось поближе исследовать этот странный феномен, но льды не позволили кораблю подойти к берегу. Хотя температура и повышалась, все же нетрудно было заметить, что на севере Баффинова залива айсберги и торосы встречались все чаще и чаще.

Начиная с Уппернивика материк имел совсем другой вид: на сероватом небосклоне резко выделялись очертания громадных ледников. 10 мая «Форвард» оставил вправо залив Хингстона, почти под 74° широты, и на западе показался пролив Ланкастера, тянущийся на несколько сот миль.

Это громадное водное пространство было затянуто теперь ледяным покровом, на котором высились правильной формы торосы в виде кристаллических водяных отложений. Шандон приказал развести пары, и до 11 мая «Форвард» шел извилистыми каналами, обозначая свой путь по морю черной полосой дыма в небе.

Но вот не замедлили появиться новые затруднения. Свободные проходы вследствие беспрестанного перемещения плавающих масс все больше и больше загромождались льдами, так что каждое мгновенье перед носом брига могло не оказаться чистой воды; попади «Форвард» в ледяные тиски, выпутаться ему было бы нелегко. Все знали это и были серьезно встревожены.

На «Форварде», экипаж которого не имел перед собой ни цели, ни определенного назначения, стали обнаруживаться некоторые признаки колебания. Многие из матросов, люди, привыкшие к жизни, полной опасностей, забывали даже о предстоящих впереди выгодах и жалели о том, что зашли так далеко. Уже давала себя чувствовать деморализация, еще больше усилившаяся опасениями Клифтона и россказнями двух-трех коноводов, вроде Пэна, Гриппера и Уолстена.

Ко всему этому присоединялась усталость от изнурительного труда. 12 мая бриг был совершенно затерт льдами и не мог пробиться даже при помощи винта. Лишь ценой больших усилий удавалось пролагать себе путь среди ледяных полей. Работа пилами была чрезвычайно утомительна: толщина льда достигала полутора метров. Приходилось делать во льду два параллельных пропила длиною в сотню футов и находившийся между ними лед выламывать ломами и топорами. Для этого в проделанное буравом отверстие забрасывали якорь, после чего начиналась работа воротом и судно подтягивали вручную. Труднее всего было спустить под лед разбитые куски, чтобы очистить дорогу судну; их отталкивали длинными шестами.

И вот вся эта работа пилами, воротом, шестами и подтягивание судна, беспрерывная, неотложная и опасная работа среди туманов, в снегопад, при относительно низкой температуре, глазные болезни, нравственные страдания — все это лишало матросов энергии и влияло на их настроение.

Если матросы имеют дело с человеком энергичным, отважным, убежденным, знающим, чего он хочет, куда идет, к какой стремится цели, то уверенность капитана придает силы экипажу. Матросы сливаются духовно со своим начальником; они крепки его силой, спокойны его спокойствием. Но на бриге все чувствовали, что Шандон не уверен в себе, что неопределенность цели и назначения экспедиции заставляют его колебаться. Несмотря на силу характера Шандона, его колебания проявлялись помимо его воли; они проявлялись в отмене прежде отданных приказаний, в несвоевременных размышлениях, в тысяче мелочей, не ускользавших от внимания экипажа.

К тому же Шандон не был капитаном брига — первым, после бога, властелином на судне. Этого было совершенно достаточно, для того чтобы его приказания подвергались обсуждению А от обсуждений до неповиновения — всего один шаг!

Недовольным удалось вскоре склонить на свою сторону первого машиниста, до сих пор слепо повиновавшегося своему долгу.

16 мая, то-есть спустя шесть дней после того, как «Форвард» очутился у ледяных полей, Шандон не продвинулся к северу и на две мили. Грозила опасность, что бриг затрет льдами и он простоит в таком виде до лета. Положение становилось критическим.

Около восьми часов вечера Шандон и доктор в сопровождении матроса Гарри отправились на разведку по бесконечным ледяным полям. Они старались не слишком удаляться от брига, так как было очень трудно ориентироваться среди этих белоснежных пустынь, вид которых беспрестанно менялся. Странные, изумлявшие доктора явления производило здесь преломление лучей света. Иной раз казалось, что следует сделать прыжок всего в один фут, а на поверку выходило, что перескочить приходилось пространство футов в пять-шесть. Случалось и наоборот, но в обоих случаях дело кончалось если не опасным, то все же неприятным падением на куски твердого, как стекло, льда.

Шандон и его товарищи, отойдя от судна пили на три, в поисках удобных проходов не без труда поднялись на ледяную гору высотой около трехсот футов. Перед их взорами развернулась грустная картина, представлявшая собой как бы развалины громадного города, с поверженными обелисками, разрушенными башнями и опрокинутыми дворцами. Настоящий хаос! Казалось, что солнечный диск с трудом тащился над этим исковерканным пейзажем, и свет его косых лучей был холоден, словно между дневным светилом и этой печальной страной лежали промежуточные слои, не проводящие теплоты.

Насколько можно было охватить взором, море казалось замерзшим.

— Ну как тут пройти? — спросил доктор.

— Не знаю,— ответил Шандон,— но мы все-таки пройдем, хотя бы для этого пришлось взрывать горы. Я нисколько не желаю, чтобы нас затерло здесь до следующего лета.

— Как это уже случилось однажды с бригом «Фокс» почти в этих же местах... Да,— сказал доктор,— мы пройдем при помощи некоторой доли... философии, потому что философия, как сами увидите, стоит всех машин в мире!

— Надо сказать,— ответил Шандон,— что нынешний год не очень-то благоприятен.

— Несомненно! И я замечаю, что Баффинов залив возвращается к положению, в котором он находился до 1817 года.

— Разве вы полагаете, доктор, что вид этого залива изменяется?

— Не полагаю, а знаю наверное, любезный Шандон. По временам здесь происходит перемещение льдов, и ученые даже не пытаются объяснить это явление. Так, до 1817 года Баффинов залив был постоянно загроможден льдами, но вдруг вследствие какого-то необъяснимого движения вод ледяные горы были отброшены в океан, причем большая их часть села на мель у берегов Ньюфаундленда. С тех пор Баффинов залив почти освободился ото льдов и сделался сборным местом всех китобоев.

— Следовательно,— спросил Шандон,— с того времени путешествия на север представляют меньше затруднений?

— Несравненно меньше. Но замечено также, что вот уже несколько лет залив как будто начинает замерзать и даже грозит надолго сделаться недоступным для мореплавателей. Именно поэтому мы и должны дальше, как можно дальше продвинуться вперед, хотя при этом мы несколько похожи на людей, продвигающихся по неведомым галереям, двери которых закрываются вслед за идущими.

— Не посоветуете ли вы мне вернуться назад? — спросил Шандон, пристально глядя доктору в глаза.

— Ну нет, я никогда не умел пятиться, и если бы даже нам не суждено было возвратиться на родину, я все-таки настаивал бы на том, что надо идти вперед. Спешу, однако, добавить, что нам очень хорошо известно, чему мы подвергаемся в случае необдуманных с нашей стороны действий.

— А вы, Гарри, как полагаете? — спросил Шандон у матроса.

— Я тоже пошел бы вперед! Я вполне согласен с доктором; а впрочем, вы вольны действовать по собственному усмотрению. Приказывайте — мы будем повиноваться.

— Но не все говорят так, как вы, Гарри,— продолжал Шандон,— не все склонны повиноваться. А если экипаж не захочет исполнять мои приказания?

— Я высказал свое мнение, командир,— холодно ответил Гарри,— потому что вы требовали этого. Но вас никто не заставляет с ним соглашаться.

Шандон ничего не ответил. Он внимательно осмотрел горизонт, и затем все трое спустились с горы. 

 XI. «ЧОРТОВ ПАЛЕЦ». 

В отсутствие Шандона экипаж выполнял различного рода работы, целью которых было предохранить бриг от давления громадных ледяных полей. Этим трудным делом занимались Пэн, Клифтон, Болтон, Гриппер и Симпсон; кочегар и оба машиниста помогали своим товарищам: когда машина не требовала их присутствия, они становились простыми матросами и должны были принимать участие во всех работах, производимых на бриге.

Но повиновались они не без ропота.

— Надоело мне все это,— говорил Пэн,— и если через три дня лед не тронется, то, клянусь богом, я сложу руки и ни за что не буду работать!

— Сложишь руки? — переспросил Гриппер. — А не лучше ли, наоборот, работать ими хорошенько, чтобы иметь возможность вернуться на родину? Не думаешь ли ты, что кому-нибудь из нас хочется зимовать здесь до следующего лета?

— Да, неважная была бы зимовка,— ответил Пловер: — бриг совсем не защищен.

— Да и кто знает,— заметил Болтон,— будет ли летом море свободнее ото льдов, чем теперь?

— Никто и не говорит о лете,— ответил Пэн.— Сегодня четверг, и вот если в воскресенье утром море не очистится, то мы отправимся на юг.

— Вот это дело! — вскричал Клифтон.

— Зиачит, идет? — спросил Пэн.

— Идет! — ответили товарищи.

— И правильно,— продолжал Уэрен,— потому что если уж надо убиваться и тянуть бриг канатом, то, по-моему, лучше вести его назад.

— Увидим в воскресенье, — сказал Уолстен.

— Пусть только мне прикажут,— заметил Брентон,— а мной задержки не будет — я живо пущу машину.

— И без тебя пустим,— ответил Клифтон.

— А если кому-нибудь из начальства захочется зимовать тут — пожалуйста, милости просим,— заметил Пэн.— Его преспокойно оставят; снега здесь много, так что он легко соорудит себе из него хижину и будет жить, как настоящий эскимос,

— Ну нет, это не годится,— сказал Брентон.— Оставлять никого не надо, слышите? Да мне кажется, что Шандона нетрудно будет и уговорить: у него такой озабоченный вид, и если поговорить с ним по-хорошему, то...

— Это, брат, еще как сказать, — возразил Пловер: — Шандон — человек крутой и очень упрямый. К нему надо подойти умеючи.

— Подумать только,— со вздохом сказал Болтон,— через месяц мы можем быть уже в Ливерпуле! Мы живо перемахнем через линию льдов. В начале июня Дэвисов пролив бывает свободен, и нам останется только спуститься в Атлантический океан.

— Не говоря уже о том,— ответил осторожный Клифтон,— что, возвратившись с Шандоном и действуя под его личной ответственностью, мы сполна получим свои наградные и жалованье. Вернись мы без него — дело примет сомнительный оборот.

— Не глупо сказано! — воскликнул Пловер.— Этот Клифтон все рассчитал, как настоящий счетовод. Постараемся же не ссориться с адмиралтейством и никого не оставим здесь, так-то будет верней.

— А если командиры сами не захотят следовать за нами? — спросил Пэн, желавший подбить товарищей на крайние меры.

— Об этом потолкуем в свое время,— ответил Болтон. — Надо только склонить на свою сторону Ричарда Шандона, а это, думается мне, не так-то уж трудно.

— А все-таки кое-кого я оставлю здесь...— сказал Пэн и выругался,— хоть бы он отгрыз мне руку.

— Собаку, наверно,— сказал Пловер.

— Да, собаку! Разделаюсь-таки я с ней.

— Тем более,— ответил Клифтон, возвращаясь к своей любимой теме,— что во всех наших несчастьях виновата она одна.

— Она околдовала нас,— сказал Пловер.

— Привела к ледяным горам,— подсказал Гриппер.

— И нагромоздила на нашем пути такую массу льдов, какой никогда и не видывали здесь в эту пору,— добавил Уолстен.

— А на меня напустила глазную болезнь,— сказал Брентон.

— И отменила выдачу водки и джина, — заметил Пэн.

— Во всем виновата только она!

— И вдобавок ко всему — она же еще и капитан! — сказал Клифтон.

— Так погоди же ты, окаянный капитан! — вскричал Пэн, безумная злоба которого усиливалась по мере того, как он говорил.— Уж больно ты хотел побывать здесь, ну и оставайся!

— Да, но как это устроить? — сказал Пловер.

— Теперь для этого самое удобное время,— ответил Клифтон. — Шандона нет на бриге; лейтенант спит в своей каюте; туман настолько густ, что Джонсон и не заметит нас...

— А где собака? — спросил Пэн.

— Спит себе подле трюма с углем, — ответил Клифтон,— и если кто хочет...

— Это уж мое дело! — бешено закричал Пэн.

— Берегись, Пэн! Она способна перекусить зубами железную полосу.

— Шевельнись она только — и я распорю ей брюхо! — ответил Пэн, вытащив свой нож.

И он бросился к выходу в сопровождении Уэрена.

Вскоре оба матроса возвратились, неся на руках собаку, у которой крепко были связаны веревкой лапы и морда. Пэн и Уэрен набросились на нее в то время, когда она спала, и несчастное животное не успело спастись.

— Ура! Молодчина, Пэн! — вскричал Пловер.

— А теперь что ты намерен делать с ней? — спросил Клифтон.

— Утопить. Посмотрим, удастся ли ей вернуться назад! — со свирепой улыбкой ответил Пэн.

В двухстах шагах от брига во льду была тюленья дыра, нечто вроде круглого отверстия, которое эти животные прогрызают зубами, и притом всегда изнутри наружу. Через эту дыру тюлень выходит на лед, чтобы подышать воздухом, и не дает ей замерзнуть, потому что челюсти его устроены так, что он не может прогрызть отверстие снаружи внутрь, чтобы в случае опасности скрыться от своих врагов.

Пэн и Уэрен направились к этой дыре и, не взирая на энергичное сопротивление собаки, безжалостно бросили ее в воду, заложив отверстие большой льдиной, так что животное оказалось плотно закупоренным в своей ледяной тюрьме.

— Счастливого плавания, господин «Капитан»! — воскликнул грубый матрос.

Несколько минут спустя Пэн и Уэрен были на бриге. Джонсон так ничего и не узнал; туман все больше сгущался вокруг брига, начинался сильный снегопад.

Через час Ричард Шандон, доктор и Гарри возвратились на «Форвард».

Они заметили на северо-востоке свободный проход. Шандон решился воспользоваться им и отдал соответствующие распоряжения. Экипаж, по-видимому, повиновался довольно охотно, желая убедить Шандона в невозможности дальнейшего движения вперед. Впрочем, в течение трех дней матросы готовы были повиноваться.

Почти всю ночь и следующий день шла дружная работа; «Форвард» на две мили подвинулся к северу и 18-го числа находился в виду материка,в пяти или шести кабельтовых от утеса, которому вследствие его странной формы было дано название «Чортов палец».

Здесь в 1851 году были затерты льдами суда Кэйна — «Принц Альберт» и «Эдванс».

Странная форма «Чортова пальца», пустынная и печальная местность, громадное скопление ледяных гор, из которых иные имели более трехсот футов высоты, зловеще повторяемый эхом треск льдин — все это создавало на бриге мрачное настроение. Шандон рассчитывал, что через двадцать четыре часа ему удастся вывести бриг из этих мрачных мест и продвинуться на две мили к северу. Он чувствовал, что его начинает одолевать страх; фальшивое положение, в котором он находился, парализовало энергию, Подвигаясь, согласно инструкции, вперед, он подвергал бриг чрезвычайной опасности; тяга канатом окончательно истомила экипаж. Для того чтобы во льду от четырех до пяти футов толщиной прорубить канал длиной в двадцать футов, требовалось более трех часов; экипаж начинал ослабевать. Молчание и необычайное усердие матросов изумляли Шандона, и он опасался, что это затишье служит только предвестником бури.

Каковы же были изумление, досада и даже отчаяние Шандона, когда он заметил, что вследствие незаметного движения ледяных полей «Форвард» в ночь с 18-го на.

19-е число утратил все с таким трудом завоеванное пространство!

В субботу, утром, он находился в еще более критическом положении и снова в виду грозного «Чортова пальца». Число ледяных гор увеличилось; подобно призракам, проплывали они в тумане, пугая суеверных матросов.

Шандон окончательно растерялся; сердцем этого мужественного человека овладел страх. Он узнал о гибели собаки, но не решился наказать виновных, опасаясь вызвать на бриге бунт.

Весь день стояла ужасная погода; бриг заволакивало непроницаемой пеленой снега, По временам ураган приподнимал завесу туманов, и «Чортов палец», высившийся подобно привидению, представлялся тогда во всем своем грозном величии испуганному экипажу.

«Форвард» забросил якорь на одну большую льдину, так как ничего другого не оставалось делать. Мрак до того усилился, что рулевой не мог разглядеть даже Джемса Уэлла, стоявшего на вахте.

Шандон спустился к себе в каюту; доктор приводил в порядок путевые заметки; часть матросов находилась на палубе,остальные — в кубрике.

Ураган удвоил свою ярость; среди волнуемых бурным ветром туманов «Чортов палец» словно разросся до ужасающих размеров,

— Господи! — с ужасом вскричал Симпсон.

— Что такое? — спросил Фокер.

Со всех сторон тотчас раздались крики:

— Нас раздавит!

— Мы гибнем!

— Господин Уэлл! Господин Уэлл!

— Мы пропали!

— Господин Шандон! Господин Шандон! — кричали одновременно все стоявшие на вахте.

Уэлл бросился к корме; Шандон в сопровождении доктора выбежал на палубу и осмотрелся вокруг.

В просвете тумана «Чортов палец», казалось, быстро приближался к бригу; он страшно увеличивался в размерах, и на вершине его покачивался другой опрокинутый конус огромных размеров. Он раскачивался из стороны в сторону и готов был рухнуть и раздавить судно. Каждый невольно подался назад при виде этого ужасного зрелища, многие из матросов прыгнули с брига на лед.

— Ни с места! — грозно крикнул Шандон.

— Не бойтесь, друзья мои,— уговаривал, в свою очередь, доктор,— нет никакой опасности! Посмотрите, Шандон, посмотрите, Уэлл: это мираж[24]— и больше ничего!

— Вы правы, доктор,— ответил Джонсон.—Эти темные люди испугались тени.

Слова доктора успокоили большинство матросов. Они возвратились по местам; их ужас сменился изумлением, и они не могли надивиться странному феномену, который не замедлил, однако, вскоре исчезнуть.

— Ишь ты! Они называют это миражем! — сказал Клифтон.— Но поверьте, ребята, тут дело не обошлось без нечистой силы!

— И то правда! — ответил Гриппер.

В просвете тумана Шандон заметил большой, свободный ото льдов канал, о существовании которого он даже и не подозревал. Казалось, течение относило бриг от берегов, и Шандон не преминул воспользоваться этим обстоятельством. Людей расставили по обеим сторонам канала, подали им трос, и экипаж бечевой повел бриг на север.

В течение многих часов матросы работали усердно, хотя и молча, Шандон приказал развести пары, желая воспользоваться так кстати открытым каналом.

— Чрезвычайно счастливое обстоятельство, — сказал он Джонсону, — и если удастся пройти еще несколько миль, то все наши невзгоды кончатся... Брентон, усильте огонь; как скоро пары достигнут надлежащего давления, скажите мне. А пока экипаж должен удвоить свои усилия. Матросы хотят уйти подальше от «Чортова пальца» — и прекрасно, воспользуемся их добрым намерением.

Вдруг бриг остановился.

— В чем дело? — спросил Шандон. — Уэлл, неужели лопнули трссы?

— Нет,— сказал Уэлл, наклоняясь над бортом.— Эге! Да матросы бегут назад, взбираются на бриг! Видно, они чем-то страшно перепуганы.

— Что это значит? — вскричал Шандон, направляясь к носу судна.

— На бриг, на бриг! — в смятении кричали матросы.

Шандон взглянул на север и невольно вздрогнул: в семистах футах от брига большими прыжками неслось какое-то животное, высунув из огромной пасти дымящийся язык. Ростом оно было, по-видимому, футов двадцати двух; шерсть на нем стояла дыбом; оно преследовало матросов, по временам останавливалось и своим гигантским хвостом взметало целые клубы снега. При виде такого чудовища хоть кто пришел бы в ужас.

— Это медведь! — вскричал один матрос.

— Морское чудовище!

— Апокалипсический лев![25].

Шандон побежал в каюту за своим всегда заряженным ружьем. Доктор тоже схватился за карабин, готовясь выстрелить в зверя, величиной своей напоминавшего доисторических животных.

Между тем чудовище приближалось громадными прыжками. Шандон и доктор выстрелили одновременно, и выстрелы их, приведя в сотрясение слои атмосферы, произвели неожиданное действие.

Доктор внимательно стал всматриваться и расхохотался.

— Рефракция[26],— сказал он.

— Мираж! — вскричал Шандон.

Но крик ужаса, раздавшийся на палубе, прервал их слова.

— Собака! — воскликнул Клифтон.

— Собака-капитан! — повторил его товарищ.

— Собака! Опять эта проклятая собака! — вскричал Пэн.

Действительно, то был «Капитан». Он разорвал веревки, которыми был связан, и вышел на лед через другое отверстие. Преломление лучей света, как это часто случается в полярных широтах, придало собаке громадные размеры, исчезнувшие от сотрясения воздуха. Как бы то ни было, но случай этот произвел дурное впечатление на матросов, с трудом допускавших, чтобы странное явление могло быть объяснено чисто физическими причинами. «Чортов палец», появление собаки при таких загадочных обстоятельствах — все это окончательно сбило их с толку.

Экипаж начал роптать.

 XII. КАПИТАН ГАТТЕРАС.

«Форвард» быстро шел под парами, искусно пробираясь между айсбергами и ледяными полями. Джонсон стоял у руля. Шандон, вооруженный снежными очками, молча наблюдал горизонт. Но недолго длилась его радость; вскоре он заметил, что канал заперт ледяными горами.

Идти назад было, однако, неле!ко, и поэтому Шандон предпочел двигаться вперед, хотя надежды на успех почти не было.

Собака бежала за бригом по льду на довольно значительном расстоянии.- Всякий раз, когда она отставала, слышался какой-то странный свист, как бы звавший «Капитана».

Услышав этот свист в первый раз, матросы переглянулись между собой. Они находились на палубе совсем одни, никого из посторонних не было, а между тем свист повторялся несколько раз.

Клифтон встревожился первый.

— Слышите? — сказал он. — Смотрите, как прыгает собака, заслышав свист.

— Просто не верится!— ответил Гриппер.

— Конечно! — вскричал Пэн.— Уж дальше-то я ни за что не пойду!

— Пэн прав, — заметил Брентон. — Идти вперед — это значит бога гневить.

— Не бога, а чорта, — добавил Клифтон. — Я скорее соглашусь лишиться всех своих заработков, чем сделаю еще хоть шаг вперед.

— Нет, нам уже не вернуться, — уныло проговорил Болтон.

Экипаж окончательно пал духом.

— Решено, значит? Ни шагу вперед! — вскричал Уолстен.

— Ни шагу! — отвечали матросы.

— Тогда пошли к Шандону, — сказал Болтон.— Я поговорю с ним.

И матросы толпой направились к шканцам.

«Форвард» входил в это время в обширный бассейн, около восьмисот футов в поперечнике; за исключением протока, которым шел бриг, бассейн со всех сторон был окружен льдами, и другого выхода из него не было.

Шандон понял, что он по собственной вине попал в тиски. Что же оставалось теперь делать? Каким образом вернуться назад? Он сознавал всю тяжесть лежавшей на нем ответственности; рука его судорожно сжимала подзорную трубу.

Доктор, скрестив на груди руки и не произнося ни слова, смотрел на ледяные стены, вздымавшиеся в среднем более чем на триста футов. Над этой пропастью висел полог густого тумана.

И тут как раз к ним подошел Болтон.

— Господин Шандон, — взволнованным голосом проговорил матрос,—дальше идти мы не можем!

— Что такое? — переспросил Шандон, которому кровь бросилась в лицо.

— Я говорю, — продолжал Болтон, — что довольно уж с нас, послужили капитану-невидимке — и хватит, дальше мы не пойдем.

— Не пойдете? — вскричал Шандон.— И вы осмеливаетесь говорить это, Болтон? Мне? Вашему начальнику?.. Берегитесь!

— Угрозы ваши ни к чему, — грубо отрезал Пэн, — дальше мы не пойдем!

Шандон направился к возмутившимся матросам, но в эту минуту Джонсон сказал ему вполголоса:

— Нельзя терять ни одной минуты, если вы хотите выбраться отсюда. Эта ледяная гора, которая приближается к каналу, может закрыть единственный выход из бассейна и запереть нас здесь, как в тюрьме.

Шандон понял затруднительность своего положения.

— Мы еще поговорим о вашем поведении,— сказал он, обращаясь к матросам.—А теперь — слушай команду!

Матросы бросились по своим местам. «Форвард» быстро переменил направление. Топку доверху набили углем, чтобы увеличить давление пара и успеть опередить пловучую гору. Началась борьба между бригом и айсбергом.

Бриг несся к югу, чтобы успеть выйти из прохода, айсберг же двигался к северу, чтобы закрыть этот проход.

— Прибавьте пару! — кричал Шандон. — Полный вперед! Слышите, Брентон?

«Форвард» птицей несся между льдинами, дробя их своим форштевнем; корпус судна вздрагивал от действия винта, манометр показывал громадную силу давления пара, избыток которого со свистом вырывался через предохранительные клапаны.

— Откройте все предохранительные клапаны! — вскричал Шандон.

Машинист выполнил приказание, хотя и опасался, что котлы могут взорваться.

Но все усилия были напрасны; ледяная гора, увлекаемая подводным течением, быстро приближалась к каналу. Бриг находился еще на расстоянии трех кабельтовых от устья канала, как вдруг гора вклинилась в свободный проход, плотно примкнув к его ледяным стенам, и закрыла единственный выход из бассейна.

— Мы погибли! — вскричал невольно Шандон.

— Погибли! — подхватила команда.

— Спасайся, кто может! — кричали одни.

— Спустить шлюпки! — говорили другие.

— Разбивай, ребята, бочки с вином! — орали Пэн и его единомышленники. — Раз нам суждено утонуть, то уж лучше утонем в джине!

Матросы отказывались повиноваться команде, началась паника. Шандон чувствовал, что силы его иссякли; вместо слов команды у него вырвалось лишь бессвязное бормотанье; казалось, он лишился дара слова. Доктор взволнованно ходил по палубе, Джонсон молчал, стоически скрестив руки на груди.

И вдруг раздался чей-то громовой, энергичный и повелительный голос:

— Все по местам! Право руля!

Джонсон вздрогнул и бессознательно, но быстро налег на штурвал.

И как раз во-время: бриг, шедший полным ходом, готов был разбиться в щепы о ледяные стены своей тюрьмы.

В то время как Джонсон инстинктивно повиновался, Шандон, доктор, экипаж — словом, все, вплоть до кочегара Уэрена, оставившего машину, и негра Стронга, бросившего свою плиту, собрались на палубе, и тут все увидели, что из каюты капитана, ключ от которой находился только у него, вышел... матрос Гарри.

— Милостивый государь! — вскричал побледневший Шандон. — Гарри... это вы... По какому праву распоряжаетесь вы здесь?..

— Дэк! — крикнул Гарри, причем послышался его свист, так удивлявший экипаж.

Собака, названная своей настоящей кличкой, одним прыжком поднялась на шканцы и спокойно легла у ног своего хозяина.

Экипаж молчал. Ключ, который мог находиться только у капитана, собака, присланная им и, так сказать, свидетельствовавшая его личность, повелительный тон, не признать который не было возможности,— все это произвело сильное впечатление на матросов и утвердило авторитет Гарри.

Впрочем, Гарри нельзя было узнать: он сбрил густые бакенбарды, обрамлявшие его лицо, которое от этого приняло еще более энергичное, холодное и повелительное выражение. Он переоделся в форму капитана, бывшую в его каюте, и явился перед экипажем при всех знаках отличия своей власти.

И весь экипаж «Форварда» с присущим ему непостоянством в один голос крикнул:

— Ура! Ура! Ура! Да здравствует капитан!

— Шандон, — сказал капитан своему помощнику,— соберите экипаж; я сделаю ему смотр.

Шандон повиновался и взволнованным голосом отдал приказание.

Капитан подошел к матросам и каждому из них сказал что-нибудь соответствующее его заслугам и поведению.

Окончив смотр, он поднялся на шканцы и спокойным голосом проговорил:

— Я такой же англичанин, как и вы все; я избрал своим девизом слова адмирала Нельсона: «Англия надеется, что каждый исполнит свой долг». Как англичанин, я не хочу, мы не хотим, чтобы другие люди побывали там, где мы еще не были.. Как англичанин, я не дозволю, мы не дозволим, чтобы на долю других выпала слава дойти до крайних пределов севера. Если ноге человека суждено стать на полюсе земли, то это должна быть только нога англичанина! Вот знамя нашей родины! Я снарядил этот бриг, пожертвовав моей и вашей жизнью, лишь бы наше национальное знамя развевалось на Северном полюсе мира. Мужайтесь! Начиная с этого дня за каждый пройденный на север градус вы получите по тысяче фунтов стерлингов. Мы находимся под семьдесят вторым градусом, а всего их девяносто. Считайте. Впрочем, порукой за меня мое имя. Оно означает: энергия и патриотизм. Я — капитан Гаттерас!

— Капитан Гаттерас! — вскричал пораженный Шандон.

По рядам экипажа глухим ропотом пронеслось это имя прекрасно известного всем английского мореплавателя.

— А теперь, — продолжал Гаттерас, — забросьте якоря на льдины, погасите огонь в машине, и пусть каждый займется своим обычным делом. Шандон, я намерен поговорить с вами о делах, касающихся брига. Зайдите ко мне в каюту с доктором, Уэллом и Джонсоном. Джонсон, распустите экипаж.

И Гаттерас, спокойный и невозмутимый, сошел со шканцев.

Кто же такой был этот Гаттерас и почему его имя произвело на всех столь глубокое впечатление?

Джон Гаттерас, единственный сын лондонского пивовара-миллионера, умершего в 1852 году, еще юношей поступил в торговый флот, несмотря на то что его ожидала блестящая будущность. Он стал моряком вовсе не потому, что чувствовал призвание к торговле, — нет, его соблазняли географические открытия. Гаттерас мечтал только об одном.— побывать там, где не ступала еще нога ни одного человека.

В двадцатилетием возрасте он обладал уже сильным и выносливым организмом людей худощавых и сангвинического темперамента. У него было энергичное лицо с правильными чертами; высокий, крутой лоб, прекрасные, но холодные глаза, тонкие губы скупого на слова рта; он был среднего роста, коренаст, с железными мускулами — словом, вся его фигура говорила о сильном характере.

Достаточно было взглянуть на него, чтобы сразу же признать в нем человека отважного; достаточно было его послушать, чтобы убедиться в его холодном и вместе с тем страстном темпераменте. То была натура, ни перед чем не отступающая, человек, с такой же уверенностью ставивший на карту жизнь других, как и свою собственную. Одним словом, это был один из тех людей, следовать за которыми можно лишь после зрелого размышления.

Однажды один французский офицер, желая сказать ему любезность, заметил:

— Если бы я не был французом, то хотел бы быть англичанином.

— А если бы я не был англичанином, то желал бы быть только англичанином,— ответил Гаттерас, высокомерный, как вообще все англичане.

По ответу можно судить и о самом человеке.

Гаттерас хотел во что бы то ни стало закрепить за своими соотечественниками монополию географических открытий; но, к его крайнему сожалению, в течение предшествовавших столетий англичане очень мало сделали в этом отношении.

Америка открыта генуэзцем Христофором Колумбом; Индия — португальцем Васко да Гама; Китай — португальцем Фернандом д’Андрада; Огненная Земля — португальцем Магелланом; Канада — французом Жаком Картье; Зондские острова, Лабрадор, Бразилию, мыс Доброй Надежды, Азорские острова, Мадеру, Ньюфаундленд, Гвинею, Конго, Мексику, мыс Белый, Гренландию, Исландию, Южный океан, Калифорнию, Японию, Камбоджу, Перу, Камчатку, Филиппинские острова, Шпицберген; мыс Горн, Берингов пролив, Тасманию, Новую Зеландию, Новую Британию, Новую Голландию, Луизиану, остров Ян-Майена — открыли исландцы, скандинавы, русские, португальцы, датчане, испанцы, голландцы, и среди них не было ни одного англичанина. Гаттерас приходил прямо-таки в отчаяние, что его соотечественники исключены из славной фаланги мореплавателей, сделавших в XV и XVI веках столь важные географические открытия.

Правда, за последнее время англичане вознаградили себя открытиями, произведенными Стэртом, Стюартом, Бурке, Уилл-Кингом, Грэем — в Австралии, Пализерви — в Америке, Кириллом Грэемом, Уаддингтоном, Кеммингамом — в Индии, Бургоном, Спиком, Грантом и Ливингстоном — в Африке.

Но Гаттерасу этого было недостаточно, так как все названные выше открытия он считал скорее продолжениями чужих открытий. Надо было найти что-нибудь получше, и Гаттерас готов был даже изобрести целую страну, лишь бы только на его долю выпала честь ее открытия.

Гаттерас заметил, что если англичане и не составляли большинства в числе древних мореплавателей и если Новая Каледония открыта только в 1774 году Куком, а Сандвичевы острова, где Кук погиб, лишь в 1778 году, все же на земном шаре существовали места, на исследование которых направлялись, повидимому, все усилия англичан. А именно: то были полярные страны и моря, лежащие к северу от Америки.

Действительно, хронологическая таблица географических открытий англичан имеет следующий вид:

  Западный берег Гренландии открыл Барроу в 1556 году.   Дэвисов пролив » Дэвис » 1587 ».   Гудзонов залив » Гудзон » 1610 ».   Баффинов залив » Баффин » 1616 ».

За последнее время исследованием полярных стран прославились Херн, Меккензи, Джон Росс, Парри, Франклин, Ричардсон, Бичи, Джемс Росс, Бак, Диз, Симпсон, Рэ, Инглфилд, Бельчер, Келлет, Мур, МакКлюр, Кеннеди и Мак-Клинток.

И хотя северные берега Америки были исследованы, а Северо-западный проход почти открыт, это было еще не всё; оставалось самое главное, и Джон Гаттерас уже дважды пытался осуществить это, и оба раза он на свой счет снаряжал для этого суда. Он хотел достичь полюса и самым блестящим подвигом увенчать все открытия англичан.

Достигнуть полюса — в этом была вся цель его жизни!

После довольно удачных путешествий в южные моря Гаттерас в 1846 году впервые сделал попытку подняться к северу Баффиновым заливом, но дальше 74° пройти не мог. Он командовал тогда шлюпом «Галифакс». Его экипаж подвергся столь ужасным лишениям, безумная отвага Гаттераса была так велика, что моряки стали побаиваться экспедиций под его начальством.

В 1850 году Гаттерасу все же удалось набрать на судно «Фарвел» десятка два решительных людей, которых главным образом соблазнила предложенная им высокая плата. Доктор Клоубонни тоже хотел тогда поступить на корабль и с этой целью он написал Гаттерасу письмо, но, к счастью для Клоубонни, должность судового врача была уже занята.

«Фарвел», следуя по пути «Нептуна» из Абердина, в 1857 году поднялся севернее Шпицбергена, дойдя до 76° широты. Там ему пришлось зазимовать. Страдания, которым подвергались здесь матросы, были настолько велики, а стужа так сильна, что ни один человек из экипажа, кроме самого Гаттераса, не возвратился в Англию. Он прошел больше двухсот миль по льду и был доставлен на родину датским китобойным судном.

Это возвращение всего лишь одного человека из целой экспедиции наделало много шума. И кто же после этого решился бы следовать за Гаттерасом в его безумных попытках? Однако он не отчаивался. Его отец, пивовар, умер, и Гаттерас сделался обладателем громадного состояния, не уступавшего состоянию индийского набоба.

Между тем произошло новое географическое открытие, самым чувствительным образом затронувшее самолюбие Гаттераса.

Бриг «Эдванс», с экипажем в семнадцать человек, снаряженный коммерсантом Гриннелем и состоявший под начальством доктора Кэйна, отправился на поиски Джона Франклина. В 1853 году он через Баффинов залив проник в пролив Смита и прошел за 82° северной широты, то-есть подвинулся к полюсу ближе, чем кто-либо из его предшественников. И самое ужасное было то, что этот бриг был американским судном, а сам Гриннель и доктор Кэйн — американцами!

Нетрудно понять, что презрение англичанина к янки в сердце Гаттераса превратилось в ненависть, и он во что бы то ни стало решил пройти еще дальше, чем его отважный соперник, и достичь полюса.

Он уже два года жил инкогнито в Ливерпуле, выдавая. себя за матроса. В Ричарде Шандоне он угадал именно такого человека, какой ему был необходим, и в анонимном письме предложил ему, так же как и доктору, свои условия. «Форвард» был построен, вооружен, снаряжен, Имени своего Гаттерас не объявил, иначе никто не согласился бы сопровождать его. Гаттерас решился принять начальство над бригом только при каких-нибудь чрезвычайных обстоятельствах или когда «Форвард» настолько продвинется вперед, что возврат будет уже невозможен. Впрочем, в крайнем случае он мог предложить экипажу, как мы уже видели, столь выгодные денежные условия, что ни один матрос не отказался бы следовать за Гаттерасом хоть на край света.

И действительно, Гаттерас хотел отправиться на край света.

Видя бриг в столь критическом положении, Гаттерас, не колеблясь, заявил о себе экипажу.

Первой признала Гаттераса его собака Дэк — верный товарищ во всех его путешествиях, и, к радости людей мужественных и крайнему прискорбию робких людей экипажа, вскоре выяснилось, что капитаном брига «Форвард» действительно был сам Джон Гаттерас. 

XIII. ПЛАНЫ ГАТТЕРАСА. 

Появление на бриге этого отважного человека было принято членами экипажа различно. Одни из матросов, соблазненные выгодностью дела или побуждаемые духом отваги, целиком стали на сторону Гаттераса, другие, хотя и приняли участие в экспедиции, однако сохранили за собой право протеста з будущем, так как в настоящее время не было никакой возможности противиться такому человеку, как Гаттерас. Все вернулись к своим обычным занятиям. Воскресенье, 20 мая, было посвящено отдыху.

В каюте Гаттераса состоялся совет, в котором приняли участие сам капитан, Шандон, Уэлл, Джонсон и доктор.

— Господа, — своим мягким и вместе с тем повелительным голосом сказал капитан, — вам известно, что я намерен подняться к полюсу. Я хотел бы знать ваше мнение. Что, например, думаете об этом вы, Шандон?

— Что же мне думать? — холодно ответил Шандон.— Я должен только повиноваться.

Этот ответ не удивил Гаттераса.

— Я прошу вас, господин Шандон,— не менее холодным тоном продолжал капитан, — высказать ваше мнение относительно успешности предпринимаемого дела.

— За меня ответят факты, капитан, — сказал Шандон. — Все подобного рода попытки до сих пор оказывались неудачными. Желаю, чтобы мы были более счастливы.

— Мы и будем более счастливы. Как ваше мнение, господа?

— Что касается меня, — ответил доктор, — я полагаю, что ваше намерение осуществимо. Ведь когда-нибудь должны же мореплаватели достигнуть полюса, и я не вижу причины, почему бы этого не сделать именно нам!

— И нам сделать это тем легче, — ответил Гаттерас,— что мы можем воспользоваться опытом наших предшественников... Кстати, Шандон, благодарю вас за ваши труды по снаряжению брига. В числе матросов есть несколько беспокойных голов, но я сумею обуздать их. Вообще, я могу только благодарить вас.

Шандон холодно поклонился. Его положение на бриге, которым он имел надежду командовать, было очень двусмысленно. Гаттерас сразу это понял и больше не настаивал.

— Что касается вас, господа, — сказал он, обращаясь к Уэллу и Джонсону, — то я не мог бы заручиться содействием людей более мужественных и опытных, чем вы.

— Я весь к вашим услугам, капитан,— отвечал Джонсон, — и хотя, по-моему, ваше предприятие несколько рискованно, но вы можете вполне рассчитывать на меня.

— И на меня тоже,— добавил Уэлл.

— Что касается вас, доктор, то я хорошо знаю вам цену.

— Ну, значит, вы знаете больше, чем я сам, — с живостью ответил доктор.

— Считаю нужным, господа,— начал опять Гаттерас,— объяснить вам, на каких неопровержимых данных основывается моя попытка подняться к полюсу. В 1817 году судно «Нептун» из Абердина достигло 82° к северу от Шпицбергена. В 1826 году знаменитый Парри после своей третьей экспедиции в полярные моря отправился со Шпицбергена в санях-лодках и поднялся на сто пятьдесят миль к северу. В 1852 году капитан Инглфилд достиг в проливе Смита 78°35' широты. Все это были английские суда, состоявшие под командой наших соотечественников, англичан.

Здесь Гаттерас остановился.

— Я должен добавить...— продолжал он с усилием, будто каждое слово стоило ему большого труда, — я должен добавить, что в 1854 году американец Кэйн, командовавший бригом «Эдванс», поднялся еще выше, а его помощник Мортон, отправившись по ледяным полям, водрузил знамя Соединенных Штатов выше 82° широты. Я уже не вернусь больше к этому предмету. Необходимо, однако, знать, что капитаны кораблей «Нептун», «Энтерпрайз», «Изабелла» и «Эдванс» установили, что за этими высокими широтами начинается полярный бассейн, совершенно свободный ото льдов...

— Свободный ото льдов! — вскричал Шандон, прерывая капитана. — Но этого не может быть!

— Заметьте, Шандон, — спокойно сказал капитан, глаза которого на мгновение сверкнули, — что я привожу факты и указываю имена. Добавлю еще, что во время стоянки капитана Пенни в 1851 году в проливе Уэллингтона его помощник Стюарт тоже видел свободное ото льдов море, как это подтверждается свидетельством капитана сэра Эдварда Бельчера, зимовавшего в 1853 году, в Нортумберлендском заливе под 76°52' широты и 99°20' долготы. Факты эти не подлежат никакому сомнению, и отрицать их могут только люди недобросовестные.

— Однако, капитан, — сказал Шандон, — факты эти настолько противоречивы, что...

— Ошибаетесь, Шандон! — прервал доктор.— Они нисколько не противоречат указаниям науки. С разрешения капитана, я могу доказать вам это.

— Прошу вас, доктор, — сказал Гаттерас.

— Итак, слушайте, Шандон. Географическими данными и исследованием изотермических линий неопровержимо доказано, что область наибольших холодов на земном шаре находится не у полюса, но, подобно магнитному полюсу Земли, отклоняется от него на несколько градусов Исследованиями Брюстера, Берхама и других физиков установлено, что на нашем полушарии существуют два полюса холода: один в Азии, под 79°30' северной широты и 120° восточной долготы, а другой в Америке, под 78° северной широты и 97° западной долготы. В настоящее время нас занимает второй из них, и, как видите, Шандон, он отстоит от полюса больше чем на двенадцать градусов. После этого спрашивается: почему море у полюса не может быть настолько же свободно ото льдов, как под шестьдесят шестой параллелью, то-есть в южных частях Баффинова залива?

— Совершенно верно, — заметил Джонсон.— Доктор говорит об этих вещах, как специалист.

— Да оно, кажется, так и есть,— добавил Уэлл.

— Химеры и предположения! Чистые гипотезы! — упорствовал Шандон.

— Рассмотрим оба случая, Шандон, — сказал Гаттерас: — море или свободно ото льдов, или оно не свободно от них; но и в том и в другом случае ничто не может помешать нам подняться к полюсу. Если море свободно, «Форвард» легко доставит нас к цели наших желаний; если же нет, то мы попытаемся подняться к полюсу на санях. Согласитесь, что дело это выполнимое. Раз мы достигнем 83°, нам останется до полюса всего четыреста двадцать миль.

— Но что значат эти четыреста двадцать миль, когда нам известно, что казак Алексей Марков на санях, запряженных собаками, прошел по Ледовитому океану, вдоль северных берегов Азиатской России, восемьсот миль, и притом всего-навсего в двадцать четыре дня! — живо отозвался доктор,

— Итак, Шандон? — сказал Гаттерас.

— Я могу только повторить уже сказанное мною, капитан, — холодно ответил упрямый моряк: — я буду повиноваться.

— Хорошо. Теперь рассмотрим наше настоящее положение, — продолжал Гаттерас. — Нас затерло льдами. Мне кажется, что в нынешнем году мы не войдем в пролив Смита, и поэтому нам следует...

Гаттерас разложил на столе одну из тех превосходных карт, которые были изданы в 1859 году по распоряжению адмиралтейства.

— Не угодно ли вам, господа, проследить за мною. Если пролив Смита для нас закрыт, то нельзя сказать того же о проливе Ланкастера на северо-западном берегу Баффинова залива. Я думаю, мы должны подняться этим проливом до пролива Барро, а оттуда — до острова Бичи. Путь этот уже тысячи раз проходили парусные суда, следовательно пройти его на винтовом бриге будет совсем нетрудно, Достигнув острова Бичи, проливом Уэллингтона мы подвинемся насколько возможно севернее, к устью протока, соединяющего канал Уэллингтона с каналом Королевы, к тому месту, где было замечено свободное ото льдов море. Сегодня 20 мая. Следовательно, при благоприятных обстоятельствах мы через месяц достигнем этого пункта, а оттуда направимся к полюсу. Что вы на это скажете, господа?

— Очевидно, это единственный путь, по которому следует идти, — ответил Джонсон.

— В таком случае мы пойдем, и не дальше как завтра. Пусть нынешний воскресный день будет посвящен отдыху.

— Слушаю, капитан, — проговорил Шандон и вместе с Джонсоном и Уэллом вышел из каюты.

— Доктор, — сказал Гаттерас, указывая на Шандона, — вот человек, которого погубило чувство уязвленного самолюбия. Рассчитывать на него я более не могу.

На другой день, рано утром, капитан приказал спустить на воду шлюпку, намереваясь осмотреть ледяные стены бассейна, имевшего не более двухсот ярдов ширины. Гаттерас заметил, что в результате незаметного напора льдов канал начал суживаться. Поэтому необходимо было сделать в нем брешь, чтобы не попасть в тиски ледяных гор. Судя по тому, как Гаттерас взялся за это, можно было безошибочно сказать, что он человек энергичный.

Прежде всего он приказал прорубить ступеньки в ледяной стене, поднялся на вершину горы и убедился в возможности проложить себе дорогу н юго-запад. По его приказанию, почти в центре горы была проделана скважина. Работа шла быстро и в понедельник была уже окончена.

Взрывчатые цилиндры с восемью-десятью фунтами пороха не годились для такой массы льда; ими можно было взрывать только ледяные поля. Поэтому Гаттерас приказал заложить во льды тысячу фунтов пороха и тщательно рассчитать направление взрыва; от мины наружу тянулся длинный шнур, обтянутый гуттаперчей. Галерею, проведенную к скважине, наполнили снегом и обломками льда, которым мороз следующей ночи должен был придать крепость гранита. Действительно, температура воздуха под действием восточного ветра понизилась до — 11° по Цельсию.

На следующий день, в семь часов утра, «Форвард» стоял в стороне под парами, готовый воспользоваться первым открывшимся проходом. Взорвать мину поручили Джонсону. Длина шнура была рассчитана таким образом, что, прежде чем воспламенить мину, он мог гореть в течение получаса. Следовательно, у Джонсона оставалось достаточно времени, для того чтобы возвратиться на бриг. И действительно, выполнив данное ему поручение, Джонсон через десять минут был уже на своем месте.

Экипаж находился на палубе. Погода стояла довольно сухая и ясная; снег перестал идти. Гаттерас, стоя на шканцах с доктором и Шандоном, отсчитывал время по хронометру.

В восемь часов тридцать пять минут послышался глухой взрыв, менее, однако, сильный, чем можно было ожидать. Профиль ледяных гор мгновенно изменился как бы от землетрясения; столб густого белого дыма взвился к небу на значительную высоту; длинные трещины избороздили склоны ледяных гор, верхние части которых, разметанные на далекое расстояние, обломками падали вокруг брига.

Но проход все-таки не был очищен; огромные льдины, опираясь на соседние горы, висели в воздухе, и приходилось опасаться, что своим падением они замкнут кольцо льдов, охватывающих бриг.

Гаттерас мгновенно нашел выход из положения.

— Уолстен! — крикнул он.

Оружейник явился немедленно.

— Что прикажете, капитан? — спросил он.

— Зарядите пушки тройным зарядом, — сказал Гаттерас, — да покрепче его забейте.

— Значит, будем обстреливать гору пушечными ядрами? — спросил доктор.

— Нет, — ответил Гаттерас. — Ядер не надо, Уолстен, а только тройной заряд пороха. Живее!

Спустя несколько минут пушка была уже заряжена.

— И что он тут поделает без ядра? — сквозь зубы процедил Шандон.

— Вот увидим, — ответил доктор.

— Готово, капитан, — сказал Уолстен.

— Хорошо,— ответил Гаттерас.— Брентон! — крикнул он машинисту. — Внимание! Малый ход вперед!

Брентон дал пар, и винт пришел в движение; «Форвард» приблизился к минированной горе.

— Наведите пушку прямо на проход! — крикнул капитан оружейнику.

Тот повиновался. И когда бриг находился в полукабельтове от горы, Гаттерас скомандовал:

— Огонь!

Раздался оглушительный выстрел, и ледяные глыбы, поколебленные сотрясением воздуха, мгновенно рухнули в море.

— Полный ход вперед, Брентон! — вскричал Гаттерас. — Прямо на проход, Джонсон!

Джонсон стоял у руля; бриг, приводимый в движение винтом, буравившим вспененные волны, ринулся в свободный проход.

И едва лишь «Форвард» успел проскочить, как стены ледяной тюрьмы снова сомкнулись.

То было грозное мгновение. И только одно твердое и спокойное сердце не дрогнуло на бриге — сердце капитана. Экипаж, изумленный смелым маневром, не мог удержаться от восклицания:

— Ура! Да здравствует капитан Джон Гаттерас! 

 XIV. ЭКСПЕДИЦИЯ, ОТПРАВЛЕННАЯ НА ПОИСКИ ФРАНКЛИНА. 

В среду, 23 мая, «Форвард» продолжал свое опасное плавание, искусно лавируя благодаря пару между паковым льдом и айсбергами. А сколько мореплавателей, отправлявшихся в полярные моря, были лишены этой послушной силы! Бриг словно резвился среди движущихся айсбергов и, подобно коню под ловким всадником, повиновался воле своего капитана.

Температура повышалась: в шесть часов утра термометр показывал —3° по Цельсию, в шесть часов вечера —2°, а в полночь +4°. Дул легкий юго-восточный ветер.

В четверг, к трем часам утра, «Форвард» прошел мимо залива Владения на берегу Америки, при входе в пролив Ланкастера. Вскоре показался мыс Верней; несколько эскимосских лодок направились было к бригу, но Гаттерас не стал их дожидаться.

Вершины Баям-Мартина на мысе Ливерпуль остались слева, скрывшись в вечернем сумраке, не позволявшем видеть мыс Хэй. Впрочем, последний очень невысок и сливается с прибрежными льдинами — обстоятельство, значительно затрудняющее проведение гидрографических исследований в полярных морях.

Буревестники, утки и белые чайки летали целыми стаями. Наблюдение показало 74°01' широты, а хронометр — 77° 15' долготы.

Горы Екатерины и Елизаветы возносили за облака свои снежные вершины.

В пятницу, в десять часов, бриг прошел мыс Уэрендер на правом берегу пролива, а на левом — залив Адмиралтейства, мало еще исследованный мореплавателями, которые всегда спешат уйти на запад. Поднялось довольно сильное волнение, и часто волны перекатывались по палубе брига, оставляя на ней куски льда. Северный берег представлял необычайное зрелище: гладкие вершины плоскогорий, словно зеркало, отражали яркие лучи солнца.

Гаттерас хотел было пройти вдоль северных берегов, с тем чтобы поскорее достичь острова Бичи и протока в канал Уэллингтона, но, к большой его досаде, сплошные гряды льдов заставили его идти южными проливами.

И вот 26 мая «Форвард», шедший среди тумана и густого снега, был у мыса Йорк, хорошо заметного благодаря находящейся на нем высокой и крутой горе. Погода немного прояснилась; к полудню на горизонте на несколько мгновений показалось солнце, и это дало возможность произвести довольно точное определение места, давшее 74°04' широты и 84°23' долготы. Следовательно, «Форвард» находился у оконечности пролива Ланкастера.

Гаттерас указал доктору на карте путь, которым шел «Форвард» и по которому ему предстояло идти дальше. Положение брига в данный момент представлялось очень интересным.

— Я хотел бы, — сказал Гаттерас, — находиться севернее, но что невозможно, то невозможно... Взгляните, доктор, мы сейчас находимся вот здесь.

И капитан указал пункт невдалеке от мыса Йорк.

— Мы находимся на перекрестке, открытом на все четыре стороны и образованном устьями проливов Ланкастера и Барро, канала Уэллингтона и прохода Регента. Здесь побывали все мореплаватели, отправлявшиеся в полярные воды.

— Да, — ответил доктор, — и, вероятно, им было здесь не очень-то сладко. Это, действительно, перекресток, где скрещиваются большие пути, а между тем я нигде не вижу верстовых столбов, указывающих истинный путь. Интересно, как действовали в подобных случаях Барро, Росс и Франклин?

— Они бездействовали, доктор, и только подчинялись обстоятельствам. Поверьте, выбора у них не было. Случалось, что пролив Барро закрывался для одного из них, чтобы в следующем году открыться для другого; случалось также, что корабль неудержимо относило к проходу Регента. Таким образом, им волей-неволей пришлось основательно изучить эти места.

— Что за своеобразная страна! — воскликнул доктор, глядя на карту. — Она вся истерзана, раздроблена, изрезана без всякого, по-видимому, порядка и логики. Можно подумать, что земли у Северного полюса нарочно так изрезаны, чтобы сделать его недоступным, тогда как в другом полушарии материки заканчиваются ровными треугольниками. Таковы, например, мысы Горн, Доброй Надежды и Индийский полуостров. Не является ли причиной этого большая быстрота вращения Земли по экватору, тогда как ее участки, расположенные у полюсов, благодаря недостаточной силе вращения Земли еще в то время, когда она была в полужидком состоянии, не могли так ровно сгуститься и отвердеть.

— Очевидно так, потому что все в мире совершается согласно законам логики и для всего есть свои причины, которые удается иногда разгадать ученым. Все это, доктор, относится и к вам.

— К сожалению, я буду очень сдержан в этом отношении... Какой, однако, страшный ветер свирепствует в этом проливе! — сказал доктор, плотно надвигая шапку.

— Да, здесь преобладает северный ветер, отклоняющий нас от прямого пути.

— В таком случае, он должен отбросить льды к югу и очистить дорогу.

— Совершенно верно, доктор, — должен бы. Но ветер не всегда делает то, что ему следовало бы делать. Посмотрите, эта гряда ледяных гор, по-видимому, непроходима. Что ж, мы постараемся достичь острова Гриффита, затем обогнем остров Корнуэлса и пройдем в канал Королевы, миновав пролив Уэллингтона. Но я непременно хочу сделать остановку у острова Бичи и запастись там углем.

— Запастись углем? — спросил изумленный доктор.

— Да. По распоряжению адмиралтейства, там сложены большие запасы для снабжения углем будущих экспедиций, и хотя капитан Мак-Клинток в августе 1859 года забрал часть угля, я уверен, что там осталось кое-что и для нас.

 — Действительно, — сказал Клоубонни, — эти области исследовались в продолжение пятнадцати лет, и пока еще не было вполне доказано, что экспедиция Франклина погибла, адмиралтейство постоянно держало в полярных морях пять-шесть кораблей. Если не ошибаюсь, то остров Гриффита, который я вижу вот здесь на карте, почти в центре перекрестка, сделался сборным пунктом мореплавателей.

 — Да, доктор, злополучная экспедиция Франклина заставила нас познакомиться с далекими полярными странами,

 — Именно так, капитан. Начиная с 1845 года было снаряжено немало экспедиций. Когда в 1848 году участь, которая постигла корабли «Эребус» и «Террор», состоявшие под начальством Франклина, начала тревожить общество, друг адмирала, доктор Ричардсон, несмотря на свои семьдесят лет, поспешил в Канаду, поднялся по реке Купфермайн и спустился в Ледовитый океан Со своей стороны, Джемс Росс, командовавший судами «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор», вышел из Уппернивика в 1848 году и прибыл к мысу Йорк, где мы теперь находимся, Каждый день он бросал в море бочку с запиской, в которой указывалось местонахождение кораблей; в туманную погоду с кораблей стреляли из пушек, по ночам жгли бенгальские огни и пускали ракеты, причем суда все время держались под малыми парусами. И, наконец, зиму с 1848 на 1849 год Джемс Росс провел в порту Леопольда. Наловив там множество песцов, он надел им медные ошейники с обозначением местонахождения кораблей и запасов продовольствия и выпустил их на волю. Весной он отправился на санях вдоль берега Норт-Соммерсета, подвергался опасностям и лишениям, от которых переболел весь его экипаж, и вдоль всего пути строил гурии[27] из камней и оставлял под ними медные цилиндры с необходимыми указаниями затерявшейся экспедиции. Во время отсутствия Джемса Росса его помощник Мак-Клюр занялся исследованием северных берегов пролива Барро. Замечательно, капитан, что под начальством Джемса Росса находились тогда два офицера, которым впоследствии суждено было прославиться: Мак-Клюр, почти прошедший Северо-западным проходом, и Мак-Клинток, нашедший остатки экспедиции Франклина.

— В настоящее время оба они — достойные, мужественные капитаны и добрые англичане. Продолжайте, продолжайте, доктор. Вы хорошо знаете историю исследования полярных морей; из рассказов о смелых подвигах всегда можно почерпнуть 'что-нибудь полезное.

— Итак, чтобы не возвращаться уже к Джемсу Россу, добавлю, что он старался с запада подойти к острову Мельвиля. При этом он едва не погубил свои суда, был затерт льдами и, против воли, отброшен в Баффинов залив...

— Против воли, — повторил Гаттерас, нахмурив брови.

— Он так ничего и не нашел, — продолжал доктор. — С 1850 года английские суда не переставали бороздить полярные моря. Была назначена премия в двадцать тысяч фунтов стерлингов каждому, кто обнаружит следы «Террора» и «Эребуса». Еще в 1848 году капитаны Келлет и Мур, командовавшие судами «Геральд» и «Плоувер», старались проникнуть в Берингов пролив. В 1850 и 1851 годах капитан Остин провел зиму у острова Корнуэлса; капитан Пенни исследовал на кораблях «Ассистанс» и «Резолют» канал Уэллингтона; старик Джон Росс тоже не утерпел и отправился на яхте «Феликс» разыскивать своего друга; леди Франклин снарядила небольшой винтовой бриг «Принц Альберт». В этом же году Мак-Клинток, помощник капитана Остина, поднялся до острова Мельвиля и мыса Дундаса, крайних пунктов, до которых доходил Парри в 1819 году. Там, на острове Бичи, были найдены следы зимовки Франклина в 1845 году.

— Да, — сказал Гаттерас, — там же погребены трое из его матросов, более счастливые, чем их товарищи.

— В 1851 и 1852 годах, — продолжал доктор, жестом подтверждая замечание капитана, — «Принц Альберт» предпринял свое второе путешествие в полярные воды под командой французского лейтенанта Бэлло, который провел зиму в Батти-бай, в проливе Принца Регента, исследовал юго-западные части Соммерсета и прошел вдоль его берегов до мыса Уокера. Между тем возвратившиеся в Англию суда «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор», поступив под начальство Коллинсона и Мак-Клюра, отправились в Берингов пролив на соединение с капитанами Муром и Келлетом. Коллинсон возвратился на зиму в Гонконг, а Мак-Клюр отправился на север и, проведя там три зимы, с 1850 на 1851, с 1851 на 1852 и с 1852 на 1853 год, открыл Северо-западный проход, ничего не узнав об участи, постигшей экспедицию Франклина. С 1852 на 1853 год новая экспедиция, состоявшая из трех парусных судов — «Ассистанс», «Резолют» и «Норт-Стар» — и двух пароходов — «Пионер» и «Интрепид», отплыла к полюсу под начальством сэра Эдварда Бельчера и его помощника, капитана Келлета. Сэр Эдвард проник в канал Уэллингтона, провел зиму в заливе Нортумберленд и прошел вдоль берегов, а Келлет между тем, достигнув Бридпорта на острове Мельвиля, безуспешно исследовал эту часть полярных земель. В то время в Англии распространился слух, что два брошенных среди льдов корабля были замечены невдалеке от берегов Новой Шотландии, Леди Франклин немедленно снарядила небольшой винтовой пароход «Изабелла». Капитан Инглфилд поднялся на нем в Баффиновом заливе до мыса Виктории, под восьмидесятой параллелью, и затем без всяких результатов возвратился на остров Бичи. В начале 1855 года американец Гриннель снарядил новую экспедицию, и доктор Кэйн, стараясь подняться к полюсу...

— Но, к счастью, безуспешно! — вскричал Гаттерас.— И мы сделаем то, чего он не мог сделать!

— Знаю, капитан, — ответил доктор, — и если я упомянул об этом факте, то только потому, что он находился в связи с поисками Франклина. Впрочем, экспедиция Кэйна не увенчалась успехом» Я чуть было не забыл сказать, что адмиралтейство, считая остров Бичи сборным местом всех экспедиций, поручило капитану Инглфилду в 1853 году доставить на остров запас продовольствия на пароходе «Феникс». Инглфилд отправился туда с лейтенантом Бэлло, который вторично отдавал себя в распоряжение Англии. Инглфилд лишился этого мужественного человека в полярных морях. О его гибели нам может рассказать участник этой экспедиции Джонсон.

— Лейтенант Бэлло был доблестным человеком, и память его чтит вся Англия.

— Мало-помалу, — продолжал доктор, — корабли экспедиции Бельчера начали возвращаться назад. Не все, впрочем, потому что сэр Эдвард оказался вынужденным.

Бросить «Ассистанс» в 1854 году, подобно Мак-Клюру, бросившему «Инвестигейтор» в 1853 году. Между тем доктор Рэ в письме, помеченном 29 июля 1854 года и отправленном из Рипалсбэя, куда он прибыл из Америки, довел до сведения адмиралтейства, что у эскимосов Земли Короля Уильяма находятся многие предметы с кораблей «Террор» и «Эребус». После этого не оставалось уже никаких сомнений насчет участи, постигшей экспедицию. «Феникс», «Норт-Стар» и судно Коллинсона возвратились в Англию, так что в арктических морях не осталось ни одного английского корабля, Правительство, казалось, потеряло всякую надежду найти Франклина, но леди Франклин все еще не сдавалась и на остатки своего состояния снарядила, корабль «Фокс» под командой Мак-Клинтока. Отправившись в путь в 1857 году, Мак-Клинток провел зиму в тех местах, где вы явились к нам, капитан. 11 августа 1858 года он дошел до острова Бичи, второй раз провел зиму в проливе Бэлло, возобновил свои поиски в 1859 году, 16 мая нашел документ, не оставлявший никакого сомнения насчет участи «Эребуса» и «Террора», и в конце того же года возвратился в Англию... Все это совершилось в течение пятнадцати лет, и со времени возвращения «Фокса» ни один корабль не отваживался больше пускаться в эти опасные моря.

— Ну, а мы отважимся! — воскликнул Гаттерас.

 XV. «ФОРВАРД» ОТБРОШЕН К ЮГУ.

К вечеру погода прояснилась, материк был ясно виден между мысами Сеппинга и Кларенса, из которых последний идет сначала к востоку, а затем к югу, соединяясь на западе с берегом посредством довольно низкой косы.

При входе в пролив Принца Регента море было свободно ото льдов, но за портом Леопольда, как бы желая преградить путь «Форварду» на север, лежал непроходимый, сплошной лед.

Хотя это и было неприятно Гаттерасу, тем не менее, затаив свою досаду, он вынужден был прибегнуть к петардам, пытаясь войти в порт Леопольда. В воскресенье,

27 мая, бриг вошел в порт и зацепился якорем за большие глыбы крепкого, как камень, льда.

Капитан в сопровождении Джонсона, доктора и своей собаки Дэка сошел на лед и вскоре уже был на берегу. Дэк прыгал от радости; впрочем, со времени признания Гаттераса капитаном брига собака стала очень ласкова и кротка п злилась только на тех матросов, которых недолюбливал и сам Гаттерас.

Бухта оказалась свободной ото льдов, которые обычно заносятся сюда восточными ветрами; вершины отвесных гор материка были окутаны снегом. Дом и вышка, построенные Джемсом Россом, сохранились довольно хорошо, но запасы были, по-видимому, расхищены песцами и медведями, свежие следы которых виднелись повсюду. Да и люди, как видно, тоже приняли участие в расхищении: на берегу виднелись еще остатки эскимосских хижин.

Могилы шести отважных матросов с кораблей «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор», заметные по небольшим земляным холмикам, остались нетронутыми. Звери и люди пощадили их.

Доктор, впервые ступив ногой на почву полярного материка, был сильно взволнован. Трудно представить себе, какие чувства овладевают человеком при виде остатков жилищ, палаток, хижин, складов, которые природа так дивно сохраняет в полярных странах.

— Вот то место, которое сам Джемс Росс назвал Станом Убежища,— сказал доктор своим товарищам.— Если бы экспедиции Франклина удалось добраться сюда, она была бы спасена, А вот оставленная им машина. Вот печь, установленная им на фундаменте; подле нее в 1851 году грелся экипаж «Принца Альберта». Все сохранилось в прежнем виде. Можно подумать, будто капитан Кеннеди вчера только оставил этот гостеприимный уголок. Вот шлюпка, в течение нескольких дней служившая убежищем ему и его матросам. Оставив свой корабль, Кеннеди был спасен лейтенантом Бэлло, который отправился отыскивать капитана, невзирая на октябрьскую стужу.

— Я знал лично этого мужественного и достойного офицера, — сказал Джонсон.

В то время как доктор с пылкостью археолога отыскивал остатки прежних зимовок, Гаттерас собирал запасы продовольствия и топлива, которые в небольшом количестве были найдены в складах. На следующий день их перевезли на бриг. Доктор делал небольшие экскурсии, не слишком, однако, удаляясь от брига, и зарисовывал наиболее интересные виды. Температура постепенно поднималась; снежные наносы начали таять. Клоубонни успел составить довольно полную коллекцию полярных птиц: чаек, нырков, гаг. У многих из этих птиц живот был уже обнажен от того красивого пуха, которым самка и самец выстилают свои гнезда. Доктор заметил также больших тюленей, выходивших на лед подышать воздухом, но ему не удалось застрелить ни одного из них.

Во время своих экскурсий Клоубонни нашел камень, на котором были начертаны следующие знаки:

Э И. 1849.

Знаки эти свидетельствовали о том, что здесь прошли корабли «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор». Доктор дошел даже до мыса Кларенса, до того именно места, где Джон и Джемс Россы с таким нетерпением ждали в 1833 году начала ледохода. Земля здесь была вся усеяна черепами и костями животных, и без труда можно было еще различить следы жилищ эскимосов.

Доктор хотел было поставить в порту Леопольда гурий с надписью, в которой говорилось бы о проходе «Форварда» и цели экспедиции, но Гаттерас не согласился на это, не желая оставлять за собой следов, которыми мог бы воспользоваться кто-либо из его соперников, и, несмотря на всю основательность своих доводов, доктор все же вынужден был уступить капитану. Шандон тоже порицал упрямство Гаттераса, потому что в случае катастрофы ни один корабль не мог бы явиться на помощь «Форварду». Но Гаттерас так и не согласился.

Закончив погрузку запасов в понедельник вечером, он еще раз попытался подняться к северу и проложить себе путь среди пловучих льдов, но после нескольких опасных попыток был вынужден войти в пролив Принца Регента. Гаттерас не хотел оставаться в порту Леопольда, который хотя и был пока свободен ото льдов, но в любой день мог наполниться ими вследствие неожиданного передвижения ледяных полей, как это нередко случается в полярных странах и чего особенно должны остерегаться мореплаватели.

Несмотря на внешнее спокойствие, Гаттерас был сильно озабочен. Он хотел продвинуться па север, а между тем должен был отступать к югу. Куда же они в конце концов придут? Неужели придется возвращаться назад, в порт Виктории, в залив Боотия, где сэр Джон Росс провел зиму 1833 года? Но будет ли пролив Бэлло свободен ото льдов в это время и можно ли, обогнув Норт-Соммерсет, подняться на север проливом Пиля? А что, если его корабль на несколько лет затрет льдами, среди которых, подобно своим предшественникам, он истощит понапрасну и свои силы и запасы продовольствия?..

Вот какого рода тревожные мысли теснились в его голове.

Надо было, однако, на что-то решиться, и, переменив направление, Гаттерас повернул на юг.

Пролив Принца Регента почти на всем своем протяжении — от порта Леопольда до залива Аделаиды — одинаково широк. «Форвард» быстро продвигался среди льдов, более счастливый, чем предшествующие экспедиции, которым для прохода пролива требовался месяц, да и то в лучшее время года. Впрочем, все их суда были парусные и не всегда могли справиться со встречным ветром, за исключением «Фокса»,

Экипаж ликовал, видя, что бриг повернул на юг; видимо, мало кто сочувствовал мысли капитана подняться к полюсу, все опасались честолюбивых замыслов Гаттераса, отвага которого не представляла ничего утешительного. Гаттерас пользовался малейшим случаем, чтобы продвигаться вперед, с какими бы последствиями это ни было сопряжено. В полярных морях идти вперед — дело хорошее, но ведь, кроме этого, надо также уметь сохранять и закреплять за собой отвоеванные позиции.

«Форвард» шел на всех парах, и черный дым, клубившийся из его труб, поднимался спиралью над сверкающими остриями айсбергов. Погода беспрестанно менялась, быстро переходя от сухого мороза к снежным туманам. Бриг, неглубоко сидящий в воде, шел вблизи западного берега, Гаттерас не хотел пропустить входа в пролив Бэлло, потому что из залива Боотии ведет на юг один только проход, недостаточно исследованный судами «Фьюри» и «Хекла». Следовательно, из этого залива невозможно было бы выйти, если бы пролив Бэлло оказался закрытым льдами.

Вечером «Форвард» находился в виду залива Эльвина, который был опознан по высоким отвесным утесам. Во вторник, утром, показался залив Батти, где «Принц Альберт» 10 сентября 1851 года встал на якорь на продолжительную зимовку. Доктор наблюдал берега в подзорную трубу. Отсюда отправлялись по различным направлениям все экспедиции, определившие географические очертания Норт-Соммерсета.

Но, по-видимому, эти пустынные страны интересовали только доктора и Джонсона; Гаттерас, вечно сидевший над картой, говорил мало и становился все более и более молчаливым, по мере того как бриг подвигался к югу. Часто он поднимался на мостик и, скрестив на груди руки и устремив в пространство взор, по целым часам наблюдал горизонт. Приказания его были кратки и резки. Шандон тоже молчал, замкнувшись в себе, и говорил с Гаттерасом лишь постольку, поскольку этого требовала служба. Джемс Уэлл, всецело преданный Шандону, следовал его примеру. Остальной экипаж ждал дальнейших событий, готовясь воспользоваться ими в своих интересах. На бриге не существовало уже того единства мыслей и общности идей, которые так необходимы в каждом большом деле, и Гаттерас это прекрасно знал.

В этот день экипаж заметил двух китов, быстро направляющихся на юг, и белого медведя, в которого стреляли без успеха. Капитану был дорог каждый час, а потому он не разрешил преследовать животное.

Утром, в среду, бриг прошел канал Регента, за которым море вдавалось в берег глубокой бухтой. Взглянув на карту, доктор узнал мыс Соммерсет-Хауз, или мыс Фьюри.

— Вот место, — сказал он своему обычному собеседнику, — где погибло первое английское судно, отправленное в полярные моря в 1851 году во время третьей экспедиции Парри к полюсу. «Фьюри» настолько пострадал ото льдов во время своей второй зимовки, что экипаж его был вынужден бросить свое судно и возвратился в Англию на сопровождавшем его бриге «Хекла».

— Это ясно доказывает, как полезно иметь при себе конвоира, — ответил Джонсон. — И предосторожность эту должны соблюдать все, кто отправляется в полярные моря. Но капитан Гаттерас не из тех людей, которые обременяют себя попутчиками.

— Вы находите, что он действует неблагоразумно? — спросил доктор.

— Ничего я не нахожу, доктор... Но что это? На берегу видны еще шесты, на которых болтаются обрывки полусгнившей палатки.

— Да, Джонсон, там Парри выгрузил все свои запасы, и если память не изменяет мне, то крыша возведенного им дома состояла из марселя, покрытого снастями судна «Фьюри».

— С 1825 года все это, вероятно, очень изменилось, доктор?

— Ну, не очень-то сильно, Джонсон. В 1829 году Джон Росс нашел приют и спасение своему экипажу в этом жалком доме. В 1851 году, когда принц Альберт отправил сюда экспедицию, дом еще существовал; девять лет назад его починил капитан Кеннеди. Интересно было бы побывать в нем, но Гаттерас не намерен останавливаться здесь.

— И, разумеется, у него на это есть свои причины. Если в Англии время — деньги, то здесь время — жизнь. Один день, один час проволочки могут погубить всю экспедицию, Пусть капитан действует по своему усмотрению.

В пятницу, 1 июня, «Форвард» пересек по диагонали залив, известный под именем залива Кресуэля. Начиная от мыса Фыори берега тянулись на север отвесными скалами в триста футов высотою; но на юге они были не так высоки. Иные из снежных гор представлялись взорам в виде ясно очерченных усеченных конусов; другие же вздымались ввысь причудливыми пирамидами.

Погода стояла мягкая, но туманная. Материк скрылся из виду; термометр поднялся до 0° по Цельсию. Там и сям носились стаи куропаток; стаи диких гусей тянулись на север, Экипаж оделся полегче — в арктических странах чувствовалось веяние весны.

К вечеру «Форвард» обогнул мыс Гарри, в четверти мили от берегов, на глубине десяти-двадцати брассов, и поплыл вдоль берега до залива Брентфорда. Под этой широтой должен был находиться пролив Бэлло, о существовании которого Джон Росс даже и не подозревал во время своей первой экспедиции, в 1828 году. На составленной им карте изображена непрерывная линия берегов, малейшие изгибы которых Росс тщательно отмечал. Очевидно, во время его исследований вход в этот пролив, совершенно закрытый льдами, нельзя было отличить от материка.

Пролив Бэлло был открыт капитаном Кеннеди во время экспедиции, предпринятой им в 1852 году, и назван проливом Бэлло в память, как говорит Кеннеди, «важных услуг, оказанных нашей экспедиции этим французским офицером». 

XVI. МАГНИТНЫЙ ПОЛЮС.

По мере того как бриг приближался к проливу, тревога Гаттераса усиливалась. Да и было отчего тревожиться: решалась судьба всей экспедиции. До сих пор Гаттерас достиг большего, чем кто-либо из его предшественников, из которых самый счастливый, Мак-Клинток, только через пятнадцать месяцев добрался до этой части полярных морей. Но этого было слишком мало. Все пойдет прахом, если Гаттерасу не удастся достичь пролива Бэлло. Вернуться назад он не мог — его со всех сторон окружали льды, так что пришлось бы зимовать до следующей весны.

Именно поэтому он лично хотел осмотреть берега и, поднявшись на мачту, в «воронье гнездо», провел в нем несколько часов.

Экипаж вполне понимал всю трудность положения, в котором находился бриг; глубокое молчание царило на судне. Машина едва работала. «Форвард» держался возможно ближе к материку, берега которого были усеяны льдами, не таявшими даже во время самого теплого лета. Чтобы различить между ними проход, надо было иметь очень опытный глаз.

Гаттерас по карте следил за очертаниями материка. В полдень на горизонте на несколько минут показалось солнце, и Гаттерас поручил Уэллу и Шандону произвести как можно более точное определение места, результаты которого устно передавались капитану на мачту.

Полдня прошло для всех в томительном ожидании, и вдруг около двух часов с фок-мачты раздалась громкая команда:

— На запад! К мысу! Усилить пары!

Бриг мгновенно повиновался и повернул в указанном направлении; море вспенилось под винтом, и «Форвард» полным ходом понесся между двумя ледяными полями.

Дорога была найдена; Гаттерас спустился на шканцы, а лоцман возвратился на свой пост.

— Итак, капитан,— сказал доктор,— наконец-то мы вошли в знаменитый пролив!

— Да,— понизив голос, ответил Гаттерас,— но этого мало: надо еще выйти из него.

И с этими словами Гаттерас отправился в свою каюту.

«Он прав,— подумал доктор.— Мы заперты, как в мышеловке, Места для маневрирования судна очень немного, и если придется провести здесь зиму... Что ж, не мы первые, не мы последние... Где другие выпутывались из беды, там выпутаемся и мы».

Доктор не ошибался. В этом именно месте, в маленькой бухте, названной Мак-Клинтоком бухтой Кеннеди, бриг «Фокс» провел зиму 1858 года. В этот момент можно было различить высокую гряду гранитных гор и отвесные скалы, тянувшиеся по берегам бухты.

Пролив Бэлло, шириной в одну и длиной в семнадцать миль, отделяет Норт-Соммерсет от Боотии. Понятно, что кораблям здесь негде развернуться. «Форвард» подвигался вперед очень осторожно, но все же он подвигался. В узком протоке часто свирепствуют бури, и бригу пришлось испытать на себе их ярость, По приказанию Гаттераса кливера[28] и брам-реи были спущены. Несмотря на это, бриг порядком потрепало; время от времени налетали шквалы, сопровождаемые проливным дождем; дым с удивительной быстротой несся на восток. Бриг шел почти наугад среди движущихся льдов; барометр упал; не было никакой возможности стоять на палубе, и большая часть экипажа попряталась в кубрике, не желая зря страдать от непогоды.

Несмотря на снег и дождь, Гаттерас, Джонсон и Шандон находились ка шканцах. Добавим, что и доктор, спросив себя, что именно в этот момент было бы ему наименее желательно, немедленно поднялся на палубу. Но так как не было никакой возможности ни слышать, ни видеть друг друга, доктор хранил свои размышления про себя.

Гаттерас старался проникнуть взором сквозь завесу туманов, так как, по его расчету, к шести часам вечера бриг должен был находиться в конце пролива. Но в настоящую минуту выход из пролива, казалось, был совершенно закрыт. Гаттерасу пришлось остановиться и бросить якорь на одну из ледяных гор. Целую ночь бриг держался под парами.

Погода стояла ужасная. Каждую минуту «Форвард» мог разорвать свои якорные цепи. Можно было опасаться, что ледяная гора, сдвинутая со своего основания сильным западным ветром, тронется и увлечет с собой бриг. Вахтенные были постоянно настороже и ждали самого худшего. К снежным вихрям присоединился настоящий град ледяных осколков, подхваченных ураганом с поверхности льдов. Острые иглы носились в воздухе,

В течение этой ужасной ночи температура значительно повысилась — термометр показывал 12° по Цельсию, и доктор заметил на юге блеск молний, за которыми следовали отдаленные раскаты грома. Этим, казалось, подтверждалось свидетельство китобоя Скоресби, наблюдавшего подобное же явление за шестьдесят пятой параллелью. Капитан Парри тоже видел этот странный метеорологический феномен в 1821 году.

К пяти часам утра погода переменилась с изумительной быстротой: температура упала до точки замерзания, ветер изменился на северный, и стало спокойней. Можно было уже ясно различить на западе выход из пролива, но, к сожалению, его загромождали льды, Гаттерас жадно глядел на берег, словно не веря своим глазам.

Но вот бриг снялся с якоря и стал медленно продвигаться среди движущегося льда; льдины с треском разбивались о корпус судна. Толщина льда достигала в это время шести-семи футов, и необходимо было избегать их давления: если бриг и выдержал бы его, он все-таки подвергался опасности быть приподнятым и поваленным набок.

В полдень экипаж в первый раз мог насладиться великолепным оптическим явлением — солнечным кольцом с двумя ложными солнцами. Разумеется, доктор тщательно исследовал это явление. Наружное кольцо простиралось с каждой стороны на расстояние 30° от горизонтального диаметра; оба солнца были отчетливо видны. Цвета светового круга шли от центра к периферии — красный, желтый, зеленый, бледноголубой и расплывчатый белый.

Доктор вспомнил об остроумной теории этого явления, предложенной Томасом Юнгом. Этот физик предполагает, что в атмосфере находятся облака, состоящие из ледяных призм; лучи солнца, падая ни эти призмы, преломляются в них под углом в 60—90°. Доктор находил это объяснение очень остроумным.

Моряки, знакомые с полярными странами, обыкновенно считают этот феномен предвестником обильного снега. Если бы их примета сбылась, «Форвард» очутился бы в очень затруднительном положении. Поэтому Гаттерас решился идти вперед. Весь день и всю следующую ночь он не отдыхал ни одной минуты; капитан наблюдал за горизонтом, поднимался на реи и всячески старался приблизиться к выходу из пролива.

Но утром он был вынужден остановиться перед непреодолимой преградой льда. Доктор поднялся на капитанский мостик. Гаттерас отвел его на корму, где они могли беседовать, не опасаясь, что кто-нибудь их подслушает.

— Мы застряли. Дальше идти невозможно.

— Невозможно? — спросил доктор.

— Да, невозможно! Даже при помощи всего запаса пороха, находящегося на бриге, мы не подвинулись бы вперед и на четверть мили.

— Но что же делать?

— Откуда я знаю!.. Проклятие этому злосчастному году, начавшемуся при столь неблагоприятных обстоятельствах!

— Ну что ж, капитан, если уж так необходимо зазимовать здесь, мы и зазимуем... Здесь ли, в другом ли месте — не все ли равно?

— Разумеется,— ответил Гаттерас, понизив голос.— Но досадно останавливаться на зимовку в июне. Зимовка сопряжена с большими трудностями и лишениями. Экипаж может пасть духом от продолжительного бездействия и лишений. Поэтому-то я и рассчитывал остановиться поближе к полюсу.

— Да, но судьбе было угодно, чтобы Баффинов залив оказался закрытым...

— Однако для других он оказался доступным! — гневно вскричал Гаттерас.— Для этого американца, для этого...

— Послушайте, Гаттерас,— сказал доктор, умышленно перебив капитана, — сегодня только 5 июня. Не будем же отчаиваться. Проход может неожиданно открыться перед нами. Вам известно, что лед обладает свойством трескаться и распадаться на глыбы даже в тихую погоду — так, словно в его состав входит какая-то особая расторгающая сила. Значит, с часу на час пролив может очиститься ото льдов.

— Только бы он очистился, и мы пройдем его! Возможно, что за проливом Бэлло нам удастся подняться к северу проливом Пиля или каналом Мак-Клинтока, и тогда...

— Капитан,—сказал подошедший в эту минуту Джемс Уэлл,— мы подвергаемся опасности лишиться руля от столкновений со льдинами.

— Что ж, рискнем рулем,— ответил Гаттерас,— но снять его я не разрешу! Каждую минуту, ночью и днем, мы должны быть в полной готовности. Примите меры, Уэлл; прикажите, чтобы льдины по возможности отталкивали. Но руль должен остаться на своем месте. Слышите?

— Однако...— начал было Уэлл.

— В замечаниях ваших я не нуждаюсь,— строго сказал Гаттерас.—Можете идти!

Уэлл возвратился на свое место.

— Я отдал бы пять лет жизни, лишь бы только продвинуться ближе к северу! — с гневом сказал Гаттерас.— Более опасного прохода я не знаю. И в дополнение ко всем этим невзгодам мы недалеко от магнитного полюса, компас не действует, стрелка мечется и то и дело меняет свое направление — на ее указания теперь нельзя уже полагаться.

— Действительно, капитан, плавание опасное,— сказал доктор.— Но предпринявшие его знали наперед сопряженные с ним невзгоды, и потому ничто не должно смущать их!

— Мой экипаж, доктор, значительно изменился; вы сами видели, что помощники уже начинают возражать мне. Поступили они на бриг только из-за выгоды. Но это имеет свои дурные стороны, потому что самая выгода дела заставляет их с тем большим нетерпением желать возвращения. Предприятие мое не встречает сочувствия, доктор, и если мне не суждено иметь успеха, то не по вине матросов, с которыми можно всегда совладать, а по недостатку доброй воли со стороны помощников... Но они дорого заплатят за это!

— Вы преувеличиваете, капитан!

— Нисколько. Не думаете ли вы, что экипаж недоволен препятствиями, которые я встречаю на своем пути? Напротив! Он надеется, что это заставит меня отказаться от моих намерений. Он не ропщет и не будет роптать до тех пор, пока «Форвард» направляется, на юг. Безумцы! Они думают, что приближаются к Англии! Но стоит лишь мне подняться к северу, и вы увидите, как все переменится. И клянусь вам, что ни одно живое существо не заставит меня уклониться от раз принятого намерения! Дайте мне малейший проход, даже щель, в которую мог бы протиснуться бриг, хотя бы при этом он и лишился части своей медной обшивки,— и я все преодолею!

Желание капитана отчасти исполнилось.

Согласно предсказаниям доктора, вечером наступила внезапная перемена: под влиянием ветра, течений или температуры ледяные поля разошлись, и «Форвард» смело помчался вперед, рассекая стальным форштевнем пловучие льды. Он шел всю ночь и к шести часам утра выбрался из пролива.

Но каково же было бешенство Гаттераса, когда он увидел, что дорога на север преграждена! Однако у него хватило силы воли ничем не выказать овладевшего им отчаяния, и, как бы предпочитая единственный открывшийся путь другим путям, он спустился в пролив Франклина. Не имея возможности подняться проливом Пиля, Гаттерас решил обогнуть Землю Принца Уэльского и затем войти в канал Мак-Клинтока. Но он очень хорошо знал, что Уэлла и Шандона нельзя обмануть. Уж от них-то не скроешь разочарования.

6 июня не произошло ничего особенного; небо было затянуто снеговыми тучами — видимо, прогноз солнечных колец начинал сбываться.

В течение тридцати шести часов «Форвард» шел вдоль извилистых берегов Боотии и не мог приблизиться к Земле Принца Уэльского. Гаттерас беспощадно жег уголь, усиливая пары; он надеялся пополнить запас топлива на острове Бичи. В четверг прибыли к оконечности пролива Франклина, но и тут дорога на север оказалась прегражденной.

Капитаном овладело отчаяние. Он уже не мог вернуться назад; льды заставляли его идти вперед, плотно смыкаясь вслед за кораблем, словно там, где час назад прошел бриг, никогда не существовало свободное море.

Таким образом, «Форвард» не только не мог подняться к северу, но и не смел остановиться ни на минуту из опасения быть затертым льдами. Он мчался, словно гонимый бурей.

В пятницу, 8 июня, бриг находился у берегов Боотии, у входа в пролив Джемса Росса, которого во что бы то ни стало следовало избегать, потому что пролив этот имел один только выход на запад — к американскому материку.

Произведенное в полдень наблюдение показало 70°05' 17" широты и 96046'45" долготы. Доктор отметил эти цифры на карте и увидел, что бриг находится в том самом месте, где, по определению Джемса Росса, племянника Джона Росса, находится замечательная точка земного шара — магнитный полюс[29].

Берега в этом месте были низменны, и только на расстоянии одной мили от моря почва приподнималась футов на шестьдесят.

Так как котел «Форварда» нуждался в промывке, то капитан велел бросить якорь на ледяное поле и позволил доктору отправиться на берег в сопровождении Джонсона. Сам же он, равнодушный ко всему, что не имело непосредственного отношения к его намерениям, заперся в своей каюте и молча пожирал глазами карту полярных стран.

Доктор и его спутник легко достигли берега. Клоубонни захватил с собой компас, желая проверить наблюдения Джемса Росса. Он без труда нашел сложенный Россом гурий из камней. Доктор поспешно подбежал к нему и под холмами из известняка увидел жестяной ящик, заключавший в себе протокол сделанного Джемсом Россом открытия. Казалось, что ни одно существо не побывало в тёчение последних тридцати лет на этих пустынных берегах.

В этом месте магнитная стрелка, подвешенная надлежащим образом, тотчас же под действием земного магнетизма приняла почти вертикальное положение. Следовательно, источник притяжения находился непосредственно под стрелкой.

Доктор тщательно произвел опыт.

Если Джемс Росс вследствие несовершенства своих инструментов определил наклонение стрелки на 89°59', то лишь потому, что истинный магнитный полюс находился в расстоянии одной дуговой минуты от этого места. Доктор был счастливее Росса и, к своему удовлетворению, нашел неподалеку место, на котором стрелка наклонилась ровно на 90°.

— Итак, в этом месте находится магнитный полюс Земли! — воскликнул он, ударяя ногой о землю.

— Именно здесь? — спросил Джонсон.

— Да, мой друг, здесь!

— Значит, надо отбросить все россказни о магнитной горе или магнитных массах...

— Конечно, дружище,— с улыбкой ответил доктор,— всё это гипотезы людей легковерных. Как видите, тут нет никакой горы, притягивающей к себе корабли, вырывающей у них железные изделия, якорь за якорем, гвоздь за гвоздем и так далее. И, как видите, ваши башмаки, подбитые гвоздями, вовсе не пристают к земле...

— Но как же тогда объяснить тот факт, что...

— Не все еще объяснено; для этого мы еще недостаточно сведущи. Но математически точно доказано, что магнитный полюс находится именно здесь.

— Как был бы счастлив капитан, если бы он то же самое мог сказать о Северном полюсе!

— И со временем он непременно скажет это.

— Дай-то бог! — ответил Джонсон.

Доктор и его спутник обозначили место магнитного полюса гурием и поспешили на бриг, откуда уже давали сигнал к возвращению.

 XVII. ГИБЕЛЬ ЭКСПЕДИЦИИ ДЖОНА ФРАНКЛИНА. 

«Форвард», хотя и с трудом, пересек пролив Джона Росса; пришлось пустить в ход петарды и пилы. Экипаж страшно устал. К счастью, температура была сносная и на два градуса выше той, которую нашел здесь Джемс Росс в это же время года. Термометр показывал +2° по Цельсию.

В субботу бриг обогнул мыс Феликса на северной оконечности Земли Короля Уильяма — одного из небольших островов полярного бассейна.

Берега имели унылый вид и навеяли на экипаж грустное настроение, к которому примешивалось любопытство. И в самом деле, бриг находился в виду Земли Короля Уильяма, где разыгралась ужаснейшая драма.

Матросам «Форварда» были известны результаты попыток отыскать экспедицию адмирала Франклина, но подробностей катастрофы экипаж не знал. В то время как Клоубонни прослеживал по карте путь брига, Бэлл, Болтон и Симпсон подошли к доктору и вступили с ним в разговор. Вскоре присоединились другие матросы, побуждаемые непреодолимым любопытством. Бриг тем временем несся со страшной быстротой, и берег, с его мысами, косами и заливами, проносился перед изумленными взорами экипажа, точно огромная панорама.

Гаттерас быстрыми шагами ходил по юту. Усевшийся на палубе доктор вскоре был окружен толпой матросов. Понимая как интерес, так и важность рассказа при настоящих обстоятельствах, доктор возобновил начатый еще с Джонсоном разговор.

— Вам известно, друзья мои, как Франклин начал свое служебное поприще: подобно Куку и Нельсону, он поступил во флот юнгой. Проведя молодость в больших морских экспедициях, он в 1845 году задумал отправиться на север для открытия Северо-западного прохода, Под его начальством были испытанные корабли «Террор» и «Эребус», которыми командовал в 1840 году Росс во время своей экспедиции к Южному полюсу. «Эребус», на борту которого находился сам Франклин, имел семьдесят человек экипажа. На «Терроре» было шестьдесят восемь человек. Имена большей части этих несчастных, из которых ни один не увидел своей родины, запечатлены в названиях заливов, мысов, проливов, каналов и островов полярных стран. Всего — сто тридцать восемь человек. Нам известно, что последние письма, отправленные Франклином с острова Диско, были помечены 12 июля 1845 года. «Надеюсь, — писал он, — сегодня ночью отплыть к проливу Ланкастера». Но что произошло со времени его выхода из залива Диско? Капитаны китобойных судов «Принц Уэльский» и «Энтерпрайз» видели в последний раз корабли Франклина в заливе Мельвиля, и с той поры о них уже не было ни слуху ни духу. Однако мы можем проследить путь Франклина на запад. Войдя в проливы Ланкастера и Барро, он прибыл к острову Бичи, где и провел зиму с 1845 на 1846 год.

— Но каким образом узнали эти подробности? — спросил плотник Бэлл.

— Подробности эти поведали нам, во-первых, три могилы, найденные экспедицией Остина в 1850 году и заключавшие в себе останки трех матросов Франклина, и затем документ, открытый лейтенантом Гобсоном, с брига «Фокс», и помеченный 27 апреля 1848 года, Итак, нам известно, что после зимовки «Эребус» и «Террор» поднялись проливом Уэллингтона до шестьдесят седьмой параллели, но вместо того чтобы продолжать путь на север, они спустились к югу...

— И это их погубило! — сказал чей-то суровый голос. — Спасение было на севере.

Все обернулись и увидели на юте Гаттераса.

— Несомненно,— продолжал доктор,— Франклин хотел добраться до берегов Америки. На этом гибельном пути его застали бури, а 12 сентября 1846 года его корабли были затерты льдами в нескольких милях отсюда, к северо-западу от мыса Феликса, и затем отброшены к северо-западу от косы Виктории, вон туда,— добавил доктор, указывая на море. — Но экипаж оставил свои суда только 22 апреля 1848 года. Что произошло в течение этих девятнадцати месяцев? Что делали несчастные все это время? Очевидно, они бродили по окрестностям и делали все возможное для своего спасения, потому что адмирал был человек энергичный, и если он не имел успеха...

— То только потому, что, быть может, экипаж изменил ему,— глухим голосом сказал Гаттерас.

Матросы не смели взглянуть на капитана: слова его тяжелым грузом ложились на совесть каждого из них.

— Роковой документ сообщает нам, что 11 июня 1847 года сэр Джон Франклин изнемог от своих страданий... Честь его памяти!—сказал доктор, снимая шапку.

Матросы молча последовали его примеру.

— Что же делали в течение десяти месяцев эти несчастные, лишившись своего начальника? Они оставались на своих кораблях и решились покинуть их только в апреле 1848 года. Из ста тридцати восьми матросов в живых еще оставалось сто пять человек. Тридцать три умерли! Тогда капитаны Крозье и Фитц-Джемс сложили на косе Виктории гурий и оставили в нем свой последний письменный документ. Глядите, друзья мои, мы как раз проходим мимо этой косы. Можно еще видеть остатки гурия, возведенного, так сказать, на крайнем пункте, до которого дошел Джон Росс в 1831 году. Вот мыс Джона Франклина, вот коса Франклина, вот коса Левесконта, вот залив Эребуса, где найдена шлюпка, сделанная из остатков корабля и поставленная на полозья. Там же найдены серебряные ложки, масса съестных припасов, книги. Сто пять оставшихся в живых человек под начальством капитана Крозье отправились к Большой Рыбной Реке. До какого места они дошли? Удалось ли им добраться до Гудзонова пролива? Что сталось с ними?..

— Я могу рассказать вам, что сталось с ними,— громким голосом сказал Гаттерас.— Да, они старались достичь Гудзонова пролива, разделились на несколько партий и отправились на юг. В одном из писем своих доктор Рэ говорит, что в 1850 году эскимосы встретили па Земле Короля Уильяма сорок человек, которые охотились на моржей, шли по льду и тащили за собой лодку. Истомленные, тощие, они изнемогали от труда и болезней. Позднее эскимосы нашли на материке тридцать трупов и пять трупов на соседнем острове. Одни из них были наполовину погребены, другие брошены без погребения; одни лежали под опрокинутой лодкой, другие — под обрывками палатки; тут лежал офицер с подзорной трубой на плече и заряженным ружьем, там валялись котлы с отвратительной пищей. Получив эти сведения, адмиралтейство обратилось с просьбой к Гудзоновой Компании отправить на место катастрофы лучших своих агентов. Последние спустились по реке Бака до самого ее устья и безуспешно исследовали острова Монреаль, Маконохию и мыс Огль. Все несчастные погибли от лишений и голода; чтоб продлить свое жалкое существование, они прибегали даже к людоедству. Вот что сталось с ними на пути к югу — пути, усеянном их обезображенными трупами... Ну как, желаете вы после этого отправиться по их следам?

Мощный голос, энергичные жесты, пылающее лицо Гаттераса — все это произвело па слушателей сильнейшее впечатление, и экипаж, в высшей степени возбужденный видом этих роковых мест, в один голос закричал:

— На север, на север!

— На север! Там спасение и слава! На север! Ветер переменился! Проход свободен! Вперед!

Матросы бросились по своим местам. Мало-помалу ледяные поля разошлись; «Форвард» быстро переменил направление и на полных парах направился к каналу Мак-Клинтока.

Гаттерас не ошибся, надеясь встретить более свободное ото льдов море. Он шел по предполагаемому пути Франклина, вдоль восточных берегов Земли Принца Уэльского, достаточно уже известных; но противоположные берега этой земли не были еще исследованы. Очевидно, передвижение льдов на юг совершалось восточным протоком, так как пролив, казалось, совершенно очистился. «Форвард» мог наверстать потерянное время. Усилив ход, он 14 июня прошел залив Осборна и крайние пункты, до которых доходили экспедиции 1851 года. В проливе все еще было много льда, но он не мешал продвижению «Форварда». 

XVIII. НА СЕВЕР!

Экипаж, видимо, снова стал на обычный путь дисциплины и повиновения. Редкие, не особенно утомительные маневры давали матросам возможность отдохнуть. Температура держалась выше точки замерзания, и оттепель облегчала плавание.

Дэк, ласковый и общительный, завязал искреннюю дружбу с доктором. Они жили душа в душу. Но так как в дружбе один из друзей всегда подчиняется другому, то надо сказать, что доктор отнюдь не был этим «другим»: Дэк делал с ним решительно все, что хотел, а доктор повиновался собаке, как собака повинуется своему хозяину. Впрочем, Дэк, любезный в отношении большей части матросов и помощников, как бы по инстинкту избегал Шандона и недолюбливал — да и как еще! — Пэна и Фокера и при их приближении выказывал свою ненависть сдержанным ворчаньем. Но Фокер и Пэн не осмеливались открыто ссориться с собакой капитана— с «добрым гением Гаттераса», как говорил Клифтон.

Словом, экипаж снова проникся доверием к своему капитану и вел себя безупречно.

— Мне кажется,— сказал однажды Джемс Уэлл Шандону,— что наши матросы поверили рассказам капитана и, видимо, не сомневаются в успехе.

— Они заблуждаются,— ответил Шандон.— Если бы они хорошенько рассудили и взвесили наше положение, то заметили бы, что мы совершаем один ложный шаг за другим.

— Однако мы находимся теперь в море, свободном ото льдов, и идем по исследованному уже пути... Не преувеличиваете ли вы, Шандон?

— Нисколько, Уэлл, Ненависть, зависть, если хотите, внушаемые мне Гаттерасом, не ослепляют меня. Скажите: заглядывали ли вы в угольные ямы?

— Нет,— ответил Уэлл.

— Так сходите... Вы увидите, с какой быстротой уменьшается запас топлива. По-настоящему, следовало бы идти только под парусами, а к помощи винта прибегать лишь в крайних случаях, чтобы подниматься против течения или встречного ветра. Топливо надо беречь; кто знает, где и на сколько времени мы можем застрять здесь? Но Гаттерасу, безумно стремящемуся вперед, лишь бы только подняться к недоступному полюсу, нет никакого дела до таких мелочей. Попутный ли ветер, встречный ли, Гаттерас знай себе мчится на всех парах. Если так будет продолжаться еще некоторое время, мы очутимся в очень затруднительном положении, а то и окончательно погибнем.

— В самом деле, Шандон? Тогда, действительно, плохо наше дело.

— Да, Уэлл, очень плохо, и не только в отношении машины, которая за отсутствием топлива будет бездействовать как раз тогда, когда в ней будет необходимость, но и в отношении зимовки, которой рано или поздно нам не избежать. Находясь в странах, где ртуть замерзает в термометре, надо быть крайне осторожным.

— Если не ошибаюсь, Шандон, капитан надеется пополнить запас угля на острове Бичи?

— А разве в полярных морях всегда приходишь туда, куда желаешь прийти? Можно ли рассчитывать, что тот или другой пролив в данное время ’будет свободен ото льдов? А если мы не достигнем острова, если нельзя будет подойти к нему — что тогда?

— Вы правы, Шандон. По-моему, Гаттерас действует необдуманно. Но почему же вы ему об этом ничего не скажете?

— Нет, Уэлл,— отвечал Шандон с плохо скрываемым раздражением,— я решил молчать; за бриг я не отвечаю. Я буду ждать дальнейших событий. Мне приказывают — я повинуюсь, а мнений своих я высказывать не обязан.

— Позвольте вам заметить, Шандон, что в этом случае вы неправы. Дело идет о наших интересах, и за неблагоразумные поступки капитана мы все можем дорого поплатиться.

— А если я и скажу, разве он меня послушает, Уэлл?

Уэлл не решился ответить утвердительно.

— В таком случае,— сказал он,— может быть, он обратит внимание на заявление всего экипажа?

— Экипажа! — возразил Шандон, пожимая плечами.— Но, мой бедный Уэлл, разве вы не видите, что экипаж одушевлен совсем другим чувством, нежели чувством самосохранения? Экипаж знает, что он подвигается к семьдесят второй параллели и что за каждый градус, лежащий выше этой широты, он получит тысячу фунтов стерлингов.

— Вы правы, Шандон,— сказал Уэлл,— капитан прибегнул к самому верному способу, чтобы склонить матросов на свою сторону.

— Конечно, — ответил Шандон, — но они будут на его стороне только до поры до времени.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что все будет идти хорошо, пока работа не трудна, опасности не слишком велики, а море спокойно. Гаттерас задаривает матросов деньгами, но непрочно то, что основано только на деньгах. Вот посмотрите, станут ли они заботиться о получении премии, когда наступят критические обстоятельства, опасности, лишения, болезни и холода, навстречу которым мы летим сломя голову.

— Следовательно, по-вашему, Гаттерас не будет иметь успеха?

— Нет, Уэлл, не будет! Такое предприятие требует полного единодушия между начальством, полного взаимопонимания. А между тем ни того, ни другого нет. Да к тому же еще Гаттерас — безумец; это доказывается Есем его прошлым. Но поживем — увидим. Обстоятельства могут сложиться так, что экипаж будет вынужден поручить командование бригом другому, менее взбалмошному капитану.

— Однако,— недоверчиво покачав головой, сказал Уэлл,— на его стороне всегда будут...

— Во-первых,— прервал Шандон,— доктор — ученый, который заботится только о науке; во-вторых, Джонсон — моряк, строгий, ни о чем не рассуждающий блюститель дисциплины, и, наконец, еще один или два, ну самое большее четыре человека, плотник Бэлл, например. А между тем на бриге нас восемнадцать человек. Нет, Уэлл, Гаттерас не пользуется доверием экипажа, и это хорошо ему известно. Он задобрил экипаж деньгами, ловко воспользовался историей катастрофы экспедиции Франклина, чтобы произвести перемену в настроении матросов, но длиться долго это не может. И если ему не удастся пристать к острову Бичи, то он погиб.

— Если бы экипаж подозревал это...

— Убедительно прошу вас, — с живостью сказал Шандон,— ничего не говорите об этом матросам: они и сами догадаются. Впрочем, в данный момент всего лучше держать путь на север. Но кто поручится, что, направляясь к Северному полюсу, Гаттерас, в сущности, не возвращается на юг? В конце капала Мак-Клинтока находится залив Мельвиля, в который впадает множество проливов, ведущих в Баффинов залив. Пусть Гаттерас побережется! Путь на восток менее труден, чем на север.

Из этих слов Шандона видно, каково было его настроение и как прав был Гаттерас, подозревая его в измене.

Впрочем, Шандон говорил правду, объясняя спокойствие экипажа надеждой пройти вскоре семьдесят вторую параллель. Жажда наживы овладела даже наименее смелыми из матросов. Клифтон составил подробный счет для каждого из своих товарищей.

Если не считать капитана и доктора, которые не могли принять участия в распределении премий, то на «Форварде» было шестнадцать человек. Размер премии был установлен в тысячу фунтов стерлингов, так что на долю каждого приходилось шестьдесят два с половиной фунта за каждый пройденный градус. Если бы судно достигло полюса, то за восемнадцать градусов каждый получил бы тысячу сто двадцать пять фунтов, то-есть целое состояние. Эта фантазия обошлась бы капитану в восемнадцать тысяч фунтов стерлингов, но Гаттерас был достаточно богат, чтобы заплатить столько за прогулку к полюсу.

Этот расчет до крайности разжег алчность экипажа, и многие из матросов, пятнадцать дней назад радовавшиеся, что бриг спускается к югу, в настоящее время страстно желали пройти вожделенную «золотоносную широту».

16 июня «Форвард» прошел мыс Аворта. Гора Роулинсона возвышала к небу свою белую вершину; благодаря снегу и туману она казалась колоссальной. Температура держалась на несколько градусов выше точки замерзания. По склонам горы ниспадали водопады; с грохотом, подобно беспрерывным залпам тяжелой артиллерии, низвергались снежные лавины. Ослепительно белыми скатертями сверкали глетчеры.

Бриг шел близ берегов. На защищенных с севера скалах виднелся чахлый вереск, розовые цветочки которого робко пробивались из-под снега; по земле стлались красноватый лишайник и поросли одного из видов карликовой ивы.

Наконец 19 июня под знаменитым 72° широты бриг обогнул мыс Минто, образующий собою одну из оконечностей залива Оммапея.

«Форвард» вошел в залив Мельвиля, который Болтон назвал «денежным». По этому поводу веселый моряк острил на все лады, а добродушный доктор от души смеялся его забавным шуткам.

Несмотря на сильный северо-восточный ветер, плавание «Форварда» протекало настолько успешно, что.

23 июня он достиг 74° широты. Бриг находился теперь в заливе Мельвиля — одном из самых значительных полярных морей. Впервые это море перешел капитан Парри в экспедицию 1819 года, и экипаж его получил от правительства премию в пять тысяч фунтов.

Клифтон с удовлетворением заметил, что от 72° до 74° — два градуса. Следовательно, путь этот доставил каждому матросу по сто двадцати фунтов стерлингов. Но ему ответили на это, что в полярных странах деньги не имеют никакой ценности, что матрос тогда только вправе считать себя богатым, когда он может пропить свои деньги. Значит, прежде чем радоваться и потирать от удовольствия руки, надо дождаться той минуты, когда можно будет свалиться под стол в одной из таверн Ливерпуля. 

 XIX. ОХОТА НА КИТА. 

Хотя залив Мельвиля не был свободен ото льдов, плавание в нем не представляло особых трудностей. До самого горизонта тянулись огромные ледяные поля; там и сям встречались айсберги, большей частью неподвижные, точно они стояли на якоре. «Форвард» на всех парах шел по широким проходам, в которых маневрировать было не особенно трудно. Ветер все время менял направление, перескакивая с одного румба на другой.

Изменчивость ветра в арктических морях представляет замечательное явление; нередко промежуток в несколько минут отделяет полный штиль от самой жестокой бури. И это привелось испытать Гаттерасу 23 июня посередине громадного залива Мельвиля.

Господствующие ветры дуют обыкновенно ото льдов в открытое море и бывают очень холодны. В этот день термометр опустился на несколько градусов; над ледяными полями сильными порывами проносился ветер, сопровождаемый густым снегом.

Гаттерас приказал спустить паруса, но все же ветром успело снести малый брамсель.

Капитан руководил маневрами с величайшим хладнокровием, ни на секунду не покидая палубу в продолжение всей бури. Ему приходилось бежать от непогоды к западу. Ветер вздымал огромные волны, среди которых метались всевозможных форм льдины, оторванные от ледяных полей; бриг бросало из стороны в сторону, словно игрушку; обломки льдин так и сыпались на него. По временам «Форвард» то взлетал отвесно на вершину водяной горы, и тогда его стальной нос сверкал, как расплавленный металл, то снова низвергался в бездну среди клубов черного дыма с вертящимся в воздухе винтом. Дождь, смешанный со снегом, лил как из ведра.

Доктор воспользовался удобным случаем для того, чтобы... промокнуть до костей. Он стоял на палубе, охваченный восторгом при виде подобного зрелища. Разговаривать не было никакой возможности, и поэтому доктор молчал и только смотрел. И тут ему привелось быть свидетелем одного странного явления, присущего одним лишь арктическим странам.

Буря ограничивалась незначительным районом и не выходила за пределы трех-четырех миль. Проносясь над ледяными просторами, ветер как бы лишается силы и не может распространять свое губительное действие на большое пространство. По временам сквозь прорывы в тумане доктор видел небо и свободное ото льдов море, расстилавшееся за ледяными полями. Следовательно, бригу стоило только пройти свободными проходами, чтобы достичь места, где плавание не встречало уже препятствий, хотя при этом судно подвергалось опасности быть выброшенным на одну из ледяных мелей. Через несколько часов Гаттерасу удалось уйти от бури, которая все еще свирепствовала на горизонте и замирала лишь в нескольких кабельтовых от «Форварда».

Залив Мельвиля имел теперь уже совсем другой вид. Под действием волн и ветра от берегов отделилось множество ледяных гор, которые плыли к северу, сталкиваясь и налетая друг на друга. Их можно было насчитать несколько сотен; но так как залив был очень широк, бриг свободно лавировал между ними. Великолепное зрелище представляли эти пловучие массы, несшиеся с неравными скоростями и, казалось, состязавшиеся друг с другом в быстроте бега на обширном ристалище[30].

Доктор был в восторге. Вдруг гарпунщик Симпсон подошел к нему и обратил его внимание на непрерывно изменяющиеся цвета моря, которые, переходя от темноголубого до оливково-зеленого, длинными полосами тянулись с севера на юг и так ясно обозначались своими краями, что их можно было проследить до крайних пределов горизонта, причем прозрачные места чередовались с темными.

— Что вы об этом думаете, доктор? — спросил Симпсон.

— То же самое, — ответил доктор, — что думал относительно этих так странно окрашенных полос китобой Скоресби. По его мнению, синяя вода лишена миллиардов тех крошечных простейших животных и медуз, которыми переполнена зеленая. Скоресби произвел множество опытов, и я охотно верю ему.

— Э, доктор, из такой окраски моря можно вывести еще и другое заключение.

— А именно?

— Будь «Форвард» китобойное судно, у нас в руках была бы, что называется, козырная игра.

— Но я не вижу никаких китов, — ответил доктор.

— Верно. Однако мы не замедлим их увидеть, уверяю вас. Встретить зеленые полосы воды под этой широтой — да ведь это чистая благодать для китобоев!

— Но почему же? — спросил доктор, который всегда очень интересовался замечаниями специалистов.

— Потому что в зеленых водах чаще всего попадаются киты, — ответил Симпсон.

— В чем же причина этого, Симпсон?

— Киты находят в ней более обильную пищу.

— Вы уверены в этом?

— Да я сам испытал это тысячу раз в Баффиновом заливе и не вижу никакой причины, почему бы то же самое не могло повториться в заливе Мельвиля.

— Возможно, вы правы, Симпсон.

— Да вот, — вскричал последний, наклоняясь над поручнями, — посмотрите, доктор!

— Точно след, оставленный килем судна!

— Это след, оставляемый китом. Значит, и сам он недалеко отсюда.

Доктор тщательно осматривал поверхность моря. Предсказание Симпсона не замедлило сбыться. Сверху раздался голос Фокера:

— Кит под ветром!

Все взглянули по указанному направлению: в одной миле от брига на синеве неба резко выделялся невысокий столб воды.

— Вот он, вот он! — вскричал Симпсон.

— Скрылся! — ответил доктор.

— Если бы понадобилось, я бы сумел его найти, — проговорил с сожалением Симпсон.

Но, к его удивлению, Гаттерас приказал спустить на воду китобойную шлюпку, хотя никто не осмеливался просить его об этом. Капитан был не прочь доставить развлечение своему экипажу и вместе с тем добыть несколько бочонков китового жира. Это разрешение поохотиться было принято с восторгом.

В шлюпку сели четверо матросов; Джонсон — у руля, Симпсон с гарпуном в руке стал на носу. Помешать доктору принять участие в экспедиции не было никакой возможности.

Море было довольно спокойно. Шлюпка быстро отвалила и спустя десять минут находилась уже в одной миле от «Форварда».

Кит, вдохнув новый запас воздуха, нырнул, но вскоре снова показался на поверхности, выбрасывая столб воды и слизи.

— Туда, живее! — вскричал Симпсон, указывая на место в восьмистах ярдах от шлюпки.

Шлюпка быстро направилась к киту; заметив это, бриг тоже приблизился, идя тихим ходом.

Громадный кит по прихоти волны то скрывался, то появлялся на поверхности воды, выставляя из нее свою темную спину, похожую на подводный утес среди моря. Киты вообще плавают быстро только тогда, когда подвергаются преследованию, поэтому животное, о котором идет речь, лениво покачивалось на волнах, ничего, казалось, не опасаясь.

Шлюпка бесшумно подвигалась полосой зеленой воды, непрозрачность которой мешала киту видеть своих врагов. Утлый челнок, осмеливающийся нападать на такое чудовище, — это зрелище способно породить сильные ощущения. Кит был около ста тридцати футов длины; между 72° и 80° встречаются киты и более ста восьмидесяти футов. Древние писатели упоминают даже о китах в семьсот футов, но подобных китов по всей справедливости следует отнести к породе «воображаемых».

Вскоре шлюпка подошла к киту вплотную. Симпсон сделал знак рукой — весла приостановились. Сильно размахнувшись, искусный моряк метнул гарпун. Орудие это снабжено на одном конце зазубренными остриями, которые глубоко вонзаются в жировой слой животного. Раненый кит всплеснул хвостом и нырнул в воду. Тотчас четыре весла перпендикулярно поднялись вверх; веревка, прикрепленная к гарпуну и свернутая на носу шлюпки, начала разматываться со страшной быстротой, и кит помчал шлюпку, которой управлял Джонсон.

Животное удалялось от брига и в течение получаса шло по направлению плавающих ледяных гор. Приходилось время от времени смачивать веревку, чтобы она не воспламенилась от сильного трения. Когда животное ослабело и поплыло тише, веревку стали понемногу вытаскивать и наматывать. Вскоре кит опять показался на поверхности воды, волнуя ее всплесками своего страшного хвоста; водяные столбы дождем обдавали шлюпку, которая быстро приближалась к киту. Симпсон схватил длинное копье, готовясь вступить в единоборство с громадным животным.

Но вдруг кит со страшной быстротой понесся каналом между двумя ледяными горами, так что преследование его стало чрезвычайно опасным.

— Чорт побери! — сорвалось у Джонсона.

— Вперед, вперед! Смелее, ребята! — кричал Симпсон, которым овладела горячка охоты. — Кит наш!

— Невозможно следовать за ним между этими ледяными горами, — заметил Джонсон, задерживая ход шлюпки.

— Можно! Можно! —- кричал Симпсон.

— Нет! Нет! — говорили одни.

— Можно! — утверждали другие.

Но кит уже плыл между двух айсбергов, вот-вот готовых сомкнуться.

Шлюпке, которую кит вел на буксире, грозила опасность быть увлеченной в проход. Но тут Джонсон бросился к носу и одним ударом топора перерубил веревку. И как раз вовремя, потому что обе горы столкнулись со страшной силой и раздавили кита.

— Пропал! — вскричал Симпсон.

— Но зато мы спасены! — ответил Джонсон.

— Действительно... — заметил не моргнувший глазом доктор. — На это стоило посмотреть!

Сила столкновения ледяных гор ужасна. Кит стал жертвой случайности, очень частой в полярных морях.

Несколько минут спустя шлюпка подошла к бригу и была поднята на свое обычное место.

— Это урок для неосторожных людей, решающихся входить в протоки между ледяными горами! — громко сказал Джонсон.

 XX. ОСТРОВ БИЧИ. 

26 июня «Форвард» находился в виду мыса Дундаса, на северо-западной оконечности Земли Принца Уэльского. Здесь, среди массы льдов, трудности плавания увеличивались. В этом месте море суживается, и ряд островов — Крозье, Юнга, Дэ, Лаутера и Гаррета, выстроившись, как форты перед рейдом, — способствует скоплению здесь льдов. От 25 и до 30 июня бриг прошел путь, который при других обстоятельствах он мог бы пройти в один день. «Форвард» то останавливался, то возвращался назад, то выжидал удобного случая подойти к острову Бичи, расходовал много угля и во время остановок лишь уменьшал топку, но не прекращал ее ни днем, ни ночью, держась под парами.

Гаттерасу не хуже, чем Шандону, было известно состояние запасов угля. Надеясь, однако, найти достаточное количество топлива на острове Бичи, он не хотел терять ни одной минуты из-за соображений экономии. Отступление на юг и так задерживало продвижение к северу, и хотя он оставил Англию в апреле, тем не менее ушел не дальше предшествующих экспедиций.

30 июня на северо-восточной оконечности Земли Принца Уэльского был замечен мыс Уолкера. Это крайний пункт, который видели Кеннеди и Бэлло 3 мая 1852 года, пройдя весь Норт-Соммерсет. В 1851 году капитану Омманею, из экспедиции Остена, посчастливилось запастись здесь продовольствием для своего отряда.

Этот очень высокий мыс замечателен своей красно-бурой окраской; в ясную погоду взор простирается с него до входа в канал Уэллингтона.

К вечеру показался мыс Бэлло, отделяющийся от мыса Уокера бухтой Мак-Леона. Мыс Бэлло назван так в честь молодого французского офицера.

Английская экспедиция приветствовала мыс троекратным криком «ура».

В этом месте берег состоит из шероховатого желтого известняка и защищен огромными льдинами, нанесенными сюда северным ветром. Вскоре «Форвард» потерял мыс из виду и шел среди разрозненных льдин через пролив Барро к острову Бичи.

Решившись идти напрямик, чтобы бриг не отбросило дальше острова, Гаттерас в последующие дни ни на минуту не покидал своего поста. Он часто поднимался в «воронье гнездо», отыскивая удобные проходы, и во время плавания проливом сделал все, что может сделать искусный, хладнокровный, отважный моряк. Но ему не везло, потому что в это время море уже должно было бы очиститься ото льдов. И все же, не щадя ни угля, ни экипажа, ни самого себя, Гаттерас достиг наконец своей цели.

3 июля, в одиннадцать часов утра, лоцман донес, что на севере показался материк. Произведя наблюдение, Гаттерас узнал остров Бичи — место встречи всех исследователей арктических стран. К этому острову приставали почти все корабли, отправлявшиеся в полярные моря. Там Франклин провел зиму, прежде чем войти в пролив Уэллингтона. Кресуэл, помощник Мак-Клюра, пройдя по льдам четыреста семьдесят миль, встретил бриг «Феникс», на котором и возвратился в Англию. Последним судном, посетившим остров Бичи, был бриг «Фокс». Мак-Клинток запасся там провиантом 11 августа 1855 года и привел в порядок склады и жилища не больше двух лет назад. Гаттерасу были известны все эти подробности.

При виде острова сердце у Джонсона сильно забилось: он был здесь, когда служил старшим рулевым на корабле «Феникс». Гаттерас расспрашивал Джонсона о расположении берегов, о якорной стоянке и возможности подойти к острову. Погода установилась великолепная; температура держалась +14° по Цельсию.

— Вы узнали это место, Джонсон? — спросил капитан.

— Да, капитан, это остров Бичи. Только нам необходимо подняться несколько севернее, потому что там берега более отлоги.

— Но где же дом, склады? — спросил Гаттерас.

— Их можно увидеть, только выйдя на берег. Они расположены вон за той возвышенностью.

— И вы там оставили большие запасы?

— Большие, капитан. Адмиралтейство отправило сюда в 1853 году нас на пароходе «Феникс» под командой капитана Инглфилда и транспортное судно «Брэдалбан», нагруженное провизией. Этими запасами можно было снабдить целую экспедицию.

— Но ведь в 1855 году капитан «Фокса», наверно, много взял из этих запасов? — сказал Гаттерас.

— Не беспокойтесь, капитан, — ответил Джонсон.— Кое-что осталось и для вас. На холоде провиант чудесно сохраняется, и мы найдем его таким же свежим, как и в ту минуту, когда он был выгружен на берег.

— Главное для меня не продовольствие, которого нам хватит на несколько лет, а уголь, — сказал Гаттерас.

— Мы оставили на острове больше тысячи тонн угля, капитан. В этом отношении можете быть спокойны.

— Итак, к острову! — сказал Гаттерас, наблюдая берега в подзорную трубу.

— Видите этот мыс? — спросил Джонсон. —- Обогнув его, мы окажемся недалеко от якорной стоянки. Именно отсюда мы отправились в Англию с лейтенантом Кресуэлом и двенадцатью больными с корабля «Инвестигейтор». Нам посчастливилось доставить на родину лейтенанта Мак-Клюра, но французский офицер Бэлло так и не увидел отчизны. Грустно вспоминать об этом... Я думаю, капитан, что мы должны стать на якорь вот здесь.

— Хорошо, — ответил Гаттерас и отдал соответствующее приказание.

«Форвард» находился в двух кабельтовых от берега, в небольшой бухте, защищенной от северного, восточного и южного ветров.

— Господин Уэлл, — сказал Гаттерас, — приготовьте шлюпку и отправьте в ней на берег шестерых матросов для перевозки угля на бриг.

— Есть, капитан, — ответил Уэлл.

— Я отправляюсь на берег в гичке с доктором и Джонсоном. Господин Шандон, угодно вам сопровождать нас?

— К вашим услугам, — ответил Шандон.

Несколько минут спустя доктор, запасшись снаряжением ученого и охотника, занял место в шлюпке со своими товарищами. Через десять минут они уже высадились на низменный и скалистый берег.

— Ведите нас, Джонсон,— сказал Гаттерас.— Вы узнаете местность?

— Как нельзя лучше, капитан. Только вот памятник... я не видел его здесь.

— Я знаю, что это такое! — вскричал доктор.— Подойдем! Камень этот сам скажет нам, как он здесь очутился.

Путники подошли к памятнику, и доктор сказал, сняв шапку:

— Это памятник, поставленный Франклину и его товарищам.

Действительно, в 1855 году леди Франклин передала одну плиту черного мрамора доктору Кэйну, другую — в 1858 году — Мак-Клинтоку, с тем чтобы они были доставлены на остров Бичи. Мак-Клинток выполнил возложенное на него поручение и поставил плиту невдалеке от надгробной колонки, воздвигнутой Джоном Барро в память лейтенанта Бэлло.

На доске была начертана следующая надпись:

В ПАМЯТЬ. ФРАНКЛИНА, КРОЗЬЕ, ФИТЦ-ДЖЕМСА. И всех их доблестных товарищей, офицеров и матросов, Пострадавших и погибших за дело науки и во славу родины. Камень этот воздвигнут близ места, где они провели первую. Арктическую зиму и откуда отправились, чтобы преодолеть. Все препятствия или умереть. Он свидетельствует о памяти и уважении их друзей и. Соотечественников и о смягчаемой верой скорби жены, Которая в начальнике экспедиции утратила преданного. И искренне любимого супруга. Господь ввел их в пристань, где всем уготовано. Вечное успокоение.  1 8 5 5.

При виде этого печального памятника, затерявшегося в необъятных далях сурового севера, у всех сжалось сердце. А у доктора при чтении этих скорбных слов выступили слезы. На том месте, которое прошли Франклин и его товарищи, полные надежды и сил, не осталось ничего, кроме куска мрамора. И вот, несмотря на это мрачное предостережение судьбы, «Форвард» готов был отправиться по следам «Эребуса» и «Террора».

Гаттерас первый стряхнул с себя гнет тяжелых размышлений и быстро стал подниматься на довольно высокий холм, едва прикрытый снегом.

— Оттуда мы увидим склады, — сказал следовавший за капитаном Джонсон.

Когда они поднялись на вершину холма, к ним подошли Шандон и доктор.

Взоры их скользили над необъятной равниной, на которой не было заметно ни малейших следов человеческого жилья.

— Странно... — оказал Джонсон.

— Но где же склады? — с тревогой спросил Гаттерас.

— Не знаю... Ничего не вижу... — бормотал Джонсон.

— Вы, верно, сбились с дороги, — сказал доктор.

— Да нет, мне кажется, — в раздумье проговорил Джонсон, — что они должны быть именно в этом месте...

— Ну, куда же нам теперь идти? — нетерпеливо перебил Гаттерас.

— Спустимся вниз, — сказал Джонсон. — Может быть, я ошибся... За семь лет немудрено и забыть местность.

— Особенно, когда местность так монотонна и однообразна, — добавил доктор.

— И все же... — пробормотал Джонсон.

Шандон не произнес ни слова.

Через несколько минут Джонсон остановился.

— Нет, я не ошибся! — воскликнул он.

— В чем дело? — спросил Гаттерас, озираясь по сторонам.

— Почему вы так говорите, Джонсон? — спросил доктор.

— Видите вы этот бугор? — сказал Джонсон, указывая на легкое возвышение у своих ног, на котором ясно различались три борозды.

— Это могилы трех матросов Франклина, — ответил Джонсон. — Я уверен в этом. Да, я не ошибся! В ста шагах отсюда должно находиться жилье, и если его нет, то... то...

Он не решался докончить фразу. Гаттерас бросился вперед; им овладело отчаяние: не осталось ни малейших следов от бывших здесь складов, и только необъятная пелена снега покрывала мерзлую землю.

Гаттерас был ошеломлен. Доктор смотрел вокруг, покачивая головой. Шандон молчал, но внимательный наблюдатель мог бы подметить на его губах злорадную усмешку.

В это время прибыли люди, посланные Уэллом; они сразу же всё поняли. Шандон подошел к капитану и сказал:

— По-моему, капитан, отчаиваться не следует. К счастью, мы находимся еще при входе в пролив Барро, которым можем пройти в Баффинов залив.

— Господин Шандон, — ответил Гаттерас,— к счастью, мы находимся при входе в пролив Уэллингтона, которым поднимемся к северу.

— Но как же мы пойдем, капитан?

— Под парусами! Топлива у нас хватит еще на два месяца, а больше и не нужно для нашей будущей зимовки.

— Позвольте вам заметить... — начал было Шандон.

— Я позволю вам только одно — следовать за мною на бриг, — ответил Гаттерас.

И, повернувшись спиной к своему помощнику, он возвратился на судно и заперся в своей каюте.

В течение двух дней дул встречный ветер; капитан не выходил на палубу. Доктор воспользовался этой вынужденной двухдневной остановкой «Форварда» для того, чтобы исследовать остров Бичи. Он собрал несколько экземпляров растений, которым сравнительно высокая температура дает возможность пробиваться на обнаженных от снега скалах: несколько экземпляров вереска, несколько разновидностей мха, род желтого лютика, какую-то похожую на щавель траву и довольно крупные экземпляры камнеломки.

Фауна острова оказалась гораздо богаче его скудной флоры. Доктор видел длинные вереницы гусей и журавлей, тянувшихся на север; класс пернатых имел здесь достойных представителей в куропатках, в темно-синих гагах, в нырках с очень удлиненным корпусом, в многочисленных птицах, похожих на кур и очень вкусных, в птицах с черным корпусом, с крыльями, испещренными белыми пятнышками, с красными, как коралл, лапками и клювами, в крикливых стаях морских чаек и в крупных с белыми животами тупиках. Доктору посчастливилось застрелить несколько серых зайцев, которые еще не успели одеться в свои белые зимние шубы, и голубого песца, с замечательным искусством загнанного Дэком. Медведи, очевидно побаивавшиеся человека, не подпускали к себе на близкое расстояние; тюлени тоже стали очень осторожными — по той же, вероятно, причине, как и их враги — медведи. В заливе было много тру-борогов, очень приятных на вкус. Класс двукрылых имел своим представителем простого комара, которого доктор, к великому удовольствию своему, изловчился поймать, хотя и был при этом укушен. В качестве конхиолога он был менее счастлив и успел собрать лишь несколько экземпляров съедобных ракушек да несколько двустворок.

 XXI. СМЕРТЬ БЭЛЛО. 

3 и 4 июля температура была + 14° по Цельсию, то-есть самая высокая за все время экспедиции. Но в четверг, 5 июля, подул юго-восточный ветер, сопровождаемый сильным снегом. За ночь ртуть в термометре опустилась до —5°. Не обращая внимания на дурное настроение экипажа, Гаттерас приказал готовиться к отходу. За тринадцать дней, прошедших со времени прохода мимо мыса Дундаса, «Форвард» не подвинулся ни на один градус к северу.

Часть матросов, во главе с Клифтоном, роптала; но так как ее желания совпадали с решением Гаттераса подняться в канал Уэллингтона, то команда охотно принялась за дело.

Много труда стоило поставить паруса, но наконец ночью подняли бизань, марсель и брамсели. Гаттерас смело пошел между льдами, увлекаемый течением на юг. Экипаж страшно устал, так как часто приходилось менять паруса.

Канал Уэллингтона не очень широк и суживается между берегами Девона на востоке и островом Корнуэлса на западе. Остров этот считался полуостровом до тех пор, пока Джон Франклин не обошел его с запада на восток в 1846 году, на обратном пути из северных частей канала.

Канал Уэллингтона исследован в 1851 году капитаном Пенни на китобойных судах «Леди Франклин» и «София». Один из его помощников, Стюарт, достигнув мыса Бичера под 76°20' широты, видел оттуда свободное ото льдов море. Свободное море — вот на что надеялся Гаттерас!

— Что нашел Стюарт, то найду и я, — сказал капитан доктору.— И тогда под парусами отправлюсь к полюсу.

— А не опасаетесь ли вы, — ответил доктор, — что экипаж...

— Экипаж... — сурово сказал Гаттерас. Затем, понизив голос, он прошептал, к крайнему изумлению доктора: — Несчастные!

В первый раз подметил Клоубонни такое чувство в сердце капитана.

— Но нет! — энергично продолжал Гаттерас. — Они должны следовать за мною и во что бы то ни стало пойдут!

Хотя «Форвард» уже не опасался столкновения со льдинами, разошедшимися далеко одна от другой, он все же очень медленно подвигался на север, так как встречные ветры заставляли его часто останавливаться. Бриг с трудом обогнул мыс Спенсера и Инниса и 10-го числа, во вторник, к величайшей радости Клифтона, прошел наконец 75е широты.

«Форвард» находился в том самом месте, где американские суда «Рескью» и «Эдванс» под начальством капитана Хенена подвергались столь ужасным опасностям. Доктор Кэйн участвовал в этой экспедиции. В конце сентября 1850 года их суда были окружены льдами и с непреодолимой силой отброшены в пролив Ланкастера.

Шандон рассказал об этой катастрофе Джемсу Уэллу в присутствии нескольких матросов.

— «Эдванс» и «Рескью», — говорил он, — так сильно бросало во все стороны и подкидывало вверх, что решено было не держать на борту огня, а между тем температура упала на восемнадцать градусов ниже нуля. Целую зиму несчастный экипаж находился среди льдов, ежеминутно готовясь бросить свои суда. Три недели люди не снимали с себя теплой одежды. В таком ужасном положении, дрейфуя на протяжении тысячи миль, суда были отнесены на середину Баффинова залива...

Можно себе представить, какое впечатление этот рассказ произвел на самочувствие и без того упавшего духом экипажа!

Пока Шандон рассказывал, Джонсон беседовал с доктором об одном событии, происшедшем в этих местах. Доктор сообщил Джонсону, что бриг находился в данную минуту как раз под 75°30' широты.

— Да ведь это случилось именно здесь! — вскричал Джонсон. — Проклятое место!

И слезы выступили на глазах достойного человека.

— Вы говорите о смерти лейтенанта Бэлло? — сказал доктор.

— Да, доктор, о смерти этого великодушного, храброго, мужественного офицера!

— И катастрофа произошла в этом самом месте?

— Да, именно здесь, на этом берегу Северного Девона! Во всем этом было нечто роковое. Возвратись капитан Пуллэн раньше на свое судно, и ничего бы не случилось.

— Что вы хотите этим сказать, Джонсон?

— Выслушайте меня, доктор, и вы увидите, от чего зависит иногда жизнь человека. Вам известно, что лейтенант Бэлло участвовал в экспедиции, отправленной в 3850 году на поиски Франклина?

— Да, Джонсон, он находился на корабле «Принц Альберт».

— Так вот. Возвратившись в 1853 году во Францию, Бэлло получил разрешение отправиться на судне «Феникс», на котором я служил матросом под начальством капитана Инглфилда. Мы доставили на остров Бичи запасы продовольствия на транспортном судне «Брэдал-бан».

— Те самые, которых, увы, мы не нашли?

— Те самые, доктор. Прибыли мы на остров Бичи в начале августа, а 10-го числа того же месяца капитан Инглфилд оставил «Феникс» и отправился на розыски капитана Пуллэна, который уже месяц, как покинул свое судно «Норт-Старт». По возвращении он надеялся отправить адмиралтейские депеши сэру Эдварду Бельчеру, зимовавшему в канале Уэллингтона. Вскоре после отъезда капитана Пуллэн возвратился на свое судно. Ах, зачем он не возвратился до отъезда капитана Инглфилда!.. Лейтенант Бэлло, опасаясь, что отсутствие нашего капитана может затянуться на долгое время, и, с другой стороны, зная, как важны депеши адмиралтейства, вызвался доставить их лично. Он передал командование над обоими кораблями капитану Пуллэну и 12 августа отправился в путь, взяв с собой сани и каучуковую лодку. Его сопровождали Гарвей, боцман с корабля «Норт-Старт», и три матроса — Мэдуэн, Дэвид Хук и я. Думая, что сэр Эдвард Бельчер находится невдалеке от мыса Бичера, к северу от канала, мы отправились в ту сторону на санях, придерживаясь восточных берегов материка. В первый день мы остановились в трех милях от мыса Инниса, а на следующий день — на льдине, почти в трех милях от мыса Баудена. Ночь была светлая, как день, и лейтенант Бэлло решился переночевать на материке, удаленном от нас всего на три мили. Он пытался доплыть туда в каучуковой лодке, но сильным юго-восточным ветром его два раза относило от берега, Гарвей и Мэдуэн оказались счастливее лейтенанта и добрались до берега. Они захватили с собой канат и протянули его от берега к льдине. При помощи этого каната на берег были уже доставлены три предмета, но при четвертой попытке мы почувствовали, что наша льдина тронулась с места. Лейтенант Бэлло велел товарищам отпустить веревку, и всех нас — Дэвида Хука, меня и лейтенанта — в один миг отнесло далеко от берегов. В это время дул сильный юго-восточный ветер, шел снег. Но большой опасности мы еще не подвергались, и лейтенант вполне мог спастись — ведь спаслись же мы!

Джонсон помолчал мгновение, глядя на этот роковой берег, затем продолжал:

— Потеряв из виду своих товарищей, мы тщетно старались укрыться под палаткой из саней и затем ножами стали прорубать себе во льду убежище. Лейтенант посидел еще около получаса, рассуждая с нами об опасности нашего положения. Я спросил у него, который час. «Около четверти седьмого»,— ответил лейтенант. Это было 18 августа, в четверг, в четверть седьмого утра. Связав свои книги, лейтенант сказал, что хочет взглянуть, как движется льдина. Не более чем через четыре минуты после его ухода я отправился искать его и обошел кругом льдину, на которой мы находились, но так и не нашел его. Возвращаясь назад, я увидел его палку, которая лежала по ту сторону полыньи шириною около пяти туазов[31]. Я начал звать лейтенанта — ответа не последовало. В эту минуту дул очень сильный ветер. Я еще раз обошел льдину, но не мог найти ни малейших следов бедного лейтенанта.

— Что же, вы думаете, с ним случилось? — спросил растроганный доктор.

— Я думаю, что когда лейтенант вышел из нашего убежища, его снесло ветром в полынью. Пальто на нем было застегнуто, следовательно плавать и подняться на поверхность воды он не мог. О, доктор, это было величайшее горе в моей жизни! Просто не верилось... Этот достойный офицер погиб жертвой своего долга потому только, что, повинуясь приказаниям капитана Пуллэна, он хотел добраться до берега, прежде чем тронулся лед. Достойный молодой человек, его так любили на корабле! Его оплакивали во всей Англии. Даже эскимосы, узнав от капитана Инглфилда, возвратившегося из залива Поунда, о смерти лейтенанта, плакали, как плачу я теперь, и говорили: «Бедный Бэлло, бедный Бэлло!».

— Но каким образом вам и вашему товарищу удалось добраться до берега? — спросил доктор, тронутый этим печальным рассказом.

— Очень просто, доктор. Двадцать четыре часа мы оставались еще на льдине без огня и пищи и наконец встретили севшую на мель льдину, перепрыгнули на нее и при помощи единственного оставшегося у нас весла притянули к себе небольшую льдину, способную нести нас и которой можно было управлять, как паромом. Вот таким-то образом мы и добрались до берега, но... одни, без нашего достойного офицера...

«Форвард» в это время уже прошел гибельный берег, и Джонсон потерял из виду место ужасной катастрофы. На следующий день залив Гриффита остался вправо от брига, а через два дня — мыс Гриннеля и Хельпма-на. Наконец 14 июля «Форвард» обогнул косу Осборна, а 15-го бросил якорь в заливе Беринга. Плавание было не особенно трудное, и Гаттерас встретил здесь почти такое же свободное море, как и Бельчер, который на кораблях «Пионер» и «Ассистанс» отправился на зимовку почти под 77° широты. Это было во время его первой зимовки — с 1852 на 1853 год. А следующую зиму он провел в бухте Беринга, где сейчас стоял на якоре «Форвард».

После самых ужасных испытаний и опасностей Бельчер был вынужден бросить «Ассистанс» среди вечных льдов.

Шандон не упустил случая рассказать и об этой катастрофе деморализованному экипажу. Знал ли Гаттерас об измене своего старшего помощника? Трудно сказать; во всяком случае, он ничего об этом не говорил.

В глубине залива Беринга находится узкий проток, соединяющий канал Уэллингтона с каналом Королевы. Льды скопились там в громадном количестве. Напрасно пытался Гаттерас пройти северными проливами острова Гамильтона. Ему помешал ветер; пришлось пытаться пройти между островом Гамильтона и островом Корнуэлса, на что ушло пять дней. Температура начала понижаться и 19 июля опустилась до —4° по Цельсию; впрочем, на следующий день она опять поднялась. Этот грозный предвестник арктической зимы не позволял медлить. Установившийся западный ветер замедлял движение брига; тем не менее Гаттерас старался как можно скорее добраться до места, где Стюарт видел свободное море.

19 июля капитан решил во что бы то ни стало подняться свободным протоком. Ветер дул встречный; при помощи паровой машины бриг, конечно, мог бы бороться с налетевшими снежными шквалами, но Гаттерасу приходилось экономить топливо. Для того же, чтобы тянуть бриг канатом, проток был слишком широк. Не обращая внимания на усталость экипажа, Гаттерас прибегнул к средству, употребляемому в подобных обстоятельствах китобоями. Он приказал спустить шлюпки на воду, подвесив их на талях[32] по бокам брига. Шлюпки закрепили с носа и с кормы; у одних весла находились с правой, у других — с левой стороны; матросы уселись за весла и гребли изо всех сил, двигая бриг против ветра.

Таким образом «Форвард» медленно шел протоком. Разумеется, работа эта была страшно тяжела. Экипаж начал роптать. Четыре дня, до 23 июля, бриг подвигался вперед и наконец добрался до острова Беринга и канала Королевы.

Ветер был все время встречный. Экипаж окончательно изнемог. Доктору казалось, что здоровье матросов начало расстраиваться, и у некоторых из них он заметил симптомы цынги. Для борьбы с этим страшным недугом он пустил в ход все имеющиеся в его распоряжении средства, воспользовавшись тем, что на корабле был большой запас лимонного сока и кальциевых пилюль.

Гаттерас понял, что на экипаж полагаться нельзя. Действовать добром и увещаниями было бесполезно, и потому он решился прибегнуть к более крутым, а в случае необходимости и к беспощадно строгим мерам. Особенно он опасался Ричарда Шандона и Джемса Уэлла, которые, однако, не осмеливались выказывать неудовольствие. На стороне Гаттераса были доктор, Джонсон, Бэлл и Симпсон; Фокера, Болтона, оружейника Уолсте-на и Брентона, старшего машиниста, он относил к числу колеблющихся, которые в любой момент могли примкнуть к недовольным. Что же касается Пэна, Гриппера, Клифтона, то они уже и теперь совершенно явно высказывали свои мятежные замыслы и хотели принудить капитана «Форварда» возвратиться в Англию.

Гаттерас очень хорошо знал, что от плохо настроенного и, главное, истомленного экипажа нельзя требовать прежней работы. Двадцать четыре часа он продержался в виду острова Беринга, не подвинувшись ни на шаг вперед. Однако температура понижалась, и в июле месяце под этими высокими широтами уже сказывалось влияние наступающей зимы. 24-го числа термометр опустился до —6° по Цельсию. По ночам образовывался молодой лед, в полдюйма толщиной, который, если бы его покрыло снегом, вполне мог бы выдержать тяжесть человека. Море принимало уже грязноватый оттенок, указывающий на образование в воде ледяных кристаллов.

Гаттерас прекрасно понимал, что все это значит. Закройся проток — и ему пришлось бы провести здесь зиму, вдали от цели, даже мельком не взглянув на свободное море, которое, по свидетельству его предшественников, находится где-то совсем близко. Он решил поэтому во что бы то ни стало, подняться на несколько градусов к северу. Но, видя, что экипаж не в состоянии грести и что встречный ветер не даст идти под парусами, Гаттерас приказал развести пары.

 XXII. НАЧАЛО БУНТА.

Это неожиданное приказание ошеломило экипаж.

— Развести пары? — спрашивали одни.

— Чем? — говорили другие.

— Да ведь у нас в трюме угля-то всего на два месяца! — вскричал Пэн.

— А чем мы будем топить зимой? — спросил Клифтон.

— Придется, видно, сжечь бриг до ватерлинии, — ответил Гриппер.

— И топить печи мачтами, начиная с брам-стеньги и кончая бушпритом, — добавил угрюмо Уэрен.

Шандон пристально смотрел на Уэлла. Оторопевшие машинисты не решались спуститься вниз.

— Слышите?— раздраженно крикнул Гаттерас.

 Брентон направился к люку, но вдруг остановился.

— Не ходи, Брентон! — раздался чей-то голос.

— Кто сказал это? — вскричал Гаттерас.

— Я! — ответил Пэн, подходя к капитану.

— И вы говорите?.. — спросил последний.

— Да, я говорю... — ответил Пэн, — я говорю, что дальше мы не пойдем, что мы не хотим околеть зимой от холода и трудов и что котел не растопят!

— Господин Шандон, — спокойно сказал Гаттерас,— прикажите заковать в цепи этого человека.

— Но, капитан, — ответил Шандон, — этот человек...

— Если вы повторите сказанное им, то я запру вас в вашей каюте и буду держать под стражей, — сказал Гаттерас. — Взять его, слышите!

Джонсон, Бэлл и Симпсон направились к обезумевшему от бешенства матросу.

— Первый, кто тронет меня!..— вскричал Пэн, размахивая палкой над головой.

Гаттерас подошел к нему.

— Пэн, — спокойным голосом сказал капитан, — еще одно двнжеше — и я пущу тебе пулю в лоб!

Сказав это, он взвел курок револьвера и прицелился в матроса.

Послышался ропот.

— Ни слова, — обратился Гаттерас к другим матросам, — или этот человек погиб!

Джонсон и Бэлл обезоружили Пэна, который уже не пытался сопротивляться, и увели его в трюм.

— Идите, Брентон, — сказал Гаттерас.

Машинист в сопровождении Пловера и Уэрена отправился на свой пост. Гаттерас пошел на шканцы.

— Этот несчастный Пэн... — начал доктор.

— Он был на волосок от смерти, — спокойно сказал капитан.

Вскоре пар достиг достаточной степени давления. «Форвард» снялся с якоря и, забирая на восток, направился к мысу Бичера, дробя своим форштевнем молодой лед..

Между островом Беринга и мысом Бичера встречается множество островов, так сказать застрявших среди ледяных полей. В узких проливах, которыми изборождена эта часть моря, под действием сравнительно низкой температуры увлекаемые течением льдины спаивались между собой. Кое-где образовывались уже бугры, и видно было, что при первых же морозах эти плотные и твердые льдины спаяются в одну сплошную массу.

Трудно было ориентироваться среди метели. Но время от времени, неожиданно, как это обычно бывает в северных широтах, на горизонте вдруг показывалось солнце, температура поднималась на несколько градусов, словно по мановению волшебного жезла море очищалось, и там, где недавно еще протоки были затянуты льдами, открывалась ласкающая взор моряка пелена вод. Небо сверкало великолепными оранжевыми тонами, на которых отдыхали утомленные вечной белизной снегов глаза.

В четверг, 26 июля, пройдя остров Дундаса, «Форвард» направился к северу, но вскоре наткнулся на сплошной лед высотой в восемь-девять футов, образовавшийся из небольших, оторвавшихся от берега айсбергов. Пришлось долго идти на запад, огибая льды. Беспрерывный треск льдов и скрип снастей сливались в унылую и жалобную мелодию. Наконец «Форвард» вошел в свободный проход и с трудом стал продвигаться вперед. Иногда огромная льдина задерживала ход судна на много часов, туман мешал лоцману видеть путь впереди судна. Нетрудно избежать препятствий, если видишь перед собой хоть на милю; но в тумане поле зрения ограничивается районом одного кабельтова.

Бриг сильно страдал от качки.

По временам блестящие, светлые облака принимали какой-то странный вид, словно они отражали отблеск ледяных полей; выпадали дни, когда желтые лучи солнца не могли пробиться сквозь завесу густого тумана.

Встречавшиеся во множестве птицы оглашали воздух пронзительными криками; тюлени, лениво лежащие на льдинах, поднимали головы и повертывали свои длинные шеи вслед за бригом, который задевал их пловучие жилища и нередко оставлял на них куски своей медной обшивки.

Наконец 1 августа, после шестидневного трудного и медленного плавания, на севере показался мыс Бичера. Гаттерас последние часы не сходил с «вороньего гнезда». Свободное море, виденное Стюартом 30 мая 1851 года под 76°20' широты, должно было бы находиться неподалеку, а между тем, насколько можно было окинуть горизонт взором, Гаттерас нигде не замечал ни малейших признаков свободного ото льдов полярного бассейна. Он молча спустился вниз.

— Верите вы в существование этого свободного моря? — спросил Шандон Уэлла.

— Начинаю сильно сомневаться, — ответил последний.

— Не был ли я прав, назвав это предполагаемое открытие гипотезой и химерой? А между тем мне не хотели верить, да и вы сами, Уэлл, были против меня.

— Но теперь-то вам будут верить во всем.

— Да, — ответил Шандон, — когда уже слишком поздно.

И Шандон вошел в свою каюту, из которой он почти не выходил со времени ссоры с капитаном.

К вечеру подул южный ветер. Гаттерас приказал поднять паруса и потушить огонь. В течение нескольких дней экипажу снова пришлось много работать. Паруса то убирали, чтобы замедлить ход брига, то ставили вновь; затвердевшие от холода веревки плохо ходили в разбухших блоках, и это делало работу еще труднее. Прошло больше недели, прежде чем бриг достиг мыса Барро; таким образом, в десять дней он не прошел и тридцати миль.

Но тут ветер снова изменился на северный, и опять пришлось прибегнуть к помощи винта. Гаттерас все еще надеялся встретить за 77° широты свободное ото льдов море, виденное Эдвардом Бельчером.

Согласно показаниям Пенни, та часть моря, по которой в настоящее время шел «Форвард», должна была бы быть свободной, потому что Пенни, достигнув предела льдов, исследовал на шлюпке пролив Королевы до 77° широты.

Неужели показания Пенни ложны? Или, быть может, в полярных странах наступила в этом году ранняя зима?

15 августа показалась в тумане гора Перси, покрытая вечными снегами; сильный ветер сыпал градом, как картечью. На следующий день солнце в первый раз скрылось за горизонтом. После 15 августа настали ночи, не вполне, однако, темные, так как солнце хотя и скрывалось за горизонтом, но все же благодаря рефракции давало рассеянный свет.

19 августа после долгих наблюдений на восточном берегу был замечен мыс Франклина, а на западном — мыс леди Франклин. Благодарные соотечественники адмирала пожелали, чтобы на крайнем пункте, до которого несомненно дошел этот отважный мореплаватель, имя его преданной жены стояло рядом с его именем. Трогательная эмблема их постоянной и искренней любви!

По совету Джонсона, доктор уже начал приучать себя к низкой температуре и почти все время находился на палубе, не обращая внимания на стужу, ветер и снег. Он немного похудел, но здоровье его не страдало от сурового полярного климата. Впрочем, он готовился к трудностям зимовки и шутил над признаками наступающей зимы.

— Подмотрите-ка, — сказал он однажды Джонсону, — на эти стаи улетающих на юг птиц. Как быстро летят они! Они кричат нам свое последнее «прости»!

— Да, доктор, что-то подсказало им, что пора убираться, и они пустились в свой дальний путь.

— Многие из нас, полагаю, были бы рады подражать им.

— Да, люди робкие, доктор, не прочь бы последовать их примеру, но ведь у птиц нет запасов продовольствия, как у нас: должны же они где-нибудь отыскивать себе пищу. Тогда как моряки, чувствующие у себя под ногами крепкий корабль, могут отправиться хоть на край света,

— Вы надеетесь, что Гаттерас добьется своего?

— Да, доктор, он добьется!

— Я думаю точно так же, как вы, Джонсон, и даже в том случае, если у него останется только один верный товарищ...

— Нас будет двое!

— Да, Джонсон! — ответил доктор, пожав руку честному моряку.

Земля Принца Альберта, вдоль берегов которой шел «Форвард», называется также Землей Гриннеля. Гаттерас, из ненависти к янки, никогда не называл ее этим именем, под которым, однако, она общеизвестна. Причина этого двоякого наименования заключается в следующем: в то время как англичанин Пенни дал ей название Земли Принца Альберта, командир судна «Рескью» лейтенант Эвен назвал ее Землей Гриннеля, в честь американского коммерсанта, снарядившего на свой счет экспедицию.

Огибая берега этой земли, «Форвард» сталкивался с целым рядом серьезных препятствий и шел попеременно то под парусами, то под паром. 18 августа бриг находился в виду горы Британия, едва заметной в тумане, а на следующий день стал на якорь в заливе Нортумберленда.

Со всех сторон громоздились льды.

 XXIII. БОРЬБА СО ЛЬДАМИ. 

Гаттерас лично присутствовал при отдаче якоря и затем ушел к себе в каюту, взял карту и тщательно обозначил на ней место брига, который, как оказалось, находился теперь под 76°57' широты и 99°20' долготы, то-есть всего в трех минутах от семьдесят седьмой параллели. В этом именно месте сэр Эдвард Бельчер провел первую арктическую зиму на судах «Пионер» и «Ассистанс».

Отсюда на санях и лодках он предпринимал свои экскурсии, во время которых открыл Столовый остров, Северный Корнуэлс, архипелаг Виктории и пролив Бельчера. За 78°, как он заметил, берега уклоняются к юго-востоку и, по-видимому, должны соединяться с берегами пролива Джонса, выходящего в Баффинов залив. Но на северо-западе, говорил Бельчер в своем отчете, свободное море простирается на необозримое пространство.

Гаттерас с волнением смотрел на то место морской карты, где большим белым пятном обозначались не исследованные еще страны, и его взор то и дело обращался к полярному, свободному ото льдов бассейну.

«Сомневаться после стольких свидетельств Стюарта, Пенни и Бельчера невозможно, — сказал он себе. — Так должно быть на самом деле! Эти отважные моряки собственными глазами видели свободное море. Можно ли сомневаться в истинности их показаний? Нет! Но что если в то время море было свободно только из-за поздно наступившей зимы?.. Нет, открытия эти производились в течение нескольких лет. Свободный ото льдов бассейн существует, и я найду, увижу его!».

Гаттерас поднялся на шканцы. Густой туман окружал «Форвард»; с палубы едва можно было видеть верхушки мачт. Гаттерас приказал лоцману спуститься и занял его место в «вороньем гнезде», стараясь воспользоваться малейшим просветом в тумане, чтобы осмотреть северо-западную часть горизонта,

Шандон не преминул по этому случаю сказать Уэллу:

— Ну, а где же свободное море?

— Вы были правы, Шандон. А между тем угля у нас осталось всего на шесть недель.

— Доктор придумает средство топить печи и без угля, — ответил Шандон. — Я слышал, что при помощи огня теперь делают лед; быть может, он умудрится изо льда добыть огонь.

И Шандон, пожав плечами, вошел в свою каюту.

На следующий день, 20 августа, туман рассеялся всего лишь на несколько минут. Гаттерас, сидя на мачте, жадно осматривал горизонт, затем, не сказав ни слова, он сошел на палубу и приказал сниматься с якоря. Нетрудно было заметить, что его надежды окончательно рухнули.

«Форвард» снялся с якоря и неуверенно продолжал свой путь на север. Из-за сильной качки реи были спущены со своими снастями, так как нельзя было рассчитывать на беспрестанно менявшийся ветер, который в извилистых каналах становился почти бесполезным. На море местами начинали уже показываться беловатые пространства, похожие на маслянистые пятна и предвещавшие скорое наступление морозов. Едва ветер стихал, как море почти мгновенно застывало, но этот молодой лед легко ломался и расходился под действием ветра. К вечеру термометр опустился до —7° по Цельсию.

Входя в какой-нибудь закрытый проход, бриг начинал работать в качестве тарана: на всех парах устремлялся на препятствие и разбивал его. Порой можно было подумать, что «Форвард» окончательно попал в западню, но неожиданное движение полярных масс открывало ему новый проход, в который бриг и входил, нимало не колеблясь. Во время остановок пар, вырывавшийся из клапанов, сгущался в холодном воздухе и в виде снега падал на палубу. Ход брига замедляли и другие причины: нередко под лопасти винта попадали твердые, как камень, куски льда, разбить которые машина была не в состоянии. Тогда приходилось давать задний ход, и матросы ломали их и ганшпугами[33] освобождали винт от застрявших в лопастях осколков. Отсюда — затруднения, усталость и остановки.

Так шли дела в течение целых тридцати дней. «Форвард» с трудом продвигался проливом Пенни. Экипаж роптал, но повиновался, поняв, что вернуться назад теперь уже нет никакой возможности и что движение на север представляло меньше опасностей, чем обратный путь на юг. Необходимо было подумать о зимовке.

Матросы толковали об этом между собой, а потом заговорили с Ричардом Шандоном, который, как им хорошо было известно, был на их стороне. В явное нарушение своих обязанностей должностного лица, Шандон позволял матросам в своем присутствии обсуждать действия капитана.

— Значит, по вашему мнению, господин Шандон, — сказал Гриппер, — мы не можем возвратиться?

— Теперь уже слишком поздно, — ответил Шандон.

— Видно, — начал другой матрос, — нам остается думать только о зимовке?

— В этом наше единственное спасение! Но мне не хотели верить...

— Уж в другой-то раз вам непременно поверят, — ответил Пэн.

— А так как распоряжаться я не имею права... — сказал Шандон.

— Как знать! — возразил Пэн. — Джон Гаттерас волен отправиться, куда ему угодно, но мы не обязаны следовать за ним.

— Стоит только вспомнить о его первой экспедиции в Баффинов залив и о ее последствиях, — сказал Гриппер.

— И о плавании судна «Фарвел», — добавил Клифтон, — погибшего под его командой в водах Шпицбергена!

— Откуда один только Гаттерас и возвратился,— продолжил Гриппер.

— Он да его собака, — вторил Клифтон.

— Мы не имеем ни малейшей охоты жертвовать собой в угоду этому человеку! — вскричал Пэн.

— И лишиться своих заработков, — добавил Клифтон. — Когда мы пройдем семьдесят восьмой градус, до которого уже недалеко, то каждому из нас будет причитаться как раз по триста семьдесят пять фунтов стерлингов.

— Но не лишимся ли мы их, возвратившись без капитана? — спросил Гриппер.

— Конечно, нет, если будет доказано, что возвратиться было необходимо.

— Однако... капитан...

— Не беспокойся, Гриппер, — ответил Пэн, — у нас будет капитан, да еще какой бравый! Господин Шандон его знает. Когда командир судна сходит с ума, его сменяют и назначают другого. Не так ли, господин Шандон?

— Друзья мои, — уклончиво ответил Шандон, — во мне вы всегда будете иметь преданного вам человека... Станем ждать дальнейших событий.

Итак, над головой Гаттераса собиралась гроза, но он, непоколебимый, энергичный, самоуверенный, смело шел вперед. Правда, он не мог направлять судно по своему желанию, но нужно отдать ему должное: «Форвард» вел себя отлично, и путь, пройденный им в пять месяцев, другие мореплаватели проходили в два или три года. Обстоятельства вынуждали Гаттераса провести здесь зиму, но это ничего не значило для людей мужественных и решительных, для испытанных и твердых душ, для бесстрашных и закаленных моряков. Разве Джон Росс и Мак-Клюр не провели несколько зим в арктических странах? И неужели сделанное раз не может повториться?

— Разумеется, может! — воскликнул Гаттерас. — И не один только раз, если понадобится. Как жаль, — говорил он доктору, — что я не мог выйти в пролив Смита. Теперь я наверное был бы уже у полюса!

— Ничего! — неизменно отвечал доктор. — Придем туда не семьдесят пятым, так девяносто девятым меридианом. Что ж такого? Если все пути ведут в Рим, то еще более несомненно, что все меридианы ведут к полюсу.

31 августа термометр показывал —10° по Цельсию. Приближался конец навигационного периода; «Форвард» оставил вправо Эксмут, а через три дня прошел Столовый остров, лежащий посередине пролива Бельчера. В менее позднее время года этим проливом можно было бы пойти в Баффинов залив, но теперь об этом не стоило и думать. Во всем проливе не осталось ни вершка свободной воды, он весь был затянут сплошным льдом, и взор наблюдателя свободно проносился над бесконечными ледяными равнинами, обреченными на полную неподвижность в течение восьми месяцев.

К счастью, можно было подняться еще на несколько минут к северу, разбивая молодой лед с большого разбега или взрывая его петардами. При низкой температуре более всего следовало опасаться тихой погоды, во время которой проливы быстро замерзают. Поэтому экипаж «Форварда» радовался даже встречным ветрам. Одна только тихая ночь — и замерзло бы все море.

«Форвард» не мог зазимовать среди пролива, в открытом месте, так как он со всех сторон подвергался действию ветров, столкновениям с ледяными горами и риску быть увлеченным течением пролива. Необходимо было подумать о безопасном убежище. Гаттерас, надеясь добраться до берегов Нового Корнуэлса и найти за мысом Альберта достаточно безопасный залив, упорно держал курс на север.

Но 8 сентября бриг наткнулся на сплошной, непроходимый ледяной барьер; температура опустилась до —12° по Цельсию. И встревоженный Гаттерас тщетно искал какого-нибудь прохода и сотни раз подвергал опасности судно, лишь благодаря необычайной ловкости выбираясь из тисков. Его можно ^>ыло обвинить в неблагоразумии, необдуманности действий, в безумной отваге, в ослеплении, но как моряк он был безупречен.

Положение «Форварда» стало чрезвычайно опасным. В самом деле, море за ним замерзло, и через несколько часов лед сделался настолько крепким, что экипаж совершенно безопасно бегал по нему, пытаясь тянуть бриг канатом.

Не будучи в состоянии обойти препятствия, Гаттерас решил напасть на них с фронта и пустил в ход самые сильные петарды, заряжавшиеся десятью-восемнадцатью фунтами пороха. Для этого во льду прорубали отверстие, наполняли его снегом, чтобы иметь возможность вставить петарду в горизонтальном положении, при котором действию взрыва подвергается большая площадь льда, и наконец зажигали фитиль, защищенный гуттаперчевой трубкой.

Итак, лед приходилось взрывать, распилить его было невозможно, потому что распиленные части тут же снова смерзались. Но, несмотря на все это, Гаттерас на следующий день все же надеялся проложить себе дорогу.

Однако ночью разбушевался ветер; море вздымалось под ледяной корой, словно сотрясаемое подводным волнением. Вдруг с мачты послышался испуганный голос лоцмана:

— Берегись! Гляди назад!

Гаттерас взглянул по указанному направлению и содрогнулся. И было отчего!

Высокая ледяная лавина, направляясь к северу, с огромной быстротой, неслась на бриг.

— Все наверх! — вскричал капитан.

Лавина была уже не больше чем в полумиле от «Форварда». Льдины вздымались, наползали друг на друга, перемешивались, как песок, поднятый ураганом; страшный грохот потрясал воздух.

— С такой опасностью мы еще не встречались, — сказал Джонсон доктору.

— Да, довольно-таки страшно, — спокойно ответил доктор.

— Лед идет на нас приступом, — продолжал Джонсон, — и мы должны его отразить.

— Действительно. Как они толкают друг друга и спешат, точно вперегонки! Будто огромное стадо тех допотопных животных, которые, как полагают, обитали у полюса.

— Иные из них вооружены острыми копьями, которых я посоветовал бы вам остерегаться, — заметил Джонсон.

— Настоящая осада! — воскликнул доктор. — Что ж, поспешим на валы!

И он бросился к корме, где экипаж, вооруженный шестами, железными полосами и ганшпугами, готовился отразить грозный приступ.

Лавина приближалась и, увлекая за собой окружающие льдины, все больше и больше росла. Гаттерас приказал стрелять ядрами из пушки, чтобы разбить грозный фронт льдов. Но лавина была уже возле брига и обрушилась на него. Раздался страшный треск — часть правого борта превратилась в обломки.

— Ни с места!— вскричал Гаттерас.— Следить за льдами!

Ледяные глыбы с неудержимой силой ползли вверх; они взбирались по корпусу и бортам брига; льдины поменьше взлетали до марса, падали острыми обломками, рвали ванты и резали снасти. Экипаж делал все, что мог, чтобы отразить приступ, и не один матрос был уже ранен.

Болтону сильно поранило левое плечо. Стоявший в воздухе грохот все усиливался. Дэк бешено лаял. Мрак ночи только усиливал ужас положения, хотя и не скрывал грозных льдин, белизна которых отражала остатки света, разлитого в атмосфере.

На протяжении этой сверхъестественной, чудовищной борьбы человека со льдами все-время раздавалась команда Гаттераса. Бриг под давлением громадной тяжести накренился на левую сторону, рея его грот-мачты уперлась в ледяную гору, грозя сломать самую мачту.

Вдруг над бортом появилась громадная ледяная глыба, величиной с бриг, она поднималась по его бортам, неудержимо росла и уже была на высоте юта. Если бы она обрушилась на «Форвард», все было бы кончено. Вот она встала стоймя и, покачиваясь на своем основании, поднялась выше брам-реи.

У всех вырвался крик ужаса. Матросы бросились к правому борту.

Но в эту минуту бриг чем-то приподняло, подхватило; в течение нескольких мгновений он висел в воздухе, потом покачнулся и упал на льдины, затрещав всем корпусом.

Что же произошло?

Приподнятый этим натиском льдов, подвергаясь с кормы напору льдин, бриг преодолел непроходимую преграду. Через минуту, показавшуюся целой вечностью, «Форвард» упал по другую сторону горы, на ледяное поле, проломив его своей тяжестью, и очутился в своей стихии.

— Прошли! — вскричал Джонсон.

— Слава богу! — сказал Гаттерас.

И в самом деле, бриг находился посреди ледяного бассейна. Со всех сторон его окружали льды, и хотя его киль находился в воде, тем не менее двигаться он не мог» Корабль был неподвижен, но вместо него двигалось само ледяное поле.

— Нас уносит со льдом! — крикнул Джонсон.

— Что ж, пусть себе уносит, — ответил Гаттерас.

Впрочем, как было и противиться этому? Утром заметили, что ледяное поле быстро продвигается на север. Пловучая масса льдов увлекала за собой «Форвард», неподвижно стоявший среди беспредельных ледяных массивов. На случай какого-нибудь несчастья, когда бриг мог быть повален набок или раздавлен напором льдов, Гаттерас приказал вынести на палубу значительное количество съестных припасов, лагерные принадлежности, одежду и одеяла экипажа. По примеру капитана МакКлюра, Гаттерас окружил корпус брига поясом из надутых воздухом мешков, чтобы предохранить его от значительных повреждений. При температуре —14° по Цельсию льды обступили «Форвард» стеной, над которой высились одни только мачты брига.

Семь дней плыли таким образом. 10 сентября был замечен мыс Альберта, находящийся на западной оконечности Нового Корнуэлса, но вскоре он скрылся из виду. С этой минуты ледяное поле стало заметно подвигаться на восток. Куда оно шло? Где оно остановится? Кто мог разрешить эти вопросы?

Экипаж ничего не делал и ждал дальнейших событий. Наконец 15 сентября, к трем часам пополудни, ледяное поле, натолкнувшись, вероятно, на другое такое же поле, внезапно остановилось. Бриг сильно вздрогнул. Гаттерас, произведя точное наблюдение, взглянул на карту: «Форвард» находился на крайнем севере — под 95°35' долготы и 78° 15' широты, в центре той области, того неисследованного моря, где географы помещают полюс холода. Не было видно никаких признаков земли.

 XXIV. ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ЗИМОВКЕ. 

Южное полушарие на равных широтах холоднее Северного. Но температура Нового континента еще на 15° ниже температуры других частей света, и ничто не может быть ужаснее области Америки, известной под названием полюса холода.

Средняя годовая температура этой области не превышает —19° по Цельсию. Ученые объясняют это следующим образом: в Америке господствуют юго-западные ветры; направляясь от Тихого океана, они несут с собой ровную и умеренную температуру. Но, чтобы достигнуть арктических морей, им необходимо пройти над огромным, покрытым снегами материком Америки, вследствие чего ветры по пути охлаждаются и заносят в северные страны ледяную стужу.

Гаттерас находился у полюса холода, за пределами стран, виденных его предшественниками. Он ожидал суровой зимы на затертом льдами корабле, — было отчего задуматься! Но, как всегда энергичный, он решил бороться со всеми невзгодами.

Прежде всего с помощью опытного Джонсона он принял меры, необходимые для зимовки. По его расчету, «Форвард» отнесло на двести пятьдесят миль от последней исследованной земли, то-есть от Нового Корнуэлса. Ледяное поле охватило бриг точно гранитными стенами, и никакая человеческая сила не могла бы освободить корабль из этих тисков.

В обширных морях, скованных стужей арктической зимы, не видно было ни капли свободной воды. Кругом расстилались необозримые ледяные поля с громоздящимися на них айсбергами и торосами. С трех сторон, кроме юго-востока, «Форвард» был окружен ледяными утесами, так что он подвергался действию только юго-восточного ветра. Представьте себе скалы вместо льдин и зелень вместо снега; вообразите, что море приняло свой обычный вид, — и тогда бриг стоял бы на якоре в прелестной, защищенной от суровых ветров бухте. Но здесь, под полярной широтой, как все здесь было печально, какая унылая природа, какой грустный вид!

Несмотря на полную неподвижность брига, его все-таки укрепили на якорях, опасаясь внезапного движения льдов и подводных волнений. Когда Джонсон узнал, что «Форвард» на полюсе холода, он еще тщательнее стал готовиться к зимовке.

— Ну и достанется нам! — сказал он доктору. — Везет же капитану — застрять в самом скверном месте земного шара! Но погодите, мы еще выберемся из беды!

Что касается доктора, то в глубине души он был в восторге и не променял бы свое положение ни на какое другое. Подумать только, какое блаженство: провести зиму у полюса холода!

В первую очередь экипаж занялся работами по внешнему устройству брига: паруса остались на реях и не были убраны в трюм, как это делалось первыми мореплавателями, зимовавшими в полярных водах; их только свернули и уложили в чехлы, и лед вскоре образовал вокруг них непроницаемую оболочку. Не спустили даже брам-стеньгу[34]; наблюдательная бочка также осталась на своем месте, исполняя, так сказать, должность обсерватории. Убрали только снасти.

Необходимо было обколоть лед вокруг брига. На его корпусе наросли тяжелые глыбы льда. Предстояла трудная и продолжительная работа. Через несколько дней подводные части брига были освобождены от намерзших масс, и обстоятельством этим воспользовались для того, чтобы осмотреть киль. Он нисколько не пострадал благодаря прочной конструкций судна и только лишился своей медной обшивки. Облегченный бриг приподнялся почти на восемь дюймов. Затем вокруг судна вырубили лед наискось, вследствие чего ледяное поле соединилось под килем брига и нейтрализовало силу своего давления.

Доктор принимал деятельное участие во всех этих работах; он искусно владел ножом-ледорезом и своей жизнерадостностью подбодрял матросов. Он учился сам и в то же время учил других и очень одобрял форму, приданную льду под судном.

— Прекрасная мера предосторожности, — сказал он.

— Без этого судну ни за что не выдержать бы давления льдов, — подтвердил Джонсон. — А теперь можно смело возвести снежную стену до самой палубы брига; материала не занимать стать.

— Превосходная мысль! — ответил доктор. — Снег — плохой проводник тепла, следовательно теплота брига не будет уходить наружу.

— Совершенно верно, — сказал Джонсон. — Мы возведем также настоящее укрепление в защиту от холода и диких зверей, если бы им вздумалось наведаться к нам. Вот увидите, что по окончанию работы все это будет иметь отличный вид. Мы сделаем в массе снега две лестницы: одна из них будет вести на носовую часть брига, а другая — на корму; польем их водой, которая, замерзнув, превратится в твердый, как камень, лед — и королевская лестница готова!

— Отлично! — ответил доктор. — Как хорошо, что мороз дает снег и лед, то-есть средства, предохраняющие от губительного действия мороза. Иначе мы очутились бы в очень затруднительном положении.

Действительно, бригу суждено было исчезнуть под толстым слоем льда, от которого зависело сохранение внутренней температуры «Форварда». Над палубой, во всю ее длину, натянули толстую просмоленную парусину, покрывшуюся вскоре снегом. Парусина свешивалась вниз и закрывала борта брига. Палуба, защищенная навесом от внешней низкой температуры, превратилась в настоящее место прогулок; ее покрыли слоем снега в тридцать дюймов толщины; снег утоптали и утрамбовали, так что он превратился в твердую массу, препятствовавшую уходу наружу внутренней теплоты. Сверху снег посыпали песком, который, смешавшись со снегом, образовал очень прочную мостовую.

— Еще бы несколько деревьев, — сказал доктор, — и мне казалось бы, что я нахожусь в Гайд-парке или даже в висячих садах Вавилона.

Недалеко от брига в ледяном поле прорубили полынью — круглое отверстие, настоящий колодец, который каждое утро восстанавливали, ломая образовавшийся на поверхности лед. Этот колодец нужен был для того, чтобы иметь воду на случай пожара, а также и для частых ванн, которые предписывались экипажу из гигиенических соображений. Чтобы меньше тратить топлива, воду черпали из глубины моря, где она менее холодная. Делалось это при помощи аппарата, изобретенного французским ученым Франсуа Араго. Аппарат, погруженный на известную глубину, наполнялся водой через цилиндр с двойным подвижным дном.

Обыкновенно в зимнее время на время стоянки все громоздкие предметы выносят с корабля на берег и устраивают там для них склады. Но что возможно у берегов, то невозможно для судна, стоящего на якоре в ледяном поле.

Внутри брига были приняты все меры против двух опаснейших врагов человека, присущих полярным широтам, — холода и сырости. Первый неминуемо ведет за собой вторую. Противиться холоду еще можно, но в борьбе с сыростью человек сдается. Следовательно, необходимо было предупредить появление этого опасного врага.

«Форвард», предназначавшийся для плавания в арктических морях, был отлично приспособлен для полярной зимовки. В кубрике, устроенном очень целесообразно, совсем не было углов, в которых прежде всего находит себе приют сырость. Действительно, при низкой температуре на перегородках и в углах образуется лед, который при таянии и дает сырость. Всего лучше, если бы кубрик имел круглую форму. Но и этот был удобен для жилья, так как отапливался большой печкой и хорошо проветривался. Стены его были обтянуты оленьими шкурами, а не шерстяной материей, так как последняя задерживает пары, которые, скапливаясь, насыщают воздух влагой.

На юте поснимали перегородки, и у офицеров получилась большая, светлая, отапливаемая одной печкой кают-компания.

Перед этой каютой, так же как и перед кубриком, было нечто вроде передней, благодаря которой не терялась теплота и создавалась возможность постепенного перехода из одной температуры в другую. В передних оставляли запорошенную снегом одежду, а снаружи поставили железные скребки для очистки ног от снега и льда, чтобы не заносить в комнату сырости.

Брезентовые рукава проводили воздух, необходимый для печей; через другие рукава водяные пары выходили наружу. Кроме того, в обоих помещениях устроили конденсаторы, поглощавшие пары ъ не позволявшие им оседать на стенах. Два раза в неделю конденсаторы опоражнивались; иногда в них оказывалось по нескольку ведер воды.

Благодаря вентиляционным трубам топка печей регулировалась очень легко. Гаттерас приказал определить запасы угля, причем оказалось, что, при самой строгой экономии, топлива хватит только на два месяца. Температура в помещениях установлена была в +10° по Цельсию.

Устроили также сушильню для одежды, которую приходилось часто стирать; сушить мокрую одежду на воздухе было нельзя, потому что она твердела и становилась ломкой.

Хрупкие части машины были разобраны и заперты в герметически закрытую кладовую.

Вся жизнь на бриге была подчинена строгому распорядку. Гаттерас сам составил расписание и вывесил его в кают-компании.

Команда вставала в шесть часов утра. Койки три раза в неделю проветривались; каждое утро пол жилых помещений оттирали горячим песком. После каждой еды давали горячий чай; пища, по возможности, разнообразилась каждый день. Она состояла из хлеба, муки, говяжьего жира, изюма для пудингов, сахара, какао, чая, риса, лимонного сока, мясных консервов, маринованной в уксусе капусты и овощей. Кухня находилась в стороне от жилых помещений; пришлось отказаться от использования ее теплоты, так как варка пищи служит постоянным источником паров и сырости.

Здоровье человека во многом зависит от того, чем он питается. В полярных странах нужно употреблять в пищу как можно больше животных продуктов. Доктор при составлении меню имел решающий голос.

 — Надо брать пример с эскимосов, — говорил он: — сама природа была их наставником, и в этом отношении они наши учителя. Арабы и африканцы довольствуются ежедневно несколькими финиками и горстью риса; но здесь необходимо есть, и есть много. Эскимосы ежедневно поглощают от десяти до пятнадцати фунтов жира. Если такая пища вам не по вкусу, то мы должны прибегнуть к веществам, богатым сахаром и жиром. Мы нуждаемся в углероде, значит и будем поглощать углерод. Отнюдь недостаточно наполнять кухонную печь углем, необходимо также снабжать топливом ту драгоценную печь, которую мы носим в самих себе.

Наряду с пищевым режимом экипажу предписывалось соблюдение правил самой строгой опрятности. Каждый должен был ежедневно принимать ванну из полузамерзшей воды, доставляемой колодцем,— превосходное средство для сохранения своей естественной теплоты. Доктор подавал пример; сначала он делал это как нечто доставляющее ему наименьшее удовольствие, но вскоре у него не стало этого предлога, и он начал находить истинное удовольствие в -подобного рода гигиенических занятиях.

Когда работа, охота или разведка сопровождались большими холодами, тогда люди особенно заботились о том, чтобы не отморозить себе какие-либо части тела. В случае отмораживания циркуляцию крови восстанавливали, натирая пораженное место снегом. Впрочем, у людей, с ног до головы одетых в шерстяную одежду, были, кроме того, плащи из оленьей кожи и панталоны из моржовой кожи, совершенно непроницаемой для ветра.

Различные работы и переделки на бриге потребовали около трех недель; все было окончено без особых приключений.

Настало 10 октября.

 XXV. СТАРЫЙ ПЕСЕЦ ДЖЕМСА РОССА.

В этот день термометр показывал —16° по Цельсию. Погода стояла довольно тихая; благодаря отсутствию ветра экипаж довольно легко переносил стужу. Гаттерас, пользуясь светлым днем, отправился на разведку; он прошел снежные поля, поднялся на самую высокую ледяную гору, но ничего не увидел в подзорную трубу, кроме бесконечного ряда ледяных гор и полей. Ни одного клочка земли; повсюду хаос в его печальнейшей форме. Капитан возвратился на бриг, стараясь определить вероятную продолжительность своего пленения.

Охотники, и в числе их доктор, Джемс Уэлл, Симпсон, Джонсон и Бэлл, снабжали бриг свежим мясом. Птицы исчезли — они улетели на юг, в менее суровый климат. Один только род куропаток, свойственный полярным странам, не бежал перед зимней стужей. Бить куропаток было нетрудно; они водились в таком большом количестве, что экипаж мог рассчитывать на обильный запас дичи.

Не было также недостатка в медведях, песцах, горностаях и волках. Французские, английские или норвежские охотники не имели бы права жаловаться на недостаток дичи. Но дело в том, что животные эти не подпускали к себе охотников на близкое расстояние. А кроме того, их с трудом можно было различить на столь же белых, как и они сами, равнинах. До наступления больших холодов животные эти меняют свой цвет и облекаются в зимнюю одежду.

Часто встречались также морские коровы, морские собаки — животные, известные под общим наименованием тюленей. Добыча их в особенности рекомендовалась охотникам — как из-за шкур, так и из-за жира этих животных, вполне пригодного для отопления. Впрочем, и печень тюленей могла при нужде служить превосходной пищей. Тюленей насчитывали целыми тысячами; а в двух или трех милях на север от брига ледяное поле было буквально избуравлено отдушинами этих громадных животных. Но беда в том, что они инстинктивно чувствовали присутствие охотников и скрывались подо льдом.

Однако 19-го числа Симпсону удалось добыть одного из них в трехстах или четырехстах ярдах от брига. Он изловчился предварительно закрыть отдушину тюленя, так что животное очутилось в полной власти охотника. Тюлень долго сопротивлялся, но в него пустили несколько пуль и. в конце концов убили. Он был девяти футов в длину; судя по его громадной бульдожьей голове, по тому, что у него было шестнадцать зубов, по большим грудным плавникам, похожим на крылья, по короткому хвосту, снабженному другой парой плавников, тюлень этот являлся представителем морских собак. Доктор, желавший сохранить голову тюленя для своей зоологической коллекции, а кожу — для домашнего обихода, препарировал свою находку при помощи одного быстрого способа. Он погрузил тушу животного в полынью, где тысячи мелких рачков до последней частички уничтожили его мясо. В полдня работа их была закончена, и притом с искусством, которому мог бы позавидовать лучший представитель достопочтенной корпорации ливерпульских кожевников.

После того как солнце пройдет точку осеннего равноденствия — 23 октября, — начинается арктическая зима. Благодетельное светило мало-помалу склонялось к горизонту, и 23 октября скрылось совсем, осветив в последний раз своими косыми лучами вершины ледяных гор. Клоубонни сказал ему последнее «прости» ученого и путешественника — до февраля он уже не увидит солнца.

Не следует, однако, думать, что во время продолжительного отсутствия дневного светила в полярных странах царит полный мрак. Луна до известной степени заменяет здесь солнце, не говоря уже о ярком сиянии звезд и планет, о частых северных сияниях и отраженном блеске льда и снега. Солнце в момент своего наибольшего отклонения к югу, 21 декабря, находится лишь на тридцать градусов ниже полярного горизонта, и каждые сутки в течение нескольких часов наблюдается как бы сумеречный свет. Только туманы да снежные метели часто погружают в полный мрак эти холодные страны.

Однако до сих пор стояла довольно сносная погода, одни только куропатки и зайцы имели право жаловаться, потому что охотники не давали им покоя. Было поставлено несколько капканов на песцов, но эти пугливые зверьки никак не попадались в ловушку; нередко они разгребали снег под капканом и, не подвергаясь опасности, съедали приманку. Доктор посылал их к чорту, скорбя, однако, о том, что вынужден делать сатане такие ценные подарки.

25 октября термометр показывал —20° по Цельсию. Разразился страшный ураган; валил густой снег, не пропускающий ни единого луча света, В течение многих часов на «Форварде» беспокоились о Бэлле и Симпсоне, которые, увлекшись охотой, ушли слишком далеко и вернулись только на следующий день. Они все время пролежали на льду, завернувшись в оленьи шкуры, а над ними несся ураган, который покрыл их снежным покровом в пять футов высотой. Они чуть не замерзли, и доктору пришлось много потрудиться, чтобы восстановить у них нормальное кровообращение.

Буря продолжалась целых восемь дней, и все это время не было возможности выйти наружу. В течение дня колебания температуры достигали пятнадцати и двадцати градусов.

Во время этого вынужденного бездействия каждый проводил время по-своему. Одни спали, другие курили, третьи разговаривали вполголоса и умолкали при виде доктора или Джонсона. Между людьми экипажа не существовало уже никакой духовной связи. Они собирались вместе только по вечерам — на общую молитву — да по воскресеньям — на чтение библии и богослужение.

Клифтон высчитал, что за 78° его премия достигнет суммы трехсот семидесяти пяти фунтов стерлингов; сумму эту он находил довольно кругленькой, и дальше ее честолюбие его не простиралось. Другие матросы, мечтавшие о том, как бы получше истратить эти деньги, приобретенные ценой таких лишений и трудов, были вполне с ним согласны.

Гаттерас почти не показывался; он не участвовал ни в охоте, ни в прогулках и нисколько не интересовался метеорологическими явлениями, которые так восхищали доктора. Он жил одной лишь мыслью, выражавшейся всего в двух словах: «Северный полюс», и ждал только минуты, когда свободный «Форвард» снова отправится в свое опасное плавание.

Одним словом, на бриге царило самое печальное настроение. И в самом деле, трудно представить себе что-либо более унылое, чем это судно, вырванное из своей родной стихии и утратившее свою форму под толстым слоем льда, Оно уже не походило само на себя, его превратили в деревянный дом, в амбар, в оседлое жилище; созданное для движения, оно было обречено на полную неподвижность. Эта аномалия, это фальшивое положение наполняли душу моряков невыразимым чувством тревоги и скорби.

Во время часов бездействия доктор приводил в порядок свои дорожные записи, точным воспроизведением которых и является этот рассказ; он ни минуты не сидел без дела, и ровное расположение духа никогда не изменяло ему. Тем не менее он с удовольствием отметил, что буря близится к концу, и готовился приняться за свои обычные занятия охотника.

 3 ноября, в шесть часов утра, при температуре —21° по Цельсию Клоубонни отправился на охоту в сопровождении Джонсона и Бэлла. Ледяные поля расстилались гладкой скатертью. Снег, выпавший в большом количестве в течение предшествовавших дней, затвердел от мороза и представлял довольно удобную для ходьбы почву. Стоял сухой и резкий мороз; ярко светила луна, рождая дивную игру света на малейших шероховатостях льдов; следы шагов, освещенные по краям, тянулись за охотниками блестящей полосой, а их огромные тени с удивительной отчетливостью выделялись на льду.

Доктор взял с собой своего друга Дэка, вполне основательно предпочитая его гренландским собакам, так как последние на охоте приносят мало пользы и, по-видимому, не обладают священным огнем, присущим собакам умеренного пояса. Дэк бегал, обнюхивал дорогу и время от времени делал стойку перед свежими еще следами медведей. Однако, несмотря на все его искусство, охотники после двухчасовой ходьбы не нашли ни одного зайца.

— Неужели вся дичь перекочевала на юг? — сказал доктор, останавливаясь у подошвы одного холма.

— Вполне возможно, — ответил Бэлл.

— Вряд ли, — возразил Джонсон: — ведь зайцы, лисицы и медведи здесь у себя дома. По-моему, их исчезновение связано с последней бурей. Но как только ветер подует с юга, они снова появятся. Другое дело, если бы речь шла об оленях или муксусных быках.

— И тем не менее на островах Мельвиля эти животные встречаются большими стадами, — сказал доктор. — Правда, остров этот находится гораздо южнее. Во время своих зимовок Парри всегда имел достаточный запас превосходной дичи.

— Ну, мы не так-то счастливы, — ответил Бэлл. — Впрочем, мы были бы довольны, если бы нам удалось' запастись хоть медвежьим мясом.

— В том-то и дело, — сказал доктор. — Мне кажется, что медведи здесь очень редки и осторожны. Они еще не настолько цивилизованны, чтобы добровольно подставлять себя под пули.

— Бэлл говорит о медвежьем мясе, — сказал Джонсон, — но в настоящее время для нас гораздо важнее жир этих животных, чем их мясо и мех.

— Что правда, то правда, Джонсон, — ответил Бэлл.— Ты, видно, только и думаешь о топливе?

— Да как же не думать-то? При самой строгой экономии. у нас хватит угля не больше чем на три недели.

— Да, — сказал доктор, — это, действительно, очень опасно. Теперь только еще начало ноября, а между тем февраль — самый холодный месяц в полярных странах. Во всяком случае, за недостатком медвежьего жира мы можем воспользоваться жиром тюленей.

— Да и то ненадолго, доктор, — ответил Джонсон, — потому что тюлени тоже скоро уйдут от нас. Холод загонит их под лед.

— В таком случае, — сказал доктор, — нам не остается ничего, кроме медведей. Говоря по правде, это самые полезные животные здешних стран: они доставляют необходимые человеку пищу, одежду, освещение и топливо... Слышишь, Дэк, — прибавил доктор, лаская собаку, — нам нужны медведи; ищи же, дружок, хорошенько ищи!

Дэк обнюхивал в это время лед; поощренный голосом и ласками доктора, он вдруг с быстротой стрелы бросился вперед. Он громко лаял, и несмотря на дальность расстояния, его лай ясно доносился до охотников.

Охотники, прислушиваясь к отдаленному лаю, отправились по следам Дэка. Пройдя одну милю, они едва переводили дыхание, потому что деятельность легких быстро слабеет в холодной атмосфере. Дэк стоял в пятидесяти шагах от какой-то громадной массы, покачивавшейся на вершине ледяного возвышения.

— Наше желание сбылось! — вскричал доктор, взводя курок ружья.

— Медведь, да какой огромный! — подтвердил Бэлл, также прицеливаясь.

— Только странный какой-то, — добавил Джонсон, предоставляя своим спутникам стрелять первыми.

Дэк бешено лаял. Бэлл подошел шагов на двадцать и выстрелил, но, видимо, промахнулся, потому что зверь продолжал мотать головой.

Тут подошел и Джонсон; он тщательно прицелился и спустил курок.

— Опять промах! — вскричал доктор. — Чорт бы побрал эту проклятую рефракцию! Мы ведь еще не подошли на выстрел... Никогда, видно, к ней не привыкнешь. Медведь находится от нас больше чем в тысяче шагов!

— Вперед! — крикнул Бэлл.

Все трое устремились на зверя, который ничуть не испугался выстрелов. Медведь казался огромным; но, невзирая на опасность, связанную с нападением на такого зверя, охотники уже заранее торжествовали победу. Подойдя поближе, они выстрелили; медведь, видимо смертельно раненный, сделал огромный прыжок и упал у подошвы возвышения.

Дэк бросился к нему.

— Вот медведь, с которым нетрудно было справиться, — сказал доктор.

— Всего три выстрела — и уже повалился, — презрительно заметил Бэлл.

— Странно! — пробормотал Джонсон.

— А может быть, мы явились как раз в ту минуту, когда он умирал от старости! — засмеялся доктор.

— Старый ли, молодой ли, а добыча неплохая!

С этими словами охотники подошли к возвышенности и, к своему крайнему удивлению, увидели, что Дэк теребил... труп белого песца!

— Ну, это уж чересчур! — вскричал Бэлл.

— Стреляли по медведю, а убили песца! — шутил доктор.

Джонсон не знал, что и ответить.

— Опять мираж, вечно этот мираж! — воскликнул доктор со смехом, к которому примешивалась досада.

— Как это, доктор? — спросил Бэлл.

— Да вот так, друг мой. Преломление лучей ввело нас в заблуждение как относительно расстояния, так и относительно величины животного, заставило нас принять песца за медведя. Это нередко случается с охотниками в здешних условиях. Значит, мы только зря предавались напрасным мечтам.

— Медведь ли, песец ли — все равно съедим, — сказал Джонсон. — Возьмем его.

И, уже собираясь вскинуть песца себе на плечи, Джонсон вдруг вскричал:

— Этого еще недоставало!

— Что такое? — спросил доктор.

— Посмотрите, доктор. На песце — ошейник!

— Ошейник? — переспросил доктор и наклонился над зверьком.

Действительно, в белом пуху песца виднелся медный ошейник, на котором, как показалось доктору, была начертана какая-то надпись. Доктор сорвал ошейник, надетый, очевидно, очень давно.

— Что это значит? — спросил Джонсон.

— Это -значит, — ответил доктор, — что мы убили песца, выпущенного Джемсом Россом в 1848 году!

— Возможно ли? — воскликнул Бэлл.

— Это не подлежит ни малейшему сомнению. Мне очень жаль, что мы убили несчастное животное. Во время своей зимовки Джемс Росс вздумал наловить капканами белых песцов; им надели на шею медные ошейники, на которых было обозначено местонахождение кораблей «Энтерпрайз» и «Инвестигейтор» и количество запасов продовольствия. Песцы проходили громадные пространства в поисках пищи, и Джемс Росс надеялся, что хоть одно из этих животных попадет в руки кого-либо из экспедиции Франклина. Вот вам и все объяснение. И это несчастное животное, которое в свое время могло бы спасти жизнь двух экипажей, бесполезно погибло от наших пуль!

— Есть мы его не станем, — сказал Джонсон. — И то сказать — двенадцатилетний песец! А шкуру его сохраним на память об этой курьезной встрече.

Джонсон вскинул песца себе на плечи, и охотники отправились на бриг, ориентируясь по звездам. Но их экспедиция все же не осталась бесплодной, потому что на обратном пути они настреляли множество куропаток.

За час до прихода охотников на бриг произошло одно явление, в высшей степени изумившее доктора: то был, в полном значении этого слова, дождь падающих звезд. Ослепительно белые звезды падали тысячами, точно ракеты при грандиозном фейерверке. Свет луны померк. Глаза не могли вдоволь насладиться созерцанием дивного зрелища, длившегося в течение многих часов. Казалось, что небо устроило земле праздник под безотрадными полярными широтами.

По возвращении на бриг доктор всю ночь наблюдал великолепное зрелище, прекратившееся только к семи часам утра, среди полнейшего затишья в атмосфере. 

XXVI.  ПОСЛЕДНИЙ КУСОК УГЛЯ.

Добыть медведей, казалось, не было никакой возможности, но 4, 5 и 6 ноября удалось убить нескольких тюленей. Ветер переменился, температура поднялась на несколько градусов, и опять начались жестокие снежные метели. Сойти с корабля было невозможно, и борьба с сыростью становилась все труднее. В конце каждой недели в конденсаторах накапливалось по нескольку ведер льда.

15 ноября погода снова переменилась, и термометр опустился до —31° по Цельсию. До сих пор еще ни разу не наблюдалось такой низкой температуры. При тихой погоде она была еще терпима, но, к несчастью, в последнее время стал свирепствовать резкий, пронизывающий до костей ветер. Доктор очень жалел, что оказался в домашнем плену и не может по затвердевшему, удобному для ходьбы снегу предпринять какую-нибудь дальнюю экскурсию.

Надо сказать, что всякое усиленное движение в такую стужу вызывает одышку, при которой человек не может выполнять и четвертой доли своего обычного труда. До железных орудий невозможно дотронуться; если к ним нечаянно прикоснуться, то ощущается боль, как при ожоге, и на неосторожно взятом предмете остаются куски кожи.

Запертый на бриге экипаж прогуливался каждый день по два часа на крытой палубе, где матросам позволялось курить, тогда как в общей каюте употребление табака воспрещалось.

Лишь только огонь в печи ослабевал, тотчас же на стенах и в пазах пола появлялся лед, и тогда не оставалось ни одного железного крюка, гайки, которые не покрывались бы слоем ледяных кристаллов.

Доктора поражала быстрота, с какой это происходило. Выделяющиеся при дыхании водяные пары сгущались в воздухе и, переходя из газообразного состояния в твердое, выпадали в виде снега. В нескольких шагах от печи уже чувствовался мороз, и все теснились поближе к огню.

Доктор советовал постепенно приучаться к суровой температуре. Он советовал матросам мало-помалу подвергать свой кожный покров действию холода и подавал сам пример всей команде. Но лень или состояние оцепенения приковывали каждого к его месту, которого никто не хотел оставить, предпочитая всему сон пусть даже в нездоровом тепле.

По мнению доктора, переход из теплой комнаты на сильную стужу совсем не страшен и сопряжен с опасностью только для людей, покрытых испариной. В подтверждение своего мнения доктор приводил многие примеры, но его советы не производили никакого или почти никакого, действия.

Что касается Гаттераса, то, по-видимому, он не чувствовал действия низкой температуры. Он молча прогуливался, не ускоряя и не замедляя своих шагов. Неужели холод не влиял на его крепкое тело? Или он обладал высшей степенью той внутренней теплоты, которой искал у своих матросов, и настолько был поглощен своей навязчивой идеей, что становился невосприимчивым к внешним явлениям? Экипаж с удивлением наблюдал, как капитан переносит стужу в двадцать четыре градуса ниже нуля. Часто Гаттерас отлучался с брига на несколько часов, но по возвращении на его лице не замечалось ни малейших признаков озноба.

— Удивительный человек, — сказал однажды доктор Джонсону,— он просто изумляет меня! Он носит в себе раскаленную печь. Это одна из самых могучих натур, какую только мне приходилось наблюдать в жизни.

— Действительно, — отвечал Джонсон, — он ходит на открытом воздухе одетый не теплее, чем в июне.

— Одежда не имеет особенно большого значения, — заметил доктор. — В самом деле, к чему тепло одевать того, кто сам по себе не производит теплоты? Это все равно, что пытаться согреть кусок льда, закутав его в шерстяное одеяло. Но Гаттерас в этом не нуждается. Такова уж его натура, и я бы нисколько не удивился, если бы подле него было так же тепло, как подле раскаленных углей.

Джонсон, которому было поручено каждое утро очищать полынью, заметил, что лед достигает более десяти футов в толщину.

Почти каждую ночь доктор мог наблюдать великолепные северные сияния. От четырех до восьми часов вечера небо слегка окрашивалось на севере; позже окраска эта принимала правильную форму бледно-желтой каймы, которая концами своими как бы опиралась на ледяные поля. Мало-помалу светлая кайма подвигалась по направлений магнитного меридиана и покрывалась темноватыми полосами; затем светлые волны разливались, удлинялись, уменьшались или увеличивались в блеске. Достигнув зенита, это явление представляло взору восхищенного наблюдателя массу дуг, тонувших в красных, желтых и зеленых волнах света. Ослепительное, ни с чем несравнимое зрелище! Вскоре отдельные дуги собирались в одну точку и образовывали роскошный венед. Наконец дуги сливались одна с другой, яркие лучи принимали бледные, слабые, неясные оттенки, и дивный феномен, померкший, почти погасший, мало-помалу расплывался на юге в грядах потемневших облаков.

Трудно вообразить все очарование подобного зрелища под высокими широтами, на расстоянии менее двенадцати градусов от полюса. Северные сияния, видимые иногда в умеренном поясе, не дают даже слабого представления об этом грандиозном явлении природы, словно на долю северных стран достались самые изумительные чудеса.

В лунные ночи можно было часто наблюдать ложные луны. Нередко также вокруг луны возникали кольца, и тогда она ярко сияла в центре блестящего круга.

26 ноября подо льдами чувствовалось большое волнение, и вода сильно била из полыньи. Толстый слой льда колыхался от морской зыби; зловещий треск льдин свидетельствовал о подводной борьбе. К счастью, бриг был укреплен вполне надежно, только цепи его сильно громыхали. Впрочем, в предупреждение несчастной случайности Гаттерас приказал закрепить якоря.

Последующие дни были еще холоднее; небо заволокло туманом; ветер вздымал снежные сугробы. Трудно было разобрать, откуда несется снег — сверху или снизу, с ледяных полей. В воздухе царила невообразимая сумятица.

Экипаж занимался различными работами, из которых главная состояла в приготовлении тюленьего жира и сала, немедленно превращавшихся в лед. Его рубили топорами на куски, по твердости не уступавшие мрамору; таким образом собрали бочонков двенадцать сала и жира. Его так и оставили кусками, потому что наполнять бочки растопленным жиром было опасно: они все равно треснули бы под давлением замерзающей жидкости.

28 ноября термометр опустился до —36° по Цельсию. Угля оставалось только на десять дней, и все с ужасом ждали той минуты, когда запас топлива иссякнет.

В целях экономии Гаггерас приказал прекратить топку печи в кают-компании, поэтому Шандон, доктор и сам капитан вынуждены были перебраться в кубрик. Гаттерасу пришлось таким образом быть постоянно среди матросов, которые бросали на него тупые, свирепые взгляды. Он слышал их жалобы, упреки и даже угрозы, но не мог подвергнуть их наказанию. Но он, казалось, был глух ко всему вокруг. Он не требовал места у огня и, не говоря ни слова, скрестив на груди руки, сидел где-нибудь в углу.

Несмотря на советы доктора, Пэн и его друзья не делали ни малейшего движения; они целые дни проводили у печи или лежали, закутавшись в одеяла, на своих койках. Здоровье их расстроилось; они не могли бороться с гибельным действием климата, и потому неудивительно, что на бриге вскоре обнаружилась цынга.

Доктор уже давно начал каждое утро выдавать экипажу лимонный сок и кальциевые пилюли. Но эти обычно вполне достаточные предохранительные средства на этот раз почти не оказывали действия — болезнь прогрессировала и вскоре приняла угрожающие размеры.

Ужасен был вид корчащихся от боли несчастных. Ноги их страшно распухли и покрылись темно-синими пятнами; десны сочились кровью, а распухшие губы произносили лишь какие-то невнятные звуки. Совершенно переродившаяся, дефибринированная кровь уже не доставляла конечностям тела веществ, необходимых для поддержания в них жизни.

Клифтон первый заболел этим страшным недугом, а вскоре слегли Гриппер, Брентон и Стронг. Те матросы, которых болезнь пока щадила, вынуждены были смотреть на страдания своих товарищей, потому что другого помещения не было. Приходилось всем жить вместе, и вскоре кубрик превратился в больницу, так как из восемнадцати человек экипажа тринадцать в короткое время заболели цынгой. Пэну, видимо, удалось избежать болезни; этим он был обязан своей необычайно крепкой натуре. У Шандона обнаружились было первые симптомы цынги, но тем дело и кончилось. Благодаря прогулкам здоровье помощника капитана поддерживалось в удовлетворительном состоянии.

Доктор ухаживал за больными с величайшим самоотвержением; у него сжималось сердце при виде страданий, которых он не мог облегчить. Он старался по мере возможности развлекать удрученный экипаж. Его слова утешения, философские рассуждения и удачные остроты облегчали матросам томительное однообразие длинных дней страдания. Он читал больным вслух; благодаря удивительной памяти Клоубонни знал много забавных историй, и здоровые матросы охотно слушали их, собравшись вокруг печи. Но порой его речь прерывали стоны больных, их жалобы, крики отчаяния, и тогда, не окончив рассказа, доктор возвращался к роли заботливого и преданного врача.

Сам доктор был вполне здоров и не худел. Его тучность заменяла ему самую теплую одежду. По его словам, он был очень доволен тем, что одет подобно моржам или китам, которые благодаря покрывающему их тело толстому слою жира легко переносят стужу арктического климата.

Что касается Гаттераса, то, казалось, он ничего не чувствовал ни в физическом, ни в нравственном отношении. Но, быть может, он только не позволял своему чувству проявляться? Внимательный наблюдатель мог бы порой подметить, что в его железной груди бьется человеческое сердце.

Доктор анализировал, изучал его, но никак не мог понять эту удивительную натуру, этот сверхъестественный темперамент.

Температура между тем понизилась еще больше. Место прогулок на палубе опустело; и одни лишь гренландские собаки бродили там с жалобным воем.

У печи постоянно находился дневальный, поддерживавший в ней огонь. Надо было следить, чтобы огонь не угас. Едва лишь он ослабевал, стужа мгновенно проникала в комнату, стены покрывались льдом и испарения, сгущаясь, осаждались снегом на злополучных обитателей брига.

Среди таких невыразимых страданий наступило наконец 8 декабря. Утром, по своему обыкновению, доктор отправился взглянуть на термометр, находившийся на палубе, и увидел, что ртуть в чашечке инструмента замерзла.

— Сорок четыре градуса ниже нуля! — ужаснулся доктор.

В этот день в печь бросили последний кусок угля!  

XXVII. РОЖДЕСТВЕНСКИЕ МОРОЗЫ.

Наступила минута полного отчаяния. Мысль о смерти, о смерти от холода, предстала во всем своем ужасе. Последний кусок угля горел со зловещим треском, огонь вот-вот готов был потухнуть; температура в комнате значительно понизилась. Но Джонсон отправился за новым топливом, добытым из тела морских животных, наполнил им печь, прибавил пакли, смешанной с замерзшим жиром, и таким образом восстановил в комнате достаточную степень тепла.

Запах сала был невыносим. Но как избежать его? Сам Джонсон сознавал, что новое топливо оставляет желать много лучшего и не имело бы успеха в богатых домах Ливерпуля.

— Однако, — сказал он, — этот неприятный запах может иметь благие результаты.

— Какие именно? — спросил плотник.

— Он приманит медведей, вообще очень падких на подобного рода запахи.

— А зачем нам медведи? — спросил Бэлл.

— На тюленей рассчитывать нечего! — ответил Джонсон. — Они скрылись, и притом надолго, и если не удастся добыть медвежьего жира, то не знаю, что станется с нами.

— Да, Джонсон, наша участь незавидна... Она просто ужасна. И если у нас не будет даже такого топлива... то не знаю, к какому средству...

— Есть и еще одно средство!

— Еще одно? — спросил Бэлл.

— Да, Бэлл, в крайнем случае... но только капитан никогда... А может быть, все-таки придется прибегнуть и к этому средству.

Старик Джонсон печально покачал головой и погрузился в молчаливое раздумье, которого Бэлл не хотел прерывать. Он знал, что этих кусков жира, с таким трудом добытых, хватит не больше чем на восемь дней, даже при соблюдении самой строгой экономии.

Джонсон не ошибся. Невдалеке от «Форварда» было замечено несколько медведей, привлеченных запахом жира.

Здоровые матросы пустились за ними в погоню; но медведи бегают с замечательной быстротой и одарены чутьем, дающим им возможность избегать всех охотничьих уловок. Не было никакой возможности приблизиться к ним, и пули, пущенные самыми искусными стрелками, не достигли своей цели.

Экипажу брига грозила серьезная опасность умереть от холода; люди не выдержали бы и сорока восьми часов, если бы внешняя температура проникла в кубрик. Каждый с ужасом видел, что топливо скоро кончится.

Наконец 20 декабря, в три часа дня, все топливо вышло. Огонь погас. Матросы, стоявшие вокруг печи, угрюмо поглядывали друг на друга. Один лишь Гаттерас неподвижно сидел в своем углу.

Доктор, по своему обыкновению, тревожно ходил по каюте; он положительно не знал, как поступить в данном случае.

Температура в помещении мгновенно опустилась до —22° по Цельсию.

Но если доктор стал в тупик, если он не знал, что теперь делать, то другим это было хорошо известно. Шандон, спокойный и решительный, Пэн, гневно сверкая глазами, и два или три их товарища, которые могли еще двигаться, подошли к Гаттерасу.

— Капитан! — сказал Шандон.

Гаттерас, погруженный в размышления, не слышал его.

— Капитан! — повторил Шандон, дотронувшись до него рукой.

Гаттерас выпрямился.

— Что такое? — спросил он.

— Капитан, у нас больше нет топлива!

— Ну и что же? — ответил Гаттерас.

— Если вы желаете, чтобы мы умерли от холода, — с жестокой иронией сказал Шандон, — то мы покорнейше просим уведомить нас об этом.

— Я желаю, — суровым голосом ответил Гаттерас,—. чтобы каждый исполнял свой долг до конца.

— Есть нечто выше долга, капитан, — сказал Шандон, — и это — право на самосохранение. Повторяю вам., что у нас нет топлива, и если настоящее положение вещей продлится хотя бы два дня, то никого из нас не останется в живых.

— Дров у меня нет, — глухо ответил Гаттерас.

— В таком случае, — дерзко крикнул Пэн, — их можно нарубить там, где они есть!

Гаттерас побледнел от гнева.

— Где же это? — спросил он.

— На бриге! — грубо ответил Пэн.

— На бриге? — повторил капитан, сжав кулаки и сверкнув глазами.

— Разумеется, — ответил Пэн. — Когда судно не может больше нести свой экипаж, тогда такое судно жгут!

В начале этой фразы Гаттерас схватил топор; в конце ее топор был уже занесен над головой Пэна.

— Негодяй! — крикнул Гаттерас.

Доктор бросился к Пэну и оттолкнул его. Опустившийся топор глубоко вонзился в палубу. Джонсон, Бэлл и Симпсон, стоя подле Гаттераса, казалось, решились защищать его. Но вдруг с коек, где лежали умирающие, послышались жалобные, тоскливые, скорбные голоса.

— Огня! Огня! — стонали несчастные больные, продрогшие под своими одеялами.

Гаттерас сделал над собой усилие и, помолчав несколько мгновений, спокойным голосом сказал:

— Если уничтожить бриг, то как мы возвратимся в Англию?

— Быть может, — ответил Джонсон, — можно сжечь менее существенные части судна, например фальшборт[35] и надстройки.

— Шлюпки все-таки останутся, — подхватил Шандон. — Впрочем, мы могли бы построить судно из остатков брига?..

— Никогда!—вскричал Гаттерас.

— Но!.. — возвысив голос, воскликнули несколько матросов.

— У нас много винного спирта, — ответил Гаттердс. Сожгите его до последней капли.

— Что ж, спирт так спирт! — сказал Джонсон с безза* ботностью, которой далеко не чувствовал.

При помощи больших светилен, пропитанных спиртом, бледное пламя которого стлалось по стенкам печи, Джонсон сумел на несколько градусов поднять температуру помещения.

В течение нескольких дней после этой прискорбной сцены дул южный ветер; температура поднялась; в немного потеплевшем воздухе кружился снег. В те часы дня, когда сырость немного уменьшалась, некоторые из матросов уходили с брига, но большую часть экипажа офтальмия и цынга держали на судне. Впрочем, ни охотиться, ни ловить рыбу было невозможно.

Но это был только короткий перерыв в морозах. 25-го числа ветер неожиданно переменился; замерзшая ртуть опять скрылась в чашечке термометра. Пришлось прибегнуть к спиртовому термометру, который не замерзает даже при самых сйльных морозах.

Доктор ужаснулся, увидев, что спирт в термометре опустился до —52° по Цельсию. Едва ли человек подвергался когда-либо такой температуре!

По полу длинными матовыми зеркалами стлался лед, в помещении стоял густой туман; влага осаждалась на всех предметах толстым слоем снега; нельзя было видеть друг друга; тепло покидало человеческие тела; руки и ноги синели; голову сжимало словно железными обручами; неясные, ослабевшие мысли путались в голове и вызывали безумный бред... Страшный симптом: язык не мог произнести ни одного слова.

С того времени, как экипаж высказал угрозу сжечь бриг, Гаттерас каждый день целыми часами ходил по палубе. Он наблюдал, бодрствовал. Дерево брига — это его, Гаттераса, плоть! Отрубить кусок дерева от судна — значило бы отсечь у Гаттераса часть тела. Он вооружился и зорко сторожил, несмотря на снег, лед и холод, от которого деревенела его одежда, облегала его, как железной броней. Дэк, понимавший своего хозяина, сопровождал его с диким воем.

Однако 25 декабря Гаттерас вошел в общее помещение. Доктор, собрав остаток сил, прямо подошел к капитану.

— Гаттерас, — сказал он, — мы погибнем от недостатка топлива.

— Никогда! — ответил Гаттерас, зная, что кроется за словами доктора.

— Это необходимо, — вполголоса продолжал доктор.

— Никогда! — еще с большей силой повторил Гаттерас. — Никогда я не соглашусь на это. Если хотят, пусть делают помимо моей воли.

Этими словами экипажу предоставлялась свобода действий. Джонсон и Бэлл бросились на палубу. Гаттерас слышал, как дерево брига затрещало под топорами. Он заплакал.

Это случилось на рождество — самый большой семейный праздник в Англии, день детских вечеров. И как тяжело становилось на сердце при воспоминании о веселых детях, собравшихся вокруг разукрашенной зеленой елки! Кому не приходили на память аппетитные куски жареной говядины от специально откормленных по этому случаю быков! А торты, а пирожки со всевозможными начинками по случаю этого дня, столь дорогого для сердца каждого англичанина! А здесь — горе, тоска, отчаяние, невыразимое бедствие и вместо рождественской елки — куски дерева от разрушаемого судна, затерявшегося в глубине полярных областей.

Под действием тепла сознание и силы вернулись к матросам; горячий чай и кофе также оказали благотворное влияние. Надежда столь свойственна человеку, что экипаж приободрился и снова начал надеяться. При таких обстоятельствах кончился гибельный 1860 год, ранняя зима которого расстроила честолюбивые замыслы Гаттераса.

1 января 1861 года ознаменовалось неожиданным открытием. Погода несколько потеплела. Доктор приступил к своим обычным занятиям и читал отчет сэра Эдварда Бельчера о его полярной экспедиции, как вдруг одно до тех пор не замеченное им место привело достойного ученого в изумление; он два раза подряд пробежал прочитанные строки. Не могло быть никакого сомнения.

Сэр Эдвард Бельчер говорил, что, прибыв к оконечности канала Королевы, он заметил следы передвижения и пребывания там людей.

«Я видел, — пишет он, — остатки жилищ, гораздо более благоустроенных, чем самые лучшие из тех, какие встречаются у эскимосов с их грубыми привычками бродячих племен. Стены жилищ глубоко уходят в землю; пол внутри помещения покрыт хорошим щебнем и выстлан камнем. Мы нашли там уголь».

При последних словах отчета в уме доктора внезапно промелькнула одна мысль; он взял книгу и дал прочесть это место Гаттерасу.

— Уголь! — воскликнул тот.

— Да, Гаттерас, уголь, то-есть спасение для всех нас!

— Уголь? На этом пустынном берегу? — продолжал Гаттерас. — Нет, это невозможно!

— Но почему вы сомневаетесь, Гаттерас? Бельчер никогда бы не сообщил этого факта, если бы не был вполне уверен, если бы не видел этого собственными глазами.

— Что же дальше, доктор?

— Мы находимся только в ста милях от места, где Бельчер видел уголь. Но что значит пройти какие-то сто миль? Ровно ничего! Нередко совершались и более далекие разведки среди льдов во время таких же холодов. Отправимся, капитан!

— Отправимся! — вскричал Гаттерас. Он мгновенно решился, и его живое воображение уже рисовало ему картину спасения.

Джонсону немедленно сообщили о решении капитана; старый моряк одобрил его и передал новость остальным. Некоторые обрадовались, другие отнеслись к намерению капитана с полным равнодушием.

— Какой тут может быть уголь! — сказал лежавший в постели Уэлл.

— Пусть себе идут, — таинственно ответил ему Шандон.

Но прежде чем начать готовиться к путешествию, Гаттерас пожелал с математической точностью определить географическое положение «Форварда». Разумеется, сделать это было необходимо, так как, удалившись от судна, его нельзя было бы отыскать, не имея точных цифровых данных его местонахождения.

Гаттерас отметил положение луны и высоту главнейших звезд в различное время.

Производить наблюдения было очень трудно, потому что из-за низкой температуры стекла и зеркала инструментов покрывались от дыхания слоем льда. Не раз прикосновение к медной оправе подзорных труб сильно обжигало капитану веки.

Гаттерас все же окончил наблюдения и возвратился в каюту для вычислений; произведя их, капитан с изумлением посмотрел на доктора.

— В чем дело? — спросил последний.

— Под какой широтой находились мы в начале зимовки?

— Под 78° 15' широты и 95°35' долготы, как раз у полюса холода.

— Наше ледяное поле дрейфует, — вполголоса сказал Гаттерас. — Мы находимся на два градуса дальше к северо-западу, по меньшей мере в трехстах милях от вашего склада угля.

— И несчастный экипаж даже не подозревает этого!— воскликнул доктор.

— Молчите! — сказал Гаттерас, поднося палец к губам. 

 XXVIII. ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ОТЪЕЗДУ.

Гаттерас не сообщил экипажу о своем открытии. И он был прав, потому что если бы эти несчастные люди узнали, что их с непреодолимой силой относит на север, то, быть может, ими овладело бы безумие отчаяния. Доктор понял Гаттераса и одобрял его молчание.

Гаттерас втайне радовался. То была его первая удача за долгие месяцы, проведенные в постоянной борьбе со стихиями. Его отнесло на сто пятьдесят миль к северу, и он находился только в восьми градусах от полюса. Однако он глубоко затаил свою радость; о ней не подозревал даже доктор, который только подумал, почему это глаза Гаттераса так необычайно сияют. Но тем дело и кончилось: доктору даже в голову не приходил самый естественный ответ на этот вопрос.

Поднимаясь к полюсу, «Форвард» удалялся от залежей угля, виденных Бельчером; следовательно, чтобы найти их, необходимо было возвратиться на юг не на сто, а на двести пятьдесят миль. Тем не менее после короткого совещания между доктором и Гаттерасом поездка была решена.

Если сэр Бельчер говорил правду — а не верить ему не было никаких оснований, — то уголь должен был сохраниться. С 1853 года ни одна экспедиция не проникала в эти широты. Эскимосы тоже вряд ли могли сюда забраться. Неудача, испытанная на острове Бичи, не могла повториться на берегах Нового Корнуэлса. Продукты сохраняются при низкой температуре годами. Таким образом, все говорило в пользу экспедиции по льдам,

Рассчитали, что путешествие Может продлиться самое большее сорок дней, и Джонсон занялся соответствующими приготовлениями.

Прежде всего он позаботился о санях. Они были гренландского образца и при ширине тридцать пять дюймов[36] имели двадцать четыре фута в длину. Сани эскимосов часто достигают пятидесяти футов. Они состоят из загнутых спереди и сзади досок, стянутых, наподобие лука, двумя крепкими веревками. Подобное устройство придает саням известную эластичность и делает толчки менее опасными. Такие сани легко скользят по льду; но во время снежной погоды, для езды по свежевыпавшему снегу их снабжают двумя вертикальными шасси. От этого сани становятся выше и не требуют большой тяги. Чтобы сани легче скользили, полозья натерли, как это делают эскимосы, смесью серы и снега.

Упряжка саней состояла из шести гренландских собак. Животные эти, очень выносливые, несмотря на свою худобу, по-видимому нисколько не страдали от суровой зимы. Их упряжь из оленьей кожи находилась в исправности; вообще на всю экипировку, добросовестно проданную гренландцами в Уппернивике, можно было вполне положиться. Шестерка собак могла везти две тысячи фунтов груза, не слишком утомляясь.

Лагерные принадлежности состояли из палатки, на случай если бы постройка снежной хижины оказалась невозможной, большого куска брезента, который расстилался на снегу, препятствуя его таянию от соприкосновения с телом человека, и, наконец, из шерстяных одеял и буйволовых кож. Кроме того, взяли с собой каучуковую лодку.

Продовольствие состояло из пяти ящиков пеммикана, весом каждый по четыреста пятьдесят фунтов; на каждого человека и собаку полагалось ежедневно по фунту пеммикана. Собак, считая и Дэка, было семь; людей же должно было отправиться не больше четырех. Взяли также двенадцать галлонов, то-есть около полутораста фунтов, винного спирта, сухари, чай, маленькую переносную кухню, значительный запас фитилей и пакли, пороха и четыре двустволки. По изобретенному капитаном Парри способу, все участвующие в экспедиции опоясывались каучуковыми поясами. Теплота человеческого тела и движение, производимое людьми при ходьбе, сохраняют в жидком состоянии чай, кофе и воду, налитые в такие пояса.

Джонсон с особенным усердием занялся изготовлением деревянных канадских лыж, привязывающихся к ногам ремнями; они употреблялись вместо коньков. Для ходьбы по совершенно замерзшей и затвердевшей земле лыжи успешно заменялись мокасинами[37] из оленьей кожи. Каждый участник экспедиции получил по две пары лыж и мокасин.

Готовиться к экспедиции приходилось очень тщательно — малейшая упущенная из виду мелочь могла погубить все дело; поэтому на сборы ушло четыре дня. Каждый день в двенадцать часов Гаттерас определял положение уже не дрейфовавшего больше брига. Последнее обстоятельство необходимо было точно установить, потому что иначе нельзя было бы возвратиться на бриг.

Гаттерас занялся выбором людей, которые должны были сопровождать его, что оказалось очень трудным делом. Некоторых матросов нельзя было взять с собой, но их не следовало также оставлять и на бриге. Однако от успешности путешествия зависело общее спасение, и потому Гаттерас решил прежде всего выбрать себе надежных и опытных товарищей.

Шандон, само собой разумеется, был устранен; впрочем, он нисколько и не жалел об этом. Джемс Уэлл лежал больной, следовательно также не мог принять участие в экспедиции.

Состояние больных не ухудшалось; все их лечение состояло из ежедневного массажа и больших доз лимонного сока, так что присутствие врача не представляло особой необходимости, и доктор также решил принять участие в экспедиции. Никто не возражал против этого.

Джонсон очень желал сопровождать капитана в его опасном путешествии, но капитан отвел старого моряка в сторону и ласковым, почти растроганным голосом сказал:

— Джонсон, я доверяю только вам одному! Вы единственный человек, которому я могу поручить мое судно. Мне необходима уверенность, что вы находитесь здесь и следите за Шандоном и другими. Зима задержала их здесь, но кто знает, на какие гибельные решения способна побудить их злоба. Я снабжу вас формальными инструкциями, в силу которых, в случае надобности, вы примете начальство над бригом. Вы будете вторым мною. Наше отсутствие продлится, пожалуй, четыре-пять недель. Я буду спокоен, зная, что вы находитесь там, где я сам не могу быть. Вам необходимы дрова, Джонсон. Я знаю это. Но, насколько возможно, пощадите мое бедное судно! Понимаете, Джонсон?

— Понимаю, капитан, — отвечал Джонсон. — Я останусь, если вам так угодно!

— Благодарю, — сказал Гаттерас, пожав руку Джонсону.— Если нас долго не будет,—добавил капитан,— то подождите вскрытия льдов и постарайтесь подняться к полюсу. Если другие не согласятся на это, не думайте больше о нас и приведите «Форвард» в Англию.

— В этом состоит ваша воля, капитан?

— Да, это моя непреклонная воля! — сказал Гаттерас.

— Ваше приказание будет исполнено, — просто ответил Джонсон.

Когда доктор узнал об этом решении, он очень жалел, что ему придется расстаться со своим достойным другом, хотя он сознавал, что капитан поступал благоразумно.

Бэлл и Симпсон также приняли участие в путешествии. Первый, человек крепкий, мужественный и преданный, мог быть очень полезен при устройстве на снегу лагеря; второй, хотя и менее решительный, вошел в состав экспедиции, потому что мог принести пользу в качестве охотника и рыболова.

Таким образом, отряд состоял из Гаттераса, доктора, Бэлла, Симпсона и верного Дэка. Следовательно, кормить приходилось четверых людей и семь собак. Согласно этому было рассчитано количество съестных припасов, взятых отрядом.

В первых числах января температура в среднем держалась на —37° по Цельсию. Гаттерас с нетерпением ждал перемены погоды и часто посматривал на барометр, которому не следовало, однако, доверять. Под высокими широтами инструмент этот как бы лишается своей обычной точности. Природа в полярных странах значительно отступает от своих общих законов: так, при ясном небе не всегда наступает холод, а при выпадении снега не всегда поднимается температура. Барометр, как замечено многими путешественниками в полярных морях, опускался при северных и восточных ветрах; когда он падал, наступала хорошая погода, когда он поднимался, выпадал дождь или снег. Словом, указаниям его не следовало доверять.

Наконец 5 января в результате восточного ветра температура поднялась до —28° по Цельсию. Гаттерас решил на следующее же утро отправиться в путь; он не мог больше оставаться и смотреть, как на его глазах разрушают судно. Вся верхняя палуба пошла уже в печь.

Итак, 6 января, несмотря на метель, Гаттерас приказал выступать. Доктор дал последние наставления больным; Бэлл и Симпсон молча пожали руки своим товарищам. Гаттерас хотел было попрощаться с экипажем, но отказался от своего намерения, заметив, что на него со всех сторон устремлены недоброжелательные взоры. Ему показалось даже, что на губах Шандона промелькнула насмешливая улыбка. И, возможно, взглянув на «Форвард», Гаттерас даже заколебался, уходить ли ему.

Но отменить свое решение он уже не мог: нагруженные и запряженные сани ждали на льду. Бэлл шел впереди, другие следовали за ним. Джонсон четверть мили сопровождал путешественников; затем Гаттерас попросил его вернуться на бриг. Старый моряк исполнил желание капитана и распрощался.

Обернувшись в последний раз, Гаттерас увидел, что верхушки мачт уже исчезли в снежных облаках.

 XXIX. ПО ЛЕДЯНЫМ ПОЛЯМ. 

Небольшой отряд спустился к юго-востоку. Симпсон управлял собаками. Дэк усердно помогал ему и, по-видимому, не слишком удивлялся ремеслу своих сородичей. Гаттерас и доктор шли сзади, а Бэлл шел первым, расчищая путь и пробуя его концом своей палки с железным наконечником.

Повышение температуры предвещало снег, который не заставил себя ждать и вскоре повалил большими хлопьями. Густые снежные хлопья залепляли глаза, люди сбивались с прямой дороги; продвигаться приходилось очень медленно, но все же в среднем проходили по три мили в час.

Поверхность ледяного поля под действием мороза стала неровной и покрылась выбоинами. Сани часто подпрыгивали и то и дело грозили опрокинуться. Но в общем пока все шло благополучно.

Гаттерас и его спутники плотно кутались в гренландскую меховую одежду. Она не отличались красотой, но зато была вполне приспособлена к требованиям климата. Лица путешественников плотно обрамляли капюшоны, непроницаемые для снега и дождя; только рот, нос и глаза оставались открытыми. Впрочем, их и не следовало кутать. Нет ничего неудобнее высоких воротников и кашне, леденеющих на морозе от дыхания; их можно было бы снять, разве что разрубив топором, а такой способ раздевания неприменим даже в арктических странах. Напротив, нужно оставлять свободный проход для дыхания, потому что выделяющиеся при дыхании водяные пары, встречая препятствие, тут же замерзают.

Вид безграничной равнины был утомительно однообразен. Повсюду только льды и льды... Нагромождение ледяных глыб, ледяные бугры, которые тянулись на такое большое пространство, что оно под конец начинало казаться равниной, ледяные горы и между ними извилистые ледяные долины. Путешественники шли с компасом в руках и говорили мало. Открывать рот на таком морозе — очень мучительно, потому что при этом между губами мгновенно образуются острые кристаллы, нетающие даже от теплого дыхания. Путешественники шли, не говоря ни слова, и каждый ощупывал палкой неизведанную почву. Шаги Бэлла отпечатывались в мягких слоях снега; все старались идти по проложенным им следам; где проходил Бэлл, там могли пройти и Другие.

По всем направлениям перекрещивались многочисленные следы медведей и песцов; но в первый день не заметили ни одного из этих животных. Охотиться на них было бы и опасно и бесполезно — не следовало еще больше отягчать сани, и без того сильно нагруженные.

Обычно во время подобного рода экскурсий путешественники оставляют по дороге съестные припасы, скрывая их от диких зверей в складах, покрытых снегом, и на обратном пути мало-помалу забирают продовольствие, которое им, таким образом, не приходится возить с собой.

Но Гаттерас не мог прибегать к такому средству на ледяных и, по всей вероятности, подвижных полях. Склады можно устраивать лишь на твердой земле, а не на пловучих ледяных равнинах, передвигаясь по которым не можешь быть вполне уверен, что пойдешь обратно по тому же пути.

В полдень Гаттерас остановился со своим отрядом под защитой ледяной горы.

Завтрак состоял из пеммикана и горячего чая, живительные свойства которого не замедлили оказать свое благотворное действие. Поэтому путники сильно налегли на чай.

Отдохнув час, отряд снова двинулся в путь и прошел в первый день около двадцати миль. К вечеру люди и собаки окончательно утомились.

Но, несмотря на усталость, необходимо было еще устроить снежную хижину для ночлега; палатка для этого не годилась. На постройку ушло полтора часа. Бэлл оказался искусным строителем. Он быстро накладывал одну на другую нарубленные ножом глыбы льда; постепенно постройка округлялась в виде купола, и наконец последняя глыба, составлявшая замок свода, сообщила ей необходимую прочность. Мягкий снег заменял известку; им заполняли промежутки между глыбами, и они быстро смерзались в сплошную твердую массу.

В эту импровизированную пещеру вело узкое отверстие, в которое можно было протиснуться только ползком: доктор не без труда прополз в него, другие последовали за ним.

На спиртовке быстро приготовили ужин. Температура внутри снежной хижины была сносная, и бушевавший снаружи ветер не проникал в нее.

— Прошу к столу! — весело сказал доктор.

Ужин был простой, без разносолов, но здоровый. Поужинав, каждый думал только о сне; брезент, разостланный на снегу, предохранял людей от сырости. Путешественники просушили свои чулки и обувь у переносной кухни, а затем трое из них, завернувшись в шерстяные одеяла, легли спать, тогда как четвертый должен был заботиться о безопасности товарищей и следить, чтобы снег не занес отверстие хижины. Без этой предосторожности путешественники подвергались риску быть заживо погребенными.

Дэк спал вместе с людьми; гренландские собаки остались снаружи и, поужинав, забились в снег, который вскоре покрыл их непроницаемым покровом.

Утомленные путешественники быстро уснули. Доктор сменил дежурного в три часа утра. Ночью свирепствовала сильная буря. Странную картину представляла собой эта горсточка людей, затерявшихся среди снегов, в ледяной могиле, заносимой метелью.

На следующий день, в шесть часов утра, отряд снова тронулся в путь. И опять все те же долины, те же ледяные горы, то же гнетущее однообразие, среди которого трудно ориентироваться. Температура понизилась на несколько градусов, верхние слои снега покрылись ледяным настом — идти стало легче. Часто встречались холмики, похожие на гурии или на эскимосские кладовые; доктор, для успокоения совести, разобрал одно из таких возвышений и нашел в нем только куски льда.

— А что вы надеялись найти здесь, доктор? — сказал Гаттерас.— Разве мы не первые люди в этом месте земного шара?

— Возможно, — ответил доктор, — но все же... как знать?

— Не станем тратить время на бесполезные изыскания,— продолжал Гаттерас.— Я спешу возвратиться на бриг, если бы даже нам не удалось найти столь желанного топлива,

— Я вполне уверен, что мы найдем его, — успокаивал доктор.

— Напрасно я оставил «Форвард», это большая ошибка,— сказал Гаттерас. — Капитан должен быть только на своем судне, и нигде больше!

— Но ведь на судне остался Джонсон.

— Да, конечно... Поспешим, однако!

Собаки шли быстро; слышен был голос погонявшего их Симпсона. Вследствие фосфоресценции казалось, что собаки бегут по воспламененной почве, а из-под полозьев саней сыплются искры. Доктор пошел было вперед, чтобы исследовать столь оригинальный снег, как вдруг, перескакивая через один торос, он исчез из глаз путешественников. Находившийся поблизости Бэлл поспешил на помощь.

— Эй, господин Клоубонни, где вы? — тревожно кричал он.

Гаттерас и Симпсон тоже бежали на помощь.

— Доктор, доктор! — крикнул Гаттерас.

— Я здесь, в яме! — ответил спокойный голос.— Подайте мне веревку, и я не замедлю появиться на поверхности земного шара.

Доктору, свалившемуся в расщелину глубиной футов в десять, подали веревку; он обвязался ею, и товарищи не без труда вытащили его.

— Не ушиблись ли вы? — спросил Гаттерас.

— Пустяки! Ничего особенного не случилось,— сказал Клоубонни, отряхивая снег со своей благодушной физиономии.

— Но как же это случилось?

— Во всем виновата рефракция,— улыбаясь, ответил доктор.— Вечно эта рефракция! Мне казалось, что надо перескочить пространство в один фут шириной, а между тем я очутился в яме шириной в десять футов. Уж эти мне оптические обманы! Впрочем, это единственные оставшиеся у меня иллюзии, освободиться от них мне будет трудновато. Пусть послужит вам уроком, что никогда не следует делать ни одного шага, не испробовав предварительно почву, потому что полагаться в этих местах на свои чувства очень неблагоразумно. Здесь нельзя доверять ни глазам, ни ушам. Прелестная страна!

— Можем мы продолжать путь? — спросил капитан.

— Само собой разумеется. Это незначительное падение принесло мне больше пользы, чем вреда.

Отряд продолжал продвигаться на юго-восток. Вече-ром, пройдя двадцать пять миль, утомленные путешественники остановились, что не помешало, однако, доктору подняться на вершину одной из ледяных гор, пока Бэлл занимался постройкой снежной хижины.

Почти полная луна дивно сияла на безоблачном небе; звезды сверкали необыкновенно ярко. С вершины айсберга можно было окинуть взглядом огромную равнину, усеянную ледяными глыбами самых причудливых форм; их остроконечные контуры блестели под лучами луны и отбрасывали резкие тени; иные льдины походили на колонны, другие — на пьедесталы и надгробные памятники огромного кладбища, безмолвного и унылого, лишенного даже растительности, где покоились вечным сном двадцать поколений человечества.

Несмотря на усталость и холод, доктор долго стоял, созерцая чудесную картину, и товарищам лишь с большим трудом удалось оторвать его от этого зрелища. Надо было подумать об отдыхе; снежная хижина была готова, путешественники забились в нее, как кроты, и тут же уснули.

На другой день, впрочем как и во все последующие дни, не случилось ничего особенного. Путешествие совершалось то с большими, то с меньшими трудностями, быстрее или медленнее, смотря по прихотям погоды, то суровой и холодной, то сырой и пронизывающей путников до мозга костей. В зависимости от состояния почвы шли то в мокасинах, то на канадских лыжах.

Настало 15 января. Луна в последней своей четверти ненадолго появилась на небосклоне, Солнце, хотя и скрывавшееся еще за горизонтом, ежедневно в течение шести часов давало слабый свет, нечто вроде сумерек, недостаточно, впрочем, освещавших дорогу. По-прежнему приходилось держать путь по компасу. Бэлл шел впереди, за ним Гаттерас, затем доктор и Симпсон. Несмотря на то что все они старались идти по прямой линии, путники порой уклонялись от прямого направления на тридцать и даже на сорок градусов, и тогда опять приходилось сверяться с компасом.

К 15 января, к воскресенью, по расчету Гаттераса, отряд продвинулся на сто миль к югу. Утро этого дня было посвящено починке одежды и лагерных принадлежностей.

Отряд тронулся в путь в полдень. Погода стояла холодная; термометр показывал —36° по Цельсию, при очень ясной атмосфере.

 Ничто не предвещало внезапной перемены погоды. Вдруг с поверхности льда поднялся пар; он достиг высоты девяноста футов и повис в воздухе, не рассеиваясь. Путешественники не видели друг друга на расстоянии одного шага. Пар прилипал к одежде и осаждался на ней острыми и длинными ледяными призмами.

Путники, захваченные врасплох этим своеобразным явлением, прежде всего решили собраться вместе. Послышались крики:

— Эй, Симпсон!

— Сюда, Бэлл!

— Доктор!

— Капитан, где вы?

Все четверо, вытянув вперед руки, искали друг друга в густом тумане, не позволявшем ничего видеть. Больше всего их тревожило то, что на их оклики не последовало ответа. Можно было подумать, что этот пар не проводит звуков.

Тут им пришло в голову выстрелить из ружья, чтобы подать друг другу сигнал к сбору. Но если звук голоса оказался слишком слабым, то выстрелы, наоборот, были слишком сильны; эхо подхватило их, и они произвели страшный гул, направление которого трудно было определить.

Тогда каждый стал действовать сообразно со своим характером: Гаттерас остановился и, скрестив на груди руки, решил ждать; Симпсон ограничился тем, что остановил упряжку, не без труда, впрочем; Бэлл возвратился назад, тщательно отыскивая рукой свои следы; доктор натыкался на льдины, падал, вставал, бросался из стороны в сторону, возвращался к своим следам и все больше и больше сбивался с пути.

Через пять минут он сказал себе: «Кончится же это когда-нибудь! Странный климат. Чересчур уж много сюрпризов! Не знаешь, на что и рассчитывать. И как эти острые ледяные иглы больно колются, чорт возьми!».

— Ау, ау! Капитан! — снова крикнул он.

Ответа не последовало. На всякий случай доктор зарядил ружье; несмотря на толстые перчатки, ствол ружья обжег ему руки. В это время Клоубонни показалось, что в нескольких шагах от него движется какая-то неопределенная масса.

— Наконец-то,— сказал он.— Гаттерас! Симпсон, Бэлл, это вы? Да отвечайте же!

Послышалось глухое рычанье.

«Эге! Что же это такое?» — подумал доктор.

Неопределенная масса приближалась; уменьшившись в размерах, она приняла более ясные очертания. «Медведь!» — мелькнуло в голове доктора.

В самом деле, то был громадный медведь. Он заблудился и бродил в тумане, рискуя натолкнуться на путешественников, о присутствии которых он и не подозревал.

«Вот так история!» — подумал, останавливаясь, доктор.

Время от времени он ощущал даже дыхание зверя, который, однако, тут же исчезал в густом тумане; видел огромные лапы, которыми чудовище размахивало в воздухе; порой лапы оказывались так близко от доктора, что острые когти разрывали его платье. Тогда Клоубонни осторожно отступил, и движущаяся масса, подобно призраку, растаяла в тумане.

Отступая, доктор вдруг почувствовал, что почва под ним возвышается. Цепляясь руками за льдины, он вскарабкался на одну ледяную глыбу, затем на другую и стал ощупывать почву своей палкой.

«Ледяная гора! — сказал он себе. — И если только мне удастся подняться на ее вершину — я спасен!».

Сказав это, доктор с удивительным проворством поднялся на высоту почти в восемьдесят футов; голова его была уже над ледяным туманом, верхние слои которого выделялись очень ясно.

— Прекрасно! — сказал доктор и, оглянувшись вокруг, увидел своих трех спутников, тоже вынырнувших из густого тумана.

— Гаттерас!

— Бэлл!

— Симпсон!

Эти три возгласа раздались почти одновременно. Небо, озаренное великолепными лунными кольцами, окрашивало своими бледными лучами застывший туман; верхушки ледяных гор казались массами расплавленного серебра. Путешественники находились на площадке в сто футов диаметром. Благодаря прозрачности верхних слоев воздуха и очень низкой температуре слова раздавались с большой отчетливостью, и они могли разговаривать с высоты своих ледяных тронов. Не получив ответа на первые выстрелы, каждый из них постарался подняться выше тумана.

— Где сани? — спросил Гаттерас.

— В восьмидесяти футах под нами, — ответил Симпсон.

— Все в целости?

— Да.

— А медведь? — спросил доктор.

— Какой медведь? — недоумевалБэлл.

— Медведь, которого я встретили который чуть  бы-

Ло не проломил мне череп.

— Медведь? — вскричал Гаттерас. — Так спустимся вниз!

— Нет,— ответил доктор,— а томы опять разбредемся и придется снова искать другдруга.

— А если медведь нападет на собак? — сказал Гаттерас.

Как раз в эту минуту послышался лай Дэка, раздававшийся из тумана и легко доносившийся до слуха путешественников,

— Это Дэк! — вскричал Гаттерас.— Наверно, что-нибудь случилось. Я иду!

Со стороны, где находилась упряжка, слышалось дикое завывание и рев; Дэк и гренландские собаки бешено лаяли. В густом тумане происходила какая-то невидимая битва; туман волновался, как море во время борьбы водяных чудовищ.

— Дэк! Дэк! — крикнул капитан, готовясь войти в туман.

— Погодите, Гаттерас! — сказал доктор.— Кажется, туман начинает рассеиваться.

Туман не рассеивался, а мало-помалу оседал, как вода в спущенном пруде. Казалось, он всасывается в ледяную поверхность, из которой возник. Блестящие вершины айсбергов выплывали из тумана, подобно вновь образовавшимся островам, и увеличивались в размерах. Вследствие оптического обмана приютившимся на ледяной горе путешественникам казалось, будто они поднимаются в воздух; на самом же деле под ними всего-навсего понижался уровень тумана.

Вскоре показалась верхняя часть саней, упряжные собаки, затем около тридцати неизвестных животных, наконец какие-то копошащиеся громадные массы и прыгающий вокруг Дэк, голова которого то скрывалась в застывшем слое атмосферы, то появлялась вновь.

— Песцы! — вскричал Бэлл.

— Медведи! — ответил доктор. — Один, три, пять...

— Наши собаки, наши съестные припасы! — вскричал Симпсон.

Стая песцов и медведей, накинувшись на сани, уничтожала съестные припасы. Инстинкт грабежа породил у животных полнейшее согласие: собаки бешено лаяли, но грабители не обращали на них ни малейшего внимания и продолжали бесчинствовать.

— Стреляйте! — вскричал капитан, разряжая в стаю свое ружье.

Товарищи последовали его примеру. Как только раздались выстрелы, медведи приподняли головы и, испустив прекомичное рычание, подали знак к отступлению. Они пустились мелкой рысцой, такой, однако, что даже лошадь, идущая галопом, не могла бы их догнать; песцы помчались за ними, и вскоре вся стая исчезла на севере среди льдов.

 XXX. ГУРИЙ. 

Густой туман, свойственный полярным странам, продолжался почти три четверти часа, следовательно медведи и песцы могли поживиться вволю. Подкрепление изголодавшимся во время суровой зимы зверям пришло как раз в пору. Изорванный могучими когтями брезент саней, разбитые ящики с пеммиканом, мешки с толчеными сухарями, запасы разбросанного на снегу чая, разбитый порожний бочонок из-под драгоценного спирта, лагерные принадлежности, истерзанные, разметанные, — все свидетельствовало о ярости животных, о их жадности и ненасытной прожорливости.

— Вот это настоящая беда!—сказал Бэлл, глядя на печальную картину разрушения.

— И, вероятно, непоправимая,— ответил Симпсон.

— Прежде всего необходимо определить размеры урона,— сказал доктор,— а затем уж потолкуем.

Гаттерас, не говоря ни слова,, подбирал разбросанные ящики и мешки. Собрали пеммикан и годные для пищи сухари. Особенно тяжела была потеря некоторого количества винного спирта — без спирта не будет ни горячих напитков, ни чая, ни кофе. Подведя итог оставшимся, запасам, доктор констатировал потерю двухсот фунтов пеммикана и около полутораста фунтов сухарей, Следовательно, если продолжать путь, придется довольствоваться половинными порциями.

Некоторое время обсуждали вопрос, что делать. Вернуться на бриг и снарядить новую экспедицию? Но можно ли терять даром пройденные сто пятьдесят миль? К тому же возвращение без топлива произвело бы на матросов самое дурное впечатление. Найдутся ли еще раз люди, готовые пуститься в путь по ледяным полям?

Лучше уж было продолжать путь, несмотря на лишения и опасности.

Именно так думали доктор, Гаттерас и Бэлл. Симпсон же советовал вернуться. Трудности пути надломили его здоровье, и он, видимо, ослаб. Но так как никто не разделял его мнения, то Симпсон занял свое место впереди саней, и небольшой отряд тронулся в путь.

В течение трех следующих дней, с 15 по 17 января, путешествие отличалось обычным однообразием. Продвигались довольно медленно; люди устали и чувствовали слабость в ногах; упряжные собаки тоже тащились с трудом. Недостаток еды не давал окрепнуть ни людям, ни животным. Погода, как обычно, все время менялась, переходя от сильного мороза к сырым, пронизывающим туманам.

18 января вид ледяных гор внезапно изменился. На горизонте показалось множество пирамидальных возвышений, заканчивавшихся острыми и высокими вершинами. В некоторых местах из-под снега показалась земля, по-видимому состоявшая из гнейса, сланца, кварца и небольшого количества известняка. Наконец-то путешественники оказались на суше, и материк этот, по всем данным, был Новым Корнуэлсом.

Доктор не удержался и от радости топнул ногой о землю: до мыса Бельчера оставалось всего сто миль! Но идти по неровной почве, усеянной острыми камнями, трещинами и пропастями, было еще утомительней. Они то спускались во впадины, то взбирались на высокие береговые утесы или шли узкими ущельями, в который лежал снег глубиной от тридцати до сорока футов.

Путешественники вскоре пожалели о почти ровной и легкой дороге на ледяных полях, где так легко скользили сани. Теперь их приходилось тянуть с большими усилиями. Изнуренные собаки не могли уже одни везти их, и люди, впрягшись им на помощь, выбивались из последних сил. Несколько раз приходилось даже выгружать из саней поклажу, чтобы подняться на крутые холмы, по обледенелой поверхности которых скользили ноги. Чтобы пройти футов десять, тратили иногда целый час. Таким образом, в первый день отряд прошел только пять миль по земле Корнуэлса — земле, вполне оправдывающей свое название, так как она воспроизводит неровности, острые горные вершины, резкие линии и истерзанные скалы юго-западной оконечности Англии.

На следующий день отряд поднялся на вершину хребта. Вконец истомленные путешественники не в состоянии были даже построить себе снежную хижину; им пришлось ночевать под палаткой, закутавшись в буйволовые шкуры и просушивая на груди свои мокрые чулки. Последствия таких «гигиенических» условий понятны. Термометр ночью опустился до — 42° по Цельсию, ртуть в чашечке замерзла.

Здоровье Симпсона совсем расстроилось: упорный бронхит, жестокий ревматизм, невыносимые страдания заставили его лечь в сани, которыми он уже не мог управлять. Место его занял Бэлл; он тоже был нездоров, но еще крепился. Даже доктора не пощадил убийственный климат. Но у него не вырвалось ни единой жалобы. Он шел впереди, опираясь на палку, указывая дорогу, и везде поспевал на помощь. Гаттерас, невозмутимый, нечувствительный к стуже, здоровый, как в первый день путешествия, молча следовал за санями.

20 января погода была так холодна, что малейшее движение вызывало у путников полный упадок сил. Дорога стала еще труднее; Гаттерас, доктор и Бэлл впряглись в сани; от сильных толчков сломался передок, и пришлось его чинить. Такие задержки повторялись по нескольку раз в день.

Путешественники шли по глубокой ложбине, по пояс в снегу, и, несмотря на жестокий холод, они обливались потом. Все молчали. Вдруг Бэлл, шедший подле доктора, с ужасом посмотрел на последнего, схватил, не говоря ни слона, горсть снега и начал сильно натирать им лицо своего товарища,

— Да ну вас, Бэлл! — воскликнул, отбиваясь от него, доктор,

Но Бэлл не слушал и тер изо всех сил.

— Послушайте, Бэлл! — кричал Клоубонни, рот, нос и глаза которого были залеплены снегом.— В своем ли вы уме? В чем дело?

— В том,—ответил Бэлл,— что если у вас цел еще нос, то этим вы обязаны мне!

— Нос? — спросил доктор, поднося руку к лицу,

— Да, доктор, у вас лицо замерзло, Когда я взглянул на вас, ваш нос был уже совсем белый. Если бы не мое энергичное вмешательство, вы лишились бы этого украшения, столь неудобного во время путешествия в полярных странах, но необходимого в жизни.

Действительно, еще несколько минут —и док юр отморозил бы себе нос. Однако благодаря сильным растираниям Бэлла циркуляция крови была восстановлена, и опасность миновала,

— Благодарю, Бэлл. Когда-нибудь я расквитаюсь с вами.

— Надеюсь, доктор,— ответил Бэлл.— Дай только бог, чтобы с нами не случилось еще большего несчастья!

— Увы, Бэлл,—сказал доктор,— вы намекаете на Симпсона? Бедняга ужасно страдает.

— Вы опасаетесь за него? — с живостью спросил Гаттерас.

— Да, капитан,— ответил доктор.

— Чего же вы опасаетесь?

— Сильной цынги. У него уже начали пухнуть ноги и изъязвляться десны. Несчастный лежит под одеялами на санях полузамерзший; тряска ежеминутно усиливает его страдания. Мне так его жаль, Гаттерас, но помочь ему я ничем не могу,

— Бедный Симпсон! — пробормотал Бэлл.

— Придется, вероятно, остановиться на день или на два,— сказал доктор.

— Остановиться? — вскричал Гаттерас. — В то время, когда жизнь восемнадцати человек зависит от нашего возвращения!

— Однако... — заметил доктор.

— Послушайте, доктор, и вы, Бэлл: у нас осталось съестных припасов всего на двадцать дней. Можем ли мы терять хоть одну минуту?

Доктор и Бэлл ничего не отвечали, и сани после короткой остановки снова тронулись в путь.

Вечером отряд остановился у подошвы небольшого ледяного холма. Бэлл быстро прорубил в нем пещеру, в которой и приютились усталые путешественники. Доктор всю ночь ухаживал за больным; цынга уже оказывала свое губительное действие, и Симпсон все время стонал от жестокой боли:

— Ох, доктор, доктор...

— Мужайтесь, друг мой! — утешал Клоубонни.

— Нет уж, видно, мне не вернуться назад. Хоть бы умереть скорей! Сил моих больше нет терпеть.

На эти вызванные отчаянием слова доктор отвечал неусыпными заботами. Истомившись за день, он не отдыхал и ночью, приготовляя для больного успокоительное питье. Лимонный сок уже не помогал, а натирания действовали слишком слабо, и цынга все усиливалась.

На следующий день злополучного Симпсона уложили в сани, хотя он и просил, чтобы его бросили, покинули, дали бы спокойно умереть, и отряд продолжал свой опасный путь, трудности которого день ото дня возрастали.

Туман до костей пронизывал путников; снег и изморозь терзали им лица; они работали, как вьючные животные, и к тому же жили постоянно впроголодь.

Дэк, подобно своему господину, не обращал никакого внимания на усталость и все время забегал вперед. Постоянно бодрый, он по инстинкту отыскивал самую удобную дорогу, и в этом отношении путешественники вполне полагались на его удивительное чутье.

Утром 23 января царил полнейший мрак, так как было новолуние. Дэк убежал куда-то вперед и несколько часов не показывался; Гаттерас начинал уже тревожиться, тем более что на снегу виднелось множество медвежьих следов.

Он не знал, на что решиться, как вдруг послышался громкий лай.

Гаттерас поторопил собак и вскоре увидел верное животное на дне одного из оврагов.

Дэк стоял как вкопанный перед пирамидой, сложенной из известняковых камней, покрытых слоем льда, и лаял.

— Ну уж теперь-то это несомненно гурий,— сказал доктор.

— Да какое нам до этого дело? — спросил Гаттерас.

— Если это гурий, Гаттерас, то в нем может находиться какой-нибудь важный для нас документ. Возможно, здесь находятся съестные припасы. Уж ради одного этого его стоит тщательно осмотреть.

— Но кто же из европейцев мог забрести сюда? — пожав плечами, сказал Гаттерас.

— Если европейцев и не было,— ответил доктор,— то разве эскимосы не могли устроить здесь тайник и оставить в нем свою добычу после охоты или рыбной ловли? Насколько мне известно, они делают это очень часто.

— В таком случае разберите эту пирамиду, доктор. Но я опасаюсь, что вы только напрасно потратите время.

Доктор и Бэлл, вооружившись кирками, направились к пирамиде. Дэк продолжал бешено лаять. Известняковые камни были крепко сцементированы льдом, но после нескольких хороших ударов кирки они разлетелись на мелкие кусочки,

— Очевидно, там что-нибудь да есть,— сказал доктор.

— Я тоже так думаю,— ответил Бэлл.

Они быстро разобрали пирамиду и вскоре открыли тайник, в котором находился лист бумаги. Доктор с сильно бьющимся сердцем схватил бумагу. Гаттерас взял из его рук и прочитал:

— «АЛЬТАМ... «ПОРПОЙЗ», 13 дек... 1860, 12°... долг... 8°35' шир...».

— «Порпойз»! — сказал доктор.

— «Порпойз»! — повторил Гаттерас.— Мне неизвестно, чтобы судно с этим именем плавало когда-нибудь в здешних морях.

— Но совершенно очевидно, что не более двух месяцев назад здесь прошли мореплаватели или, быть может, люди, потерпевшие крушение,— сказал доктор.

— Несомненно, — подтвердил Бэлл.

— Что же нам теперь делать? — спросил доктор.

— Продолжать наш путь,— холодно ответил Гаттерас.— Мне неизвестно, что за корабль этот «Порпойз», но я знаю, что бриг «Форвард» ждет нашего возвращения.

 XXXI. СМЕРТЬ СИМПСОНА.

Отряд снова двинулся в путь; у каждого в голове бродили новые и неожиданные мысли, так как всякая находка в полярных странах имеет очень важное значение. Гаттерас тревожно хмурил брови.

«Порпойз»? — спрашивал он себя.— Что это за корабль? И почему он был так близко от полюса?».

При этой мысли дрожь пробегала у него по телу. Доктор и Бэлл, размышляя о последствиях, которые может повлечь за собой находка документа, оба пришли к тому заключению, что или им придется спасать других, или, наоборот, тем придется спасать их самих.

Но возобновившиеся трудности пути и утомление вскоре заставили их думать лишь о собственном, крайне опасном положении.

Здоровье Симпсона все ухудшалось, и признаки его близкой кончины не могли ускользнуть от доктора. Но помочь больному он не мог; он и сам жестоко страдал от сильной офтальмии, которая могла окончиться полной утратой зрения, если бы доктор не принял надлежащих мер предосторожности. Сумерки давали довольно света, и этот отраженный льдами свет буквально жег глаза. Уберечься от него было трудно, потому что стекла очков покрывались слоем льда, делались непрозрачными и через них ничего не было видно. А между тем приходилось зорко следить за малейшими препятствиями пути и обнаруживать их, по возможности, еще издалека. Так что доктор махнул рукой па офтальмию, и, прикрывая глаза капюшоном, он и Бэлл попеременно управляли санями.

Сани тяжело тащились на стершихся полозьях; тянуть их становилось все труднее, а дорога ничуть не улучшалась, так как отряд находился на материке вулканического происхождения, среди гор. Порой, чтобы перевалить через какой-нибудь хребет, путешественникам приходи-* лось подниматься на высоту в полторы тысячи футов. Стояла жестокая стужа; неистовствовали шквалы и метели. Грустную картину представлял вид этих несчастных людей, еле тащившихся по безотрадным горным вершинам.

Путешественники страдали и от так называемой болезни белизны. Однообразный блеск снегов вызывал тошноту, головокружение, обмороки. Люди были как пьяные. Путникам казалось, что почва уходит у них из-под ног; взор их не находил на беспредельной снежной пелене ни одной точки, на которой могли бы отдохнуть утомленные глаза. Человек испытывал такое же ощущение, как во время сильной качки, когда палуба судна ускользает из-под ног.

Путники никак не могли освоиться с этим ощущением, а его продолжительность доводила их до полного отупения.

Тело их коченело, ими овладевала сонливость, и часто они шли, словно погруженные в дремоту. Внезапный толчок, неожиданное сотрясение выводили их из этого состояния инертности, но уже через несколько минут они снова погружались в то же оцепенение.

25 января отряд начал спускаться по крутым склонам, и это требовало еще большего напряжения. Один неосторожный шаг, избежать которого было очень трудно на обледенелых скатах,— и путники могли свалиться в какой-нибудь глубокий овраг, где они неминуемо погибли бы.

К вечеру над снежными вершинами разразилась страшная буря. Сила урагана была так велика, что невозможно было устоять на ногах, а приходилось ложиться на землю, но лежа люди подвергались опасности мгновенно замерзнуть.

Бэлл при помощи Гаттераса с большим трудом построил снежную хижину, в которой и приютились несчастные путники. Каждый съел по горсти пеммикана и выпил немного горячего чая. Оставалось всего четыре фляги винного спирта, и его берегли для удовлетворения жажды. Не следует думать, что снег в его натуральном виде может заменить собой воду: для этого его необходимо предварительно растопить. Следовательно, путешественники могли утолять жажду только путем превращения снега в воду, а для этого необходимо было жечь спирт.

В три часа утра, в самый разгар бури, доктор сменил дежурного. Он прикорнул в уголку хижины, как вдруг жалобные стоны Симпсона обратили на себя его внимание. Доктор встал, больно ударился головой о ледяной свод, но, нисколько не заботясь о своей голове, наклонился над Симпсоном и стал растирать его распухшие и посиневшие ноги. Через четверть часа, когда доктор хотел подняться с колен, он еще раз ударился головой о потолок, несмотря на то что в это время стоял на коленях.

«Странно», — подумал он.

Он поднял руки над головой: оказалось, что потолок хижины значительно опустился.

— Господи! — вскричал доктор.— Друзья мои, вставайте скорей!

При этом крике Бэлл и Гаттерас быстро поднялись и, в свою очередь, ударились головами о потолок. В хижине было совершенно темно.

— Нас раздавит! — сказал доктор.— Выходите, выходите!

Все трое, взяв Симпсона, выбежали из опасного убежища. И как раз во-время, потому что плохо прилаженные глыбы льда тут же с треском обрушились на землю.

Несчастные путешественники очутились без крова среди бури, на страшном морозе. Гаттерас хотел было разбить палатку, но укрепить ее на таком ветру не было никакой возможности. Пришлось завернуться в брезент, который вскоре покрылся толстым слоем снега, задерживавшим, по крайней мере, теплоту в теле и таким образом предохранявшим людей от опасности замерзнуть.

Буран утих только к утру. Запрягая полуголодных собак, Бэлл заметил, что три из них уже начали глодать свою ременную сбрую. Две собаки были, по-видимому, очень больны и еле передвигали ноги.

Несмотря на это, отряд кое-как продолжал свой обычный путь. До цели путешествия оставалось еще шестьдесят миль.

26 января Бэлл, шедший впереди, вдруг позвал своих товарищей. Они подбежали, и изумленный плотник указал им на прислоненное к одной из льдин ружье.

— Ружье! — вскричал доктор.

Гаттерас взял ружье; оно было заряжено и находилось в полной исправности.

— Экипаж судна «Порпойз» недалеко отсюда, — сказал доктор.

Осматривая ружье, Гаттерас заметил, что оно американское, и судорожно сжал обледеневший ствол.

— Вперед! — сдавленным голосом сказал он.

Отряд продолжал спускаться по склонам гор. Симпсон, казалось, лишился сознания и уже не стонал: он совсем ослаб.

Метель не утихала. Сани двигались все медленнее и медленнее. За сутки отряд проходил лишь по нескольку миль. Несмотря на строгую экономию, съестные припасы заметно истощались. Пока еще их хватило бы для обратного пути, но Гаттерас настойчиво шел вперед.

27-го числа под снегом нашли секстант и флягу. В ней была водка, или, скорее, кусок льда, в центре которого весь спирт напитка собрался в виде снежного шарика. Водка была непригодна к употреблению.

Очевидно, Гаттерас, сам того не зная, шел по следам какой-то ужасной катастрофы, подвигаясь по единственно возможному пути, и подбирал по дороге обломки какого-то страшного кораблекрушения. Доктор тщетно старался открыть новые гурии.

Печальные мысли приходили ему в голову. Действительно, если бы он встретил этих несчастных, то какую помощь мог бы оказать им? Он и его товарищи сами во всем нуждались, одежда их изорвалась, съестные припасы истощились. Если бы посторонних людей оказалось много, все они погибли бы от голода. Гаттерас, по-видимому, избегал роковой встречи. И не был ли он прав в этом отношении? На нем лежала обязанность спасти свой экипаж. Имел ли он право рисковать своим экипажем, приводя на бриг посторонних людей?

Но ведь эти посторонние люди — все-таки люди, наши ближние и, быть может, соотечественники! Разве можно отнимать у них последнюю надежду на спасение, как ни слаба была эта надежда? Доктор хотел узнать мнение Бэлла, но Бэлл ничего не ответил: собственные страдания ожесточили его сердце. Не решаясь обращаться с этим вопросом к Гаттерасу, доктор предоставил все судьбе.

27 января, вечером, Симпсону стало совсем плохо. Его окоченевшие руки и ноги, прерывистое дыхание, сгущавшееся вокруг его головы в виде тумана, судорожные вздрагивания — все это предвещало скорый конец. Лицо его выражало ужас и отчаяние, и он с бессильной злобой смотрел на капитана. В глазах его застыл немой, но, возможно, справедливый упрек: они обвиняли.

Гаттерас не подходил к умирающему; он избегал его взгляда и был более чем когда-либо молчалив и замкнут.

Ночь была ужасна: буря удвоила свою ярость и три раза срывала палатку; несчастных засыпало снегом, который залеплял им глаза, леденил тело и острыми ледяными иглами ранил лица, Собаки жалобно выли, Симпсон лежал на открытом воздухе, ничем не защищенный от страшной стужи. Бэллу удалось было опять поставить палатку, которая если и не защищала от холода, то, по крайней мере, предохраняла путников от снега. Но порыв ветра, еще более сильный, чем все предыдущие, в четвертый раз сорвал ее и со страшным свистом умчал в пространство.

— Это невыносимо! — вскричал Бэлл.

— Мужайтесь, мужайтесь! — ответил доктор, цепляясь за него, чтобы не свалиться в овраг.

Симпсон хрипел. Вдруг он сделал последнее усилие, приподнялся, погрозил кулаком Гаттерасу, который пристально смотрел на умирающего, испустил страшный вопль и упал мертвый, так и не выговорив своей угрозы.

— Умер! — воскликнул доктор.

— Умер! — повторил Бэлл.

Гаттерас хотел подойти к телу Симпсона, но ему помешал порыв ветра.

Итак, это был первый человек из экипажа, сраженный убийственным климатом. Симпсону первому суждено было никогда не возвратиться на родину; он первый, после невыразимых страданий, поплатился жизнью за непреклонное упорство капитана. Умерший считал Гаттераса своим убийцей, но тот не поник головою даже под тяжестью этого обвинения. Однако из глаз капитана выкатилась слезинка и застыла на его бледной щеке.

Бэлл и доктор с ужасом глядели на Гаттераса. Опершись на свою длинную палку, он казался духом полярных стран, непреклонным среди бушующей бури, мрачным в своей ужасающей неподвижности.

Так, не двигаясь, он простоял до самого рассвета, смелый, упорный, непреклонный, и казалось, что он вызывал на бой ревущую вокруг него бурю.

 XXXII. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА БРИГ.

Ветер стих к шести часам утра и, внезапно перейдя к северу, разогнал облака; термометр показывал —37° по Цельсию. Первые проблески рассвета посеребрили горизонт, чтобы через несколько дней залить его золотистым блеском.

Гаттерас подошел к своим опечаленным спутникам и мягким голосом, с грустью сказал им:

— Друзья мои, мы находимся еще в шестидесяти милях от места, указанного Эдвардом Бельчером. Количества оставшихся у нас съестных припасов хватит только для возвращения на бриг. Идти дальше — значит, подвергаться неминуемой гибели без всякой пользы для других. Мы возвратимся назад.

— Вполне благоразумное решение, Гаттерас,— сказал доктор.— Я готов следовать за вами, куда бы вам ни было угодно повести нас, но здоровье наше слабеет со дня на день. Мы едва можем передвигать ноги. Я вполне одобряю ваше намерение возвратиться на бриг.

— Вы такого же мнения, Бэлл? — спросил Гаттерас.

— Да,— ответил плотник.

— В' таком случае,— сказал Гаттерас,— мы отдохнем здесь два дня. Это не слишком много. Сани требуют починки. Я думаю, мы должны построить себе хижину, чтобы отдохнуть в ней и восстановить свои истощенные силы.

Порешив на этом, путешественники усердно приступили к делу. Бэлл принял все меры предосторожности, необходимые для сообщения прочности своему сооружению, и вскоре довольно сносная хижина возвышалась в долине, послужившей местом последней стоянки.

Без сомнения, Гаттерас только после сильной борьбы с самим собой решил вернуться. Столько напрасных трудов и лишений! Бесполезное путешествие это стоило жизни человеку. И, вдобавок, приходилось возвратиться на бриг без куска угля. Что станется с экипажем, что он предпримет под влиянием Шандона? Но Гаттерас уже не мог бороться.

Все свое внимание он обратил теперь на приготовления к обратному пути. Сани были исправлены; да и кладь их, значительно уменьшившаяся, весила всего двести фунтов. Починили также одежду, изношенную, изорванную, пропитанную снегом и затвердевшую от морозов. Сменили мокасины и канадские лыжи, так как старые уже совсем не годились к употреблению. Для работы этой потребовался целый день 29-го и утро 30-го числа. Впрочем, путешественники не особенно торопились и старались собраться с силами для предстоящего им обратного пути.

В течение всех этих тридцати шести часов, проведенных в снежной хижине и на льдах ложбины, доктор наблюдал за Дэком, странные действия которого казались ему неестественными. Собака все время бегала, описывая круги, которые, казалось, имели один общий центр — нечто вроде холмика или бугра, образованного наслоениями льда. Бегая вокруг этого места, Дэк тихонько лаял, нетерпеливо вилял хвостом, посматривал на своего господина, словно желая что-то спросить у него.

Доктор приписывал тревожное состояние собаки тому, что ее беспокоит труп Симпсона, которого товарищи еще не успели похоронить.

И потому он решил в тот же день совершить этот печальный обряд, так как на другой день, с рассветом, путники должны были отправиться в обратный путь.

Бэлл и доктор, взяв кирки, спустились в ложбину. Возвышение, указанное Дэком, было очень удобным местом для устройства в нем могилы. Труп необходимо было зарыть поглубже, чтобы предохранить его от медвежьих когтей.

Доктор и Бэлл удалили верхний слой рыхлого снега и начали разбивать отвердевший лед. При третьем ударе кирка доктора наткнулась на какой-то твердый, разлетевшийся вдребезги предмет. Доктор подобрал куски.

То были осколки стеклянной фляги.

Бэлл, в свою очередь, нашел одеревеневший от холода мешок, в котором находились прекрасно сохранившиеся крошки сухарей.

— Что такое? — пробормотал доктор.

Он позвал Гаттераса, который тотчас же подошел.

Дэк громко лаял и пытался разгрести лапами толстый слой льда.

— Неужели мы напали на склад . провизии? — воскликнул доктор.

— Похоже на то, — ответил Бэлл.

— Продолжайте рыть,— приказал Гаттерас.

Нашли еще небольшое количество съестных припасов.

И четверть ящика пеммикана.

— Если это кладовая,— сказал Гаттерас,— то до нас в нее уже наведывались медведи. Посмотрите, провизией пользовались!

— Да,— ответил доктор,— следует опасаться этого, потому что...

Он не докончил фразы; его прервал крик Бэлла. Отбросив один довольно большой кусок льда, Бэлл указал на окоченевшую, торчащую из-под льдин человеческую руку.

— Труп! — вскричал доктор.

— Это не кладовая, а могила,— заметил Гаттерас.

То был труп матроса лет тридцати; он отлично сохранился. На нем была одежда моряков, отправляющихся в полярные страны. Доктор не мог определить, сколько времени прошло с момента его смерти.

Вслед за этим трупом Бэлл нашел второй труп человека, лет пятидесяти, на лице которого еще видны были следы сразивших его страданий.

— Не может быть, чтобы это были похороненные трупы! — вскричал доктор.— Эти несчастные поражены смертью в том виде, в каком мы их нашли.

— Вы правы, доктор,— ответил Бэлл.

Продолжайте, продолжайте! — сказал Гаттерас.

Но Бэлл колебался. Кто мог сказать, сколько еще человеческих трупов окажется под этим бугром!

— Люди эти погибли по случайности, которая едва не постигла и нас, — сказал доктор: — они погребены под развалинами обрушившейся снежной хижины. Посмотрим, не дышит ли еще кто-нибудь из них.

Быстро расчистили место, и Бэлл нашел еще один труп; то был труп человека лет сорока, Доктор наклонился над ним, и ему показалось, что в человеке еще есть признаки жизни.

— Он жив, жив! — вскричал доктор.

Бэлл и Клоубонни перенесли труп в снежную хижину, между тем как неподвижно стоявший Гаттерас смотрел на обрушившееся жилье.

Доктор, донага раздев несчастного, не обнаружил на нем ни малейших признаков ушибов, При помощи Бэлла Клоубонни стал растирать своего нового пациента пропитанной винным спиртом ватой и вскоре заметил, что жизнь начала возвращаться к нему. Он находился в состоянии полнейшего изнеможения и не мог говорить: язык его точно примерз к нёбу.

Доктор обыскал карманы его одежды, в которых не оказалось ничего, никаких документов. Он велел Бэллу продолжать растирание, а сам вернулся к Гаттерасу.

Капитан между тем исследовал снежную хижину, тщательно осмотрев ее пол, и шел навстречу Клоубонни, держа в руке полуистлевший обрывок конверта, на котором можно было прочесть следующие слова:

...т а м о н т. ...о р п о й з». ...ь ю-Й о р к.

— Альтамонт,— вскричал доктор,— с корабля «Порпойз», из Нью-Йорка!

— Американец! — вздрогнув, сказал Гаттерас.

— Я спасу его,— ответил энергично доктор,— ручаюсь в этом! И мы будем наконец иметь ключ к этой ужасной загадке.

Он возвратился к телу Альтамонта, а Гаттерас, погруженный в свои мысли, остался около развалин снежной хижины. Благодаря заботам доктора к несчастному американцу возвратилась жизнь, но не сознание; он ничего не видел, ничего не слышал и не мог говорить, но все-таки он был жив.

На следующий день, утром, Гаттерас сказал доктору:

— Нам необходимо, однако, подумать об уходе.

— Что ж, отправимся, Гаттерас. Сани не нагружены, мы поместим на них этого несчастного и привезем его на бриг.

— Хорошо,— сказал Гаттерас.— Но прежде похороним мертвых.

Двух неизвестных матросов положили под развалины снежной хижины, а труп Симпсона занял место, на котором нашли Альтамонта.

Путешественники сказали последнее «прости» своему товарищу и в семь часов тронулись в обратный путь.

Так как две упряжные собаки околели, то Дэк добровольно дал запрячь себя в сани и выполнял свою обязанность с добросовестностью и выносливостью гренландской собаки.

В течение двадцати дней, от 31 января до 19 февраля, обратный путь был так же труден, как и движение вперед. Февраль — самый холодный месяц. Путники невыносимо страдали от низкой температуры, но зато больше не было буранов и метелей и снег покрылся твердым настом, так что идти было безопасней.

Солнце появилось в первый раз 31 января и с каждым днем все дольше и дольше оставалось над горизонтом. Полуслепые и хромые, Бэлл и доктор окончательно выбились из сил: плотник не мог идти без костылей.

Альтамонт, хотя и был еще жив, находился в совершенно бессознательном состоянии. Порой серьезно опасались за его жизнь. Но разумный уход и крепкая натура одержали победу над смертью. Зато сам достойный доктор сильно нуждался в лечении, так как здоровье его расстроилось от непомерных трудов.

Гаттерас все думал о «Форварде», о своем бриге. В каком-то состоянии он найдет его? Что там за это время произошло? Сумел ли Джонсон оказать сопротивление Шандону и его единомышленникам? Стояли жестокие холода. Неужели они сожгли все судно и не пощадили ни мачт, ни корпуса?

Думая так, Гаттерас быстро шел вперед, как бы желая первым увидеть еще издали свой любимый «Форвард».

Утром 24 февраля он вдруг остановился. В трехстах шагах перед ним показался красноватый отблеск огня, над которым возвышался огромный столб черного дыма, сливавшегося с серым, туманным небом.

— Дым! — вскричал Гаттерас.

Сердце у него билось с такой силой, что, казалось, готово было разорваться.

— Смотрите туда! Видите — дым! — сказал он дрогнувшим голосом подошедшим товарищам.— Мой бриг горит!

— Но мы еще в трех милях от брига,— ответил Бэлл, — это горит не «Форвард».

— Нет, это действительно «Форвард», — подтвердил доктор.— Сокращая расстояние, мираж приближает к нам судно.

— Бежим! — вскричал Гаттерас, обгоняя своих товарищей.

Его спутники, оставив сани под охраной Дэка, бросились за капитаном.

Через час они были в виду брига. Ужасное зрелище представилось их глазам. Бриг пылал среди таявших вокруг него льдов, Пламя охватило уже весь корпус; южный ветер доносил до слуха Гаттераса зловещий треск.

В пятистах шагах от пылавшего судна стоял какой-то человек, с отчаянием воздев к небу руки. Он был так беспомощен перед пожаром, в пламени которого погибал «Форвард»!

Этот одинокий человек был старик Джонсон. Гаттерас подбежал к нему.

— Мой бриг! Мой бриг! — изменившимся голосом вскричал он.

— Это вы, капитан? — ответил Джонсон.— Остановитесь! Ни шагу дальше!

— Что такое? — спросил Гаттерас страшным голосом.

— Мерзавцы! — ответил Джонсон. — Они подожгли бриг и ушли два дня назад.

— Да будут они прокляты! — вскричал Гаттерас.

Вдруг раздался страшный взрыв — земля дрогнула, айсберги рухнули на ледяные поля, столб дыма поднялся к облакам, и «Форвард», разлетевшись на куски под действием воспламенившегося пороха, исчез в огненной пучине.

В это время к Гаттерасу подошли доктор и Бэлл. Погруженный в бездну отчаяния, капитан вдруг встрепенулся.

— Друзья мои,— сказал он энергичным голосом,— трусы обратились в бегство, но люди мужественные победят! Джонсон и Бэлл, вы крепки духом! Доктор, вы сильны знанием! А у меня — вера! Там — Северный полюс! За дело же, друзья, за дело!

Товарищи Гаттераса словно возродились к новой жизни, услышав мужественные слова капитана.

А между тем как ужасно было положение этих четырех человек и их умирающего товарища, оставшихся без крова и продовольствия, одиноких, заброшенных под восьмидесятым градусом северной широты, в глубине полярных стран...

Конец первой части.

ЛЕДЯНАЯ ПУСТЫНЯ. Часть вторая.  

I. ОПИСЬ ДОКТОРА.

Гаттерас задумал отважное дело, решив подняться к северу. Он во что бы то ни стало хотел доставить Англии, своей родине, славу открытия Северного полюса. Этот неустрашимый мореплаватель сделал все, что возможно в пределах человеческих сил. Девять месяцев он боролся со снежными метелями и бурями, разбивал ледяные горы, взламывал ледяные поля, боролся с зимними холодами полярных стран. Своей экспедицией он подвел итог работам предшественников, проверил и, так сказать, восстановил историю полярных открытий, продвинулся на бриге «Форвард» за пределы исследованных морей, уже наполовину выполнил свою задачу — и вдруг все его смелые замыслы рухнули! Измена, или, скорее, малодушие, изнуренного тяжкими страданиями экипажа и преступное безумие некоторых коноводов поставили Гаттераса в безвыходное положение: из восемнадцати человек, отправившихся с ним на бриге, теперь оставалось всего четверо, да и те лишились корабля и всех средств существования и были заброшены далеко от родины.

Взрыв «Форварда», взлетевшего на воздух на глазах путешественников, отнял последнее, что у них оставалось.

Однако даже эта ужасная катастрофа не сломила непреклонного духа Гаттераса. Оставшиеся с ним его товарищи принадлежали к числу надежнейших людей экипажа, то были настоящие герои. Гаттерас воззвал к энергии и знаниям доктора, к преданности Бэлла и Джонсона, к собственной вере в задуманное дело; он осмелился говорить о надежде в этом отчаянном положении, и голос его был услышан доблестными товарищами. Прошлое столь решительных людей ручалось за их мужество в будущем.

Доктор после полных энергии слов капитана пожелал иметь ясное представление о действительном положении вещей и, покинув своих товарищей, остановившихся в пятистах шагах от брига, направился к месту катастрофы.

От «Форварда», от этого с такой тщательностью построенного корабля, от этого столь дорогого брига, не осталось почти ничего. О силе взрыва свидетельствовали треснувшие льдины, безобразные, почерневшие и обуглившиеся обломки дерева, исковерканные железные полосы, тлеющие, подобно пушечным фитилям, куски канатов и стлавшиеся по ледяным полям спирали дыма. На льдине, точно на лафете, лежала отброшенная пушка. Вся местность на сто туазов в окружности была усеяна всякого рода обломками; киль судна лежал под кучами льда. Ледяные горы, слегка обтаявшие от пожара, снова приобрели твердость гранита.

Доктор вспомнил о своих погибших коллекциях, о дорогих инструментах, о своих обращенных в пепел книгах. Сколько сокровищ погибло! Он со слезами на глазах осматривал место ужасной катастрофы и думал не о будущем, а о непоправимом несчастии, непосредственно поразившем его.

Вскоре к нему подошел Джонсон. На лице старого моряка видны были следы пережитых страданий. Ему пришлось бороться с взбунтовавшимися товарищами и защищать порученный его охране корабль.

Доктор протянул руку, которую Джонсон печально пожал.

— Что будет с нами, друг мой? — сказал доктор.

— Кто может предвидеть это? — ответил Джонсон.

— Главное — не следует отчаиваться. Будем мужественны!

— Да, доктор, — ответил старый моряк, — в минуты великих несчастий следует принимать великие решения. Постараемся же с честью выйти из скверного положения, в котором мы очутились.

— Бедный корабль! — со вздохом сказал доктор. — Я привязался к нему, полюбил его, как свой домашний очаг, как дом, в котором провел всю свою жизнь. А теперь и следа от него не осталось!

— Кто поверил бы, доктор, что эта масса дерева и железа может быть так дорога нашему сердцу!

— А где же шлюпка? — спросил Клоубонни, озираясь по сторонам. — Она тоже не избегла гибели?

— Шандон и его товарищи взяли ее с собой, доктор.

— А пирога?

— Изломана в щепы! Вот эти еще не остывшие листы жести — все, что осталось от нее.

— Значит, у нас только и есть, что каучуковая шлюпка?

— Да, благодаря тому что вы взяли ее с собой.

— Не много, — сказал доктор.

— Жалкие изменники, беглецы! — вскричал Джонсон.— Да накажет их небо, как они того заслуживают!

— Джонсон, — кротко сказал доктор, — не надо забывать, что они страдали и подвергались тяжким испытаниям. Только лучшие из людей остаются твердыми и непоколебимыми в несчастии, а слабые падают. Не станем же проклинать наших товарищей, лучше пожалеем о них.

Доктор умолк на несколько мгновений и тревожно осмотрелся по сторонам.

— А что сталось с санями? — спросил Джонсон.

— Они находятся в одной миле отсюда.

— Под охраной Симпсона?

— Нет, друг мой. Бедняга Симпсон не вынес своих страданий.

— Умер? — воскликнул Джонсон.

— Умер, — ответил доктор.

— Несчастный! — сказал Джонсон. — Впрочем, как знать: не придется ли нам завидовать постигшей его участи?

— Но взамен умершего мы привезли умирающего, — сказал доктор.

— Умирающего?

— Да, капитана Альтамонта.

Доктор в нескольких словах рассказал Джонсону о том, что случилось с ними во время пути.

— Американец! — в раздумье сказал Джонсон.

— Да, судя по всему, это гражданин Штатов Северной Америки. Но что это за судно «Порпойз», очевидно потерпевшее крушение, и зачем оно пришло сюда?

— Затем, чтобы погибнуть, — ответил Джонсон, — подобно всем, которых отвага заводит в эти гибельные места. Но, доктор, достигли вы, по крайней мере, цели вашего путешествия?

— Залежей каменного угля? — спросил доктор.

— Да.

Доктор печально покачал головой.

— Ничего, значит?

— Ничего! У нас оставалось слишком мало съестных припасов, а утомление лишило нас последних сил в дороге. Мы даже не дошли до берега, о котором упоминал Эдвард Бельчер.

— Значит, топлива нет? — сказал Джонсон.

— Нет.

— И съестных припасов тоже нет?

— Тоже!

— И, вдобавок, нет корабля, чтобы возвратиться в Англию...

Доктор и Джонсон замолчали. Для того чтобы взглянуть прямо в лицо столь ужасному положению, надо было обладать исключительным мужеством.

— По крайней мере,— сказал Джонсон,— выяснилось наше положение. Мы знаем, чего держаться. Начнем с самого необходимого и построим себе снежную хижину, потому что стужа стоит лютая.

— При помощи Бэлла это будет нетрудно устроить, — ответил доктор. — Потом мы сходим за санями, привезем американца и отправимся на совет к Гаттерасу.

— Бедный капитан! — сказал Джонсон, который ради других забывал о самом себе. — Должно быть, он ужасно страдает.

Доктор и Джонсон возвратились к своим товарищам.

Гаттерас стоял неподвижно, скрестив, по своему обыкновению, руки на груди и как бы стараясь разглядеть в пространстве свое будущее. Лицо его приняло обычное выражение непоколебимой твердости. О чем думал этот необыкновенный человек? Не о своем ли отчаянном положении, о крушении всех своих планов, не об обратном ли пути, так как люди, стихии — все наконец восставало против его замыслов? Или, быть может, он все еще надеялся?..

Никто не смог бы разгадать его мыслей — так непроницаема была его внешность. Верный Дэк стоял подле него, не обращая никакого внимания на мороз в —36°.

Бэлл неподвижно лежал на льду; казалось, он лишился чувств. Такое состояние могло стоить ему жизни — он подвергался опасности замерзнуть.

Джонсон растолкал товарища, поспешно стал натирать ему лицо снегом и не без труда вывел из оцепенения.

— Да ну же, встряхнись, Бэлл! — ворчал старый моряк.— Не сдавайся, дружище! Вставай! Надо потолковать о наших делах да соорудить какое-нибудь пристанище. Разве ты забыл, как строятся снежные хижины? Пойдем, и помоги мне, Бэлл. Вот эта ледяная гора сама напрашивается, чтобы ее немножко поковыряли, Примемся за работу — она даст нам то, в чем здесь никогда не следует чувствовать недостатка: бодрость и отвагу!

Бэлл, несколько ободренный этими словами, отправился за Джонсоном.

— А доктор тем временем потрудится сходить за санями и приведет их вместе с собаками, — продолжал старый моряк.

— Я готов, — сказал Клоубонни. — Через час я вернусь.

— Вы будете сопровождать доктора, капитан? — спросил Джонсо-н, подходя к Гаттерасу.

И хотя тот был целиком погружен в размышления, он все же услышал Джонсона, потому что мягким голосом ответил:

— Нет, друг мой, если доктору угодно принять на себя этот труд... Необходимо сегодня же на что-нибудь решиться. Я должен остаться один и кое-что обдумать... Идите! Действуйте, как найдете необходимым в настоящее время, а я поразмыслю о будущем.

Джонсон и Бэлл немедленно принялись за работу.

— Повидимому, раздражение капитана совершенно прошло, — сказал первый. — Никогда у него не было такого ласкового голоса.

— К нему просто вернулось его хладнокровие, — ответил доктор. — Поверьте мне, этот человек может еще спасти нас.

Клоубонни плотно закутал голову и, опираясь на палку. с железным наконечником, скрылся в тумане, тускло блестевшем под лучами луны,

Джонсон и Бэлл немедленно принялись за работу. Первый своими прибаутками ободрял работавшего молча плотника. Строить хижину не пришлось: для этого достаточно было прорубить углубление в ледяной горе. Рубка твердого льда сопряжена с большим трудом, но зато большая плотность этого льда гарантирует прочность постройки. Вскоре Джонсон и Бэлл работали уже в прорубленном ими углублении и выбрасывали наружу куски, отделенные от ледяной глыбы.

Гаттерас, все время ходивший быстрыми шагами, по временам круто останавливался; очевидно, он не хотел дойти до места, где находился его несчастный бриг.

Доктор, как и обещал, вскоре возвратился. Он привез Альтамонта, лежавшего на санях и покрытого палаткой. Гренландские собаки, тощие, изнуренные, голодные, с трудом везли сани и глодали свою ременную упряжь. Пора было накормить людей и животных и дать им отдых.

Покуда пещера во льду росла, доктор пошарил среди остатков пожарища и нашел небольшую чугунную печь, почти не пострадавшую от взрыва; ее исковерканную трубу нетрудно было выпрямить. Через три часа ледяной дом был готов; в нем поставили печь, наполнили ее кусками дерева, и она вскоре загудела, распространяя в помещении благотворную теплоту.

Американца внесли в дом и положили на одеяло, а четыре англичанина, усевшись подле огня, кое-как подкреплялись остатками провизии, находившейся в санях: небольшим количеством сухарей и горячим чаем. Гаттерас ничего не говорил; все с уважением относились к его молчанию.

Пообедав, доктор знаком пригласил Джонсона выйти из хижины.

— Теперь, — сказал он, — мы приступим к составлению описи оставшегося у нас имущества. Необходимо в точности знать состояние наших разбросанных повсюду богатств. Надо их собрать, потому что с минуты на минуту может пойти снег, и тогда нам не отыскать ни малейших остатков брига.

— Не будем же терять понапрасну время, — ответил Джонсон.— Главное для нас — съестные припасы и дерево.

— Станем искать каждый в отдельности, — сказал доктор, — и исследуем весь район взрыва, начав с центра и постепенно продвигаясь к окружности.

Джонсон и доктор немедленно отправились к. месту катастрофы. При слабом свете луны каждый из них внимательно осматривал остатки корабля. Началась настоящая охота. Доктор работал если не с удовольствием, то, во всяком случае, с увлечением охотника, и у него сильно билось сердце всякий раз, когда ему удавалось отыскать какой-нибудь почти неповрежденный ящик. К несчастью, большинство ящиков были пусты, и обломки их во всех направлениях покрывали ледяное поле.

Сила взрыва была так велика, что многие предметы превратились в пепел и прах. То там, то сям лежали крупные части машины, исковерканные, изломанные. Лопасти винта, отброшенные от брига далеко в сторону, глубоко врезались в затвердевший снег; труба, треснувшая во всю длину, с висевшими обрывками цепей лежала под огромной льдиной; гвозди, крючки, железные скрепы руля, листы медной обшивки — все металлические части, точно картечь, разлетелись на далекое расстояние.

Но это железо, которое могло бы обогатить целое племя эскимосов, не представляло в настоящий момент ровно никакой ценности. Прежде всего были нужны съестные припасы, а как раз их-то доктор и находил меньше всего.

«Плохо дело, — говорил он себе. — Очевидно, отделение для провизии, находившееся подле крюйт-камеры, совершенно разрушено взрывом. Что не сгорело, то вдребезги искрошено. Скверно... Если Джонсон не будет счастливее меня, то не знаю, что станется с нами!».

Однако, расширяя постепенно круг своих поисков, доктор успел собрать около пятнадцати фунтов пеммикана; четыре уцелевшие глиняные бутылки, отброшенные на дальнее расстояние и упавшие в рыхлый снег, заключали в себе пять или шесть пинт водки.

Он нашел также два пакета семян ложечной травы, очень кстати заменившей собой лимонный сок, — это прекрасное противоцынготное средство.

Через два часа доктор и Джонсон встретились и сообщили друг другу результаты своих поисков. К сожалению, результаты эти в отношении съестных припасов оказались очень неудовлетворительными и ограничивались находкой небольшого количества солонины, около пятидесяти фунтов пеммикана, трех мешков сухарей, небольшого запаса шоколада, водки и фунтов двух кофе, по зернышкам собранного на льду.

Ни одеял, ни одежды они не нашли; очевидно, все это было уничтожено взрывом.

Доктор и Джонсон собрали съестных припасов всего на три недели; но этого было мало для восстановления сил изнуренных людей. Таким образом, вследствие рокового стечения обстоятельств у Гаттераса сперва не хватало топлива, а теперь грозила опасность умереть от недостатка пищи.

Что касается топлива, то обломков брига, кусков его мачт и корпуса хватило бы приблизительно недели на три. Но прежде чем употребить его на отопление ледяного дома, доктор спросил у Джонсона, нельзя ли использовать эти безобразные обломки для постройки небольшого судна или, по крайней мере, шлюпки.

— Нет, доктор, — ответил Джонсон, — об этом нечего и думать! Тут нет ни одного куска дерева, из которого можно было бы что-нибудь сделать. Все это годно лишь на то, чтобы на несколько дней обеспечить нас топливом, а потом...

— А что будет потом? — спросил доктор.

— Что богу угодно! — ответил Джонсон.

Окончив опись, доктор и Джонсон взяли сани, запрягли в них несчастных, изнуренных собак и возвратились на место взрыва. Нагрузив сани жалкими остатками драгоценного груза, они перевезли его к ледяному дому; затем, полузамерзшие, уселись вокруг очага, возле своих товарищей по несчастью. 

II. ПЕРВЫЕ СЛОВА АЛЬТАМОНТА. 

К восьми часам вечера небо очистилось от снежных туманов; звезды ярко блестели; холод усилился.

Гаттерас воспользовался переменой погоды, для того чтобы определить высоту некоторых звезд. Ни слова не.

Говоря, он взял инструменты и вышел из ледяного дома, чтобы установить последнее местонахождение брига и узнать, не движется ли еще ледяное поле.

Через полчаса он вернулся, лег в углу и оставался в полнейшей неподвижности, которая не была, однако, неподвижностью сна.

На следующий день выпал глубокий снег. Доктор мог поздравить себя с тем. что начал свои поиски накануне, потому что вскоре ледяное поле покрылось снежным покровом фута в три толщиной, под которым исчезли все следы взрыва.

Целый день нельзя было выйти из пещеры; к счастью, ледяной дом был удобен или казался удобным истомленным путешественникам. Маленькая печь действовала исправно, за исключением случаев, когда сильные порывы ветра забивали дым в помещение. Жар печи, кроме того, давал возможность приготовлять горячий кофе и чай, оказывающие на людей столь благотворное действие при низкой температуре.

Потерпевшие крушение — а наших путешественников с полным правом можно так назвать — испытывали давно уже неведомое им чувство отрады. Они думали только о своем настоящем положении, наслаждались благотворной теплотой и забывали о будущем, почти пренебрегали им, хотя оно грозило им близкой гибелью.

Американец мало-помалу возвращался к жизни. Он уже открывал глаза, но еще не говорил. Губы его, на которых виднелись следы цынги, не могли произнести ни слова; однако он слышал, и ему сообщили о положении, в котором он находился. Он поблагодарил движением головы, узнав, что его извлекли из снежной могилы. Осторожный доктор не сказал американцу, что его смерть лишь отсрочена на короткое время, так как через две, много — через три недели съестные припасы окончательно истощатся.

Около полудня Гаттерас подошел к доктору, Джонсону и Бэллу.

— Друзья мои, — сказал он, — мы сообща должны принять окончательное решение относительно наших дальнейших действий. Но прежде всего я попрошу Джонсона рассказать, при каких обстоятельствах совершилась измена, погубившая нас.

— К чему знать это? — заметил доктор. — Факт налицо, и нечего о нем думать.

— Я не могу сейчас не думать о нем, — сказал Гаттерас,— но после рассказа Джонсона навсегда о нем забуду.

— Вот как было дело, — ответил Джонсон. — Я сделал все, чтобы предупредить это преступление...

— Я в этом уверен, Джонсон, тем более что зачинщики возмущения давно уже замышляли его.

— Я тоже так думаю, — сказал доктор.

— И я, — продолжал Джонсон. — Вслед за вашим отъездом, капитан, на другой же день этот негодяй Шандон, этот настроенный против вас честолюбец, поддерживаемый, впрочем, другими, принял начальство над бригом. Я противился, но тщетно. С той минуты каждый делал что хотел. Шандон никому не мешал, желая показать экипажу, что время трудов и лишений миновало. Никакой экономии не соблюдалось; печь топили без толку и меры, бриг жгли. Съестные припасы были отданы в распоряжение всех и каждого, ром и водка также. Судите сами, каким излишествам предавались люди, давно уже отвыкшие от спиртных напитков! Так дело шло с седьмого по пятнадцатое января.

— Следовательно, — сказал Гаттерас, — Шандон явно подбивал экипаж к возмущению?

— Да, капитан!

— Никогда не вспоминайте о нем! Продолжайте, Джонсон.

— Двадцать четвертого или двадцать пятого января они решили бросить бриг. Экипаж думал дойти до западного побережья Баффинова залива и оттуда на шлюпке отправиться на поиски китобойного судна или добраться до поселений восточного берега Гренландии. Провизии было много. Больные, поддерживаемые надеждой на возвращение в Англию, несколько приободрились. Начали готовиться к отъезду; сделали сани для перевозки съестных припасов, топлива и шлюпки; люди должны были сами впрячься в них. Все это заняло время до пятнадцатого февраля. Я все надеялся, что вы явитесь, капитан, хотя, с другой стороны, и опасался вашего присутствия. Все равно вы ничего не могли бы поделать с экипажем, который скорее убил бы вас, чем остался бы на бриге. Людьми овладела горячка свободы. Я беседовал с каждым из своих товарищей; убеждал их, увещевал, старался представить им всю опасность подобной экспедиции, всю низость их намерения бросить вас. Но даже от лучших из них я ничего не мог добиться. Отъезд был назначен на двадцать второе февраля. Шандону не терпелось. Сани и шлюпку до отказа нагрузили напитками и съестными припасами; взяли значительный запас топлива,— правый борт брига был уже разрушен до самой ватерлинии. Последний день был днем настоящий оргии: матросы всё истребляли, всё уничтожали. Пэн и два или три других матроса, пьяные, подожгли бриг. Я дрался с ними, но меня сбили с ног и исколотили. Затем эти негодяи с Шандоном во главе пошли на восток и скрылись из вида. Я остался один. Мог ли я совладать с огнем, охватившим весь бриг? Колодец замерз, у меня не было ни капли воды. «Форвард» горел два дня; остальное вам известно.

После рассказа Джонсона в ледяном доме наступило продолжительное молчание. Мрачная картина пожара, гибели брига с неотразимой силой вставала в воображении людей, потерпевших крушение. Они сознавали, что лишились возможности возвратиться на родину; они не смели взглянуть друг на друга, опасаясь подметить на лицах выражение полнейшего отчаяния. Слышно было только тяжелое дыхание американца.

— Благодарю вас, Джонсон, — сказал наконец Гаттерас,— вы сделали все для спасения моего корабля. Но вы были один и не могли противиться. Еще раз благодарю вас! Забудем об этой катастрофе и соединим все наши усилия для общего спасения. Здесь нас четверо товарищей и друзей; каждому из нас дорога жизнь. Пусть же каждый выскажет свое мнение, что надо делать дальше.

— Спрашивайте, Гаттерас, — ответил доктор. — Все мы преданы вам, и все мы выскажемся откровенно. Прежде всего, есть ли у вас какой-нибудь определенный план?

— У меня не может быть своего плана, — печально ответил Гаттерас. — Мое личное мнение может показаться корыстным, а потому я хотел бы прежде всего знать ваше мнение.

— Капитан, — сказал Джонсон, — прежде чем высказаться при таких тяжелых обстоятельствах, я хотел бы задать вам один важный вопрос.

— Говорите, Джонсон!

— Вчера вы определили место, где мы находимся. Дрейфует ли ледяное поле или остается на прежнем месте?

— Оно не тронулось с места и, как и до нашего отъезда, стоит под 80° 15' широты и 97°35' долготы.

— В каком расстоянии находимся мы от ближайшего моря на западе?—спросил Джонсон.

— Примерно в шестистах милях,— ответил Гаттерас.

— И море это?

— Пролив Смита.

— Тот самый, который мы не могли пройти в апреле?

— Тот самый.

— В таком случае, капитан, наше положение ясно и мы вполне можем принять определенное решение.

— Говорите, — сказал Гаттерас, опуская голову на руки.

В таком положении он мог слушать своих товарищей, не глядя на них,

— Итак, Бэлл, — сказал доктор, — какой образ действий, по вашему мнению, представляется самым целесообразным?

— Да тут нечего и рассуждать, — ответил плотник. — Необходимо возвратиться, не тратя ни одного дня, ни одного часа, или на юг, или на запад и добраться до ближайшего берега, хотя бы путешествие наше длилось два месяца.

— У нас осталось съестных припасов всего на три недели, — заметил Гаттерас.

— Ну что же, значит, путь этот надо пройти в три недели, — сказал Джонсон. — В этом заключается наше единственное спасение. И пусть даже нам пришлось бы ползти туда на коленях, но мы должны прибыть на место через двадцать пять дней.

— Эта область полярных стран не исследована, — ответил Гаттерас.—Мы можем встретить препятствия, горы, ледники, которые преградят нам путь.

— В этом я не вижу достаточной причины, чтобы не попытать счастья, — сказал доктор. — Что мы подвергнемся большим страданиям — это очевидно. Относительно же пищи мы должны будем ограничиться самым необходимым, разве только охота...

— У нас осталось всего полфунта пороху, — ответил Гаттерас.

— Я понимаю, Гаттерас, — сказал доктор, — всю основательность ваших возражений и не льщу себя несбыточными надеждами. Но я угадываю ваши мысли. Есть ли у вас какой-либо осуществимый план?

— Нет, — помолчав, ответил капитан.

— В нашем мужестве сомневаться вы не можете,— продолжал доктор. — Вы знаете, что мы готовы всюду идти за вами, но не следует ли в настоящее время отказаться от всякой надежды подняться к полюсу? Измена разрушила ваши планы. Вы могли бороться с естественными препятствиями, могли преодолеть их, но перед хитростью и слабостью людей вы оказались бессильны. Вы сделали все человечески возможное и добились бы своего, я уверен. Но в настоящем положении не вынуждены ли вы отложить на время свои планы, с тем чтобы впоследствии возобновить их, не постараетесь ли вы возвратиться в Англию?

— Что вы на это скажете? — спросил Джонсон молчавшего Гаттераса.

Тот приподнял голову и сдавленным голосом заговорил:

— Следовательно, вы уверены, что, истомленные, почти без пищи, сумеете добраться до берегов пролива?

— Нет, — ответил доктор, — мы вовсе не уверены. Но, во всяком случае, берег не придет к нам сам, его надо поискать. Может быть, на юге мы встретим эскимосов, с которыми нетрудно будет войти в сношения.

— И, наконец, — сказал Джонсон, — разве нельзя встретить в проливе какое-нибудь судно, вынужденное провести там зиму?

— В крайнем случае, — ответил доктор, — пройдя замерзший залив, мы можем добраться до западных берегов Гренландии, а оттуда — землей Прудоэ или мысом Йорка достигнуть датских поселений. Нам ничего не найти на ледяных полях, Гаттерас! Дорога в Англию на юг, а не на север!

— Да, — сказал Бэлл, — доктор совершенно прав. Надо отправляться, и как можно скорее. До сих пор мы чересчур уж забывали о родине и близких нам людях.

— Вы тоже так думаете, Джонсон? — еще раз спросил Гаттерас.

— Да, капитан!

— А вы, доктор?

— Точно так же, Гаттерас.

Гаттерас замолчал, но на лице его невольно выражались волновавшие его чувства. От решения, которое он примет, зависела вся его жизнь. Возвратись он в Англию — его отважные замыслы рухнут навсегда; о возобновлении подобного рода экспедиции нечего будет и думать.

Видя, что Гаттерас молчит, доктор сказал:

— К тому же, Гаттерас, мы не должны терять ни одной минуты. Надо погрузить на сани съестные припасы и взять как можно больше дров. Я согласен, что путь в шестьсот миль при настоящих условиях очень длинен, но, во всяком случае, возможен. Мы можем, или, вернее, мы должны, ежедневно проходить двадцать миль; следовательно, через месяц, то-есть 26 марта, в случае удачи мы достигнем желанных берегов.

— Нельзя ли подождать несколько дней? — сказал Гаттерас.

— На что же вы надеетесь? — спросил Джонсон.

— Не знаю... Кто может предвидеть будущее? Еще несколько дней!.. Впрочем, этого едва ли достаточно для восстановления ваших истощенных сил. Вы не сделаете и двух переходов, как уже свалитесь от изнурения; у вас не будет даже ледяного дома, в котором вы могли бы найти приют!

— Но здесь нас ждет мучительная смерть! — воскликнул Бэлл.

— Друзья мои,— почти умоляющим голосом сказал Гаттерас,— вы отчаиваетесь преждевременно. Если бы я предложил вам искать спасения на севере, вы отказались бы следовать за мной. Но у полюса, как и в проливе Смита, живут эскимосы. Свободное море, существование которого не подлежит сомнению, должно омывать берега материков Природа логична во всех своих явлениях. Необходимо допустить, что растительность вступает в свои права там, где прекращаются сильные холода. На севере нас ждет обетованная земля, а между тем вы хотите бежать от нее и безвозвратно ее утратить!

По мере того как Гаттерас говорил, он все больше и больше воодушевлялся. Его возбужденное воображение создавало дивные картины страны, самое существование которой представлялось весьма сомнительным.

— Еще один день, один чае! — повторил он.

Доктор, человек легко увлекающийся и с пылким воображением, чувствовал, что им также мало-помалу начинает овладевать волнение, он уже был готов уступить, но Джонсон, более сдержанный и рассудительный, напомнил о благоразумии и долге.

— Пойдем, Бэлл, к саням, — сказал он.

— Пойдем! — ответил Бэлл.

Оба моряка направились к выходу из ледяного дома.

— О! Джонсон! Вы! Вы!.. — вскричал Гаттерас.— Что ж, отправляйтесь, но я останусь!

— Капитан!.. — невольно остановившись, сказал Джонсон.

— Слышите, останусь! Уходите, бросьте меня, как те, другие!.. Поди сюда, Дэк! Мы с тобой останемся здесь...

Верная собака подошла к своему хозяину и залаяла. Джонсон смотрел на доктора, который не знал, что и делать. Прежде всего следовало успокоить Гаттераса и пожертвовать хоть один день в пользу его замыслов. Доктор уже готов был уступить, как вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до его руки. Он повернулся. Американец, поднявшись со своей постели, полз по земле; наконец он встал на колени; его больные губы бормотали какие-то несвязные слова.

Изумленный, почти перепуганный, доктор молча смотрел на него.

Подошедший Гаттерас пристально глядел на американца, стараясь уловить смысл слов, неясно произносимых несчастным. Наконец, после пяти минут усилий, последний прошептал:

— «Порпойз»...

— «Порпойз»! — с сильно бьющимся сердцем вскричал капитан.

Американец утвердительно кивнул головой.

— В здешних местах? — спросил капитан.

Больной снова кивнул.

— На севере?

— Да, — произнес американец.

— Вам известно его положение?

— Да.

— В точности?

— Да, — повторил Альтамонт.

Наступило короткое молчание. Свидетели этой неожиданной сцены трепетали от волнения.

— Послушайте,— сказал наконец капитан больному,— нам необходимо точно знать положение - вашего корабля. Я буду вслух считать градусы; когда надо будет, вы остановите меня жестом.

Американец кивнул головой в знак согласия.

— Итак, дело идет о градусах долготы. Сто пять?.. Нет! Сто шесть? Сто семь? Сто восемь? На западе?

— Да, — кивнул американец.

— Дальше. Сто девять? Сто десять? Сто двенадцать? Сто четырнадцать? Сто шестнадцать? Сто восемнадцать? Сто девятнадцать? Сто двадцать?..

— Да,—сказал Альтамонт.

— Итак, сто двадцать градусов долготы? — спросил Гаттерас. — Сколько минут? Я считаю...

Гаттерас начал с одной минуты. При слове «пятнадцать» Альтамонт знаком остановил капитана.

— Перейдем к градусам широты,— сказал Гаттерас.—Вы меня поняли? Восемьдесят? Восемьдесят один? Восемьдесят два? Восемьдесят три?

Американец опять жестом остановил Гаттераса.

— Хорошо! Сколько минут? Пять? Десять? Пятнадцать? Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Тридцать пять?

Альтамонт снова сделал утвердительный знак и слабо улыбнулся.

— Итак, — серьезно сказал Гаттерас, — «Порпойз» находится под 120° 15' долготы и 83°35' широты?

— Да...— в последний раз ответил Альтамонт, падая на руки доктора.

Сделанное усилие истощило его.

— Итак, друзья мои, — вскричал Гаттерас, — теперь вы видите, что спасение на севере! Только на севере!

Но вслед за этими радостными словами, казалось, какая-то ужасная мысль поразила Гаттераса. Он изменился в лице: змея зависти засосала его сердце!

Оказывается, что другой — американец — на три градуса выше Гаттераса подвинулся к полюсу! Зачем? С какой целью?..  

Lll. СЕМНАДЦАТЬ ДНЕЙ ПУТИ.

Это сообщение Альтамонта резко изменило положение путешественников. Они были беспомощны, не имели основательной надежды дойти до Баффинова залива. Им грозила опасность, что во время пути, слишком продолжительного для их изнуренного организма, у них не хватит съестных припасов,— и вдруг оказывается, что в четырехстах милях от их ледяного дома находится корабль, обильно снабженный всякого рода припасами и, быть может, даже способный продолжать отважное продвижение Гаттераса к полюсу! Гаттерас, Джонсон, доктор и Бэлл, только что бывшие так близко к отчаянию, начали теперь надеяться; ими овладело чувство огромной радости, почти безумного восторга.

Но сообщения Альтамонта были недостаточно полны. Дав больному отдохнуть несколько минут, доктор возобновил интересную беседу, предлагая вопросы в такой форме, что американец мог отвечать на них кивком головы или движением глаз.

Вскоре доктор узнал, что «Порпойз» — американское трехмачтовое судно из Нью-Йорка, потерпевшее крушение среди льдов, на котором имеется много топлива и съестных припасов. Хотя «Порпойз» положило набок, но, по всей вероятности, он выдержал давление льдов, и, может быть, еще удастся спасти весь его груз.

Альтамонт и его экипаж бросили «Порпойз» два месяца назад, взяв с собой шлюпку, поставленную на сани. Они хотели дойти до пролива Смита, отыскать какое-нибудь китобойное судно и возвратиться на нем в Америку. Но мало-помалу эти несчастные стали жертвой болезней и утомления, и все, один за другим, умерли в пути. Из экипажа в тридцать человек остались только капитан и два матроса, и если Альтамонт жив, то этим он обязан лишь особо счастливому стечению обстоятельств.

Гаттерас хотел узнать, почему «Порпойз» оказался под столь высокой широтой.

Альтамонт дал понять, что судно отбросило на север льдами, движению которых оно не могло противиться.

Встревоженный Гаттерас стал расспрашивать Альта-моита также о цели его путешествия.

Альтамонт ответил, что он хотел пройти Северо-западный проход.

Гаттерас не настаивал больше и прекратил свой допрос.

Тогда слово взял доктор.

— Все наши усилия,— сказал он,— должны быть направлены теперь к отысканию «Порпойза». Вместо того чтобы наудачу отправиться в Баффинов залив, мы можем теперь путем, на одну треть более коротким, дойти до судна, которое даст нам средства, необходимые для зимовки.

— Ничего другого не остается,— ответил Бэлл.

— И я считаю,— добавил Джонсон,— что нельзя терять ни минуты. Необходимо соразмерить — в противоположность тому, как это обыкновенно делается,— продолжительность пути с количеством съестных припасов и немедленно же отправляться в дорогу.

— Вы правы, Джонсон,— ответил доктор.— Выступив завтра, 26 февраля, мы должны прибыть к судну 15 марта, иначе мы погибнем от голода. Что вы на это скажете, Гаттерас?

— Приступим немедленно к приготовлениям — и в путь,— сказал капитан.— Быть может, он окажется более продолжительным, чем мы предполагаем.

— Почему? — спросил доктор.— Альтамонту, как кажется, в точности известно положение его судна.

— А если «Порпойз», подобно «Форварду», дрейфовал вместе со льдами? — спросил Гаттерас.

— Действительно, это вполне возможно,— сказал доктор.

Дженсон и Бэлл не оспаривали возможности подобной случайности, жертвой которой сделались они сами.

Альтамонт, внимательно слушавший разговор, знаком дал понять доктору, что он желает говорить. Доктор исполнил его желание и после доброй четверти часа всевозможных знаков, намеков и переспросов узнал, что «Порпойз» сел на мель близ берегов и, следовательно, сдвинуться со своего места не мог.

Это сообщение успокоило путешественников, хотя и лишило их всякой надежды возвратиться в Европу, разве только Бэлл умудрился бы сделать маленькое судно из остатков «Порпойза». Во всяком случае, прежде всего следовало отправиться к месту крушения.

Доктор обратился к американцу с последним вопросом: встретил ли он, Альтамонт, свободное ото льдов море под 83° широты?

— Нет,— ответил Альтамонт.

Тем дело и кончилось. Немедленно начали готовиться к отъезду. Бэлл и Джонсон прежде всего занялись санями, требовавшими полной переделки. Так как в дереве не было недостатка, то кузову саней дали более прочное устройство. Благодаря опыту, накопленному ими во время экскурсии на юг, им были хорошо известны слабые стороны такого способа передвижения, и так как следовало ожидать обильных и глубоких снегов, то шасси полозьев сделали повыше.

Бэлл устроил в санях нечто вроде кушетки, покрытой палаткой и предназначавшейся для Альтамонта. Съестные припасы, которых, к несчастью, было очень немного, не слишком отягощали сани, и потому на них нагрузили также все дерево, какое только можно было взять с собой.

Док гор, приводя в порядок съестные припасы, составил им самую тщательную опись. По его расчету, во время трехнедельного пути каждый путешественник должен был получать по три четверти рациона в сутки. Полный рацион выдавался только четырем упряжным собакам. Если бы Дэк встал в упряжку, то и он имел бы право на получение полной порции.

Уже с семи часов вечера начал властно предъявлять свои права сон, и было решено прервать сборы до утра. Но. прежде чем отправиться на отдых, путешественники собрались вокруг жарко натопленной печи, для которой не поскупились на дрова. Несчастные позволили себе эту роскошь — посидеть в тепле, от которого они давно уже отвыкли.

Пеммикан, немного сухарей и несколько чашек кофе, к которым присоединялась столь неожиданная и так издалека пришедшая надежда, не замедлили произвести свое ободряющее действие.

В семь часов утра прерванная работа возобновилась и была окончена к трем часам дня.

Начинало уже темнеть. Хотя с 31 января солнце и появилось на горизонте, но свет его был еще слаб и непродолжителен. К счастью, в шесть часов вечера всходила луна, бледные лучи которой при безоблачном небе достаточно освещали дорогу. Температура, заметно понижавшаяся в течение нескольких дней, опустилась наконец до —37°.

Настала минута отъезда. Альтамонт обрадовался путешествию, хотя тряска и должна была усилить его страдания. Он объяснил доктору, что на борту «Порпойза» он найдет противоцынготные средства, столь необходимые для его, Альтамонта, излечения.

Американца перенесли в сани и уложили как можно удобнее. Запрягли собак, в том числе и Дэка. Затем путешественники в последний раз взглянули на то место, где стоял «Форвард»; на лице Гаттераса появилось выражение сильного гнева, но он тотчас же овладел собой.

Небольшой отряд тронулся в путь и вскоре исчез в расстилавшемся на северо-западе тумане.

Каждый занял свое обычное место: Бэлл шел впереди каравана, указывая путь; доктор и Джонсон — подле саней, присматривая за упряжкой и в случае надобности подталкивая сани; Гаттерас следовал позади; он проверял направление и следил, чтобы не сбиться с пути.

Шли довольно быстро. Благодаря низкой температуре лед представлял собой ровную и гладкую поверхность, удобную для санной езды; пять собак легко везли груз, не превышающий девятисот фунтов. Но как люди, так и животные задыхались от мороза и часто останавливались, чтобы перевести дух.

К семи часам вечера на туманном небосклоне появился красноватый диск луны. Ее спокойное сияние ярко отражалось на зеркальной поверхности льда. Ледяное поле тянулось на северо-запад необозримой, белой и совершенно плоской равниной. Ни одного возвышения, ни одного тороса. Казалось, что эта часть моря замерзла спокойно, словно озеро.

Громадная пустыня, ровная и однообразная.

Таково было впечатление, произведенное этим зрелищем на доктора, и он поделился им с Джонсоном.

— В самом деле, доктор, — сказал старый моряк, — это настоящая пустыня, с той лишь разницей, что в ней мы не подвергаемся опасности умереть от жажды.

— Ив этом ее очевидное достоинство! — ответил доктор.— Однако необъятность этой пустыни доказывает, что мы очень удалены от материка. Обычно вблизи берегов встречаются айсберги, которых здесь совсем не видно.

— Горизонт затянут туманом,— ответил Джонсон.

— Это верно. Однако мы все время идем по ровному ледяному полю, которому, видно, нет и конца.

— А знаете, доктор, как опасна наша прогулка? Мы привыкли и не думаем об этом, но ведь ледяная поверхность, по которой мы идем, покрывает собой бездонную глубину.

— Вы правы, мой друг, но мы не подвергаемся опасности погрузиться в эту бездну. При тридцати семи градусах мороза эта белая кора очень прочна. Заметьте, что лед все более и более утолщается, потому что в полярных странах девять дней из десяти идет снег, причем он идет и в апреле, и в мае, и даже в июне, и, я думаю, толщина снежного слоя достигает тридцати-сорока футов.

— Это очень утешительно, — ответил Джонсон.

— Мы не похожи на тех конькобежцев на Серпентайн-Ривер, которые ежеминутно опасаются, как бы слабый лед не обломился под ними. Нет, мы такой опасности не подвергаемся.

— А известна ли сила сопротивления льда? — спросил старый моряк, всегда стремившийся чему-нибудь научиться в обществе доктора.

— Еще бы неизвестна! — ответил последний.— Впрочем, в наше время всё умеют измерять, за исключением человеческого честолюбия. И в самом деле, разве не честолюбие влечет нас к Северному полюсу, которого человек хочет во что бы то ни стало достичь? Возвращаясь к нашему предмету, я могу сказать вам следующее. При толщине в два дюйма лед выдерживает тяжесть человека; при трех с половиной дюймах — лошадь с всадником; при пяти дюймах — восьмидюймовую пушку, а при десяти дюймах — целую армию, бесчисленное множество людей. Там, где мы идем в настоящую минуту, можно бы построить ливерпульскую таможню или здание лондонского парламента.

— Трудно даже представить себе такую прочность,— заметил Джонсон. — Вы недавно сказали, доктор, что снег идет здесь девять дней из десяти. Факт этот очевиден, и я не оспариваю его. Но откуда же берется столько снега? Ведь замерзшие моря не могут дать такого огромного количества паров, из которых состоят облака?

— Совершенно верное замечание, Джонсон. По-моему, большая часть идущих здесь снегов и дождей состоит из воды умеренного пояса. Снежинка, которую вы видите, быть может просто капля воды из какой-нибудь реки, протекающей в Европе, — капля, которая поднялась в атмосферу в виде пара, вошла в состав облаков и наконец сгустилась здесь. Очень может быть, что, утоляя жажду этим снегом, мы пьем воду рек нашей родины.

— А что ж, может быть и так,— сказал Джонсон.

В эту минуту разговор их был прерван голосом Гаттераса, пытавшегося выровнять путь. Туман сгущался, и становилось трудно идти по прямой линии.

Наконец к восьми часам вечера сделали привал, пройдя пятнадцать миль. Погода установилась сухая. Поставили палатку, растопили печь, поужинали, и ночь прошла спокойно.

На этот раз погода поистине благоприятствовала Гаттерасу и его товарищам. В последующие за этим дни путешествие их совершалось без затруднений, несмотря на жестокий мороз, от которого ртуть замерзала в термометре. Поднимись ветер — и никто из путешественников не выдержал бы такой температуры.

5 марта Клоубонни наблюдал явление, свойственное полярным широтам. Безоблачное небо сверкало звездами, как вдруг повалил густой снег, несмотря на то что не замечалось ни малейших признаков туч. Звезды мерцали сквозь снежные хлопья, красиво и мерно падавшие на лед. Снег шел около двух часов и затем внезапно прекратился; доктор так и не нашел сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этому феномену.

Луна была на исходе и вскоре совсем исчезла, так что семнадцать часов в сутки царил полный мрак. Путники были вынуждены связаться друг с другом длинной веревкой, чтобы не разбрестись в разные стороны. Идти по прямой линии стало почти невозможно.

Эти мужественные люди, несмотря на всю их железную волю, начали уже чувствовать утомление. Они все чаще делали привалы, хотя и нельзя было терять ни минуты, так как съестные припасы заметно истощились.

Гаттерас определял местонахождение по луне и звездам.

Заметив, что цель путешествия как бы отступает, он порой задавался вопросом: действительно ли существует «Порпойз» или это лишь плод расстроенного болезнью рассудка американца? А быть может, из ненависти к англичанам и чувствуя неминуемость своей гибели, Альтамонт решил привести путешественников к верной смерти?

Гаттерас сообщил свои догадки доктору, который решительно отверг их,— он давно уже понял, что между английским и американским капитанами существует прискорбное соперничество.

«Трудно будет поддерживать согласие между этими людьми»,— подумал он.

14 марта, после шестнадцати дней пути, путешественники находились только под 82° широты. Силы их истощились, а между тем отряд был еще в ста милях от судна. К довершению всех бед, пришлось сократить порцию для людей до четверти рациона, чтобы собаки могли получать полную порцию.

На охоту тоже нельзя было рассчитывать, потому что у путешественников оставалось всего семь зарядов пороху и шесть пуль. Напрасно стреляли они по белым зайцам и песцам, попадавшимся к тому же очень редко: им не удалось убить ни одного из этих животных.

Но в пятницу, 15 марта, доктору посчастливилось застигнуть врасплох лежавшего на льду тюленя. Доктор ранил его несколькими пулями, и так как животное не могло скрыться в свою замерзшую отдушину, то его вскоре окружили и убили. Тюлень был большой. Джонсон искусно разрубил его на части, однако он оказался очень тощим и принес мало пользы людям, которые не могли, подобно эскимосам, употреблять в пищу тюлений жир.

Доктор попытался было пить эту вязкую жидкость, но так и не смог, несмотря на всю свою силу воли. Сам не зная для чего, скорее всего по инстинкту охотника, он сохранил, однако, шкуру животного и положил ее на сани.

На другой день, 16-го, на горизонте показались айсберги и небольшие ледяные холмы. Указывало ли это на близость берега или горы образовались вследствие сжатия ледяной коры, трудно было решить.

Подойдя к одному из бугров, путешественники вырубили в нем себе помещение, более удобное, чем палатка, и после трех часов упорной работы могли- наконец, расположиться у горящей печи. 

 IV. ПОСЛЕДНИЙ ЗАРЯД ПОРОХА. 

Джонсон был вынужден пустить в ледяную хижину истомленных гренландских собак. Когда идет сильный снег, то он покрывает этих животных достаточно толстым слоем и таким образом сохраняет их естественную теплоту, но на открытом воздухе при стуже в —40° несчастные собаки немедленно бы замерзли.

Джонсон, отлично умевший ухаживать за собаками, попробовал кормить их черноватым тюленьим мясом, которого путешественники не могли есть. К крайнему его изумлению, собаки с жадностью набросились на тюленину. Старый моряк радостно сообщил об этом доктору.

Однако тот нисколько не удивился. Ему было известно, что на севере Америки даже лошади питаются главным образом рыбой; очевидно, та пища, от которой не отказываются лошади, животные травоядные, тем более годна для собак, животных всеядных.

Несмотря на то что люди, прошедшие пятнадцать миль по льдам, сильно нуждались в сне, доктор, прежде чем отправиться на покой, счел нужным поговорить со своими товарищами об их настоящем положении, ничего не скрывая от них.

— Мы находимся под восемьдесят второй параллелью,— сказал он,— а между тем у нас уже скоро кончатся съестные припасы.

— Именно поэтому нельзя терять ни минуты!— ответил Гаттерас.— Вперед! Здоровые повезут слабых.

— Но найдем ли мы корабль в указанном месте? — спросил Бэлл, который от утомления пал духом.

— Зачем сомневаться в этом? — ответил Джонсон.—

Спасение американца зависит от нашего собственного спасения.

Но для большей уверенности доктор еще раз стал расспрашивать Альтамонта, который говорил уже довольно свободно, хотя и слабым еще голосом. Он подтвердил все свои прежние показания, повторив, что судно, сидя на гранитных скалах, не могло сдвинуться с места и находилось под 120°15' долготы и 83°35' широты.

— Сомневаться в этих показаниях мы не можем,— сказал доктор,— и трудность заключается не в том, чтобы отыскать «Порпойз», а в возможности дойти до него.

— На сколько времени у нас остается съестных припасов? — спросил Гаттерас.

— На три дня,— ответил доктор.

— В таком случае, в три дня необходимо дойти до судна! — энергично сказал капитан,

— Непременно, — продолжал доктор. — Тем более, что мы не имеем права жаловаться на погоду — до сих пор она все время благоприятствовала нам. Целых пятнадцать дней не было снега, и сани легко скользят по твердому льду.

— А не попытать ли счастья на последние оставшиеся у нас заряды пороха? — сказал Джонсон.— Попадись нам медведь — и у нас хватило бы пищи на все время путешествия.

— Совершенно верно,— ответил доктор,— но дело в том, что медведи попадаются редко и не подпускают к себе близко. А кроме тою, при мысли о том, насколько важен успех выстрела, может дрогнуть рука и потемнеть в глазах.

— Но ведь вы такой искусный стрелок,— сказал Бэлл.

— Да, но только тогда, когда от моего искусства не зависит обед моих товарищей. Впрочем, в случае необходимости я сделаю все от меня зависящее. Но пока, друзья мои, придется довольствоваться этим скудным ужином из остатков пеммикана. И постараемся заснуть: утром опять тронемся в путь-дорогу.

Несколько минут спустя все уже спали глубоким сном — усталость взяла верх над всякого рода соображениями.

В субботу, рано поутру, Джонсон разбудил своих товарищей. Собак запрягли в сани, & отряд двинулся на север. Небо было великолепное, воздух чрезвычайно чист, температура очень низкая. Показавшееся на горизонте солнце имело форму удлиненного эллипса; его горизонтальный поперечник вследствие рефракции казался в два раза больше вертикального. Светлые, но холодные лучи солнца озаряли необъятную ледяную равнину. Этот возврат света, пусть пока еще и без тепла, несколько подбодрил путников.

Доктор с ружьем в руках бродил в одной-двух милях от отряда, не обращая никакого внимания на одиночество и холод. Тщательно проверив свой запас пороха и свинца, он установил, что у него осталось четыре заряда пороха и всего три пули. Этого было очень мало, принимая во внимание, что такое сильное и живучее животное, как полярный медведь, можно свалить только десятью или двенадцатью пулями.

Впрочем, доктор был не настолько честолюбив, чтобы отыскивать крупную дичь, и удовольствовался бы несколькими зайцами и песцами, которые с успехом пополнили бы запас скудной провизии.

Но если ему и случалось в этот день видеть зайцев и песцов, то подойти к ним на расстояние выстрела не было никакой возможности; один раз, введенный в заблуждение рефракцией, доктор выстрелил и промахнулся. Таким образом, этот день стоил ему одного зря потраченного заряда.

Товарищи Клоубонни вздрогнули от радости, услышав выстрел, но, увидев, что доктор возвращается с опущенной головой, они не сказали ни слова. Вечером, по обыкновению, путешественники легли спать, отложив в сторону две четверти рациона, предназначавшиеся на два следующих дня.

На другой день дорога показалась истомленным путникам еще труднее. Отряд не шел, а скорее полз; собаки съели даже внутренности тюленя и уже начали глодать свою ременную сбрую.

Вдали пробежали несколько песцов; доктор, преследуя их, опять промахнулся и после этого уже не смел рискнуть последней пулей и предпоследним зарядом пороха.

Вечером остановились на привал раньше, чем обычно; люди едва передвигали ноги, и хотя великолепное северное сияние освещало дорогу, они все же были вынуждены остановиться.

Последний ужин в воскресенье вечером под обледеневшей палаткой прошел очень печально.

Гаттерас молчал; Бэлл даже лишился способности думать; Джонсон размышлял, не говоря ни слова; но доктор еще не отчаивался.

Джонсону пришло в голову устроить ночью западни, хотя он мало надеялся на успешность своей затеи, так как приманки у него не было. Действительно, отправившись утром осмотреть ямы, он заметил следы песцов, но ни одно из этих животных не попалось в ловушку.

Джонсон печально возвращался назад, как вдруг увидел громадного медведя, который, почуяв сани, нюхал воздух; он был недалеко от Джонсона. Старый моряк подумал, что само небо неожиданно послало ему это животное. Не будя товарищей, Джонсон взял ружье доктора и направился в ту сторону, где находился медведь.

Подойдя на выстрел, он уже был готов спустить курок, у него задрожала рука: толстые кожаные перчатки мешали ему. Он быстро снял их и твердой рукой схватил ружье.

Вдруг Джонсон вскрикнул от боли: кожа его пальцев, обожженная холодным стволом, пристала к металлу; ружье выпало из рук стрелка и при падении выстрелило в воздух. Пропала последняя пуля!

Доктор тотчас же прибежал на выстрел. Он все понял. Медведь спокойно уходил. Джонсон был в отчаянии и не думал уже о боли.

— Я настоящая баба! — вскричал старый моряк.— Я ребенок, который не может вынести ни малейшей боли!

— Пойдемте, Джонсон, — сказал доктор, — а то вы замерзнете, у вас уже побелели руки. Идемте!

— Я не заслуживаю ваших забот, доктор! — ответил Джонсон.— Оставьте меня здесь!

— Да пойдемте же! Экий упрямец! А то будет поздно.

Через час благодаря заботам доктора и усиленному растиранию, кровообращение в руках Джонсона было восстановлено и всякая опасность миновала. Доктор велел ему держать руки подальше от печи, теплота которой могла оказаться чрезвычайно вредной для отмороженных пальцев.

Утром этого дня путешественники не завтракали: не было ни пеммикана, ни солонины, ни сухарей. Осталось всего полфунта кофе, так что пришлось ограничиться одним этим горячим напитком, после чего отряд отправился в путь.

— Все кончено! — с невыразимым отчаянием сказал Бэлл Джонсону. — Ах, капитан Гаттерас, капитан Гаттерас! Он возвращался из своих первых экспедиций. Безумец! Но из этой ему никогда не вернуться. И мы никогда больше не увидим нашу родину!

— Мужайтесь, Бэлл! Допустим, что капитан наш — отчаянная голова, но подле него есть человек, который всегда найдет выход.

— Доктор? — спросил Бэлл.

— Он самый! — ответил Джонсон.

— А что он может поделать при настоящих обстоятельствах? — пожав плечами, сказал Бэлл.— Не превратит же он эти льдины в куски мяса! Разве он бог, чтобы творить чудеса?

— Как знать? — ответил Джонсон.— Но я на него надеюсь.

Бэлл поднял голову и погрузился в то мрачное молчание, во время которого он терял способность даже думать.

В этот день отряд с трудом прошел три мили. Вечером путешественники ничего не ели; собаки готовы были сожрать друг друга; и люди и животные жестоко страдали от голода.

За весь день путешественники не видели ни одного зверя. Да и к чему? Не с ножом же охотиться. Но Джонсон заметил под ветром, в одной миле расстояния, громадного медведя, который следовал за несчастным отрядом.

 «Он подстерегает нас,— подумал Джонсон,— и считает своей верной добычей».

Однако Джонсон ничего не сказал своим товарищам. Вечером, по обыкновению, остановились на привал. Ужин состоял из одного кофе. У несчастных мутилось в глазах, головы их сжимало, точно железными обручами; томимые голодом, они не могли проспать даже часу. Их одолевали нелепые и мучительные кошмары.

Настало утро вторника. Путешественники не ели уже тридцать шесть часов, и это в стране, где организм все время требует обильной пищи. Но, поддерживаемые сверхчеловеческой волей и мужеством, они все же отправились в путь и сами повезли сани, которых собаки не могли уже сдвинуть с места.

Однако часа через два все они в изнеможении опустились на землю. Гаттерас хотел продолжать путь. Но как ни просил, как ни умолял он своих товарищей подняться на ноги, все было напрасно. Он требовал от них невозможного.

При помощи Джонсона Гаттерас вырубил углубление в ледяной горе.

— Я скорее соглашусь умереть с голоду, но только не от мороза, — сказал Гаттерас.

Наконец с большим трудом хижина была построена, и путники устроились в ней.

Так прошел день. Вечером они неподвижно лежали в своем ледяном убежище, как вдруг у Джонсона начался бред — ему чудился исполинский медведь.

Доктор, выведенный бредом Джонсона из оцепенения, в котором он до сих пор находился, спросил у него, о каком это медведе он говорит.

— О том, который идет за нами, — ответил Джонсон.

— Идет за нами? — повторил доктор.

— Уже два дня!

— Два дня! Вы его видели?

— Да, он держится под ветром, на расстоянии одной мили.

— И вы ничего не сказали мне, Джонсон?

— К чему?

— И то правда, — согласился доктор. — У нас нет ни одной пули.

— Ни одного куска металла, ни одного куска железа, ни одного гвоздя!—добавил старый моряк.

Доктор умолк и призадумался, потом сказал Джонсону:

— А вы уверены, что медведь следует за нами?

— Да, доктор. Он надеется полакомиться человеческим мясом. Он знает, что мы не ускользнем от него!

— Что вы, Джонсон! — сказал доктор, встревоженный выражением отчаяния, с которым были сказаны эти слова.

— Пища ему готова! — ответил Джонсон, у которого опять начался бред. — Должно быть, он очень голоден, и я не знаю, зачем мы заставляем его ждать.

— Успокойтесь, Джонсон!

— Нет, доктор. Если нам суждено погибнуть, то к чему мучить это животное? Медведь так же хочет есть, как и мы; он не может добыть тюленя, чтобы утолить свой голод. Но бог послал ему людей. Тем лучше для него!

Старик Джонсон совсем обезумел и непременно хотел выйти из хижины. Доктор изо всех сил старался удержать его, и если ему это и удалось наконец, то помогла ему отнюдь не сила, а сказанные с полной уверенностью слова:

— Завтра я убью медведя!

— Завтра? — повторил Джонсон, как бы очнувшись от тяжелого сна.

— Да, завтра.

— Но у вас нет пули.

— Я сделаю пулю!

— У вас нет свинца.

— Зато у меня есть ртуть!

Сказав это, доктор взял термометр, показывавший в хижине 10° выше нуля, вышел и, поставив прибор на льдину, вернулся назад. Снаружи было —47°.

— До завтра, — сказал он Джонсону. — А теперь постарайтесь уснуть, и подождем восхода солнца.

Ночь прошла в ужасных страданиях голода, которые только у Джонсона и доктора умерялись некоторыми проблесками надежды.

На следующий день при первых лучах солнца доктор в сопровождении Джонсона вышел из ледяного дома и подошел к термометру, вся ртуть которого скопилась в резервуаре в виде компактного цилиндра. Доктор разбил инструмент и пальцами, защищенными перчаткой, вынул из термометра кусок металла, не ковкого и твердого. Это был кусок ртути.

— Да это просто чудеса! — вскричал Джонсон. — Ну и ловкий же вы человек, доктор!

— Нет, друг мой, — ответил доктор, — я просто человек, одаренный хорошей памятью и много читавший.

— Как это?

— Я вспомнил об одном факте, о котором капитан Росс упоминает в своем путешествии. Он говорит, что из ружья, заряженного ртутной пулей, он пробил доску в дюйм толщиной. Будь у меня масло из сладкого миндаля, при помощи его можно было бы достичь такого же результата, потому что, по словам Росса, пуля из миндального масла пробивает столб и, не разбиваясь, падает на землю.

— Это невероятно!

— А между тем это так, Джонсон. Вот кусок металла, который может спасти нам жизнь. Оставим его на холоде и посмотрим, не ушел ли медведь.

В это время из хижины вышел Гаттерас. Показав ему кусок ртути, доктор сообщил капитану о своем намерении. Гаттерас пожал ему руку, и охотники стали осматривать горизонт.

Погода была очень ясная. Шедший впереди, Гаттерас заметил медведя меньше чем в шестистах туазах.

Медведь сидел, спокойно покачивая головой, и, казалось, чуял приближение необычайных пришельцев.

— Вот он! — вскричал капитан.

— Молчите! — сказал доктор.

Громадный зверь, увидев охотников, даже не пошевелился. Он смотрел на них без боязни и злобы. Однако подойти к нему было очень трудно.

— Друзья мои, — сказал Гаттерас, — тут идет дело не о пустом удовольствии, а о спасении нашей жизни. Будем действовать, как подобает людям благоразумным,

— Именно, — ответил доктор. — Тем более, что у нас всего один заряд. Нам никак нельзя упустить медведя. Ускользни он только от нас, и пришлось бы навсегда распрощаться с ним, потому что бегает он быстрее борзой собаки.

— Надо идти прямо на него, — заметил Джонсон. — Конечно, за это можно дорого поплатиться, но что ж из того? Я прошу позволения рискнуть своей жизнью!

— Право это принадлежит мне! — вскричал доктор.

— Нет, мне! — сказал Гаттерас.

— Но разве вы не полезнее для общего спасения, чем я, уже старик? — вскричал Джонсон.

— Нет, Джонсон, — ответил Гаттерас. — Позвольте мне действовать по своему усмотрению. Рисковать жизнью я не стану больше, чем следует. Очень может быть, что мне потребуется и ваша помощь.

— Значит, вы пойдете на медведя, Гаттерас? — спросил доктор.

— Я сделал бы это, если бы даже знал, что медведь раскроит мне череп, будь я только уверен, что убью его. Но ведь при моем приближении он уйдет. Это на редкость лукавый зверь, постараемся перехитрить его.

— Как вы намерены поступить?

— Подойти к нему на десять шагов, стараясь, чтобы он даже не догадывался о моем присутствии.

— Каким же это образом?

— У меня есть для этого одно рискованное, но простое средство. Вы сохранили шкуру убитого вами тюленя?

— Да, она в санях.

— Хорошо. Войдем в дом, а Джонсон пусть останется здесь.

Джонсон спрятался за одним из торосов, вполне скрывавшим его от медведя.

Медведь не трогался с места и продолжал по-прежнему покачиваться и фыркать.

 V. ТЮЛЕНЬ И МЕДВЕДЬ.

Гаттерас и доктор вошли в хижину.

— Вам известно, — сказал Гаттерас, — что полярные медведи охотятся на тюленей, которыми главным образом и питаются. По целым дням медведь подстерегает тюленя у края отдушины и, стоит лишь животному появиться на поверхности льда, душит его в своих объятиях. Следовательно, медведь не испугается присутствия тюленя, напротив...

— Кажется, я догадываюсь, в чем состоит ваш плац,— он опасен, — сказал доктор.

— Но зато дает много шансов на успех, — ответил капитан. — Следовательно, прибегнуть к нему необходимо. Я надену на себя шкуру тюленя и выползу на ледяное поле. Не будем тратить время. Зарядите ружье и дайте его мне.

Доктору нечего было отвечать: он и сам сделал бы то же самое, что готовился сделать его товарищ. Он вышел из дома, взяв два топора — один для себя, другой для Джонсона, и в сопровождении Гаттераса отправился к саням.

Там Гаттерас нарядился тюленем с помощью шкуры, которая почти совсем покрывала его.

Между тем доктор зарядил ружье последним зарядом пороха, опустил в ствол кусок ртути, твердой, как железо, и тяжелой, как свинец, и отдал ружье Гаттерасу, который искусно скрыл его у себя под шкурой.

— Идите к Джонсону, — сказал доктору капитан, — а я подожду несколько минут, чтобы сбить с толку моего противника.

— Смелее, Гаттерас! — сказал Клоубонни.

— Не беспокойтесь и, главное, не показывайтесь, прежде чем я выстрелю.

Доктор поспешил к торосу, за которым стоял Джонсон.

— Ну. что? — спросил последний.

— А вот подождем! Гаттерас жертвует собой, чтобы спасти нас.

Взволнованный доктор посматривал на медведя, который выказывал признаки сильнейшего беспокойства, словно предчувствуя, что ему грозит близкая опасность.

Через четверть часа тюлень уже полз по льду. Чтобы вернее обмануть медведя, Гаттерас сделал обход, скрываясь за большими льдинами, и теперь находился недалеко от медведя. Последний, заметив тюленя, съежился, стараясь стушеваться.

Гаттерас с удивительным искусством подражал движениям тюленя.

Не будь доктор предупрежден, он, наверное, поддался бы обману.

— Так-так! Точь-в-точь! — вполголоса говорил Джонсон.

Подвигаясь к медведю, тюлень, казалось, не замечал его и старался только найти какую-нибудь отдушину, чтобы погрузиться в свою стихию.

Медведь же, скрываясь за льдинами, осторожно подвигался к тюленю. Глаза его сверкали кровожадностью. Возможно, он голодал уже месяца два, и вот вдруг случай посылал ему верную добычу.

Тюлень находился уже всего в десяти шагах от своего врага. Вдруг медведь сделал огромный прыжок и, изумленный, испуганный, остановился в трех шагах от Гаттераса, который сбросил с себя тюленью шкуру, опустился на одно колено и прицелился прямо в грудь медведю.

Раздался выстрел — медведь упал на лед.

— Вперед! Вперед!— вскричал доктор.

И вместе с Джонсоном он побежал к месту битвы.

Громадный зверь поднялся на дыбы и, размахивая в воздухе одной лапой, другой схватил горсть снега, которым старался закрыть свою рану.

Гаттерас не сделал ни шагу назад и с ножом в руке выжидал. Но прицел его твердой руки оказался метким: прежде чем подоспели товарищи, нож капитана по рукоятку вонзился в грудь сраженного насмерть медведя.

— Победа! — воскликнул Джонсон.

— Ура! Ура! — кричал доктор.

Гаттерас стоял, скрестив на груди руки, и спокойно смотрел на громадное животное.

— Теперь моя очередь работать, — сказал Джонсон.— Свалить такого зверя — дело похвальное, но не следует допускать, чтобы медведь затвердел на морозе, как камень: тогда с ним не совладаешь ни зубами, ни ножом.

Проговорив это, старый моряк стал поспешно снимать шкуру с чудовищного зверя, который по величине не уступал быку. Он был девяти футов в длину и шести в обхвате. Из пасти его торчали два огромных, дюйма по три, клыка.

Джонсон вскрыл медведя; в желудке его не оказалось ничего, кроме воды. Видимо, он давно уже ничего не ел. Однако, несмотря на это, медведь был очень жирен и весил более полутора тысяч фунтов. Его разрубили на четыре части, в каждой из которых было по двести фунтов мяса. Охотники снесли мясо к своему ледяному дому, захватив также и сердце, сильно бившееся еще часа три после смерти животного.

Товарищи доктора охотно принялись бы за сырую медвежатину, но Клоубонни остановил их, сказав, что через некоторое время мясо будет изжарено.

Войдя в ледяной дом, доктор удивился, что в нем так холодно. Он подошел к печи — огонь в ней погас. Дела и тревоги этого утра заставили Джонсона забыть возложенные на него обязанности.

Доктор хотел было раздуть огонь, но в остывшей уже золе не было ни искры.

«Потерпим немножко», — сказал он себе.

Он вернулся к саням за трутом и спросил у Джонсона огниво.

— Печь потухла,— сказал он.

— И виноват в этом я, — ответил Джонсон.

Моряк поискал в кармане, где обыкновенно носил огниво, и очень удивился, не найдя его там, потом пошарил в других карманах — тоже ничего; тогда он вошел в ледяной дом, перетряс хорошенько одеяло, на котором спал прошедшую ночь, но так ничего и не нашел.

— Ну как? — крикнул доктор.

Джонсон возвратился и молча, в смущении глядел на своих товарищей.

— Нет ли у вас огнива, доктор? — спросил он.

— Нет, Джонсон!

— А у вас, капитан?

— Нет, — ответил Гаттерас.

— Да ведь вы всегда носили его при себе, Джонсон,— сказал доктор.

— Да... Но теперь его нет у меня... — побледнев, ответил старый моряк.

— Нет? — вскричал, вздрогнув, доктор.

Другого огнива не было, и потеря его могла повлечь за собой ужасные последствия.

— Поищите хорошенько, Джонсон, — сказал доктор.

Джонсон побежал к льдине, из-за которой он наблюдал за медведем, оттуда прошел к месту сражения, где разрубал на части медведя, — огнива нигде не было. Он возвратился в отчаянии.

Гаттерас только посмотрел на него, но не сделал ему ни малейшего упрека.

— Дело серьезное, — сказал он доктору.

— И очень даже,— ответил Клоубонни.

— К несчастью, у нас нет ни одного оптического инструмента, нет подзорной трубы, а то при помощи выпуклых стекол мы легко могли бы добыть огонь.

— Знаю, — сказал доктор, — и это тем прискорбнее, что лучи солнца теперь настолько сильны, что могли бы воспламенить трут.

— Что ж, сказал Гаттерас, — придется утолять голод сырым мясом. Затем мы отправимся в дорогу и постараемся как можно скорее дойти до судна.

— Да, — в раздумье произнес доктор. — Да... В крайнем случае, можно и это... Да почему бы и нет?.. Попробуем!.

— О чем вы задумались? — спросил Гаттерас.

— Мне пришла в голову одна мысль...

— Мысль? — вскричал Джонсон. — Вам пришла в голову мысль? Значит, мы спасены!

— Но удастся ли осуществить ее, это еще вопрос, — сказал доктор.

— В чем же дело? — спросил Гаттерас.

— Так как зажигательной чечевицы у нас нет, то остается только сделать ее.

— Из чего? — спросил Джонсон.

— Изо льда.

— Как? Вы полагаете?..

— Почему бы и нет? Все дело в том, чтобы сосредоточить лучи солнца в одной точке, и это может быть достигнуто при помощи льда ничуть не хуже, чем при помощи лучшего зажигательного стеклу.

— Но возможно ли это? — спросил Джонсон.

— И очень даже, только я предпочел бы пресноводный лед льду из соленой воды. Первый прозрачнее и крепче.

— Если не ошибаюсь, — сказал Джонсон, указывая на торос, находившийся в ста шагах, — это почти темная глыба льда, и ее зеленый цвет показывает...

Все они отправились к льдине, которая действительно оказалась пресноводной.

Доктор велел отрубить от нее кусок в один фут и стал вчерне обкалывать его топором, затем при помощи ножа несколько выровнял поверхность льдинки и наконец мало-помалу отполировал ее рукой. Получилась прозрачная оптическая чечевица, словно сделанная из лучшего стекла.

Возвратившись ко входу в ледяной дом, доктор взял кусок трута и приступил к опыту.

Солнце светило ярко. Доктор подставил ледяное зажигательное стекло под лучи солнца и сосредоточил их на куске трута, который через несколько секунд воспламенился.

— Ура! Ура! — вскричал не веривший своим глазам Джонсон. — Ай да доктор, ай да господин Клоубонни!

Старый моряк не мог совладать со своим восторгом и, как полоумный, бегал взад и вперед.

Доктор вошел в ледяной дом; через несколько минут печь загудела, и вскоре приятный запах жаркого вывел Бэлла из состояния оцепенения.

Нетрудно догадаться, с каким восторгом путешественники принялись за обед; однако доктор советовал им быть умеренными и, подавая пример благоразумия, сказал:

— Сегодня выдался счастливый денек, и теперь у нас хватит съестных припасов на все время путешествия. Но не следует предаваться капуанской неге[38], и мы поступим правильно, если отправимся в путь.

— Мы находимся не далее чем в сорока восьми часах пути от «Порпойза», — сказал Альтамонт.

— Надеюсь, — засмеявшись, ответил доктор, — что мы найдем там достаточно топлива!

— Да, — сказал американец.

— Если мое зажигательное стекло действует теперь вполне удовлетворительно, — продолжал доктор, — то во время бессолнечных дней оно оставит желать много лучшего. А таких дней наберется немало в местах, удаленных от полюса меньше чем на четыре градуса.

— Да, меньше чем на четыре градуса... — вздохнув, сказал Альтамонт. — Мое судно находится там, где не бывало до него ни одно судно.

— В путь! — резким голосом сказал Гаттерас.

— В путь! — повторил доктор, тревожно взглянув на обоих капитанов.

Силы путешественников восстановились; собаки также получили изрядную долю медвежатины, и отряд быстро начал подвигаться к северу.

Во время пути доктор сделал попытку добиться от Альтамонта каких-нибудь сведений насчет причины, заставившей его зайти в такую даль, но американец на вопросы Клоубонни отвечал уклончиво.

— Приходится следить за ними обоими, — на ухо шепнул доктор Джонсону.

— Да, — ответил тот.

— Гаттерас никогда не говорит с американцем, а последний, по-видимому, мало расположен к благодарности. К счастью, я нахожусь здесь.

— С того времени, — сказал Джонсон, — как этот янки начинает оживать, он все меньше и меньше становится мне по душе.

— Или я очень ошибаюсь, — ответил доктор, — или он догадывается о намерениях капитана.

— Не думаете ли вы, что у американца такие же планы, как у Гаттераса?

Как знать, Джонсон... Американцы — народ смелый и предприимчивый, и на что решился англичанин — американец точно так же мог на это решиться.

— Вы думаете, значит, что Альтамонт...

— Ничего я не думаю, — ответил доктор, — по тот факт, что его судно находится на пути к полюсу, дает повод к кое-каким предположениям.

— Но Альтамонт говорит, что его отнесло на север льдами!

— Говорит-то он говорит! Только я подметил при этом на его губах какую-то странную улыбку, — сказал доктор.

— Чорт побери! Было бы очень неприятно, доктор, если бы между людьми такого закала возникло соперничество.

— Дай бог, чтобы я ошибся, Джонсон. Подобное положение вещей могло бы повлечь за собой серьезные осложнения и, быть может, погубило бы нас всех.

— Надеюсь, Альтамонт не забудет, что мы спасли ему жизнь?

— А разве он, в свою очередь, не спасает нам жизнь? Без нас его, конечно, уже не было бы на свете, но что сталось бы с нами без него, без его судна и без средств, находящихся на этом судне?

— Как бы то ни было, доктор, но вы здесь, и я надеюсь, что при вашей помощи все пойдет хорошо.

Путешественники продолжали подвигаться вперед без всяких приключений. Медвежатины было вдоволь, В маленьком отряде благодаря шуткам доктора и его покладистой философии царило даже довольно веселое настроение. В своем багаже ученого этот достойный человек постоянно имел про запас какой-нибудь вывод из наблюдений над фактами и вещами. Его здоровье было по-прежнему в прекрасном состоянии; несмотря на все труды и лишения, он не слишком похудел, и ливерпульские друзья доктора тотчас же узнали бы его, особенно по его постоянно веселому расположению духа.

В субботу, утром, характер беспредельной равнины значительно изменился. Исковерканные льдины, часто встречающийся пак, масса торосов — все это свидетельствовало, что ледяное поле подвергалось сильному давлению. Очевидно, какой-то неизвестный материк, а может быть, остров сузил здесь проход и нагромоздил льды. Попадающиеся все чаще ледяные пресноводные глыбы тоже указывали на близость материка.

Итак, вблизи находился неисследованный материк, и доктор горел нетерпением обогатить им карту Северного полушария. Трудно себе представить, как приятно исследовать никому еще не известные берега и карандашом наносить их на бумагу. В этом состояла главная цель жизни доктора Клоубонни, подобно тому как Гаттерас поставил себе задачей ступить на Северный полюс мира. Доктор уже заранее радовался при мысли о том, какое имя он даст морям, проливам, заливам, малейшим извилинам берегов нового материка. При этом он, разумеется, не забудет ни своих товарищей, ни друзей, ни «ее королевское величество», не забудет он и самого себя; доктор с вполне законным удовлетворением предвидел уже в будущем некий «мыс Клоубонни».

Такого рода мысли занимали его целый день. Вечером, как обычно, разбили палатку, и каждый поочередно дежурил в эту, быть может, последнюю перед открытием материка ночь.

На следующий день, в воскресенье, путешественники, плотно позавтракав медвежьими лапами, которые, кстати, замечательно вкусны, отправились дальше на северо-запад. Несмотря на трудный путь, подвигались вперед довольно быстро. Альтамонт, сидя в санях, с лихорадочным вниманием всматривался в горизонт; всеми овладело невольное беспокойство.

Последние солнечные наблюдения дали 83°35' широты и 120°15' долготы, — здесь должен был находиться американский корабль. В этот день решится вопрос о жизни или смерти.

Наконец около двух часов пополудни Альтамонт встал во весь рост на санях, громким окриком остановил маленький отряд и, указывая пальцем на какую-то белую массу, которую никто, кроме него, не отличил бы от окружающих ее айсбергов, сильным голосом вскричал:

— «Порпойз»!

 VI. «ПОРПОЙЗ».

24 марта приходилось на день большого праздника. Было вербное воскресенье — день, когда улицы городов и сел Европы усеяны цветами и листьями, а воздух наполнен колокольным звоном и ароматом цветов.

А в этой угрюмой стране какая грусть и безмолвие! Резкий, обжигающий ветер, и ни одного, даже засохшего, листочка, ни одной былинки...

Однако для путешественников это воскресенье было днем радости: они наконец были у цели.

Путники ускорили шаг, собаки побежали быстрее, Дэк радостно лаял, и вскоре отряд подошел к американскому судну.

«Порпойз» совсем занесло снегом. На нем не было ни мачт, ни рей, ни снастей: вся его оснастка погибла во время крушения. Судно засело между скалами, которые в эту пору были незаметны. От силы удара «Порпойз» лег набок, и жить в нем, очевидно, не было никакой возможности.

Капитан, доктор и Джонсон убедились в этом, когда не без труда проникли во внутренность судна. Чтобы дойти до люка, надо было расчистить слой снега толщиной более пятнадцати футов. Но, к общей радости, дикие звери, следы которых во множестве виднелись на ледяном поле, не тронули драгоценного склада съестных припасов.

— У нас нет здесь недостатка в пище и топливе, но жить на корабле, по-видимому, нельзя, — сказал Джонсон.

— В таком случае надо построить снежный дом, — ответил Гаттерас, — и поудобнее устроиться на твердой земле.

— Разумеется, — сказал доктор. — Но не следует спешить, будем действовать благоразумно. В крайнем случае, можно будет поместиться и на судне, а пока займемся постройкой прочного дома, способного защитить нас от холода и диких зверей. Я буду архитектором. Вот увидите, как у меня пойдет работа!

— Я и не сомневаюсь в вашем искусстве, доктор, — заметил Джонсон. — А пока что устроимся здесь поудобней и составим опись вещам, находящимся на судне? К сожалению, я не вижу здесь ни шлюпки, ни ялика, а из остатков судна едва ли можно будет построить шлюпку.

— Трудно сказать, — ответил доктор. — В этом нам помогут время и размышления. Теперь же надо думать не о плавании, а о постройке постоянного жилища, поэтому я предлагаю не думать пока ни о чем другом. Всему свое время.

— Что верно, то верно, — сказал Гаттерас. — Начнем с самого необходимого.

Путешественники покинули судно, возвратились к саням и сообщили о своих намерениях Бэллу и Альтамонту. Бэлл изъявил готовность работать. Американец, узнав, что его судно ни к чему не годно, только покачал головой. Но так как в настоящий момент споры были неуместны, то решили на некоторое время приютиться на судне и заняться постройкой просторного жилища на берегу,

В четыре часа пополудни путники кое-как устроились в трюме. Из обломков мачт и жердей Бэлл настлал почти горизонтальный пол; принесли затвердевшие от мороза койки, которые, однако же, скоро отогрелись у печки. Альтамонт, опираясь на доктора, без особого труда прошел в отведенный ему уголок. Очутившись на своем судне, он самодовольно вздохнул, что, по мнению Джонсона, не предвещало ничего доброго.

— Он чувствует себя дома и, видимо, приглашает нас к себе.

Остальная часть дня была посвящена отдыху. Под действием западного ветра установилась переменная погода; термометр показывал —32° по Цельсию.

«Порпойз» находился вне полюса холода, при относительно менее холодной, хотя и более северной широте.

В этот день путешественники доели остатки медвежьего мяса с небольшим количеством сухарей, найденных в кладовой, выпили по нескольку чашек чаю и, одолеваемые усталостью, вскоре погрузились в глубокий сон.

На следующий день Гаттерас и его товарищи проснулись довольно поздно. Мысли их приняли теперь совершенно другое направление: их уже не тревожила неуверенность в завтрашнем дне, и они думали только о том, как бы поудобнее устроиться. Они считали себя переселенцами, прибывшими на место своего назначения, и, забывая о тяготах пути, старались только создать для себя сносное будущее.

— Уф! — вскричал доктор потягиваясь. — Как приятно не задаваться вопросом, где мы отдохнем вечером и что будем есть завтра!

— Прежде всего приступим к описи судового имущества, — сказал Джонсон.

«Порпойз» был отлично снаряжен и снабжен провизией для дальнего плавания. На судне оказалось: шесть тысяч сто пятьдесят фунтов муки, жира и изюма для пудинга; две тысячи фунтов солонины и соленой свинины; тысяча пятьсот фунтов пеммикана; семьсот фунтов сахара, столько же шоколада; полтора ящика чаю, весом в девяносто шесть фунтов; пятьдесят фунтов риса; несколько бочонков маринованных фруктов и овощей; большое количество лимонного сока и семян ложечной травы, щавеля и салата; триста галлонов водки и рома. В зарядном погребе был большой запас пороха, пуль и свинца; в угле и дровах тоже не было недостатка. Доктор тщательно собрал физические и мореходные инструменты, а также большой аппарат Бунзена, захваченный, очевидно, для производства электрических опытов.

Словом, всех запасов хватило бы на пять человек в течение двух лет, при выдаче полных рационов, Следовательно, нечего было опасаться смерти от голода или стужи.

— Наше существование обеспечено, — сказал доктор капитану, — значит, ничто не помешает нам теперь отправиться к полюсу,

— К полюсу? — вздрогнув, спросил Гаттерас.

— Разумеется. Летом мы можем подняться к полюсу материком.

— Да, материком... Ну, а морем?

— А разве нельзя построить шлюпку из досок корабля?

— Американскую шлюпку, — презрительно ответил Гаттерас, — состоящую под командой американца!

Доктор понял причину негодования капитана — он не настаивал и переменил тему разговора.

— Теперь, когда нам известно количество запасов, необходимо построить для них склад, а для нас самих — дом. В материалах нет недостатка, значит устроиться мы можем вполне прилично... Вот вам возможность отличиться, Бэлл, — обратился он к плотнику. — Впрочем, я могу помочь вам своими советами.

— Я готов, доктор, — ответил Бэлл. — В случае надобности, я берусь построить из этих льдин хоть целый город, с домами и улицами.

— Ну, так много нам не потребуется. Возьмем пример с агентов Гудзоновой Компании, строящих форты для защиты от диких зверей и индейцев. Большего нам и не надо. Постараемся укрепиться понадежнее: с одной стороны дом, с другой — склады- под прикрытием двух бастионов. Попытаюсь припомнить по этому случаю кое-какие сведения по части устройства укрепленных лагерей.

— Я нисколько не сомневаюсь, доктор, что под вашим руководством мы создадим нечто великолепное, — сказал Джонсон.

— Главное, друзья мои, это выбор места. Хороший инженер прежде всего должен исследовать местность. Вы пойдете с нами, Гаттерас?

— Я во всем полагаюсь на вас, доктор, — ответил капитан. — Делайте ваше дело, а я между тем осмотрю берега.

Альтамонта, слишком слабого, чтобы принять участие в работе, оставили на судне, а четыре англичанина сошли на землю.

Погода стояла туманная; в полдень термометр показывал —23° по Цельсию, но благодаря отсутствию ветра температура была сносная.

Судя по расположению берегов, обширное, совершенно замерзшее море тянулось на необозримое пространство. На востоке оно ограничивалось закругленным берегом, прорезанным глубокими оврагами и возвышающимся на двести метров. Получался довольно большой залив, усеянный теми грозными скалами, о которые разбился «Порпойз». Вдали, на материке, виднелась гора, высоту которой доктор определил в пятьсот туазов. На севере вдавался в море мыс, закрывая часть залива. В трех милях от берега на поверхности ледяного поля выступал небольшой остров, или, вернее, островок. Залив мог бы служить хорошей гаванью, если бы только вход в него' был свободен. В одном изгибе берега была даже легко доступная для судов бухточка, но неизвестно, очищалась ли 'когда-либо ото льдов эта часть арктического океана.

Однако, по свидетельству Бельчера и Пенни, все это море было свободно ото льдов в течение летних месяцев.

Доктор заметил на склоне горы нечто вроде круглой площадки около двухсот футов в поперечнике. Площадка эта господствовала над заливом с трех сторон, с четвертой же стороны замыкалась отвесным утесом высотой в двадцать туазов. На площадку можно было подняться, прорубив во льду ступеньки. Место это казалось удобным для устройства здесь прочного сооружения; укрепить же его было вовсе нетрудно. Все уже сделала сама природа; оставалось только разумно использовать естественные условия местности.

Доктор, Бэлл и Джонсон поднялись на площадку. Она оказалась совершенно ровной. Убедившись в преимуществах этого места, доктор решил очистить площадку от загромождавшего ее снега, так как для дома и складов требовались прочные фундаменты.

В понедельник, вторник и среду шла неустанная работа; наконец добрались до грунта. Почва состояла из очень твердого зернистого гранита с острым, как стекло, изломом и содержала в себе кварц и крупные кристаллы полевого шпата, дробившегося под киркой.

Доктор определил размеры и составил план снежного дома, который должен был иметь сорок футов в длину, двадцать в ширину, при высоте в десять футов, и состоять из трех комнат: зала, спальни и кухни. Больше и не требовалось. Налево была кухня, направо — спальня,.а посередине — зал.

Пять дней шла усердная работа. В материале не было недостатка. Ледяные стены нужно было сделать такой толщины, чтобы они могли выдержать оттепели, потому что даже летом не следовало подвергаться опасности остаться без крова.

Дом, по мере того как рос, принимал вполне приличный вид. По фасаду он имел четыре окна —два в зале, одно в кухне и одно в спальне. Вместо стекла в окна были вставлены, на эскимосский манер, великолепные ледяные пластины, пропускающие в помещение, подобно матовым стеклам, мягкий свет.

В дом вела крытая галерея, которая герметически запиралась крепкой дверью, взятой с «Порпойза».

Когда дом был наконец готов, доктор не мог вдоволь налюбоваться своим произведением. Трудно было сказать, к какому архитектурному стилю относилось это сооружение, хотя строитель его высказывался в пользу саксонско-готического стиля, столь распространенного в Англии. Но так как дело шло в первую очередь о прочности,, то доктор снабдил фасад дома могучими контрфорсами,, неуклюжими, как романские столбы. Очень покатая крыша опиралась на гранитный утес, который поддерживал также и дымовые трубы.

По окончании главных работ приступили к внутреннему устройству дома. В спальне, вокруг большой печи,, расставили принесенные с «Порпойза» койки. Скамьи, стулья, кресла, столы, шкафы поместили в зале, служившем также столовой. Наконец, в кухню поставили судовую плиту с различной поварской утварью.. На полу вместо ковров растянули паруса; они же заменили и портьеры- у внутренних дверей, ничем другим не закрывавшихся.

Стены дома были в пять футов толщиной, а его оконные углубления походили на пушечные амбразуры.

Все отличалось крайней прочностью. Казалось бы, чего еще желать? Но если послушать доктора, то чего только нельзя было бы наделать из снега, так легко принимающего любые формы!

В качестве библиофила он прочитал одну довольно редкую книгу М. Крафта, озаглавленную: «Подробное описание ледяного дома, построенного в С.-Петербурге в январе месяце 1740 года, и всех находившихся в нем предметов». Воспоминание об этом возбуждало его изобретательный ум. Однажды вечером он даже поведал своим товарищам о чудесах этого ледяного дворца.

— Но разве мы не можем сделать того же, что было сделано в Санкт-Петербурге? — сказал он им. — Чего нам недостает? У нас всего вволю, и даже воображения.

— Значит, это было уж очень красиво? — спросил Джонсон.

— Волшебно, друг мой! Построенный по приказанию императрицы Анны ледяной дом, в котором она сыграла свадьбу одного из своих шутов в 1740 году, был не больше нашего дома... Перед его фасадом стояли на лафетах шесть ледяных пушек, из которых стреляли холостыми и боевыми зарядами, но орудий от этого не разорвало. Тут же находились мортиры шестидесятифунтовых бомб. Следовательно, и мы, в случае надобности, можем завести у себя артиллерию: пушечная «бронза» у нас под рукой, сама валится с неба... Но искусство и изящный вкус проявились во всей полноте на фронтоне дома, украшенном превосходными статуями. На крыльце стояли вазы с цветами и апельсиновые деревья, сделанные изо льда. Направо стоял огромный слон, днем выбрасывавший из хобота воду, а ночью — горящую нефть... Какой великолепный зверинец могли бы мы завести у себя, если бы только захотели!

— Что касается зверей, — ответил Джонсон, — то в них у нас, кажется, не будет недостатка. Они хотя и не ледяные, но не менее интересны для нас.

— Мы сумеем защититься от них, — сказал воинственный доктор. — Возвращаясь к санкт-петербургскому дому, добавлю, что в нем были столы, зеркала, канделябры, свечи, кровати, матрацы, подушки, занавеси, стулья, стенные часы, игральные карты, шкафы с сервизами в них — словом, полная меблировка, и все было сделано из чеканного и резного льда!

— Значит, это был настоящий дворец? — спросил Бэлл.

— Великолепный дворец! Ах, лед, лед! Какое счастье, что бог выдумал его, потому что лед не только дает возможность производить такие чудеса, но и доставляет некоторые удобства людям, потерпевшим крушение.

Устройство дома продолжалось до 31 марта, то-есть до пасхи. День этот, посвященный отдыху, путешественники провели в зале, и каждый из них мог оценить целесообразность устройства своего нового помещения.

На следующий день приступили к постройке складов и порохового погреба. На это и на разгрузку «Порпойза» ушла неделя. Разгружать приходилось постепенно, с перерывами, так как при очень низкой температуре нельзя было работать долго на открытом воздухе. Наконец. 8 апреля все съестные припасы, топливо, порох и свинец были уже на материке. Склады находились на северной стороне площадки, а пороховой погреб — на южной, и то и другое шагах в шестидесяти от дома. Подле складов устроили нечто вроде конуры для гренландских собак, названной доктором «собачьим дворцом». Дэк жил вместе с людьми.

Покончив с постройкой дома и складов, доктор занялся фортификационными работами. Под его руководством площадка была обнесена ледяным валом, защищавшим ее от всякого нападения. Самая высота площадки делала из нее как бы естественный эскарп[39]; так как форт имел правильную форму на всем своем протяжении, то по всем направлениям обеспечивал одинаковую силу обороны. Доктор, возводивший укрепление, напоминал собой достойного дядюшку Тобия Стерна, на которого он был так похож своим благодушием и ровным характером. Надо было видеть, с какой тщательностью определял доктор наклон внутреннего откоса или ширину банкета! Но работать с таким податливым материалом, как снег, было одно удовольствие. Достойный ученый мог дать своему ледяному валу толщину в целых семь футов. Площадка господствовала над заливом, следовательно не было надобности ни в наружном откосе, ни в контр-эскарпе, ни в гласисе[40].

Снежный парапет, огибая площадку, примыкал к гранитному утесу и заканчивался по обеим сторонам дома. Фортификационные работы были полностью окончены к 15 апреля.

Укрепление вышло хоть куда, и доктор, повидимому, очень гордился своим произведением.

Действительно, форт мог бы в течение долгого времени выдерживать нападение бродячих эскимосов, если бы подобного рода враги могли оказаться под этой широтой. Но здесь, кажется, не было ни малейших следов человека. Гаттерас, производивший съемку берегов залива, нигде не заметил никаких признаков человеческого жилья. По-видимому, люди, потерпевшие крушение на суднах «Форвард» и «Порпойз», первые посетили эту область.

Но если опасность не грозила со стороны людей, то нельзя было сказать того же о диких зверях. От их-то атак форт и должен был защищать свой небольшой гарнизон. 

VII. КАРТОГРАФИЧЕСКИЕ СПОРЫ.

Во время этих приготовлений силы и здоровье Альтамонта вполне восстановились; он мог даже принимать участие в работах по разгрузке судна. Его сильный организм восторжествовал наконец над недугом.

Это был человек энергичный, одаренный и умом и сильным характером, на все готовый, предприимчивый и решительный. По словам Альтамонта, он родился в Нью-Йорке и с юных лет плавал по морям. Его судно «Порпойз» было снаряжено и отправлено в полярные страны компанией американских богачей, во главе которой стоял известный О. Гриннель.

Альтамонт во многом походил на Гаттераса, но между ними не было взаимной симпатии, и, повидимому, они не могли бы стать друзьями. Внимательный наблюдатель тотчас же подметил бы между ними существенную разницу. Так, стараясь казаться откровенным, Альтамонт на самом деле был скрытен; более уступчивый, чем Гаттерас, он не обладал, однако, правдивостью последнего; его открытый характер не внушал такого доверия, как суровый темперамент Гаттераса. Раз высказав свою мысль, Гаттерас вполне предавался ей. Американец же, говоря много, в сущности не говорил ничего.

Вот результат постепенных наблюдений доктора над характером Альтамонта. Клоубонни вполне основательно опасался, что между капитанами «Форварда» и «Порпойза» со временем может возникнуть вражда, а может быть, и ненависть.

Из двух капитанов начальство должно было принадлежать только одному. Несомненно, Гаттерас имел полное право на повиновение Альтамонта — право, основанное на старшинстве лет и на силе. Но если первый стоял во главе своих подчиненных, то второй находился на своем корабле. Это уже чувствовалось.

И по расчету и по инстинкту Альтамонт сразу же почувствовал расположение к доктору, которому был обязан жизнью; но к этому достойному человеку влекла его скорее симпатия, чем чувство благодарности. Таково было неизбежное действие характера доктора: друзья вырастали вокруг него, как трава под живительными лучами солнца. Говорят, что иные люди сами стараются нажить себе врагов, но доктор никогда не мог добиться этого.

Доктор решил воспользоваться расположением Альтамонта и узнать истинную причину его присутствия в полярных морях. Но американец, наговорив много, в результате так ничего и не сказал и вернулся к своей излюбленной теме — Северо-западному проходу.

Доктор был убежден, что экспедиция Альтамонта вызвана совсем другими целями и теми именно, которых так опасался Гаттерас. Поэтому он решил не допускать соперников до споров по щекотливым вопросам. Не всегда, однако, это ему удавалось. Несмотря на все старания доктора, самый простой разговор мог ежеминутно уклониться в сторону, и каждое слово могло оказаться искрой, способной разгореться в пламя соперничества.

И пламя это не замедлило вспыхнуть. Когда постройка дома была окончена, доктор пожелал отпраздновать событие великолепным обедом и, таким образом, перенести на полярный материк обычаи и удовольствия европейской жизни. Бэлл весьма кстати застрелил несколько куропаток и белого зайца, первых предвестников наступающей весньк.

Пиршество состоялось 14 апреля, при очень сухой погоде. Но холод не смел вторгаться в ледяной дом: гудевшие печи легко справились бы с ним.

Пообедали плотно; свежее мясо приятно заменило солонину. Дивный пудинг, приготовленный доктором, был дважды вызван на сцену, Повар-ученый, при фартуке и с ножом у пояса, не уронил бы достоинства кухни самого английского лорда-канцлера!

За десертом подали вино. Альтамонт отнюдь не принадлежал к числу членов общества трезвости, поэтому не было никакой причины лишать его рюмки джина или водки. Да и другие сотрапезники, люди вообще умеренные, без вреда могли позволить себе легкое уклонение от установленных правил. Итак, с разрешения доктора, в конце этого веселого обеда каждый мог чокнуться рюмкой со своим товарищем. Во время тостов в честь Соединенных Штатов Гаттерас молчал.

После обеда доктор затронул очень интересный вопрос.

— Друзья мои, — сказал он, — недостаточно пройти проливы, осилить ледяные горы и поля и наконец прийти сюда: остается и еще кое-что. Предлагаю вам дать имя гостеприимной стране, в которой мы нашли спасение и отдых. Этот обычай практикуется мореплавателями всего мира, и никто из них не отступил бы от него в положении, подобном нашему. Мы должны привезти вместе с гидрографическим описанием берегов названия мысов, проливов и бухт этой страны. Это крайне необходимо.

— Что дело, то дело, доктор! — вскричал Джонсон. — Получив определенное наименование, эта пустынная земля приобретет более солидный вид, и у нас не будет уже чувства, что мы заброшены куда-то на неизвестный материк.

— Не говоря уже о том, — заметил Бэлл, — что это в значительной степени упростит составление инструкций на время экскурсий и облегчит их выполнение. Во время какой-нибудь экспедиции или на охоте мы можем разбрестись в разные стороны, а чтобы найти дорогу, необходимо знать, как она называется.

— Итак, — сказал доктор, — раз вы согласны, приступим к наименованию и не забудем при этом ни нашей родины, ни наших друзей Что касается меня, то при виде карты ничто не доставляет мне такого удовольствия, как имя соотечественника, стоящее рядом с обозначением какого-нибудь мыса, острова или моря. Это, так сказать, вмешательство дружбы в дело географии.

— Вы правы, доктор, — сказал Альтамонт. — К тому же вы выражаетесь с искусством, увеличивающим ценность сказанного вами.

— Итак, приступим к делу, — ответил доктор: — будем давать имена по порядку.

Гаттерас до сих пор не принимал участия в разговоре: он размышлял. Но так как взоры товарищей были устремлены на него, то он встал и сказал:

— По-моему, и, я надеюсь, никто не станет мне противоречить,-г-он взглянул на Альтамонта, — нашему дому следует дать имя его искусного архитектора, лучшего из всех нас, и назвать этот дом «Домом Доктора».

— Здорово сказано! — вскричал Бэлл.

— Прекрасно! — подтвердил Джонсон. — Дом Доктора!

— Ничего не может быть лучше, — заметил Альтамонт. — Я предлагаю тост в честь доктора Клоубонни.

Раздался дружный троекратный возглас «ура», слившийся с одобрительным лаем Дэка.

— Итак, — сказал Гаттерас, — пусть за нашим домом остается это название в ожидании того времени, когда какой-нибудь новый материк даст нам возможность обозначить его именем нашего общего друга.

— Если бы земной рай не имел еще названия, то имя доктора пришлось бы ему как раз под стать! — заметил Джонсон.

Взволнованный Клоубонни из скромности попробовал было уклониться от предлагаемой чести, но успеха в этом не имел. Пришлось покориться необходимости, после чего самым законным образом было постановлено, что этот веселый обед состоялся в большом зале Дома Доктора, что он был изготовлен на кухне Дома Доктора и что все общество весело отправится на покой в спальню Дома Доктора.

— Теперь, — сказал доктор, — перейдем к другим, более важным наименованиям.

— И прежде всего,— вставил Гаттерас,— к окружающему нас громадному морю, волны которого не бороздил еще ни один корабль!

— Ни один корабль! Однако, мне кажется, — сказал Альтамонт, — не следует забывать «Порпойз», разве только предположить, что он прибыл сюда сухим путем, — насмешливо добавил американец.

— Это, пожалуй, можно подумать и на самом деле, глядя на скалы, на которых он сидит! — ответил Гаттерас.

— Вы правы, капитан, — сказал обидевшийся Альтамонт. — Но все же это лучше, чем испариться в воздухе, подобно «Форварду»!

Гаттерас уже готов был резко ему ответить, но доктор вмешался в разговор.

— Друзья мои, — сказал он, — дело идет не о кораблях, а о новом море...

— Оно вовсе не новое, — ответил Альтамонт. — На всех картах полярных стран оно обозначено именем Северного океана, и я не вижу причины менять это название. Если впоследствии мы узнаем, что оно только залив или пролив, тогда и рассудим, как поступить.

— Пусть будет так! — сказал Гаттерас.

— Значит, решено, — сказал доктор, почти раскаивавшийся в том, что возбудил столь щекотливый разговор, вызывающий национальное соперничество.

— Возвратимся к земле, на которой в настоящее время мы находимся, — продолжал Гаттерас. — Я сомневаюсь, чтобы она была обозначена каким-либо именем даже на новейших картах.

Говоря это, он пристально смотрел на Альтамонта, который ответил, не опуская глаз:

— И в этом случае вы можете ошибиться, Гаттерас!

— Ошибиться? Как? Эта неисследованная страна, эта новая земля...

— Уже имеет имя, — спокойно ответил Альтамонт.

Гаттерас замолчал; губы его дрожали.

— Какое же? — спросил доктор, несколько озадаченный заявлением американца.

— Любезный доктор, — ответил Альтамонт, — у всех мореплавателей существует обычай... всем им, пожалуй, даже принадлежит право давать название стране, в которую они прибыли первыми. Мне кажется поэтому, что в настоящем случае я мог, я должен был воспользоваться этим неоспоримым правом...

— Однако... — сказал Джонсон, которому не по сердцу приходилось вызывающее спокойствие Альтамонта.

— Мне кажется, — продолжал американец, — трудно отрицать факт прибытия «Порпойза» к этим берегам, допустив даже, что он явился сюда сухим путем, — добавил Альтамонт, взглянув на Гаттераса. — Это не подлежит сомнению!

— Такого притязания я не могу допустить, — строгим голосом и сдерживаясь, ответил Гаттерас. — Для того чтобы дать название земле, необходимо по меньшей мере открыть ее, а этого, насколько мне известно, вы не сделали. Вы ставите нам свои условия, а между тем где были бы вы теперь без нас? На двадцать футов под снегом!

— А без меня, без моего корабля, что было бы теперь с вами? Вы все перемерли бы от голода и стужи.

— Друзья мои, — сказал доктор, — успокойтесь, все можно уладить. Послушайте меня!..

— Господин Гаттерас,— продолжал Альтамонт, — может давать названия всем другим землям, которые он откроет — если только он их откроет, — но этот материк принадлежит мне! Я даже не могу допустить, чтобы он имел два названия, подобно Земле Гриннеля, известной также под названием Земли Принца Альберта, так как она почти одновременно открыта англичанами и американцами. Здесь дело представляется совершенно в ином виде. Мои права первенства несомненны! До меня ни один корабль не касался своим бортом этого берега, ни один человек не ступил до меня на этот материк. Я дал ему имя, которое и останется за ним!

— Какое же это имя? — спросил доктор.

— Новая Америка! — ответил Альтамонт.

Кулаки Гаттераса сжались.

— Можете ли вы доказать, — продолжал Альтамонт,— что нога англичанина стояла на этом материке раньше ноги американца?

Бэлл и Джонсон молчали, хотя надменная уверенность Альтамонта бесила их не меньше, чем самого капитана. Но им нечего было возразить.

После нескольких мгновений тягостного молчания доктор сказал:

— Друзья мои, главный человеческий закон — это закон справедливости; он заключает в себе все другие законы. Итак, будем справедливы, и пусть в сердце нашем не будет места для дурных чувств! Права Альтамонта кажутся мне несомненными, никаких пререканий тут не может быть. Мы вознаградим себя впоследствии, и на долю Англии достанется значительная часть наших будущих открытий. Оставим за этой землей название Новой Америки. Но, назвав ее так, Альтамонт, полагаю, не распорядился насчет ее заливов, мысов, кос, и ничто не препятствует нам назвать эту бухту, например, бухтой Виктории.

— Ничто, — сказал Альтамонт, — если только вон тот мыс получит имя Вашингтона.

— Мне кажется, вы могли бы выбрать другое имя,— вскричал вышедший из себя Гаттерас, — менее неприятное для слуха англичанина!

— Разумеется, но я не мог бы найти имени более приятного для слуха американца, — высокомерно ответил Альтамонт.

— Послушайте, господа, — сказал доктор, выбивавшийся из сил, чтобы поддержать согласие в небольшом обществе,— прошу вас, не будем об этом спорить. Пусть американцы гордятся великими людьми своей родины. Отнесемся с почтением к гению, где бы он ни родился. Так как Альтамонт уже высказал свое желание, поговорим теперь о предстоящем нам выборе. Пусть наш капитан...

— Так как земля эта американская, то я не желаю, чтобы с ней было связано мое имя.

— Это ваше окончательное решение? — спросил доктор.

— Окончательное! — ответил Гаттерас.

Доктор больше не настаивал.

— Теперь ваша очередь, — сказал он, обращаясь к Джонсону и Бэллу. — Оставим здесь следы нашего пребывания. Предлагаю вам назвать остров, лежащий в трех милях отсюда, островом Джонсона.

— Что вы, доктор... — сказал смущенный моряк.

— Что касается горы на западе, то, если наш плотник согласен, назовем ее Бэлл-Маунт, горой Бэлла.

— Слишком много чести для меня, — ответил Бэлл.

— Но зато совершенно справедливо, — сказал доктор.

— Ничего не может быть лучше, — добавил Альтамонт.

— Итак, остается только дать название форту, — сказал доктор, — и на этот раз нам не придется спорить. Если мы нашли в нем убежище, то мы обязаны этим ни ее величеству королеве Виктории, ни Вашингтону, а спасшему нас богу. Итак, пусть этот форт называется фортом Провидения.

— Прекрасная мысль! — сказал Альтамонт.

— Форт Провидения — это звучит очень хорошо! — вскричал Джонсон. — Таким образом, возвращаясь из нашей экскурсии на север, мы пройдем сперва на мыс Вашингтона, потом войдем в бухту Виктории, а оттуда — в форт Провидения, где в Доме Доктора найдем отдых и пищу.

— Значит, все в порядке! Впоследствии, по мере наших открытий, нам придется давать и другие названия; надеюсь, это не послужит поводом к спорам. Друзья мои, всем нам здесь надо любить друг друга и помогать друг другу. На этом пустынном берегу мы являемся представителями всего человечества. Не будем же предаваться тем гнусным страстям, которые терзают человеческое общество, и соединим свои усилия, чтобы твердо и непоколебимо противостоять тяжелым испытаниям. Кто знает, каким опасностям, каким страданиям небу угодно будет подвергнуть нас, прежде чем мы увидим родину! Будем же все пятеро, как один человек, и отрешимся от чувства соперничества, которое вообще нигде не должно бы существовать, а тем более здесь. Слышите, Альтамонт, и вы также, Гаттерас!

Гаттерас и Альтамонт не ответили, но доктор сделал вид, что не обратил на это внимания.

Затем разговор перешел на другой предмет и коснулся охоты. Необходимо было возобновить и пополнить запасы мяса; с весной уже появились куропатки, зайцы, песцы и медведи. Итак, решено было воспользоваться первым хорошим днем, чтобы произвести разведку на земле Новой Америки. 

 VIII. ЭКСКУРСИЯ К СЕВЕРУ ОТ БУХТЫ ВИКТОРИИ.

На следующий день при первых лучах солнца доктор поднялся на довольно крутой склон скалистого утеса, к которому прилегал Дом Доктора. Утес заканчивался чем-то вроде усеченного конуса. Доктор не без труда поднялся на его вершину, откуда перед ним открылся вид на огромные пространства неровного материка, вероятно, вулканического происхождения. Необъятный белый покров снега застилал материк и море, так что их нельзя было отличить один от другого.

Едва лишь доктор убедился, что возвышение, на котором он стоит, господствует над соседними долинами, ему тотчас же пришла на ум странная мысль, которая, однако, нисколько не удивила бы никого из знавших доктора.

Он принялся обдумывать, взвешивать и всячески развивать эту мысль; и по возвращении в ледяной дом достойный ученый мог сообщить своим товарищам уже вполне созревший в его уме план.

— Мне пришла идея, — сказал он, — устроить на вершине утеса, возвышающегося над нашими головами, маяк.

— Маяк? — вскричали товарищи доктора.

— Да, маяк! Он окажется нам полезен в двух отношениях: ночью, при нашем возвращении из дальних экскурсий, он будет служить нам путеводным маяком, а в течение долгой, восьмимесячной, зимы будет освещать плоскогорье.

— Действительно, — согласился Альтамонт, — такой аппарат может оказать нам несомненную пользу. Но как его устроить?

— При помощи одного из фонарей «Порпойза».

— Прекрасно! Но чем будете вы питать лампу вашего маяка? Неужели тюленьим жиром?

— О, нет! Свет от сгорания тюленьего жира слишком слаб и едва ли был бы виден в тумане.

— Так не намерены ли вы добывать из каменного угля светильный газ?

— И этот способ освещения оказался бы неудовлетворительным; притом же на него ушла бы часть нашего топлива.

— Ну, — сказал Альтамонт, — тогда я не знаю...

— Что же касается меня, — ответил Джонсон, — то я уверен, что нет такой вещи, которой не мог бы сделать доктор! После ртутной пули, ледяного зажигательного стекла и постройки форта Провидения я...

— Скажите же, наконец, каким образом вы намерены устроить маяк? — перебил Альтамонт.

— Очень просто, — ответил доктор: — я устрою электрический маяк!

— Электрический?

— Разумеется! Ведь на борту «Порпойза» находится батарея Бунзена в полной исправности?

— Да, — ответил Альтамонт.

— Взяв ее с собой, вы, очевидно, намеревались производить электрические опыты. У нас есть прекрасно изолированные провода и кислота, необходимая для приведения в действие элементов. Значит, нетрудно будет получить электрический свет: и светло и ничего не стоит!

— Отлично, — ответил Джонсон, — и чем скорее...

— Нет ничего проще, — сказал доктор: — материал под рукой, и через час мы выстроим колонну футов в десять. Этого будет вполне достаточно.

Доктор, а с ним и его товарищи вышли и отправились на вершину утеса. Работа закипела, и вскоре на вершине конуса была воздвигнута колонна, увенчанная одним из фонарей «Порпойза».

Затем доктор провел к фонарю провода батареи, стоявшей в зале ледяного дома, где теплота печей предохраняла ее от замерзания.

Скоро все было готово, и путешественники ждали только вечера, чтобы насладиться эффектом электрического освещения. С наступлением ночи оба находящихся в фонаре угля с заостренными концами были соединены, и тотчас же блеснул яркий сноп лучей, на которые ветер не оказывал никакого влияния, и осветил погруженную до того в полный мрак окрестность. Чудесное зрелище представляли эти трепетные лучи электрического света, по белизне не уступавшие снежным полям и ярко обрисовывавшие тени соседних возвышений.

Джонсон не мог удержаться, чтобы не захлопать в ладоши.

— Вот видите, теперь доктор Клоубонни делает уже солнечный свет! — вскричал он.

— Надо уметь делать все понемножку — скромно ответил Клоубонни.

Мороз, однако, положил конец общему восторгу, и все отправились в постели.

Жизнь путешественников текла по строгому распорядку. От 15 до 20 апреля и в течение последующих дней погода стояла переменчивая. Температура делала неожиданные скачки градусов в двадцать. В атмосфере происходили самые непредвиденные перемены: то снежная буря, то лютый мороз, не позволявший выйти из жилья без соблюдения надлежащих мер предосторожности.

Но в субботу ветер вдруг стих, и путешественники решили пойти на охоту, чтобы пополнить запасы продовольствия.

Утром Альтамонт, доктор и Бэлл, вооружившись двустволками и взяв побольше зарядов, небольшие топоры и ножи-ледорезы, на случай если бы в дороге пришлось построить снежную хижину, отправились в путь, несмотря на облачность.

Во время их отсутствия Гаттерас должен был осмотреть берега и произвести кое-какие съемки, Доктор не забыл привести в действие маяк, свет которого успешно боролся с лучами дневного светила. И в самом деле, электрический свет, равный по силе свету трех тысяч свечей или трехсот газовых рожков, в состоянии выдержать сравнение только со светом солнца.

Погода стояла холодная, но безветренная. Охотники направились к мысу Вашингтона; по затвердевшему снегу идти было нетрудно, и в полчаса они прошли три мили, отделявшие этот мыс от форта Провидения. Дэк радостно прыгал вокруг них.

К востоку берег загибался, а высокие вершины гор, окружавших бухту Виктории, казалось, понижались к северу. Из этого можно было заключить, что Новая Америка — остров. Но в данное время речь шла не об определении географических очертаний.

Охотники быстро продвигались вдоль морского берега, не встречая ни малейших следов человеческого жилья. Они шли по девственной почве, которую никогда еще не попирала нога человека.

В течение первых трех часов прошли миль пятнадцать, не сделав ни одного привала. Охота грозила оказаться неудачной. Действительно, им попадались только следы зайцев, песцов и волков. Кое-где носились уже подорожники — предвестники возвращения весны, а значит, и арктических животных.

Охотники углубились в сторону, чтобы обойти обрывистые овраги и отвесные скалы, прилегавшие к горе Бэлла. Потеряв на это несколько часов, они снова возвратились к морскому берегу. Лед еще не тронулся. Однако следы тюленей на нем свидетельствовали о первом появлении этих животных, выходивших на поверхность ледяных полей подышать воздухом. Судя по оставленным во множестве следам и отдушинам во льду, тюлени совсем недавно в большом числе выходили на берег.

Животные эти очень любят солнце и охотно выходят на берег погреться в его лучах.

Доктор обратил на это внимание своих товарищей.

— Заметим хорошенько это место, — сказал он им. — Вполне возможно, что летом мы найдем здесь сотни тюленей. Подойти к ним будет очень легко, так как они никогда не видали людей и не боятся их. Надо только постараться не вспугнуть их, потому что тогда они мгновенно исчезнут и уже не вернутся. Неумелые охотники, вместо того чтобы убивать тюленей поодиночке, нападают на них толпой, с шумом и гамом, и таким образом или вовсе лишаются своего улова, или же он бывает очень мал.

— А что, на тюленей охотятся только из-за их шкур и жира? — спросил Бэлл.

— Европейцы — да, но эскимосы едят тюленей, хотя куски тюленьего мяса, смешанного с кровью и жиром, не представляют ничего аппетитного. Впрочем, надо только умело взяться за дело, и я берусь приготовить тюленьи котлеты, которыми не побрезгает никто, даже несмотря на их темный цвет.

— За чем же дело стало, доктор, попробуем, — ответил Бэлл. — Я наперед берусь поесть их сколько вам будет угодно. Слышите, доктор?

— Бэлл, старина, вы, вероятно, хотите сказать, что вы съедите их столько, сколько сможете съесть.

— Доктор говорит, а мне уже и в самом деле захотелось есть, — сказал Бэлл.

— Все, что вы сейчас нам рассказали, вызывает во мне отвращение к тюленьему мясу, — сказал Альтамонт. — А! Да вот, кажется, представляется удобный случай испытать себя. Или я очень ошибаюсь, или там, на льдине, действительно лежит какая-то, по-видимому, живая масса.

— Это морж! — вскричал доктор. — Вперед!

И в самом деле, в каких-нибудь двухстах ярдах от охотников на льду барахтался здоровенный морж; он потягивался и нежился под бледными лучами солнца.

Охотники разделились так, чтобы окружить животное и отрезать ему путь к отступлению. Скрываясь за торосами, они подошли к нему на несколько шагов и дали залп.

Раненый морж пытался скрыться. Альтамонт бросился на него с топором и перебил ему спинные плавники. Животное отчаянно защищалось, но несколько выстрелов прикончили его, и бездыханный морж растянулся на льду, обагренном его кровью.

То был огромный зверь, длиной от морды до хвоста в пятнадцать футов; он один вполне мог дать несколько бочонков жира.

Доктор вырезал у него самые вкусные части, а остальное пришлось оставить в добычу воронам, которые уже носились в воздухе в ту пору года.

Начинало темнеть. Нужно было подумать о возвращении в форт Провидения; небо совершенно очистилось, и хотя луна еще не взошла, оно сверкало яркими звездами.

— В путь, — сказал доктор, — становится поздно. Наша охота оказалась не очень-то неудачной; впрочем, если охотник добыл себе ужин, то он уже не имеет права сетовать. Идемте кратчайшим путем и постараемся не сбиться с него. В этом нам помогут звезды. Однако в странах, где Полярная звезда сияет прямо над головой путешественника, ею нельзя пользоваться как путеводи-тельницей. Действительно, когда север находится как раз посередине небесного свода, другие части света определить трудно.

К счастью, взошла луна, благодаря которой, а также крупным созвездиям, доктору удалось ориентироваться.

Чтобы сократить путь, он решил не придерживаться берега, а идти прямиком. Так было ближе, но зато менее надежно. И в самом деле, через несколько часов охотники окончательно сбились с пути.

Хотели уже выстроить ледяную хижину, заночевать в ней и отдохнуть, а на следующее утро вернуться к берегу и идти вдоль него. Но доктор, опасаясь встревожить Гаттераса и Джонсона, настаивал на том, чтобы продолжать путь.

— Нас поведет Дэк, — сказал он, — а Дэк ошибиться не может. Он одарен инстинктом, не нуждающимся ни в компасе, ни в звездах. Пойдемте за ним.

Дэк бежал впереди; путешественники вполне доверились его чутью. И они были совершенно правы. Уже вскоре на горизонте показался свет, который никак нельзя было принять за звезду, потому что звезда ни в коем случае не была бы видна из-за низко нависших туманов.

— Это наш маяк! — вскричал доктор.

— Вы так думаете? — усомнился Бэлл.

— Я уверен в этом! Идемте на него!

По мере того как путники подвигались вперед, свет становился все ярче. Вскоре они вступили в полосу светящейся пыли и шли в гигантском луче; их громадные, четко очерченные тени длинными полосами ложились на пелену освещенного снега.

Путешественники ускорили шаг и через полчаса поднимались уже по склону форта Провидения. 

 IX. ТЕПЛО И ХОЛОД. 

Гаттерас и Джонсон с беспокойством ожидали возвращения охотников, которые очень обрадовались, добравшись наконец до теплого и уютного жилья. Вечером температура значительно понизилась, и термометр показывал —31° по Цельсию.

Путники совсем истомились и замерзли. К счастью, печь действовала исправно, а плита только и дожидалась добычи охотников. Доктор преобразился в повара и изжарил несколько котлет. В девять часов вечера все пятеро уселись за сытный ужин.

— Пусть мне придется прослыть эскимосом, — сказал Бэлл, — но я утверждаю, что еда — великое дело во время полярной зимовки! Попадись только человеку порядочный кусок — и все церемонии в сторону!

Так как у всех рты были полны, никто не мог сразу ответить Бэллу. Но доктор все же знаком дал ему понять, что он совершенно прав.

Моржовые котлеты были найдены отменными, и хотя, правда, никто об этом не говорил, однако на столе ничего не осталось, а это красноречивее всех слов свидетельствовало в их пользу.

Затем доктор, по своему обыкновению, приготовил кофе. Клоубонни никому не позволял варить этот превосходный напиток; он изготовлял его тут же на столе, на спиртовке, и подавал горячим. Если кофе не обжигал ему языка, то доктор не удостаивал проглотить свою порцию. В описываемый вечер он пил такой горячий кофе, что товарищи не могли последовать его примеру.

— Да вы обожжетесь, доктор! — сказал Альтамонт.

— Никогда, — ответил он.

— Что же, нёбо-то у вас медью обшито? — спросил Джонсон.

— Ничуть не бывало, друзья мои! Советую и вам брать с меня пример. Некоторые люди, в том числе и я, пьют настолько горячий кофе, что опущенный в него термометр показывает температуру в пятьдесят пять градусов.

— Пятьдесят пять градусов! — вскричал Альтамонт.— Но ведь такой температуры не выдержит рука!

— Разумеется, Альтамонт, потому что рука выносит жар только в пятьдесят градусов. Но нёбо и язык менее чувствительны и выдерживают такую температуру, какой рука выдержать не в состоянии.

— Вы меня удивляете, — сказал Альтамонт.

— Что ж, я готов доказать вам это на деле.

Доктор взял термометр, погрузил его чашечку в горячий кофе, подождал, пока ртуть поднялась до 55°, и затем с видимым удовольствием выпил благотворный напиток.

Бэлл расхрабрился и хотел было подражать доктору, но обжег себе рот и громко вскрикнул от боли.

— Это от непривычки, — заметил Клоубонни.

— А не можете ли вы, доктор, сказать, — спросил Альтамонт,— какую температуру способно выдержать тело человека?

— Ничего не может быть легче, — ответил доктор,— тем более что по этому вопросу произведен целый ряд довольно любопытных опытов. В этом отношении я могу привести несколько замечательных фактов, которые докажут вам, что ко всему на свете можно привыкнуть, в том числе и к температуре, при которой жарится бифштекс. Утверждают, будто работницы пекарни . города Ларошфуко во Франции могли в течение десяти минут оставаться в печи, нагретой до ста тридцати двух градусов, то-есть до температуры, на тридцать два градуса превышающей температуру кипящей воды. Вокруг них жарились в печи яблоки и говядина.

— Вот так девушки! — вскричал Альтамонт.

— А вот вам другой не подлежащий сомнению факт. Восемь наших соотечественников — Фордайс, Бэнкс, Соландер, Благден, Хом, Нус, лорд Сифорт и капитан Филипс — выдержали в 1774 году температуру плюс сто двадцать восемь градусов в печи, в которой в это время жарился ростбиф и варились яйца.

— И это были англичане? — с некоторым чувством гордости спросил Бэлл.

— Да, Бэлл, англичане, — ответил доктор.

— О, американцы сделали бы гораздо больше! — сказал Альтамонт.

— Они изжарились бы, — заметил доктор.

— Почему бы и не так! — ответил американец.

— Во всяком случае, они отнюдь не пытались сделать это, а потому я и ограничусь своими соотечественниками. Упомяну еще об одном невероятном факте, который тем не менее имел место в действительности, так как в правдивости его очевидцев сомневаться не приходится. Герцог Рагузский и доктор Юнг, француз и австриец, видели, как один турок погружался в ванну, температура которой доходила до семидесяти восьми градусов.

— Но мне кажется, что это гораздо меньше сделанного работницами пекарни и нашими соотечественниками, — заметил Джонсон.

— Между пребыванием в горячем воздухе и погружением в горячую воду большая разница, — сказал доктор.— Горячий воздух вызывает испарину, предохраняющую тело от ожога, а в горячей воде мы не потеем, следовательно — обжигаемся. Поэтому высшая назначаемая для ванн температура не превышает, как правило, сорока двух градусов. Видно, турок этот был какой-то необыкновенный человек, если мог выносить подобный жар.

— А скажите, доктор, — спросил Джонсон, — какова температура тела живых существ?

— Температура тела животных изменяется соответственно их организму, — ответил Клоубонни. — Так, наивысшая температура наблюдается у птиц, и в особенности у кур и уток. Температура их тела превышает сорок три градуса, тогда как у филина, например, она не выше сорока. Затем следуют млекопитающие, люди. Нормальная температура тела англичанина, например, равна тридцати семи градусам.

— Я уверен, что Альтамонт заявит претензию в пользу американцев! — засмеялся Джонсон.

— Да, между ними есть люди очень горячие, — сказал Альтамонт, — но так как я никогда не измерял температуры их языка или сердца, то ни к каким определенным выводам в этом отношении еще не пришел.

— А кстати, — продолжал доктор, — между людьми различных рас нет большой разницы в температуре, если они живут в одинаковых условиях, каков бы ни был род их пищи. Скажу даже, что температура человеческого тела под экватором и на полюсе почти одна и та же.

— Следовательно, — спросил Альтамонт, — теплота нашего тела одинакова как здесь, так и в Англии?

— Да, она почти одинакова, — ответил доктор. — Что же касается других млекопитающих, то их температура вообще несколько выше температуры человека.. Ближе всех в этом отношении подходят к человеку лошадь, заяц, слон, морская свинья и тигр. Кошка, белка, крыса, пантера, овца, бык, собака, обезьяна, коза обладают температурой в тридцать девять градусов, и, наконец, самую высокую температуру имеет свинья.

— Это довольно-таки унизительно для нас, людей, — сказал Альтамонт.

— За млекопитающими идут рыбы и земноводные, температура которых изменяется с температурой воды. Змея имеет только тридцать градусов, лягушка — двадцать пять, такую же температуру имеет и акула; насекомые имеют, по-видимому, температуру окружающих воды и воздуха.

— Все это очень хорошо, — сказал Гаттерас, до сих пор не принимавший участия в беседе, — и я очень благодарен доктору, который охотно делится с нами своими знаниями. Послушав ваши рассуждения, можно подумать, что нам предстоит переносить палящую жару. Не более ли своевременно было бы поговорить о холоде и указать самую низкую из до сих пор наблюдавшихся температур?

— Верно, — заметил Джонсон.

— Ну что же, это еще легче, — ответил доктор, — в этом отношении я могу сообщить вам кое-какие интересные данные.

— Еще бы! — сказал Джонсон. — Вы все знаете!

— Друзья мои, я знаю только то, что мне сообщили другие, и когда я расскажу это вам, вы будете столь же сведущи, как и я. Итак, вот что я могу сказать вам относительно холода и низкой температуры, которым подвергалась Европа. Насчитывается немало памятных морозных зим. Кажется, самые суровые из них повторяются периодически через сорок один год — период, совпадающий с эпохой наибольшего числа пятен на Солнце. Упомяну о зиме 1364 года, когда Рона замерзла до города Арля; о зиме 1408 года, когда Дунай замерз на всем своем протяжении и волки перебегали через покрытый льдом Каттегат; о зиме 1509 года, во время которой Адриатическое и Средиземное моря замерзли близ Венеции, Сет-ты и Марселя, а Балтийское море не было еще свободно ото льдов 10 апреля; о зиме 1608 года, когда в Англии погиб весь скот; о зиме 1789 года, во время которой Темза замерзла до Гревзенда, на шесть миль ниже Лондона; о зиме 1813 года, о которой французы сохранили столь ужасные воспоминания, и, наконец, о зиме 1829 года, самой ранней и самой продолжительной из зим девятнадцатого столетия.

— А до какого градуса может дойти холод здесь, в полярном поясе? — спросил Альтамонт.

— Мне кажется, что мы испытали наибольшие из когда-либо наблюдавшихся холодов, так как спиртовой термометр однажды показывал минус пятьдесят восемь. И если не ошибаюсь, самая низкая температура, отмеченная до сих пор путешественниками полярных областей, наблюдалась на острове Мельвиля — минус пятьдесят один, в порту Феликса — минус пятьдесят четыре и в форте Упования — минус пятьдесят шесть.

— Да, — заметил Гаттерас, — нас очень некстати задержала суровая зима.

— Задержала зима? — переспросил Альтамонт, в упор глядя на капитана,

— На пути к западу, — поспешил сказать доктор.

— Таким образом, — продолжал Альтамонт, — разница между самой высокой и самой низкой температурами, которые может вынести человек, — почти двести градусов?

— Да, — сказал доктор. — Термометр, находящийся на открытом воздухе и защищенный от какого бы то ни было отражения лучей, никогда не поднимется выше пятидесяти семи, а при самой жестокой стуже никогда не опускается ниже пятидесяти восьми. Так что, друзья мои, тревожиться нам нечего.

— Но если бы солнце вдруг погасло, — спросил Джонсон, — разве на земле не стало бы холоднее?

— Солнце не погаснет, — ответил доктор, — но если бы даже и погасло, то температура вряд ли стала бы ниже той, о которой я говорил.

— Вот это любопытно!

— Я знаю, что раньше полагали, будто за пределами земной атмосферы холод может достигать нескольких тысяч градусов; величину эту пришлось, однако, поубавить после опыта французского ученого Фурье. Он доказал, что если бы Земля наша находилась в пространстве, лишенном какого бы то ни было источника тепла, то наблюдаемые у полюсов холода проявлялись бы в более резкой форме и между температурами дня и ночи существовала бы громадная разница. Из этого следует, что в нескольких миллионах миль от Земли не холоднее, чем здесь.

— Скажите, доктор, — спросил Альтамонт, — правда ли, будто температура Америки ниже температуры других стран света?

— Без сомнения, но, пожалуйста, не гордитесь этим, — улыбнулся доктор.

— Чем же объясняется это явление?

— Удовлетворительных объяснений пока еще нет. Так, например, Галлей предполагал, что некогда комета, столкнувшись с Землей, изменила положение ее оси, то-есть положение ее полюсов. По его мнению, Северный полюс, некогда находившийся в Гудзоновом море, переместился к востоку, и страны прежнего полюса, так долго скованные холодом, сохранили значительную степень холода, который не могли рассеять даже долгие века солнечного нагревания.

— А вы не согласны с этой теорией?

— Никоим образом, потому что если она и подтверждается в отношении восточных частей Америки, то оказывается несостоятельной в отношении ее западных частей, температура которых значительно выше. Нет, по-моему, надо просто допустить существование изотермических поясов — вот и всё!

— А как приятно, доктор, — сказал Джонсон, — побеседовать о холоде в условиях, в которых мы сейчас находимся!

— Правильно, старина Джонсон. К тому же мы имеем возможность проверить теорию на практике. Полярные страны — это огромная лаборатория, в которой можно производить интереснейшие опыты над низкими температурами. Надо только соблюдать правила осторожности и благоразумия: если какая-нибудь часть тела у нас отморожена, ее тотчас же следует натирать снегом, чтобы восстановить кровообращение. Да и с огнем не мешает обходиться поосторожнее, потому что можно обжечь руки или ноги, даже не заметив этого. Это повлекло бы за собой необходимость ампутации, а между тем надо постараться не оставить ничего от своего тела в полярных странах. А теперь, друзья мои, я думаю, нам следует несколько часов соснуть.

— Охотно, — согласились товарищи доктора.

— Кто сегодня дежурит у печи?

— Я, — ответил Бэлл.

— Так постарайтесь, чтобы огонь не погас, потому что сегодня чертовски холодно.

— Не беспокойтесь, доктор! При таком морозе не зазеваешься. А взгляните-ка, все небо в огне!

— Да, — сказал доктор, подходя к окну, — северное сияние во всей своей красе. Что за чудное зрелище! Я никак не могу вдоволь наглядеться на него.

И действительно, доктор постоянно восхищался этим небесным явлением, на которое его товарищи уже не обращали особого внимания. Заметив, что северным сияниям всегда предшествуют возмущения магнитной стрелки, доктор задумал написать на эту тему статью для «Книги погоды».

Бэлл дежурил у печи, а все остальные растянулись на своих койках и вскоре погрузились в глубокий сон. 

X. ПРЕЛЕСТИ ЗИМОВКИ.

Жизнь у полюса тоскливо однообразна. Человек вполне зависит там от капризов атмосферы с ее вечными переходами от сильнейших морозов к снегу и бурям. Большую часть времени приходится сидеть взаперти в ледяном доме. Так проходят долгие месяцы, в течение которых зимовщики уподобляются кротам.

На другой день термометр понизился на несколько градусов, разыгралась такая сильная метель, что от нее померк дневной свет. Доктор был вынужден сидеть дома сложа руки и от нечего делать расчищал вход, который грозило замести снегом. Ледяной дом оказался очень прочным, а метель только увеличивала толщину его стен.

Склады тоже держались хорошо. Снятые с судна вещи были сложены в полном порядке в этих «пакгаузах», как называл их доктор. Хотя они и находились в каких-нибудь шестидесяти шагах от дома, иногда в сильную метель до них нельзя было добраться. Поэтому часть съестных припасов для ежедневного обихода постоянно хранилась на кухне.

«Порпойз» разгрузили очень кстати. Судно подвергалось медленному, незаметному на глаз, по непреодолимому давлению, мало-помалу разрушавшему его. Было совершенно очевидно, что из обломков корабля ничего нельзя сделать. И все же доктор надеялся выкроить небольшую шлюпку для возвращения в Англию. Впрочем, время для ее постройки еще не наступило.

Большую часть времени зимовщики проводили в полнейшем бездействии. Гаттерас все о чем-то думал, лежа на своей койке. Альтамонт пил или спал, а доктор и не думал выводить их из этого состояния спячки, постоянно опасаясь ссоры между ними. Оба капитана почти не говорили друг с другом.

Даже во время обеда доктор старался так вести и направлять разговор, чтобы ничье самолюбие не было задето, но ему было очень трудно умиротворять их уязвленную гордость. Клоубонни всячески старался научить чему-нибудь своих товарищей, развлечь или заинтересовать их чем-нибудь.

Когда он не бывал занят приведением в порядок своих путевых заметок, он рассуждал с ними об истории, географических и метеорологических явлениях, подыскивая случаи, подходившие к их собственному положению. Рассказы доктора были очень увлекательны; достойный ученый, не поступаясь философской точкой зрения, извлекал полезные указания из малейших подробностей. Неистощимая память никогда не изменяла ему, и он умел приспособлять свои знания к пониманию каждого из слушателей. Он на память приводил им факты, совершавшиеся при подобных же условиях, и дополнял теорию своими личными соображениями.

Можно сказать, что этот человек был душой маленького кружка, душой, излучающей искренность и справедливость. Товарищи безгранично верили доктору; он внушал уважение даже Гаттерасу, который, впрочем, любил Клоубонни. Своими словами, образом действий, привычками доктору удалось добиться того, что существование этих пяти человек, затерявшихся в шести градусах от полюса, казалось совершенно естественным. Когда доктор говорил, можно было подумать, что он рассуждает, сидя в своем рабочем кабинете в Ливерпуле.

А как велика была разница между их положением и положением людей, потерпевших крушение у островов Тихого океана, этих Робинзонов, интересной судьбе которых сплошь и рядом завидовали читатели! В самом деле, плодотворная почва и роскошная природа тропиков дают человеку массу необходимых для его жизни вещей. В этих прекрасных странах достаточно некоторой доли воображения и труда, чтобы целиком обеспечить свое материальное благосостояние: природа сама идет там навстречу человеку. Охота и рыбная ловля дают ему все необходимое; в пещерах находит он надежный приют; струятся журчащие ручьи, из которых он может утолить жажду; великолепные тенистые деревья защищают его от жгучих лучей солнца; жестокая стужа никогда не грозит ему во время теплых зим; нечаянно оброненное на землю зерно через несколько месяцев даст обильный плод — словом, это полное счастье вне общества. Кроме того, эти дивные острова, эти благодатные страны расположены на путях, посещаемых кораблями. Поэтому потерпевшие крушение спокойно могут ждать минуты, которая должна исторгнуть их из лона счастливой жизни.

А здесь? Какая разница в условиях жизни здесь, на берегах Новой Америки! Доктор нередко задумывался над этой разницей; но он хранил про себя свои мысли и только проклинал вынужденное бездействие.

Клоубонни с нетерпением ждал оттепелей, чтобы начать экскурсии, но отчасти он и страшился их, предвидя серьезные столкновения между Гаттерасом и Альтамонтом. Чем окончится соперничество этих двух людей, если им удастся когда-нибудь достичь полюса?

Необходимо было исподволь склонить соперников к искреннему согласию, к честной общности мыслей. Но примирить американца с англичанином вещь невозможная. Это люди, враждебные друг другу вследствие самого их происхождения, люди с самыми противоположными характерами, из которых один проникнут непреклонным высокомерием британца, другой же одарен спекулятивным, смелым и грубым духом своего народа.

Размышляя о беспощадной национальной вражде и соперничестве людей, доктор не мог воздержаться не от того, чтобы не пожать плечами (этого он никогда не делал), а от того, чтобы не поскорбеть о человеческих слабостях.

Он часто говорил с Джонсоном на эту тему. Старый моряк и доктор сходились во мнениях, и оба задумывались над тем, как бы примирить соперников, и оба они предвидели в будущем немало трудностей.

Погода между тем не улучшалась, нечего было и думать хоть на час оставить форт Провидения. День и ночь приходилось сидеть в ледяном доме. Все скучали, за исключением доктора, который всегда находил какие-нибудь занятия.

— Неужели нельзя ничего придумать, чтобы хоть как-нибудь развлечься? — сказал Альтамонт. — Такая жизнь — не жизнь, а спячка пресмыкающихся, на целую зиму забившихся в свои норы.

— Вы правы, — ответил доктор. — К несчастью, нас слишком мало, для того чтобы можно было придумать какие-нибудь интересные занятия.

— Так, значит, вы думаете, что нам легче было бы бороться с праздностью, если бы нас было больше? — возразил Альтамонт.

— Без сомнения. Когда целый экипаж проводит зиму в полярных странах, то всегда находятся развлечения.

— Любопытно узнать, — сказал Альтамонт, — что они для этого делают? Надо обладать очень изобретательным умом, чтобы суметь найти в таком положении хоть капельку удовольствия. Не загадывали же они друг другу шарады!

— Разумеется, нет. Да в этом не было и нужды. Но они ввезли в арктические страны два сильно действующих средства развлечения: литературу и театр.

— Как? Они издавали газету? — спросил Альтамонт.

— И разыгрывали комедии? — воскликнул Бэлл.

— Разумеется, и находили в этом истинное удовольствие. Во время зимовки на острове Мельвиля Парри предложил своему экипажу эти два вида развлечения, и его предложение имело громадный успех.

— Хотелось бы мне побывать там, — сказал Джонсон. — Верно, это было очень любопытно.

— Не только любопытно, но и занимательно, Джонсон. Лейтенант Бичи сделался директором театра, а капитан Себин — главным редактором «Зимней хроники», или «Газеты Северной Георгии».

— Хорошие названия, — заметил Альтамонт.

— Газета выходила по понедельникам с 1 ноября 1819 года до 20 марта 1820 года. В ней сообщалось обо всем, что относилось к зимовке: об охоте, о маленьких происшествиях, о несчастных случаях, о погоде и температуре. В ней печаталась более или менее занимательная хронику. Конечно, не следовало искать в ней остроумия Стерна или прекрасных статей «Дейли Телеграфа», но делалось все возможное, чтобы развлечь людей, и они действительно развлекались. Читатели были невзыскательны и не требовали многого, и, я полагаю, никогда еще ни один журналист не находил свое дело более приятным.

— Право, — сказал Альтамонт, — очень бы хотелось прочесть несколько выдержек из этой газеты. Вероятно, все ее статьи, от первого до последнего слова, были проникнуты страшным холодом.

— Ну нет! — ответил доктор. — Во всяком случае, то, что, может быть, и показалось бы несколько наивным философскому обществу Ливерпуля или Лондонскому институту изящной словесности, вполне удовлетворяло невзыскательный и к тому же погребенный под снегом экипаж. Не хотите ли сами убедиться в этом?

— Как? Неужели вы могли бы наизусть...

— Нет, конечно, но на борту «Порпойза» я нашел описание путешествия Парри, и мне остается лишь прочитать вам собственный рассказ знаменитого мореплавателя.

— Сделайте милость! — вскричали товарищи доктора.

— Ничего не может быть легче!

Клоубонни достал книгу из шкафа, стоявшего в зале, и сразу же нашел место, о котором шла речь.

— Вот, — сказал он, — несколько выдержек из «Газеты Северной Георгии». Это письмо к главному редактору: «Мы с истинным удовольствием отнеслись к вашему намерению основать газету. Мы уверены, что под вашей редакцией газета доставит нам немало развлечений и облегчит бремя тех ста дней мрака, на которые мы обречены.

Интерес, внушаемый газетой лично мне, заставил меня обратить внимание на то, как реагирует наше общество на ваше заявление. Говоря словами лондонской, прессы, могу вас уверить, что дело это произвело среди публики огромную сенсацию.

На следующий день после опубликования программы вашей газеты на борту наблюдался необычайный и небывалый спрос на чернила. Зеленое сукно столов покрылось массой обрезков гусиных перьев, к великому прискорбию одного из наших уборщиков, которому, когда он смахивал со стола, один из этих обрезков вонзился под ноготь.

Наконец, из вполне достоверного источника мне известно, что сержант Мартин наточил никак не менее девяти перочинных ножиков.

Все столы наши трещат под огромной тяжестью письменных приборов, уже два месяца не видевших белого света. Говорят даже, будто недра трюма многократно разверзались, чтобы выпустить немалое количество стоп бумаги, никак не ожидавшей, что ей так скоро придется выйти из состояния отрадного покоя.

Хочу предупредить вас, пока не забыл, что я заподозрил кое-кого в поползновении опустить в наш редакционный ящик статьи, которые никак не могут соответствовать вашим целям как по недостатку характерных особенностей и полному отсутствию оригинальности, так и потому еще, что их нельзя считать неизданными. Могу уверить, что не дальше как вчера видели одного писателя, который, наклонившись над столом, в одной руке держал том «Зрителя», а в другой — чернильницу, оттаивая чернила на лампе. Нечего и говорить, что вы должны остерегаться подобного рода злокозненных ухищрений. На столбцах «Зимней хроники» не должны появляться статьи, читанные нашими предками за завтраком сто лет назад».

— Хорошо, очень хорошо! — сказал Альтамонт, когда доктор дочитал. — Действительно, в письме проглядывает здоровый юмор; видно, автор был смышленый малый.

— Именно — смышленый, — ответил доктор. — А вот не лишенное юмора объявление: «Требуется особа средних лет и хорошего поведения для одевания актрис «Королевского театра Северной Георгии» за приличное вознаграждение; чай и пиво — по требованию. Адресоваться в театральный комитет.

NB: Предпочтение будет оказано вдове».

— Однако наши соотечественники были ребята что надо... веселые! — сказал Джонсон.

— А вдова-то нашлась? — спросил Бэлл.

— Надо полагать, — ответил доктор, — потому что вот ответ театральному комитету: «Господа, я вдова; мне двадцать шесть лет от роду и я могу представить неоспоримые доказательства насчет своего поведения и способностей. Но, прежде чем принять на себя заботы о туалете актрис вашего театра, я хотела бы знать, намерены ли они и впредь носить брюки и дадут ли мне в помощь несколько дюжих матросов, чтобы затягивать и зашнуровывать корсеты этих дам? Если это будет исполнено, вы можете рассчитывать на вашу преданную слугу.

 А. Б.

P. S. Нельзя ли вместо пива выдавать водку?».

— Браво! — вскричал Альтамонт. — Мне так и кажется, что я вижу этих горничных, которые зашнуровывают актрис при помощи кабестана[41]. Веселый народ были товарищи капитана Парри!

— Как и все люди, достигшие своей цели, — ответил Гаттерас.

Сказав это, капитан снова погрузился в свое обычное молчание. Доктор, боясь дальнейших разговоров на эту тему, продолжал чтение.

— А вот картина арктических невзгод, — сказал он. — Ее можно бы разнообразить до бесконечности, но здесь встречаются довольно меткие замечания. Судите сами:

«Выйти утром подышать свежим воздухом — и, едва спустившись с корабля, очутиться в проруби.

Пойти на охоту, встретить великолепного оленя, прицелиться, спустить курок и получить осечку, так как заряд отсырел.

Отправиться в путь с куском мягкого хлеба в кармане, почувствовать аппетит и вдруг убедиться, что хлеб настолько затвердел от мороза, что скорее он искрошит вам зубы, чем зубы искрошат его.

Поспешно вскочить из-за стола, услышав, что показался волк, и, вернувшись, убедиться, что кошка съела обед.

Возвращаться с прогулки, предаваясь глубоким и полезным размышлениям, и вдруг очутиться в объятиях медведя».

— Как видите, друзья мои, — сказал доктор, — мы и сами могли бы продолжить этот перечень невзгод полярной жизни Но, раз испытав подобные бедствия, рассказывать о них становится удовольствием.

— Как бы то ни было, — сказал Альтамонт, — занятная газета, и очень жаль, что мы не можем подписаться на нее.

— А что, если попробовать издавать собственную газету? — спросил Джонсон.

— Впятером-то? — воскликнул доктор. — Нас всех едва хватит для занятия должностей редакторов, так что слишком уж мало оказалось бы читателей.

— Точно так же, как и зрителей, если бы нам вздумалось давать драматические представления, — заметил Альтамонт.

— Кстати, доктор, — сказал Джонсон, — расскажите нам что-нибудь о театре капитана Парри. Исполнялись ли на его сцене новейшие пьесы?

— Разумеется! Сначала были пущены в ход два тома собраний драматических сочинений, находившихся на корабле, и представления давались по понедельникам, через каждые две недели. Но вскоре, когда репертуар истощился, импровизированные драматурги принялись за дело, и сам Парри по случаю рождества сочинил вполне подходящую комедию, имевшую громадный успех, под названием: «Северо-западный проход, или Конец путешествия».

— Превосходное название, — ответил Альтамонт, — но если бы мне пришлось писать на такой сюжет, то, признаюсь, мне было бы очень трудно придумать развязку.

— Вы правы, — сказал Бэлл, — кто знает, чем все это может кончиться.

— Но зачем же думать о последнем акте, если первые идут хорошо! — вскричал доктор. — Предоставим все судьбе, друзья мои. Будем исполнять свои роли по мере наших сил, и так как развязка принадлежит творцу всего сущего, то не будем сомневаться в его искусстве. Он сумеет помочь нам.

— А пока что помечтаем об этом... Однако уже поздно, пора и на боковую, — сказал Джонсон.

— Вы чересчур спешите, друг мой, — заметил доктор.

— Что поделаешь, доктор! Мне так хорошо в постели! К тому же я всегда вижу приятные сны: мне грезятся теплые страны, так что, по правде сказать, одна половина моей жизни проходит под экватором, а другая — под полюсом.

— У вас чертовски счастливая натура! — воскликнул Альтамонт.

— Так точно, — ответил Джонсон.

— Ну, в таком случае, — добавил доктор, — было бы грешно мучить добрейшего Джонсона. Его ждет тропическое солнце. Идемте спать. 

 XI. МЕДВЕЖЬИ СЛЕДЫ.

В ночь с 26 на 27 апреля погода переменилась. Ртуть в термометре значительно понизилась — обитатели Дома Доктора заметили это по холоду, забиравшемуся под их одеяла. Альтамонт, дежуривший у печи, не скупился на дрова, чтобы поддерживать внутреннюю температуру жилья на 10° тепла.

Понижение температуры предвещало конец бури, чем доктор был очень доволен. Начнутся обычные занятия — охота, экскурсии, разведки — и положат конец праздности и скуке, которые портят даже самые хорошие характеры.

На следующий день доктор встал пораньше и поспешно взобрался на вершину утеса, на котором был устроен маяк.

Дул северный ветер; воздух был чист; снег расстилался под ногами, как упругий белый ковер.

Вскоре вышли и остальные путешественники и принялись расчищать сугробы, завалившие дом и склады. Площадку нельзя было узнать: на ней не осталось и следа человеческого жилья. Метель сровняла все неровности почвы. Землю покрывал слой снега по меньшей мере в пятнадцать футов толщиной.

Прежде всего надо было отгрести сугробы от дома и придать ему более приличную архитектурную форму, привести его в прежний вид. Ничего не могло быть легче: несколько взмахов ножа-ледореза — и стены дома приняли свою обычную толщину.

Через два часа усердной работы снег был раскидан, и показалась гранитная почва. После этого расчистили дорогу к складам со съестными припасами и в пороховой погреб.

Но так как в этом непостоянном климате снежная метель могла возобновиться со дня на день, то из склада перенесли в кухню новый запас провизии. Желудки, раздраженные соленой пищей, требовали свежего мяса. И вот охотники, от которых зависела перемена в системе питания, собрались в путь.

Несмотря на конец апреля, полярная весна еще не наступила, еще не пробил час возрождения арктической природы: весна должна была начаться не раньше как недель через шесть. Солнечные лучи были еще слишком слабы и не могли возродить к жизни чахлую растительность севера. Следовало опасаться недостатка как пернатой, так и четвероногой дичи, а между тем заяц, пара-другая куропаток и даже молодой песец могли бы вполне удовлетворить неприхотливых обитателей Дома Доктора. Поэтому охотники решили беспощадно преследовать любого зверя и птицу, которые оказались бы на расстоянии ружейного выстрела.

Доктор, Бэлл и Альтамонт отправились на разведку. Американец, судя по его замашкам, был отважным и ловким охотником и отличным стрелком, хотя порой и любил прихвастнуть. К ним присоединился и Дэк, во многих отношениях не уступавший Альтамонту, но менее его склонный к бахвальству.

Трое охотников поднялись на восточную возвышенность и пошли дальше по беспредельным белоснежным равнинам. Впрочем, идти далеко им не пришлось, потому что не дальше чем в двух милях от форта показались многочисленные следы зверей, которые спускались к бухте Виктории и кружили вокруг форта.

Охотники, с любопытством шедшие по следам, переглянулись.

— Ну, — сказал доктор, — кажется, все ясно.

— Слишком даже ясно, — ответил Бэлл. — Это следы медведей.

— Превосходная дичь, — оказал Альтамонт, — но в настоящее время, кажется мне, несколько опасная.

— Почему же? — спросил доктор.

— Уж очень она обильна, — ответил Альтамонт..

— Что вы хотите сказать? — спросил Бэлл.

— Здесь отчетливо видны следы пяти медведей. Пять медведей на пятерых людей — это слишком много!

— Уверены ли вы, что их пять? — сказал доктор.

— Смотрите и судите сами: вот след, не похожий на другие — когти его расставлены шире, чем на остальных. А вот следы медведя поменьше. Сравните хорошенько, и на небольшом пространстве вы найдете следы пяти различных животных.

— Верно, — пристально вглядываясь, сказал Бэлл.

— В таком случае, — ответил доктор, — не к чему и храбриться попусту. Напротив, мы должны соблюдать крайнюю осторожность. Животные изголодались к концу суровой зимы, и теперь они очень опасны, и так как относительно их числа нет никаких сомнений...

— Так же как и относительно их намерений... — добавил Альтамонт.

— Вы полагаете, — спросил доктор, — что наше присутствие им известно?

— Разумеется. Однако, может быть, мы напали только на путь, которым проходили медведи... Но почему же тогда следы кружат, а не идут по прямой линии? Очевидно, медведи пришли с юго-востока, но здесь остановились и начали свои поиски.

— Совершенно верно, — заметил доктор. — Они, вероятно, приходили сегодня ночью.

— И не только сегодня, — ответил Альтамонт, — просто их следы заносило снегом.

— Нет, — сказал доктор. — Верней всего, медведи пережидали здесь бурю. Проголодавшись, они пошли к берегу залива, надеясь застигнуть там врасплох какого-нибудь тюленя, и тут-то почуяли нас.

— Возможно, — ответил Альтамонт.— Впрочем, нетрудно узнать, придут ли они сюда следующей ночью.

— Как же это сделать? — спросил Бэлл.

— Уничтожив на некотором пространстве следы животных. Если завтра мы увидим новые следы, это будет служить ясным доказательством, что медведи охотятся именно на нас.

— Хорошо, — одобрил доктор. — По крайней мере, мы будем знать, что нам делать.

Охотники принялись за дело и вскоре уничтожили следы на пространстве около ста туазов.

— Странно, однако, — сказал Бэлл, — что медведи . почуяли нас на таком большом расстоянии. Ведь мы не жгли никакого сала, запах которого мог бы их привлечь.

— О! — воскликнул доктор. — У медведей очень острое зрение и обоняние. К тому же они очень умны — это едва ли не самые умные животные, и они почуяли, что здесь происходит нечто необычное.

— Впрочем, — оказал Бэлл, — кто может поручиться,; что во время бури они не подходили к самому дому?

— Но почему же тогда сегодня ночью они остановились на таком большом от него расстоянии?— спросил Альтамонт.

— Трудно сказать, — ответил доктор, — но, видимо, они все больше и больше будут суживать район своих поисков вокруг форта.

— Увидим, — сказал Альтамонт.

— А теперь пойдем дальше, — продолжал доктор. — Только прошу не зевать и быть настороже.

Охотники зорко осматривались — ведь за каждым ледяным возвышением мог притаиться медведь. Часто они даже принимали за медведя большие льдины, которые цветом и формой напоминали этих животных. Но в конце концов, к крайнему удовольствию охотников, дело всякий раз кончалось оптическим обманом.

Наконец они снова взобрались на вершину и оттуда могли окинуть взглядом местность от мыса Вашингтона до острова Джонсона.

Однако они не заметили и не услышали ничего подозрительного.

Охотники возвратились в ледяной дом.

Гаттерасу и Джонсону сообщили о медвежьих следах, и было решено соблюдать большую осторожность. Настала ночь; ее отрадный покой ничем не нарушался, ничто не предвещало близкой опасности.

Утром, на рассвете, Гаттерас и его товарищи, хорошо вооруженные, вышли осматривать снег; они нашли новые следы, и уже гораздо ближе к дому. Как видно, неприятель готовился к осаде форта Провидения.

— Теперь они идут уже двумя рядами, — сказал доктор.

— И даже выдвинули разведчика, — добавил Альтамонт. — Взгляните на эти следы, направляющиеся к площадке. Это следы громадного медведя.

— Да, — сказал Джонсон, — медведи подходят все ближе и ближе. Очевидно, они хотят напасть на нас.

— Без сомнения, — ответил доктор. — Не будем же показываться им на глаза: мы не так сильны, чтобы с ними бороться.

— Но куда же девалось это проклятое зверье? — вскричал Бэлл.

— Да, верно, подстерегают нас где-нибудь за льдинами, на востоке, поэтому лучше не ходить туда.

— А охота?— спросил Альтамонт.

— Отложим ее на несколько дней, — ответил доктор. — Уничтожим еще раз следы, а завтра посмотрим, появятся ли они снова. Таким образом, мы будем в состоянии следить за действиями неприятеля.

Охотники последовали совету доктора и возвратились в форт. Присутствие зверей не позволяло им производить какие бы то ни было экскурсии. За окрестностями залива было установлено строгое наблюдение. Маяк погасили: он не приносил теперь никакой пользы и только привлекал бы к себе внимание зверей. Фонарь и электрические провода были внесены в дом, затем каждый поочередно стал сторожить на верхней площадке.

Снова потянулись скучные дни. Но что же оставалось делать? Силы были неравные, и рисковать жизнью не имело смысла.

28 апреля враги еще ничем не заявили о своем существовании. На следующий день гарнизон форта отправился осмотреть медвежьи следы; причем живейшее любопытство охотников внезапно сменилось изумлением.

Не видно было ни малейшего следа громадных животных, вокруг расстилалась нетронутая снежная равнина.

— Прекрасно! — вскричал Альтамонт. — Видно, у медведей не хватило терпения и они убрались. Счастливого пути, голубчики! А теперь — на охоту!

— Как знать? — отвечал доктор. — Для большей уверенности, друзья мои, я попросил бы вас поостеречься еще денек-другой. Несомненно, что неприятель не приходил ночью, по крайней мере, с этой стороны...

— Обойдем вокруг площадки, — сказал Альтамонт,— тогда и решим, что делать.

— Хорошо, — согласился доктор.

Путешественники с величайшим вниманием осмотрели пространство на две мили в окружности — следов нигде не было.

— Что ж, теперь можно бы и поохотиться, — сказал нетерпеливый Альтамонт.

— Подождем лучше до завтра, — ответил доктор.

— До завтра так до завтра, — нехотя уступил Альтамонт.

Охотники возвратились в форт; как и накануне, каждый из них по часу караулил на верхней площадке.

Когда пришла очередь Альтамонта и он отправился на вершину утеса, чтобы сменить Бэлла, Гаттерас собрал вокруг себя товарищей. Доктор отложил в сторону свои записки, а Джонсон бросил свою плиту.

Можно было предположить, что Гаттерас поведет речь об опасности настоящего положения. А он даже и не думал об этом.

— Друзья мои, — сказал он, — воспользуемся отсутствием американца, чтобы поговорить о наших делах. Есть вещи, которые его нисколько не касаются, притом же я не хочу, чтобы он вмешивался в наши дела.

Собеседники капитана переглянулись, недоумевая, к чему он ведет свою речь.

— Я решил, — продолжал Гаттерас, — условиться о вами относительно дальнейшего образа наших действий.

— И прекрасно, — ответил доктор. — Потолкуем, пока мы одни.

— Через месяц, — сказал Гаттерас, — самое большее — через полтора, настанет пора больших экскурсий. Подумали ли вы о том, что следует предпринять лётом?

— А вы, капитан? — спросил Джонсон.

— Смело могу сказать, что нет ни одного часа, когда я не занимался бы обсуждением своего замысла. Полагаю, никто из вас не намерен возвратиться назад?

На этот намек ответ последовал не сразу.

— Что касается меня, — продолжал Гаттерас, — то я отправлюсь на север, хотя бы даже мне пришлось идти одному. Мы находимся в трехстах шестидесяти милях от полюса. Никогда еще человек не был так близко к столь желанной для меня цели, и я не могу упустить подобный случай, не попытавшись сделать все, даже невозможное. Что вы об этом думаете?

— То же, что и вы, — с живостью ответил доктор.

— А вы, Джонсон?

— Как доктор, — сказал старый моряк.

— Теперь ваша очередь, Бэлл, — обратился Гаттерас к плотнику.

— Капитан,—ответил Бэлл, — действительно, нас не ждет в Англии семья, но родина все-таки есть родина!.. Что же, вы так-таки и не думаете вернуться в Англию?

— Вернуться туда можно и после достижения нами полюса, — сказал Гаттерас, — притом же обратный путь не представляет больших хлопот. Затруднения не увеличатся, потому что, поднимаясь к северу, мы оставляем за собой холодные страны света. Съестных припасов и топлива у нас хватит еще надолго. Следовательно, препятствий никаких, и мы совершили бы преступление, если б не дошли до конечной цели своего путешествия.

— Ну, а раз так, — сказал Бэлл, — мы согласны, капитан.

— Я никогда не сомневался в вас, — ответил Гаттерас. — Мы добьемся успеха в наших замыслах, друзья мои, и слава совершенного нами подвига всецело будет принадлежать одной Англии.

— Но среди нас есть американец, — сказал Джонсон.

При этом замечании Гаттерас не мог удержаться от гневного жеста.

— Знаю! — ответил он.

— Оставить его здесь мы не можем, — заметил доктор.

— Нет, не можем, — машинально повторил Гаттерас.

— Он отправится с нами?

— Да. Но в таком случае кто будет начальником?

— Вы, капитан.

— В вашей готовности повиноваться мне я не сомневаюсь. А если янки заупрямится?

— Не думаю, чтобы он решился на это,— ответил Джонсон. — Допустим, впрочем, что Альтамонт не захочет исполнять ваши приказания.

— Тогда он будет иметь дело со мною.

Товарищи капитана молча посмотрели на него.

— Каким путем мы пойдем? — спросил доктор.

— По возможности придерживаясь берегов, — ответил Гаттерас.

— А если встретится свободное море, что очень вероятно?

— Что ж, тогда переплывем это море.

— Но как? Ведь у нас нет корабля.

Гаттерас не ответил. Он, видимо, смутился.

— Быть может, — сказал Бэлл — из остатков «Порпойза» можно еще построить шлюпку?

— Никогда! — гневно вскричал Гаттерас.

— Никогда! — повторил за ним и Джонсон.

Доктор покачал головой: он разгадал причину раздражения капитана.

— Никогда! — повторил Гаттерас. — Шлюпка, построенная из дерева американского корабля, будет американской шлюпкой!

— Но, капитан... — сказал Джонсон.

Доктор сделал знак Джонсону не возражать и подождать более удобного момента. Понимая причины, заставлявшие так действовать капитана, но не разделяя его образа мыслей, доктор решил в глубине души заставить своего друга отказаться от столь категорически высказанного им намерения.

Он свел разговор на другой предмет—на возможность подняться берегом до той неизвестной точки земного шара, которую называют Северным полюсом.

Словом, доктор удачно избегал щекотливых сторон разговора, внезапно оборвавшегося с приходом Альтамонта, который не сообщил ничего нового.

Так кончился день. Ночь тоже прошла спокойно. Видимо, медведи удалились. 

XII. ЛЕДЯНАЯ ТЮРЬМА. 

На следующий день Гаттерас, Альтамонт и Бэлл решили идти на охоту. Опасных следов больше не было; очевидно, медведи окончательно отказались от своих замыслов— то ли из страха перед неизвестным врагом, то ли потеряв надежду найти живые существа под снежными сугробами.

Во время отсутствия охотников доктор намеревался посетить остров Джонсона, чтобы исследовать состояние льда и произвести кое-какие гидрографические съемки. Стоял жестокий мороз, но путешественники легко переносили его: их кожа привыкла уже к сильному холоду.

Джонсон должен был остаться охранять Дом Доктора. Охотники готовились к выступлению. Каждый из них был вооружен двуствольной винтовкой, заряженной коническими пулями. Взяли с собой небольшой запас пеммикана на случай, если бы пришлось заночевать в пути, и каждый заткнул за пояс своей куртки из оленьей кожи по ножу-ледорезу (столь необходимое в полярных странах орудие) и небольшому топору.

Снаряженные и одетые таким образом, охотники могли пройти далеко, а отвага и ловкость давали им надежду на счастливый исход охоты.

К восьми часам утра они были готовы и тронулись в путь. Дэк вприпрыжку бежал впереди. Охотники поднялись на восточное возвышение, обошли вокруг утеса, на котором находился маяк, и исчезли на юге среди равнин, ограниченных горой Бэлла.

А доктор, условившись с Джонсоном насчет сигнала в случае какой-либо опасности, спустился к берегу, чтобы добраться до льдин, покрывавших бухту Виктории.

Джонсон остался один в форте Провидения, но он не сидел без дела. Прежде всего он выпустил гренландских собак, которые сильно шумели в своем «собачьем дворце»; животные обрадовались свободе и стали кататься по снегу. Затем старый моряк занялся домашним хозяйством: надо было возобновить запас топлива и провизии, убрать склады, починить кое-какую утварь, поизносившиеся одеяла и обувь, в виду предстоявших летом продолжительных экскурсий. Дела было вдоволь, и Джонсон работал с ловкостью моряка, освоившегося со всякого рода трудом.

Работая, он размышлял о вчерашней беседе, о капитане и, главное, о его непомерной гордости — в сущности, очень похвальной, — не позволявшей Гаттерасу согласиться на то, чтобы американец или хотя бы американская шлюпка достигла полюса раньше него или вместе с ним.

«Как бы то ни было, — думал Джонсон, — а, по-моему, трудненько переплыть океан без шлюпки! Когда мы дойдем до свободного моря, то как тут ни вертись, а без суденышка дело не обойдется. Будь ты хоть первейшим англичанином в мире, а трехсот миль вплавь не пройдешь! Впрочем, увидим. Времени у пас достаточно, да и доктор не сказал еще своего последнего слова. Человек он ловкий и, пожалуй, сумеет заставить капитана отказаться от его намерения. Я готов побиться об заклад, что на пути к острову доктор осмотрит обломки «Порпойза» и постарается узнать, что можно из них сделать».

Так рассуждал Джонсон час спустя после ухода охотников из форта. Вдруг в двух или трех милях под ветром раздался сухой и резкий выстрел.

«Видно, что-то нашли, — подумал Джонсон, — и не так далеко, потому что выстрел слышен ясно. Впрочем, это потому, что воздух здесь очень чист».

Раздался второй выстрел, затем третий.

«На хорошую добычу, должно быть, набрели», — заметил Джонсон.

Раздалось еще три выстрела, теперь гораздо ближе.

«Шесть выстрелов! — подумал Джонсон. — Все заряды выпущены... Видно, дело-то не шуточное. Неужели?..».

Джонсон побледнел от одной только мысли. Поспешно выйдя из дома, он поднялся на вершину утеса.

При виде представившегося его глазам зрелища он задрожал.

— Медведи! — закричал он.

Охотники, за которыми следовал Дэк, бежали со всех ног, преследуемые пятью громадными медведями, уже нагонявшими их. Гаттерас был позади всех и старался удерживать медведей на некотором расстоянии, бросая им одно за другим свою шапку, топорик и даже ружье. По своему обыкновению, медведи останавливались, чтобы обнюхать предметы, возбуждавшие их любопытство, и таким образом отставали, несмотря на то что при желании могли бы обогнать самую резвую лошадь,

Гаттерас, Альтамонт и Бэлл, запыхавшись, подбежали к Джонсону и по склонам утеса кувырком скатились к дому.

Медведи уже почти настигли их, и капитан едва успел отразить охотничьим ножом удар громадной лапы.

Гаттерас и его товарищи захлопнули дверь. Медведи остановились на площадке утеса.

— Ну, теперь мы еще посмотрим, чья возьмет! — сказал Альтамонт. — Пятеро против пятерых!

— Четверо против пятерых! — воскликнул испуганный Джонсон.

— Как? — спросил Гаттерас.

— Доктор! — ответил Джонсон, указывая на пустую залу.

— Что — доктор?

— Он отправился к острову.

— Ах, несчастный! — вскричал Бэлл.

— Оставить его без помощи мы не можем, — сказал Альтамонт.

— Пойдем! — ответил Гаттерас.

Он быстро отворил дверь, но еле успел опять захлопнуть ее, потому что медведь чуть не раскроил ему лапой череп.

— Медведи здесь! — закричал он.

— Все? — спросил Бэлл.

— Все! — ответил Гаттерас.

Альтамонт бросился к окнам и стал забивать их кусками льда, отломанными от стен дома. Его товарищи, не говоря ни слова, делали то же самое. Молчание нарушалось только глухим ворчаньем Дэка.

Надо отдать справедливость им всем, ибо в этот опасный момент они думали больше о докторе, чем о себе самих. Несчастный Клоубонни! Такой хороший и преданный товарищ! Он был душой их маленькой колонии. И вот первый раз за все время их путешествия его нет среди них. А какая страшная опасность, какая мучительная смерть ожидает его по возвращении домой! Ничего не подозревая, он спокойно подойдет к дому, и тут разъяренные звери набросятся на него.

И ни малейшей возможности предупредить его!

— Только думается мне,— сказал Джонсон, — что доктор теперь уже остерегается. Ваши выстрелы предупредили его об опасности, и он, наверно, догадался о том, что случилось,

— Но если он в то время находился далеко или не понял, в чем дело? — спросил Альтамонт. — Словом, из десяти шансов восемь за то, что он возвратится, ничего не подозревая. Медведи скрыты эскарпом форта — видеть их он не может.

— Значит, мы должны до прихода доктора отделаться от этих опасных зверей, — сказал Гаттерас.

— Но как? — спросил Бэлл,

Нелегко было ответить на такой вопрос. Вылазка казалась невозможной. Коридор заложили, но медведи легко могли устранить такое препятствие.

Осажденные разместились по комнатам, готовясь отразить всякую попытку к вторжению медведей в дом. Слышно было, как медведи расхаживали у дверей, глухо рычали и своими огромными лапами царапали стены дома.

Надо было, однако, действовать. Альтамонт решил сделать амбразуру и открыть по осаждающим огонь. В несколько минут он пробил отверстие в ледяной стене и просунул в него ружье. Но едва оно высунулось наружу, как тотчас же с необычайной силой было выхвачено из рук не успевшего выстрелить Альтамонта.

— Чорт возьми! С такой силищей не справиться! — вскричал Альтамонт и поспешил забить амбразуру.

Осада длилась уже час, и нельзя было предвидеть, каков будет ее конец. Шансы на успех вылазки были невелики. Но Гаттерас и его товарищи во что бы то ни стало хотели выйти из нелегкого положения и уже совсем было решились на открытую схватку, как вдруг Гаттерасу пришла в голову хорошая мысль.

Он взял железную кочергу, служившую Джонсону для выгребания углей, положил ее в печь и проделал в стене отверстие таким образом, чтобы снаружи его покрывал тонкий слой льда.

Товарищи Гаттераса молча смотрели на его работу. Когда кочерга накалилась добела, Гаттерас сказал:

— Я отпихну медведей: схватить полосу они не могут, а вы стреляйте через амбразуру.

— Ловко придумано! — вскричал Бэлл, становясь подле Альтамонта.

Гаттерас вынул из печи кочергу и быстро просунул ее в отверстие. Снег от соприкосновения с горячим железом таял и громко шипел. Два медведя подскочили, схватили раскаленное железо и страшно взревели. В это время один за другим раздалось четыре выстрела.

— Попали! — вскричал  Альтамонт.

— Попали! — повторил  Бэлл.

— Надо повторить, — сказал Гаттерас, быстро забивая бойницу.

Кочергу опять положили в печь, и через несколько минут она накалилась докрасна.

Альтамонт и Бэлл, зарядив ружья, заняли свои места. Гаттерас снова проделал отверстие и сунул в него раскаленную кочергу.

Но на этот раз она уперлась в какой-то твердый предмет.

— Что за дьявольщина! — вскричал американец.

— В чем дело? — спросил Джонсон.

— А в том, что проклятые звери наваливают льдину на льдину. Они хотят замуровать, заживо погрести нас в доме!

— Не может быть!

— Посмотрите сами: кочерга дальше не идет. Это наконец становится смешным.

Но это было не только смешно — это было опасно. Положение осажденных ухудшалось. Медведи — животные очень смышленые — прибегнули к оригинальному средству, чтобы задушить свою добычу и отнять у осажденных всякую возможность к бегству.

— Экая обида! — сказал крайне огорченный Джонсон. — Добро бы люди, а то — звери!

Прошло еще два часа. Вылазка сделалась невозможной. Из-за утолщенных стен перестал доноситься наружный шум. Альтамонт раздраженно ходил взад и вперед, кляня свое бессилие. Гаттерас с ужасом думал о докторе и об опасности, которая ему грозила по возвращении.

— Эх,— воскликнул Джонсон,— если бы доктор Клоубонни был с нами!

— А что мог бы он поделать теперь? — спросил Альтамонт.

— Он-то бы наверное сумел выручить нас.

— Каким же это образом? — насмешливо спросил Альтамонт.

— Если бы я это знал, то не нуждался бы в докторе,— ответил Джонсон. — Впрочем, можно догадаться, что он посоветовал бы нам в настоящую минуту.

— Что же именно?

— Перекусить. Вреда это причинить не может—напротив... Вы как полагаете, Альтамонт?

— Ну что же, будем есть, если это доставит вам удовольствие, хотя это несколько глупо и даже унизительно в нашем положении, — ответил Альтамонт.

— Держу пари, — сказал Джонсон, — что после обеда мы придумаем способ выпутаться из беды.

Никто ему не ответил, и все сели за стол.

Джонсон, воспитанный в школе доктора, старался философски отнестись к опасности, но в настоящем случае это ему плохо удавалось. Шутки застревали у него в горле. К тому же осажденным становилось явно не по себе. Воздух начинал портиться в их герметически закрытом доме, и его нельзя было освежить, так как трубы плохо тянули. Огонь должен был скоро потухнуть. Кислород, поглощаемый легкими и печью, мало-помалу заменялся углекислотой, губительное действие которой всем известно.

Гаттерас первый заметил эту новую опасность и не скрыл ее от своих товарищей.

— Значит, во что бы то ни стало, а выйти необходимо! — вскричал Альтамонт.

— Да, — согласился Гаттерас, — но подождем ночи, сделаем отверстие в потолке. Это даст новый приток свежего воздуха, а затем кто-нибудь из нас станет у отверстия и будет стрелять по медведям.

— Ничего другого не остается, — ответил Альтамонт.

Решив так, все стали ждать наступления темноты. И все это время Альтамонт не переставал проклинать положение, при котором, как он выражался, «медведи и люди столкнулись лицом к лицу, причем люди отнюдь не оказались на высоте своего положения». 

 XIII. МИНА. 

Наступила ночь, и лампа в зале начала гаснуть из-за недостатка кислорода.

В восемь часов были сделаны последние приготовления. Осажденные тщательно зарядили свои ружья и проделали отверстие в потолке.

Работа длилась уже несколько минут. Бэлл ловко справлялся с делом, как вдруг Джонсон, бывший на страже в спальне, подбежал к своим товарищам.

Он был встревожен.

— Что с вами? — спросил Гаттерас.

— Ничего, так... — нерешительно ответил Джонсон. —' Впрочем...

— Однако... — начал было Альтамонт.

— Молчите! Вы не слышите никакого шума?

— Где?

— Там... в стене комнаты творится что-то неладное.

Бэлл перестал работать. Все прислушались.

Слышался отдаленный треск, как будто в боковой стене пробивали отверстие.

— Кто-то скребется, — сказал Джонсон.

— Несомненно, — ответил Альтамонт.

— Неужели медведи? — спросил Бэлл.

— Конечно, они! — воскликнул Альтамонт.

— Они переменили тактику, — сказал Джонсон, — и отказались от намерения задушить нас.

— Они думают, что мы уже задохнулись, — возразил Альтамонт, которого не на шутку разбирала злость.

— Проклятое зверье скоро сюда вломится! — сказал Бэлл.

— И прекрасно! — ответил Гаттерас. — Будем сражаться врукопашную.

— Тысяча чертей! — вырвалось у Альтамонта. — По-моему, это гораздо лучше. Надоели мне эти невидимые враги. По крайней мере, будем видеть неприятеля и биться с ним!

— Да, — сказал Джонсон, — но только едва ли можно будет пустить в дело ружья: здесь слишком тесно.

— И отлично! Станем работать ножами и топорами!

Треск все усиливался. Уже ясно слышалось царапанье когтей. Медведи подкапывались с того именно угла, где стена примыкала к упиравшемуся в утес снежному валу.

— Этот медведь теперь не дальше чем в шести футах от нас, — сказал Джонсон.

— Да, Джонсон, — ответил Альтамонт. — Но у нас есть еще время, чтобы приготовить ему достойную встречу.

Американец взял в одну руку топор, а в другую нож, выставил вперед правую ногу, откинулся назад корпусом и стал в оборонительное положение. То же самое сделали Джонсон и Бэлл. На всякий случай Джонсон зарядил также свое ружье.

Треск все усиливался; куски льда так и разлетались, точно под железными когтями.

Наконец уже только тонкий слой льда отделял нападающего от его врагов. Вдруг слой этот треснул, как лопается в обруче бумага, разрываемая клоуном, и какая-то большая черная масса ввалилась в полутемную комнату.

Альтамонт замахнулся на нее топором.

— Ради бога, остановитесь! — сказал знакомый голос.

— Доктор! Доктор! — вскричал Джонсон.

Действительно, то был доктор; потеряв равновесие, он кувырком вылетел на середину комнаты.

— Здравствуйте, друзья мои! — сказал он, быстро поднимаясь.

Его товарищи остолбенели, но вслед за изумлением наступила минута невыразимой радости. Каждый хотел обнять достойного Клоубонни; взволнованный Гаттерас долго прижимал его к груди, а доктор отвечал капитану горячим пожатием руки.

— Неужели это вы, доктор? — вскричал Джонсон.

— Я сам, собственной персоной, Джонсон. Я беспокоился о вас больше, чем вы обо мне.

— Но как же вы узнали, что на нас напали медведи? — спросил Альтамонт. — Мы больше всего опасались, что вы преспокойно будете возвращаться в форт, не подозревая даже о грозящей вам опасности.

— Я все видел, — ответил доктор. — Ваши выстрелы предупредили меня. Я в то время находился возле обломков «Порпойза»; поднявшись на возвышение, я увидел, что вас преследуют пять медведей. Ах, чего я не перечувствовал! Только увидев, что вы стремглав спустились с утеса и что медведи рыщут кругом, я успокоился, так как полагал, что у вас хватит времени запереться в доме. Мало-помалу я стал пробираться к дому, то ползком, то скрываясь за льдины. Так я дошел до форта и застал этих колоссальных зверей за работой. Они трудились, как бобры: утаптывали снег и глыбами его заваливали дом — словом, хотели заживо замуровать вас. К счастью, им не пришло в голову скатить с утеса глыбы льда, которые неминуемо раздавили бы вас.

— Но сами-то вы, доктор, тоже подвергались опасности, — сказал Бэлл. — Разве медведи не могли оставить форт и приняться за вас?

— Им было не до того. Гренландские собаки, выпущенные Джонсоном, бегали тут же, но медведи и не думали преследовать их, рассчитывая полакомиться более вкусной дичью.

— Благодарим за комплимент!—засмеялся Альтамонт.

— Ну, особенно гордиться этим не стоит... Разгадав тактику медведей, я решился пробраться к вам. Благоразумие требовало повременить до ночи. С наступлением сумерек я потихоньку подкрался к эскарпу со стороны порохового погреба. Я нарочно выбрал это место: отсюда удобно было прокопать галерею. Я принялся за работу и стал рубить лед ледорезом. Замечу, кстати, — преполезное это орудие... Три часа я рыл, копал, работал — и вот, проголодавшийся и совсем обессиленный, стою теперь среди вас...

— Чтобы разделить нашу участь? — сказал Альтамонт.

— Чтобы спасти всех нас. Но прежде всего дайте мне сухарей и мяса: я умираю от голода.

Вскоре доктор уже уписывал солонину. Он ел и одновременно отвечал на вопросы, которыми товарищи засыпали его.

— Чтобы спасти нас? — переспросил Бэлл.

— Само собой разумеется, — отвечал доктор, не переставая работать челюстями.

— В самом деле, — сказал Бэлл, — мы можем уйти той же дорогой, которой пришел доктор.

— Вот это чудесно! Медведи пронюхали бы, где лежат наши запасы, и, разумеется, все бы пожрали, — ответил доктор.

— Приходится оставаться здесь, — сказал Гаттерас.

— Конечно, и во что бы то ни стало избавиться от медведей.

— Значит, у вас есть для этого какое-нибудь средство? — спросил Бэлл.

— И очень даже верное, — ответил доктор.

— Ну, не говорил ли я! — вскричал Джонсон, потирая руки. — Пока доктор с нами, отчаиваться не следует: у него всегда найдется про запас какая-нибудь уловка.

— Послушайте, доктор,— сказал Альтамонт,— а разве медведи не могут проникнуть в прорытую вами галерею?

— Ну нет, вход в нее я крепко-накрепко забил! И мы теперь можем преспокойно ходить в пороховой погреб: медведи ни о чем не догадаются.

— Хорошо. Но скажите же, как вы думаете избавить нас от непрошенных гостей?

— А очень просто; я даже кое-что уже подготовил для этого.

— Что же именно?

— Вот увидите. Но я и забыл, что возвратился не один.

— Как? — спросил Джонсон.

— Я должен вам представить моего товарища.

Сказав это, доктор вытащил из галереи тело только что убитого песца.

— Песец! — вскричал Бэлл.

— Результат моей сегодняшней охоты, — скромно пояснил доктор. — Вы увидите, что никогда еще ни один ресец не был убит более кстати.

— Но в чем же- наконец состоит ваш план? — спросил Альтамонт.

— В том, чтобы взорвать на воздух всех медведей при помощи ста фунтов пороха!

Все в недоумении взглянули на доктора.

— Но где же порох? — спросили они.

— В пороховом погребе.

— Ну, а погреб-то где?

— Проход прямехонько ведет в него. Недаром же я . вывел галерею в десять туазов длиной. Я мог бы прорыть ход и поближе к дому, но у меня был в виду особый план.

— Где же вы намерены заложить мину? — спросил Альтамонт.

— Как раз против хода, то-есть подальше от дома, порохового погреба и складов.

— Но каким образом заманить туда медведей?

— Это уж мое дело,— ответил доктор.— Но довольно болтать, примемся за дело. Нам предстоит прорыть ночью галерею футов в сто: работа изнурительная, но впятером мы легко справимся с нею, сменяя друг друга. Пусть начнет Бэлл, а мы немного отдохнем.

— Чорт возьми! — вскричал Джонсон.— Чем больше я думаю, тем больше мне нравится способ мистера Клоубонни.

— Я хочу действовать наверняка,— сказал доктор.

— О! Раз уж вы обещаете, можно считать этих медведей убитыми, и я уже чувствую у себя на плечах тяжесть их шкур.

— Итак, за работу!

Доктор с Бэллом вошли в темную галерею; где прошел Клоубонни, там легко мог пройти любой из них. Минеры проникли в пороховой погреб как раз в том месте, где в строгом порядке стояли бочки с порохом. Тут доктор объяснил Бэллу, что надо было делать, и плотник начал пробивать противоположную стену, к которой примыкал парапет, а Клоубонни возвратился в ледяной дом.

Бэлл работал уже целый час и прорыл ход длиной около десяти футов; по нему можно было пробираться только ползком. Бэлла сменил Альтамонт и в течение часа вырыл почти столько же, сколько и Бэлл. Из галереи снег выносили в кухню, где доктор превращал его в воду, чтобы он занимал меньше места.

Альтамонта сменил Гаттерас, а его, в свою очередь, Джонсон. Через десять часов, то-есть к восьми часам утра, галерея была вполне готова.

На рассвете доктор выглянул в амбразуру, прорубленную им в стене порохового погреба.

Терпеливые животные не покидали своего поста, бродили взад и вперед, нюхая воздух, рычали — словом, сторожили с примерной бдительностью, обходя дозором вокруг дома, исчезнувшего под массой наваленных на него льдин. Настала, однако, минута, когда их терпение истощилось, и доктор заметил, что медведи начали разбирать натасканные ими глыбы.

— Что это они еще затеяли? — сказал капитан, стоявший подле доктора.

— Повидимому, им надоело ждать: они хотят добраться до нас. Но погодите, голубчики! Мы с вами разделаемся по-своему. Теперь времени терять нельзя.

Доктор прополз до места, где предполагалось заложить мину, и приказал увеличить камеру во всю ширину и высоту вала. Вскоре в верхней ее части остался только слой льда в один фут толщиной, так что его пришлось подпереть, чтобы он не обрушился.

На гранитной почве укрепили кол, к верхней части которого привязали песца. Длинная веревка, шедшая от основания столба, подпиравшего лед, была проведена в пороховой погреб. Товарищи доктора слепо исполняли все его приказания, хотя и не вполне понимали их смысл.

— Вот приманка,— сказал доктор, показывая на песца.

Он велел подкатить к столбу бочонок пороха.

— А вот и мина,— добавил Клоубонни.

— А не взлетим ли на воздух и мы вместе с медведями?—спросил Гаттерас.

— Нет, мы достаточно удалены от места взрыва, дом построен крепко. Но если он и даст несколько трещин, их нетрудно будет заделать.

— Хорошо,— сказал Альтамонт.— Но как вы намерены действовать?

— Дернув веревку, мы .повалим столб, поддерживающий над миной слой льда. Труп песца мгновенно появится вне вала, и согласитесь, что проголодавшиеся медведи немедленно накинутся на неожиданную добычу.

— Верно.

— В это мгновение я воспламеняю мину, и непрошенные гости вместе с угощением взлетают на воздух.

— Здорово! — воскликнул Джонсон, с интересом следивший за рассказом.

Гаттерас, безусловно доверявший своему другу, не требовал никаких разъяснений. Он ждал. Но Альтамонт хотел знать все, до малейших подробностей.

— Доктор,— сказал он,— а как же вы настолько точно вычислите время горения фитиля, чтобы взрыв произошел как раз в нужный момент?

— Очень просто, я вовсе не буду делать никаких вычислений.

— Следовательно, у вас есть фитиль длиной в сто футов?

— Никакого фитиля у меня нет.

— В таком случае, вы устроите пороховую дорожку?

— Ну нет! Средство это не очень-то надежно!

— Значит, кто-нибудь из нас должен пожертвовать собой и взорвать мину?

— Если потребуется охотник, я готов взяться за это дело,— поспешно сказал Джонсон.

— Этого совсем не нужно, мой достойный друг,— ответил доктор, протягивая руку старому моряку.— Жизнь каждого из нас слишком драгоценна, и благодаря богу ей не грозит никакая опасность!

— Ну, тогда я уж не берусь отгадывать,— сказал Альтамонт.

— Если бы мы не сумели вывернуться из настоящего положения,— улыбаясь, сказал доктор,— то к чему было бы тогда учиться физике?

— A-а, так, значит, физика! — сказал просиявший Джонсон.

— Разве у нас нет гальванической батареи и достаточно длинных проводов, которыми мы пользовались для устройства маяка?

— Ну так что же?

— Мы можем мгновенно взорвать мину, когда нам будет угодно и притом не подвергаясь ни малейшей опасности.

— Ура! — вскричал Джонсон.

— Ура! — повторили его товарищи, не заботясь о том, слышат ли их медведи.

Немедленно электрические провода были протянуты от дома до порохового погреба. Один конец проводов соединили с гальваническим элементом, а другой опустили в бочонок с порохом на небольшом расстоянии друг от друга.

В девять часов утра все было готово. И вовремя, потому что медведи начали бешено разрушать дом.

Джонсон должен был, стоя в пороховом погребе, дернуть веревку, привязанную к столбу. Он занял свой пост.

— А теперь, — сказал доктор остальным, — приготовьте свое оружие. На случай если медведи не будут перебиты сразу, станьте подле Джонсона и тотчас после взрыва выбегайте из дома.

Гаттерас, Альтамонт и Бэлл отправились в пороховой погреб, а доктор остался у электрического аппарата.

Вскоре послышался голос Джонсона:

— Готово?

— Готово! — ответил доктор.

Джонсон сильно дернул веревку — часть поверхности свода обрушилась, и труп песца показался над обломками льда. Это ошеломило медведей, но они очень быстро оправились и не замедлили броситься на неожиданную добычу.

— Пли! — вскричал Джонсон.

Доктор пустил ток, раздался оглушительный взрыв. Дом задрожал, как во время землетрясения, стены его треснули. Гаттерас, Альтамонт и Бэлл выбежали из порохового погреба, держа ружья наготове.

Но оружие не потребовалось. Четыре медведя из пятерых лежали на земле, изорванные в куски, искалеченные, обуглившиеся, а пятый, наполовину опаленный, удирал что было мочи.

— Ура! Ура! Ура! — кричали товарищи доктора, который, улыбаясь, переходил из объятий в объятия. — Ура доктору Клоубонни!

 XIV. ПОЛЯРНАЯ ВЕСНА.

Пленники получили свободу — радость их была неописуема. Все горячо благодарили доктора. Старику Джонсону было немного жаль медвежьих шкур, которые оказались сожженными и уже ни на что не годились, но это не особенно омрачало его хорошее настроение.

Весь день прошел в починке ледяного дома, сильно пострадавшего от взрыва. Его очистили от глыб льда, нагроможденных медведями, и скрепили рассевшиеся стены. Работа подвигалась быстро под веселые песенки Джонсона.

На следующий день стало значительно теплее; вследствие внезапной перемены ветра ртуть в термометре поднялась до —9° по Цельсию. Столь значительная перемена сильно отозвалась на окружающем: люди и все вокруг них как будто повеселело. Южный ветер принес с собой первые признаки полярной весны. Эта сравнительно теплая погода продержалась несколько дней. Термометр в защищенном от ветра месте показывал—1° по Цельсию; появились признаки оттепели.

Лед стал трескаться; там и сям из-подо льда, точно фонтаны в английском парке, била ключом соленая вода, а через несколько дней пошел сильный дождь.

Над снегом поднялись густые испарения — хорошая примета, предвещавшая близкое таяние больших масс снега. Бледный диск солнца становился все ярче и ярче и описывал на небосклоне все более длинные дуги. Ночь длилась теперь всего три часа.

Другой, не менее знаменательный, признак весны — появились целые стаи белых куропаток, полярных гусей, рябчиков и ржанок, наполнявших воздух оглушительными криками, хорошо памятными морякам еще с прошлой весны. На берегах залива появились зайцы и арктические мыши — лемминги, маленькие норки которых представляли собой целую систему правильной формы ямок.

Доктор обратил внимание своих товарищей на то, что почти все звери и птицы теряли белые зимние перья и шерсть и облекались в летнюю одежду. Они спешно готовились к весне, а природа тем временем готовила для них пищу в виде мхов и мелкой муравы. Под таявшими снегами зарождалась новая жизнь.

Но вместе с этими безвредными животными возвратились и их изголодавшиеся враги — лисицы и волки. Во время коротких ночей слышался их зловещий вой.

Полярные волки сродни нашим собакам, они даже лают по-собачьи. Говорят, будто волки прибегают к этой уловке, чтобы приманить собак и загрызть их. Факт этот, замеченный в местах, прилегающих к Гудзонову заливу, был проверен доктором в Новой Америке. Поэтому Джонсон не выпускал на волю упряжных собак. Что же касается Дэка, то пес этот видывал виды и был слишком осторожен для того, чтобы попасть на зубы волкам.

Недели две путешественники усиленно охотились и запасли много свежего мяса. Били белых куропаток и рябчиков, мясо которых превосходно. Охотникам не приходилось удаляться от форта. Дичь сама шла на них и своим присутствием оживляла безмолвные берега и бухту Виктории, представляя радостное для глаз зрелище.

Так, в охоте, незаметно прошли две недели после встречи с медведями, и оттепель продолжала свое дело. Термометр поднялся до нуля по Цельсию; горные потоки журчали в оврагах, и на склонах холмов образовались тысячи водопадов.

Доктор расчистил около акра земли и засеял его крессом, щавелем и ложечной травой — растениями, отлично помогающими против цынги. Из земли уже показались маленькие зеленые листочки, как вдруг ударил страшный холод.

В одну ночь, при жестоком ветре, термометр опустился до — 22°. Все замерзло: птицы, земноводные, четвероногие исчезли, как по волшебству; тюленьи отдушины затянулись льдом: трещины на ледяных полях закрылись; лед снова стал тверд, как гранит, а водопады, захваченные морозом в своем падении, застыли хрустальными лентами.

Эта внезапная перемена произошла в ночь с 11 на 12 мая. Когда на следующее утро Бэлл попытался высунуть наружу нос, то чуть его не отморозил.

— Вот она, эта полярная природа! — вскричал несколько озадаченный доктор. — Какие штуки выкидывает! Ну что ж, начну посев во второй раз.

Гаттерас отнесся к этому менее философски: ему не терпелось предпринять новые разведки, но волей-неволей пришлось покориться.

— И долго еще будут стоять такие холода? — спросил Джонсон.

— Ну нет, мой друг,— ответил доктор.— Это последние холода. Вы же понимаете, что мороз здесь у себя дома и без борьбы он не сдается.

— А он таки не плохо защищается,— заметил Бэлл, потирая себе лицо.

— Да! Но мне бы следовало этого ожидать,— сказал доктор,— и не тратить попусту семян, точно какой-нибудь неуч, тем более что вырастить их можно было и у кухонной печи.

— Как,— сказал Альтамонт,— вы могли предвидеть эту перемену температуры?

— Конечно, не будучи даже пророком! Следовало поручить мои посевы покровительству святых Мамерта, Панкратия и Сервазия, память которых празднуется 11, 12 и 13-го числа настоящего месяца.

— Но какое влияние могут иметь эти три святых мужа на температуру?

— Очень даже большое, если верить садоводам: они их называют «тремя студеными святыми».

— Почему же?

— Потому что в мае обычно наступают периодические холода, и наибольшее понижение температуры наблюдается между 11—13-м числами.

— Факт, действительно, интересный. Но чем его объясняют?—спросил Альтамонт.

— Его объясняют двояко. Одни считают причиной то, что в эту пору года между Землей и Солнцем проходит большое количество астероидов; другие объясняют это таянием снегов, во время которого из воздуха поглощается значительное количество теплоты. Обе причины возможны. Но следует ли их допускать безусловно? Ответить на это я не могу. Однако, не будучи вполне убежден насчет правильности объяснения, я не питаю ни малейшего сомнения относительно самого факта и не должен был бы упускать это из виду и... губить свои посевы.

Доктор оказался прав. По той или иной причине, но всю вторую половину мая стояли сильные холода. Пришлось отказаться от охоты, и не столько из-за мороза, сколько вследствие полного отсутствия дичи. К счастью, запасы свежего мяса далеко еще не истощились.

Снова началось томительное безделье, В течение следующих пятнадцати дней, с 11 по 25 мая, не случилось ничего особенного, если не считать болезни Бэлла, которого внезапно поразила жестокая ангина. Гланды его сильно распухли и покрылись налетом. Клоубонни был тут в своей стихии, и болезнь, очевидно не рассчитывавшая на его вмешательство, отступила. Лечение отличалось крайней незатейливостью, а аптека была под рукой. Доктор клал в рот пациенту небольшие кусочки льда; через несколько часов опухоль начала уменьшаться, налеты исчезали. Сутки спустя Бэлл уже был на ногах.

Всех изумила эта простота врачевания.

— Север — страна горловых болезней, — говорил Клоубонни, — поэтому необходимо, чтобы рядом с болезнью находилось и лекарство!

— Лекарство и, главное, лекарь,— добавил Джонсон, в глазах которого доктор поднялся теперь на недосягаемую высоту.

Клоубонни решил серьезно поговорить с Гаттерасом. Нужно было отговорить капитана от его намерения подняться к северу, не беря с собой ни шлюпки, ни лодки, ни даже куска дерева, на которых можно было бы переправиться через пролив. Капитан ни за что не соглашался плыть в шлюпке, сделанной из остатков американского судна.

Доктор не знал, как и приступить к делу. Между тем откладывать было нельзя, так как времени оставалось немного: в июне пора было отправляться. Наконец, после долгих колебаний, доктор отвел Гаттераса в сторону и ласково сказал ему:

— Гаттерас, считаете ли вы меня своим другом?

— Разумеется! — с живостью ответил капитан.— Лучшим и даже единственным другом!

— А если бы я дал вам один непрошенный совет, будете ли вы считать его бескорыстным?

— Конечно! Ведь я же знаю, что личный интерес никогда не руководит вами. Но в чем дело?

— Погодите, Гаттерас, я хочу предложить вам еще один вопрос. Считаете ли вы меня добрым англичанином, радеющим, как и вы, о славе своего отечества?

— Да, но...— И Гаттерас удивленно взглянул на доктора.

— Вы хотите достигнуть Северного полюса. Я понимаю ваше честолюбие и разделяю его. Но, чтобы достигнуть своей цели, необходимо сделать все, что бы ни...

— А разве до сих пор я не жертвовал всем?

— Нет, Гаттерас, вы не жертвовали своими личными предубеждениями, и в настоящую минуту вы готовы отвергнуть средства, необходимые для того, чтобы подняться к полюсу.

— Вы имеете в виду,— спросил Гаттерас,— шлюпку этого человека?

— Будем, Гаттерас, говорить хладнокровно. Может быть, берег,* на котором мы провели зиму, вовсе не тянется до самого полюса. У нас нет никаких доказательств этого. Если наши предположения оправдаются, то летом мы должны встретить на своем пути обширное, свободное ото льдов море. Теперь я спрошу вас: что мы будем делать, оказавшись на берегу свободного ото льдов и благоприятного для плавания арктического океана, если нам не на чем будет переплыть его?

Гаттерас молчал.

— Неужели вы хотите остановиться в нескольких милях от Северного полюса за неимением средств достигнуть его?

Гаттерас уронил голову на руки.

— А теперь, — продолжал доктор, — взглянем на вопрос с его нравственной стороны. Я понимаю, что каждый англичанин для славы своего отечества готов пожертвовать жизнью и состоянием. Но если шлюпка, сколоченная из нескольких досок, взятых с американского судна, потерпевшего крушение и поэтому не имеющего никакой ценности,— если такая шлюпка, говорю я, пристанет к неизвестному берегу или пройдет неисследованный океан, то неужели это может умалить славу совершенного открытия? Если бы мы нашли на этих берегах брошенный неизвестным экипажем корабль, неужели вы поколебались бы воспользоваться им? Разве не главе экспедиции принадлежит вся честь? Теперь я спрошу вас: не будет ли такая шлюпка, построенная четырьмя англичанам и управляемая экипажем, состоящим из четверых англичан, вполне английской шлюпкой, от киля до палубы?

Гаттерас все еще молчал.

— Если говорить откровенно,— продолжал доктор,— вас смущает не шлюпка, а Альтамонт.

— Да, доктор,— отвечал капитан. — Я ненавижу этого американца, которого судьба привела на мой путь, чтобы...

— Чтобы спасти нас!

— Чтобы погубить меня! Мне кажется, что он глумится надо мной, распоряжается здесь как хозяин и воображает, будто он разгадал мои планы и держит в своих руках мою судьбу. Не вполне ли он высказался, когда дело коснулось названий вновь открытых земель? Говорил ли он когда-нибудь, какие цели привели его сюда? Вам не изгнать из моей головы мысли, убивающей меня: этот человек — глава экспедиции, снаряженной правительством Соединенных Штатов...

— Допустим, что это так, Гаттерас. Но где же доказательство, что экспедиция эта старалась подняться к полюсу? Разве Америка, подобно Англии, не вправе сделать попытку к открытию Северо-западного прохода? Во всяком случае, Альтамонт ничего не знает о ваших намерениях, потому что ни Джонсон, ни Бэлл, ни я, ни вы ни одним словом не обмолвились при нем об этом.

— Так пусть он никогда и не узнает о них!

— В конце концов ему придется о них узнать. Не можем же мы бросить его здесь одного!

— А почему бы и нет? — с раздражением спросил капитан.— Разве он не может остаться в форту?

— Он на это не согласится, Гаттерас! К тому же оставлять здесь Альтамонта, не будучи уверенными, что мы найдем его по возвращении, это более чем неблагоразумно — это бесчеловечно! Альтамонт отправится, он должен отправиться с нами! Но так как в настоящее время не следует сообщать ему о том, о чем он, быть может, и не думает, то мы ничего не скажем ему и построим шлюпку под предлогом осмотра берегов вновь открытой земли.

Гаттерас все еще никак не мог решиться признать правильность рассуждений своего друга.

— А если он не согласится пожертвовать своим кораблем?— спросил наконец он.

— Тогда придется воспользоваться правом сильнейшего. Вы построите шлюпку без его согласия, и тогда ему не на что больше будет претендовать!

— Дай-то бог, чтобы он не согласился! — вскричал Гаттерас.

— Надо спросить его. Я беру это на себя.

Действительно, в тот же вечер за ужином доктор повел речь о задуманных на лето экскурсиях и о гидрографической съемке берегов.

— Полагаю, Альтамонт,— сказал он,— что и вы отправитесь с нами?

— Само собою разумеется,— ответил Альтамонт.— Надо же знать, как далеко простирается земля Новой Америки.

Гаттерас пристально посмотрел на своего соперника.

— Для этого нужно как можно лучше использовать остатки «Порпойза»,— продолжал Альтамонт.— Можно будет построить из них прекрасную, прочную шлюпку.

— Слышите, Бэлл,— с живостью сказал доктор,— мы завтра же примемся за дело! 

XV. СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ ПРОХОД. 

На следующий день Бэлл, Альтамонт и доктор отправились к «Порпойзу». В дереве не было недостатка; старая шлюпка трехмачтового судна, с высаженным льдинами днищем, дала все самые необходимые части для постройки новой шлюпки. Плотник немедленно приступил к делу. Необходимо было построить прочную шлюпку, достаточно, одна коже, легкую для того, чтобы ее можно было везти на санях.

В последних числах мая температура поднялась; термометр стоял на точке замерзания; на этот раз весна возвратилась уже окончательно, и путешественники могли снять свою зимнюю одежду. Перепадали частые дожди; вешние воды каскадами стремились по малейшим отлогостям почвы.

Гаттерас не мог сдержать свою радость при виде тающих снегов. Освобождение моря ото льда было освобождением и для него.

Он надеялся вскоре убедиться, ошибались или нет его предшественники насчет существования полярного бассейна. От этого зависел успех его предприятия. Однажды вечером, после довольно теплого дня, когда таяние протекало особенно заметно, Гаттерас завел разговор на эту интереснейшую для него тему — о свободном море. Он привел все известные ему доводы в защиту своего предположения. Доктор, как всегда, был с ним вполне согласен. Впрочем, заключения Гаттераса не были лишены правдоподобности.

Очевидно, свободное море существует. Если океан освободится ото льдов в бухте Виктории, то от них освободится и его южная часть до Нового Корнуэлса и канала Королевы. Таким видели это море Пенни и Бельчер, и, конечно, ошибиться они не могли.

— Я того же мнения, Гаттерас,— ответил доктор,— тем более что нет никакой причины сомневаться в истинности показаний этих знаменитых мореплавателей... Некоторые тщетно пытались объяснить их открытия действием миража. Но сами они твердо убеждены в верности своих показаний.

Я всегда был такого же мнения,— сказал Альтамонт, принимавший участие в разговоре.— Полярный бассейн простирается не только на запад, но и на восток.

— Действительно, такое предположение весьма правдоподобно, — заметил Гаттерас.

— В этом нет никакого сомнения,— сказал Альтамонт,— потому что свободное море, которое видели капитаны Пенни и Бельчер у берегов Земли Гриннеля, видел также лейтенант Кэйн в проливе, носящем имя этого отважного ученого.

— Но мы далеко от пролива Кэйна,— сухо заметил Гаттерас,— следовательно, проверить этот факт не можем.

— Но его можно, по крайней мере, допустить,— сказал Альтамонт.

— Конечно,— вмешался доктор, желая предотвратить бесполезный спор,— мнение Альтамонта может оказаться верным. Одинаковые явления должны повторяться под одинаковыми широтами, если только этому не мешают какие-либо специфические особенности строения материка. Поэтому я думаю, что свободное море простирается и на запад и на восток.

— Во всяком случае, для нас это безразлично,— сказал Гаттерас.

— Я думаю иначе, Гаттерас,— возразил Альтамонт, раздраженный притворным равнодушием капитана.— Для нас это может иметь некоторое значение.

— Какое же?

— В случае, если мы думаем о возвращении.

— О возвращении! — вскричал Гаттерас.— А кто думает об этом?

— Никто,— ответил Альтамонт,— но я полагаю, что дойдем же мы до конечного пункта.

— До какого же именно? — спросил Гаттерас.

В первый раз Альтамонту был поставлен этот вопрос. Доктор отдал бы свою руку на отсечение, лишь бы только прекратить разговор.

Альтамонт не отвечал, и капитан повторил свой вопрос.

— Что же это за пункт? — настаивал он.

— Тот, где мы скоро будем,— спокойно ответил Альтамонт.

— Ну кто же это может знать? — примирительно вставил доктор.

— Итак, я полагаю,— продолжал Альтамонт,— что при желании воспользоваться полярным бассейном для возвратного пути мы должны будем попытаться проникнуть в пролив Кэйна, который приведет нас прямо в Баффинов залив.

— Вы полагаете? — насмешливо спросил Гаттерас.

— Да, полагаю! Я думаю также, что если когда-нибудь полярные моря будут открыты для навигации, то она будет происходить только этим путем, как кратчайшим. Открытие доктора Кэйна — великое открытие!

— Возможно! — сказал Гаттерас, до крови кусая себе губы.

— Отрицать это нельзя, за каждым надо признать его заслугу,— сказал доктор.

— Не говоря уже о том,— продолжал упрямый американец, — что до этого знаменитого мореплавателя никто так далеко не продвигался на север.

— Мне приятно думать,— ответил капитан,— что в настоящее время англичане продвинулись дальше него.

— И американцы! — воскликнул Альтамонт.

— Американцы? — проронил Гаттерас.

— Разве я не американец? — гордо сказал Альтамонт.

— Вы человек...— едва сдерживаясь, сказал Гаттерас,— вы человек, ставящий на одну доску как случай, так и науку. Ваш американский капитан далеко продвинулся на север только благодаря случайности...

— Случайности! — вскричал Альтамонт. — И вы осмеливаетесь говорить, что Кэйн обязан этим великим открытием не своей энергии, не своему знанию?

— Я говорю,— ответил Гаттерас,— что имя этого самого Кэйна не следовало бы произносить в стране, прославленной Парри, Франклином, Россом, Бельчером, Пенни, на морях, приведших англичанина Мак-Клюра к открытию Северо-западного прохода...

— Мак-Клюра! — с живостью возразил Альтамонт.— Вы упоминаете об этом человеке и в то же время восстаете против случайностей! Разве своими успехами Мак-Клюр не был обязан только случаю?

— Нет! — вскричал Гаттерас оживляясь.— Нет, не случаю, а своему мужеству и той настойчивости, с какой он провел четыре зимы среди льдов!

— Еще бы! — ответил Альтамонт.— Его затерло льдами, обратный путь был невозможен, и Мак-Клюр кончил тем, что бросил свой корабль «Инвестигейтор» и возвратился в Англию.

— Друзья мои...— сказал доктор.

— Впрочем,— перебил его Альтамонт,— оставим в стороне Мак-Клюра и рассмотрим полученные результаты. Вы говорите о Северо-западном проходе. Но ведь проход этот еще нужно открыть!

При этих словах Гаттерас в волнении вскочил с места. Никогда еще спор между соперниками не обострялся до такой степени.

Доктор еще раз попытался вмешаться в разговор.

— Вы неправы, Альтамонт,— сказал он.

— Я остаюсь при своем мнении,— ответил упрямый американец:—Северо-западный пр :ход еще не открыт, или, если хотите, его еще надо пройти. Мак-Клюр не прошел его, и никогда еще ни одно судно, вышедшее из Берингова пролива, не приходило в Баффинов залив.

Возражать против этого было нечего: американец был прав.

Однако Гаттерас быстро поднялся с места и вскричал:

— Я не позволю, чтобы в моем присутствии оспаривали славу английского капитана!

— Вы не позволите? — вскакивая, в свою очередь, ответил Альтамонт.— Но факты налицо, попробуйте-ка опровергнуть их!

— Милостивый государь!..— произнес, побледнев от гнева, Гаттерас.

— Друзья мои,— сказал доктор,— успокойтесь! Ведь мы обсуждаем чисто научный вопрос.

Добряк Клоубонни хотел видеть только научный спор там, где главную роль играло национальное соперничество американца и англичанина.

— Факты? Я вам их приведу! — с угрозой в голосе вскричал Гаттерас.

— Я тоже,— ответил Альтамонт.

Джонсон и Бэлл не знали, что и делать.

— Господа,— с достоинством сказал Клоубонни,— я требую слова! Факты, о которых идет речь, известны мне столько же, сколько и вам, а быть может, даже лучше, чем вам, и, полагаю, вы согласитесь, что я могу говорить о них беспристрастно.

— Да, да, пусть скажет доктор! — закричали Бэлл и Джонсон, обеспокоенные неожиданным оборотом разговора и составившие благоприятное доктору большинство.

— Говорите, господин Клоубонни, мы вас слушаем,— сказал Джонсон.

— Говорите,— согласился Альтамонт.

Гаттерас сел на свое место и, скрестив руки на груди, кивнул головой в знак согласия. Доктор взял из шкафа какую-то карту:

— Я хочу сообщить вам только факты, и вы, друзья мои, можете поправить меня, если я что-нибудь пропущу или передам неточно.

— Мы достаточно хорошо знаем вас, господин Клоубонни,— сказал Бэлл,— будьте смелей.

— Вот карта полярных морей,— показал Клоубонни.— Проследим по ней путь капитана Мак-Клюра.

Клоубонии разложил на столе одну из превосходных карт, изданных по распоряжению адмиралтейства, на которой были обозначены все новейшие открытия в полярных морях. Затем он продолжал:

— Вам известно, что в 1848 году два корабля — «Геральд», под начальством капитана Келлета, и «Пловэр», под командой капитана Мура,— были отправлены в Берингов пролив для отыскания экспедиции Франклина. Поиски их не увенчались успехом. В 1850 году к ним присоединился Мак-Клюр, командовавший кораблем «Инвестигейтор», на котором этот офицер совершил в 1849 году плавание под начальством Джемса Росса. За ним следовал его начальник, капитан Коллинсон, находившийся на борту корабля «Энтерпрайз». Но МакКлюр пришел на место раньше Коллинсона и по прибытии в Берингов пролив заявил, что ждать его не станет и пойдет дальше под свою личную ответственность, чтобы — заметьте это, Альтамонт,— найти Франклина или открыть Северо-западный проход.

Альтамонт не возражал.

— 5 августа 1850 года,— снова продолжал доктор,— Мак-Клюр пустился в восточные моря почти не исследованными путями. Видите, как мало на карте обозначений. 30 августа этот молодой офицер увидел мыс Батерест, 6 сентября открыл Землю Беринга, которая, как он убедился впоследствии, составляла часть Земли Бэнкса, и, наконец,— Землю Принца Альберта. Затем Мак-Клюр смело вошел в длинный пролив, разделяющий эти два больших острова, и назвал его проливом Принца Уэльского... Войдите мысленно в пролив с этим отважным мореплавателем... Мак-Клюр имел надежду — вполне основательную — проникнуть в пройденный нами бассейн Мельвиля; но в конце пролива льды встали перед ним непреодолимой преградой. МакКлюр вынужден был провести там зиму с 1850 на 1851 год, в течение которой он совершил путешествие по льдам с целью убедиться, действительно ли этот пролив соединяется с бассейном Мельвиля.

— Да,— согласился Альтамонт,— но пролива он не прошел.

— Погодите,— сказал доктор.— Во время этой зимовки офицеры Мак-Клюра исследовали близлежащие материки: на юге Кресуэл — Землю Беринга, Гасуэлт — Землю.

Принца Альберта, а на севере Уиннэт — мыс Уокера. В июле, при первых оттепелях, Мак-Клюр вторично попытался войти в бассейн Мельвиля, приблизился к нему на двадцать миль — всего на двадцать миль!— но ветрами его отбросило к югу, и он не мог бороться с этим препятствием. Тогда Мак-Клюр решил спуститься проливом Принца Уэльского, обогнуть Землю Бэнкса и попытаться сделать на западе то, что не удалось ему на востоке. Он повернул на другой галс. 18-го числа он находился в виду мыса Келлета, 19-го — в виду мыса Принца Альберта, двумя градусами выше, затем после страшной борьбы со льдами Мак-Клюр остановился в протоке Бэнкса, при входе в сеть проливов, ведущих в Баффинов залив.

— Но пройти их он не мог,— опять заметил американец.

— Погодите, Альтамонт, будьте терпеливы, как Мак-Клюр. 26 сентября капитан встал на зимовку в заливе Милосердия, в северной части Земли Бэнкса, где и пробыл до 1852 года. Настал апрель. У Мак-Клюра оставалось съестных припасов всего на восемнадцать месяцев. Не желая возвращаться назад, он на санях проехал пролив Бэнкса и достиг острова Мельвиля. Здесь, у этих берегов, Мак-Клюр надеялся найти суда, которые капитан Аустин отправил навстречу ему Баффиновым заливом и проливом Ланкастера. 28 апреля Мак-Клюр вошел в Зимнюю гавань, в которой за тридцать три года до этого зимовал Парри. Никаких кораблей там не было. Но капитан нашел гурий и под ним документ, который удостоверял, что Мак-Клинток, лейтенант Аустина, побывал здесь в прошлом году. Другого это привело бы в отчаяние, но Мак-Клюр не унывал. На всякий случай он оставил под тем гурием новый документ, в котором заявлял о своем намерении возвратиться в Англию через пролив Ланкастера и Баффинов залив открытым им Северо-западным проходом. Если о нем не будет веслей, то это будет значить, что его отнесло к северу или к западу от острова Мельвиля. Затем Мак-Клюр, не теряя мужества, возвратился в залив Милосердия, где и провел третью зиму, с 1852 на 1853 год.

— Я никогда не сомневался в мужестве Мак-Клюра, а только в его успехе,— сказал Альтамонт.

— Последуем за ним дальше,— ответил доктор.—

В марте он был вынужден из-за суровой зимы и недостатка дичи сократить обычный паек экипажа до двух третей. Тогда Мак-Клюр решил отправить в Англию половину своего экипажа Баффиновым заливом или рекой Мекензи и Гудзоновым заливом. Другая половина экипажа должна была доставить «Инвестигейтор» в Европу; для этого Мак-Клюр выбрал из своей команды самых слабых, для которых четвертая зимовка могла бы оказаться гибельной. Все уже было готово для отъезда, назначенного на 15 апреля, как вдруг, прогуливаясь однажды по льду со своим лейтенантом Кресуэлом, Мак-Клюр увидел бежавшего к нему с севера и жестикулировавшего человека. То был Пим, лейтенант капитана Келлета, с корабля «Геральд»,— того самого Келлета, которого, как я уже вам сказал, Мак-Клюр оставил в Беринговом проливе два года назад. По прибытии в Зимнюю гавань Келлет нашел документ, оставленный там Мак-Клюром. Узнав таким образом, что последний находится в заливе Милосердия, капитан Келлет отправил своего лейтенанта Пима к бесстрашному молодому человеку. Лейтенанта сопровождал отряд матросов с корабля «Геральд»; в этом отряде находился французский мичман де Бре, служивший в качестве волонтера в штабе капитана Келлета... Вы не сомневаетесь насчет этой встречи наших соотечественников?

— Нисколько,— ответил Альтамонт.

— Хорошо. Посмотрим теперь, что произошло дальше и действительно ли наши моряки прошли Северо-западный проход или нет... Заметьте, если соединить открытия Парри с открытиями Мак-Клюра, то окажется, что северные берега Америки обойдены кругом.

— Не одним, однако, кораблем,— возразил Альтамонт.

— Но зато одним человеком. Но дальше! Мак-Клюр отправился к капитану Келлету на остров Мельвиля и в двенадцать дней прошел сто семьдесят миль, отделявших залив Милосердия от Зимней гавани. Он условился с капитаном «Геральда» относительно отсылки к нему своих больных и возвратился на свой корабль. Другие на месте Мак-Клюра сочли бы, что сделано вполне достаточно, но бесстрашный молодой человек решился еще раз попытать счастья. Его лейтенант Кресуэл — обращаю на это ваше внимание,— сопровождающий больных с корабля «Инвестигейтор», покинул залив Милосерд дня, дошел до Зимней гавани и, пройдя по льдам сто семьдесят миль, 2 июня добрался до острова Бичи и несколько дней спустя с двенадцатью матросами поднялся на борт корабля «Феникс».

— Я служил тогда на «Фениксе» под начальством капитана Инглфилда, с которым мы возвратились в Европу,— сказал Джонсон.

— 7 октября 1853 года, — продолжал доктор,— Кресуэл прибыл в Лондон, пройдя весь путь от Берингова пролива до мыса Фарвел.

— Ну что же, — сказал Гаттерас, — разве прийти а одной стороны, выйдя с другой, не называется пройти?

— Да, — ответил Альтамонт, — пройдя, однако, путь в четыреста семьдесят миль по льдам.

— Что ж из того?

— В этом вся суть дела! — вскричал Альтамонт.— Разве корабль Мак-Клюра прошел этот путь?

— Нет, — ответил доктор, — потому что после четвертой зимовки Мак-Клюр был вынужден бросить свой корабль среди льдов.

— В морском путешествии должен проходить не человек, а корабль. Если когда-нибудь Северо-западный проход сделается доступным, им станут проходить корабли, а не сани. Необходимо поэтому, чтобы переход был совершен судном или, за неимением судна, шлюпкой.

— Шлюпкой? — спросил Гаттерас, приняв эти слова за намек.

— Альтамонт, — поспешил вставить доктор, — вы придираетесь к словам, мы все считаем вас неправым.

— И вам это совсем не трудно, господа, — ответил Альтамонт: — вас четверо, а я один. Но это не помешает мне остаться при своем мнении.

— И оставайтесь! — вскричал Гаттерас. — Да только помалкивайте!

— По какому праву вы разговариваете со мной таким тоном? — вспылил Альтамонт.

— По праву капитана! — надменно ответил Гаттерас.

— Разве я ваш подчиненный? — спросил Альтамонт.

— Без сомнения! И берегитесь, если...

Доктор, Джонсон и Бэлл поспешили вмешаться, и вовремя, потому что противники уже обменивались вызывающими взглядами. Их еле удалось развести. У доктора было очень тяжело на сердце.

Но после двух-трех примирительных слов Альтамонт, насвистывая национальную песенку «Янки Дудль», лег на свою койку и, по-видимому, уснул.

Гаттерас вышел из дому и большими шагами стал ходить на открытом воздухе. Через час он возвратился в комнату и тоже лег, не сказав ни слова, 

 XVI. «ПОЛЯРНАЯ АРКАДИЯ»[42].

25 мая солнце в первый раз совсем не зашло: оно только слегка коснулось своим диском линии горизонта и тотчас же опять стало подниматься. Начинался период дней, длящихся по двадцать четыре часа. На другой день лучезарное светило появилось, окруженное великолепным кольцом, сверкавшим всеми цветами радуги. Такого рода феномены повторялись часто и постоянно привлекали к себе внимание доктора, отмечавшего час их появления, их размеры и вид. Но феномен, который он наблюдал в этот день, представлял своей эллиптической формой явление довольно редкое.

Вскоре появились крикливые стаи птиц: из далекой Флориды и Арканзаса прилетели дрофы и канадские гуси, с удивительной быстротой направляясь к северу. Доктор застрелил нескольких из них, а также трех или четырех журавлей и даже одного аиста.

Повсюду под лучами весеннего солнца бурно таяли снега; соленая вода, прорвавшаяся наружу сквозь трещины ледяных полей и тюленьи лазейки, быстро разъедала лед. Смешиваясь с морской водой, снег превращался в грязную массу, известную у путешественников в арктических странах под именем «каши».

На берегу залива образовались широкие лужи, и выглянувшая из-под снега земля стала покрываться зеленью.

Доктор опять принялся за свои посевы, так как недостатка в семенах у него не было. Он очень изумился, заметив однажды между просохшими камнями листочки дикого щавеля. Клоубонни не мог надивиться творческим силам природы, для проявления которых требовалось так мало. Посеянный им кресс-салат через три недели дал молодые побеги около дюйма длины.

Скоро стали появляться и мелкие бледнорозоватые цветочки вереска; так и казалось, глядя на них, что неумелая рука подлила в их окраску слишком много воды. Но хотя растительность Новой Америки и выглядела довольно жалкой, тем не менее она доставляла большую радость. Это было все, что могли дать слабые лучи северного солнца.

Наконец установилась действительно теплая погода: 15 июня термометр показывал + 14° по Цельсию. Доктор едва верил своим глазам. Все вокруг преобразилось: бесчисленные журчащие ручьи потекли с пригретых солнцем вершин, лед тронулся. Вскоре должен был разрешиться занимавший всех вопрос об открытом море. В воздухе стоял гул от треска ледяных полей и падения лавин, низвергавшихся с гор в глубокие долины.

Путешественники предприняли экскурсию к острову Джонсона. Это был всего-навсего ничтожный островок, пустынный и бесплодный; тем не менее Джонсон был в восторге, что его имя связано с этой затерявшейся среди океана скалой. Он непременно хотел начертать его на одном высоком утесе и чуть было не свернул себе при этом шею.

Во время своих прогулок Гаттерас тщательно осмотрел местность до мыса Вашингтона. Таяние снегов значительно изменило вид окрестностей: овраги и холмы появлялись там, где раньше беспредельная пелена снегов покрывала, казалось, одни лишь однообразные равнины.

Дом и кладовые грозили растаять, их то и дело приходилось поправлять. К счастью, температура в + 14° — редкость в полярных странах; обычно она держится около точки замерзания.

К 15 июня шлюпка была почти готова. В то время как Джонсон и Бэлл работали над ней, товарищи их охотились, и довольно удачно. Посчастливилось убить даже нескольких оленей. К ним очень трудно подойти, но Альтамонт применил способ, употребляемый индейцами его родины: он полз по земле, держа свое ружье и руки наподобие рогов, и, подкравшись к оленям на расстояние выстрела, стрелял наверняка.

Но самая ценная дичь — мускусные быки, целые стада которых Парри видел на острове Мельвиля,— видимо, вовсе не посещала берегов бухты Виктории. Поэтому решено было предпринять дальнюю экскурсию, чтобы поохотиться на этих замечательных животных и вместе с тем исследовать местности, лежащие на востоке. Хотя Гаттерас не предполагал этой дорогой идти к полюсу, но доктору хотелось составить себе общее представление о местности. Поэтому было решено отправиться на разведку к востоку от форта Провидения. Альтамонт рассчитывал поохотиться. Само собой разумеется, дело не обошлось без Дэка.

В понедельник, 17 июня, погода выдалась хорошая, термометр показывал +5° по Цельсию, воздух был чист и прозрачен, и охотники, вооруженные каждый двуствольным ружьем, киркой и ножом-ледорезом, в шесть часов утра вышли из Дома Доктора в сопровождении Дэка. Съестных припасов взяли с собой на три дня. К восьми часам Гаттерас и оба его товарища прошли уже около семи миль, не встретив ни одного живого существа. Охота грозила быть неудачной.

Новый материк представлял собой обширные, терявшиеся вдали равнины. Поверхность их бороздило множество недавно образовавшихся ручьев; огромные лужи воды, неподвижные, как пруды, сверкали под косыми лучами солнца. Почва была, очевидно, наносная.

Изредка попадались валуны, присутствие которых в этой области объяснить было нелегко. Но шиферные сланцы, различные продукты известковой почвы встречались часто, и в особенности замечательные виды кристаллов, прозрачных, бесцветных и обладающих теми свойствами преломления лучей, которые присущи исландскому шпату.

Хотя доктор и не охотился, но для занятий геологией у него не хватало времени, потому что идти приходилось быстро, чтобы не отстать от товарищей. Кое-что он все же сделал, причем все время болтал. Если бы не он, то все шли бы в полном молчании — Альтамонт и Гаттерас не имели ни малейшего желания разговаривать друг с другом.

К десяти часам утра охотники продвинулись на восток миль на двенадцать; море скрылось за горизонтом. Доктор предложил отряду остановиться позавтракать. Перекусив на скорую руку, охотники через полчаса снова отправились в путь.

Материк понижался; приходилось идти по отлогому скату. Сугробы, не успевшие растаять, придавали местности волнообразный вид. Можно было подумать, что видишь перед собой волны, нахлынувшие с моря вглубь материка.

Кругом были все те же лишенные растительности равнины, по-видимому никогда не посещавшиеся ни одним живым существом.

— Удачная охота, нечего сказать! — проворчал Альтамонт, обращаясь к доктору. — Конечно, страна не из плодоносных, но, во всяком случае, полярная дичь не имеет права быть уж очень-то взыскательной и могла бы вести себя поприличней.

— А все-таки отчаиваться не следует, — отвечал доктор. — Лето едва только началось, и если Парри встретил такое множество дичи на острове Мельвиля, то почему бы и нам не найти ее здесь?

— Но ведь мы находимся гораздо севернее, — сказал Гаттерас.

— Без сомнения. Но слово «север» в данном случае не имеет своего обычного значения. Тут необходимо принять в соображение полюс холода, то-есть громадное пространство льдов, среди которых мы провели зиму на «Форварде». По мере того как мы поднимаемся выше, мы удаляемся от самого холодного места на земном шаре. Следовательно, найденное Парри и Россом по одну сторону пояса холода мы обязательно найдем и по другую его сторону.

— Как бы то ни было, — со вздохом сказал Альтамонт, — но до сих пор мы скорее были просто путешественниками, чем охотниками!

— Потерпите немного, — ответил доктор. — Вид страны мало-помалу начинает изменяться, и было бы очень странно, если бы мы не нашли дичи в оврагах, в которых приютилась растительность.

— Страна эта, — сказал Альтамонт, — совершенно необитаема, да едва ли здесь возможна какая-либо жизнь!

— Сильно сказано, — возразил доктор. — Я не думаю, что есть страны, в которых нельзя жить. Человек, поколение за поколением, ценой огромных жертв и при помощи всех средств науки, может сделать плодородной любую страну.

— Вы полагаете? — заметил Альтамонт.

— Несомненно. Если вы отправитесь теперь в страны, славившиеся некогда своим плодородием — в Фивы, Ниневию и Вавилон, — вы не поверите, что там могли жить люди. Даже климат этих стран изменился к худшему со времени исчезновения там людей. По общему закону природы, страны, в которых мы не живем или которые мы покинули, лишаются гигиенических условий, необходимых для здоровья людей. Человек сам создает себе страну своим в ней присутствием, своими привычками, своей промышленностью и даже своим дыханием. Мало-помалу он изменяет атмосферные условия страны и выделяемые почвой испарения; он оздоровляет их уже только тем, что дышит. Я согласен, что существуют необитаемые страны. Но чтобы существовали страны, в которых человек не мог бы жить, — этому я никогда не поверю!

Беседуя таким образом, охотники шли все дальше и дальше и достигли наконец, широкой ложбины, в глубине которой струилась почти совсем очистившаяся ото льда речка. Так как ложбина была открыта с юга, на ее окраинах и косогорах замечалась кое-какая растительность. Доктор обратил на это внимание Альтамонта.

— Посмотрите,— сказал он: — разве предприимчивые колонисты не могли бы поселиться в этой долине? При помощи труда и терпения они могли бы совершенно изменить ее вид. Я не хочу, конечно, сказать, что они превратили бы ее в поля умеренного пояса, но, во всяком случае, в местность вполне приличную. Да вот, если не ошибаюсь, и ее четвероногие обитатели. Экие плутишки! Знают, где можно поживиться.

— Это полярные зайцы! — вскричал Альтамонт, взводя курок своего ружья.

— Погодите,— остановил доктор,— погодите же, неистовый охотник! Эти бедные зверьки даже и не думают уходить от нас. Не трогайте их: они сами идут к нам!

Действительно, три или четыре зайчонка, прыгая между чахлым кустарником и молодыми мхами, доверчиво приближались к охотникам.

Вскоре они прыгали уже у ног доктора, который ласкал их, говоря:

— Можно ли встречать выстрелами тех, кто просит у нас ласки? Смерть этих маленьких зверьков не может принести нам ни малейшей пользы.

— Вы правы, доктор, — сказал Гаттерас. — Убивать их не следует.

— И этих летящих к нам куропаток,— удивился Альтамонт, — и этих журавлей, которые так важно выступают на своих длинных ногах?

Целые стаи птиц мчались прямо к охотникам, не подозревая даже, какой опасности они подвергались и как много они обязаны доктору. Даже Дэк воздерживался от нападения и, ошеломленный, только посматривал на них.

Замечательное, почти трогательное зрелище представляли эти прекрасные создания. Они беззаботно бегали, прыгали и резвились вокруг, садились на плечи доктору, ложились у его ног, сами напрашивались на непривычные ласки и, казалось, старались как можно лучше принять своих гостей. Пернатые друзья доктора, испуская радостные крики, перекликались друг с другом и слетались со всех концов долины. Клоубонни был похож на настоящего кудесника. В сопровождении огромной стаи животных охотники продолжали свой путь, поднимаясь на влажные откосы ручьев, как вдруг на одном из поворотов долины они увидели восемь или десять оленей, которые спокойно щипали наполовину покрытый снегом мох. Это были прелестные, грациозные и кроткие животные с ветвистыми рогами, которые самка носит столь же горделиво, как и самец. Их пушистая шкура лишалась уже своей зимней белизны и принимала темносерый летний оттенок. Олени совсем не дичились и казались такими же ручными, как зайцы и пернатые этой мирной страны.

Охотники вошли в середину стада, причем олени не сделали ни шага, чтобы бежать. На этот раз доктору стоило много труда обуздать кровожадные инстинкты Альтамонта. Американец не мог видеть эту великолепную дичь без того, чтобы его не обуяла жажда крови. Растроганный Гаттерас смотрел, как кроткие животные терлись своими мордами о платье доктора — друга всех живых существ.

— Да что же это в конце концов? — сказал Альтамонт. — Разве мы пришли сюда не для того, чтобы охотиться?

— Да, но только на мускусных быков, — ответил доктор. — Зачем нам олени? Продовольствия у нас и без того достаточно. Дайте же нам насладиться этим трогательным зрелищем: человек прогуливается среди этих кротких животных и не внушает им страха.

— Это доказывает, что они никогда не видели человека, — сказал Гаттерас.

— Разумеется,— подтвердил доктор.— И отсюда можно сделать вывод, что животные эти не американского происхождения.

— Почему же? — спросил Альтамонт.

— Если бы они родились в северных частях Америки, то, наверно, знали бы, что это за штука двуногое и двурукое животное, известное под именем человека, и при нашем появлении немедленно скрылись бы. Вернее всего, они пришли с севера, пройдя материки, примыкающие к полюсу. Они — уроженцы тех неисследованных стран Азии, к которым никогда еще не приближался человек. Следовательно, Альтамонт, вы не имеете права считать их своими соотечественниками.

— До таких тонкостей охотнику нет никакого дела, и дичь всегда соотечественница того, кто ее убивает,— сказал американец.

— Успокойтесь, мой достойный Немврод![43] Что касается меня, то я скорее соглашусь не сделать ни одного выстрела в жизни, чем потревожить этот милый народец. Посмотрите: сам Дэк братается с этими красивыми животными. Будем добры, если это возможно. Доброта — великая сила!

— Ну хорошо, хорошо, — ответил Альтамонт, не понимавший такой сентиментальности. — Но я хотел бы видеть вас, вооруженного одной лишь вашей добротой, среди медведей и волков!

— Я не имею притязаний очаровывать диких зверей,— ответил доктор, — и мало верю в чары Орфея[44]. Впрочем, медведи и волки и сами не пришли бы к нам, подобно этим зайцам, куропаткам и оленям.

— Если они никогда не видели людей, то почему бы и им не прийти? — спросил Альтамонт.

— Да потому, что по самой природе своей они свирепы, а свирепость, подобно злобе, порождает подозрительность. Это замечено как на людях, так и на животных.

Слово «злой» равносильно слову «подозрительный»; чувство страха свойственно тому, кто сам способен возбуждать страх.

Этой небольшой лекцией по философии окончилась беседа.

Весь день охотники провели в долине, которую доктор пожелал назвать «Полярной Аркадией», против чего никто не возражал. Вечером, после ужина, не стоившего жизни ни одному из обитателей этой местности, охотники уснули в пещере, как бы нарочно устроенной для того, чтобы дать им удобный приют.

 XVII. ДОЛГ ПЛАТЕЖОМ КРАСЕН.

Доктор и его товарищи проснулись рано, спокойно проведя ночь; мороз, хотя и не сильный, все-таки пробрал их немного к утру.

Погода стояла хорошая, и охотники решили посвятить еще один день исследованию страны и поискать мускусных быков. Альтамонту заранее предоставили право стрелять в них, если бы даже они оказались самыми наивными существами в мире. Их мясо, хотя и сильно отдающее мускусом, очень вкусно и питательно.

Утром не произошло ничего особенного. На северо-востоке вид местности стал постепенно изменяться. Волнистые гряды холмов предвещали гористость. Если Новая Америка и не была континентом, то, во всяком случае, это был большой остров.

Дэк убежал далеко вперед и вскоре остановился, напав на след мускусных быков. Он быстро побежал по следу и скрылся из глаз охотников.

Они поспешили на его громкий и ясно слышавшийся лай, тревожность которого показывала, что верное животное открыло, наконец предмет страстных желаний охотников.

После полуторачасовой ходьбы охотники увидели двух довольно рослых быков поистине свирепого вида. Казалось, их изумляло, но нисколько не тревожило нападение Дэка, и они спокойно щипали какой-то розовый мох, выстилавший не покрытую снегом землю. Доктор легко признал животных по их небольшому росту, очень широким, сближавшимся у основания рогам, коротким мордам, вытянутым, как у овец, и по коротким хвостам. Исходя из общего строения их тела, естествоиспытатели дали мускусным быкам название «овцебык», так как сложение их напоминает и овцу и быка. Они были покрыты густой, длинной и шелковистой шерстью коричневого цвета.

Увидев охотников, оба животных пустились удирать, а наши путешественники со всех ног бросились за ними. Но настичь быков было не под силу людям, задыхавшимся от полуторачасовой быстрой ходьбы. Гаттерас и его товарищи остановились.

— Экая дьявольщина! — вскричал Альтамонт.

— Именно — дьявольщина,— согласился доктор, переводя дух. — Эти жвачные, наверно, «американцы». Но только они, по-видимому, не слишком лестного мнения о ваших соотечественниках!

— Это доказывает, что американцы — хорошие охотники, — ответил Альтамонт.

Заметив, что преследование прекратилось, быки остановились и с удивлением смотрели на людей. Было совершенно ясно, что животных на бегу не догнать: надо было окружить их. Занимаемое животными возвышение способствовало такому маневру. В то время как Дэк лаем отвлекал внимание быков, охотники спустились в ближайший овраг с целью обойти пригорок. Альтамонт и доктор притаились за выступом скалы на одной стороне пригорка, а Гаттерас должен был, внезапно появившись с другой стороны, погнать животных на охотников.

Через полчаса все были на своих местах.

— Надеюсь, доктор, вас не мучит совесть, что придется встретить этих животных хорошими выстрелами? — спросил Альтамонт.

— На этот раз нет, потому что это будет честная война, — ответил доктор, который, несмотря на все свое благодушие, в душе был завзятым охотником.

Разговаривая так, они вдруг увидели быков, преследуемых по пятам Дэком. Немного дальше бежал Гаттерас, который с громким криком гнал животных прямо на доктора и Альтамонта. Те выскочили из засады и бросились навстречу великолепной добыче.

Быки немедленно остановились и, сообразив, что один охотник менее опасен, повернули к Гаттерасу, который стоял, смело ожидая их приближения; он прицелился в ближайшего быка и выстрелил. Но пуля, поразившая животное прямо в лоб, не остановила его. Второй выстрел Гаттераса только раздражил животных. Они бросились на безоружного охотника и в один миг сбили его с ног.

— Он погиб! — вскричал доктор.

В то мгновение, когда доктор с отчаянием вымолвил эти слова, Альтамонт сделал шаг вперед, чтобы поспешить на помощь к Гаттерасу, но вдруг остановился, борясь с охватившим его чувством.

— Нет! — решительно вскричал он.— Это было бы низко!

И вместе с доктором ринулся на поле битвы.

Его колебание продолжалось не больше полсекунды. Но если доктор видел собственными глазами, что происходило в душе американца, то Гаттерас это почувствовал. Он, который скорее дал бы себя убить, чем воззвал бы к помощи своего соперника! Но не успел он еще все это сообразить, как Альтамонт был уже возле капитана.

Опрокинутый на землю, Гаттерас старался ножом отразить удары рогов и копыт. Но долго выдержать неравную борьбу он был не в силах.

Быки неминуемо растерзали бы Гаттераса, как вдруг раздались два выстрела, и над головой капитана просвистели две пули.

— Держитесь! — крикнул Альтамонт и, далеко отбросив от себя разряженное ружье, кинулся на разъяренных животных.

Один из быков, которому пуля угодила в сердце, упал, точно пораженный молнией; другой в бешенстве готов был распороть живот несчастному Гаттерасу, но в эту самую минуту Альтамонт одной рукой вонзил свой нож-ледорез в открытую пасть быка, а другой раскроил ему череп сильным ударом топора. Все это произошло в мгновение ока.

Второй бык рухнул на колени и свалился мертвым.

— Ура! Ура! — закричал доктор.

Гаттерас был спасен.

Итак, он был обязан жизнью человеку, которого ненавидел больше всех в мире! Что произошло в это мгновение в его душе? Какое чувство, устоять против которого не мог Гаттерас, шевельнулось в ней?

Это тайна сердца, ускользающая от всякого анализа,

Как бы то ни было, но Гаттерас, не колеблясь, подошел к своему сопе,рнииу и торжественно сказал:

— Вы спасли мне жизнь, Альтамонт.

— А вы — мне,— ответил американец.

Наступила короткая пауза; затем Альтамонт добавил:

— Мы расквитались, Гаттерас.

— Нет, Альтамонт, — ответил капитан. — Когда доктор спас вас из ледяной могилы, я не знал, кто вы, но вы спасли меня, рискуя собственной жизнью и очень хорошо зная, кто я такой.

— Вы такой же человек, как я, — ответил Альтамонт.— И американцы — не низкие люди.

— Конечно, — вскричал доктор, — ведь это такой же человек, как и вы, Гаттерас! Точно такой же!

— И он должен разделить мою славу!

— Открытие Северного полюса? — сказал Альтамонт.

— Да!

— Значит, я угадал! — вскричал Альтамонт. — И у вас хватило отваги задумать такой план! Вы осмелились попытаться достигнуть этой недоступной точки земного шара! Что за прекрасная, великая мысль!

— Но разве вы шли не туда же? — быстро спросил Гаттерас.

Альтамонт, казалось, колебался отвечать.

— Ну что же? — сказал доктор.

— Нет!— вскричал Альтамонт. — Нет! Истина должна быть выше самолюбия... Нет, я не питал той великой мысли, которая увлекла сюда вас. Я старался пройти Северо-западный проход — вот и все!

— Альтамонт, — сказал капитан, протягивая руку американцу, — будьте участником нашей славы и отправимся вместе открывать Северный полюс!

И они искренно и горячо пожали друг другу руку.

Когда они обернулись к доктору, тот плакал.

— Ах, друзья мои, — лепетал он, отирая себе глаза,— ' я не знаю, как вынести наплыв чувств, переполнивших мое сердце... Мои дорогие товарищи, чтобы содействовать общему успеху, вы отбросили этот жалкий вопрос национальности! Вы сказали себе, что Англия и Америка тут совсем ни при чем и что узы тесной дружбы должны соединить вас для достижения великой цели. Лишь бы.

Северный полюс был открыт, а кто его откроет — это не так уж важно. К чему унижать себя, кичась английским или американским происхождением, если можно сказать о себе просто: мы — люди!

Растроганный доктор сжал в своих объятиях примирившихся врагов — он не мог совладать с чувством охватившей его радости. Новые друзья сознавали, что приязнь этого достойного человека еще более скрепляет узы их взаимной дружбы. Доктор говорил о безумии соперничества и о необходимости согласия между людьми, заброшенными в такую даль от родины.

Наконец, раз двадцать обняв Гаттераса и Альтамонта, он успокоился.

— А теперь — за дело! — сказал он.

И Клоубонни начал с необыкновенной быстротой рассекать быка, которого назвал быком примирения.

Товарищи с улыбкой смотрели на него. Через несколько минут искусный знаток отсек около сотни фунтов лучшего мяса и разделил его на три части: каждый охотник взял свою часть, и отряд направился к форту.

В десять часов вечера охотники добрались до Дома Доктора, где Джонсон и Бэлл приготовили им чудесный ужин.

Но, прежде чем сесть за стол, доктор торжествующим голосом вскричал, указывая на своих товарищей по охоте:

— Послушайте, Джонсон: я увел с собой одного англичанина и одного американца — не так ли, старина?

— Да, доктор, — ответил моряк.

— А назад привел двух братьев!

Моряки радушно протянули руки Альтамонту. Доктор рассказал, что сделал американский капитан для английского капитана, и в эту ночь снежный дом послужил приютом пяти вполне счастливым людям.

 XVIII. ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ.

На следующий день погода переменилась: снова стало холодно, и в течение многих дней дожди перемежались со снегом и метелями.

Бэлл закончил шлюпку, которая оказалась хорошо приспособленной для своей цели. Наполовину покрытая палубой, с высокими бортами, с фоком и кливером, она могла держаться в море во время бури под парусами. К тому же она была настолько легка, что собаки без особого труда могли везти ее на санях.

Наконец лед в заливе тронулся; самые большие из льдин, беспрестанно подтачиваемые водой, при первой же буре должны были оторваться от берегов и образовать собой движущиеся айсберги. Но Гаттерас хотел отправиться в путь, прежде чем разойдутся ледяные поля, так как часть пути предполагалось идти сушей, — он назначил отъезд на 25 июня. Так что времени было вполне достаточно, для того чтобы закончить все приготовления. Джонсон и Бэлл привели в полную исправность сани, укрепили кузов и сделали новые полозья. Путешественники намеревались воспользоваться теми немногими педелями хорошей погоды, которые природа уделяет арктическим странам.

За несколько дней до отъезда, 20 июня, между льдинами образовались свободные протоки. Путешественники воспользовались этим, чтобы испробовать шлюпку, .совершив на ней прогулку к мысу Вашингтона. Море еще не очистилось, но ходить по льду стало уже опасно. Продолжавшееся полдня испытание показало, что шлюпка отличная.

На обратном пути моряки были свидетелями одного очень интересного эпизода — охоты громадного медведя на тюленя. К счастью, медведь был слишком занят своим делом и не заметил шлюпки, а то не преминул бы погнаться за ней. Медведь сторожил у одной из отдушин, в которую, очевидно, нырнул тюлень. Он ждал появления тюленя с терпением настоящего охотника, или, вернее, рыбака, — потому что, в сущности, он занимался скорее рыбной ловлей, чем охотой, — и лежал на льду, притаившись и не подавая никаких признаков жизни.

Вдруг поверхность воды заколыхалась: тюлень шел вверх, чтобы подышать воздухом. Медведь растянулся во всю длину и обеими лапами оцепил отдушину.

Когда через мгновение голова тюленя показалась из воды, медведь с необычайной быстротой схватил ее обеими лапами, крепко сжал и вытащил тюленя на лед.

Борьба длилась недолго: несколько мгновений тюлень еще боролся, но скоро был задушен на груди своего.

Исполинского врага. Медведь без труда потащил большое животное и, легко перепрыгивая с льдины на льдину, исчез на берегу.

— Счастливого пути! — крикнул Джонсон. — Ну и лапищи, однако, у этого зверя!

Шлюпка вскоре вошла в маленькую бухточку, устроенную для нее Бэллом между льдинами.

Только четыре дня оставалось Гаттерасу и его товарищам до отъезда. Гаттерас торопил с последними приготовлениями; ему хотелось поскорее оставить Новую Америку, потому что земля эта принадлежала не ему и не он дал ей имя. И вообще капитан чувствовал себя здесь чужим.

22 июня начали переносить на сани лагерные принадлежности, палатку и съестные припасы. Путешественники брали с собой двести фунтов солонины, три ящика овощей и мясных консервов, пятьдесят фунтов рассола и лимонного сока, пять кварт[45] муки, несколько мешочков кресс-салата и ложечной травы с «плантаций» доктора. Все это вместе с двумястами фунтами пороха, оружием, разными мелкими вещами, резиновой лодкой и шлюпкой весило около тысячи пятисот фунтов — груз, очень значительный для четырех собак, тем более что, в отличие от эскимосов, которые заставляют своих животных работать не более четырех дней подряд, собакам наших путешественников приходилось работать ежедневно. Путешественники решили, в случае надобности, помогать собакам и делать только небольшие переходы. Бухта Виктории отстояла от полюса всего на триста пятьдесят миль; следовательно, это пространство можно было пройти в один месяц, делая по двенадцати миль в день. Впрочем, если бы материк где-нибудь прерывался, оказалось бы возможным окончить путешествие на шлюпке.

Все чувствовали себя отлично. Зима, хотя и суровая, прошла благополучно. Благодаря советам доктора путешественникам удалось избежать болезней, свойственных полярному климату. В общем они немного похудели, и это приводило в восторг достойного доктора. Преодоленные трудности закалили их душу и тело, и теперь им были не страшны любые холода и лишения.

И, что самое главное, они приближались к цели своего путешествия, к этому неуловимому полюсу, достигнув которого оставалось лишь вернуться домой. Взаимная симпатия тесно объединяла этих пятерых людей и служила лучшим залогом успешности их смелого предприятия. Никто не сомневался в хорошем его исходе.

Перед экспедицией доктор советовал своим спутникам тщательно тренироваться.

— Друзья мои, — говорил он им, — я не стану советовать вам подражать английским бегунам, которые после двух дней тренировки теряют восемнадцать, а после пяти дней — двадцать пять фунтов весу. Но, во всяком случае, необходимо подготовиться к нашему продолжительному путешествию. Первое условие тренировки — это устранение из организма лишнего жира, что достигается с помощью слабительных и потогонных средств и усиленного движения. Жокеи и бегуны в точности знают, сколько они потеряют веса от таких-то лекарств, и достигают иногда поразительно точных результатов. Иной до тренировки не мог пробежать, не задыхаясь, одной мили, а после этого легко делал двадцать пять миль. Говорят, будто знаменитый бегун Таунсед проходил, не останавливаясь, сто миль в двенадцать часов.

— Да, результат недурной, — сказал Джонсон. — И хотя мы не слишком уж тучны, все же, пожалуй, не мешало бы...

— Нам этого совсем не надо, Джонсон. Однако без преувеличения можно сказать, что тренировка имеет свои хорошие стороны: она укрепляет кости, сообщает мускулам большую степень упругости, изощряет слух и зрение. Не следует упускать этого из виду.

Наконец более или менее натренированные путешественники 23 июня были вполне готовы к отъезду. Было воскресенье, и этот день решили посвятить отдыху.

Минута выступления приближалась, и обитатели форта ждали ее не без волнения. Им жаль было покинуть снежную хижину, так хорошо исполнявшую роль дома, бухту Виктории, гостеприимный берег, на котором они провели последние месяцы суровой зимы. Найдут ли они свои постройки по возвращении? Не растопят ли их лучи летнего солнца?

Как бы то ни было, но в Доме Доктора было пережито немало отрадных часов. Вечером, за ужином, Клоубонни напомнил об этом своим товарищам.

В этот день все легли спать пораньше, чтобы встать с рассветом. Так прошла последняя ночь в форту Провидения.

XIX. ПОХОД НА СЕВЕР. 

На следующий день, на рассвете, Гаттерас дал знак к выступлению. Собак запрягли в сани. Хорошо откормленные и отдохнувшие за зиму, проведенную в благоприятных условиях, они ничего не имели против того, чтобы хорошенько потрудиться летом и охотно дали надеть на себя дорожную упряжь.

Гренландские собаки вообще добродушные животные. Особенности их дикой натуры мало-помалу сглаживались. Они теряли сходство с волками и уподоблялись Дэку, этому совершеннейшему представителю собачьей породы,— словом, собаки цивилизовались.

Значительной долей своего образования они были обязаны Дэку; он подавал им собой пример благовоспитанности и учил их манерам, принятым в хорошем обществе. Как истый англичанин, он был очень строг в отношении этикета и долго не входил в приятельские отношения с собаками, которые не были ему представлены; из принципа он не разговаривал с ними. Но так как они делили с ним все опасности и лишения, то мало-помалу дружеские отношения не замедлили завязаться. Дэк, у которого было предоброе сердце, сделал в этом отношении первый шаг, и все члены четвероногого общества вскоре образовали одну дружную семью. Доктор ласкал гренландских собак, а Дэк без ревности относился к этим ласкам, расточаемым его собратьям.

Не хуже было и состояние людей; и если первые намеревались хорошо везти, вторые обещали не менее хорошо идти.

Выступили в путь в шесть часов утра, при хорошей погоде.

Обогнув берега бухты Виктории и пройдя мыс Вашингтона, Гаттерас наметил дорогу на север, и в семь часов путешественники уже потеряла из виду утес, на котором стоял маяк форта Провидения.

Путешествие начиналось при гораздо более благоприятных условиях, чем зимой, когда путешественники отправились за углем. Тогда Гаттерас оставлял на своем судне недовольных и отчаявшихся матросов и не был уверен, что достигнет цели; он покидал полумертвый от холода экипаж и шел в экспедицию с измученными людьми. И, что самое главное, он — человек, стремящийся к северу, — вынужден был идти на юг. Теперь же, наоборот, в обществе сильных и здоровых товарищей, которые поддерживали и ободряли его, он шел к полюсу, к цели всей своей жизни. Еще никогда человек не был так близок к достижению великой славы для себя и своего отечества!

Думал ли он обо всех этих обстоятельствах, так естественно вытекающих из его настоящего положения? Видя его настроение, доктор был в этом уверен. Добряк Клоубонни радовался радостью своего друга. С момента примирения двух капитанов, двух своих друзей, он был счастливейшим из смертных. Этому лучшему из людей были чужды мысли о ненависти, зависти, соперничестве. Что будет дальше, чем кончится это путешествие? Этого он не знал, но началось оно хорошо. А это уже много значит!

За мысом Вашингтона берега Новой Америки тянулись на запад непрерывным рядом бухт. Чтобы не давать крюка, путешественники перевалили через первые отроги горы Бэлла и направились на север по возвышенным плоскогорьям. Это значительно сокращало их путь. Гаттерас думал, если только не встретится каких-либо непредвиденных препятствий в виде проливов или гор, достигнуть полюса по прямой линии, которая, по расчету, не превышала трехсот пятидесяти миль.

Идти было нетрудно; возвышенные плоскогорья расстилались огромными белыми полями, по которым легко скользили сани с натертыми серой полозьями; путники на канадских лыжах шли уверенно и бодро.

Термометр показывал три градуса. Погода еще не вполне установилась и была то туманная, то ясная; но ни холод, ни метели, конечно, не остановили бы наших путешественников.

Дорогу держали по компасу, стрелка которого, по мере удаления от магнитного полюса, становилась все более и более устойчивой. Она уже не рыскала, но зато обратилась концом в противоположную сторону и стала указывать юг вместо севера. Однако это обратное указание нисколько не мешало вычислениям.

Кроме того, доктор придумал очень простое средство для определения пути, устранявшее необходимость то и дело прибегать к помощи компаса. Раз определив свое положение, путешественники во время ясной погоды замечали какой-нибудь предмет, находившийся на севере и лежавший впереди них в двух или трех милях; направляясь на намеченный пункт, они доходили до него, затем по тому же направлению избирали другую точку, и так далее.

Первые два дня отряд проходил по двадцати миль в двенадцать часов; остальное время суток путешественники посвящали отдыху и еде. Палатка достаточно защищала от холода на время сна.

Температура поднималась; местами снег совершенно растаял, местами сохранял еще свою девственную белизну. То там, то сям виднелись лужи воды, иногда большие, как пруды; при некоторой доле воображения их вполне можно было принять за настоящие озера. Путешественники часто вязли в них по колено, причем от души смеялись, а доктор был прямо-таки в восторге от этих неожиданных ванн.

— Воде не полагается мочить нас в этой стране, — говорил доктор. — Здесь она вправе являться только в твердом или газообразном виде. Что же касается жидкого состояния, то с ее стороны это уже злоупотребление. Вода может быть здесь льдом или парами, но никак не водой.

Во время пути не забывали и об охоте. Альтамонт и Бэлл, не слишком удаляясь от отряда, рыскали по ближайшим оврагам и стреляли куропаток, гусей и зайцев. Дичь эта мало-помалу утрачивала доверие к людям и становилась чрезвычайно пугливой и осторожной — подойти к ней было нелегко, и без помощи Дэка охотники только попусту тратили бы свой порох.

Гаттерас советовал им не удаляться от отряда больше чем на милю. Времени терять не следовало, потому что можно было рассчитывать только на три месяца хорошей погоды.

К тому же приходилось быть всегда наготове на случай плохой дороги, переправы или крутого спуска. Тогда каждый либо впрягался в сани, либо подпирал, подталкивал или поддерживал их. Иногда приходилось снимать всю поклажу. Но и это не спасало сани от повреждений, и Бэлл не раз их чинил.

На третий день, в среду, 26 июня, путешественники подошли к большому озеру, сплошь покрытому льдом, так как оно лежало в тени. Лед оказался настолько крепким, что вполне мог выдержать тяжесть путешественников и их саней. Очевидно, он образовался давно, еще в прежние зимы, и никогда не таял. Арктическое лето ничего не могло поделать с этим ледяным зеркалом. Берега озера были покрыты сухим снегом, нижние слои которого, несомненно, относились к предшествовавшим годам.

С этого момента местность стала заметно понижаться уступами, из чего доктор заключил, что материк скоро кончится и что Новая Америка — только остров, который не достигает полюса. Неровности почвы мало-помалу сглаживались, и только на западе едва виднелось несколько холмов, окутанных сизой дымкой туманов.

До сих пор дорога не особенно утомляла путешественников, их мучил только ослепительный блеск солнечных лучей, отражавшихся на снежной и ледяной поверхности. Они знали, что у них может начаться снежная слепота, но уберечься от этого не было никакой возможности. В другое время они путешествовали бы ночью, но теперь не было ночей. К счастью, снег начинал уже таять и блеск уменьшался.

28 июня температура поднялась до + 7°. Это повышение температуры сопровождалось сильным дождем, который путешественники выдержали стоически и даже с некоторым удовольствием. Дождь ускорял таяние снегов. Пришлось обуться в сапоги из оленьей кожи и идти немного медленней. Разумеется, путешествие от этого затягивалось, но отряд все-таки подвигался вперед.

Иногда доктор подбирал по дороге круглые или плоские камни, похожие на голыши, обточенные прибоем морских волн, и предполагал, судя по ним, что отряд находится невдалеке от полярного моря. Но равнины тянулись вдаль на необозримые пространства.

На них не было видно ни малейшего признака жилья, ни гуриев, ни эскимосских складов. Очевидно, наши путешественники были первыми людьми, посетившими эту страну. Гренландцы никогда не заходят в такую даль, а между тем охота в этих местах могла бы дать много добычи этим постоянно голодающим беднякам. Несколько раз путники видели медведей, которые под ветром следовали за отрядом, но не делали никаких попыток к нападению. Видели также вдали многочисленные стада мускусных быков и оленей. Доктору очень хотелось поймать нескольких оленей, чтобы припрячь их к саням, но хитрые животные были так осторожны, что поймать их живыми не было никакой возможности.

29-го числа Бэлл убил песца, а Альтамонту удалось застрелить небольшого мускусного быка, чем он лишний раз доказал товарищам свое хладнокровие и ловкость. Альтамонт оказался замечательным охотником, и даже доктор, знаток этого дела, восхищался им. Быка разрезали на части и получили большой запас свежего мяса.

Удачная охота, приносившая вкусный и питательный обед, неизменно приводила всех в хорошее настроение, и даже наименее прихотливые с удовольствием смотрели на свежее мясо. Да и сам доктор порой не мог воздержаться от улыбки, подмечая, что он приходит в излишний экстаз при виде лакомого куска.

— Церемониться, впрочем, тут нечего, — говорил он при этом: — в полярных экспедициях пища имеет важное значение.

— И в особенности, если она зависит от более или менее удачного выстрела, — подтверждал Джонсон.

— Верно, дружище! Зная, что суп регулярно варится на кухне, человек меньше думает о пище.

30-го числа, против всякого ожидания, равнины перешли в гористую местность, как бы приподнятую вулканическим сотрясением. Кругом возвышались конусообразные и остроконечные вершины.

Подул сильный юго-восточный ветер, перешедший вскоре в ураган. Он завывал среди увенчанных снегом скал и ледяных гор, хотя и стоявших на земле, но все же имевших вид айсбергов и торосов. Их присутствие на возвышенном плато было непонятно даже доктору, который умел объяснить все.

После бури настала влажная и теплая погода. Началась настоящая оттепель; со всех сторон слышался треск льдин, сливавшийся с грозным грохотом падавших лавин.

Путешественники остерегались подходить к подножиям холмов, боялись даже громко говорить, так как звук голоса мог вызвать сотрясение воздуха и обрушить лавину. Путникам нередко случалось быть свидетелями чудовищных обвалов, предусмотреть которые не было никакой возможности. Особенность полярных лавин по сравнению с лавинами Норвегии и Швейцарии — это их ужасная быстрота. В названных выше странах сначала образуется незначительный ком снега, который на пути своем, увеличиваясь в объеме от снега горных склонов, летит все с большей и большей быстротой, уничтожает леса и разрушает целые деревни. Но, как бы то ни было, падение его совершается в известный промежуток времени и его можно проследить. Не так происходит дело в странах арктических. Ледяная лавина низвергается там неожиданно, с быстротой молнии, так что человек, заметивший ее движение в свою сторону, неминуемо гибнет под массой льда. Пушечный снаряд, молния — не быстрее их. Оторваться от ледяной массы, упасть, разрушить — все это происходит в один и тот же момент. Падение полярных лавин сопровождается ужасными громовыми раскатами и каким-то странным, скорее жалобным, чем раскатистым, эхом.

На глазах изумленных путников нередко происходили дивные превращения. Местность преображалась: на месте гор под действием внезапной оттепели появлялись равнины; дождевая вода, просачиваясь в расщелины больших льдин, замерзала там и, расширяясь, разрывала ледяную гору; разрушающая сила, которая возникает при переходе воды в твердое состояние, гораздо больше, чем при переходе ее в состояние газообразное,— процесс разрушения совершался с поразительной • быстротой.

К счастью, путешественникам благодаря мерам предосторожности удавалось избегать опасности. Впрочем, область вершин и ледяных гор тянулась недолго, и через три дня, 3 июля, они снова уже были на равнине.

Но тут путники были поражены новым феноменом, (который долгое время являлся предметом изысканий ученых Нового и Старого Света. Отряд шел вдоль цепи холмов высотой не более пятидесяти футов. По-видимому, гряда эта тянулась на несколько миль, причем ее восточный склон был покрыт совершенно красным снегом.

Понятны изумление путешественников, их восклицания и в первый момент даже некоторая тревога при виде этого багрового покрова. Доктор поспешил если не успокоить своих товарищей, то, по крайней мере, объяснить им причину этого явления. Ему были известны как свойства красного снега, так и труды Декандоля, Уолластина и Бауэра по химическому анализу этого вещества. Он рассказал, что красный снег встречается не только в арктических странах, но и в Швейцарии, в Альпийских горах. Соссюр собрал значительное количество такого снега в 1760 году, а позже капитан Росс, Себайн и другие мореплаватели привозили красный снег из своих полярных экспедиций.

Альтамонт спросил доктора о причине этой необыкновенной окраски, и Клоубонни объяснил ему, что красный цвет снега является результатом присутствия в нем микроскопических организмов. Химики долгое время задавались вопросом: какого происхождения эти тельца — растительного или животного, — и наконец пришли к убеждению, что они принадлежат к семейству микроскопических грибов рода uredo, почему Бауэр и предложил дать им название uredo nivalis.

Разбросав снег палкой с железным наконечником, доктор указал своим товарищам на то, что красный слой имеет в глубину девять футов, а затем предложил им определить, сколько грибков должно находиться на пространстве в несколько миль, если, как вычислили ученые, в одном квадратном дюйме их насчитывается около сорока трех тысяч.

Эта окраска, судя по расположению склона, существует здесь уже с очень давних времен; грибок не разрушается ни испарениями, ни таянием снегов, и цвет его не меняется.

Несмотря на объяснение доктора, явление это все же казалось странным. Красный цвет на таком большом протяжении попадается в природе редко. Солнечные лучи, отражаясь от этого пурпурного ковра, производили своеобразный эффект. Окружающие предметы, скалы, люди и животные получали огненную окраску, словно их освещало внутреннее пламя. А когда стал таять снег, то путешественникам казалось, что у их ног бегут кровавые ручьи.

Доктор, в первый раз увидевший это вещество на багровых утесах Баффинова залива и не имевший возможности тогда достать его, теперь набрал несколько бутылок красного снега.

Красная земля — «Поле крови», как назвал доктор это место, — тянулась на расстоянии трех часов ходьбы и затем сменилась обычным белым ландшафтом.

 XX. СЛЕДЫ НА СНЕГУ.

4 июля весь день стоял густой туман. Отряд с трудом держался прямого пути на север, и дорогу то и дело приходилось определять по компасу. К счастью, ничего особенного не случилось, только Бэлл лишился своих лыж, изломав их об острый выступ скалы.

— А я думал, — сказал Джонсон, —что нигде больше нет таких туманов, какие бывают на Темзе и Мерсей. Как видно, я ошибался.

— Что ж, зажжем факелы, как делают в Лондоне или Ливерпуле, — ответил Бэлл.

— А почему бы и нет? — вскричал доктор. — Счастливая мысль! Дороги мы, конечно, не осветим, но, по крайней мере, будем видеть проводника и сможем держаться более прямого направления.

— А где же взять факелы? — спросил Бэлл.

— Намочите паклю винным спиртом, привяжите ее на палки — вот вам и факелы.

— Чудесно! — вскричал Джонсон. — Это недолго устроить.

Четверть часа спустя отряд продолжал свой путь сквозь сырой туман при свете факелов.

Но если путешественники получили возможность держаться более, прямого направления, то все же шли они очень медленно, потому что туман рассеялся только 6 июля. Земля охладилась, и резким порывом северного ветра туман разнесло, подобно лохмотьям изорванной ткани.

Доктор немедленно определил положение отряда.

Оказалось, что путешественники проходили в среднем по восемь миль ежедневно.

6-го, стараясь наверстать потерянное время, отряд тронулся в путь очень рано. Альтамонт и Бэлл шли впереди; они тщательно исследовали почву и поднимали дичь. Их сопровождал Дэк. Погода снова стала очень сухой и ясной, так что, хотя проводники и находились в двух милях от саней, от доктора не ускользало ни одно их движение.

Поэтому он очень удивился, когда вдруг увидел, что они остановились, очевидно чем-то пораженные. Они, казалось, с любопытством смотрели вдаль, исследуя горизонт. Затем припали к земле, внимательно осмотрели ее и снова встали, выражая удивление. Бэлл, видимо, хотел идти дальше, но Альтамонт удержал его за руку.

— Что это они делают? — спросил доктор.

— Да я и сам не могу понять, — ответил Джонсон.

— Они нашли следы зверей, — сказал Гаттерас.

— Не может быть!

— Почему?

— Тогда бы Дэк лаял.

— И тем не менее они все же рассматривают следы.

— Пойдем скорее к ним и увидим, в чем дело, — сказал Гаттерас.

Джонсон подогнал собак, и они побежали быстрее.

Через двадцать минут путешественники нагнали Бэлла и Альтамонта и в изумлении остановились.

Действительно, на снегу виднелись ясные следы человеческих ног, и к тому же совсем еще свежие, точно они были оставлены не дальше как вчера.

— Это эскимосы, — сказал Гаттерас.

— В самом деле, — подтвердил доктор, — вот и следы их лыж.

— Вы думаете? — спросил Альтамонт.

— Несомненно.

— Ну, а это, что это такое?

— Это?..

— Да. Не думаете ли вы, что это тоже следы эскимоса?

Доктор пристально стал вглядываться и просто не верил своим глазам, — след европейского башмака, с гвоздями, подошвой и каблуком, глубоко отпечатался в снегу.

— Европейцы — здесь? — удивился Гаттерас.

— Очевидно, — ответил Джонсон.

— Невероятно, это просто невероятно! — повторял доктор.

Он снова и снова всматривался в след и вынужден был согласиться.

Герой Даниэля Дефо Робинзон Крузо не больше изумился при виде отпечатка человеческой ноги на песках своего острова. Но если он при этом испугался, то Гаттерас чувствовал досаду. В самом деле, европеец — так близко от полюса!

Отряд двинулся вперед, чтобы осмотреть следы, которые тянулись на протяжении четверти мили, смешивались с другими следами лыж и мокасинов и затем направлялись к западу.

Дойдя до этого места, путешественники остановились в недоумении, не зная, идти ли им по следам дальше.

— Пойдем...— сказал Гаттерас.

Его прервало восклицание доктора, который подобрал на снегу предмет, насчет происхождения которого не могло быть ни малейшего сомнения. То был объектив карманной подзорной трубы.

— Ну, теперь-то уж,— сказал доктор,— нечего сомневаться в присутствии здесь посторонних людей.

— Вперед! — воскликнул Гаттерас.

Он произнес это так энергично, что все немедленно последовали за ним.

Путешественники внимательно осматривали горизонт, за исключением, впрочем, Гаттераса, которого волновал затаенный гнев и который ничего не хотел видеть. Ввиду возможной встречи с неизвестным отрядом были приняты кое-какие меры предосторожности. Не сочувствуя гневу Гаттераса, доктор не мог, однако, несмотря на всю свою философию, не испытывать некоторой досады. Альтамонта, видимо, тоже тревожило это, а Бэлл и Джонсон что-то угрожающе ворчали сквозь зубы.

— Что ж делать? Надо покориться силе обстоятельств, — сказал наконец доктор.

— Признаюсь, — пробормотал Джонсон так, чтобы его не слыхал Альтамонт, — прогуляться до полюса и найти место занятым...

— А именно так оно и будет, — ответил Бэлл.

— Да, — сказал доктор.— Как я ни прикидываю в своем мозгу это дело, как ни стараюсь убедить себя, что оно невероятно, но в конце концов приходится сдаться. Не сам же башмак оттиснулся на снегу! Он был на ноге, а нога прикреплена к человеческому туловищу. Эскимосы — куда бы еще ни шло, но европейцы...

— Действительно, — ответил Джонсон, — было бы очень досадно, если бы все постели в гостинице на краю света оказались занятыми!

— Чрезвычайно досадно! — согласился Альтамонт.

— А впрочем, еще увидим, — добавил доктор.

И отряд продолжал свой путь.

В этот день не нашли больше никаких следов, подтверждающих присутствие в этой ча:ти Новой Америки посторонних людей. К вечеру путешественники сделали привал.

Поднялся сильный северный ветер, так что для палатки пришлось искать безопасное место в глубине оврага. Небо нахмурилось; облака гнались друг за другом, почти касаясь земли. Глаз уставал следить за их бегом; иногда оторвавшиеся клочья облачных масс цеплялись за землю, и палатка едва держалась под напором урагана.

— Скверная будет ночь, — сказал после ужина Джонсон.

— Бурная, но не холодная, — ответил доктор. — Надо принять меры предосторожности и укрепить палатку камнями.

— Вы правы, доктор. А то ветер сорвет полотнище, и прощай тогда наша кровля!

Приняли самые тщательные меры предосторожности, после чего утомленные путешественники попытались уснуть.

Но это им так и не удалось. Разыгралась жестокая буря; она неслась с юга. Облака разлетались в пространстве подобно пару из взорвавшегося парового котла. Лавины под порывами урагана скатывались в овраги, и гулкое эхо вторило грохоту их падения. Казалось, атмосфера превратилась в арену неистовой битвы двух грозных стихий — воздуха и воды. Недоставало только огня.

Слух путешественников улавливал в общей сумятице особого рода шум — не глухой грохот падающих тяжелых масс, а скорее резкий треск ломавшихся твердых тел. Среди продолжительных завываний бури ясно различался чистый, звонкий треск, подобный треску лопающейся стали.

Этого шума не мог объяснить даже доктор.

Пользуясь мгновениями тревожного затишья, когда ураган словно переводил дух, с тем чтобы опять разразиться с еще большей силой, путешественники обменивались между собой догадками.

— Этот грохот, наверное, происходит от столкновения айсбергов с ледяными полями, — сказал доктор.

— Да, — ответил Альтамонт. — Точно земная кора разрывается на части. Слышите?

— Находись мы невдалеке от моря, — сказал доктор,— я подумал бы, что тронулся лед.

— Иначе и нельзя объяснить себе этот треск, — ответил Джонсон.

— Значит, мы уже у моря? — вскричал Гаттерас.

— Вполне возможно, — предположил доктор. — Вот, слышите? — продолжал он. — Не похоже ли это на грохот разбивающихся льдин? Очевидно, мы находимся недалеко от океана.

— Если так, — сказал Гаттерас, — то мы пойдем прямо по ледяным полям.

— Но буря взломает их за ночь, — ответил доктор,— вот увидите завтра. Но, как бы то ни было, если здесь есть люди, вынужденные путешествовать в такую ночь, то, кто бы они ни были, я от души жалею их.

Ураган длился десять часов подряд, и никто из приютившихся в палатке путешественников не мог ни на минуту забыться сном в эту тревожную ночь.

Ведь в их положении всякое новое происшествие — буря, лавины — влекло за собой опасность задержки в пути. Доктор охотно вышел бы из палатки, чтобы посмотреть на происходящее, но не решился подвергаться опасности в такую бурю.

На рассвете буря улеглась. Доктор, Гаттерас и Джонсон направились к одному из холмов футов в триста вышиной и довольно легко поднялись на его вершину.

Их взорам представилась совершенно преобразившаяся местность, усеянная скалами, острыми гребнями гор и совсем очистившаяся от снега. За развеянной ветром зимою внезапно наступило лето. Ураган срезал снег, как ножом, и почва предстала во всей своей первобытной суровости.

Гаттерас жадно всматривался в далекий север, но горизонт был окутан густым туманом.

— Очень может быть, что это пары, поднимающиеся с океана, — сказал доктор.

— Выправы,— ответил Гаттерас:— там должно находиться море.

— Это — цвет, который мы называем отражением свободного моря, — сказал Джонсон.

— Вот именно, — подтвердил доктор.

— К саням, — вскричал Гаттерас, — и пойдем к этому неизвестному океану!

— Вот это радость, не правда ли, Гаттерас? — оказал доктор.

— Еще бы,— восторженно ответил последний,— скоро мы будем у полюса! А вас, мой добрый доктор, разве это не радует хоть немного?

— Я всегда доволен, и особенно тогда, когда довольны другие.

Они возвратились в ложбину, наладили сани, сняли палатку и тронулись в путь. Все боялись наткнуться на вчерашние следы, но нигде на почве не было и признака каких-либо чужих следов.

Через три часа достигли берега.

— Море! Море! — в один голос воскликнули все.

— И к тому же — свободное море! — добавил капитан.

Было десять часов утра.

Ураган очистил полярный бассейн. Разбитые, разорванные льдины неслись по всем направлениям; самые большие из них, похожие на айсберги, только что «снялись с якоря», как говорят моряки, и понеслись в открытое море. Ледяные поля выдержали сильную атаку бури. Град мелких ледяных игл, ледяная пыль и пена покрывали соседние скалы. Только у берега оставался еще слабый, рыхлый лед. На скалах, о которые дробились волны, висели длинные водоросли и пучки выцветших водяных мхов.

Океан простирался на необозримое пространство, на горизонте не видно было ни клочка земли.

На востоке и на западе берег выдавался двумя мысами, которые, постепенно понижаясь, спускались в океан; волны разбивались об их выступы, и легкая пена разносилась ветром. Таким образом, материк Новой Америки заканчивался в полярном океане мягкими склонами, закругляясь в очень открытый, ограниченный двумя мысами залив. Посреди него выступ скалы образовал небольшой естественный порт, защищенный с трех сторон и врезавшийся в материк широким руслом ручья, по которому обычно струились воды тающих весной снегов. Сейчас этот ручей катился бурным потоком.

Ознакомившись с очертаниями берега, Гаттерас решил в тот же день начать приготовления к отплытию — спустить на воду шлюпку, разобрать сани и взять их с собой на случай дальнейших сухопутных переходов.

На это ушел весь остаток дня. Разбили палатку, и после сытного обеда работа закипела. Доктор тем временем взял инструменты, чтобы нанести на карту местонахождение отряда и определить гидрографическое положение некоторых частей бухты.

Гаттерас торопил с работой: ему хотелось скорее оставить сушу и отплыть раньше отряда неизвестных путешественников, которые могли прибыть к этому же берегу.

В пять часов вечера Джонсон и Бэлл окончили все приготовления. В маленьком порту грациозно покачивалась шлюпка с мачтой и большим парусом, взятым на гитовы[46]. Разобрали и уложили сани и съестные припасы, только палатку оставили на берегу до следующего дня.

К возвращению доктора все приготовления были уже окончены. При виде защищенной от ветра шлюпки ему пришло в голову дать название маленькому порту, и он предложил окрестить его именем Альтамонта.

Это не встретило возражений со стороны других путешественников, и порт был торжественно наименован портом Альтамонта.

По вычислению доктора, порт находился под 87°05' широты и 118°35' восточной долготы по Гринвичскому меридиану, следовательно менее чем в трех градусах от полюса. От бухты Виктории до порта Альтамонта путешественники прошли двести миль. 

XXI. ОТКРЫТОЕ МОРЕ.

На следующий день, утром, Джонсов и Бэлл приступили к погрузке на шлюпку лагерных принадлежностей. В восемь часов все было готово к отплытию. Но тут доктор вспомнил о следах путешественников; обстоятельство это не переставало тревожить его.

Намеревались ли эти люди также подняться к полюсу? Есть ли у них средства, чтобы выйти в полярный океан? Не придется ли еще раз встретить их на своем пути?

Уже три дня ничто не указывало на их присутствие в этих местах. И действительно, кто бы они ни были, едва ли им удастся дойти до порта Альтамонта. Повидимому, здесь никогда еще не ступала нога человека.

Осаждаемый такого рода мыслями, доктор в последний раз захотел осмотреть окрестности. Он взобрался на холм футов около ста высотой, откуда мог окинуть взглядом весь южный горизонт.

Достигнув вершины холма, Клоубонни поднес к глазам подзорную трубу и, к своему удивлению, ничего не увидел не только вдали на равнинах, но и в нескольких шагах от себя. Это крайне озадачило доктора: он снова взглянул в трубу и наконец осмотрел инструмент. У трубы не оказалось объектива...

— Объектив! — воскликнул доктор.

Понятно, какого рода мысль внезапно осенила Клоубонии. Он закричал так громко, что его услышали товарищи, которые не на шутку встревожились, когда увидели его бегущим во всю прыть с откоса.

— Ну, что там еще случилось? — спросил Джонсон.

Запыхавшийся доктор долго не мог произнести ни слова; наконец он сказал:

— Следы!.. Отряд!..

— Что такое? — сказал Гаттерас. — Посторонние люди здесь?

— Нет, нет!.. — отвечал доктор. — Объектив... объектив... мой объектив.

И он показал свой инструмент.

— Значит, вы его потеряли? — спросил Альтамонт.

— Да.

— А следы?

— Следы были наши, друзья мои! — воскликнул доктор. — Наши. Мы заблудились в тумане, кружили во всех направлениях и наконец набрели на свои же собственные следы.

— А отпечаток башмака? — спросил Гаттерас.

— Это следы Бэлла, который потерял свои лыжи и весь день шел по снегу в башмаках.

— Так оно и есть, — сказал Бэлл.

Ошибка была настолько очевидна, что все путешественники разразились громким хохотом, за исключением Гаттераса, которого, однако, не меньше других обрадовало это открытие доктора.

— Ну и начудили же мы! — сказал доктор, когда стих первый взрыв веселья. — Каких только предположений не строили! Люди на этом берегу! Положительно, здесь надо обдумывать каждое слово. Но теперь опасаться уже нечего, а потому нам остается только одно — отправиться в путь.

— Вперед! — сказал Гаттерас.

Через четверть часа каждый занял свое место в лодке, подняли фок и кливер и быстро вышли из порта Альтамонта. Морское путешествие началось в среду, 10 июля. Мореплаватели находились очень недалеко от полюса — именно, в ста семидесяти пяти милях. И если в этой части земного шара существовал материк, плавание длилось бы очень недолго.

Дул слабый, но попутный ветер. Термометр показывал +10°. Настала действительно теплая погода.

Шлюпка нисколько не пострадала от перевозки на санях; она была в полной исправности и хорошо слушалась руля. Правил Джонсон, а доктор, Бэлл и Альтамонт поудобнее устроились на вещах, лежавших частью на палубе, частью на дне шлюпки.

Сидевший впереди Гаттерас не отрывал взора от того таинственного пункта, к которому его влекла непреодолимая сила, как магнитный полюс влечет стрелку компаса. Если покажется какой-нибудь материк, Гаттерас хотел увидеть его первым. Эта честь принадлежала ему по праву.

Он замечал, что волны полярного океана были короткие, как во внутренних морях. По его мнению, это обстоятельство указывало на близость берегов, и доктор разделял мнение Гаттераса.

Нетрудно догадайся, почему Гаттерас так страстно хотел найти материк у Северного полюса. Какое разочарование охватило бы его, если бы там, где для его замыслов была необходима хотя бы малейшая частица земли, он вдруг увидел бы лишь одно безбрежное пространство моря! И в самом деле, разве можно обозначить каким-нибудь именем необъятную ширь океана? Как водрузить национальный флаг среди морских волн и именем ее величества королевы вступить во владение частью водной стихии?

Гаттерас с компасом в руках не сводил глаз с севера.

Но никаких признаков земли не было видно. Море сливалось с ясным небом горизонта, и на его поверхности виднелось лишь несколько айсбергов, которые словно убегали от смельчаков, уступая им дорогу.

Эта часть океана отличалась необычайно своеобразным характером. Может быть, это было лишь плодом возбужденного воображения очень нервно настроенных путешественников? Трудно сказать. Но доктор в своем дневнике отметил странный вид этого моря. Он отозвался о нем так же, как Пенни, по мнению которого «кишащие живыми существами полярные моря представляют резкий контраст с мертвым, пустынным материком».

Водная поверхность, окрашенная в неопределенные оттенки лазури, была удивительно прозрачна и обладала невероятной силой светорассеяния, словно она состояла из сероуглерода. Такая прозрачность позволяла взору проникать на большую глубину. Казалось, будто полярный бассейн освещался снизу, наподобие огромного аквариума. Шлюпка казалась словно повисшей над бездонной пучиной.

Над поверхностью этих странных вод носились, как тучи в непогоду, бесчисленные стаи птиц. Тут были почти все представители большого семейства водяных птиц: от встречающегося на юге альбатроса до пингвина арктических морей. В воздухе неумолчно раздавались их пронзительные крики. Глядя на них, доктор, так сказать, лишался своих познаний по части естествознания; он не знал названий многих из этих странных птиц, и ему оставалось лишь наклонять голову, когда они проносились над ней, рассекая воздух, своими мощными крыльями.

У некоторых из этих воздушных чудовищ крылья достигали двадцати футов в размахе: проносясь над шлюпкой, они совершенно ее закрывали. Здесь были целые легионы пернатых, названия которых никогда еще не заносились на страницы лондонского Орнитологического указателя.

Доктор был даже несколько сконфужен слабостью своих научных познаний.

Когда взор его, отрываясь от созерцания чудес воздушных пространств, скользил по тихой поверхности океана, ему представлялись не менее дивные картины из царства животных и, между прочим, медузы тридцати футов в поперечнике. Они служили главной пищей обитателям воздуха и плавали, как настоящие островки среди водорослей. Изумительно! Какая разница между этими медузами и теми, микроскопическими, которые наблюдал англичанин Скоресби в гренландских морях! По вычислению этого мореплавателя, на двух квадратных милях морской поверхности число таких медуз достигало двадцати трех триллионов восьмисот восьмидесяти восьми биллионов миллиардов.

И, наконец, взору, проникшему вглубь водной пелены, представлялась не менее дивная картина. Вокруг лодки кишели тысячи рыб всевозможных пород. Они то быстро погружались в глубину вод, причем постепенно таяли в размерах, уменьшались и, наконец, совсем исчезали, подобно волшебным теням, то, покидая пучины океана, опять поднимались на поверхность. Морские чудовища нисколько, по-видимому, не страшились присутствия шлюпки и мимоходом часто задевали ее своими огромными плавниками. Там, где профессиональные китобои с полным правом пришли бы в ужас, наши путешественники не сознавали грозившей им опасности, хотя иные из этих обитателей моря достигали грандиозных размеров.

Молодые морские коровы резвились, не обращая ни малейшего внимания на плывущую шлюпку; подобный мифическому единорогу, нарвал, вооруженный длинным, тонким коническим копьем — дивным орудием, служащим ему для проламывания льдин, — преследовал более робких китообразных; бесчисленное множество китов, выбрасывая вверх столбы воды и слизи, наполняли воздух особого рода свистом; гренландский кит с сильно развитым хвостом рассекал волны с изумительной быстротой и на ходу пожирал столь же быстрых, как и он сам, треску и макрелей, в то время как ленивые белухи спокойно поглощали неповоротливых и беспечных моллюсков.

Еще ниже острорылые гиббары, черные гренландские анарнаки, гигантские кашалоты, очень распространенные во всех морях, плавали среди пластов серого янтаря. В глубине происходили иногда такие бои, что океан обагрялся кровью на протяжении многих миль. Цилиндрические «галеры», большие лабрадорские тегузики, дельфины со спинным плавником в виде сабельного клинка, все семейства моржей и тюленей, морских собак, лошадей, медведей, львов и морских слонов, казалось, кормились на влажных пастбищах океана, и изумленный доктор мог так же легко наблюдать это бесчисленное множество животных, как если бы он смотрел сквозь зеркальные стекла бассейна зоологического сада.

Какая красота, какое разнообразие, какая мощь природы! Как все необычайно и дивно в этих областях, окружающих полюс!

Воздух был как-то особенно чист, словно перенасыщен кислородом. Мореплаватели с наслаждением вдыхали этот воздух, вливавший в них могучую жизненную энергию; сами того не сознавая, они подвергались процессу настоящего горения, мощность которого трудно представить себе даже приблизительно. Все их жизненные отправления совершались с необычайной энергией. Зародившиеся в мозгу идеи достигали пределов грандиозного; в один час путешественники проживали жизнь целого дня.

Тихо покачиваясь под слабым ветром и время от времени подгоняемая мощными взмахами крыльев гигантских альбатросов, шлюпка плыла среди всех этих чудес.

К вечеру Гаттерас и его товарищи потеряли из виду берега Новой Америки. В умеренном и экваториальном поясах уже наступила ночь, но здесь солнце описывало на небосклоне круг, параллельный горизонту океана, и шлюпка, освещаемая его косыми лучами, все время оставалась в светлом центре, перемещавшемся вместе с ней.

Однако живые существа арктических стран почувствовали приближение вечера, как будто дневное светило уже скрылось за горизонтом.

Птицы, рыбы и киты исчезли. Куда же они скрылись? Не в безднах ли моря или неба? Кто мог ответить на это?.. Их крики, свист, колыхание волн, производимое движением морских чудовищ, сменилось безмолвной неподвижностью: волны замерли в едва заметной зыби, ночь вступила в свои мирные права, несмотря на сияющие лучи солнца.

Со времени отплытия из порта Альтамонта шлюпка подвинулась к северу на один градус. Однако и на следующий день ничего еще не появилось на горизонте. Не было заметно ни высоких гор, указывающих на присутствие материка, ни тех особых признаков, по которым моряки угадывают близость островов или материка.

Ветер держался умеренный; море слегка волновалось; с наступлением утра снова возвратились бесчисленные стаи птиц и рыб. Наклонившись над водой, доктор мог видеть, как киты выплывают из своих глубинных убежищ и поднимаются на поверхность моря. Лишь несколько айсбергов да разбросанных там и сям льдин нарушали томительное однообразие океана.

Но вообще льда не было, и он не мог помешать плаванию. Надо заметить, что шлюпка находилась в это время на десять градусов выше полюса холода, а это было все равно, как если бы она находилась на десять градусов ниже этого полюса. Неудивительно поэтому, что море здесь было так же свободно ото льдов, как оно было свободно от них в эту пору и на высоте мыса Диско в Баффиновом заливе. Таким образом, в течение лета шлюпка могла беспрепятственно плыть куда ей угодно.

Это обстоятельство имеет важное практическое значение. Действительно, при возможности подняться североазиатскими или американскими морями в полярный бассейн китобои могли бы рассчитывать на быстрое пополнение своих грузов, так как эта часть океана является всемирным живорыбным садком, главным питомником китов, тюленей и всякого рода морских животных.

В полдень море на горизонте все еще сливалось с небом, и доктор уже начинал сомневаться в существовании материка под этой широтой.

Но после некоторого размышления Клоубонни решил, что суша здесь должна все же быть в силу закономерности. И в самом деле, в первичные эпохи мира, после охлаждения земной коры, воды, образовавшиеся из сгустившихся атмосферных паров, должны были устремиться от неподвижных точек полюсов к экватору. А отсюда — и неизбежность появления материков вблизи полюса. Доктор находил это умозаключение вполне правдоподобным.

Таким оно казалось и Гаттерасу.

Капитан старался проникнуть взорам сквозь пелену туманов, скрывавших горизонт; он не отнимал от глаз подзорной трубы и по цвету воды, форме волн, по характеру ветра старался угадать близость материка. Он весь подался вперед, и в облике его выражалось столько энергии, непреклонного стремления вперед, к своей цели, что даже человек, не знавший замыслов Гаттераса, невольно залюбовался бы им. 

 XXII. НА ПОДСТУПАХ К ПОЛЮСУ.

Время, однако, шло, а между тем по-прежнему ничего не было видно, кроме моря и неба.

Гаттерас продолжал упорно всматриваться в горизонт.

Наконец к шести часам вечера над уровнем моря показались какие-то пары, похожие на столб дыма. Небо было совершенно ясное; следовательно, пары эти нельзя было принять за облака. По временам они то исчезали, то снова появлялись, как бы волнуясь.

Гаттерас первый заметил это странное явление. Он направил на него подзорную трубу и рассматривал его, не отрываясь, целый час.

Вдруг, заметив, видимо, какой-то признак суши, он протянул руку к горизонту и громко крикнул:

— Земля! Земля!

При этих словах все вскочили, точно под действием электрического удара.

Вдали над поверхностью моря поднималось что-то вроде дыма.

— Вижу! Вижу! — подтвердил доктор.

— Да, действительно! — сказал Джонсон.

Это облако, — сказал Альтамонт.

— Земля! Земля! — с непоколебимой уверенностью повторил Гаттерас.

Путешественники стали всматриваться с еще большим вниманием.

Но им недолго пришлось волноваться и делать всевозможные предположения: замеченная точка исчезла. Вскоре, однако, она показалась снова, и доктор заметил в двадцати или в двадцати пяти милях к северу как бы мимолетный проблеск огня.

— Это вулкан! — воскликнул он.

— Вулкан? — спросил Альтамонт.

— Вне всякого сомнения!

— Под этой широтой?

— А почему бы нет? — сказал доктор. — Разве Исландия не вулканическая страна и не состоит, так сказать, из одних вулканов?

— Да, Исландия!.. Но в столь близком расстоянии от полюса... — заметил Альтамонт.

— Ну хорошо, а разве наш прославленный соотечественник Джемс Росс не открыл на антарктическом континенте два действующих вулкана, Эребус и Террор, под 170° долготы и 78° широты? Почему, спрашивается, такие же вулканы не могут существовать и у Северного полюса?

— Да, действительно, это весьма возможно, — подтвердил Альтамонт.

— Я совершенно ясно различаю его,— проговорил доктор.— Это вулкан!

— Тогда направимся прямо к нему! — сказал Гаттерас.

— Экая досада, что ветер стихает, — заметил Джонсон.

— Подтяните парус и держите ближе к ветру!

Но в результате этого маневра шлюпка стала удаляться от наблюдаемой точки, которую не могли уже уловить самые пристальные взоры.

Итак, сомневаться в близости материка не приходилось. Если цель путешествия и не была еще достигнута, то, во всяком случае, она уже близка, и не пройдет каких-нибудь двадцати четырех часов, как человеческая нога будет попирать неизвестную почву.

Никто, однако, не высказал особенной радости, которую, казалось бы, должно было породить подобное открытие. Каждый невольно задавался вопросом, что представляет собой полярный материк. Животные словно избегали его. Вечером птицы, вместо того чтобы искать убежища на материке, быстро направлялись к югу. Неужели страна эта настолько негостеприимна, что даже чайка не может приютиться на ней? Даже рыбы и большие киты поспешно удалялись от ее берегов. Чем же объяснялось это чувство отвращения, если не ужаса, общее всем живым существам этой части земного шара?

Мореплаватели также невольно поддались этому чувству. Все задумались. Потом усталость взяла свое, и мало-помалу они задремали.

Гаттерас остался на вахте. Он правил рулем. Альтамонт, доктор, Джонсон и Бэлл, растянувшись друг подле друга, скоро заснули, погрузившись в мир сновидений.

Гаттерас старался преодолеть сон, не желая терять драгоценного времени, но плавное движение шлюпки убаюкивало его, и он невольно задремал.

Шлюпка едва двигалась. Ветер не мог надуть ее повисшего вдоль мачты паруса. Вдали, на востоке, несколько неподвижных льдин, отражая солнечные лучи, яркими пятнами выделялись на поверхности океана.

Гаттерас погрузился в мечты. Перед ним пронеслась вся его жизнь. Его мысли мелькали с быстротой, свойственной сновидениям и не исследованной еще ни одним ученым. Недавние события отчетливо предстали перед ним: он увидел свою шлюпку, бухту Виктории, Дом Доктора, форт Провидения и найденного под снегом Альтамонта.

Затем в воображении его промелькнуло далекое прошлое, и ему стали грезиться его судно, сожженный «Форвард», и вероломно покинувшие его товарищи. Что сталось с ними? Гаттерас вспомнил о Шандоне, Уэлле, о грубом Пэне. Где они? Добрались ли они по льдам до Баффинова залива?

И опять воображение Гаттераса унеслось далеко назад и представило его отъезд из Англии, его прежние путешествия, испытанные им несчастья и неудачные попытки, причем он совсем забыл о своем настоящем положении, о предстоящем ему близком успехе и о сбывшихся наполовину надеждах. Таким образом, воображение привело Гаттераса от радостей к тревогам.

Так прошло два часа. Затем мысль Гаттераса приняла другое направление, и он увидел себя у полюса стоящим на новом материке и распускающим знамя Соединенного королевства.

Покуда он дремал, огромная туча оливкового цвета поднялась на горизонте и затемнила океан.

Трудно себе представить, с какой поразительной быстротой налетают в арктических странах ураганы. Образовавшиеся в экваториальных странах испарения, сгущаясь над громадными ледниками севера, с непреодолимой силой влекут за собой массы воздуха, который устремляется в разреженное пространство со страшной быстротой, чем и объясняется сила полярных бурь.

При первом же порыве ветра все сразу проснулись.

Волны высоко вздымались. Шлюпка то устремлялась в водную бездну, то взлетала под углом в сорок пять градусов на острые гребни волн.

Гаттерас твердой рукой держал руль, который не слушался и менял направление. Джонсон и Бэлл без устали выкачивали за борт воду, которую шлюпка зачерпывала, ныряя между волнами.

— Вот уж этой бури мы никак не ожидали, — сказал Альтамонт, цепляясь руками за скамью.

— Здесь ко всему нужно быть готовым, — ответил доктор.

Эти слова были сказаны среди свиста ветра и грохота валов, которые ураган разбивал в тонкую водяную пыль. Люди почти не слышали друг друга.

Трудно было держать курс на север: густой туман не позволял видеть море дальше, чем на несколько туазов, и ни одной точки, по которой можно было бы ориентироваться.

Эта внезапная буря в момент, когда цель путешествия была уже почти достигнута, казалась грозным предостережением и представлялась возбужденному воображению путешественников чем-то вроде запрета идти дальше. Неужели сама природа хотела сделать полюс недоступным? Неужели эта точка земного шара окружена поясом ураганов и бурь, не дающим приблизиться к ней?

Но достаточно было взглянуть на энергичные лица мореплавателей, чтобы убедиться в том, что они не отступят перед бурями и волнами и придут к своей цели.

Так боролись они целый день, ежеминутно подвергаясь смертельной опасности, не подвигаясь к северу, но и не давая отбросить себя на юг. Их мочило теплым дождем, обдавало всплесками волн, которые буря бросала им в лицо. К свисту ветра порой примешивались пронзительные и зловещие крики птиц.

И вдруг в самый разгар бури, около шести часов, наступило полное затишье. Ветер улегся как бы чудом.

Поверхность моря вновь стала спокойной и гладкой, как будто волнение вовсе и не вздымало ее в течение целых двенадцати часов; ураган словно щадил эту часть океана.

Что же произошло? Произошел необычайный и необъяснимый феномен, очевидцем которого был капитан Себайн во время своего плавания в гренландских морях.

Туман не рассеивался, но стал как-то странно светиться.

Шлюпка двигалась в полосе электрического света, в волнах ярких, но холодных огней святого Эльма. Мачта, парус, снасти с дивной отчетливостью выделялись черными силуэтами на фосфорическом фоне неба. Путешественники погрузились в волны ярких лучей света, лица их окрасились огненными оттенками.

Внезапное затишье этой части океана происходило, вероятно, от подъема воздушного столба, тогда как буря, относившаяся к разряду циклонов, быстро вращалась вокруг неподвижного центра.

Огненная атмосфера навела Гаттераса на другие мысли.

— Это вулкан! — вскричал он.

— Не может быть! — воскликнул Бэлл.

— Нет-нет! — ответил доктор.— Мы задохнулись бы, если бы пламя его достигло нас.

— Быть может, это отблеск вулкана в тумане, — сказал Альтамонт.

— Вряд ли! Если бы мы находились близко к берегу, то слышали бы грохот извержения.

— Следовательно?.. — спросил капитан.

— Это — космическое явление, феномен, до сих пор мало исследованный, — ответил доктор. — Продолжая продвигаться вперед, мы не замедлим выйти из этого светящегося пространства и снова попадем в бурю и мрак.

— Будь что будет — вперед! — воскликнул Гаттерас.

— Вперед! — подхватили его товарищи, которым даже и в голову не пришло отдохнуть в спокойном бассейне.

Парус повис вдоль блестящей мачты весь в огненных складках; пришлось прибегнуть к веслам. Весла, плавно погружаясь в сверкающие волны, поднимали снопы искр.

Гаттерас с компасом в руке снова направил шлюпку на север. Мало-помалу туман как бы померк и лишился своей прозрачности. Ветер заревел в нескольких туазах от шлюпки, и, накренившись под напором сильного шквала, она вступила в область урагана.

К счастью, ветер подул с юга, и шлюпка могла идти прямо к полюсу со страшной быстротой, каждую минуту рискуя натолкнуться на подводную скалу или ледяные глыбы и разлететься в щепы.

Однако никто из мореплавателей не желал думать об угрожающей им всем опасности. Ими овладело настоящее безумие и жажда неизвестного. Не слепые, а лишь ослепленные, они стремились вперед,, и бешеная быстрота шлюпки казалась им слишком слабой — так сильно было их нетерпение. Гаттерас держал руль неуклонно в одном направлении и смело рассекал пенившиеся и клокотавшие под напором ветра волны.

Вдруг туман развеялся на миг, точно занавес, поднятый ветром, и все увидели на горизонте громадный столб пламени, вздымавшийся к небу.

— Вулкан! Вулкан!..

Слово это одновременно вырвалось из всех уст. Но фантастическое видение исчезло, и ветер, перейдя к юго-западу, снова отбросил шлюпку от неприступного берега.

— Проклятие! — вскричал Гаттерас. — Мы были всего в трех милях от берега!

Не в силах противостоять урагану, Гаттерас все же не уступал и лавировал по ветру, свирепствовавшему с необыкновенной яростью. По временам шлюпка сильно накренялась, рискуя совсем перевернуться. К счастью, этого все же не случилось. Под действием руля она вновь принимала обычное положение, словно конь, у которого подкашиваются ноги, но которого всадник поднимает при помощи узды и шпор.

Гаттерас, с развевавшимися по ветру волосами, уверенно правивший рулем, казался душой этой шлюпки; он как бы составлял с ней одно целое и был подобен кентаврам, этим мифическим существам, верхняя часть туловища которых изображалась в виде человеческой, а нижняя — лошадиной.

Вдруг глазам его представилось ужасное зрелище.

Не более как в десяти шагах на гребне бурных волн покачивалась большая льдина; она то и дело грозила обрушиться на шлюпку, которую раздавила бы лишь одним к ней прикосновением.

К опасности быть пущенным ко дну присоединялась другая, не менее грозная опасность: на этой носившейся по морю льдине приютились обезумевшие от страха и прижимавшиеся друг к другу белые медведи.

— Медведи, медведи! — сдавленным голосом проговорил Бэлл.

И каждый из путешественников с ужасом наблюдал за страшной льдиной.

Она угрожающе раскачивалась и по временам наклонялась так сильно, что медведи падали друг на друга и испускали рев, заглушавший шум бури; ужасные звуки неслись из этого пловучего зверинца.

Стоило льдине опрокинуться, и медведи бросились бы к шлюпке, пытаясь взобраться на нее.

В течение четверти часа, длинной как вечность, шлюпка и льдина плыли вместе то туазах в двадцати одна от другой, то готовые столкнуться друг с другом. По временам льдина оказывалась выше судна, и медведям стоило только прыгнуть с нее вниз, чтобы очутиться в шлюпке. Гренландские собаки дрожали от страха; Дэк неподвижно стоял на своем месте.

Гаттерас и его спутники молчали. Им и в голову не приходило взять в сторону, чтобы избежать опасного соседства, и они неуклонно шли по намеченному направлению.

Ими овладело какое-то неопределенное чувство, похожее больше на удивление, чем на страх, при виде этой ужасающей картины, присоединившейся к зрелищу борьбы стихий.

Наконец, под действием ветра, с которым шлюпка могла бороться при помощи своих парусов, льдина мало-помалу стала удаляться и вскоре исчезла среди туманов, по временам заявляя о себе лишь отдаленным ревом своего чудовищного экипажа.

Вдруг буря разразилась с удвоенной силой. Полил дождь. Приподнятая из воды шлюпка завертелась на месте с головокружительной быстротой. Ее сорванный ветром парус унесся во мглу, точно громадная белая птица.

Все пятеро вскочили с блуждающими взорами. Кружилась голова; ими овладело чувство, какое испытывает человек, стоящий над пропастью.

Вдруг шлюпка встала почти вертикально. Ее нос выскочил из водоворота. Скорость, которой она обладала, вырвала ее из круга притяжения, и она с быстротой пушечного снаряда понеслась по касательной к окружности воронки, делавшей бесчисленное множество оборотов в секунду.

Альтамонт, доктор, Джонсон и Бэлл были с силой брошены на сидения. Когда они поднялись, Гаттераса в шлюпке не оказалось.

Было два часа утра.

 XXIII. ЗНАМЯ АНГЛИИ.

После первого момента оцепенения из пруди четверых спутников вырвался крик ужаса.

— Гаттерас! — окликнул доктор.

— Исчез! — воскликнули Джонсон и Бэлл.

— Погиб!

Они осмотрелись вокруг. На бурном маре ничего не было видно.

Дэк отчаянно лаял, он хотел броситься в море, и Бэллу едва удалось его удержать.

— Сядьте на руль, Альтамонт, — сказал доктор, — и постараемся спасти нашего несчастного капитана.

Джонсон и Бэлл снова сели на свои места, Альтамонт взялся за руль, и рыскавшая шлюпка стала к ветру.

Джонсон и Бэлл сильно налегли на весла. Целый час шлюпка не покидала места катастрофы, но все поиски оказались тщетными! Несчастный Гаттерас погиб — он был унесен ураганом.

И погиб так близко к цели, так близко от полюса, на который ему удалось взглянуть только мельком!

Клоубонни звал, кричал, стрелял из ружья. Дэк присоединил свой жалобный вой к зову доктора, но оба эти друга капитана так и не получили ответа. Глубокая горесть овладела тогда доктором, он уронил голову на руки, и товарищи Клоубонни слышали, как он плакал.

До берега было далеко, и без весла, без куска дерева, который помог бы держаться на поверхности воды, Гаттерас не мог живым добраться до земли, и только его распухший труп достигнет этого так страстно желанного материка...

 Проискав целый час, путешественники снова направились к северу, борясь с постепенно замирающей яростью урагана.

11 июля, в пять часов утра, ветер утих; волны мало-помалу улеглись, небо приняло свою обычную для полюса ясность, и менее чем в трех милях от шлюпки во всем своем величии предстала земля.

Это был остров, или, вернее, вулкан, возвышавшийся, подобно маяку, на Северном полюсе мира.

Извержение было в полном разгаре; жерло выбрасывало массу камней, добела раскаленных обломков скал; гора колыхалась, точно от дыхания великана. Выброшенные массы камней и шлака поднимались высоко в воздух вместе со снопом яркого пламени; стремительным потоком низвергалась лава по склону горы.

Здесь, между дымящимися скалами, извивались огненные змеи, там горящие водопады низвергались среди багровых туманов, а внизу тысячи пламенных ручьев сливались в одну огненную реку, которая впадала в кипящее море.

Вулкан, казалось, имел один только кратер, из которого возвышался огненный столб, пронизанный поперечными линиями молний. Очевидно, в этом величественном явлении играло роль электричество.

Над волновавшимся пламенем высился громадный султан дыма, багровый у основания, черный вверху; величественно поднимался он ввысь и завивался в густые клубы.

Небо было пепельного цвета. Темнота, которая окружала их во время бури и которой доктор не находил объяснения, происходила, вероятно, от облаков пепла, застилавших солнце плотным занавесом. Доктор припомнил подобный же случай в 1812 году на острове Барбадос, который среди бела дня был внезапно погружен в не-' проницаемый мрак массами пепла, выкинутого вулканом острова святого Викентия.

Огромная огнедышащая гора, возвышавшаяся среди океана, имела по крайней мере тысячу туазов высоты, то-есть была почти так же высока, как Хекла.Линия, проведенная от вершины горы к ее основанию, образовала угол около одиннадцати градусов. По мере приближения шлюпки к берегу гора как бы выплывала из моря. На ней не замечалось никаких признаков растительности. У нее не было даже берегов, и своими крутыми склонами она отвесно погружалась в море.

— Удастся ли нам пристать? — усомнился доктор.

— Ветром нас несет к острову, — ответил Альтамонт.

— Однако я не вижу ни клочка земли, на который мы могли бы высадиться!

— Это только издали так кажется, — сказал Джонсон. — Место для причала, во всяком случае, найдется. А больше ничего и не надо.

— Что ж, тогда вперед! — печально промолвил доктор.

Клоубонни уже не интересовал этот странный, высившийся перед ним материк. Полярная страна была найдена, но человека, открывшего ее, уже не было в живых. В пятистах шагах от прибрежных скал море как бы кипело под действием подземного огня. Остров, который оно омывало, имел не более девяти-десяти миль в окружности, и если даже ось Земли и не проходила через него, то, на основании вычислений, он все же был очень близко от полюса.

Приближаясь к берегу, мореплаватели заметили крошечную бухточку, вполне, однако, достаточную, чтобы дать приют их шлюпке. Они тотчас же направились к ней, опасаясь найти там тело капитана, выброшенное бурей на скалы.

Впрочем, это было мало вероятно, так как остров совсем не имел отмели и волны дробились об отвесные утесы. Толстый слой пепла, на который от начала веков не ступала человеческая нога, покрывал скалы выше линии прибоя.

Наконец шлюпка проскользнула в узкий проход между двумя подводными камнями, выступавшими на поверхность моря, и очутилась в хорошо защищенной от прибоя бухте.

Унылый вой Дэка усилился — бедное животное призывало капитана, требовало его у безжалостного моря, у безответных скал. Напрасно пытался доктор утешить его лаской. Верное животное вдруг вырвалось и, как бы желая заменить своего господина, сделало огромный прыжок и первым вышло на скалы, подняв вокруг себя густое облако пыли.

— Дэк! Дэк! — закричал доктор.

Но Дэк ничего не слышал и скрылся из виду. Путешественники начали высаживаться. Доктор и его товарищи сошли на берег и крепко привязали шлюпку.

Альтамонт хотел было подняться на большую груду камней, как вдруг в недалеком расстоянии раздался необычайно сильный и странный лай Дэка, выражавший скорее горе, чем гнев.

— Слушайте! — сказал доктор.

— Дэк напал на след какого-нибудь животного, — заметил Джонсон.

— О нет! — вздрогнув, сказал доктор. — Это жалобный вой, в нем слышатся слезы... Дэк нашел труп Гаттераса!

При этих словах четверо путешественников бросились среди клубов ослеплявшего их пепла по следам Дэка и спустились к небольшой бухте, футов десяти в окружности, где прибой волн, казалось, замирал.

Дэк лаял, стоя подле трупа, завернутого в государственный флаг Англии.

— Гаттерас! Гаттерас! — вскричал доктор, бросаясь к телу своего друга.

Вдруг Клоубонни испустил душераздирающий крик.

Окровавленное, по-видимому безжизненное тело вздрогнуло под его рукой...

— Он жив, жив! — твердил доктор.

— Да...— ответил слабым голосом Гаттерас.— Я жив и нахожусь на открытой мной полярной земле, куда меня выбросила буря,— жив на острове Королевы!

— Ура! Слава Англии! — в один голос воскликнули пятеро мореплавателей.

— И Америке! — добавил доктор, протягивая одну руку Гаттерасу, а другую Альтамонту.

Дэк тоже кричал «ура», правда, на свой, собачий, лад, который, однако, не уступал никакому другому.

В первые минуты эти достойные люди всецело предавались радости свидания со своим товарищем, которого они уже оплакивали; слезы застилали им глаза.

Доктор осмотрел капитана и не нашел на его теле серьезных повреждений. Волны прибили Гаттераса к берегу, выйти на который было очень опасно; несколько раз смелого пловца отбрасывало в море, но наконец ему удалось зацепиться за скалу и выйти из воды.

Завернувшись в национальный флаг, он лишился сознания, и только неистовый лай Дэка привел его в чувство.

Гаттерасу тут же была оказана первая помощь, и уже вскоре он мог встать и, опираясь на руку доктора, отправился к шлюпке.

— Полюс! Северный полюс! — повторял он дорогой.

— Ну, теперь-то уж вы вполне счастливы, Гаттерас!— сказал доктор.

— Да, счастлив! А вы, мой друг, разве вы не испытываете радости от того, что мы находимся здесь? Земля, на которой мы стоим, — это земля полюса! Пройденное нами море — море полюса! Воздух, которым мы дышим,— воздух полюса! О, Северный полюс, Северный полюс!

При этих словах Гаттераса охватило сильное волнение; он дрожал, как в лихорадке, и доктор тщетно старался успокоить его.

Глаза капитана как-то странно сверкали; мысли, казалось, кипели в его мозгу. Доктор приписывал это возбужденное состояние той ужасной опасности, которой подвергался капитан. Гаттерас нуждался в отдыхе, а потому стали искать места для привала.

Альтамонт вскоре нашел пещеру, которую образовали упавшие одна на другую скалы. Джонсон и Бэлл принесли туда съестные припасы и спустили на берег гренландских собак.

К одиннадцати часам все было готово. Разостланная палатка служила скатертью; завтрак, состоявший из пеммикана, солонины, кофе и чая, был сервирован; оставалось только есть. Однако Гаттерас во что бы то ни стало хотел прежде всего определить гидрографическое положение острова.

Доктор и Альтамонт взяли инструменты, и на основании произведенного ими наблюдения, получили для пещеры точные координаты — 89°59'15"  широты. Под этой широтой долгота не имела никакого значения, так как все меридианы пересекались в одной точке, находившейся на несколько сот шагов выше.

Итак, остров лежал у Северного полюса, и девяностый градус широты, отстоявший оттуда только в сорока пяти секундах, или в трех четвертях мили, приходился под самой вершиной вулкана.

Узнав результаты наблюдения, Гаттерас велел занести их в протокол, изготовленный в двух экземплярах, из которых один должен быть оставлен под возведенным на берегу гурием.

Доктор взял перо и составил следующий документ, один экземпляр которого хранится в настоящее время в архивах Королевского географического общества в Лондоне:

«Сего дня, 11 июля 1861 года, капитан Гаттерас, командир судна «Форвард» из Ливерпуля, открыл у Северного полюса, под 89°59'15"  широты, остров, названный им островом Королевы.

Настоящий документ подписан капитаном Гаттерасом и его товарищами.

Каждого, нашедшего настоящий документ, просят доставить его в адмиралтейство.

Подписали: Джон Гаттерас — командир судна «Форвард», доктор Клоубонни, Альтамонт — капитан судна «Порпойз», Джонсон — боцман, Бэлл — плотник».

— А теперь, друзья мои, за стол! — весело сказал доктор.

 XXIV. ЛЕКЦИЯ ПО ПОЛЯРНОЙ КОСМОГРАФИИ.

Сесть за стол, само собой понятно, значило сесть на землю.

«Но кто не отдал бы, — говорил доктор, — все столы и столовые мира за обед под 89°59'15" северной широты!».

Все думали только о Северном полюсе; и все чувства путешественников были подчинены этой единственной мысли. Опасности, перенесенные для достижения его, невзгоды, с которыми придется бороться на обратном пути,— все это забывалось в упоении неслыханным успехом, Осуществилось то, чего не могли совершить ни древние, ни новейшие народы, ни европейцы, ни американцы, ни азиаты.

Поэтому товарищи доктора особенно внимательно слушали его, когда он рассказывал им все, что могла подсказать ему его неистощимая память и огромные познания.

Доктор с истинным восторгом предложил первый тост в честь капитана.

— За Джона Гаттераса! — воскликнул он.

— За Джона Гаттераса! — закричали все в один голос.

— Первый тост за Северный полюс! — отвечал капитан необычным для этого всегда столь хладнокровного человека взволнованным голосом.

Все чокнулись и обменялись рукопожатием.

— Вот, — сказал доктор, — знаменательнейший географический факт нашей эпохи! Кто бы мог сказать, что настоящее открытие будет сделано раньше, чем исследована центральная Африка или Австралия? Гаттерас, вы стали выше Стэнли и Ливингстона, Бэртонов и Бартов! Честь и слава вам!

— Вы правы, доктор, — сказал Альтамонт. — Принимая во внимание трудности подобного предприятия, можно было думать, что Северный полюс будет исследован лишь после всех других мест земного шара. Пожелай какое-нибудь правительство исследовать центральные части Африки, ему вполне удалось бы это ценой известных жертв деньгами и людьми. Тогда как здесь, у Северного полюса, успех такого предприятия почти немыслим, так как на его пути могут возникнуть непреодолимые препятствия.

— Непреодолимые препятствия! — пылко вскричал Гаттерас.— Непреодолимых препятствий нет, есть только более энергичная или менее энергичная воля — вот и все!

— Как бы то ни было, но мы находимся под полюсом, а это главное, — сказал Джонсон. — Доктор, объясните же вы мне, что такого особенного представляет собой этот Северный полюс?

— А то, любезный Джонсон, что только эта точка земного шара остается неподвижной, в то время как все другие вращаются с большей или меньшей скоростью.

— Я не замечаю, однако, — ответил Джонсон, — чтобы мы были здесь более неподвижными, чем в Ливерпуле.

— Как в Ливерпуле, так и здесь вы не замечаете движения Земли, потому что в обоих случаях сами участвуете в этом движении. Но все же факт не подлежит сомнению. Земля обладает вращательным движением, совершающимся в двадцать четыре часа, и движется она вокруг оси, концы которой проходят через Северный и Южный полюсы. Таким образом, мы находимся на одном из кондов этой неподвижной оси.

— Значит, в то время как наши соотечественники быстро вращаются, мы спокойно остаемся на месте? — сказал Бэлл.

— Почти на месте, потому что мы еще не вполне точно находимся на полюсе.

— Вы правы, доктор, — покачивая головой, серьезно сказал Гаттерас. — До полюса остается еще сорок пять секунд.

— Но это такая малость, — ответил Альтамонт,— что мы вполне можем считать себя в состоянии неподвижности.

— Да, — сказал доктор. — А между тем обитатели каждой точки экватора делают почти по триста девяносто шесть лье в час.

— И ничуть не устают от этого! — воскликнул Бэлл.

— Совершенно верно! — ответил доктор.

— Но ведь помимо вращательного движения вокруг своей оси Земля мчится также и вокруг Солнца? — продолжал Бэлл.

— Да, в течение года Земля поступательным движением обходит вокруг Солнца.

— И это движение Земли быстрее ее вращательного движения? — спросил Бэлл.

— Неизмеримо быстрее! Хотя мы и находимся у полюса, поступательное движение увлекает нас, подобно прочим обитателям Земли. Таким образом, наша предполагаемая неподвижность не больше как химера. Мы неподвижны относительно других точек земного шара, но не относительно Солнца.

— А я-то уж считал себя в состоянии полнейшей неподвижности! — с комическим выражением досады сказал Бэлл. — Приходится отказаться и от этой иллюзии. Положительно, в этом мире нельзя иметь ни одной минуты покоя.

— Истинная правда, Бэлл, — ответил Джонсон. — А не скажете ли, доктор, какова скорость этого поступательного движения?

— Она очень значительна, — ответил доктор. — Земля движется вокруг Солнца в семьдесят два раза быстрее пушечного снаряда, который проходит сто девяносто пять туазов в секунду. Следовательно, она движется со скоростью семи целых и шести десятых мили в секунду. Как видите, это почище быстроты движения, с которой вращается любая точка экватора.

— Просто не верится, доктор,— сказал Бэлл,— Около восьми миль в секунду! А между тем ничего не могло бы быть проще, как оставаться в покое.

— Вы так думаете, Бэлл? — сказал Альтамонт.— Но ведь тогда не было бы ни дня, ни ночи, ни лета, ни весны, ни осени, ни зимы.

— Не говоря уже о других прямо-таки ужасных последствиях, — добавил доктор.

— Каких же? — спросил Джонсон.

— А таких, что мы упали бы тогда на Солнце.

— На Солнце? — сказал изумленный Бэлл.

— Разумеется. Если бы поступательное движение Земли прекратилось, она в шестьдесят четыре с половиной дня упала бы на Солнце.

— Падение, длящееся шестьдесят четыре дня! — вскричал Джонсон.

— Ни больше ни меньше,— ответил доктор.— Земле пришлось бы пройти расстояние в тридцать восемь миллионов миль.

— А как велик вес земного шара? — спросил Альтамонт.

— Пять тысяч восемьсот восемьдесят один квадриллион тонн.

— Эти числа ничего не говорят — они непонятны, — сказал Джонсон.

— Поэтому, любезный Джонсон, я предложу вам два Примера, которые лучше запечатлеются у вас в памяти. Запомните, что для уравновешения Земли потребовалось бы семьдесят пять Лун и что вес трехсот пятидесяти тысяч земных шаров равняется весу Солнца.

— Умопомрачительные цифры! — удивился Альтамонт.

— Именно умопомрачительные, — сказал доктор. — Но если этот предмет еще не надоел вам, то я вернусь к полюсу, потому что никогда еще лекция по космографии не представлялась более своевременной, чем в той части земного шара, где мы сейчас находимся.

— Продолжайте, продолжайте, доктор, — попросил Альтамонт.

— Я уже сказал вам...— начал доктор, который так же любил учить, как его ^путники любили учиться, — я сказал вам, что полюс неподвижен относительно других точек земного шара. Но это не совсем верно.

— Неужели придется поубавить еще немножко? — спросил Бэлл.

— Да, Бэлл. Полюс не всегда занимал одно и то же место, и некогда Полярная звезда находилась дальше от небесного полюса, чем в настоящее время. Следовательно, наш полюс тоже движется и описывает круг приблизительнО в течение двадцати шести тысяч лет. Обусловливается это так называемым «предварением равноденствий», о чем я вам сейчас и расскажу.

— Но разве не может случиться, — сказал , Альтамонт, — что когда-нибудь полюс переместится на весьма значительное расстояние?

— Любезный Альтамонт, — ответил доктор, — вы затронули очень важный вопрос, о котором долго толковали ученые после одной странной находки.

— Какой находки?

— А вот какой. В 1771 году на берегах Ледовитого океана был найден труп носорога, а в 1799 году на берегах Сибири — труп слона. Каким образом животные теплых стран попали под такую широту? Это вызвало страшный переполох в среде геологов, которые не были такими сведущими, как впоследствии оказался француз Эли де Бомон, доказавший, что некогда эти животные обитали под высокими широтами и что потоки или реки просто занесли их трупы туда, где они были найдены. Но до тех пор, пока это мнение не было еще высказано, знаете ли, что придумали ученые?

— Ученые способны придумать все что угодно! — засмеялся Альтамонт.

— Да, лишь бы только объяснить непонятный факт. Итак, по их предположению, полюс Земли находился некогда у экватора, а экватор — на полюсе.

— Полноте, доктор!

— Да нет, кроме шуток, уверяю вас! Однако, если бы это действительно случилось, вследствие приплюснутости Земли у полюса больше чем на пять миль моря, отброшенные центробежной силой к новому экватору, покрыли бы такие высокие горы, как Гималайские, а все страны, примыкающие к Полярному кругу — Швеция, Норвегия, Россия, Гренландия и Новая Британия,— погрузились бы в воду на глубину пяти миль; в то же время экваториальные, отодвинутые к полюсу области образовали бы плоскогорья в пять миль высотой.

— Какая перемена! — сказал Джонсон.

— О, это нисколько не смутило ученых!

— Но каким же образом они объясняют этот перевод рот? — спросил Альтамонт.

— Столкновением с кометой. Комета — это «deus ex machina»[47] ученых. Всякий раз, когда господа ученые затрудняются относительно какого-нибудь космического-вопроса, они призывают на помощь комету. Насколько мне известно, кометы — самые услужливые светила и: при малейшем знаке ученого являются к нему, чтобы все уладить.

— Следовательно, доктор, вы думаете, что такой переворот невозможен? — спросил Джонсон.

— Невозможен!

— А если бы он произошел?

— Тогда экваториальные области в течение двадцати четырех часов покрылись бы льдами.

— Вот произойди такой переворот сейчас, — сказал Бэлл, — так стали бы, пожалуй, уверять, что мы не побывали у полюса.

— Успокойтесь, Бэлл. Возвращаясь к неподвижности земной оси, мы приходим к следующим результатам: если бы мы находились здесь зимой, то увидели бы, что звезды описывают вокруг нас совершенно замкнутые круги. Что касается Солнца, то во время весеннего равноденствия, 21 марта (рефракцию я не принимаю в расчет), оно казалось бы нам рассеченным пополам линией горизонта,— оно мало-помалу поднимается на небосклоне, описывая заметно удлиненные круги. Замечательнее всего то, что здесь, появившись на небосклоне, Солнце уже не закатывается и бывает видимо в течение шести месяцев. Затем во время осеннего равноденствия, 22 сентября, оно снова задевает своим диском линию горизонта, после чего заходит и всю зиму уже не показывается на небосклоне.

— Вы недавно упомянули о сплюснутости Земли у полюсов, — сказал Джонсон. — Не будете ли добры, доктор, объяснить нам это явление?

— Пожалуйста, Джонсон. Так как Земля находилась некогда в жидком состоянии, то понятно, что благодаря ее вращательному движению часть жидкой массы была отброшена к экватору, где центробежный эффект действует сильнее. Будь Земля неподвижна, она имела бы форму геометрически правильного шара. Но вследствие явления, о котором я не упомянул, Земля представляет собой эллипс, и точка полюса примерно на пять миль ближе к центру Земли, чем точки экватора.

— Таким образом, — сказал Джонсон, — если бы нашему капитану вздумалось отправиться к центру Земли, то наш путь отсюда оказался бы на пять миль короче, чем из других точек земного шара.

— Именно так, друг мой.

— Что ж, капитан, значит, мы имеем еще одним преимуществом больше! Может быть, мы воспользуемся им?

Гаттерас молчал. Очевидно, он не следил за разговором, а слушал машинально.

— По мнению некоторых ученых, такого рода путешествие возможно, — сказал доктор.

— Да что вы! — вскричал Джонсон.

— Но позвольте мне кончить. Позднее я поговорю с вами и об этом. А сейчас хочу вам объяснить, почему сплюснутость Земли у полюсов служит причиной предварения равноденствий, то-есть почему каждый год весеннее равноденствие наступает несколько раньше, чем оно наступило бы, будь Земля совершенным шаром. Происходит это оттого, что притягательная сила Солнца действует на расположенную по экватору выпуклость иначе, чем на остальные точки земного шара; эта часть немного задерживается в своем движении, поэтому-то и полюсы слегка перемещаются, как я уже сказал вам. Однако сплющенность Земли у полюсов имеет еще одно любопытное последствие, и мы его заметили бы, будь мы одарены математически точной способностью ощущать вес.

— Что вы хотите сказать? — спросил Бэлл.

— То, что здесь мы весим больше, чем в Ливерпуле.

— Больше, чем в Ливерпуле?

— Да, так же как и наши собаки, и инструменты, и ружья.

— Возможно ли?

— Без сомнения, и по двум причинам: во-первых, мы. находимся ближе к центру Земли, следовательно и притяжение действует здесь с большей силой; ведь сила притяжения, в сущности, не что иное, как тяжесть. Во-вторых, сила вращательного движения, отсутствующая у полюса, очень заметна у экватора, где все предметы стремятся удалиться от Земли и в силу этого становятся менее тяжелыми.

— Как,— сказал серьезно Джонсон,— неужели и впрямь вес нашего тела не везде одинаков?

— Нет, Джонсон, не везде. По закону Ньютона, тела притягиваются прямо пропорционально массам и обратно пропорционально квадрату расстояния. Здесь, например, я вешу больше потому, что я нахожусь ближе к центру притяжения; а на другой планете я буду легче или тяжелее, смотря по массе планеты.

— Как, — воскликнул Бэлл, — значит, на Луне...

— Мой вес, равный в Ливерпуле двумстам фунтам, на Луне будет равен всего тридцати двум.

— А на Солнце?

— О, на Солнце я буду весить более пяти тысяч фунтов!

— Господи! — вскричал Бэлл. — В таком случае, ваши ноги придется поднимать при помощи домкрата?

— Вероятно, — ответил доктор, улыбаясь изумлению Бэлла. — Но у земного полюса разница эта так мало чувствительна, что Бэлл прыгнет здесь так же высоко, как и в Ливерпуле, при одинаковом напряжении мускулов.

— Положим. Ну, а на Солнце? — повторил озадаченный Бэлл.

— Друг мой, — ответил доктор, — нам и здесь хорошо, зачем же ходить так далеко.

— Вы только что сказали, — начал Альтамонт, — что можно было бы попытаться совершить экскурсию к центру Земли. Неужели кто-нибудь думал предпринять такое путешествие?

— Да, и этим я закончу свой рассказ о полюсе. Ни одна точка земного шара не дала столько поводов к разного рода гипотезам. Древние, очень несведущие в космографии, помещали близ полюса Гесперидские сады[48].

В средние века полагали, что Земля поддерживается у полюсов на стержнях, на которых она вращается. Но при виде свободно двигавшихся в полярных областях комет от такого рода опоры пришлось отказаться. Позднее французский астроном Бальи уверял, что у полюсов некогда обитал цивилизованный, исчезнувший ныне народ — атланты, — о котором упоминает Платон. И, наконец, уже в наше время утверждали, что у полюсов существует громадное отверстие, из которого исходит свет полярных сияний и через которое можно проникнуть во внутренность земного шара. Кроме того, предполагали, будто в полости земного шара находятся две планеты, Плутон и Прозерпина, и что воздух там вследствие сильного давления лучезарен.

— И обо всем этом говорили? — спросил Альтамонт.

— Не только говорили, но и писали, и даже очень серьезно. Капитан Синнес, один из наших соотечественников, предлагал Гемфри Дэви, Гумбольдту и Араго предпринять путешествие к центру Земли, но ученые уклонились от этого приглашения.

— И прекрасно сделали!

— Согласен. Но, как бы то ни было, друзья мои, вы видите, что в отношении полюса очень много фантазировали и что, рано или поздно, нам придется-таки вернуться к голой действительности.

— Ну, это мы еще увидим, — сказал Джонсон, не оставлявший мысли проникнуть к центру Земли.

— Отложим, по крайней мере, экскурсию до завтра,— сказал доктор, улыбнувшись при этих словах старого моряка. — И если здесь найдется какое-нибудь отверстие, ведущее к центру Земли, то мы и отправимся в путь все вместе!

 XXV. ГОРА ГАТТЕРАСА 

После этой интересной беседы все поудобнее устроились в пещере и уснули.

Не спал один Гаттерас. Но почему же не спал этот необыкновенный человек? Разве он не достиг цели своей жизни? Не выполнил ли он своих самых заветных, отважных замыслов? Почему же тогда в этой пылкой душе тревоги не сменились покоем? Может быть, после сильного возбуждения наступила нервная реакция, упадок сил, и ему надо было отдохнуть? Вполне естественно, что, добившись успеха, Гаттерас должен был испытывать чувство грусти, которое обычно сопровождает всякое удовлетворение желаний.

Нет. Он не чувствовал никакого упадка; наоборот, он казался возбужденным более чем когда-либо. Однако не мысль о возвратном пути тревожила его. Но, может быть, он хотел отправиться еще дальше? Неужели его честолюбие исследователя не имело пределов и мир казался ему слишком малым, раз ему, Гаттерасу, удалось обойти вокруг земной шар?

Как бы то ни было, но Гаттерас не спал, хотя эта первая ночь, которую он проводил у полюса мира, была ясна и спокойна. Ни одной птицы в раскаленной вулканом атмосфере, ни одного животного на пепельной почве, ни одной рыбы в кипящих волнах... Только издали доносился глухой рев вулкана, над вершиной которого клубился багровый дым.

Когда Альтамонт, Бэлл, Джонсон и доктор проснулись, Гаттерас куда-то исчез. Встревоженные, они вышли из пещеры и увидели его стоящим на скале. Взор Гаттераса был устремлен на вершину вулкана. Капитан держал в руке инструменты; очевидно, он только что окончил съемку горы.

Доктору пришлось несколько раз окликнуть его, прежде чем он очнулся от глубокой задумчивости. Наконец Гаттерас, видимо, понял его.

— Вперед! — сказал Клоубонни, пристально глядя на Гаттераса. — Обойдем весь остров — все мы готовы к нашей последней экскурсии.

— Да, к последней,— ответил Гаттерас с интонацией, свойственной людям, которые бредят наяву. — Но зато и к самой чудесной! — с большим воодушевлением добавил он.

Говоря это, он провел рукой по лбу, как бы стараясь успокоить внутреннее волнение.

Тут подошли Альтамонт, Бэлл и Джонсон. Гаттерас, казалось, вышел из состояния галлюцинации.

— Друзья мои,— сказал он,— благодарю вас за выказанные вами мужество и твердость, за ваши сверхчеловеческие усилия, давшие нам возможность достигнуть" полярного материка!

— Капитан, — ответил Джонсон, — мы только повиновались. Вся честь совершенного подвига всецело принадлежит вам.

— Нет! Нет! — пылко возразил Гаттерас.— Она принадлежит всем нам: и мне, и Альтамонту, и доктору,— словом, всем! Дайте же мне излить свои чувства! Я не могу больше сдерживать своей радости и благодарности.

Гаттерас пожал руки своим доблестным товарищам. Он беспокойно расхаживал взад и вперед и, видимо, совсем не владел собой.

— Мы всего-навсего только исполнили свой долг англичан, — сказал Бэлл.

— И преданных друзей,— добавил доктор.

— Да,— ответил Гаттерас,— но не все сумели выполнить этот долг. Иные пали! Но надо простить как изменникам, так и тем, которые помимо своей воли поддались изменникам. Несчастные! Я им прощаю! Слышите, доктор?

— Да, да, конечно,— ответил Клоубонни, которого серьезно тревожило возбуждение Гаттераса.

— Поэтому я не хочу, — продолжал Гаттерас, — чтобы те деньги, ради которых они предприняли это дальнее путешествие, были для них потеряны. Нет, ничто не должно изменить моего обещания. Пусть они тоже получат свою долю и будут богаты... если только они когда-нибудь возвратятся в Англию.

Трудно было удержаться от волнения, слыша голос, каким Гаттерас произнес эти слова.

— Можно подумать, капитан, — сказал, пытаясь шутить, Джонсон, — что вы составляете свое духовное завещание!

— Возможно, — серьезно ответил Гаттерас.

— Да ведь перед вами еще долгая жизнь, полная славы! — сказал старый моряк.

— Как знать...— заметил Гаттерас.

Последовало долгое молчание. Доктор не решался истолковать загадочные слова капитана.

Но тот вскоре пояснил их сам. Взволнованным, едва сдерживаемым голосом он проговорил:

— Выслушайте меня, друзья мои! Мы достигли очень многого, но немало еще предстоит нам сделать.

Спутники капитана изумленно переглянулись между собой.

— Да, мы находимся на полярном материке, но не на самом полюсе!

— Как так? — спросил Альтамонт.

— Ну вот! — вскричал доктор, боясь, что угадал мысль Гаттераса.

— Да, — пылко продолжал капитан, — я сказал, что нога англичанина будет стоять на полюсе мира. Я сказал это, и англичанин выполнит свое слово!

— Позвольте, однако... — заметил доктор.

— Мы находимся в сорока пяти секундах от полюса,— с возрастающим воодушевлением перебил Гаттерас, — и я достигну его!

— Но ведь это вершина вулкана! — сказал доктор.

— Я достигну ее!

— Но это неприступная гора!

— Я поднимусь на нее!.

— Зияющий, клокочущий кратер!

— Все равно! Я иду!

Невозможно передать ту энергичную уверенность, с какой Гаттерас произнес последние слова. Его ошеломленные друзья с ужасом смотрели на гору, над которой колыхался огненный столб.

Доктор пустил в ход все свое красноречие: он настаивал, требовал, чтобы Гаттерас отказался от своего намерения; он использовал для этого все средства, какие могло подсказать ему сердце, начав с робкой мольбы и кончив дружескими угрозами, — все было напрасно. Казалось, что Гаттерас охвачен безумием, которое можно было бы назвать манией полюса.

Оставалось одно средство: силой удержать безумца, шедшего навстречу верной гибели. Но, зная заранее, что подобные меры могут привести к еще более серьезному возбуждению, доктор решил прибегнуть к ним только в крайнем случае.

Впрочем, он надеялся, что физическая невозможность и непреодолимые препятствия остановят Гаттераса и помешают ему исполнить свое намерение.

— Если так, — сказал он, — мы следуем за вами.

— Да, — ответил капитан, — но только до половины горы, не дальше! Разве вы не должны доставить в Англию дубликат протокола о нашем открытии, в случае если бы...

— Однако...

— Это решено, — твердым голосом сказал Гаттерас: — если просьбы друга недостаточно, то в качестве капитана я приказываю!

Доктор не стал противоречить, и через несколько минут маленький отряд, снаряженный для трудного подъема и предшествуемый Дэком, тронулся в путь.

Небо сияло заревом. Термометр показывал +11°. Воздух отличался особой прозрачностью, свойственной этой широте. Было восемь часов утра.

Гаттерас шел впереди со своей верной собакой; Бэлл, Альтамонт, доктор и Джонсон следовали на некотором расстоянии.

— А мне страшновато, — сказал Джонсон.

— Бояться нечего, — ответил доктор. — Ведь мы все вместе.

Оригинальный остров, на который попали путешественники, отличался своеобразным характером. Казалось, вулкан возник весьма недавно, и, наверно, геологи могли бы вполне точно определить эпоху его возникновения.

Нагроможденные друг на друга скалы только чудом сохраняли равновесие. В сущности, гора состояла из камней, насыпанных извержением. Нигде ни мха, ни вереска, ни малейшего признака растительности.

Выбрасываемая из кратера углекислота еще не успела соединиться с водородом воды и аммиаком туч, чтобы под влиянием света превратиться в органическое вещество.

Этот затерянный в море остров образовался вследствие постоянного наслоения вулканических извержений. Таким образом возникли многие из огнедышащих гор земного шара. Выброшенной ими из своих недр лавы оказалось вполне достаточно для их образования. Такова Этна, которая выбросила гораздо больше лавы, чем ее собственный объем; такова Монте-Нуово, близ Неаполя, образовавшаяся из шлака, выброшенного извержением, которое длилось всего сорок восемь часов.

Груда скал, из которых состоял остров Королевы, по-видимому была выброшена из недр Земли — она имела резко выраженный вулканический характер. На месте, которое занимал теперь остров, некогда расстилалось бесконечное море, образовавшееся в первичные эпохи мира путем сгущения водяных паров на охлажденном земном шаре. Однако, по мере того как вулканы Нового и Старого Света потухали, или, вернее, закупоривались, их должны были заменять новые огнедышащие горы.

Землю можно уподобить большому, сферической формы котлу, в котором под действием центрального огня образуются громадные массы паров, имеющих давление многих тысяч атмосфер. И эти пары взорвали бы Землю, если бы не существовало на ее поверхности предохранительных клапанов.

И такими клапанами являются вулканы. Когда закрывается один клапан, тотчас же открывается другой. Нисколько не удивительно поэтому, что под полюсом, где земная кора вследствие приплюснутости Земли тоньше, чем в других местах, образуются вулканы.

Доктор, идя за Гаттерасом, замечал эти странные особенности острова. Нога его ступала по вулканическому туфу и скоплениям пемзы, шлака, пепла и изверженных камней, похожих на сиенит и исландский гранит.

Но самым убедительным доводом в пользу почти новейшего происхождения острова было для него то, что в нем не успели еще образоваться осадочные отложения.

Не было на острове и воды. Если бы остров Королевы существовал несколько столетий, то из его недр били бы горячие ключи, как это обыкновенно бывает поблизости вулканов. Однако на нем не только не было ни капли воды, но даже испарения, поднимавшиеся из потоков лавы, были, по-видимому, совершенно безводны.

Итак, этот остров был новейшей формации, и если он выдвинулся некогда из лона вод, то мог и исчезнуть в любой момент, снова погрузившись в пучину океана.

По мере того как отряд поднимался в гору, путь становился все более и более затруднительным; склоны горы поднимались почти отвесно, и приходилось соблюдать крайнюю осторожность, чтобы избежать обвалов. Часто на путешественников налетали удушливые столбы пепла, грозившие задушить их, порой потоки лавы преграждали им путь.

Местами на горизонтальных поверхностях потоки лавы охлаждались и твердели, но под корой текла кипящая масса. Поэтому приходилось рассчитывать каждый шаг, чтобы внезапно не погрузиться в расплавленную лаву.

Время от времени из кратера вылетали докрасна раскаленные обломки скал, окруженные газовой оболочкой; иные из них лопались в воздухе, как бомбы, и их осколки разлетались на большое расстояние во все стороны.

Нетрудно себе представить, с какими лишениями был сопряжен этот подъем. Только безумец мог решиться на подобную попытку.

Но Гаттерас поднимался с необычайной ловкостью и не прибегая к помощи окованной железом палки, смело взбирался на самые крутые склоны.

Вскоре он достиг круглой скалы с площадкой футов в десять ширины. Скалу обтекал поток раскаленной лавы, раздваивавшийся у ее возвышенной части, так что оставалась лишь узкая тропинка. Гаттерас смело проскользнул по ней.

Он остановился на площадке, и товарищи могли подойти к нему. Казалось, он измерял взором пространство, которое еще оставалось пройти. По горизонтальному направлению путешественники находились не дальше как в ста туазах от кратера, то-есть от математической точки полюса; но по вертикальной линии до полюса оставалось еще сто пятьдесят футов.

Восхождение продолжалось уже три часа; Гаттерас, видимо, нисколько не устал, а спутники его уже совсем выбились из сил.

Вершина вулкана казалась недосягаемой. Доктор решил во что бы то ни стало удержать Гаттераса. Сначала он попытался подействовать на него кроткими убеждениями, но Гаттерас словно сошел с ума. Во время пути у него обнаружились все признаки умопомешательства, что было ясно людям, знавшим капитана раньше и присутствовавшим при различных этапах его жизни. По мере того как Гаттерас поднимался над уровнем океана, раздражение его усиливалось; он уже не жил в мире людей: ему казалось, что он растет по мере роста самой горы.

— Гаттерас, — сказал ему доктор, — довольно: мы изнемогаем!

— Так оставайтесь здесь, — каким-то странным голосом ответил Гаттерас. — Я пойду дальше один!

— Но зачем? Ведь вы и так уже у полюса мира!

— Нет, нет! Полюс выше!

— Друг мой, это говорю вам я, доктор Клоубонни... Разве вы не узнаёте меня?

— Выше, выше! — твердил безумец.

— Ну нет! Мы не допустим!..

Но не успел еще доктор окончить фразу, как Г аттерас сделал сверхчеловеческое усилие и перепрыгнул через кипящую лаву.

Все вскрикнули, думая, что Гаттерас упал в огненный поток; но тот показался на другом берегу в сопровождении Дэка, который не расставался со своим господином.

Капитан исчез за пеленой дыма, слышался только его слабевший по мере удаления голос.

— На север, на север! — кричал он. — На вершину горы Гаттераса! Не забывайте гору Гаттераса!

О том, чтобы добраться до безумца, нечего было и думать. Можно было с уверенностью сказать, что там, где с ловкостью и удачей, свойственным помешанным, прошел капитан, другие погибнут. Не было никакой возможности ни перейти, ни обогнуть огненный поток. Альтамонт сделал попытку перебраться на другую сторону, но едва не погиб в клокочущей лаве, и товарищам пришлось удержать его силой.

— Гаттерас! Гаттерас! — звал доктор.

Но капитан продолжал молча взбираться, и только едва слышный лай Дэка раздавался им в ответ.

По временам Гаттерас появлялся среди клубов дыма, под дождем пепла. Из тумана показывалась то его голова, то руки, затем он снова исчезал и появлялся уже выше. Его фигура быстро уменьшалась, как это бывает с поднимающимися на воздух предметами, и через полчаса уменьшилась уже вдвое.

Глухой рев вулкана наполнял воздух. Внутри горы клокотало и бурлило, как в кипящем котле, склоны ее вздрагивали. Гаттерас поднимался все выше и выше. Дэк следовал за ним.

Позади них обваливались скалы и летели с возрастающей быстротой, ударяясь о гребни, пока не исчезали в глубине полярного моря.

Гаттерас даже не оглядывался назад. Свою палку он обратил в флагшток и прикрепил к ней национальный флаг. Товарищи со страхом следили за каждым его движением. Фигура Гаттераса все уменьшалась и уменьшалась; Дэк казался не больше крысы.

Вдруг ветер закрыл их огненной завесой; у доктора вырвался крик ужаса. Но вот Гаттерас снова показался, потрясая своим знаменем.

Более часа следили спутники Гаттераса за его ужасным восхождением. Из-под его ног обрывались обломки скал, не раз он по самый пояс проваливался в сугробы пепла. Он то карабкался, цепляясь за трещины и неровности горы, то, повиснув на руках на каком-нибудь выступе скалы, качался на ветру, как пучок высохшей травы.

Наконец он добрался до вершины вулкана, до самого кратера. Доктор надеялся, что, достигнув своей цели, несчастный безумец вернется, подвергаясь только опасностям, неразлучным с возвратным путем.

— Гаттерас, Гаттерас! — в последний раз крикнул он.

Призыв доктора до глубины души взволновал Альтамонта.

— Я спасу капитана! — вскричал он.

И не успел доктор остановить его, как американец перескочил огненный поток, рискуя упасть, в него, и исчез среди скал.

Поднявшись на вершину горы, Гаттерас пошел по скале, окружавшей пропасть. Камни так и сыпались дождем из-под ног капитана. Дэк все еще шел за ним. Казалось, бездна притягивала несчастное животное, Гаттерас потрясал знаменем, озаренным отблесками огня, и красная ткань широкими складками развевалась над жерлом кратера.

Гаттерас одной рукой потрясал знаменем, а другой указывал в зените на полюс небесной сферы. Казалось, он колебался. Он старался найти ту математическую точку, в которой пересекаются все земные меридианы и на которую в своем необъяснимом упорстве, он хотел стать ногой.

Вдруг скала рухнула под ним. Гаттерас исчез. Страшный крик товарищей капитана долетел до самой вершины горы. Прошла секунда — целое столетие! Доктор думал, что его друг погиб навсегда, исчез в жерле вулкана. К счастью, поблизости оказались Альтамонт и Дэк. Человек и животное схватили несчастного в тот самый момент, когда он летел в бездну. Гаттерас был спасен, спасен против воли, и полчаса спустя капитан «Форварда» лежал без чувств на руках своих товарищей.

Когда он очнулся, доктор испытующе посмотрел ему в глаза. Но тупой взор Гаттераса, подобный взору слепца, был ко всему безучастен.

— Господи боже! — вскричал Джонсон.  — Он ослеп!

— Нет! — сказал доктор. — Нет, друзья мои, но мы спасли только тело Гаттераса! Его душа осталась на вершине вулкана. Рассудок его помрачился!

— Он помешался! — воскликнули Джонсон и Альтамонт.

— Да... — ответил доктор.

И крупные слезы покатились из его глаз. 

XXVI. ОБРАТНЫЙ ПУТЬ НА ЮГ.

Спустя три часа после этой грустной развязки приключений капитана Гаттераса доктор, Альтамонт и оба моряка стояли в гроте, у подошвы вулкана.

Все просили Клоубонни высказать свое мнение насчет того, что делать дальше.

— Друзья мои, — сказал он, — мы не можем больше здесь оставаться. Перед нами открытое море, у нас мало здесь провизии. Необходимо как можно скорее вернуться в форт Провидения и переждать там до весны.

— Я такого же мнения, — ответил Альтамонт. — Ветер попутный, и завтра же мы выйдем в море.

Остаток дня прошел в глубоком унынии. Безумие капитана казалось зловещим предзнаменованием, и при мысли о возвратном пути Альтамонт, Бэлл и доктор страшились своего беспомощного положения — ведь они не обладали бесстрашным духом Гаттераса.

Тем не менее, как люди энергичные, они приготовились к новой борьбе со стихиями и самими собой, в случае если бы ими овладело уныние.

На следующий день, в субботу, 13 июля, на шлюпку погрузили лагерные принадлежности, и вскоре все было готово к отъезду.

Но, прежде чем навсегда покинуть эту скалу, доктор, исполняя желание Гаттераса, построил гурий на том именно месте, где капитан пристал к острову. Гурий был сложен из больших камней, так что его можно было видеть издалека, если только его пощадят извержения вулкана.

На одном из боковых камней Бэлл начертал резцом простую надпись:

Джон Гаттерас 1861 год.

Внутри гурия спрятали в герметически закрытом жестяном ящике дубликат документа, свидетельствовавшего об открытии Гаттераса.

Затем четверо путешественников, взяв с собой капитана — жалкое, лишенное души тело — и его верного Дэка, ставшего грустным и понурым от горя, пустились в обратный путь. Было десять часов утра. Из полотна палатки сделали новый парус, и с попутным ветром шлюпка покинула остров. Вечером, стоя на скамье, доктор бросил последний взгляд на гору Гаттераса, пылавшую на горизонте.

Переход совершался очень быстро: плавание по совершенно свободному ото льдов морю не представляло ни малейших трудностей. Казалось, удалиться от полюса гораздо легче, чем приблизиться к нему.

Но Гаттерас не сознавал происходящего вокруг него; он лежал в шлюпке, с потухшим взором, скрестив на груди руки. Дэк сидел у его ног. Напрасно доктор обращался к нему с вопросами — Гаттерас ничего не понимал.

Сорок восемь часов дул попутный ветер, и по морю ходила лишь небольшая зыбь. Доктор и его товарищи отдались на волю северного ветра.

15 июля они увидели на юге порт Альтамонта. Так как полярный океан освободился ото льдов на всем протяжении своих берегов, то вместо того чтобы пройти остров Новой Америки на санях, путешественники решили обогнуть его и морем добраться до бухты Виктории.

Переход совершился быстро и легко. И в самом деле, для покрытия пути, пройденного путешественниками на санях в пятнадцать дней, теперь потребовалось не больше восьми суток. Плывя вдоль извилин берега, изрезанного множеством фиордов, мореплаватели прибыли в понедельник, 23 июля, в бухту Виктории.

Шлюпку поставили на якорь у берега, и все бросились к форту Провидения. И вдруг — какое разочарование! Дом Доктора, склады, пороховой погреб, укрепление — все это под лучами солнца превратилось в воду, а съестные припасы растащили звери.

Печальное, безотрадное зрелище!

Запасы продовольствия путешественников подходили к концу. Вся их надежда была на форт Провидения. И вот оказалось, что провести здесь зиму не было никакой возможности. Привыкнув быстро находить выход из положения, путешественники решили кратчайшим путем отправиться к Баффинову заливу.

— Ничего другого не остается, — сказал доктор. — Баффинов залив находится отсюда в шестистах милях. Мы будем плыть до тех пор, пока будет оставаться хоть полоска свободной воды. Войдем в пролив Джонсона и оттуда проберемся до датских поселений.

— Вы правы, — ответил Альтамонт. — Соберем остатки провизии — и в путь.

Тщательно все обыскав кругом, путешественники нашли несколько ящиков пеммикана и два бочонка мясных консервов, уцелевших от истребления. Съестных припасов могло хватить на шесть недель; пороху было много. На сборы ушло очень немного времени, зато на оснастку и починку шлюпки пришлось потратить целый день. 24 июля путешественники снова вышли в море.

Около 83° долготы материк уклонялся к востоку. Быть может, он соединялся с землями, известными под именем земель Гриннеля, Эллесмера и Северного Линкольна, образующих береговую линию Баффинова залива. Можно было предполагать, что пролив Джонсона, подобно проливу Ланкастера, вливается во внутренние моря.

Шлюпка шла без особых затруднений и легко избегала пловучих льдов. Предвидя возможность задержек, доктор наполовину уменьшил выдачу рационов. Путешественники не слишком уставали и чувствовали себя вполне прилично.

Время от времени стреляли уток, гусей и чаек, добывая таким образом свежую и здоровую пищу. Что же касается запаса воды, то его легко пополняли на встречавшихся им пресноводных льдинах. Путешественники старались не удаляться от берегов, так как для плавания в открытом море шлюпка не годилась.

В это время года ртуть в термометре уже постоянно находилась ниже точки замерзания. Дожди сменились снегом; солнце начало касаться линии горизонта, и с каждым днем его диск все больше и больше погружался в море. 30 июля солнце в первый раз зашло за горизонт, и на несколько минут наступила ночь.

Шлюпка шла очень быстро, проходя иногда от шестидесяти до шестидесяти пяти миль в сутки. Путешественники не останавливались ни на минуту, зная, с какими трудами и препятствиями было бы сопряжено их передвижение, если бы пришлось идти сушей. Между тем внутренние моря должны были вскоре замерзнуть; там и сям уже образовывался молодой лед. В полярных странах, где не бывает ни весны, ни осени, то-есть промежуточных времен года, зима сразу сменяет лето. Значит, надо было спешить и не терять времени.

31 июля небо при закате солнца было еще ясным, и на нем около зенита появились первые звезды. Но с этого дня начались туманы, сильно замедлявшие плавание.

Доктора очень тревожило наступление зимы. Он знал, с какими трудностями боролся Джон Росс, стараясь войти в Баффинов залив после того, как он покинул свой корабль. После первой же попытки пройти льдами этот отважный моряк был вынужден возвратиться на свое судно и провести в полярных странах четвертую зиму. Но у него, по крайней мере, были в суровое время года приют, съестные припасы и топливо.

Если бы подобное несчастье постигло остаток экипажа «Форварда», если бы он был вынужден остановиться или возвратиться назад, он неминуемо погиб бы. Доктор ни с кем не делился своими тревогами, но торопил пройти как можно дальше на восток.

Наконец 15 августа, после трехнедельного довольно быстрого плавания и сорокавосьмичасовой борьбы со льдами, скоплявшимися в проходе, во время которой их шлюпка сотни раз подвергалась опасности погибнуть, мореплаватели окончательно остановились — дальше идти было невозможно. Море замерзло со всех сторон, и термометр показывал в среднем не выше —9°.

По гладко отшлифованным маленьким камешкам на льдинах, а также по пресноводным льдам можно было предположить, что берег недалеко и находится на северо-востоке.

Альтамонт с большой точностью провел наблюдения, давшие 77° 15' северной широты и 82°02' восточной долготы.

— Итак, — сказал доктор, — вот наше точное положение. Мы достигли Северного Линкольна, а именно — мыса Эдена. Теперь мы входим в пролив Джонсона, и если бы нам посчастливилось прийти сюда чуть пораньше, мы нашли бы его свободным до Баффино-ва залива. Но жаловаться на судьбу мы еще не имеем права. Если бы наш бедный Гаттерас сразу попал в так легко проходимое море, то он скорее бы поднялся к полюсу, товарищи не покинули бы его и он не лишился бы рассудка под бременем пережитых им тяжких страданий!

— Очевидно, — сказал Альтамонт, — нам остается одно: бросить шлюпку и на санях добраться до восточного берега Земли Линкольна.

— Бросить шлюпку и снова взяться за сани? Что ж, я согласен,— ответил доктор.— Но только, вместо того чтобы идти Землей Линкольна, я предлагаю переправиться по льду через пролив Джонсона и выйти на берега Северного Девона.

— Почему? — спросил Альтамонт.

— Потому что чем больше мы будем приближаться к проливу Ланкастера, тем больше у нас будет шансов встретиться с китобоями.

— Вы правы, доктор. Но я боюсь, что лед еще недостаточно крепок, чтобы выдержать наш переход.

— Попробуем все же, — ответил доктор.

Шлюпку разгрузили. Бэлл и Джонсон снова наладили сани, отдельные части которых были в полном порядке. На следующий день впрягли собак, и отряд стал продвигаться вдоль берегов.

Снова началось уже столько раз описанное путешествие, утомительное и медленное. Альтамонт был прав, сомневаясь в прочности льда. Переправиться через залив Джонсона не удалось и пришлось идти вдоль берегов Земли Линкольна.

21 августа путешественники дошли до входа в пролив Ледника; там они решили спуститься на ледяные поля и на следующий день добрались до острова Кобурга, который пересекли в два дня, несмотря на снежную метель.

Потом они снова пошли более удобной дорогой по льду и 24 августа достигли Северного Девона.

— Теперь, — сказал доктор, — нам осталось только пересечь эту землю и добраться до мыса Уэрендера, у входа в пролив Ланкастера.

Погода стояла очень холодная. Снежные метели и вьюги стали по-зимнему суровы. Силы путников истощились. Съестные припасы подходили к концу, и каждый должен был довольствоваться одной третью рациона, чтобы нормально кормить собак.

Дорога была очень трудная, так как Северный Девон чрезвычайно горист. Надо было пройти почти неприступными ущельями горную цепь Траутера, борясь с разбушевавшимися стихиями. Сани, люди и собаки еле двигались. Не раз полное отчаяние овладевало отрядом, хотя и закаленным и привыкшим к полярным экспедициям. Несчастные путешественники были истощены нравственно и физически. Восемнадцать месяцев беспрерывных трудов и резких переходов от надежды к отчаянию не прошли даром. Надо к тому же сказать, что движению вперед всегда сопутствуют увлечение и уверенность, которых. не хватает на возвратном пути. Несчастные еле тащились. Они шли, так сказать, по привычке, побуждаемые остатком животной энергии, почти не зависевшей от их воли.

Только 30 августа путешественники выбрались из гор, о которых не может дать никакого представления орография умеренных поясов, но выбрались они оттуда вконец измученные и полузамерзшие. Даже доктор настолько ослаб, что не мог уже. поддерживать бодрость духа в своих товарищах.

Горы Траутера заканчивались чем-то вроде равнины, изборожденной складками первичных горных массивов.

Здесь пришлось передохнуть несколько дней, так как люди с трудом передвигали ноги, а две упряжные собаки пали от истощения.

Отряд приютился за высокой льдиной. Термометр показывал —19°, однако ни у кого из путешественников не было сил разбить палатку.

Съестные припасы таяли, и при самых экономных порциях их могло хватить только на восемь дней. Дичь попадалась редко, так как она уже перекочевала на юг. Путешественникам грозила голодная смерть.

Альтамонт, побуждаемый чувством товарищеской преданности, собрал остаток сил и отправился на охоту, чтобы добыть еды своим спутникам.

Он взял ружье, позвал Дэка и вышел на равнину. Доктор, Бэлл и Джонсон почти безучастно смотрели, как он удалялся. Целый час они не слышали ни одного выстрела и вдруг увидели, что он возвращается. Альтамонт бежал чем-то испуганный.

— Что случилось? — спросил доктор.

— Там!.. под снегом!.. — с ужасом проговорил Альтамонт, указывая куда-то в сторону.

— Что там?

— Целый отряд людей!..

— Живых?

— Мертвых... замерзших и даже...

Альтамонт не докончил своей фразы, но лицо его выражало чувство сильнейшего ужаса.

Доктор, Бэлл и Джонсон, которым волнение придало новые силы, поднялись со своих мест и поплелись за Аль-тамонтом к указанной им части равнины.

Вскоре они пришли к уединенному месту, находившемуся на дне глубокого оврага, — и что за ужасное зрелище представилось их взорам!

Из-под снежного савана виднелись окоченевшие на морозе трупы людей. Кое-где торчали судорожно скрюченные руки и ноги; на лицах трупов застыло выражение отчаяния и угрозы.

Доктор подошел ближе и, побледнев, отшатнулся в ужасе. Раздался глухой, тревожный лай Дэка.

— Ужасно! Ужасно! — вскричал доктор.

— Что такое? — спросил Джонсон.

— Разве вы их не узнали? — изменившимся голосом спросил Клоубонни.

— Что вы хотите сказать?

— Смотрите!

Этот овраг недавно был ареной последней борьбы людей с климатом, отчаянием и даже голодом: некоторые ужасные признаки указывали на то, что несчастные питались человеческими трупами, быть может еще трепещущим мясом. Доктор узнал Шандона, Пэна — злополучный экипаж «Форварда»... Силы изменили этим несчастным, съестные припасы истощились, шлюпку их, по всей вероятности, разбило лавиной или она свалилась в пропасть, так что они не могли уже воспользоваться свободным ото льдов морем. Быть может также, они заблудились на неизвестном материке. А кроме того, люди, пустившиеся в путь в возбужденном состоянии мятежа, не могли быть связаны чувством единства, которое дает силы совершать великие дела. Авторитет главаря мятежников всегда очень сомнителен, и, вероятно, Шандон уже вскоре его лишился.

Как бы то ни было, экипаж «Форварда», прежде чем дойти до этой ужасной катастрофы, претерпел тысячи пыток и страданий. Но тайна его бедствий навсегда погребена вместе с ним под полярными снегами.

— Бежим! Бежим отсюда! — твердил доктор.

И он увлек своих товарищей подальше от места катастрофы. Чувство ужаса придало им энергии, и они снова пустились в путь. 

 XXVII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ 

К чему распространяться о бедствиях, которым беспрерывно подвергались оставшиеся в живых участники экспедиции? Да они и сами не помнили подробностей тех дней, которые прошли со времени ужасного открытия остатков экипажа «Форварда».

Путешественники находились близ мыса Хорсбурга, на Северном Девоне.

Они умирали от голода. Уже сорок восемь часов они ничего не ели, и последний обед их состоял из мяса последней эскимосской собаки. Бэлл не в силах был идти дальше, а старик Джонсон чувствовал приближение смерти.

Они находились на берегах Баффинова залива, уже частью замерзшего, то-есть на пути в Европу. В трех милях от берега свободные волны с шумом разбивались об острые гребни ледяных полей.

Нужно было ждать случайно проходящего китобойного судна. А кто знает, сколько придется его ждать?..

Но небо сжалилось над несчастными, и уже на следующий день Альтамонт ясно увидел на горизонте парус.

Каждый поймет, сколько тревог, надежд и опасений вызывает появление на горизонте корабля. Вот людям кажется, что корабль приближается, и они полны надежды, но уже в следующий за этим момент они видят, что судно проходит мимо и парус его вот-вот скроется за горизонтом.

Доктор и его товарищи прошли через все эти муки. Поддерживая и подталкивая друг друга, они добрались кое-как до западной окраины ледяного поля и вдруг с ужасом увидели, что корабль, не замечая их, постепенно исчезает. Они призывали его, но все было тщетно.

И вдруг доктора осенила последняя вспышка его изобретательного ума, который до сих пор так хорошо служил ему.

О ледяное поле толкнулась плывшая по течению льдина.

— Льдина! — сказал он, указывая на нее рукой.

Его не поняли.

— Поплывем на ней! Поплывем! — вскричал доктор.

Товарищей Клоубонни озарило, точно молнией.

— Ах, доктор, доктор! — шепнул Джонсон, сжимая руку Клоубонни.

Бэлл с помощью Альтамонта принес одну перекладину от саней, воткнул ее в льдину как мачту и закрепил веревками. Затем разорвали палатку и с грехом пополам устроили из нее парус. Ветер был благоприятный; несчастные бросились на ледяной плот и вышли в открытое море.

Два часа спустя после неимоверных трудов и усилий остаток экипажа «Форварда» уже находился на борту датского китобойного судна «Ганс Кристиан», возвращавшегося в Дэвисов пролив.

Капитан сердечно принял несчастных, похожих скорее на призраки, чем на людей. При первом же взгляде на них он понял все, и только благодаря его теплым заботам они остались в живых.

Через десять дней Клоубонни, Джонсон, Бэлл, Альтамонт и капитан Гаттерас высадились в Корсере, в Дании. Затем пароход доставил их в Киль, а оттуда через Альтону и Гамбург они 13 сентября прибыли в Лондон, едва оправившись от продолжительных и тяжелых испытаний.

Прежде всего доктор испросил у Лондонского географического общества разрешение прочитать доклад. Клоубонни был принят на заседании 15 сентября.

Можно представить, с каким энтузиазмом и удивлением ученое общество встретило доклад доктора об открытии Северного полюса капитаном Гаттерасом!

Это единственное в своем роде, не имеющее себе примера в истории путешествие подводило итог всем прежним открытиям, совершенным в полярных странах, связывало между собой экспедиции Парри, Росса, Франклина, Мак-Клюра, пополняло пробел на географических картах полярных областей между сотым и сто пятнадцатым меридианами и завершалось открытием недоступной доселе точки земного шара — Северного полюса.

Никогда, положительно никогда еще столь неожиданная новость не поражала Англию!

Англичане, которых живо интересуют великие географические открытия, волновались и ликовали.

Известие об этом открытии с быстротой молнии пронеслось по всем телеграфным линиям Соединенного королевства. Газеты на первых страницах прославляли имя Гаттераса как героя и мученика науки, и вся Англия трепетала от чувства гордости.

Доктора и его товарищей чествовали, и на торжественной аудиенции лорд-канцлер представил их королеве.

Правительство утвердило за скалой у Северного полюса название острова Королевы, за самим вулканом — имя горы Гаттераса, а за портом Новой Америки — порта Альтамонта.

Альтамонт не захотел расстаться со своими товарищами по несчастью и славе, ставшими его друзьями. Он отправился с доктором, Бэллом и Джонсоном в Ливерпуль, и весь город торжественно приветствовал прибытие людей, которых давно считали погибшими и погребенными в вечных льдах.

Но доктор всегда относил славу совершенного подвига на имя того, кто больше всех был достоин ее. В своем отчете о путешествии, озаглавленном «The English at the North-Pole» и изданном в следующем году Королевским географическим обществом, он приравнивал Джона Гаттераса к величайшим путешественникам и считал его одним из тех отважных людей, которые всецело жертвуют собой в пользу науки.

Между тем печальная жертва возвышенной страсти — капитан Гаттерас спокойно жил близ Ливерпуля, в лечебнице Сен-Коттедж, в которую доктор сам поместил его. Помешательство капитана было тихое: он ничего не говорил, ничего не понимал; казалось, что вместе с рассудком он утратил и дар речи. Одно только чувство соединяло его с внешним миром: привязанность к Дэку, с которым его не разлучили.

Недуг капитана, это «полярное безумие», протекал ровно и, спокойно, без вспышек и осложнений, как вдруг однажды доктор, часто навещавший своего несчастного друга, был изумлен его странным поведением.

Капитан Гаттерас прогуливался ежедневно в сопровождении своего верного Дэка, который смотрел на него ласково и печально. Прогулки эти совершались всегда в одном и том же направлении по одной из аллей Сен-Коттеджа. Дойдя до конца аллеи, капитан возвращался, пятясь задом. Если его кто-нибудь удерживал, он пальцем указывал в небе на какую-то точку. Если пробовали его заставить повернуться, он сердился/и Дэк, разделявший раздражение Гаттераса, бешено лаял.

Доктор, внимательно наблюдавший за своим другом, вскоре разгадал причину столь странного упорства и понял, почему прогулка совершалась, точно под влиянием магнетизма, в одном и том же направлении: капитан Джон Гаттерас неизменно стремился к северу.

Конец.

 ОБ АВТОРЕ.

 Писатель Жюль Верн родился в 1828 году во французском городе Нанте в семье адвоката. Он готовился к юридической деятельности и работал сначала на Парижской бирже.

 В 1863 году вышел первый научно-фантастический роман Жюль Верна «Пять недель на воздушном шаре». С этого времени он ежегодно выпускал новые научно-фантастические и приключенческие романы.

 В своих произведениях Жюль Верн давал много сведений о явлениях природы, о различных странах, старался предугадать развитие науки и техники. Так, его роман «Путешествия и приключения капитана Гаттераса» вышел первый раз в 1866 году, задолго до открытия Северного полюса. Книга «80 000 километров под водой», в которой описывается путешествие на огромной и благоустроенной подводной лодке, вышла намного раньше, чем начали строить подводные лодки.

 Жюль Верн умер в 1905 году. За время с 1863 по 1905 год им написано пятьдесят семь романов. Наиболее известны его романы: «Дети капитана Гранта», «80 000 километров под водой», «Таинственный остров», «Пятнадцатилетний капитан», «Пять недель на воздушном шаре» и другие.

Примечания.

1.

Р а н г о у т — совокупность мачт.

2.

Ф о р ш т е в е н ь — носовой брус судна, которым оно разрезает воду.

3.

Г е л ь м п о р т — отверстие в наружной обшивке кормы судна для пропуска сквозь него баллера (оси) руля к рулевому приводу.

4.

Ш п а н г о у т — ребро корпуса корабля.

5.

П е м м и к а н — Сушеное мясо в порошке.

6.

С а н г в и н и ч е с к и й темперамент — темперамент, присущий подвижному, жизнерадостному, живому человеку.

7.

С т а п е л ь — основание, на котором строят судно.

8.

К о н х и о л о г и я — отдел зоологии, изучающий раковины, главным образом, моллюсков.

9.

Ю т — кормовая часть верхней палубы судна.

10.

Ф у т — английская и русская (до введения метрической системы мер) мера длины, равная сажени, или 30,5 сантиметра.

11.

Ш в а р т о в ы — канаты для прикрепления судна к пристани, другому судну и т. п.

12.

Мыс Фарвел — южный мыс Гренландии.

13.

М а р с е л и — вторые снизу прямые паруса.

14.

Ф о к — парус на фок-мачте. Фок-мачта — передняя мачта на судне.

15.

К о н т р - б и з а н ь — самый задний к корме парус.

16.

Полярные исследователи.

17.

Б р а м с е л ь — третий снизу парус.

18.

Б р а м -р е я — Брам — первая часть составных названий предметов и приспособлений, относящихся к третьему ярусу парусного судна с прямым вооружением, например: брам-рея, брам-стеньга и т. п.

19.

«Л е д я н о е н е б о» — своеобразный, ослепительно блестящий цвет неба над большими ледяными поверхностями.

20.

П л а в н и к — пловучее дерево.

21.

F a r e w e l l — по-английски: прощай.

22.

О ф т а л ь м и я (мед.) — болезнь глаз.

23.

К а б е л ь т о в — часть морской мили, равняется 185,3 метра; в море небольшие расстояния измеряют кабельтовыми.

24.

М и р а ж — обманчивое видение; нечто кажущееся, призрачное.

25.

А п о к а л и п с и ч е с к и й — символический, таинственный, загадочный.

26.

Р е ф р а к ц и я — преломление лучей в земной атмосфере, вследствие чего предметы кажутся выше своего действительного положения.

27.

Г у р и й — пирамидка из камней.

28.

К л и в е р — треугольный косой парус.

29.

М а г н и т н ы е п о л ю с ы — две точки земной поверхности с наибольшим магнитным напряжением.

30.

Р и с т а л и щ е — площадь» служащая местом для гимнастических, конных и других состязаний.

31.

Т у а з — старинная французская мера длины, равная 1 метру 949 миллиметрам.

32.

Т а л и — система блоков для подъема тяжестей.

33.

Г а н ш п у г — снаряд, употребляющийся при китобойном промысле.

34.

Б р а м-с т е н ь г а — стеньга является продолжением мачты, а брам-стеньга — продолжением стеньги.

35.

Ф а л ь ш б о р т — выступ борта судна над верхней палубой.

36.

Д ю й м — единица меры длины, одна двенадцатая фута, около 25 миллиметров.

37.

М о к а с и н ы — мягкая обувь у североамериканских индейцев.

38.

Выражение «предаваться капуанской неге» значит: терять время в бесплодных наслаждениях.

39.

Э с к а р п — отлогость наружного рва укрепления.

40.

Г л а с и с — земляная, каменная или бетонная насыпь, пологая в сторону противника, перед наружным рвом крепости или укрепления.

41.

К а б е с т а н — механизм для передвижения груза.

42.

А р к а д и я (книжное) — страна беспечной, счастливой жизни, идиллического счастья.

43.

Н е м в р од — легендарный основатель Вавилонии; первый охотник.

44.

О р ф е й — древнегреческий певец и философ, личность и деятельность которого стали предметом многочисленных мифов.

45.

К в а р т а — мера сыпучих и жидких тел (разной величины) в некоторых странах; в Англии равняется галлона, или 2 пинтам, то-есть 1,14 литра.

46.

Г и т о в — снасть для уборки парусов.

47.

«Deus ех machina» (лат.) — «бог из машины», неожиданное появление посторонней силы (в античной трагедии обозначало неожиданную развязку действия вмешательством какого-либо бога, появлявшегося на сцене при помощи механического приспособления).

48.

Г е с п е р и д с к и е с а д ы — в древнегреческой мифологии сады богини Земли, в которых геспериды — дочери Ночи — стерегли золотые яблоки, дающие вечную юность.