Прыгнуть выше себя.

Повести.

ВАРИАНТ ИД.

1.

По комнате разбросаны осколки графина и листы бумаги. Анатолий Петрович Сукачев полулежит в кресле. Его бледно-голубые глаза остекленели, почти вылезли из орбит и кажутся осколками того же графина, случайно закатившимися в глазницы. В них застыл сверхъестественный ужас перед увиденным в последние мгновения жизни. Это выражение лежит посмертной маской на всем его породистом просторном лице с крупными чертами; густые брови под невысоким лбом, чуть утолщенный нос, рельефно очерченные губы и отлично вылепленный, с «фирменной» ямочкой, подбородок. «Есть лица, которые никогда не теряют значительности,— думает следователь Трофимов. — Но всегда ли она соответствует истинной, как в этом случае?» Он уже знает, что Анатолий Петрович Сукачев был крупным специалистом по микроэлектронике, доктором наук, профессором, автором учебников и научно-популярных книг.

Из прихожей доносится звонок, звучит голос майора Петренко, у него что-то спрашивает испуганный женский голос. Стучат мелкие, быстрые шаги. Следователь готовится к тягостному разговору, подыскивая утешительные слова и в то же время хорошо зная, что их в подобной ситуации просто не существует.

На пороге комнаты встает, задержав с разбега шаг, немолодая женщина в модном платье с вышивкой. Если бы Трофимов не знал, что должна прийти жена Сукачева, он подумал бы: сестра. Годы совместно прожитой жизни наложили явственный отпечаток, и слово «супруги» обрело первозданный смысл в этих двух людях. Правда, у женщины черты лица помельче, но выражают они такую же значительность в оценке себя, «фирменная» ямочка виднеется на подбородке, легкие тени притаились во всосе щек и под нижней губой.

«Почему она вошла с выражением ужаса на лице? — думает следователь. — Чего она так испугалась? Предупредить о случившемся ее должны были на работе. Что ей сказали?..».

Глянув на следователя, словно испрашивая разрешения, женщина подходит к трупу, не притрагиваясь к нему, плачет тихо, как бы покоряясь судьбе, и этот плач воспринимается как дополнение к выражению испуга, все еще не сошедшему с ее лица. Она поднимает глаза на Трофимова, пытаясь сдержать плач, но губы вздрагивают в такт всхлипываниям. А в светлых, как у мужа, глазах стынут льдинки, отчего слезы кажутся неискренними.

«Чего же она боится? Или — кого? Или — за кого?».

— Нашли?

Трофимов понял: она спрашивает об убийце.

— Пока нет,— отвечает, протягивая женщине визитную карточку.— Зайдете, когда сможете. Ваши показания очень важны.

— Смогу и сейчас, если необходимо.

Следователь кивает эксперту — продолжайте осмотр,— а сам выходит с вдовой в соседнюю комнату. Женщина садится на стул, уронив руки, и они как бы сами собой находят место у нее на коленях. Пальцы тормошат носовой платок, складывая его то так, то этак.

— Следователь Трофимов Павел Ефимович. Она церемонно наклоняет голову:

— Сукачева Елена Васильевна.

— Можете предположить, кто из знакомых покойного способен на такое?

— Почему «из знакомых»?

— Судя по всему, они предварительно спокойно разговаривали. Анатолий Петрович показывал гостю чертежи. Ссора произошла потом.

Елена Васильевна несколько раз отрицательно качает головой, разлетаются пышные, густые волосы, посветлее, чем у мужа.

— Непохоже на Толю. Чаще бывало наоборот. Если кто-нибудь к нему придет злым — уйдет добрым, горюн уйдет утешенным, мрачнюга — веселым. Муж умел с людьми ладить. Его любили все, без исключения, ученики и сотрудники. А знаете, сколько их было?

— Что же, совсем не оставалось недовольных? Обиженных, противников, конкурентов, наконец?

— Как не быть? Бывали. Но Толя умел к любой буке подход найти. Он говорил: злость в человеке если не причину, то хоть причинку имеет. Ее отыскать надобно. Узнать, у кого что болит, у кого что случилось... А при-чинка, как пружинка, распрямляется в обе стороны.

«Да, это не ее слова. Вернее, они стали ее словами так же, как интонации, как выражение значительности,— думает Павел Ефимович, присматриваясь к вдове.— Итак, она утверждает, что у покойного не было врагов. Допустим, она так считала. Но в таком случае, чего же боялась?» Он наклоняется к ней, доверительно спрашивает:

— А среди бук не было ли затаенных?

Он видит по внезапно потемневшему лицу женщины, что попал в самую точку, и поспешно добавляет:

— Говорите, не стесняйтесь, мы не будем его терзать понапрасну, сначала тщательно проверим.

Ее лицо притемнилось еще больше, и взгляд вы-острился.

— Нет, нет, я все сказала. А теперь, извините, пойду к своей сестре. У нее переночую...

Павел Ефимович чувствует, что сказал что-то не так, но исправлять поздно. Он прощается, условившись с Еленой Васильевной, что она ему позвонит через несколько дней.

Все время, пока они разговаривали, у Трофимова оставалось впечатление какого-то тягостного несоответствия слов вдовы и ее состояния. Он знал, что будет терзаться этой недопроявленностью, пока не сформулирует ее в точных и четких выражениях. Но сейчас у него не было для этого ни времени, ни условий.

Кто-то задышал над его ухом. Он поднял голову и встретился взглядом с экспертом.

— Что у вас?

— Сукачев был убит из спортивного пистолета. Мы нашли пулю. Она не повредила кости, попала в нервное сплетение. Он умер от шока.

Трофимов понял, что эксперт недоговаривает, хочет, чтобы он сам о чем-то догадался.

— Прекратите эти игры, Леонтий Степанович. Что еще?

— Пуля была на излете, утратила убойную силу. Стреляли будто бы издали, метров этак с двухсот. Но окно закрыто и стекло цело. Странная пуля, вы не находите?

Следователь кивает поощрительно, и эксперт внимает безмолвному призыву:

— ...Сплющена в двух местах. Будто ударялась дважды. Вот гляньте сами.— Он опускает пулю в подставленную ладонь следователя.

Павел Ефимович, покатав пулю на ладони, говорит, словно беседуя с самим собой:

— Деформация могла произойти и до выстрела...

— Исключено. Деформация значительная, пуля не влезла бы в ствол,— откликается эксперт.

Павел Ефимович выжидательно молчит, но эксперт только повторяет с непонятным удовлетворением:

— Странная пуля...

2.

— В одном коллективе, как вы выразились, дорогой, с Анатолием Петровичем я был лет восемь. А у нас есть сотрудники, работавшие с ним гораздо дольше. Гораздо!

— И все же я хочу услышать о покойном именно от вас.

Секретарь парткома глубоко и выразительно вздыхает, разводит руками:

— Что же я могу добавить, дорогой, к словам коллег? Вы знакомились с его личным делом, с характеристиками, подписанными, между прочим, и мной. Солидный ученый, знаете, автор множества работ, в том числе и двух фундаментальных. Эдакий зубр, знаете. В своем деле, можно сказать, собаку съел.

— Только ли собаку?

На широком лице с раскосыми восточными глазами появляется лукавая улыбка:

— Ладить с людьми он умел. Но, знаете, чтобы стать зубром, одной травы мало. Приходится, знаете, изредка и мясом питаться, а?

— Мясом коллег?

— И учеников...

— Пожалуйста, поконкретнее.

— Затруднительно, знаете...

Секретарь парткома словно почувствовал, что подумал следователь, и добавляет:

— Заявлений не поступало, одни слухи. А им, знаете, цена невелика.

«Вот почему он уходит от разговора о покойнике».

— Я должен хотя бы предполагать, где следует искать убийцу.

Улыбка не к месту разливается по всему лицу, еще больше сузив глаза и высвечивая морщины:

— Ну, те люди, которых я вам назову, знаете, кандидатами в убийцы не годятся. Это уж точно, дорогой, поверьте.

— И все-таки...

— Попробуйте поговорить для начала с аспирантом Швыдкым, а?..

3.

3.

Аспирант Костя Швыдкый отвечал на вопросы Трофимова неохотно, он никак не мог понять, зачем его вызвали в прокуратуру. Только когда Павел Ефимович спросил о диссертации по проблемам программирования автоматов, он несколько оживился и стал подробно рассказывать о перспективах различных подходов к этой проблеме. Разговор ушел куда-то в сторону и вглубь, затерялся в дебрях научной терминологии, и следователю ничего иного не оставалось, как спросить напрямик:

— Считаете, что вашей работой воспользовался Анатолий Петрович Сукачев?

Аспирант моргает белесыми ресницами, будто в лицо ему ударил луч прожектора.

— Я считаю? Да вы спросите у моих товарищей, а то и у профессора Менченко. Это они первыми возмутились таким пиратством. Форменное пиратство, все так говорят. Он меня использовал, как раба на галерах. Не постеснялся две главы начисто скатать, шесть уравнений, единого слова не подправил в формулировках. А когда я заикнулся об этом, Анатолий Петрович отвечал: «Это я тебя процитировал, честь оказал. Ты чем-то недоволен?» Ну, пришлось высказать, чем я недоволен. А он стал разъяснять: мол, мою работу в научном мире могут не заметить, проглядеть, много всего такого печатается. А в его публикации она заиграет, глаза некоторым кольнет. «Потом уж я оглашу, чья это работа,— говорит, — «ход конем» придуман. Неужели ты мог заподозрить меня в плагиате?».

— Вы согласились с его объяснением?

— Не то чтобы согласился... Но ведь он так убедительно уговаривал. Живописал, как все будет, в лицах и с подробностями. Я и подумал: подожду малость. А чего ждать было? — Он опять жалобно моргает и вроде бы даже всхлипывает.

— Чего же? — спрашивает следователь.

— Известно чего. Когда его поздравляли с успешной работой, он возьми и оброни, что многим обязан сотрудникам своего отдела. И в числе прочих упомянул мою фамилию...

— А вы?

— Что я?

— Вы не объяснили, как все было на самом деле?

— Прямо на заседании ученого совета?

— Прямо.

— Я, видите ли, сначала растерялся. Решил посоветоваться с Кириллом Трофимовичем. Это председатель ученого совета. А он, как назло, на второй день уехал на симпозиум в Италию. Коллеги возмущались, обещали коллективное письмо в Академию...

— Написали?

— Собирались. Но у каждого своих хлопот по горло. Да и Анатолий Петрович не сидел без дела. Он умеет ужом виться. Многих уговорил, так воду замутил, что все перестали понимать, что к чему.

— А почему не поставили в известность партком?

— Во-первых, я беспартийный. А во-вторых, или, скорее, во-первых, Анатолий Петрович рассказывал, как его обижали в жизни из-за отца, в партию не хотели принимать. А тут еще я добавил бы...— Он взглядывает на следователя, быстро говорит, спеша предупредить упрек: — Вот и поплатился за сердоболие.

— За беспринципность.

Костя вздрагивает, будто его ударили, укоризненно смотрит на следователя:

— Поймите, он — солидный ученый, а я только начинаю свой путь...

— Понимаю вас, но вещи необходимо называть своими именами. Иначе мы так запутаемся, что перестанем их различать.

— Может быть, вы правы... в общем. Но в частностях...

Он играет паузу, и Павел Ефимович врывается в нее.

— Вы сказали, что только начинаете путь в науке. Так вот, его надо начинать с принципиальной позиции. А то потом будете в своих бедах обвинять других. Согласны?

— Д-да, но...

— Что еще!

— Есть у нас один такой принципиальный. Между прочим, Анатолий Петрович иногда величал его другом. Он уже дважды лежал в больнице с язвой желудка.

— Как его фамилия?

— Бурундук Арсений Семенович. Его считают очень талантливым ученым, даже гениальным. А он по сей день только кандидат наук и старший научный сотрудник.

4.

Арсений Семенович Бурундук, сорока двух лет, работает в институте четырнадцатый год. За это время однажды избирался в комитет ДОСААФ. Беспартийный. Диссертацию защищал по проблемам программирования интегральных роботов. Опубликовал статьи и книги по этой теме, а также по другим, не имеющим с его основной деятельностью почти ничего общего, таким, как генетика и биофизика. Является автором нескольких научно-фантастических рассказов. Член институтских сборных команд по плаванию и шахматам. Неплохо поет, иногда выступает на вечерах художественной самодеятельности. С Анатолием Сукачевым был знаком со студенческих лет.

Эти сведения об ученом Павел Ефимович почерпнул из его личного дела и бесед с работниками института. У него сложился образ Арсения Бурундука, и он почти не удивился, когда этот образ совпал с реальным человеком при личном знакомстве.

Арсений Семенович, с тренированной, гибкой фигурой, энергичными движениями, подвижным, переменчивым лицом и открытой улыбкой понравился ему с первого взгляда. На вопросы отвечал быстро, не таясь, не раздумывая над формулировками, иногда излишне многословно.

— С Анатолием Сукачевым учился с первого курса. Был он студентом добросовестным, активистом, не зациклился на истории с отцом. Видите ли, отец его, капитан дальнего плавания на пассажирских линиях, однажды не уберег теплоход от аварии. К тому же нарушил кодекс чести капитана: бежал с тонущего корабля раньше положенного времени. В общем, неприятная история. И когда Толя отказался ехать со стройотрядом — у него были свои причины,— один дурак упрекнул его в малодушии да и намекнул на отца: дескать, яблоко от яблони... С той поры Толе стало казаться, что все пытаются травить его, он замкнулся, выработал в себе эдакий комплекс травимого. А комплекс этот,— он с прицельным прищуром глянул на следователя,— не лучшие качества в человеке воспитывает.

— У разных по-разному,— роняет Павел Ефимович.

— Не скажите. Противостоять ему удавалось немногим. Да и тех он в какой-то мере озлоблял. А большинство людей после подобного потрясения предпочитают надевать маски. Вселенский карнавал. Волк, как известно, рядится в овечью шкуру, шакал прикидывается тигром или зайцем — в зависимости от обстоятельств и возможностей...

— А Сукачев?

— Чаще всего играл в добряка и чистосердца, хотя таковым не являлся.

— И все из-за нескольких неосторожных слов? Арсений Семенович откидывается на спинку стула, грозит пальцем так непринужденно и весело, будто они с Трофимовым знакомы много лет.

— А вы хитрец, товарищ следователь. Верно! Из-за нескольких слов да из-за того, что тебя в чем-то облыжно подозревают, человек не меняет натуру. Я и сам, наблюдая Толю, над этим задумывался, да времени на досужие размышления немного оставалось. Слова того дурня, видимо, только подхлестнули события, пробудили зерно дремлющее.

— Что именно?

— Пожалуй, в первую очередь недовольство своим положением в обществе.

— К нему относились несправедливо?

— Случалось и такое. Кто подобного не изведал или не заподозрил, пусть бросит в меня камень.

Трофимов исподлобья метнул веселый взгляд:

— Так изведал или заподозрил? И кто же из нас хитрец?

Арсений Семенович смеется, на худых щеках неожиданно появляются ямочки:

— Случалось и то и другое — как в жизни.

— И с вами?

— Что со мной? Ах, несправедливость? Ну, я — совсем другое дело. Я человек самоуверенный, не то что Толя. Меня не прошибешь.

Он опять рассыпчато смеется, но в смехе Трофимову чудятся горчинки. Павел Ефимович украдкой смотрит на часы и спрашивает напрямик:

— Вам известно, что он в своих публикациях использовал работы других?

— Чьи?

— Например, аспиранта Швыдкого и... ваши.

Бурундук супит брови, прячет растерянность за показной сердитостью:

— Мои — это мое дело. Может быть, я их ему подарил. Имею право? А Швыдкого? Слышал, но слухи, сами знаете,— доказательство ненадежное, особенно в науке.

— Вы были другом покойного?

Арсений Семенович отрицательно качает головой. Уголки губ против воли брезгливо изгибаются.

— Нет, другом не был. Друг — большое слово. Ответственное. За всю жизнь у меня один друг был. А с Толей мы — сокурсники, сослуживцы, старые знакомые...

— Вы часто ссорились?

Бурундук удивленно воззрился на собеседника:

— Ах, вот оно что! Случалось.

— Можно узнать, по каким поводам?

— Узнавайте, только не от меня.

— Почему же? Вы человек откровенный, не так ли?

— Знаете, о мертвых — хорошо или никак.

И опять губы брезгливо изгибаются, что-то неуловимо затаенное мелькает на добром, открытом лице, глаза прячутся за пушистыми ресницами.

— Нам еще придется вернуться к разговору о Сукачеве.— Павел Ефимович встает и протягивает для прощания руку.

— Что ж, пожалуйста.

Рука Бурундука оказывается мягко-беззащитной, вяловатой.

5.

— Арсений Семенович? Этот вам наговорит. Он Толе завидовал всю жизнь. И когда Толюшу избирали председателем месткома, и когда награждали. Толюша всегда с людьми и для людей. А Бурундук — всегда один. Самоуверенный, хлебом не корми — дай гусей подразнить. А с самого — как с гуся вода. Ни с чьим мнением не считается. Вот хоть у людей спросите.

— Он сказал мне о себе почти то же самое.

— Вот как? Ну, да что ему, вечно с вызовом, потому и другие его невзлюбили.

— Значит, не ладил он с вашим покойным мужем?

— Он со всеми не ладил.

— В данном случае меня интересуют не все, а ваш муж.

— И с Толюшей тоже. Арсений Семенович как устроен? Главное для него — сделать по-своему, не так, как другие. И этим глаза поколоть людям: вот вы не сможете, один я такой умный. А если другого уважали больше, ценили, он аж из себя выходил. Выдумывал всякую всячину, обвинял во всех смертных грехах. Из тех, знаете, что в чужом глазу соринку видят, а в своем не видят и бревна.

— А в чем конкретно он обвинял вашего супруга?

— Да чепуховина всякая. Своего, видите ди, мнения не имеет, приспособленец...

— И только-то?..

Их взгляды встречаются, скрещиваются. Следователь замечает, что глаза у вдовы с легкой косинкой, что скорбные морщины у глаз почему-то противоречат осуждающе поджатым губам, а гордый постав головы не может скрыть возрастную усталость и тревожное ожидание в глубине глаз. И вдова что-то увидела новое в лице следователя и спешит добавить:

— Он придумал, будто Толюшенька включал в свои книги работы учеников.

— Это неправда, сговор?

— Только Бурундук и утверждал.

— А вот этого он мне о вашем муже не говорил.

У Сукачевой медленно, как на фотобумаге, проступает на лице выражение растерянности, и, пока оно не прошло, следователь спрашивает:

— Зачем ваш супруг держал дома спортивный пистолет?

— Он когда-то стрелковым спортом занимался. Да и потом, не глядя, что профессор, завкафедрой, выступал на соревнованиях за институтскую сборную. Ну и спортивный пистолет у себя держал.

— А он никого не опасался?

— Опасаться, говорят, надо и кошки. А то ведь исцарапает.

И снова следователь понимает, что это не ее слова. Но говорят они ему о многом.

6.

Телефон звонит поздно вечером. Ожидая вестей от экспертов, Трофимов хватает трубку, слышит хорошо поставленный баритон:

— Павел, ты?

— Я,— отвечает, напрягая память: голос кажется знакомым.

— Как поживаешь, старина, нечасто беседуем, но старых друзей все равно положено узнавать по голосам. Тем более что на заседании комиссии, помнится, мой голос был не из последних...

— Геннадий Захарович?

— Зачем же так официально? Можно просто — Геннадий.

«Кажется, мои акции повысились, с чего бы это?» — удивляется Трофимов, вспоминая, что месяца два назад, когда следственный отдел посетила комиссия из «Большого дома», он встретился с однокашником по юридическому институту Геннадием Захаровичем Коржиком. Трофимов разогнался было вспоминать студенческие годы, Верочку и Саню, но Геннадий Коржик своевременно, начальственным намеком напомнил о разделяющей дистанции и о том, что теперь он, увы, для всех без исключения, Геннадий Захарович. «И не хотел бы подобной официальности, старик, но ради дела, чтобы не заподозрили в кумовстве, не сказали, что беру, мол, под крыло друзей-приятелей...» И бывший «друг-приятель» Павел Ефимович сразу понял все недосказанное и перешел на официальный тон. И вот теперь звучит из трубки:

— Веруню, снегурочку нашу, нигде не встречаешь?

— Изредка,— отвечает Павел Ефимович, ожидая, когда Коржик перейдет к «делу», а в том, что оно последует, Трофимов не сомневается нисколько, помня характер и повадки старого знакомого.

— Ну и как она? — продолжает расспрашивать Коржик, будто главная его забота и тоска по Веруне, за которой он лет пятнадцать назад пытался безуспешно ухаживать.

Павел Ефимович поддерживает словесную игру, перебирая в памяти последние события: что же стряслось, из-за чего позвонил из «Большого дома» Коржик, который теперь, для всех без исключения, Геннадий Захарович?

Как бы вскользь упоминает:

— Слышал, погиб известный ученый, профессор Сукачев?

Прежде чем Павел Ефимович успевает проанализировать фразу, чутье подсказывает: «Вот оно!».

— Расследование веду я,— говорит он без обиняков, предпочитая играть в открытую.

— Ах, так это ты его ведешь? — разыгрывает удивление Геннадий Захарович.— Понимаешь, тут звонила мне вдова Сукачева, очень тонкая и ранимая женщина. Представляешь, как тяжело она переживает смерть мужа. Ты уж, Паша, поделикатнее с ней...

«Только из-за этого не стал бы ты звонить да еще обласкивать, разрешая «тыкать», и отвечает:

— Стараюсь поделикатней.

— Вот-вот, а то каждое неосторожное слово о муже ранит ее, причиняет страдания. Анатолий Петрович, как мы знаем, был и ученым выдающимся, и человеком отменным. Его научные заслуги поразительны...

Минут пять он перечислял титулы, звания, премии Сукачева, пока Трофимов, не скрывая иронии, вставил:

— Тут вскрылись кое-какие истинные его заслуги...

— Не сомневаюсь, Паша, это все оговоры. Вокруг каждого крупного специалиста множество всяческих слухов циркулирует. О зависти забывать нельзя.

— И о зависти тоже,— говорит Трофимов.— Некоторые специалисты предпочитают подниматься на вершину служебной лестницы по хребтам других людей.

— Не нравятся мне эти твои настроения, Паша. Любил ты когда-то против течения плыть. Не изменился?

— Не изменился,— подтверждает Трофимов с легким вздохом.— Вот закончу расследование, познакомишься, если захочешь, с моими формулировками.— И чтобы не оставалось недоговоренностей, жестко добавляет: — Думаю, там будет материал для вынесения частных определений.

— Не забывай только о нашем разговоре,— предупреждает Геннадий Захарович.

Трофимов некоторое время сидит с телефонной трубкой в руке, рассеянно слушая, как плывут в ней гудки отбоя, и думает: не стоит ли расширить поиски, учитывая обширный круг знакомств Сукачева?

Но на второй день выясняются новые детали, способные увести следствие в неожиданном направлении...

7.

Об исчезновении мальчика Павел Ефимович узнал случайно. Кто-то из сотрудников обратил внимание, что совпадают адреса домов на повестке, которой он вызывал Бурундука, и на сообщении о розыске десятилетнего мальчика Пети Шевелева.

И вот Трофимов стоит на лестничной площадке перед дверью с табличкой 121, а рядом — дверь с табличкой 120, за которой живет Арсений Семенович. Павел Ефимович косится на эту дверь, но нажимает на кнопку звонка квартиры Шевелевых, и за дверью его встречает молодая женщина с припухшими от бессонницы и слез веками. На его вопросы отвечает пространно и обстоятельно.

— Вчера не заявляли, думали — к дяде в Новгород подался. Он уже однажды учинил такое,— быстро говорит она, поправляя непослушную прядь волос.— Дозвонились к вечеру, уже думали — не доживем. А там — ни сном ни духом. Здесь, в городе, оборвали, конечно, телефоны у всех его друзей. Хотя бы какой-то намек, хоть за что-то зацепиться. И не ссорился особо ни с кем, и не дрался, как бывало, и не отправлялся искать сокровища, и не собирался к Северному полюсу или там по следам знаменитых путешественников... Не знаем, что и подумать...

— Подготовьте мне все же список его друзей,— говорит Павел Ефимович и, когда женщина уже взяла ручку, собираясь писать, как бы невзначай спрашивает: — А ваши соседи по дому ничего не знают?

Женщина переворачивает ручку шариком вверх.

— Да я в первую очередь у соседей справлялась. В нашем доме живет много Петиных одноклассников. Вот даже на нашем этаже, в сто девятнадцатой квартире...

— А в сто двадцатой?

— У Бурундуков? Нет, там дети взрослые, живут отдельно. Петя любил играть в шахматы с Арсением Семеновичем и особенно — с его роботом. Что они общего между собой находили, неведомо, но и с тем и с другим Пете бывало ужас как интересно. Готов был ради них не то что товарищей, а и родителей забыть. Ну, робот как робот, оно понятно: для мальчишки любая машина занимательней всего, а вот что он находит в Арсении Семеновиче — не пойму, хоть убейте!

— У сына и спросили бы.

— Спрашивали. Говорит — с ними приятно. Вот и все.

— Приятно или интересно?

Женщина на секунду задумывается, упрямо встряхивает головой:

— Нет, приятно. И меня удивило это слово. Допытывалась: чем же они тебе так приятны? А он: всегда говорят правду. Больше ничего из него не вытянула.

— У вас большая семья?

— Муж. Двое детей. Петиной сестричке три года. Бабушка с дедушкой...

Будто только и ждала этих слов, из кухни выглядывает пожилая женщина:

— Что ж вы в коридоре стоите? Зови гостя в комнату.

Трофимов прошел в комнату, тесно заставленную модной мебелью. Вышитые подушечки лежали на диване, на креслах. Фарфоровые статуэтки поблескивали на серванте. Ковры — на стенах, на полу. Павел Ефимович подумал, что в такой комнате мальчику разгуляться негде.

— Можно посмотреть детскую?

— Пожалуйста. Вот здесь, рядом с гостиной.

Снова тяжелые ковры, спертый воздух. Вышитые подушечки на стульях и детских кроватках. Куклы — большие, в рост ребенка, поменьше и совсем крохотные — все в нарядных платьицах. В идеальном порядке выстроены шеренги игрушечных машин, кораблей, самолетов, ракет. Шкафчик с книгами. В углу — коробка с десятками разнообразных деталей — зубчатые колесики от часов, гайки, болты, гвозди, шайбы...

— Сколько машин и самолетов ему покупали, а он поиграет новинкой минут пять и норовит разобрать! — жалуется Петина бабушка.

— И это ему удавалось?

— Да что вы, скажете такое! — машет она руками. — Кто ж ему позволит? Вот он всякий хлам на улице собирал и сочинял из него свои корабли и ракеты.

— А книги?

— Книги любил читать. Целыми днями только и делал бы, что читал. Особенно о путешествиях, о капитанах,— вступает в разговор Петина мама.— Придумал для себя кодекс чести: это можно, а то нельзя. Все к соседям бегал, советовался, а нас и в расчет не принимал, не уважал родность.

— Первая заповедь у него — говорить правду,— вставляет бабушка.— Затвердил одно и то же, будто попка или робот соседский.

— Поделил весь белый свет на хороших и плохих людей,— вздыхает мать.— Чуть что, вы — плохие...

— А я вам сейчас ватрушечек принесу,— певуче произносит бабушка.

— Спасибо. Я пойду,— говорит Павел Ефимович. Ему кажется, что он уже успел кое-что узнать о семье, в которой рос десятилетний Петя Шевелев.

Выйдя на лестничную площадку и глянув на часы, Трофимов все же решает позвонить в квартиру Бурундука. Звучит негромкая мелодия звонка. Шагов за дверью не слышно: их скрадывает ковровая дорожка. Дверь распахивается внезапно. На пороге стоит робот. В том, что это именно робот, у следователя нет сомнений, хотя ему придана вполне человекоподобная внешность. Но Павла Ефимовича не может обмануть ни улыбающееся пластмассовое лицо, на котором брови кажутся приклеенными, а глаза ослепительно сверкают, сообщая улыбке куколь-ность, ни изысканный линоврасовый костюм, ни приятный баритон, произнесший:

— Заходите, если желаете. Арсений Семенович и Анна Сергеевна придут после шести. Если желаете, можете оставить для них послание. Я передам, если позволите.

— Я подожду, если позволите,— непроизвольно передразнивает робота Павел Ефимович.— А пока, если позволите, побеседую с вами.

— Позволю. Проходите, пожалуйста, в комнату,— радушно приглашает робот, и от его сверкающих глаз по стене пробегают отблески.

Павел Ефимович по дороге оглядывает коридор, отмечает, что ниши в стенах задернуты занавесками,— возможно, там, наряду с бумагами, расчетами, чертежами, хранятся приборы и детали.

Он удобно устраивается в придвинутом роботом кресле и предлагает:

— Давайте для начала знакомиться. Меня зовут Павлом Ефимовичем, работаю следователем городской прокуратуры.

— Меня называйте Варидом Арсеньевичем, можно просто Варидом,— откликается робот.

«Хорошо еще, что пока можно без отчества,— думает Павел Ефимович.— Однако эта машина, кажется, не лишена самоуважения».

Он спрашивает:

— Вы знаете соседского мальчика Петю Шевелева?

— Знаю,— отвечает робот, и улыбка мгновенно сползает с его пластмассового лица.

— Вам известно и то, что он исчез из дома?

— Известно,— подтверждает робот.

— А что вы могли бы рассказать мне о мальчике?

— О Пете Шевелеве,— уточняет робот.

— Совершенно верно. Вы с ним встречались многократно?

— Многократно,— откликается робот.

— Он вам понравился?

— Петя Шевелев мне понравился,— соглашается робот.— Очень понравился!

— Он был воспитанный мальчик?

— Он был воспитанный мальчик,— подтверждает робот.

«Это становится похоже на беседу с говорящей куклой»,— думает следователь, не зная, как вырвать разговор из круга повторов и перевести его в другое русло. Ему ничего неведомо о возможностях робота Варида, о его интегральности, о степени искусственного интеллекта, даже о том, к какому поколению роботов он принадлежит. И когда Трофимов уже отчаялся, что сможет получить какие-либо полезные сведения о мальчике, робот, словно пожалев его, подсказывает:

— Насколько мне дано понимать, вас интересует мое личное мнение о Петре Шевелеве.

«Еще и личное»,— мысленно улыбается следователь и подтверждает, что его интересует «личное мнение Варида Арсеньевича о Петре Шевелеве». Не заметив или н,е желая показать, что заметил иронию Павла Ефимовича, робот говорит:

— Петр Шевелев — думающий мальчик. Увлекающийся. Тонко чувствующий мальчик.

«Ты повторяешь чьи-то подслушанные слова,— мысленно комментирует следователь.— Откуда тебе знать, что такое «тонко чувствующий»?

— Он не заслужил высшие оценки по всем предметам именно потому, что если увлекается чем-нибудь, то увлекается всерьез. Такими предметами для этого совсем еще молодого человека, опередившего в развитии свои годы, явлются природоведение и химия.

— А в чем выражается его тонкочувствование? — не удержался от вопроса следователь.

— Сколотил кормушки для птиц. Устроил приют для бездомных кошек...

— Короче, любит животных?

— Не только. Он, например, ни разу не выказал мне своего человеческого превосходства.

— По-моему, это дело воспитания, а не чувствования. Воспитанный человек умеет не показывать превосходства.

— Вот вы, например, за время нашего короткого разговора уже трижды это показали.

— Извините,— невольно вырывается у следователя. Он не успевает пожалеть об этом, как робот продолжает:

— К сожалению, вы не одиноки. Люди еще не привыкли к собственным созданиям. Это не удивительно. Им бывает трудно понять собственных единокровных детей...

«Яйца курицу учат. Да что яйца! Эта машина еще дальше от нас, чем яйца от курицы. Вот куда могут завести успехи науки и техники».

— ...Это я к тому, что Петра Шевелева плохо понимали его родители.

— И он искал понимания у вас?

— У Арсения Семеновича и у меня. Так будет вернее,— уточняет робот.

— Знаете, где он сейчас?

— Исчерпывающе на ваш вопрос ответить не могу.

— Почему?

— Если бы знал, то мог бы сообщить только в том случае, если бы Петр Шевелев мне разрешил.

— Я не спрашиваю, где он находится, я спрашиваю, знаете ли вы об этом,— хитрит следователь. «Все-таки ты только машина и должен отвечать мне правду»,— думает Павел Ефимович в уверенности, что робот попадется в логический капкан.

— На этот вопрос отвечать не буду.

— А если прикажет Арсений Семенович?

— Он не прикажет.

Это сказано поистине с железной уверенностью.

— Почему ты... вы так уверены?

Нет, он никак не мог заставить себя говорить этой машине «ты».

— Арсений Семенович вам объяснит. Он уже вошел в дом.

Трофимов прислушивается, но не улавливает никаких звуков, свидетельствующих о приближении Бурундука. Не выдерживает напряженного молчания и спрашивает:

— Откуда тебе известно, что он вошел в дом?

На этот раз «ты» получилось просто и естественно, наверное, из-за досады и раздражения.

Павлу Ефимовичу кажется, что робот улыбается. Своими фотоэлементными глазами он пустил плясать по стене колонну ярких бликов и произносит как само собой разумеющееся:

— Вы забыли, что я ТОЛЬКО машина. Арсений Семенович вмонтировал в меня органы, которых нет у людей. Арсений Семенович уже едет в лифте. Вот хлопнула дверь. Теперь слышите?

Павел Ефимович так и не успел определить, содержится ли в словах робота насмешка. Он слышит стук одной двери и скрип другой. Робот метнулся в переднюю. Он так рад приходу хозяина, что только хвостом не виляет по причине отсутствия оного. Из передней доносится:

— Привет! Ну ладно, ладно, Варид, вижу, что рад до смерти! Аннушка еще не приходила?

— Нет еще,— слышится певучий баритон робота.— А у нас — гость. Павел Ефимович Трофимов, следователь городской прокуратуры. Интересуется соседом Петром Шевелевым. Сообщает, что мальчик исчез. Спрашивает, не знаем ли мы, где он находится.

Следователь поднимается из кресла.

— Здравствуйте,— входя в комнату, говорит Бурундук.— Что же вам ответил Варид?

— Сказал, что сообщил бы, если бы Петя ему разрешил, а потом и вовсе увернулся от ответа.

— Вот как? Ты хитрил? — поворачиваясь к роботу, укоряет Арсений Семенович.

— Я только отвечал на вопросы так, как они были поставлены. Помню, что хитрить с человеком — неблагородно,— говорит Варид, кланяется, вопросительно глядя на Бурундука, и выходит из комнаты, как бы подчеркивая, что дальнейший разговор на эту тему бесполезен.

— Видимо, вы неправильно его поняли,— заключает Бурундук.

— Это не суть важно,— злясь на себя, ворчливо говорит Павел Ефимович.— Гораздо важнее для нас всех, чтобы он ответил, где сейчас находится Петя Шевелев.

— Варид этого не знает.

— А вот мне показалось, что знает, но утаивает.

Бурундук пожимает плечами. Его жест можно толковать по-разному.

— Прикажите ему отвечать на мои вопросы.

— Пожалуйста. Но где находится Петя, он и в самом деле не знает.

— На чем основана ваша уверенность?

— Если бы знал он, знал бы и я. Вы же, надеюсь, не допускаете, что мы не сообщили бы об этом Петиным родителям?

— Я обязан допускать все,— жестко говорит следователь.

— Но тогда вы очень плохо думаете обо мне.

— Не о вас, а о вашем роботе,— беспричинно раздражается Трофимов.

— Варид — мой кибернетический двойник. Это только внешняя форма у него пока не очень совершенна. Но скоро для него будет создан новый облик из пластбелков. Поначалу Варид будет неотличим от человека...

— А потом?

— Он будет изменять себя с моей помощью и без меня, станет таким, каким и я хотел бы стать,— сигомом.

— Что это такое?

— Новый вид человека — гомо синтетикус. Новый организм с принципиально иными, чем у нас, системами переработки энергии, информации, свободная замена изношенных или устаревших деталей и органов, следовательно — отсутствие старости, образование вокруг тела защитной энергетической оболочки за счет усвоения рассеянной в пространстве энергии, свободное существование и передвижение в открытом космосе, бессмертие, наконец.

— А зачем ему тогда вы, мы да и все человечество?

— Человеческая память и человеческая личность составляют основу его личности. Через сотни лет многое в нем сотрется, уйдет по мере замены деталей, но что-то останется, как остались в нас с вами копии генов наших предков. Только в нем это будут гены памяти...

«Как он увлекается, рассказывая о своих идеях и о своем детище! Кажется, пришло время для моего главного вопроса. Да, пожалуй, в самый раз!» Прищурившись, слегка склонив голову набок, придав своему лицу выражение крайней заинтересованности, будто пытаясь поглубже вникнуть в слова ученого, Трофимов спрашивает:

— А могут ли в такой системе, как сигом, применяться детали человеческого организма?

— В принципе могут. Некоторые конструкторы применяют и в компьютерах детали из живых клеток. Но в сигоме это, по-моему, неперспективно.

Бурундук умолкает, исподлобья с подозрением глядя на следователя.

Быстро, чтобы его подозрение не успело оформиться ч развиться, Трофимов задает новый вопрос:

— А не станет ли сигом, благодаря своему совершенству, относиться к нам свысока?

— Зависит от его воспитания. Точно так же, как и с собственными детьми. Та же «техника безопасности».

«Он относится к роботу, как к детенышу. Вот почему робот называет себя Арсеньевичем. Только ли в угоду ему? Пожалуй, ответ на этот вопрос тоже немаловажен».

— Выходит, ваш Варид осознает в полной мере ответственность за судьбу ребенка, в данном случае — Пети Шевелева?

— Я ведь уже говорил вам: то, что узнал бы он, знал бы и я.

И снова, не расслышав мягких шагов робота, Трофимов вздрогнул от его голоса за своей спиной:

— Арс, нам еще сегодня составлять четыре уравнения. Варид явно намекал, что разговор со следователем слишком затягивается. Павел Ефимович вспыхнул, не глядя на робота, проговорил:

— Вы не хотите ничего добавить к портрету Анатолия Петровича Сукачева?

Арсений Семенович разводит руками:

— Все, что знал...

— Вы забыли сообщить о том, что Сукачев использовал вашу идею о новых способах эвристического программирования, включил разделы из ваших работ в свою книгу, не сославшись на вас.

Бурундук побледнел, обозначились скулы, тени легли во впадины висков.

— Не забыл, а не счел нужным сообщать. В конце концов, это наши счеты.

— Теперь не только ваши,— режет следователь и по угрожающему виду робота, шагнувшего поближе к своему двойнику, понимает, что удар попал в цель. Торопливо добавляет: — Об этом знали не только вы, но и ваша жена.

Брови Бурундука двумя бумерангами взлетают на лоб и возвращаются на свои места.

— Вы что же, в смерти Сукачева подозреваете Анну? Вымученная улыбка, больше похожая на судорогу, подергивает его лицо, и Павел Ефимович отчетливо видит, как это его состояние передается двойнику — у Варида начинают искрить какие-то контакты в сочленении плеча.

— Анна не могла, разве это не ясно? — возмущенно говорит Бурундук.

— Тогда кто же? — спрашивает следователь, и его вопрос остается без ответа.

8.

В тот же день Трофимов заехал к судмедэкспертам. Худющий высоченный мужчина, чуть сутулясь, вышел к нему, застегивая пиджак. Выпяченная нижняя губа придавала острому лицу верблюжью надменность.

— Что-нибудь прояснилось? — спрашивает следователь.

— По интересующему вас вопросу — без изменений. Излетная пуля угодила в нервный узел. Уточнили: выстрел произведен с расстояния в сто семьдесят — сто девяносто, метров. Смерть наступила от кислородного голода вследствие паралича нервного центра.— Эксперт посмотрел на Трофимова с высоты своего роста и соблаговолил коротко разъяснить: — Остановка дыхания. Четкие следы борьбы на теле убитого отсутствуют. В желудке — ликер, кофе и остатки миндального печенья. Вот, пожалуй, и все. Эти сведения вряд ли особо для вас полезны, но что поделаешь, дорогой Павел Ефимович, чем могли — помогли...

— Да, не густо,— соглашается следователь.— Что значит «четкие следы»?

Эксперт сплетает длинные, сильные пальцы, похрустывает ими.

— Видите ли, на плече покойного имеется синяк, будто его кто-то сильно толкнул, на ладонях — повреждения, кровоподтеки, как если бы он бил ими обо что-то твердое. Повреждена и фаланга среднего пальца правой руки. Но все эти мелкие травмы могли появиться от неудачной перестановки мебели, например...

— Довольно просто уточнить,— говорит Трофимов.— Но остается главная загадка: расстояние от стреляющего...

Всю дорогу до квартиры Сукачева он мысленно повторяет эти цифры. Почти без надежды найти что-то новое, в который раз осматривает окна. Стекла целы, больших щелей нет, как нет и следов открывания окон. Тем более что кондиционеры тогда и сейчас работали бесперебойно.

Павел Ефимович представляет себе убийцу, стоящего почти за двести метров отсюда. Вот он открывает оптический прицел, ловит в крестик фигуру жертвы... Значит, и сейчас он может видеть следователя, хладнокровно и безнаказанно наводить оружие. И пуля, странная пуля, чуть деформировавшись, пройдет сквозь стену, чтобы уже на излете настичь жертву... Страшно? Нет, в нем не шевельнулся ни один мускул, и он уже знает почему: воображаемой картине не хватало логического построения. Почему пуля настигла жертву на излете? Почему убийца, все заранее рассчитав, не рассчитал убойного расстояния? Ему помог случай. А если бы пуля угодила в другое место? Перестраховываясь, надо было выбрать место засады ближе. А если такого места не было?..

«Может быть еще одно объяснение: стреляли в комнате, пуля срикошетировала от какого-то предмета, чем и объясняется ее деформация в двух местах. Но в таком случае на предмете, о который она ударилась, должен остаться явственный след. А при осмотре его не удалось обнаружить...».

Повинуясь скорее интуиции, чем логике, Трофимов опять тщательнейшим образом осматривает стены и все предметы в комнате. Характерных вмятин и царапин не находит. Но не зря говорилось мудрецами: «Ищите и обрящете» — и не зря издревле считалось, что никакой труд не бывает совсем напрасным,— в щели письменного стола, под одним из ящиков, Павел Ефимович обнаруживает завалившуюся туда записку. Нервный женский почерк, прыгающие буквы: «Прекратите преследовать мужа. Вы и так достаточно попользовались его работами. В конце концов любое терпение когда-нибудь кончается. Он убьет Вас — и будет прав. Или же это сделаю я».

...Через несколько часов Трофимову становится известно, что записка написана женой Арсения Семеновича Бурундука Анной, или, как называли ее сотрудники, Аннушкой.

9.

С Аннушкой Бурундук Трофимов встретился, будто случайно, в кафе самообслуживания напротив вычислительного центра, где она работала. Он пришел туда в обеденный перерыв, дождался, пока Аннушка выйдет, и стал с подносом за ней в очередь к раздаче. Павел Ефимович мог спокойно наблюдать за невысокой, казавшейся совсем еще молодой женщиной, с плавными линиями тела и нежной шеей. На нее часто засматривались мужчины, кто-то пытался заговорить, она отделывалась двумя-тремя холодно-вежливыми фразами. Ела она быстро, удивительно аккуратно, на нее приятно было смотреть. Павел Ефимович подкрепился варениками с творогом и поспешил на улицу за Аннушкой. Он споткнулся о порожек, и она оглянулась на него.

— Нам необходимо поговорить,— невпопад бормотнул он.

— Извините, у меня нет ни времени, ни желания.

Ее каблучки бойко стучат по асфальту, и Трофимову приходится ее догонять. Он идет рядом, краем глаза видит, как постепенно сквозь легкий загар проступает румянец, становится гуще, как негодующе супится стрельчатая бровь.

— Я следователь,— говорит Павел Ефимович.— По делу Сукачева.

Она резко останавливается, поворачивается к нему. Румянец отливает от лица, губы дрожат.

— Слушаю вас.

— Давайте присядем вон в том скверике. Задержу вас на несколько минут.

Она понимает, что он пытается успокоить ее, и начинает волноваться сильнее. На шее запульсировала голубая жилка, глаза чуть увлажняются.

Павел Ефимович подводит ее к уединенной скамейке, садится рядом, стараясь не смотреть на нее, чтобы не смущать еще больше, говорит:

— Вам, конечно, известно о смерти Анатолия Сукачева?

— Да.

— Я спрашиваю всех, кто хоть в какой-то мере знал покойного и может, так сказать, пролить свет...— Он запутывается в словосплетении и умолкает. Почему-то ему очень трудно разговаривать с этой женщиной.

Она прикусывает нижнюю губу так сильно, что, когда начинает говорить, там остаются следы зубов:

— Я знала покойного, но мои показания вряд ли помогут следствию.

— И все-таки...

— Я знала его с самой плохой стороны. Человек он был отвратительный.

— Предполагаете, что имелось немало людей, желавших его смерти?

Аннушка находит в себе силы взглянуть следователю в глаза:

— Я желала его смерти.

— И даже написали ему об этом...

— Думаете, что я...

— Пока еще ничего не предполагаю. Собираю факты. Почему вы написали Сукачеву?

— Не выдержала. Он ставил рогатки Арсению Семеновичу всюду, где только мог, не давал продвигаться по службе, защитить докторскую диссертацию. А в последнее время мешал ему опубликовать очень важные работы в журнале «Интегральные роботы». Сукачев и там был членом редколлегии, он пытался захватить все ключевые посты... Настоящий мафиози... А эти работы для Арсения — дело всей его жизни...

Павел Ефимович чувствовал, что она чего-то недоговаривает, и слегка помог ей:

— И еще...

Она удивленно взмахнула ресницами, обожгла взглядом:

— И еще он пытался за мной ухаживать... с одной целью, чтобы досадить Арсению, унизить его...

Трофимов видит, что ей хочется о чем-то спросить, губы приоткрываются, затем опять смыкаются. Павел Ефимович почти физически чувствует, как ей трудно. Наконец она решается:

— Вы будете опять говорить с мужем?

— Сами сказали — «долг службы».

— Старайтесь поменьше его терзать. К убийству он не имеет никакого отношения.

10.

— Анна мне сообщила, что вы говорили с ней о Сукачеве...

Павел Ефимович кивает, вспоминая: «Старайтесь поменьше терзать его... А как это сделать? Думаете, вы подготовили его?» Он явственно видит следы бессонницы на выразительном, подвижном лице Арсения Семеновича и представляет себе его состояние.

— У меня уже сложилось некоторое представление об убитом. Оно противоречит рассказанному вами.

— Его уже нет. Зачем копаться в...— Бурундук умолкает, подбирая нужные слова, но так и не может их отыскать, произносит: — Он был несчастным человеком. Хотя и не без вины...

— В чем, по-вашему, состоит его несчастье и его вина?

— Чтобы вы поняли, начинать придется издали. Рос красивым мальчиком, знал об этом, взрослые баловали его, помогли придумать себя таким, каким хотелось стать,— сильным, талантливым, удачливым, великодушным. А дотянуться — силенок не хватило. Но разве не все люди, все без исключения, придумывают себя, назначают себе завышенную цену? Без этого, по-моему, мы и жить не можем. Но одни дотягиваются до приданного уровня, другие — нет.

— Как определить истинную цену?

— Истинной мы не знаем. Но наиболее приближается к ней только та цена, которую назначают тебе другие. С ней надо уметь смириться. А покойный не умел. Вот и вырос завистником, чудовищем. На словах — просто. А какая за всем этим трагедия души?

— Вы так спокойно говорите об этом?

— А вы хотите, чтобы я скрежетал зубами, кричал? Да, он мешал мне работать всюду, куда мог дотянуться. Списывал у меня, бессовестно использовал мои работы и перекрывал мне все пути. Так он самоутверждался, мстил за себя...

— Мстил?

— За свою безликость и бездарность. Когда он «заимствовал», это тоже была месть: вы можете лучше меня, а я вот возьму ваше и выдам за свое.

— На юридическом, кстати самом точном, языке это называется иначе.

— Знаю. Но уверен, что в этом случае было больше мести, чем корысти. Месть и самоутверждение: вот я какой нехороший и сильный. Вот что я могу сделать с вами и вашими делами. А что вы сделаете со мной?

Павел Ефимович вдруг ловит себя на том, что его внимание рассеянно, и он все время прислушивается к чему-то, пытается уловить какие-то звуки.

Он стряхивает с себя оцепенение, спрашивает:

— Это понимали и его жертвы?

— Не все. Некоторые склонны были видеть в нем обыкновенного научного грабителя, дорвавшегося до высокого кресла...

И вдруг Трофимов осознает, к чему прислушивается. Он не слышит шагов робота, не обнаруживает признаков его присутствия в комнатах.

— А где ваш робот? Послали за покупками?

— Имеете в виду кибердвойника Варида? Он в лаборатории. Создаем ему новую внешность да и кое-какие органы меняем. Выйдет из лаборатории красавцем, не узнаете. А о Пете Шевелеве есть вести? Его родители места себя не находят, извелись вконец.

— Розыск мальчика объявлен по телевидению и радио, по всем информационным каналам милиции. Делаем что можем. Но пока безрезультатно. Мальчик как в воду канул.

— Варид тоже очень беспокоится о нем. Мальчишка непоседливый. Увлекался путешествиями, начитался книг о капитанах дальнего плавания, китобоях, юнгах, пиратах. А технику любит — за уши не оттянешь. Лучшая награда — дать покопаться в колесиках и проводах. Любознательность может далеко завести...

11.

— Это направление поиска считаю перспективным,— подчеркнуто официально говорит полковник Лазарчук и поощрительно кивает массивной квадратной головой, увенчанной ежиком седых волос.

По интонации Павел Ефимович улавливает, что беседа еще не закончена, главное — впереди. Он сидит по другую сторону стола, подавшись вперед, ожидая продолжения разговора. Полковник Лазарчук, в прошлом — один из опытнейших розыскников, возможно, что-то подскажет.

— Я сказал «это направление» и думаю, что на нем необходимо сосредоточить все усилия, не отвлекаясь.

Павел Ефимович понимает: полковник считает, будто он отвлекается. У Трофимова появляется неприятное подозрение. Чтобы поскорее рассеять его или подтвердить, спрашивает:

— А выяснение личности пострадавшего?

— Вы уже выяснили мотивации. Для следствия предостаточно. В конце концов не наше дело устанавливать до тонкостей, каким человеком был профессор Сукачев. Наверное, не лучше и не хуже других.

— Хуже многих.

Их взгляды встречаются. Трофимов не выдерживает и первым отводит взгляд, отмечая про себя, как не соответствует тяжелому подбородку полковника его маленький рот с яркими губами. «Что бы мы сейчас ни сказали друг другу, каждый останется на своей позиции,— думает он.— Почему же ты навязываешь мне иную линию поведения? Ты же достаточно знаешь меня: сломать — можно, согнуть — не удастся».

Полковник назидательно произносит:

— Каждый крупный ученый наживает множество врагов и недоброжелателей.

— Сукачев имел множество врагов, но не был крупным ученым. Я собрал факты многочисленных заимствований, плагиатов, часто он навязывался в соавторы подчиненным.

— Анатолий Петрович неоднократно отмечался премиями, орденами...

«Ты хочешь во что бы то ни стало придавить меня. Почему? Есть ли связь этой беседы с телефонным звонком Коржика из «Большого дома» или вы действуете порознь? Что объединяет вас? Только ли память о Сукачеве?».

Будто не расслышав или не придав значения тому, что полковник назвал убитого по имени-отчеству и как уважительно он его произнес, Трофимов уточняет:

— Награды незаслуженные.

Он видит, как багровеет шея полковника Лазарчука, как выпячивается подбородок, когда тот интересуется:

— У вас имеются материалы для частных определений? В чей адрес?

Трофимов называет несколько фамилий и ведомств.

— Не ошиблись?

И снова Павел Ефимович игнорирует тон полковника. Он думает: «Что бы ни случилось, я останусь собой и на этот раз. Нечего и пытаться изменить меня. Даже если бы я захотел — не смог бы перемениться. Мы все похожи на стрелы, и лук не в наших руках. А что в нашей воле? Вот Сукачев огородился со всех сторон высокими покровителями, небось считал, что защищен и застрахован надежно. Он защитил свои чины и звания, а вот главного — своей жизни — спасти не мог. Почему? Не сумел всего предвидеть или не в силах был предотвратить того, что надвигалось? От ответа на этот вопрос зависит дальнейшее направление поисков...».

Он отвечает:

— Это установит суд.

12.

Любознательность завела Петю Шевелева на глухую окраинную улицу города. Сначала он ехал на троллейбусе до конечной остановки, потом шел пешочком с подскоком по указанному дружком маршруту, но озера с лебедями найти не сумел. С двух сторон узкой прямой улицы тянулись изукрашенные заборы, а за ними — одно- и двухэтажные дачи, выстроенные в весьма смешанных и неопределенных стилях конца двадцатого века. У Пети уже немеют ноги, а скверов и скамеек здесь нет, и в конце концов он усаживается на еще блестящую от рассветного выпота траву и начинает размышлять, не повернуть ли обратно.

В это время его накрывает тень, которую можно принять за тень Карабаса-Барабаса, ибо она обладает растрепанными волосами, всклокоченной бородой и огромными, толстыми ручищами, а переплетения теней от веток делают ее еще причудливей.

— Эй, малец! — окликает тень.

— Я не малец! — категорически отвечает Петя.

— Ясно, пожил — свет повидал, меж людей потерся. Ты чей?

— А ничей. Бездомный.

— Ясно, дом, стало быть, прогулял. Оно в картишки перекинуться не худо, а то и пошастать на слабоде. Летошный год ласковый, пургой-грозой не жмет. Абы было за что разгуляться. А ты бродяжничать скумекал? — с сомнением произносит тень.

— Я — путешественник. Сын знаменитого путешественника Миклухо-Маклая. Слышали о таком?

— Это совсем другое дело, сэр,— говорит, внезапно появляясь рядом с первой, вторая тень.— Как это мы сразу тебя не признали? Ты уж прости нас, брат.

Петя поднимает голову и видит в солнечных коронах двух мужчин. Один — толстый, бородатый, с красным носом и лохматыми иссиня-черными волосами, в цветной рубахе-распашонке и светлых, провисших на коленях брюках; другой — поджарый, волосы ежиком, узкий, сдавленный лоб, безгубый рот. На щеке, поближе к виску, шевелится, как мохнатая гусеница, темная родинка.

— Мы тебя давно ожидаем в здешних краях,— жмурясь от ярких лучей, говорит безгубый с родинкой.— Требуется твоя помощь, сын Миклухи Маклая. Поможешь странникам?

— Отчего не помочь? — солидно соглашается Петя, очень довольный, что его правила игры приняты.— А что от меня требуется?

— Наш старший брат Робинзон несколько рассеян,— докладывает безгубый.— Уходя из кубрика, дверь захлопнул, а ключ забыл внутри. Наши руки не достают до оконного шпингалета. Тебе же, умелец, при твоих габаритах ничего не стоит пролезть в форточку и открыть нам шлюзы.

— Это точно, сын Маклака, рассеянность меня погубит, забываю, у кого таган увел,— одобрительно смеется бородатый и, подмигивая товарищу, басит: — Уж ты, Штырь, загнешь так загнешь.

— Меня зовут капитан Штырь, а его — боцман Робинзон,— спешит представиться безгубый.— А тебя, сын безвременно покинувшего этот мир Миклухи Маклая, мы будем звать просто — сын.

— Сын Миклухо-Маклая,— строго произносит Петя, и капитан Штырь соглашается:

— Как прикажешь. Но если когда и сократим малость, не прогневайся.

— И не побей нас ненароком! — хохочет Робинзон, и его толстые губы изгибаются в букву «О».— А покедова,— давясь смехом, продолжает он,— айда к хавире!

— К хавире — это по-гвинейски «к замку»,— вставляет безгубый, вызвав новый взрыв хохота у Робинзона.

Боцман идет за ними, утирая слезы и повторяя:

— К замку, черт бы тебя задрал, Штырь, не башка у тебя — прожектор, к замку!

Петя тотчас представляет себе серый замок с остроконечными башнями и узкими бойницами. Замок защищают солдаты короля и гвардейцы кардинала. Посты расставлены так, что и мышь не проникнет.

Но штаб восставших посылает в замок революционеров.

Их хватают одного за другим, расстреливают у стены, которая постепенно становится красной от крови. И тогда комиссар подзывает к себе худенького мальчика, с волосами цвета сухой соломы, и спрашивает: «Петр Шевелев, ты — последняя наша надежда, пойдешь?» — мальчик кивает, берет пакет с печатями, самодельный лук, стрелы и волшебный свисток. Он пускает стрелу с привязанной к ней тонкой веревкой. Стрела застревает в узкой щели, мальчик пробует, крепко ли держит веревка, и взбирается по ней на стену. Но в замке его ждет засада, солдаты и жандармы окружают Петю. Тогда он подносит к губам свисток и становится невидимым. Пробирается в башню и...

— Эй, сын Маклая, о чем задумался?

Видение замка тотчас исчезает, будто порыв ветра развеял мираж. Перед ним — зеленый справный забор. Капитан Штырь открывает калитку, кивает Робинзону: закроешь и покараулишь,— а сам ведет Петю по гравийной дорожке к двухэтажному аккуратному коттеджику.

Нагибается, подставив спину и сложив руки лодочкой для удобства:

— На коня, сын Миклухи Маклая, ногу в стремя! С моей спины достанешь до форточки.

Петя ставит ногу ему в ладони, легко взбирается на спину. Форточка открыта, он подтягивается на руках, ловко, как ящерица, влезает в нее до половины туловища. Штырь подхватывает снизу, приподнимает, шепчет:

— Открывай шпингалеты.

Окно распахивается с легким стуком. Штырь, ухватившись за подоконник, впрыгивает в комнату. Опытным взглядом обшаривает комнату, предлагает Пете:

— Задание выполнил. Молодец! Теперь можешь поиграть в саду. Вон видишь гамак?

— А вы? — спрашивает Петя.

— Соберу вещички боцмана Робинзона. Он ведь собирается уезжать, разве тебе не сообщили?

— Нет,— говорит мальчик.

— Забыли,— с досадой молвит «капитан».— Ну, ничего, играй!

— А боцман Робинзон? Он не будет собирать свои вещи?

— Это я сделаю лучше него. Такой у нас порядок. Иди на вахту в гамак, сын Маклая.

— Можно, я босиком?

— Можно, можно, у нас все можно, не то что у твоих нудных родителей. Представляю, как они квохчут: того нельзя, этого нельзя, будь паинькой...

Петя мигом разувается, берет ботинки в руки, чувствуя ногами теплую землю и щекотание травы, взвизгивает от удовольствия и вприпрыжку бежит к гамаку, с разбегу вскакивает в него и начинает раскачиваться. Выше и выше. Небо, разлинованное ветками, то летит навстречу, то стремительно отдаляется. Раз-два, раз-два, навстречу буре. Капитан Штырь, пожалуйте на мостик, боцман Робинзон, как закрепили паруса? Вас спрашивает сам адмирал эскадры, прославленный сын Миклухо-Маклая.

Вдали маячит берег неизвестного острова. На острове живут разбойники и людоеды. Они подкарауливают неосторожных путешественников и продают их в рабство. Адмирал приказывает своим верным пристать к берегу...

— Эй, сын Маклака, а, сын Маклака! Заложило тебе, шкет?

Боцман Робинзон больно ухватывает Петю за плечо, другой лапищей останавливая гамак.

— Обращайтесь по форме, боцман! — еще не выйдя из роли, командует Петя.

— Щас врежу по форме! Соображать внутри себя надо...— «Боцман» спохватывается.— Слушай сюда, сын Маклака. Шел бы ты к воротам да постоял заместо меня на цинке, а я в хавиру гляну. А то Штырь сховает самолучшие цацки, ей-бо!

— На каком цинке? Там просто дорожка и плиты...— теряется Петя.

— Ну, на посту, на вахте. Это по-морскому промеж себя которые говорят — цинк.

— А что мне там делать?

— Который будет итить, шумни нам. Иди, я мигом. Пожав плечами, Петя неохотно вылезает из гамака, надевает и наскоро зашнуровывает ботинки, спешит к забору, уже видя себя в матросской робе с автоматом в руках. Не успевает он дойти до калитки, как она открывается, и во двор входит высокий, худой, весь вытянутый в длину мужчина. Он с удивлением уставляется на Петю.

— Что ты здесь делаешь, мальчик?

— Я в гостях у боцмана Робинзона. А вам кого?

— Мне? Да ведь это моя-а-а!..— Длинный захлебывается криком: выброшенный кулак Робинзона попадает ему в живот и словно ломает пополам. Схватившись за живот обеими, руками, человек падает, но тут же вскакивает и кричит пронзительно: — Люди-и!..

Вторым ударом Робинзон сваливает длинного, тот сучит ногами, и тогда «боцман» для верности припечатывает его тяжелым ботинком. У длинного изо рта хлестнула кровь, он хрипит, дергается и затихает...

Петя от ужаса застыл на месте. Сердце пропустило несколько ударов и затем затрепыхалось, как рыба в садке.

— Что здесь такое? — громким шепотом спрашивает подбежавший Штырь, оценивая обстановку. Родинка-гусеница шевелится на его щеке, глаза совсем уходят под лоб и сливаются в узкую стальную полосу, безгубый рот дергается:

— Идиот, ты пришил его?

— Да я ж не хотел ухайдакать. Может, оживет иш-шо? — с сомнением тянет изрядно струхнувший «боцман».— Кто ж его знал, что он из себя такой слабак?

— На мокруху потянуло, мелкая пристежь? Все. Вышка тебе светит. Куда смотришь? Мальца перехвати!

«Боцман» ловит Петю у самой калитки, волосатой рукой зажимает ему рот. Петя барахтается как может, пытается оттолкнуть руку, укусить, закричать, но ничего не удается. «Боцман» вытаскивает его из двора, больно ушибив об калитку, волочит вслед за «капитаном» куда-то на задворки по узкой петляющей тропинке. Вскоре начинается лес. Здесь Штырь останавливается, кивает «боцману», и тот убирает руку, зажимавшую рот мальчика, но второй рукой продолжает удерживать его за плечо.

— Больно,— хнычет Петя и пробует освободиться.

— Возьми на поводок, я прихватил на даче.— Штырь бросает помощнику тоненький ремешок с блестящими бляшками, оканчивающийся собачьим ошейником.

«Боцман» продевает в ошейник Петину руку, сдавливает ее, а второй конец ремешка наматывает на свою лапищу.

— В пасть — кляп? — спрашивает у «капитана».

— Не надо. Сын Маклая — разумный человек. Понимает: надо дружить с нами до гробовой доски.

— За что вы его? — спрашивает Петя.

«Боцман» хотел что-то ответить, но «капитан» опережает его:

— Он нес нам черную метку. «Остров сокровищ» читал, сэр? Помнишь?

Петя, конечно, читал «Остров сокровищ» и помнил пирата, который принес капитану Билли черную метку. Но поверить до конца в слова Штыря не мог — засомневался.

— Почему вы не сдали его в милицию?

— Которые в милиции, они завсегда заодно с пиратами,— отвечает «боцман».

— Неправда. Милиция ловит пиратов и вешает их на реях,— категорически изрекает Петя.

— Бывает так, а бывает иначе, сэр,— частит «капитан».— Да и пока милиция доберется до шайки, пираты доберутся до нас, сэр.

— Говори «спасибо» и перекрестись внутри. Рвем когти, шкет,— итожит «боцман».

— А почему вы того пирата оставили в саду? Надо «скорую помощь» вызвать. Он может умереть.

— Не помрет. Наш Робинзон умеет шпындарить так, чтобы не умирали. Ты хорошо помнишь, как боцман его ударил?

Петя кивает.

— И запомнил, что в это время я находился в доме? Петя кивает вторично.

— Алиби готовишь, сука? Заложишь? — шипит Робинзон, выкатывая рачьи глаза.

— Потише, не зарывайся! — предупреждает его Штырь, кося глазом на Петю.— Сейчас мы под предводительством сына Миклухи Маклая отправимся в Австралию.

— Куда? — спрашивает Петя, вмиг забыв о своих подозрениях.

Свежий соленый ветер океана ударяет в паруса бригантины, и она, гордо покачиваясь, выходит из бухты...

— Ты чаво ето, Штырь, объелся белены? — разевает беззубый рот «боцман».

— Объясняю популярно — в Австралию. Сначала от ближней станции поедем на электричке. Потом на теп-лоходик сядем. На первое время,— он поглаживает ручку чемодана, прихваченного в доме,— хватит.

— Надо родителям сообщить, а то забеспокоятся,— говорит Петя.

«Боцман» впервые за последнее время весело ухмыляется:

— Завсегда с удовольствием!

— «Боцман» и сообщит, ты ему только номер телефона продиктуй.

Робинзон собрался было что-то возразить, но Штырь взглядом приказал ему молчать.

— Если сам позвонишь, сын Маклая, они тебя не пустят одного. Тоже увяжутся. А у нас только одно свободное место. Так что говори скорее номер телефона, а ты, «боцман», записывай.

— Чем? — огрызнулся Робинзон.

— Держи.— «Капитан» протянул ему раскрытый блокнот и ручку.

— Только не забудьте передать, что я потом в школе все пропущенное наверстаю. Честное пионерское!

— Не забудет, не забудет, он у нас таковский,— успокаивает Штырь.

Робинзон, понукаемый взглядом Штыря, как-то неохотно снял ошейник с Петиной руки и ушел. Через несколько минут вернулся, довольный, доложил:

— Усе передал, как наказывали. От мамки твоей — привет. У них все в порядке, первачком балуются, чего и нам желают. Грит — смазывайте салазки и шпаняйте!

— Это он переложил ее слова на наш морской язык,— вставляет Штырь.— Ну, братцы, в дорогу!

Бригантина вышла на океанский простор, розовые блики играют на ее парусах...

13.

На пригородном вокзале запасливый Робинзон накупил снеди, и они сели в электричку. Напротив них умостилась молодая шумная компания — девушки и юноши наперебой рассказывали что-то смешное, и рассказчик, еще только договаривая заключительные слова, неизменно смеялся первым. Спиной к ним сидел майор с развернутой газетой, прислонившись к нему, дремала женщина, и на ее коленях в такт движениям вагона раскачивалась раскрытая книга.

Петя разглядывает попутчиков с затаенной гордостью: вот эти люди спешат по своим делам — на работу, в гости, иногда они поглядывают и на него, но никто не предполагает, что он едет в порт, а оттуда поплывет в дальнюю-предальнюю Австралию, где бродят тапиры и лазают по веткам карликовые медведи-коала. Там аборигены обучат его искусству метания бумеранга. Вот удивились бы все эти временные попутчики, если бы узнали об этом! С каким уважением они бы смотрели на него, как завидовали бы! И еще он представляет себе, как потом, когда вернется, на уроке географии Сергей Александрович скажет: «А сейчас Петя Шевелев поведает нам о своем путешествии в Австралию». Удивленно зашумят ребята, с восхищенным выражением задиристого лица в золотистых солнечных веснушках обернется к нему задавака Таня. А верный дружок Саня шепнет с досадой: «Что ж ты меня не взял?» Но как его возьмешь, если несознательные родители никуда его от себя не отпускают, даже когда Санька просится в кино, им обязательно надо знать, с кем он идет, когда будет дома и о всякой прочей несущественной дребедени вроде того, рекомендовано ли младшим школьникам смотреть этот фильм.

За окнами проносятся березовые рощи, излучающие тихое серебристое сияние, игрушечные станционные домики, семафоры, опущенные полосатые шлагбаумы с нетерпеливыми колоннами машин за ними. Красавицы сосны заламывают ветви в немой тревоге за отъезжающих, диктор объявляет остановки: «Зеленоград... Дачная... Солнечное...» Но ни одно название не звучит так загадочно, как Сидней, Канберра, Мельбурн, где уже, наверное, собираются аборигены, чтобы встретить прославленного сына Миклухо-Маклая.

После Второй Дачной в вагон вошли два милиционера, внимательно оглядывая пассажиров. «Боцман» напружинился, шея побагровела, руки сжались в кулачищи и мелко дрожали. «Капитан» говорит ему громко:

— Дай сыну еще пирожок!

— Сыну Миклухо-Маклая,— напоминает Петя.

— Ну конечно, конечно, давай пирожок с повидлом, не жадничай.

Робинзон наклоняется над свертком и достает пирожок, дожидаясь, пока милиционеры пройдут.

— Держи, сын Маклака.

Штырь неестественно смеется и грозит «боцману» пальцем, кося взглядом на соседей:

— Зачем же так, насмешник?

Они доезжают до конечной остановки — Порт. Петя спешит вслед за «капитаном» на перрон. Здесь останавливается, втягивает в ноздри волглый воздух. Пахнет нераздельно водой и рыбой. Небо опирается на верхушки деревьев. Ревет в подсиненном воздухе вертолет. Спешат люди к троллейбусной остановке, с криками носятся чайки. Но сколько Петя ни вглядывается в даль — моря не видно.

— Пошли! — торопит Штырь.

— А где же море, корабли?

— Будут корабли. И море будет. Потом. Сначала мы пойдем на теплоходе по реке.

— А море? — не унимается Петя.

— Чему тебя в школе учили? Река впадает в море, сэр. Петя несколько успокаивается. Его всегда приучали верить взрослым людям: «Тебе же взрослый говорит», «Взрослые больше твоего знают», «Спроси у взрослых»,— и все же недавнее сомнение снова проклевывается. Тревожная напряженность этих двоих людей передается ему.

Они ушли со станции, несколько раз ныряли в какие-то узкие переулки, затем «капитан» остановился у перекрестка и сказал «боцману»:

— Мы подождем тебя здесь, а ты — айда за билетами.

— Можно мне? — просится Петя.— Вы только скажите, до какого порта. До Мельбурна, да? Я угадал?

— Тебе-то как раз и нельзя. Помнишь о пиратах, о «черной метке»? С ними только «боцман» справится. Держи монеты, Робинзон!

Ворча себе под нос, «боцман» берет деньги и удаляется.

— Разве мы не сбили их со следа? — спрашивает Петя у «капитана».

— Они не отстанут, знаю их. Шайка Джека-потрошителя еще встретится на нашем пути.

Петя невольно придвигается поближе к Штырю и несколько раз оглядывается. Вечер уже выставил тени под деревьями: поди разберись, какие из них пираты, а какие — просто тени. Робинзон не появляется долго, «капитан» начинает тревожиться. На всякий случай переходит с мальчиком в другое место, за кусты, отсюда сподручнее наблюдать за переулком. Люди здесь проходят редко, два раза проезжает автомобиль. Снопы света выхватывают заборы, тени удлиняются, надвигаются, бегут табуном.

Наконец в конце переулка показываются две фигуры. В одной они узнают «боцмана». Но с кем это он? Штырь говорит Пете шепотом:

— Отойдем подальше в кусты.

Он что-то достает из кармана, слышится негромкий щелчок.

«Боцман» и его спутник топчутся на месте, потом движутся к ним. Заметили? Робинзон хрипло спрашивает:

— Ты, что ли, Штырь?

— Я, а кто с тобой?

— Не дрейфь, свой.

Они подходят почти вплотную. «Капитан» всматривается в новоприбывшего:

— Что-то не признаю.

— Свой в доску,— заверяет Робинзон.— Если бы не он, замели б меня. Которые менты переодетые, значица, дежурят у кассы. Я сунулся, двое гавриков, амбалы здоровенные, зажали: «Пройдите с нами, гражданин». Я, конечно, вырываюсь, известна ихняя вежливость — до кутузки. Где там? А тут этот, откуда ни возьмись, по счастью, на ихнюю голову. «Чего к нему пристали?» — грит. «Нельзя человека сильничать»,— грит. Ну, может, и не так сказал, но как двинет их от меня в разные стороны, они и покатились-полетели. Ей-бо, Штырь, чистая правда, и в кино не увидишь, цирк — и все тут, ну и силища! — Робинзон говорит с неподдельным восхищением.

— Законник?[1 - Вор в законе (воровской термин).] — спрашивает Штырь у новоприбывшего.— На какую кличку отзываешься?

— Не понял, о чем вы спрашиваете,— раздается спокойный голос.

— Кажется, ты опять ошибся, «боцман»,— говорит «капитан». И уже другим тоном, очень вежливо, но с едва заметной иронией: — Как прикажете вас называть, сэр?

— Называйте Диравом,— отвечает незнакомец.

Его голос кажется Пете знакомым, мальчик подходит к нему сбоку, вглядывается. Человек, назвавшийся Диравом, пониже и потоньше «боцмана». В темноте трудно как следует разглядеть его лицо, но оно кажется Пете приятным. Может быть, из-за приятного голоса.

— В порт лучше не соваться до петрушкиного заговенья,— предупреждает «боцман».— Похоже, ищут не вчерашний день, а именно нас родичи ближние.

— Очень даже может быть,— соглашается «капитан».— Если длинный оклемался, у них есть фоторобот, во всяком случае твой.

— Опять все на меня валишь?

— Как не стыдно, боцман Робинзон? Радовались бы, что человек жив остался.

— Радуюсь, аж танцую. А что делать будем, хитрун?

— Заночуем на барже, сэр. Я ее в прошлый раз присмотрел. Раньше на ней сезонники жили. А завтра оглядимся, обмозгуем. Вы с нами, Дирав?

Новоприбывший, видимо, хотел что-то возразить, но Петя трогает его за руку:

— Разве вам не хочется ночевать на барже? Дирав молча кивает.

14.

О происшествии в дачном поселке и о присутствии там Пети Шевелева следователь Трофимов узнал через два часа после случившегося, как только избитый пришел в себя и сообщил, что с грабителями был мальчик. Фоторобот бандита и фото Пети Шевелева криминалисты размножили и разослали в милицейские отделения. Павел Ефимович считает, что, захватив на даче ценности и небольшую сумму денег, бандиты попытаются исчезнуть. Поэтому по приказу заместителя начальника управления установлены дополнительные посты на аэродромах, железнодорожных станциях и речных портах.

Трофимов понимает, что мальчик — добровольно или принудительно — останется в шайке: у бандитов просто нет иного выхода. На многие вопросы Павел Ефимович пока не находит ответа. Сколько бандитов в шайке? Потерпевший видел двоих. Остальные могли быть в доме, в саду. Почему Петя оказался с ними? Был знаком раньше или только что познакомился?

Поздним вечером из речного порта приходит сообщение, еще более запутавшее и осложнившее ситуацию. Милицейский патруль опознал по фотороботу и задержал одного из бандитов, пытавшегося взять билеты до Херсона. Бандит оказывал сопротивление. Неожиданно ему на помощь подоспел сообщник, необычайно сильный человек. Вывихнув руку и повредив предплечье сотруднику милиции, он сумел вызволить бандита и скрылся вместе с ним. Стрелять в сутолоке порта второй патрульный не решился.

В отделении милиции порта составили словесный портрет и фоторобот незнакомца. Учитывая его необычайную физическую силу, Трофимов решает опросить цирки и спортивные общества. Он обзванивает по телефону спортсменов и артистов цирка, тренеров, режиссеров. Не узнав ничего полезного, ночью выезжает в порт. В отделении милиции его знакомят с одним из патрульных, пытавшихся задержать бандита,— сержантом Лучуком.

Достаточно беглого взгляда на богатырскую фигуру сержанта, чтобы понять: неизвестный сообщник должен быть силачом или досконально владеть приемами борьбы.

— Что он применял? — спрашивает следователь у сержанта.

— Приемы применяли мы, а он вначале просто остановил нас. Знаете, товарищ следователь, он был совсем не похож на уголовника, мы его приняли за артиста. И спрашивал он очень странно, с каким-то неподдельным удивлением: «Куда вы его тащите, он ведь не хочет идти с вами?» Ну, мы сначала восприняли его слова, как шутку. Ответили: посторонись, товарищ, известно, мол, куда ведем. А он снова: «Разве вас не учили, что нельзя подавлять волю человека? Немедленно отпустите его!» Как вам нравится? Скажете — маскировка? Может, и так, но на повадки уголовника не похоже. Ручаюсь.

— А что было дальше?

— Дальше уже почти без слов. Он стал нас отталкивать. Ну, и я его хотел легонечко отстранить. Так ничего ж не получается. Как скала какая — с места не сдвинуть. Мой напарник прием применил. Тогда и он в ответ толкнул нас в разные стороны. Вроде тоже легонечко толкнул. Я летел метров пять, пока мраморная колонна не остановила. До сих пор спина ноет. Стрелять нельзя — кругом люди. А Мыкола...— Он махнул рукой.— Теперь в больнице...

Павел Ефимович подробно расспрашивает, во что был одет неизвестный, не применял ли какого-нибудь оружия.

— Ручаюсь, товарищ следователь, никакого оружия или орудия. Да при такой силище, эхма... Он вроде бы развел нас руками — и будь здоров.

— Без приемов?

— В том-то и загвоздка, что без. А летели мы, как десантники, только что без парашютов.

Сам человек недюжинной силы, Лучук, видимо, умеет уважать силу в других. Говорит он беззлобно, подтрунивая над собой.

— Каких-нибудь особых примет не заметили?

— Разве что красоту считать особой приметой. Исключительно красивый мужчина. Когда фоторобот составляли, эксперты мне не поверили, говорят, такой правильности пропорций лица не встречаются. Да вот сами гляньте-ка...

Он достает из сумки записную книжку. Отворачивает обложку. Человек на фото похож на известного киноактера в молодости.

«Если правильность линий может считаться особой приметой? — слегка перефразируя слова сержанта, думает следователь.— Небывалая правильность линий... А почему бы и нет?.. Надо поговорить с экспертами...».

15.

Петя проснулся, когда щель в двери еще была заполнена звездами и темнотой. Полежал немного, прислушиваясь к тихому плеску волн. Не сразу вспомнил, где находится, почему спал на деревянной скамье, почему скамья равномерно покачивается, а с ней — и стены, и потолок, и висящий на крюку тусклый фонарь, тревожащий своим светом тени в углах; что это за люди спят на других скамьях, а один сидит неподвижно, прислонившись плечом к подпорке. Между тем темнота за дверью стала перемежаться серыми и светлыми полосами, звезды линяли, исчезали...

Петя тихонько приоткрыл дверь и вышел на палубу. Рассветный туман быстро редел, не выдерживая напряженного единоборства с солнцем, стекал вниз, к воде. Ветер развел тихую волну, и она полоскала первые розовые блики. Разгорались свечи тополей, на все лады пели птицы на берегу, в общий хор врывались оглушительные крики чаек — стремительных розово-серых самолетиков, чиркающих крыльями по воде.

Петя воображает себя капитаном на белом лайнере, рассекающем изумрудные волны. Впереди синеют и зеленеют берега Австралии...

— Эй, сын Маклая, пора на берег,— слышится негромкий голос Штыря из-за открывшейся двери.

Пете приходится вернуться в каюту, где Робинзон поспешно собирает и складывает в рюкзак остатки снеди. По шатким сходням он идет на берег, инстинктивно стараясь держаться поближе к Дираву, а Робинзон неотступно следует за ним, ни на секунду не упуская из виду. Вскоре Петя с удивлением обнаруживает, что они удаляются от порта.

Снова тянутся с двух сторон улички справные дачньх домики и заборы, веет запахом дыма и чего-то печеного, вплетается, как главная нота, запах кофе.

— Куда это мы? — спрашивает Петя у Штыря.

Тот не слышит, занятый своими мыслями.

За него отвечает Робинзон:

— На станцию, шкет. Рвем когти на товарняке.

— На поезде? А как же Австралия? — останавливается Петя.

Прежние сомнения пробуждаются с новой силой. Робинзон хватает его за шиворот, толкает в спину:

— Счас не до фиглей-миглей! Ступай!

Почти все приказы, даже родительские, вызывали в Пете протест. А тем более, когда приказывает Робинзон, да еще в подобных выражениях.

— Отпустите меня! Не хочу с вами!

— Негоже ссориться, сын Маклая,— говорит «капитан».— Нам надо слинять без лишнего шума.

— Линяйте, а я не хочу!

— Не хочешь — захочешь,— багровея от ярости, шипит «боцман» и силой тащит мальчика.

Петя пытается закричать, но Робинзон, как когда-то, закрывает ему рот своей лапищей, приговаривая:

— Спятил, шкет? Хочешь всех засветить?

— Э, нет, так поступать не следует,— раздается голос Дирава.— Нельзя подавлять волю человека!

Он разводит руки «боцмана» так легко, будто тот не оказывает никакого сопротивления, и высвобождает Петю.

В одно мгновение «капитан» выдергивает руку из кармана. В ней — пистолет. Он щелкает предохранителем и направляет пистолет на Дирава. Но еще быстрее, чем палец Штыря успевает нажать на скобу, Дирав легонько ударяет его по руке. Пистолет вылетает из нее, выстрелив, пуля попадает в забор, брызгают мелкие щепки.

— А могла бы попасть в тебя,— спокойно говорит Дирав.

— В тебя! — Глаза Штыря белеют от бешенства.

— Я уже все сказал, разве не понял? — убежденно твердит Дирав.

— Он чокнутый! — не решаясь заорать в полный голос, шипит «боцман» и тянется к пистолету.

— Оказывается, вы нехорошие люди,— с раздумьем заключает Дирав, отбрасывая ногой опасную игрушку подальше. — Видно, правы были милиционеры...

— Поздно исправлять, придурок,— презрительно сквозь зубы цедит Штырь, отступая.

— Почему поздно? — удивляется Дирав.— Я сам доставлю вас в милицию, если Петя не возражает.

— Не возражаю,— откликается мальчик.

— Попробуй! — Штырь достает нож.

Дальше все происходит как в кинобоевике. Нож летит в одну сторону, Штырь — в другую. «Боцман» пытается бежать, но Дирав ловит его. Робинзон отбивается, сначала пытаясь провести какие-то приемы, затем молотит руками и ногами куда попало, а Дирав несет его под мышкой, как несут расшалившегося мальчонку, хотя «мальчонка» покрупнее его самого. Штырь не успевает выйти из шокового состояния, как с него уже снят брючный ремень, связан с ремнем «боцмана», а затем Дирав связывает их владельцев, словно двух подстреленных уток. Нож и пистолет он кладет в чемодан, унесенный Штырем с дачи.

— А ведь исход был предрешен заранее,— с легким упреком, но вполне миролюбиво говорит Дирав.— Вы уже знаете мои возможности. Остальное могли бы рассчитать.

— Не все рассчитаешь,— цедит сквозь зубы Штырь, сверля ненавидящим взглядом победителя.

— Отчего же? Прежде чем приниматься за любое дело, следует рассчитать все варианты.

Он говорит это с непробивной убежденностью, и выражение лица Штыря меняется. Он окидывает Дирава оценочным взглядом и задумывается. Невольно у него прорывается вопрос-размышление:

— А если затеять стоящее дело да и взять тебя в долю?

— Зачем мне твои дела? — недоумевает Дирав.— Я отведу вас обоих куда следует.

— В милиции тебя самого заметут,— стращает Робинзон.

— А ему в милицию вас вести не надо,— звучит из-за забора чей-то восхищенный голос.

В глазок калитки за всем происходящим уже давно наблюдает любопытный глаз. Калитка беззвучно открывается, из двора выходит человек средних лет в импортном спортивном костюме с разноцветными лампасами и кроссовках «адидас». Большой хрящеватый нос и короткие усики придают его лицу значительность и хищность, из-под густых бровей весело, чуть иронично смотрят темные глаза.

— Беда с этим ворьем! Вроде и меньше становится, а до конца никак не выведется. Живучее. Что-то, видно, в человеке не так устроено — тянет на легкую добычу. А ведь легкая — она честной не бывает. Оттого и говорено: жить надо трудно и честно.

— Еще один учитель на нашу голову,— скрипит зубами Штырь.

— Так вот я и говорю,— словно не слыша реплики Штыря, обращается носатый к Дираву,— самолично вести их в участок вам необязательно, особенно, если сей воришка прав и у вас есть счеты с охранителями порядка...— Он окидывает Дирава и Петю въедливым взглядом, что-то высмотрев, заключает: — Сделаем так... Спеленайте их покрепче — веревочку я предоставлю — и привяжите вон к тому деревцу, а сами ко мне на дачу пожалуйте. Отменным чайком вас попотчую. Есть свежие ватрушки, конфеты разных сортов...

При слове «конфеты» Петя заинтересованно прислушался.

— ...Подкрепитесь немного, а я в участок позвоню, чтобы за ними приехали, лады? Ну, пожалуйста, пожалуйста, хоть на часок, гости дорогие, окажите честь трудовому человеку...

Дирав поглядывает на мальчика: хочешь? Петя кивает.

За несколько минут Дирав пеленает бранящуюся парочку, привязывает к дереву и вместе с Петей идет за хозяином дачи. Во дворе к ним тотчас подбегают две здоровенные немецкие овчарки, вопросительно смотрят на хозяина, почти синхронно виляя хвостами, и после такого немого «собеседования» обнюхивают гостей и с достоинством удаляются.— Пора и нам знакомиться,— говорит хозяин, протягивая руку,— Мащук Георгий Иннокентьевич.

— Дирав.

— Петр Шевелев. Можно — Петя.

Георгий Иннокентьевич указывает на столик и скамейки:

— Присядьте здесь под яблонькой. А я позвоню и заодно распоряжусь насчет чая.

Когда они остаются одни, Дирав спрашивает:

— Тебе не хочется вернуться к родителям? Они очень беспокоятся...

16.

Следователь Трофимов рассматривает фоторобот вместе с экспертом.

— Все время мне чудится какое-то несоответствие в чертах этого лица. А вроде бы все линии правильные, даже слишком... Не пойму, в чем дело.

— Удачно подметили — «даже слишком». Дело именно в этом,— отвечает эксперт.— Мы встретились с такой правильностью линий, какой в природе почти не наблюдается. Правильность уникальная, поэтому кажется неестественной. Интересно будет сравнить с объектом... Конечно, если изловите...

Трофимов глянул искоса: подначка? Эксперт улыбается:

— ...И мне прибыль — подготовлю статью для журнала. Не против?

Павел Ефимович задумывается, сопоставляет сведения: неестественная силища, неестественная правильность линий, странное поведение... Он вспоминает о человеке, с которым стоит посоветоваться...

— Изловить его надо бы поскорее, я возьму с собой фото,— бормочет он невпопад и удивляется своему беспричинному раздражению.

— Не забудьте все же известить о поимке,— с оттенком обиды говорит эксперт.

Павел Ефимович выходит, садится в автомобиль, называет шоферу адрес. Машина мчится, разбрызгивая лужицы с осколками неба и солнца. Промытые дождем стекла витрин сверкают, за ними застыли манекены в наимоднейших одеяниях. Они, как в сказке о спящей царевне, будто только и ждут своего часа, чтобы пробудиться. А у витрин, зачарованные их блеском, останавливаются мужчины и женщины, среди них есть похожие на манекены — тоже гордые, разодетые, довольные собой, но умеющие двигаться и совершать самые разные поступки, не зная, к чему они приведут, видящие только свои первые шаги к желаемому и спешащие их сделать.

Трофимов недоволен собой — он никак не может справиться с беспричинным раздражением, не помогают даже успокоительные тесты. Он думает о симпатичном человеке, создавшем, однако, опаснейшую игрушку, поведение которой непредсказуемо. Эта игрушка кажется Павлу Ефимовичу чем-то похожей на манекен, ждущий своего часа, а чем-то — на дремлющего человека, и от этой загадочной двойственности исходящая от нее угроза воспринимается им острее, болезненней, он не знает, как следует реагировать на нее. Вот здесь-то — он наконец понимает — и скрыта пружина его раздражения. И как только он это понял, приходит успокоение. Он на секунду прикрывает глаза и расслабляется — до разомления. Потом быстро напрягается, собирая мышцы в твердые комки, говорит себе: «Я справился с раздражением, я спокойный». И он действительно становится почти спокойным к тому времени, когда входит в вестибюль института, где работает Арсений Бурундук.

Дежурная по его просьбе звонит в отдел, и вскоре к Трофимову спускается в лифте Арсений Семенович. Выглядит он мрачным, обеспокоенным, резче обозначились мешки под глазами, движения вялые,— видимо, он очень устал. Они здороваются, как старые добрые знакомые, проходят в пустующий сейчас кабинет начальника охраны. Павел Ефимович достает из папки фото:

— Взгляните.

Бурундук только касается взглядом фото, на котором изображено лицо «с особыми приметами» — безупречной правильностью черт.

— Да, это он. Два дня назад Варид исчез из лаборатории, где менял облик.

— Почему сразу не заявили?

— Прошло только два дня...— Голос звучит удивленно, но на лице отражаются растерянность и тревога.

— За это время он успел освободить опасного преступника и при этом ранил милиционера.

Павел Ефимович хорошо видит, какое тягостное впечатление производят его слова на ученого.

— Вы обязаны помочь нам побыстрее разыскать этого вашего... пока он не натворил чего-нибудь похуже.

Арсений Семенович пожимает плечами, упрямо встряхивает головой, отвечает и следователю, и своим сомнениям:

— Но Варид не может... не должен делать ничего дурного. Вся программа его мышления и поведения, его личность направлена исключительно на добрые дела. Правда, в отношениях с людьми он может быть несколько наивен, как ребенок. Ведь он предназначен... Ну, это сейчас неважно. Важно, что он запрограммирован так, чтобы не причинять зла, даже по мере сил бороться со злом, если, конечно, он его распознает. Вы же понимаете, что в программах нельзя учесть всего...

— Как же вы решились предоставить ему самостоятельность? — жестко и требовательно спрашивает Трофимов.

Арсений Семенович не опускает взгляда, отвечает задиристо, с некоторым вызовом, видно, не раз уже отвечал на подобные вопросы:

— А программы воспитания и обучения детей? Они, по-вашему, все учитывают? И тем не менее мы предоставляем детям самостоятельность. Либо они ее обретают вопреки нашим желаниям.

— Но это дети...

— Варид тоже ребенок. Рукотворный сын человеческий. Правильнее сказать — мыслетворный. И для меня он не просто кибернетический двойник, копия моей личности. Он — улучшенный я, улучшенный настолько, насколько я не сумел бы улучшить кровного сына из-за известных ограничений природы.— В речи Арсения Семеновича вызов нарастает: он слишком привык возражать оппонентам, а их всегда находилось немало.— Само его имя — Варид — означает: «Вариант идеальный».

Он — такое существо, каким я хотел бы стать.

— И вы точно знаете — каким? Знаете, от чего хотели бы избавиться и что приобрести?

— Точно не знает никто. Частично. Например, человек бывает преисполнен прекрасными замыслами. Но далеко не всегда он может, хочет, умеет их осуществить — в первую очередь из-за ограничений природы, из-за лимитов собственного организма.

«Только ли прекрасных?» — думает Трофимов, но спрашивает иное:

— Уверены, что были бы счастливее?

Этого вопроса ученый не ожидал. Задумывается... Медленно выталкивает слова:

— Знаете, наверное, вы правы в одном. Если поместить идеальный вариант в неидеальные условия, в сегодняшний реальный мир, вряд ли ему будет в нем уютно. Придется искать ответы на сложнейшие вопросы...

— И в процессе поисков ваш «Вариант ИД» может бог знает что натворить. Не так ли?

— Так. Он ведь пока не ориентируется во всех сложностях, с которыми ему придется сталкиваться. Я уже упоминал, что он продолжает обучаться постепенно, как ребенок...

— Но возможности у него не такие, как у ребенка. К примеру, сила, неуязвимость,— голос Трофимова звучит укоряюще.— Вы создали свой «Вариант ИД», как я предполагаю, не зная до конца, каким он должен быть, вы надеялись, что он сам это узнает в процессе становления, так?

— Так,— нехотя опять соглашается ученый.

— Выходит, вы взвалили на него непосильную ношу, заставив решать вопросы, на которые и у вас нет ответа.

— Человек, человечество тоже шли подобным путем.

— Но как ваш Варид найдет ответы, обладая нечеловеческими возможностями и человеческой программой поведения?

— Ваши опасения беспричинны...

— Они уже начали сбываться. И не будем гадать на кофейной гуще, что произойдет в будущем, необходимо поскорее разыскать его. У вас есть хотя бы предположения, куда он направится?

— Скорее всего, он отправился разыскивать Петю Шевелева. Как раз перед исчезновением Варида приходили родители Пети. Они в отчаянии. Я пообещал им сделать все, что могу. А Варид — мой двойник. Он слышал наш разговор...

— В последнем сообщении указано, что с бандитами и Варидом видели мальчика.

— Если он нашел Петю, то постарается меня известить в ближайшее время.

— А вы немедленно известите нас. Вот вам телефоны.

17.

...Петя обеспокоенно поднимает голову, заглядывает в лицо Дираву:

— Откуда вы знаете о моих родителях? Кто вы?

— Не узнал меня?

«Голос! Какой знакомый голос! Но ведь совсем не похож... Мог ли он так измениться?».

Дирав тихонько проводит ладонью по голове мальчика.

Рука излучает тепло и силу, заряжает энергией. Ее прикосновение одновременно нежное и мощное. Таким приятным не бывает прикосновение человеческой руки, даже материнской.

— Варид?

Кибер-двойник кивает.

— Но почему ты назвался Диравом, как оказался здесь? Почему тебя нельзя узнать?

— Слишком много «почему». Почему Дирав? Это же мое имя, только прочтенное слева направо. Ты сам научил меня такой игре. Забыл?

— А почему ты так изменился?

— Арсений Семенович достал новую пластмассу с особыми свойствами. Помнишь, он рассказывал, что настанет день — и ты меня не узнаешь, таким я стану красивым.

— Ты и раньше был красивым, Варид. Я всегда любил тебя.

И снова сильная рука ласково касается головы мальчика. Петя даже зажмуривается, чтобы удовольствие не рассеивалось.

— Я разыскивал тебя. Беспокоились твои родители и Арсений Семенович.

— Он тебе приказал найти меня?

— Разве недостаточно его беспокойства?

Петя мысленно поругал себя: «Ученик Шевелев, у вас нелады с логикой и памятью. Если беспокоился Бурундук, то беспокоился и его двойник. Придется поставить вам по логике неуд».

С глубоким печальным вздохом, будто и впрямь только что схватил двойку, мальчик говорит:

— Ладно, вот только попьем чай с конфетами и — домой. Неудобно отказываться от угощения. Хорошего человека обидим. Уже и чай несут.

На дорожке, ведущей к дому, показалась невысокая женщина в цветном сарафане с подносом в руках. Кого-то она напоминала Пете. И Варид смотрит на нее с любопытством. За женщиной идет Георгий Иннокентьевич.

— Познакомьтесь. Катенька, фея здешних мест.

Женщина вспыхивает от смущения, краснеет даже шея до глубокого декольте. Петя подумал, что она чем-то похожа на Анну Григорьевну, жену Бурундука, и, наверное, также краснеет по любому поводу. Ко всем женшинам, включая девчонок из его класса, он относится снисходительно, а потому и виду не подает, что заметил ее смущение.

Женщина расставляет чашки, с любопытством поглядывая на красавца Варида, морщит лоб,— наверное, новый знакомец ей тоже кого-то напоминает.

— Извините Катеньку, она у нас исключительно деловой человек, на хрупких плечах весь дом держит, поэтому вынуждена покинуть нас на короткое время,— ревниво говорит Георгий Иннокентьевич, вызвав в ответ удивленный взгляд женщины.— Иди, иди, я сам справлюсь с угощением, не только богини горшки лепят.

— Ваша жена? — бесцеременно спрашивает Дирав, глядя вслед Кате.

— Берите выше, домоправительница,— отвечает Георгий Иннокентьевич и подмигивает.

Петя недоверчиво пожимает плечами:

— Разве сейчас есть такие должности? Вот я в исторической книжке читал про всяких помещиков, так у них действительно были домоправительницы, лакеи...

Георгий Иннокентьевич опять подмигивает Вариду и соглашается с Петей:

— В книжках все правильно, а я оговорился. Не домоправительница, а помощница, «подруга дней моих суровых». Вот и чай нам организовала. С вареньем или с конфетами? — спрашивает он у Варида и кивает Пете: — А ты накладывай себе варенье и заедай его конфетами, так будет слаще.

— Я не буду пить чай,— говорит Варид, отодвигая чашку.

— Почему?

— Видите ли, я не человек и не нуждаюсь в пище. Георгий Иннокентьевич округляет глаза и хлопает себя ладонью по лбу:

— Робот? Вот оно что! Но ведь тебя не отличишь от человека. Впрочем, читал и о таких роботах.

— Нет, не робот. Кибернетический двойник. А если точнее, то кибернетический двойник в период превращения в сигома.

— Ради бога, извините меня за техническую безграмотность. Я что-то слышал о таких...— Он не знает, как сказать: «существах» или «машинах»?..

— ...системах,— подсказывает Варид.

— Совершенно верно, системах. Но на что они способны, представлял нечетко. Пока не увидел, как вы расправляетесь с ворьем.

— Ворье... Вы сказали — ворье,— размышляет вслух Варид.— Зачем они нужны?

Георгий Иннокентьевич смеется, его продолговатое лицо округляется, брови подпрыгивают, рот растягивается до ушей, и в нем поблескивают крепкие, острые зубы:

— Да они вроде бы и не нужны никому, кроме самих себя,— захлебывается он смехом.— А между тем, если в корень зрить, нужны и милиции, чтобы было за кем следить, и ротозеям, чтобы поменьше дремали, да еще вам — приемы отрабатывать. А государственная машина — как она без них? В нашем обществе, как и в природе, вынь один кирпичик — и все здание зашатается.

— Значит, и ворье необходимо? — глубокомысленно вопрошает Варид.— Это вам кажется забавным?

— Верно! — радуется подсказке Георгий Иннокентьевич.— И забавным, и печальным одновременно. Как вся наша жизнь-житуха... Разве она не является соединением противоречий? Поэтому, когда один говорит «белое», а второй — о том же — «черное», правы оказываются оба. А вот и еще пример: ты, робот, или, извини, кибер-двойник, с одной стороны, и этот юный молодец, отзывающийся на имя Петр,— с другой, одинаково пока чисты и наивны...

Петя отставляет чашку с чаем и — с конфетой во рту, она ему сейчас мешает,— делает протестующее движение, и оно не укрылось от цепкого взгляда Георгия Иннокентьевича.

— Не сердитесь, юный мой друг, поверьте, совсем не плохо побыть чистым. Все мы прошли через это. Еще успеете, как говорят, набраться опыта, а как умалчивают — извозиться... Но вернемся к твоим возможностям, рукотворный сын человеческий.

Варид удивляется: откуда этот человек знает, как называл его Арсений Семенович? С этой минуты хозяин дачи становится ему симпатичен, будто и вправду он связан невидимой нитью с далеким двойником Варида.

— Слышал, слышал и о других ваших способностях,— продолжает Георгий Иннокентьевич.— Говорят, вы считаете с невероятными скоростями. Правда ли это?

— Не знаю, что вы называете невероятными...

— А мы проверим, ладно? У меня случайно скопились нерешенные задачки типа «из одной трубы вытекает столько-то, а в другую втекает...». Я, знаете ли, работаю в строительной фирме. Заказы, подряды и такое прочее. Сейчас кое-что принесу...

Он убегает и через несколько минут появляется с пухлой кожаной папкой в руке. Щелкает застежкой и вынимает торжественным жестом, будто фокусник, несколько сколотых бумаг.

— Вот, например, счета. Они должны сойтись с цифрами, обозначенными вот на этой бумаженции...

Едва он успел произнести последнее слово, как Варид уже начал писать ответ. Георгий Иннокентьевич только руками изумленно разводит и достает новые счета. Ответ он получает так же быстро.

— А как у вас с восприятием пространственных образов, с геометрией, тригонометрией и прочими «метриями»? Вот задачка с расширением дачки.— Он засмеялся над собственным каламбуром.

Вообще, как отметил Петя, Георгий Иннокентьевич смеялся часто и охотно. Пете приятно на него смотреть. Кажется, и Варид разделяет его чувства.

— Есть и чертежик, но неудачный. На той же площади нужно разместить и гараж и сауну. Беретесь?

Он подвигает чертеж поближе к Вариду. Тот чертит карандашом несколько безукоризненных линий, кругов, будто пользуется линейкой и циркулем...

— А ведь верно! Поистине, сын наш, у тебя золотые и голова и руки! Еще несколько пустяков — и все! — Он вынимает из той же папки толстую тетрадь в коленкоровом переплете, листает страницы.— Вот здесь. И здесь. Уж так меня обяжешь.

Только над одним местом Варид задумывается на минуту...

— Если бы ты знал, как помог мне, как выручил!

В улыбке Георгия Иннокентьевича участвует все лицо: глаза, брови, нос, уши. Оно становится похожим на сжимающуюся резиновую маску. Глядя на него, Петя перестает поглощать конфеты и заливисто хохочет.

— А теперь, когда ты так ловко рассчитал возможности этого проекта, не поможешь ли его осуществить? Фундамент дачки уже заложен. Там сейчас работают строители. Но у них не клеится, а хозяева хотели бы поскорее въехать в нее. Детишки малые, положение тяжелое. Помоги хорошим людям. Для тебя — несколько часов, а для них — месяцы тягомотины. Ну что тебе стоит, рукотворный сын человеческий?

Варид переглядывается с Петей. Мальчик понимает значение его взгляда.

— Если можешь, останься, Варид. Я бы на твоем месте остался. Почему не помочь, тем более, если дети. Арсению Семеновичу я скажу, что ты задержишься на денек...

Варид молчит, поглядывая на Георгия Иннокентьевича, и тот удаляется, оставив неожиданного помощника наедине с мальчиком.

— Помочь одному...— медленно произносит Варид, как бы обращаясь к самому себе.— Можно ли таким образом искупить вред, нанесенный другому?..

В его голосе звучат необычные нотки, и Петя приглядывается к нему:

— Тебе плохо? Что-то случилось с тобой? Не думай, что я маленький, только скажи, чем я могу тебе помочь?..

Рука Варида снова ласково опускается на Петину голову, даря тепло и силу:

— Спасибо, мальчик, вот ты и помог мне, хотя я не знаю, как называется такой вид помощи и не могу однозначно определить, в чем он заключается. Но я точно знаю, что ты мне помог.— И высказывает заветное, решаясь доверить его этому мальчику: — Я уже знаю, что есть сугубо человеческие взаимоотношения, но мне трудно их понять, проникнуть в их суть. Всякий раз, пытаясь это сделать, я совершаю множество ошибок, возможно неисправимых... Ты маленький, но в этом понимаешь больше меня. А мне никак не удается учесть чего-то главного, просчитать это главное, составить уравнения. Они рассыпаются, в них слишком много неизвестных... Я уже отчаялся, но отступить невозможно. Мне во что бы то ни стало надо понять эти взаимоотношения, иначе так трудно жить среди вас и быть полезным. Я должен решить эту задачу, чего бы это мне ни стоило...

18.

В яблоневом саду слышится перекличка голосов, урчит лебедка, дробно стучат молотки. Ароматы сада, сырой земли смешиваются с запахом свежей стружки и опилок.

Георгий Иннокентьевич подзывает к себе приземистого крепыша, жмурящегося от солнца. Сейчас все черты его скуластого безбрового лица неразличимы в отдельности и будто собраны в единый пучок, к вогнутому лбу прилипла белесая куделька.

— День добрый, шеф! — приветствует он Георгия Иннокентьевича, с любопытством зыркая на Варида.— Начинаем с веранды, как вы пожелали.

— Цемент подвезли?

— Ага. Материалы подают первый сорт, грех жаловаться. И то сказать, не РСУ же...

Оба засмеялись. Георгий Иннокентьевич, будто только и ждал повода, залился своим захлебывающимся смехом, смачно приговаривая:

— Не РСУ, не РСУ... Сказал — как завязал!

Глядя на них, и Варид улыбается. Ему приятно наблюдать, как люди так заразительно смеются, хотя он и не понимает причины веселья.

Выбрав момент между приступами смеха, Георгий Иннокентьевич спрашивает:

— Долго еще?

— Недельки полторы-две, думаю. Вкалываем, как черти.

Георгий Иннокентьевич наклоняется к самому уху крепыша, проговаривает:

— Надо бы сегодня закончить, бригадир.

Тот отшатывается, удивленно выкатив бледно-голубые, почти прозрачные глаза, утирает пот со лба, и этим движением будто сразу стирает улыбку со своего лица.

— Ну и шуточки у вас, шеф, и так вкалываем без передыху.

— Я не шучу.

Бригадир моргает редкими вылинявшими ресницами.

— Да как же это возможно? Ну ежели дармовой стройотряд подкинешь...

— Подкину монет и одного работничка.

Бригадир скользит взглядом по Вариду, пожимает плечами:

— Что-то я в толк не возьму, шеф, к чему ты клонишь?

— К тому и клоню. Вот Варид вам поможет, чтобы к вечеру все закончить.

— Варид... Не русский, значит, не нашенский, импортный какой или из кавказцев? А оно хотя бы трижды импортный, хоть какой фирмовый мастер, один — он один и есть. А для твово сро ка десяток молодцов нужно. И чтобы все — фирмачи, все — мастера по высшему классу.

— Он один десяти и стоит.

— Таковский мастер? — с недоверием вглядываясь в новенького, говорит бригадир.— И штукатур, и плотник, и у попа работник? А хотя бы и так, все едино, за день — невозможно. Это ж тебе не в сказке терем рубить...

— Ты вот что, бригадир,— заговорщицки подмигивая Вариду, произносит Георгий Иннокентьевич,— для начала покажи ему, как и что делать. А то ведь он с плотницким инструментом, да и с кельмой, думаю, столкнется впервые в жизни.

— Как же так? — вконец растерялся бригадир.

— А так, сам увидишь,— покусывая губы и тем сдерживая гордую улыбку, молвит Георгий Иннокентьевич.— Да и я гляну. Давай, Варид, показывай, на что способен.

— Я просто возле каждого постою, понаблюдаю,— обращается к бригадиру Варид.

— Эх, шутники, никак не уразумею вашей игры. Ну да ладно, игра сама себя покажет. Идем, наблюдатель! А вы куда?

Два человека, несшие раствор, завидев Варида, оставили бадью и куда-то скрылись.

— Чего вдруг? — удивился бригадир и обернулся к Георгию Иннокентьевичу.— Если новенький похож на подсобников, которых ты прислал, проку от него немного.

Варид молча поднимает бадью и несет ее к каменщикам.

Все поворачиваются к нему, побросав работу.

— Не надорвешься, парень? — спрашивает коренастый молодой каменщик, очень похожий лицом на бригадира.

— Чистый тебе бульдозер,— басит верзила с короткой прорезью рта над квадратным подбородком, и кличка «бульдозер» сразу прилипает к Вариду.

— Давай, давай, работнички, чего уставились? — подает голос бригадир, устыдившись своей растерянности.— Не видели рекордсменов-штангистов, что ли?

Варид аккуратно ставит бадью на предназначенное для нее место — и когда только успел подметить его? — и становится рядом. Его взгляд перебегает с одного работника на другого.

— Вроде бы только сейчас учится. Да ведь меня на мякине не проведешь. Вид такой делает, да? — спрашивает бригадир у Георгия Иннокентьевича.— Зачем это? Цену набиваете? А все едино, платить будете, как договорились!

— Успокойся, буду. И еще прибавлю за старание, мышкам на молочишко,— хлопает его по плечу Георгий Иннокентьевич.

Он сыплет шутками, поглядывая то на бригадира, то на Варида, то на каменщиков, играя в щедрого, остроумного дядю и не давая никому заглянуть в себя.

В полном недоумении бригадир пожимает плечами, и тесная спецовка на нем трещит.

А Варид уже берет свободную кельму. Кирпичи с непостижимой скоростью, словно сами собой, прыгают из его рук в кладку. Каменщикам остается лишь подравнивать ее. Затем он отправляется помогать кровельщикам, и молоток, будто прилипший к его руке, кажется чудо-инструментом, листы жести распрямляются, как бумага, а черепица укладывается на свои места, как поставленные на попа костяшки домино, если ткнуть первую из них.

Остальные члены бригады, помня об условиях распределения заработка, стараются не глядеть на «бульдозер», но удержаться трудно, и под разными предлогами то один, то другой откладывают свою работу, чтобы понаблюдать за ним.

Посмеиваясь в усики, Георгий Иннокентьевич уезжает, пообещав обеспечить доставку облицовки и щедро расплатиться со всеми. Бригада продолжает трудиться, вначале люди выбиваются из сил, стараясь не отстать от новенького, пока каждый не убеждается, что это невозможно. Если бы Варид прислушался, то уловил бы в удивленном шепоте нарастающее недовольство.

Впрочем, он заметил, с каким напряженным старанием трудится неподалеку молодой парень с унылым длинным лицом, на котором, как украшение, выделяются кустистые брови. Пот заливает ему глаза, и он утирается рукавом куртки. Подражая «бульдозеру», он пытается сам поднять балку. Варид вовремя подхватывает ее, иначе она придавила бы бровастого.

— Спасибо, брат,— побледнев, молвит парень.

При слове «брат» Варид вздрагивает и внимательно осматривает спасенного с головы до ног.

— Не царапнуло меня, браток, не беспокойся,— по-своему поняв его взгляд, говорит парень.— А если бы не ты...— Он горестно машет рукой.— И все из-за треклятых монет. Боюсь, с твоим приходом обидят меня, долю урежут,— признается он.— А за тобой, браток, никак не угнаться.

— Что значит «долю урежут»? Из-за меня?

— Ну, а как же, большую часть огребешь, что же нам останется? Оно, конечно, ты не пиявишь, как бригадир, принцип справедливый, ничего не скажешь — каждому по труду, да нам его соблюдение — шмяк по карману. Сколько ж ты себе выговорил?

— Никак не пойму тебя,— признается Варид, силясь расшифровать сдельщика. Его могучий мозг работает с перенапряжением, но не может отыскать в словарном запасе, хранящемся в памяти, слов «огребешь», «шмяк», а самое главное — проникнуть в смысл фраз, составленных по законам грамматики, которые и он учил, но состыкованных как-то иначе, непонятно и непостижимо.

— Ну, из общей пайки, какая твоя?

— Какой пайки? Паять можно простым паяльником, «пистолетом», автоматом-пистолетом с температурным дозиметром...

— Стоп! Не в ту степь.

— Какая степь, если вокруг — сад,— с тоскливым отчаянием оглядывается Варид.

— Русского языка не понимаешь? Ты из иностранцев, что ли? У нас на заводе есть болгары и чехи. Хорошие парни, трудяги, торопыги. Но с тобой ни один не сравнится.

— Нет, не иностранец.

— Понятно, с Кавказа или Средней Азии. Так я спрашиваю: из тех денег, что нам выделят, какую часть себе заберешь?

— Фу,— с облегчением вздохнул Варид, почувствовав, что блоки мозга начинают остывать.— Мне не нужно никаких денег.

— А чем же тебе платят?

— Ничем,— отвечает Варид, но, видя недоверие на лице нового знакомца, добавляет: — Заботой, признательностью...

— Чокнутый, ей-богу, чокнутый,— шепчет парень, и Варид вспоминает, что это же непонятное слово произносил другой, неприятный ему человек.

А тем временем унылое лицо парня преображается, кустистые брови наползают на лоб, будто его озарила удивительная мысль.

Варид с нетерпением ждет, что он скажет.

— Слышь, браток, все мои шибко будут признательны тебе, а заботой окружим с утра до вечера: на обед — шкалик, после ужина — хоть залейся. Только на один денек сходи со мной к теще на дачу, ей там комнату малость перестроить надо. Пойдешь, а?

— Меня ждет Арсений Семенович.

— Подождет малость. Мы ему потом такое смастерим — обалдеет. А теща моя, Мария Поликарповна,— женщина душевная, заслуженная, ты не думай...

Его речь заглушает рев приехавшего КамАЗа с прицепом, наполненным досками, бумажными мешками с алебастром и цементом, ящиками с разноцветным кафелем.

— Эй, братва, разгружай! — перекрывая гул, ор и бряк, раздается зычный голос бригадира.

Сдельщики гуртуются, выстраиваются в цепочки, начинают ловко и бережно передавать друг другу мешки, ящики, доски.

— Хорошо, но долго,— говорит Варид бригадиру.— Скажите им, пусть отойдут немного, пожалуйста.

Он запрыгивает в кузов, перевязывает канатом штук тридцать длинных досок, спрыгивает, стаскивает всю связку и, будто вязанку хвороста, забрасывает на плечо и несет к наскоро оборудованному складу.

Сдельщики разом ахнули, у бригадира отвисла челюсть и остекленели глаза.

— Да что же это делается, братцы, как же он, стервец, может, а?

Бригадир вертит массивной круглой головой, обращаясь то к одному, то к другому, но ответа не слышно. Остальные обалдели не меньше его. Из открытой кабины КамАЗа высовывается лохматая голова шофера:

— Сейчас подмогну...

Шофер осекается и немеет, завидя Варида со связкой досок. Когда он снова обретает дар речи, то шепчет, ни к кому не обращаясь:

— Мать честная, и в цирке такого не показывают.

Через несколько минут КамАЗ и прицеп разгружены. Шофер может уезжать, но задерживается. Улучив момент, почтительно касается локтя Варида:

— Слышь, друг, давай ко мне вкалымщиком, на пару, значит, вкалывать. Такие деньжищи зашибем!..

Мало что поняв из его обращения, Варид, набычившись, толкает КамАЗ.

— Эй, не балуй! — кричит шофер, до отказа нажимая на педаль тормоза. И опять Варид слышит по своему адресу то же слово: — Чокнутый!

Он решает немедленно узнать, что же оно означает, но в это время из-за кустов его зовут:

— Дирав! Голос знакомый.

Варид жмурится, идет на голос. За кустами стоит Штырь. Узкое нервное лицо подергивается — от ожидания, напряжения, от страха ли? — и шевелится волосатая гусеница на щеке, на едва заметных плоских губах змеится улыбочка.

— Снова довелось свидеться, сэр, значит — судьба.

— А из милиции вас уже выпустили? — вежливо осведомляется Варид.

— Нас еще туда не отвозили, сэ-эр,— тянет Штырь, теперь уже с явной насмешкой.

— Но ведь Георгий Иннокентьевич сказал...

— Прохиндей он, твой Георгий. Кондовый прохиндей, фартовый жулик, мне, законнику, до него не дотянуться. А ты уши развесил. Он тебя, фраера, задарма использовал. А нас с «боцманом» он в бригаду сунул вкалывать за спасибо. У него таких бригад несколько, и с каждой — жирный навар. А без него материалов не достать, он с леваками крутит, весь поселок да и город оплел сетью. Во прохиндей!

— Не все твои слова понимаю,— растерянно признается Варид.— Понял, что он говорит одно, а делает другое. Как можно?

— «Как можно?» — передразнил Штырь.— Эх ты, сэр, олух царя небесного, сила без ума. Потому тебе и нужна умная голова в поводыри. А то пропадешь.

— Умная? Арсений Семенович программировал меня умным...

— И словечки у тебя закидонские. А твой Арсений Семенович — дурик, хоть он, может, и профессор там или академик. Умным по книге — это совсем не то, что быть умным по жизни. Скорее наоборот. Усек?

— Кого?

— Не кого, а что, дурик. Ну да ладно, исправишься. И я таким был вплоть до шестого класса, возмущался, что из моих карманов мамкины монеты вытряхивают.

— Кто вытряхивает?

— Те, кто посильнее. Таков закон жизни, дурик. Не ты — значит, тебя. Весь ум состоит в том, кто кого.

— Неправда,— неожиданно твердо произносит Варид.— Это не ум, а хитрость.

— Знаешь разницу между ними?

— Умом обладает только человек и его создания, которым он дает ум, хитростью — любое животное. Хитрость борется только за себя, ум — за всех соратников. Хитрость может обмануть ум, но в конечном счете всегда побеждает ум.

— Смотри, дурной дурик, а какие слова знает. Да ведь до твоего «конечного счета» еще дожить нужно. А хитростью уже сегодня с пирогами будешь. Это не только прохиндей Георгий, но и наш «боцман» понимает.

— А где он?

— Где? — ухмыляется Штырь.— Петьку твоего сторожит.

— Петю? — шагнул к Штырю Варид.

— Ну ты, потише,— отступая, цедит «капитан».— Ничего твоему мальчонке не сделается. Поиграешь в компании с нами — Петьку к родителям отвезем.

— Как это поиграю? — встрепенулся Варид. Игры — любимое его развлечение.

— А так. Сам подсказал мне, когда обронил, что умеешь считать варианты. Да и на деле доказал свои способности. С тобой можно замахнуться на большие дела. Вот гляди.— Штырь разворачивает тетрадный листок.— Здесь чертежик. Видишь в центре домик с буквами СК? Тут наш главный выигрыш, понял?

— Понял,— подтверждает Варид.— А условия его получения?

— Молоток! — хвалит Штырь.— Этот выигрыш сторожит мегера. Стоит ей нажать кнопку или педаль под столом — и приедут стражники,— входя во вкус, продолжает «капитан».

— Что такое «мегера»?

Долгим, въедливо-изучающим взглядом шарит «капитан» по лицу Варида, пытаясь разглядеть насмешливую улыбочку. Не отыскивает.

— Ну, по-сказочному — баба-яга. Так вот, нажмет костяной ногой на педаль — и вызовет стражников из дома под буквой «М». Гляди, где он находится. Езды — всего ничего, от силы минут пятнадцать. Сюда гляди, на рисунок, тут все цифры обозначены. Им — по той улице на сигнал спешить, нам — по этой улице удирать. Задача с двумя неизвестными. Как выигрыш забрать и от стражников невредимыми уйти? Эти кругляшки с буквами — наш и ихний автомобили...

— Простая задачка,— всматриваясь в рисунок и делая в уме расчеты, говорит Варид.— А Петю отвезите к родителям. Они волнуются.

— Не только отвезем, но и часть выигрыша выделим. На всю жизнь обеспечим.

— Чем?

Опять пристальный, испытующий взгляд: теперь скрытно, исподлобья.

— Ох и умен ты, сэр! Монетами обеспечим.

— Они ему нужны?

Штырь крутит пальцем у виска.

— А кому не нужны?

— И Арсению Семеновичу?

— Ему в первую очередь.

— Вы это точно знаете?

— Точней некуда.

На лице Штыря играет ухмылка, такая непоколебимая уверенность слышится в голосе, что не остается места сомнениям.

— Тогда будем играть поскорее,— соглашается Варид.

— Спешить — ментов смешить. Им — гоже, себе — дороже, сэ-эр. Надо подготовиться.

— Верно, ко всякой игре надо готовиться. И еще я обещал вон тому человеку помочь отремонтировать дачу.

— Обсщалка — мигалка.

— Что это значит?

— То и значит: мигнет и погаснет.

— Обещания нужно выполнять. Арсений Семенович говорил: пообещать и не выполнить — плохой поступок, а значит, и неразумный. Больше тебе никто не поверит. Логично.

— Чудик. Обещания ничего не стоят, ежели выгодой не подперты.

— Тот, кто ищет во всем выгоду, обречен быть несчастным. Весь мир его равен его выгоде. Это я запомнил с первого урока.

— Арсений Семенович — твой учитель?

— И учитель тоже.

— Ты выполняешь все, чему он тебя учил? — это сказано с откровенным недоверием.

— А как же иначе?

В ответе Варида звучит такое неподдельное изумление, что Штырь не может не поверить ему и несколько теряется: он никогда не встречал таких простаков.

— Что еще говорил твой Арсений Семенович?

— Учил различать хорошие и плохие поступки, хороших и плохих людей. — Различаешь?

— Стараюсь.

— Что же ты, филя, даешь себя обманывать такой мелкой пристежи, как этот твой напарник? Да не таращь гляделки! Зачем обманывать себя позволяешь вон тому?

— Он просит о помощи. Помочь человеку — хороший поступок.

Штырь смачно и со злостью посылает плевок в самую верхушку куста. Его и забавляют, и бесят прямосуждения Варида.

— Да он же тебя, круглого дурика, просто-напросто хочет использовать. Думаешь, у него теща или тетка? Теща, да не его. Он с нее за твою работу сдерет три шкуры.

— Тебе это точно известно? Он же себе хуже сделает. Штырь только руками разводит:

— Ей-бо, сколько живу на свете, первый раз такого встречаю. Как дитя малое, вроде Петьки. Что ж ты думаешь, он не такой выжига, как Георгий Иннокентьевич? Точно такой, но поменьше. А суть одна. Только Георгий — большой хозяин, а этот — маленький. Усек? Что опять уставился, как бычок на новые ворота? Я ж тебе суть жизни растолковываю. Понял, в чем она?

— Вы сказали «кто — кого»? И еще — «использовать»? У меня уже есть один печальный опыт. Большой хозяин, маленький хозяин — суть одна, так?

— Так точно, сэ-эр! Каждый хочет себе побольше, другому — поменьше. А мы грабанем — на всех наших хватит. Тебе, Петьке, мне с «боцманом»...

— Всем участникам игры? Разве есть такие игры?

— Есть, есть. Тебе немало достанется.

— Мне не надо. Арсению Семеновичу.

— Твоя доля, кому захочешь — отдашь. А теперь слушай, какая твоя роль. Как сирену заслышишь, киоск этот поперек дороги поставишь и будешь «боцмана» ждать. Он скажет, что делать дальше.

— А вы не обманываете? Вы — хороший человек?

— Я? Лучше некуда. За меня, сэр, не переживай, будь спок.

— А то ведь все равно выйдет так, как я говорил вам: хорошим людям бывает хорошо, а плохим — плохо. Иначе не получается, понимаете?

— Понимаю. А ты, сэр, никак насквозь религиозный, не из проповедников ли будешь? Ей-бо, ох и дурня я свалял, не скумекал, откуда эти твои детские заповеди — опиум для народа!

— Это не детские заповеди, а простые истины. Их можно вычислить математически. Если бы люди запоминали их с детства, скольких бед можно было бы избежать! Представляете?

— Представляю.

Штыря почему-то больше не смешит наивность Варида. Он не понимает, в чем дело, но неприятный холодок ползет по спине. Даже на допросах такого не бывало. Неужели за наивными прямосуждениями этого силача все-таки спрятана злая подначка? Не похоже... Однако же надо быть с ним начеку... Он говорит назидательно:

— Всегда слушайся меня, и не натворишь лишнего. Варид подходит к нему еще ближе, доверительно спрашивает:

— Вы так уверены в себе? Вы никогда не совершали ошибок?

— Никогда,— твердо произносит Штырь.

— Хорошо вам. Ведь, даже поступая согласно логике и заповедям, с которыми меня познакомил Арсений Семенович, не удается избежать ошибок...

Штырь улавливает в его голосе нотки мучительного раздумья и спешит воспользоваться моментом:

— Заповеди заповедями, вера — оно дело дорогое, проповедничек, а в жизни все оборачивается не так, а то и вовсе наизнанку. Надо законы жизни знать назубок, тогда подфартит.

— Вы знаете? — с надеждой спрашивает Варид.

— Не только знаю, а соблюдаю.

— Тогда скажите мне вот что... Если подозревают человека, а вам известно, что он невиновен, как быть?

Штырь понимает его по-своему:

— Вот оно что, проповедничек, значит, и ты где-то наследил. Ну, ладно, не требую, чтобы выкладывал всю правду. У каждого — своя игра и свой интерес. А если подозревают другого, это всегда хорошо для тебя. Пусть гончаки поплутают, а ты помалкивай в рукав и тихо радуйся. Они время понапрасну потеряют, а время бывает дороже монет. Стало быть, затаись и жди, как дальше повернется...

— Но это нечестно!

— Да не опасайся меня, дурачок! Я в твои дела залезать не собираюсь.

— Смотрите, вон идет сюда Катя, «фея здешних мест»! — внезапно выкрикивает Варид и мчится к воротам.

Увидев его, женщина останавливается и спрашивает:

— Георгия Иннокентьевича там нет?

— Нет,— отвечает Варид.— Но сейчас для всех нас гораздо важнее другое. Только что мне сказали, что Георгий Иннокентьевич... как это слово... ах, да, прохиндей!

Двое из бригадников поспешно отвернулись, будто ничего и не расслышали. Но по их вздрагивающим спинам можно определить, что они хохочут. Мельком и презрительно глянув на эти спины, женщина спокойно произносит:

— Подумаешь, Америку открыли! Георгий Иннокентьевич — деловой человек. Все это знают. А чего же к нему липнут? — Она выразительно пожимает плечами.— Ну, делец, ну, авантюрист. Стихи помнишь: «Был человек тот авантюрист, но самой высокой и лучшей марки...».

— Вам он нравится?

Она снизу вверх заглядывает ему в лицо, шепчет очень тихо и очень серьезно:

— Вы мне нравитесь больше.

— Тогда уйдите от него. Жулики — плохие люди.

— А куда мне идти? Вы возьмете?

— Не можете устроиться на работу?

— На какую? Сызнова на фабрику? А известно ли вам, мил человек, что это такое? Семь часов каждодневно у ткацкого станка, одни и те же стереотипные движения, одни и те же осточертевшие разговоры, та же пища в столовой, пререкания с мастером, езда в переполненном автобусе, где тебя давят, к тебе прижимаются слюнявые подростки, пытаются осчастливить вниманием бодрящиеся бессильные старички... Зарплата, которой вечно не хватает...

А цвести-то мне не так уж и много осталось. Еще лет десять — пятнадцать, и прости-прощай, молодость. Вышедшая в тираж, кому я тогда нужна? Нет, ни за что, слышите, ни за что!

— Плохой человек плохо кончит. А это отразится и на вас, на вашей гордости, чести...

Она дышит тяжело, неровно, продолжает в том же тоне:

— Пускай! Хуже худшего не будет. Вот вы говорите о гордости, о чести. Гордость — это роскошь в наше время, ее не каждый себе позволит, не каждому она по карману.

— Роскошь, говорите...— задумывается Варид.

Катя по-своему понимает паузу:

— Знаю, скажете: эту роскошь себе позволяют и бедные. Пускай! Я не могу, не желаю стать такой...

Она говорит уже с ненавистью, словно это он заставил ее заглянуть в себя попристальнее и разглядеть то, чего она пыталась не замечать.

— Катя, ты меня ищешь? — раздается оклик.

Из только что подъехавшего автомобиля вылезает и картинно распрямляется Георгий Иннокентьевич. Варид поворачивается к нему:

— Я ухожу от вас. Оказывается, вы просто использовали меня в своих целях.

Георгий Иннокентьевич подбоченивается, кося взглядом на Катю и остальных, говорит тихо, но с вызовом:

— А почему бы и не использовать простаивающее оборудование? Ведь ты же робот, машина...

— Робот? — отшатывается Катя и вдруг со злой радостью проговаривает: — Тогда понятно... Пионерский устав выучил, да? Тоже мне, машина, а учить вздумал человека, затвердил как по писаному...

— Да, машина, робот,— злорадно подтверждает Георгий Иннокентьевич.— А ты уж и влюбиться готова, небось, в красивую куклу. Да его уже, наверное, разыскивает владелец.

— Не робот, а кибернетический двойник в период становления сигомом.

— Ну это, как я полагаю, не так уж далеко одно от другого и для нас не имеет никакого значения.

— Напрасно вы так полагаете,— круто повернувшись, Варид выходит из двора.

19.

— Не хочу больше вас видеть! И вы, и капитан мне противны! — говорит Петя боцману Робинзону.— С Австралией вы меня обманывали, но обмануть так и не смогли!

— Может, обманывали, а может, нет. Только б одно дельце выгорело — возьмем столько монет, что и до Австралии хватит.

— Терпеть не могу лгунов! — кричит Петя и топает ногой, подражая тете Вере.

— Цыц, шкет, а то зенки выколю! — Робинзон тыкает расставленными пальцами, будто собирается немедленно выполнить угрозу.— Хозяин хазы шума не выносит. Правда, Крот?

— Долго возишься с ним, вот он и озорует,— ворчит Крот, его глаза, как серые мышки, на мгновение выглядывают из своих норок и снова прячутся под набрякшие веки.

— Долго-недолго, а Штырь наказал сохранять. Использовать как живца хочет.

— Ежли Штырь, дело другое. Он знает, что к чему. Ты, пацан, старших слушайся, а то не ровен час...

— Человек не вещь, его нельзя использовать,— утверждает Петя словами Арсения Семеновича.

— Э-эх, пацан, кого же использовать, как не человека! На том и свет стоит. Человек животину использует в хозяйстве и друг дружку. Ты покедова присматривайся, кумекай, что к чему. А то пропадешь со своей школьной наукой.

Так еще никто никогда с Петей не говорил. «Разбойники! — думает он, вспоминая страшные рассказы, и украдкой приглядывается к Кроту.— Жаль, Варида здесь нет. Доверился тогда Георгию Иннокентьевичу, а он — самый первый обманщик. Штыря и Робинзона отпустил — это раз, меня обещал домой отвезти, а отдал им. Что же теперь делать?».

Он вспоминал различные подсказки, читанные в книгах, слышанные от товарищей и взрослых, но ни одна не подходила. Откуда взяться, к примеру, коню, на спину которого он прыгнул бы с третьего этажа! Еще рекомендовалось вырвать пистолет или автомат из рук бандитов и направить на них, но у этих нет ни пистолета, ни автомата. В комнате нет и ничего напоминающего оружие, которое можно бы выдать за настоящее и напугать бандитов, чтобы потом их связать. А голыми руками, даже вспомнив все Витькины приемы самбо, «боцмана» — он это знал на печальном опыте — не осилишь.

— Не горюй, шкет, возьмем монеты, тебе долю выделим,— утешает его «боцман».— Купишь себе билет до Австралии.

Если бы Петя мог поверить ему! Но паруса на бригантине бессильно повисли...

— Деньги надо зарабатывать честным трудом,— раздельно и назидательно произносит Петя, вызвав взрыв хохота у своих «опекунов». Но хохот его не смущает, и он продолжает поучения с той же твердостью: — Нечестные приносят одни лишь...

Его речь прерывает звонок: длинный и три коротких.

— Штырь! — восклицает «боцман», и Крот, кряхтя и почесываясь, идет открывать. Возвращается один, наклоняется к уху «боцмана», шепчет:

— Штырь велел передать: дуй мигом к машине, жди его, где условились. А мальца я посторожу.

«Боцман» торопливо вытаскивает из пачки сигарету — волнуется все же — и, перекатывая ее в губах, забыв зажечь, ударом ноги распахивает дверь и выходит. Его удаляющиеся шаги еще некоторое время доносятся с площадки и лестницы.

Крот возится с какими-то вещицами в дальнем углу, разворачивает их и заворачивает в тряпицы, что-то пришептывает себе под нос, словно забыл о мальчике. Петя начинает поглядывать на дверь: а не попробовать ли? А вдруг не заперта? Ведь Робинзон вышел, никакого замка вроде и не трогая. Решено!

Он бросается к двери, толкает ее всем телом. Дверь не поддается и на миллиметр. Сзади слышится злорадное хихиканье:

— Не зашибись, малец, и дверь, гляди, не вышиби ненароком, не попорть. Она у меня старинная, дубовая. Теперь таких и не делают вовсе.

— Сейчас же выпустите! Меня ждут дома!

— Подождут.

— Нечестно обижать тех, кто слабее!

— А кого же обижать, милок, как не слабачков? На то они и на свете живут. А ты расти скорей, силу набирай. Тогда и тебе будет кого забижать. А покедова с рогаткой охотничай птичек или собачек палкой лупи, хе-хе, тренируйся. Да еще дружков своих или меньшеньких учись пристраивать для своей пользы.

— Зачем? — несказанно удивляется Петя. Никогда ему не давали подобных советов.

— В жизни сгодится. Жизнь — штука хитрая: не ты, так тебя. А более всего Штыря слушайся. Он — парень фартовый, вор в законе, с ним не пропадешь.

— Вор? Вы сказали — вор?! — вопит Петя в обиде на свою доверчивость.— А чего ж он капитаном назвался?

— Мало ли что человек о себе скажет! А ты не верь.

— Не верить взрослым? — Петин мир рушится.

— Взрослым-то не верь прежде всего. Словами людишки норовят мысли свои прикрыть. Детишкам неразумным еще иногда можно верить, а взрослым — ни-ни, они тебя враз присобачат: или служи на задних лапках, или на цепь.

— Я знаю, плохих людей ждет плохая участь.

— Э-эх, и в святцах так сказано: не убий, не укради... Каждому воздастся за грехи. Всенепременно. Страшный суд. Да когда он еще будет?.. А пока людишки суд вершат один над другим: неправедный над праведным, грешник над невинным, а в общем — сильный над слабым, а хитрый над дураком. Ездит на нем, помыкает, использует как может. А на что еще человеку ум даден?

— Неправда! Как бы люди жили тогда?

— А они и не живут, малец, маются. Э-эх, и менты маются, и блатные, и приблатненные, и я вот со своими монетами. Помирать скоро, болячки одолевают. Прошла она, жизнь. И не приметил, как прошла: ни кола, ни двора, ни детишек, ни внуков. Пожалей меня, малец.

Он подошел близко к Пете, дышит ему в лицо немытым ртом и вдруг хватает за ухо и дергает. Петя пытается оттолкнуть его, но Крот оказывается жилистым, цепким. Он крутит Петино ухо, будто хочет и вовсе открутить, сладостно приговаривая:

— Будешь бегать, а, будешь дверь ломать? Мальчик простонал. Крот спрашивает:

— Больно?

— Больно.

Крот крутит еще сильнее, так, что Петя извивается наподобие вопросительного знака, и снова спрашивает:

— Очень?

— Очень, отпустите...

— Зачем на воров похулу клал? А ну повторяй за мной: вор — хороший человек на свете, и все грехи отпусти ему, боже.

— Воры — плохие люди,— сквозь стон мычит Петя.

— Ах, ты так? Тогда вот тебе!

Изо всех сил Крот крутит ухо. Пете кажется, что он уже оторвал его. Боль становится нестерпимой, слезы сами собой брызжут из глаз. Он сжимает зубы, пытаясь не стонать.

— Молчишь, змееныш?

Пете удается изловчиться и лягнуть Крота ногой. Тот вынужден отпустить ухо. Мальчик отпрыгивает, хватает прислоненную в углу палку, замахивается:

— Не подходите!

— А ты, однако, постоять за себя можешь,— с уважением хихикает Крот.— Ну ладно, давай, малец, мириться, еще дружками станем. Старый да малый — два сапога в паре.

— Ну нет, дружить с вами не буду. Вы мне не нравитесь. Может быть, и вы вор?

— До вора еще дорасти надо, малец. Вор как поп в приходе — первый человек. Хочешь, конфет дам?

— И конфет ваших мне не надо.

— А чего ж тебе надо? Австралии?

— Ни от вас, ни от ваших друзей — ничего.

— А если ухо тебе вовсе открутить? — вкрадчивым шепотом спрашивает Крот, продвигаясь к мальчику.

— Я вас не боюсь! — размахивая палкой, кричит Петя.— Вас всех посадят в тюрьму!

— Э-эх, от тюрьмы да от сумы... А ты, малец, однако, страху в душе не имеешь. От глупости или от удали? Да ведь удаль, если разобраться, та же глупость...

Он говорит, придвигаясь все ближе. Петя машет палкой, стараясь не попасть в старика, а только отпугнуть.

В это время звучит резкий звонок.

— Кого еще черт несет? — ворчит Крот.— Погодь, погодь, сейчас открою.

Он смотрит в глазок и отшатывается. Мгновенно лицо сереет, будто покрывается пылью. А звонок не умолкает. Сильный удар сотрясает дверь. Обреченно вздохнув, будто собираясь прыгать в бездну, Крот отпирает замок...

20.

20.

Автомобиль мчался прямо по лужам, и, как шофер ни старался проехать аккуратно, он кого-то забрызгал, и вслед машине звучали нелестные фразы. Трофимов морщился, как от зубной боли, но молчал: сам просил шофера поспеть за группой захвата. На поворотах «Волгу» заносило, и следователя бросало то вправо, на дверку, то влево, прижимая к водителю.

— Вон у того подъезда,— сказал Трофимов, и машина, взвизгнув тормозами, дернулась и остановилась, дрожа от последних оборотов двигателя, как остановленный на скаку рысак дрожит от возбуждения.

Имеющиеся у Павла Ефимовича сведения о Штыре и его подручных давали достаточно поводов беспокоиться за судьбу мальчика. Со дня первого сообщения патруля о Вариде и мальчике их видели еще несколько раз, слух о необыкновенном умельце из стройбригады быстро разнесся по всему поселку. Участковый опознал Петю по фото и сообщил, где он предположительно может находиться. У Крота и раньше была плохая репутация, он проходил по различным уголовным делам как скупщик краденого, но выходил сухим из воды: не находилось достаточных улик.

Взбегая по лестнице, Павел Ефимович увидел у двери Крота оперативников из группы захвата. Один из них держал палец на кнопке звонка.

Как только дверь открылась, Крота прижали к стене, оперативники осмотрели комнату и прихожую.

Павел Ефимович подходит к Пете:

— Где Варид?

— Знает он.— Мальчик указывает на Крота.

Трофимов шагнул к Кроту.

— Старый знакомый?

— Старый, старый, цапнули старика и радуетесь.

— Не прибедняйся, Крот, говори быстро, где твои подельщики и Варид? Сам понимаешь: чем раньше их возьмем, тем лучше для тебя.

— Подельщики... Ты мне новое дело не клей. Не знаю никаких таких подельщиков — и все тут!

— Если за это время они что-нибудь натворят,— пристально глядя в глаза Кроту, проговаривает Трофимов,— не вывернешься, обещаю.

На пергаментном лице Крота появляется плаксивое выражение:

— Краем уха подслушал их разговор. Кассу брать они поехали, начальник. И вроде бы тот Варид с ними. Это он их и надоумил кассу брать. Все посчитал. Раньше Штырь на такие дела не отваживался.

— Какую кассу, где?

— Они мне не докладывались.

— Сколько их?

— Штырь, «боцман» и ентот... Варид. Может, и еще кто...

Трофимова кто-то дергает за рукав. Он оглядывается — Петя.

— Сейчас поедешь к родителям с этим дядей.— Он указывает на оперативника, быстро что-то записывает на листке блокнота и передает ему: — Вот адрес, отвезешь мальчика. А потом заедешь по другому адресу за одним ученым. Сейчас я ему позвоню.

Петя засопел, не выпуская рукав следователя.

— Ну, что еще?

— Скажите ему,— мальчик кивает на Крота,— что плохим людям обязательно бывает плохо.

— Обязательно,— подтверждает Трофимов без улыбки.

21.

Варид слышит приближающуюся сирену и направляется к киоску. Он ухватывается за ручку двери и за ребристый угол, намереваясь приподнять киоск, но в это время из ближайшего переулка выезжает автомобиль, останавливается рядом с ним, кто-то зовет его по имени. Рядом с шофером сидит знакомый человек. Доли секунды уходят на распознавание образа.

— Что ты собираешься делать, Варид?

— Переставить киоск.

— Зачем?

— Таковы условия игры.

— Что же ты хочешь выиграть?

— Обеспечу на всю жизнь Арсения Семеновича и мальчика Петю, к тому же «боцман» отвезет мальчика к родителям.

— Мальчик уже у родителей.

— «Боцман» его отвез?

— Его отвез другой человек, сотрудник милиции. А «боцмана» и Штыря сейчас везут в изолятор.

— Не слышал о таком городе.

— Это не город, а помещение с решетками на окнах. Там изолируют преступников от других людей. Знаешь, что такое преступники?

— Да, Арсений Семенович рассказывал. И в книгах я читал. Это люди, отвергающие правила поведения в обществе, переступившие закон.

— Почему же раньше ты помешал сотрудникам милиции задержать «боцмана»?

— «Боцман» не был тогда преступником. Он хотел помочь мальчику Пете поехать в Австралию... И к тому же я убедился, что иногда одни законы противоречат другим: законы устройства общества противоречат законам морали, законы морали противоречат законам эволюции, законы эволюции противоречат интересам человечества. По сути, в каждом законе скрыто противоречие, и, чтобы правильно ориентироваться в вашем обществе, мне приходится придумывать степени для законов и выполнять законы в зависимости от степени. Например, в том случае, о котором говорите вы, закон свободы личности я поставил бы по степени выше закона повиновения органам милиции...

Варид в упор смотрит на следователя своими сложными глазами, в которых есть различные участки видения — в рентгеновских, инфракрасных, гамма-лучах, и у Трофимова пробегает неприятный холодок по коже, когда он представляет возможности этого существа. «Как важно для нас правильно запрограммировать его! — думает он.— Пожалуй, так же важно, как воспитывать кровных детей. Но воспринятая им картина мира уже искажена. Вон какие «степени законов» придумал! Интересно, на какую же величину она искажена, если этот Идеальный Вариант провоцирует преступников на дела, которые раньше им и в голову не приходили?».

Трофимов не может ответить на свой вопрос и произносит как можно строже и убедительнее:

— Слушай внимательно, Варид. Слушай и запоминай. Скоро сюда приедет Арсений Семенович и дополнит мои слова. Ты недостаточно подготовлен для жизни в обществе и совершил немало ошибок. Тебя использовали разные преступники — и Штырь, и Машук Георгий Иннокентьевич... Получилось так, что ты, названный «Идеальным Вариантом», внушил им иллюзию безнаказанности, под толкнул на преступления, которые раньше были им не по плечу. Штырь, например, никогда прежде не отваживался «брать» сберкассу...

— Почему я?

— Ты предоставил им невиданные средства и возможности. И как главное средство они использовали тебя.

— Очень нехорошее понятие — использовать. Отвратительное слово,— заметил Варид.— Используют вещи. А людей, как вещи, использовал Анатолий Петрович Сукачев. Он умер.

— Ты знаешь — почему?

Варид кивнул, подступил ближе и в свою очередь спросил:

— Вы все еще подозреваете жену Арсения Семеновича? Но я же говорил вам, что она ни в чем не виновата.

— Тогда назови убийцу,— повторяет свой старый вопрос Павел Ефимович.

Он видит, как мучительно дергаются губы Варида, вспоминает, как когда-то что-то искрило в его плече, когда он переживал за Арсения Семеновича. Возможно, одно соответствует другому, просто теперь внешность этого двойника изменилась, а вместе с тем изменилось внешнее проявление движений тех же импульсов. Изменились ли его переживания, углубились ли страдания и насколько? Приблизились ли к человеческим? Определить трудно. А вот идеи, заложенные создателем, должны были остаться неизменными, и это сейчас выяснится. Все зависит от ответа Варида. В данной ситуации он должен сказать все без утайки.

— Он сам убил себя,— медленно и раздельно говорит Варид.— В этом виноват я.

— Почему же ты раньше не сообщил об этом?

— Зачем? Я хорошо знаю Арсения Семеновича. Он будет сильно переживать, что из-за меня погиб человек, даже такой человек... Он ведь не посылал меня к Сукачеву, не говорил мне ничего подобного. Он только очень его не любил, не хотел видеть в нашем городе и вообще нигде поблизости. Однажды я услышал, как он по телефону послал его «к чертовой бабушке». Многие чувства Арсения Семеновича передавались и мне, но мой двойник — человек нерешительный и слишком вежливый. Однажды я пошел к Сукачеву, высказал ему все, что хотел бы сказать Арсений Семенович, и предложил уехать далеко, как можно дальше...

Я произнес фразу из лексикона двойника, усилив ее. Сукачев пытался меня прогнать. Сначала — словами, потом применял физические усилия...

Павел Ефимович представил себе, что происходило на квартире Сукачева, его безуспешные попытки спровадить непрошеного посетителя, ужас и ярость, когда он убедился, что ни уговорить, ни вытолкать его невозможно. А ведь он уже давно выработал умение уговаривать и утешать, успокаивать и усовещивать разгневанных. Ему были благодарны даже те, кого он обкрадывал, ибо он умел выдать вполне заслуженные ими премии, звания и степени за благодеяния, исходящие от него лично. Именно поэтому он числил себя непотопляемым. Он прикрылся броней чинов и заслуг, завел надежных друзей, заручился высоким покровительством на министерском уровне, считал, что достаточно обласкал полезных людей и в должной мере отомстил врагам, чтобы первые были ему преданы, а вторые — боялись. Он сумел отомстить даже главному своему врагу — Арсению Бурундуку — и несколько утолить сжигавшую его зависть и чувство неполноценности. И когда он, как ему казалось, предусмотрел все и уже мог спокойно почивать на лаврах, вдруг является двойник Арсения Семеновича, носитель тех же простых истин, что и ненавистный Бурундук. Его нельзя обмануть, запугать, лишить благ, наплевать в душу, опутать сетями слово-сплетений, высказываний фальшивых авторитетов. Он твердит свое: красть и присваивать чужое плохо, угнетать плохо, пользоваться незаслуженными благами плохо, обманывать плохо, плохим людям обязательно будет плохо... Эти истины называют прописными. Они доступны пониманию детей и к ним же, как к наивысшему откровению, в конце своей жизни приходят мудрецы. Почему? Почему они живут во все эпохи и побеждают несмотря ни на что?

Другие истины претерпевали изменения, умирали, в новых условиях превращались в свои противоположности. Кто-то заметил, что в человеческом обществе истина начинается, как кощунство, ненадолго торжествует и умирает, как догма. А эти в неизменных формулировках пришли из прошлого, неизменными пребывают сегодня и, судя по всему, такими же отправятся в будущее. Являются ли они стрелками компаса, указывающими единственный путь из тьмы к свету, к спасению? И наверное, самой нестерпимой была для Сукачева уверенность, что Варида прислал Арсений Семенович.

— ...Потом он выстрелил...

— А потом? Что же ты замолчал?

— Пуля отскочила от меня и попала в него. Он упал.

— Ты рассказывал о случившемся Арсению Семеновичу?

— Зачем? Я знаю, что сделал все так, как он хотел, настойчивое желание двойника давно стало моим желанием. Я нарушил правила, закон? Может быть, заслуживаю изоляции?

«Вот она — величина искажения! — думает следователь.— Он воспринимает мир со степенью искажения, равной ненависти или презрению Арсения Семеновича, зависти Анатолия Сукачева, порочным чувствам Штыря...» И еще думает Трофимов, как всесторонне нужно изучить человека, чтобы понимать его рукотворное детище, способное выполнить без приказа затаенные желания двойника. А они могут зависеть от неосторожно оброненного слова, случайно подсмотренной картины, от накала любви или ревности. Сколько же опасностей таится в этой возможности!..

Он заставляет себя успокоительно дотронуться до Варида, положить руку ему на плечо, почувствовать под ней нечеловеческие мышцы, о мощи которых ему рассказывали очевидцы.

— Ты уедешь с Арсением Семеновичем и отныне будешь выполнять только его устные или письменные распоряжения. Но никаких невысказанных ты выполнять не будешь, понял?

Павел Ефимович не снимает руку с плеча Варида, и ему приходит в голову новая мысль. Он спрашивает:

— А ты согласился бы помочь мне? Поймать и обезвредить группу плохих людей, преступников?

— Что я должен для этого сделать?

— Сначала вернуться к Георгию Иннокентьевичу в стройбригаду. А потом... Я скажу тебе, что делать дальше...

Трофимов не предполагает, что в эту минуту совершает ошибку, может быть, одну из самых значительных в своей деятельности.

— Вы хотите использовать меня? — спрашивает Варид.— Опять и с п о л ь з о в а т ь. «Кто — кого? Большой хозяин — маленький хозяин. Суть одна?».

Вдали показывается синяя «Волга». За ней вьется облачко пыли.

— Едет Арсений Семенович! — обрадованно говорит следователь.

Но Варид не радуется, даже не оглядывается.

— Все-таки я понял, зачем вы вызвали сюда Арсения Семеновича. Думаете, он виноват в том, что случилось со мной в вашем мире использователей?

Павел Ефимович делает отрицательный жест, но Варид случайно или намеренно не замечает его. «Использователей,— думает Трофимов.— Он сказал «использователей». Вот и взгляд со стороны. Нет, не со стороны, а с иной позиции, новый поворот извечной темы отцов и детей...».

— У меня к вам просьба,— быстро говорит Варид.— Немедленно уйдемте отсюда. Ничего не сообщайте двойнику. Он гордится тем, что создал идеальный вариант, он думает обо мне, как о Варианте Ид. Пусть думает, пусть гордится, пусть будет доволен собой. А вы изолируйте меня поскорее, держите до тех пор, пока мир не изменится и я перестану быть для вас опасным. Это и будет идеальным вариантом.

ПРЫГНУТЬ ВЫШЕ СЕБЯ.

Дочке Марине посвящается.

Часть первая. КАКИМ ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ?

1.

Нет, ее поразили не слова — слов девочка не могла точно вспомнить: кажется, спросил, почему она плачет. Но голос... Он звучал совсем не так, как другие... И такой ласковый, что она заплакала сильнее. Словно сквозь мокрое стекло, заметила его озабоченную улыбку. Девочке показалось, что она ее уже видела очень давно. Вот только вспомнить не могла...

— Тебя кто-то обидел?

Девочка отрицательно покачала головой. Он поспешно добавил:

— Я не собираюсь вмешиваться в твои дела. Просто мне скучно гулять одному. А тут вижу: ты идешь, да еще плачешь...

Девочка недоверчиво улыбнулась. Мокрое стекло перед ее глазами начало проясняться.

Она вспоминала, как учитель сказал: «Вита Лещук, ты виновата и должна извиниться перед Колей». Она тогда упрямо закусила губу и молчала. «Ну что ж, ты не поедешь на экскурсию. Побудешь дома, подумаешь». Не могла ведь она рассказать, как было на самом деле. Вита Лещук не доносчица.

Пусть уж лучше ее наказывают...

— Послушай, девочка, я-то знаю, что виновата не ты, а Коля.

«Знает? Но откуда?».

— Послезавтра я лечу на день в Прагу. Хочешь со мной?

Девочка вздрогнула, остановилась. Тоненькая и легкая, с пушистыми волосами, она сейчас до того была похожа на одуванчик, что хотелось прикрыть ее от ветра.

«Послезавтра наш класс летит в Прагу, а меня не берут...».

Вита подняла голову и внимательно посмотрела на незнакомца. Он был высокий, с несуразно широкими плечами, нависающими как две каменные глыбы. Может быть, поэтому он немного горбился. На треугольном лице с мощным выпуклым лбом все угловатое, резкое. Даже брови напоминают коньки «ножи». А глаза добрые и тревожные.

— Проводить тебя немного? — И быстро добавил: — А то мне одному скучно.

Вита молчала, и он снова заговорил:

— Я расскажу тебе свою историю,— может быть, ты захочешь мне помочь...

Против этого девочка устоять не могла:

— Хорошо, рассказывайте.

Медленно пошла дальше, покровительственно поглядывая на него. И он шел рядом, пытаясь приспособиться к ее шагам.

— Видишь ли, в Праге у меня очень много дел. Все их за день одному ни за что не переделать. А если ты согласишься полететь со мной и хотя бы выполнишь мое поручение на фабрике детской игрушки, я справлюсь с остальным. Ну как, согласна?

— Надо еще спросить разрешения у мамы и бабушки,— сказала Вита.

И незнакомец почему-то обрадовался:

— Конечно. И поскорей.

— Мой дом уже близко.

Она настолько прониклась доверием к спутнику, что перед эскалатором подала ему руку. Здесь было очень оживленно. Незнакомец так стиснул ее руку, что девочка вскрикнула.

— Извини, Вита.

«Откуда он знает мое имя? Почему ничего не говорит о себе? Как его зовут?».

— Пора и мне представиться,— тотчас произнес он.— Меня зовут Валерий. Павлович. По профессии я — биофизик. Сейчас в отпуске. Но он кончается.

Некоторое время они ехали молча. И каждый раз, переходя с эскалатора на эскалатор, Валерий Павлович брал Виту за руку. Его пальцы были сухими и горячими, как будто он болен и у него высокая температура.

Когда подошли к Витиному дому и дверь автоматически открылась, Валерий Павлович на миг задержался у порога, словно не решаясь входить...

2.

Их встретила мать Виты — маленькая круглолицая женщина с такими же, как у дочери, пушистыми рыжими волосами. Она изумленно уставилась на незнакомца:

— О, у нас гости!

Женщина присмотрелась к Валерию Павловичу, и ей начало казаться, что она его не раз видела. Но когда? Где?

— Ксана Вадимовна,— представилась женщина.

— Валерий Павлович,— и сразу же отвел глаза.

«Где я его видела?» — пыталась вспомнить женщина.

Сначала ей показалось, что это кто-то из сослуживцев мужа. Но тогда бы она его помнила, как помнит всех, кто имел отношение к Антону, к ее Анту. За эти несколько минут она изрядно потормошила память, но ничего не добилась. А когда успокоилась, память сама легко, как вода соломинку, вытолкнула наверх воспоминание. Фойе театра. Выставка картин молодых художников. Она тянет мужа за руку: «Ант, да пошли же! Третий сигнал!» А он смотрит на картину, написанную звучащими красками. На ней из тьмы выплывает лицо с заостренными чертами, яростно устремленное вперед. Ант сказал ей тогда: «Вот каким мне бы хотелось быть». Жена искоса взглянула на его полное доброе лицо с чуть оттопыренной губой и улыбнулась про себя: «Мальчишка!» А теперь она видит перед собой тот же портрет, но оживший.

«Может быть, художник писал его именно с этого человека? Невероятно...».

— Мама, а меня Валерий Павлович приглашает с собой в Прагу! — не замедлила сообщить девочка. — Он летит туда в тот же день, что и наш класс.

— Вот вы там и увидитесь,— сказала Ксана Вадимовна, не вдумываясь в слова дочери.

Она смотрела на гостя и думала: «Как будто сошел с того портрета. Это лицо... Его мне уже не забыть. Только теперь я, кажется, понимаю, что нашел в нем Ант. Но оно слишком подвижно: так быстро меняет выражения, что их невозможно уловить...».

— Мама! — нетерпеливо напомнила о себе девочка.— На экскурсию меня не берут, если не извинюсь перед Колей.

— Что случилось?

— Я ударила его.

— И не хочешь извиниться?

— Ни за что! Он сказал, что герои — дураки, а трусы — умные. И что их называют по-другому потому, что это выгодно другим.

— Надо было объяснить,— попыталась успокоить дочь Ксана Вадимовна.

— Кому? Кольке? — Девочка сказала это так выразительно, что мать невольно улыбнулась, а потом ей пришлось хмурить брови, чтобы показать, что она осуждает дочь.

— Несчастный человек ваш Коля. Жизнь у него будет неинтересная, если он не изменится,— проговорила, входя, пожилая, но еще крепкая женщина с цыганскими глазами. Ее короткие черные волосы были так причесаны, что казались растрепанными.— Я — Витина бабушка,— сказала она гостю и опять обратилась к Вите: — Наверное, над ним следовало просто посмеяться.

Она многозначительно кивнула гостю, показывая, что за всем этим скрывается еще кое-что невысказанное. Но Ксана Вадимовна нетактично спросила:

— Это ты из-за отца? Девочка напряглась, как струна.

— Мама права. В таких случаях лучше не примешивать личного,— поспешил Валерий Павлович то ли объяснить что-то девочке, то ли выручить Ксану Вадимовну.

Вита подчеркнуто отвернулась от гостя.

«Этого она еще не поймет,— с сожалением подумал он.— До этого еще слишком много синяков впереди».

— Вот видишь, доченька...— попыталась начать новое наступление Ксана Вадимовна, но Вита решительно тряхнула головой:

— Я не извинюсь перед ним. Ни за что!

— И не надо,— неожиданно поддержала ее бабушка.— То, что мы тебе сказали,— это на будущее.

Ксана Вадимовна пожала плечами и вышла.

Вита украдкой посмотрела на гостя: как он реагирует? Все-таки ей очень хотелось поехать в Прагу. Гость сидел в кресле сгорбившись, опустив голову. Но Вита видела, что его глаза улыбаются.

— Прошу всех к столу! — послышался голос Ксаны Вадимовны.

Они прошли в столовую, где на пультах перед каждым креслом горели лампочки синтезаторов.

— Я уже ввела программу. Оцените мое новое меню,— сказала Ксана Вадимовна гостю.

— Спасибо, но я не хочу есть,— отчего-то смутился он.

— Ну немножко, немножко, только попробуйте.

Прежде чем Валерий Павлович успел опомниться, перед ним оказалась тарелка с салатом. Люк синтезатора был еще открыт, значит, сейчас появится еще одно блюдо. Но тут длинный палец гостя нажал на стоп-кнопку. Индикатор погас. Ксана Вадимовна удивленно повернулась к Валерию Павловичу. А он как-то уж очень беспомощно развел руками и проговорил:

— Но я совсем не хочу есть.

Бабушка, не отрывая от него своих быстрых антрацитовых глаз, нахмурила брови. По ее лицу было видно, что она о чем-то напряженно думает.

Валерий Павлович скользнул по ней взглядом. «Надо ей помочь. Пожалуй, это неплохой выход для всех нас». И он подсказал ей мысленно: «Да, ты не ошибаешься. Именно поэтому я кажусь вам странным, именно поэтому мне не нужно есть».

— Извините,— обратилась бабушка к гостю и повернулась к Ксане: — Можно тебя на минутку? Поможешь мне... (Последняя фраза была сказана специально для гостя.).

Женщины вышли в другую комнату, и здесь бабушка с упреком произнесла:

— Не приставай к нему. Разве ты еще не поняла?

— Что я должна понять?

— Ты не заметила в нем ничего необычного?

— Какой-то он странный...

— «Странный»...— протянула бабушка.— Это нам он кажется странным. А мы ему?

Ксана Вадимовна непонимающе пожала плечами. Ее жест означал: всегда ты что-нибудь придумаешь...

Бабушка посмотрела на нее долгим раздумчивым взглядом, покачала головой: «И как вы только уживались с Антоном, такие разные?» В ее памяти тотчас появился сын. Стоило тихонько позвать — и он всегда приходил, и она могла с ним беседовать. Но сейчас она не звала, а он все равно пришел. Удивительно. Возможно, никто другой не нашел бы здесь ничего удивительного, но мать знала: что-то случилось. А что могло случиться, когда Антон погиб три года назад? Значит, что-то еще должно случиться...

Она с тревогой подумала о Вите. Можно ли ее отпускать вдвоем с этим?.. В ее голосе сквозило раздражение, когда она сказала невестке:

— Неужели ты не догадалась, что это синтегомо, сигом. Так, кажется, их назвали. Ты ведь видела таких существ недавно по телевизору. Говорили: «Первый шаг в будущее человечества, великий эксперимент» и еще разное...

Ксана Вадимовна вспомнила, выругала себя: как же сразу не признала? Этот мощный лоб, глыбы плеч, в которых, наверное, спрятаны какие-то дополнительные органы. Человек, синтезированный в лаборатории. Сверхчеловек по своим возможностям. И все-таки и тогда и теперь она воспринимала сигома скорее как машину, чем как человека. Читала, что эти предрассудки сродни расовым, глупое человеческое высокомерие, умом понимала, а сердцем не могла принять. Возмущалась, когда услышала, что уже многие из первых сигомов станут врачами. Думала: «Какой же это человек согласится, чтобы его исследовал сигом? А если тот решит, что слабое создание недостойно жизни? Бедняги сигомы,— им не так-то просто будет заполучить первых пациентов...».

И вдруг сигом у нее в гостях! Ну конечно же, ему не нужна еда,— он ведь заряжается через солнечные батареи и еще какие-то устройства, энергию копит и хранит в органах-аккумуляторах. Но что ему здесь понадобилось?

Ей стало не по себе, когда вспомнила: он хочет, чтобы Вита ехала с ним в Прагу. Может быть, он замышляет ее исследовать, как подопытное животное?

— Никуда Вита с ним не поедет! — решительно сказала Ксана Вадимовна свекрови.

— Но какие у нас основания не доверять ему? И девочку обидим,— ответила свекровь. И в то же время она думала: «Может быть, так лучше. Ведь не зря у меня появилось предчувствие...».

— Ты всегда любишь возражать, мама,— с упреком проговорила Ксана Вадимовна.

Свекровь ничего не ответила. «Так, конечно, нам спокойнее. Но как об этом сказать Вите?».

Они вернулись в столовую, делая вид, что ничего не произошло.

Гость бросил на них быстрый взгляд.

«Неужели он что-то заметил? — подумала старшая из женщин и вспомнила: у сигома ведь есть телепатоусилители. Он воспринимает и свободно читает психическое состояние мозга. Сигомы могут переговариваться между собой на огромных расстояниях с помощью телепатии. Значит, Валерий Павлович знает и то, о чем они говорили и о чем думают. Но почему же в таком случае он не внушил им мыслей, нужных для свершения его замыслов?

Ее уверенность в правильности решения поколебалась. Свекровь испугалась: а если это сомнение внушает он? Посмотрела на гостя, ожидая встретить тяжелый, недобрый взгляд. И была готова броситься в бой со всей страстностью и ожесточением. Но Валерий Павлович смотрел не на нее, а на Биту. Острые черты его лица, похожего в профиль на выщербленную пилу, смягчились и сгладились. И хоть около улыбающихся глаз не собирались морщинки, сейчас его лицо уже не казалось таким странным.

Он смотрел на девочку-одуванчик и улыбался ей. И девочка отвечала ему тем же.

3.

— Ты уже большая, должна сама понимать,— начала Ксана Вадимовна почти сразу же после ухода гостя.

И Вита все поняла.

Она умоляюще взглянула на бабушку. Но та повернула голову к окну, делая вид, что внимательно что-то рассматривает.

— Мама! — с упреком вокликнула Вита.— Почему ты не разрешаешь? Чем он тебе не понравился?

Ксана Вадимовна несколько растерялась:

— Он не человек, девочка. Он — сигом. Помнишь, их показывали по телевизору?

— Ну и что же? — спросила девочка с таким видом, будто знала об этом раньше и не придавала значения.

— Неизвестно, с какой целью он тебя приглашает,— попыталась объяснить свой запрет Ксана Вадимовна, но Вита даже руками возмущенно всплеснула:

— Мама, помнишь? Я рассказывала, что некоторые наши девочки говорят, будто сигомы опасны. Ты тогда объясняла, что они повторяют слова глупых и отсталых людей. А теперь говоришь другое...

«Она покраснела, кажется, от стыда за меня»,— подумала Ксана Вадимовна и взглядом попросила свекровь о поддержке.

А та не замедлила прийти на помощь:

— И все-таки он не человек, Вита. И мы не можем проникнуть в его замыслы.

— Он хороший,— убежденно сказала девочка.— И что вы на него напускаетесь? Если бы папа был жив...

Ее губы уже кривились и подбородок дрожал. А глаза смотрели с вызовом.

И невольно Ксана Вадимовна снова вспомнила о портрете, который так понравился покойному мужу. А теперь существо, будто сошедшее с портрета, пришлось по душе дочери. Случайно ли это?

4.

— Мы полетим на гравилете? — спросила Вита и поспешила добавить: — А то я уже летала на всех атмосфероаппаратах, кроме гравилета.

— А тебя на руках носили? — спросил Валерий Павлович.

Ее ресницы настороженно приподнялись, как крылья птицы, готовой взлететь при малейшем шорохе.

— Когда был жив папа...

Но еще раньше, чем услышал ответ, сигом понял, что ошибся, причинил боль.

— Я понесу тебя до Праги,— сказал он.

— Ладно,— согласилась Вита.

Сначала она подумала, что это игра, а потом вспомнила, что рассказывал учитель о сигомах. Она никогда не думала, что у кого-нибудь еще, кроме отца, может быть такая ласковая и сильная рука.

Валерий Павлович бережно поднял девочку, как поднимают одуванчик. Откуда-то из плеч сигома забили две струи, окутывая и его и Биту прозрачной упругой оболочкой.

Девочка увидела, как отдаляется зеленая земля, как навстречу, похожие на журавлиные клинья, несутся цепочки перистых облаков. Она представила себе, как обычно сигом летает здесь один, врезаясь в облака, и они накрывают его вот такой же холодной белой мглой. Ей стало жалко сигома: «Такой могучий и такой одинокий».

— Большое, большое вам спасибо. Без вас я никогда бы не смогла так летать,— сказала она.

Она почувствовала приятную теплоту на голове, как будто кто-то ворошит рукой ее волосы.

— Посмотри вниз, Вита!

Под ними проплывали цепи холмов. Их покрывал туман, и только меловые вершины, как маски, выглядывали из него.

— Будто в сказке,— сказала девочка, и по ее голосу угадывалось, что она всегда готова к встрече с чудесами.

— А в космос вы тоже могли бы вот так полететь? — спросила она.

— Могу,— ответил сигом.

— А что вы еще можете необычного?

Он улыбнулся и задумался.

«Почему взрослым так трудно иногда отвечать на наши вопросы? Наверное, потому, что они уверены, будто все знают»,— подумала Вита и, чтобы помочь Валерию Павловичу, спросила:

— А на дно моря тоже можете пронырнуть?

— Да.

Он думал одновременно о девочке, о ее маме и бабушке, о себе, о том, что ему предстоит:

„Я несу ее на своих руках, но она мне нужна больше, чем я ей. Даже мои создатели не подозревали, как она мне будет нужна".

„Труднее всего пришлось бы им. А сейчас? Как они волнуются, подозревая меня в преступных замыслах!

А ведь им еще предстоит узнать правду... Смогут ли они понять?".

„Разгона не нужно. Скорость возникает сразу, как вспышка света.

Только так можно перескочить барьер".

«Люди всегда движутся через барьеры. И то, что они живут,— уже преодоление барьера. И особенно то, что они сумели создать нас. Пожалуй, это самый большой барьер, который они одолели. А у нас впереди свои барьеры. Но нам легче, чем им, хоть мы и пытаемся помочь, подставить плечо под их ношу. Они нам дали то, чего сами были лишены: всемогущество и бессмертие, а мы им — только надежду. И сейчас эта девочка отдает мне свою ласку и восторг, а что я дам взамен? И нужно ли это ей?».

Вопросы, на которые он не находил ответа... Ответ должна была дать девочка, раз ее мать и бабушка не смогли сделать этого.

— А вы можете пронырнуть сквозь время? Нам говорил учитель... Знаете, я бы тоже могла, если бы только у меня были такие органы. И я бы сначала пронырнула в прошлое, года на четыре назад...

Он понял: она открывает ему самый сокровенный свой секрет. Она говорит неопределенно «года на четыре», но думает точно: «На четыре года». Тогда был жив ее отец.

Сигом почувствовал, что его волнение все растет и мешает думать. Он мог расшифровать свое состояние, разобрать все нюансы, слившиеся в один поток, мощный, недоступный обычному человеку, у которого в сотни раз меньше линий связи и чувства беднее в сотни раз. Такой порыв сломил бы его, как буря сухое дерево. Но сигом не расшифровывал потока. Он включил стимулятор воли, и ему показалось, что он слышит затихающий грозный клекот в своем мозгу...

— Угадайте, что это такое?

Рука девочки показывала вниз, на зеленую щетину леса.

Он хотел сказать «лес», но вовремя уловил загадочный блеск ее глаз и произнес полушепотом:

— Зеленый зверь-страшилка.

Она с восторженным удивлением посмотрела на него, как бы говоря: вы такой догадливый, словно и не взрослый вовсе. С вами интересно разговаривать. И спросила:

— А он злой?

— Нет, он только притворяется. В самом деле он очень добрый.

— Верно,— подтвердила она и впервые посмотрела на него не покровительственно и не восхищенно, а так, как смотрят на равного, на друга.

— Гляди, вон и Прага на горизонте.

— Там, куда он показывал, лежала алмазная подкова. Это сверкали новые районы лабораторий. Когда подлетели поближе, стало видно, что подкова состоит из двух частей — наземной и воздушной. Многие здания-лаборатории парили в небе, поднятые на триста — пятьсот метров. Здесь были все геометрические фигуры: здания-ромбы и шары, кубы и треугольники. Они встретили нескольких людей, перелетавших от лаборатории к лаборатории. Кто-то помахал им рукой и долго смотрел вслед.

А внизу уже распростерлась старая Прага-музей с иглой старомястской ратуши и резными шпилями собора в Градчанах. Сигом с Витой приземлились на площади как раз перед ратушей.

— Сейчас будут бить старинные часы, и ты увидишь апостолов,— сказал сигом.

— А что такое апостолы?

— Игрушечные человечки. Они покажутся вон в том окне.

Апостолов по требованию Виты смотрели два раза. А потом прошли по Карлову мосту через сонную Влтаву. У каждой статуи девочка останавливалась и наконец заключила:

— Когда-то больше любили кукол.

— Да,— серьезно проговорил сигом.— Тогда взрослые тоже играли в куклы.

Они остановились перед знаменитой фабрикой игрушек, и сигом сказал:

— Ты пока посмотришь фабрику, а я ненадолго отлучусь и вернусь за тобой.

5.

Сигом вернулся раньше, чем предполагал, хотя орган-часы в его мозгу показывал, что он нерационально тратит время. Сигом не пытался оправдаться перед собой, зная, что не может поступать иначе. Он думал о Вите, вспоминал, как она спрашивала: «А можете?» На фабрике ей предложат выбрать себе игрушку. И сигом догадывался, какую она выберет.

Робот-швейцар проводил его к Главному конструктору игрушек — веселому стройному человеку, одетому в спортивный костюм. Он сидел на маленьком стульчике для посетителей, а около его глубокого старинного кресла стояла Вита.

Сигом видел ее сейчас в профиль: разгоревшаяся щека, облако пушистых волос, любопытный глаз.

— А вот и за мной пришли,— сказала она Главному конструктору, увидев сигома.

Одну руку подала ему, а второй прижимала к груди пластмассовую коробку.

— Угадайте, какой подарок я выбрала,— предложила она Валерию Павловичу и заговорщически подмигнула Главному конструктору.

— Трудно,— сказал сигом и попытался нахмурить лоб, но это у него не получалось — кожа из пластбелка не собиралась морщинами.— Может быть, ты мне поможешь? — И, не ожидая ответа Виты, спросил: — Из старых или из новых?

— Из новых.— Ее глаза говорили: «Ты хитрый».

— Машина или существо?

— Существо.

«Я не ошибся»,— думал Валерий Павлович, вспоминая куклу-сигома, новинку пражской фабрики. Кукла умела сама ходить, выговаривала несколько слов, пела. В ее лоб был вделан маленький прожектор, прикрытый заслонкой. «Глядя на куклу, она будет вспоминать меня».

Он спросил:

— Это существо похоже на меня?

— Немножко,— лукаво сказала девочка.

— Может быть, это кукла-сигом? — сказал он медленно, будто раздумывая.

— Вот и не догадались!

Вита раскрыла коробку. Там лежали две чешские куклы — папа Шпейбл и Гурвинек.

— Но ты же сказала, что игрушка — из новых моделей.

— Я правду сказала: папа Шнейбл играет, а Гурвинек танцует. Раньше таких не было.

Сигом и Вита попрощались с Главным конструктором. Они вышли из его кабинета, прошли через выставочный зал. У выхода сигом задержался, спросил Виту:

— А ты не хочешь еще и ту куклу, которую я называл? Девочка отрицательно покачала головой.

— Ты не будешь вспоминать обо мне?

— А при чем же та кукла?

— Она похожа на меня.

— Нет,— сказала девочка.— Кукла — это кукла. А вы — это вы.

Она вприпрыжку побежала к двери.

— Не так быстро, Винтик, упадешь!

Девочка замерла, прижалась к двери. Не решалась обернуться, взглянуть на сигома. Он сказал: «Винтик». Но так называл ее только один человек — папа.

Сигом подошел к ней, опустил руку на плечо, притянул к себе. Так в обнимку они вышли — гигант с массивными плечами и девочка-одуванчик. Вопросы бились в голове Виты, как птицы, но она ни о чем не спрашивала.

Они прошли по старинной набережной над Влтавой, и Вита старалась не наступать на большую тень сигома. Листья шуршали под ногами, как пожелтевшая бумага, как обрывки чьих-то писем, которые не дошли по адресу.

Вот и Вацлавская площадь. Сигом что-то объяснял девочке, рассказывал о короле Вацлаве, но она не слушала, занятая своими мыслями. Внезапно спросила:

— Когда у вас кончится отпуск?

— Через два дня.— Он понял, к чему она клонит,— и сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже: — Я и потом буду прилетать к тебе.

— Честное мужское слово, да?

Она испытующе смотрела на него — серьезная маленькая женщина, которая не прощает лжи. И она доверила ему то, о чем не говорила никогда никому:

— Мой папа всегда выполнял то, что говорил. Но однажды... Когда он уходил на Опыт, то обещал вернуться...— Она отвернулась.— Я не хочу, чтобы вы подумали, будто я плакса. Но у других есть папы...

Он боялся посмотреть в ее глаза, знал, какие они сейчас. А девочка изо всех сил прижалась к нему и бормотала:

— Он обещал вернуться.

Сигом почувствовал, что больше никакими переключениями стимулятора воли не удастся сдержать ком, подступивший к горлу. Словно что-то сломалось в нем, какая-то незаменимая деталь, и третья, и четвертая сигнальные системы, и даже система Высшего контроля были бессильны перед этим. Он опять на мгновение стал тем, кем был когда-то давно, до смерти,— обычным слабым человеком. Из его губ вырвалось:

— Я сдержал слово, Винтик.

— Папа...

— Я тебе потом объясню...

— Папа!

Сильный порыв ветра взъерошил волосы девочки, вздул пузырем ее платьице. Пушистые волосы щекотали губы сигома. Он хотел что-то объяснить девочке, но подумал: «Она не поймет. Да я и сам не мог бы определить, сколько во мне от Анта и сколько нового. Сказал ли я ей правду?».

6.

— Ант,— шепнула женщина.

Он повернул к ней лицо, и она увидела, что в его глазах нет и следа сна.

— Ты не спал всю ночь?

— Мне не нужен сон. Я ведь не устаю.

«Что в нем осталось от того, которого я любила?» — думала женщина. Сказала совсем другое:

— Ты мне кажешься высшим существом, каким-то древним богом.

Сигом улыбнулся, и она убедилась, что Вита не ошиблась: это была улыбка прежнего Анта.

— Если тебе приятно, то все в порядке.

«И слова прежнего Анта...».

Он добавил:

— Я ведь и мечтал стать таким.

«Что же в нем осталось от того, которого я любила?» Погладила его горячее плечо — плечо того Анта никогда не было таким горячим,— сказала:

— Мне кажется, будто это ты и не ты... И наконец решилась:

— Что же в тебе осталось от прежнего?

— Ты ведь только что сама ответила на этот вопрос. Он знал, что ей тяжело: в его возвращении она видит что-то кощунственное. И она и мать мучаются, пытаясь ответить на вопросы, которые не нужно задавать. И только Вита сразу радостно приняла все таким, как есть: для нее главное, что он вернулся.

Сигом сделал то, что неоднократно запрещал себе,— включил телепатоусилитель и тут же его выключил. Затем проговорил, отвечая на невысказанный вопрос Ксаны:

— Я мог бы вернуться и прежним — точно таким, каким был до смерти. Ведь опыт предстоял очень опасный, и мой организм записали на фиоленты. Проще было бы восстановить его по матрице.

— Тогда почему же...

— Когда я очнулся, показалось: сплю. Потом услышал знакомый голос. Профессор Ив Кун позвал меня по имени. Я хотел повернуть голову, но не мог, хотел взглянуть на Ива — тоже не мог. Ив спросил: «Ант, ты меня слышишь, отвечай!» Я ответил, что слышу, но не вижу. И он сказал: «Сейчас объясню. Ты погиб. И Олег тоже. Вспомни». Я снова увидел, как Ол передвинул рычаг — и сверкнула молния... «Вспомнил?» — «Да»,— ответил я. Ив рассказал, что они начали восстанавливать нас. Первый этап. Оказалось, что я пока только модель мозга Анта, созданная в вычислительной машине. Ив говорит: «У тебя есть органы речи и слуха, но еще нет зрения. И перед тем как приступать ко второму этапу, хочу спросить...» Я уже знал, о чем он спросит. Ведь еще когда был создан первый сигом, я высказался достаточно определенно. И потом мы не раз говорили об этом, и он знал, каким бы я хотел быть. Он просто уточнял, все ли остается неизменным...

Ксана приподнялась, опершись на локоть, внимательно наблюдала за его лицом, которое теперь уже не казалось ей чужим.

«Чему я удивляюсь? Он всегда был таким,— думала она.— Мы всегда плохо понимали друг друга. То, что мне и другим казалось кощунственным, для него было обычным и ясным. Пойму ли я его когда-нибудь?» Она спросила, хотя и знала заранее, что опять не поймет его:

— Но почему ты хотел быть таким, а не прежним? «Я не могу ей сказать всего,— подумал он. — Это бы оскорбило и опечалило ее и любого такого же человека, как она».

— Мне нужно было поставить Опыт, а в прежнем облике я не мог этого сделать. Не хватало объема памяти, быстроты мышления, реакций, органов защиты и контроля. У меня было только две сигнальные системы, а теперь — пять. И еще система Высшего контроля.

Сигом вспомнил, как когда-то давно — тогда он был человеком — на спутнике погибал его друг, прижатый обломком радиотелескопа, а он не мог прийти на помощь, не мог поднять руки. У него шла носом кровь, в голове как будто скрежетали жернова, размалывая память. Он проклинал свою слабость и это дьявольское вихревое вращение, возникшее по неизвестной причине. Сквозь скрежет жерновов пробивался вопль: «Помоги!» Потом затих... Сигом провел рукой по волосам Ксаны, по ее щеке. Пальцы наткнулись на морщины. Он вспомнил, как она всегда панически боялась старости. Боль проникала в его сознание, он взял руку Ксаны и осторожно сжал.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— О тебе.

Он думал:

«И она спрашивает, почему я решил стать другим. Вся беда в том, что ей нельзя объяснить — надо, чтобы она почувствовала. А это почти невозможно. Конечно, я мог бы включить усилители и внушить ей. Но я ведь запретил себе в отношениях с людьми использовать преимущества перед ними. И правильно сделал. С ними я должен быть человеком — ни больше и ни меньше. В этом все дело...».

«Мать, наверное, уже встала. Поймет ли она? Когда-то я рассказывал ей, что лимиты человеческого организма исчерпываются раньше, чем мы предполагали; что если человек хочет двигаться вперед, ему придется создать для себя новый организм—с другим временем жизни и возможностями... Она соглашалась со мной. Но тогда я был прежним Антом».

«За три минуты до начала Опыта придется переключить систему Высшего контроля только на энергетическую оболочку. Важно еще все время контролировать температуру в участке «Дельта-7».

— Поедем сегодня к морю? — спросила женщина, с замиранием сердца ожидая, что он ответит. Прежний Ант очень любил море.

— Замечательно придумала! — ответил сигом.— Я понесу тебя. Помнишь, на Капри ты просила, чтобы я понес тебя в воду, а то ты боишься замочить ноги?

Впервые за эти два дня, с тех пор как она узнала правду, ей стало по-настоящему легко, и она пошутила:

— Ты понесешь всех троих, всех твоих женщин? До самого синего моря?

— Конечно,— сказал он.— Я помчу вас по воздуху быстрее гравилета.

— А знаешь, сколько мы весим втроем? — продолжала Ксана, думая, что он тоже шутит.

— Во всяком случае, меньше тысячи тонн...

— А ты можешь переносить тысячу тонн?

— Да. И больше,— ответил сигом, и она поняла, что он не шутит. Он опять стал для нее чужим.

Ксана замолчала, невольно отодвинулась. Прозвучал мелодичный звонок.

«Вита»,— подумал сигом и радостно улыбнулся.

— Войдите, если не Бармалей! — воскликнул он, закрыв лицо руками и растопырив пальцы.

— Папка! Папка! Ты опять за старые шутки! Но мне ведь уже не три года,— запрыгала Вита и погрозила ему пальцем.

Сигом услышал голос матери:

— Доброе утро, дети!

Она вошла своей быстрой молодой походкой, и Ксана пытливо смотрела на нее: «Неужели она ни разу не задумалась над тем, что же в этом существе осталось от ее сына? Неужели ей легче, чем мне?».

— Мама,— сказал сигом,— мы с Ксаной договорились: сегодня все вчетвером летим к морю.

— Ура! — закричала Вита и обеими руками обняла шею сигома. Ее глаза блестели от восторга.— И ты понесешь нас, как тогда меня? Идет?

— А ты будешь послушной? — спросил сигом.

— Не буду!

— За правдивость наперед снимаю половину вины,— торжественно проговорил сигом и почувствовал руку Ксаны на своем плече.

— Хватит баловаться, Ант. Как маленький...

7.

Прошло два дня...

— Мне пора.

«Что еще сказать им? — думал сигом, не глядя на мать.— Только бы она не заплакала... По небу тащились гривастые тучи.

— Ты скоро вернешься? — спросила Вита.

— Да.— Добавил: — Честное мужское слово. Никто не улыбнулся.

«Что сказать матери? Ей тяжелей всего...» Ничего не мог придумать.

Тучи тащились по небу бесконечным старинным обозом...

— До свидания, сын. Желаю тебе успеха во всех делах.

Ее голос был спокойным, и слово «сын» звучало естественно. Он понял, что мать приняла его таким, как есть, и не терзалась вопросом: что осталось в нем от того, кого она родила? Мать не смогла бы постигнуть его превращения логикой, не помогла бы ей эрудиция. Что же ей помогло?

«Пожалуй, это можно назвать материнской мудростью,— подумал он.— Оказывается, я не знал своей матери».

— До свидания,— сказал сигом, обнимая всех троих и уже представляя себе, как сейчас круто взмоет вверх, пробьет тучи и полетит сквозь синеву.

— Будь осторожным, Ант,— робко попросила Ксана.— Ты отчаянный. Ты опять...

Недоговорила. И это невысказанное слово повисло между ними, как падающий камень, который вот-вот больно ударит кого-то...

«Ксана боится за меня, как и тогда. Она даже забыла, что я стал неуязвимым. Значит, я для нее — прежний Ант...».

«Смерть... Когда-то мы так свыклись с этим несчастьем, что оно казалось неотделимым от людей. Но и тогда мы боролись против нее. Мы сумели обессмертить голоса на пластинках и магнитных лентах, облик — в скульптуре, портретах. Мы создали бессмертную память человечества в книгах и кинофильмах... Так мы научились понимать, что же в нас главное и что нужно уберечь от смерти...».

Ант улыбнулся, будто поймал слово-камень и отбросил его прочь. Он сказал:

— Если я опять погибну, то опять вернусь...

Часть вторая. ПРЫГНУТЬ ВЫШЕ СЕБЯ...

8.

Струи густых испарений тянулись из потрескавшейся почвы. Они изгибались, похожие на танцующих змей, сплетались в клубок, раскачивались...

Струи постепенно иссякали, и вот клубок уже танцевал на одном прозрачном стебле, затем отрывался и плыл над скалами и чахлыми кустарниками, переливаясь радугой меняющихся красок. Блекло-сиреневые, светло-синие, грязно-серые — сплошные полутона, ни одного четкого цвета. Из плывущего клубка то и дело высовывались «змеиные головы»...

— Забавно! — Олег улыбнулся.

Ант отвел глаза и кивнул. Он подумал: «Ты ведь воспринимаешь это иначе. И улыбка у тебя плохо получилась. Она — солдат, который не смеет ослушаться приказа, хотя у него дрожат коленки». Вытянул руку:

— Посмотри.

Олег тщетно вглядывался в даль: он видел лишь танцующие струи.

— Извини,— с досадой проговорил Ант.— Я забыл, что ты не можешь отсюда увидеть. До того места около двадцати километров. Полетели!

И, уже взлетая, легко подхватил Олега.

— Все-таки здесь можно дышать,— будто споря с кем-то, сказал Олег. Он то надевал, то снимал шлем. Повторил упрямо: — Если привыкнуть, то можно.

— Не вертись, уроню! — пригрозил Ант, зорко высматривая что-то внизу.

Он сделал несколько кругов и опустился у полуразвалившегося сооружения с бойницами.

— Их следы?!— Олег был крайне удивлен и лихорадочно пытался разобраться. Неужели сразу же наткнулись на то, что искали? Невероятная удача! Правда, неизвестно, какой из двух экспедиций эта крепость принадлежала. Но строили безусловно земляне.

Он обошел сооружение, осматривая камни и глыбы пород, из которых оно было сложено.

— Строили для обороны: взгляни на бойницы. Значит, ожидали нападения. Но почему же тогда они не вернулись на корабль, который послужил бы самым надежным укрытием? И где корабль?..

Олег нагнулся, поднял какой-то предмет.

— Смотри, сломанный затвор карабина. Значит, они боролись с биологическими объектами, похожими на нас. Иначе пустили бы в дело генхас, а не охотничьи карабины... Смотри, следы! Отчетливые отпечатки. Вот эти, большущие. Похожие на Миронова! Размер башмаков — сорок пять, не меньше. Поройся в памяти, Ант, ты ведь записал туда сведения об участниках экспедиции. Учти и глубину следа. Миронов весил около ста килограммов...

— Это следы Миронова,— подтвердил Ант.

— Значит — первая экспедиция.

— Слишком часто говоришь «значит»,— заметил Ант.

Олег обернулся было с недоумением, но вздохнул и продолжил осмотр. Он явно не находил чего-то важного.

— А где же следы противника? Посмотри, какие прыжки совершал Миронов. Но с кем он сражался? Что ты скажешь?

— Не знаю,— ответил Ант.

Олег поджал губы, выпятил подбородок. «Кажется, мой соратник больше умеет действовать, чем думать...».

— Во всяком случае, отсюда они ушли живыми,— объяснил он Анту.— Мы не знаем полностью исхода боя, но следы всех четверых ведут к скале. Не сможешь ли ты обнаружить следы и на камнях?

— Нет. На выступе скалы видны только засохшие капли крови, несколько нитей.

— Сделай анализ.

Ант тотчас откликнулся:

— Кровь человека. Первая группа. Нити арконовые. Возможно, Миронов или Кузяев были ранены. У обоих — первая группа крови и содержание гемоглобина выше нормы.

«Лаборанту для анализа понадобились бы долгие минуты,— подумал Олег.— Сигом сделал это за доли секунды... Информация не требует дополнительных преобразований и проходит по другим каналам. Впрочем, тут дело еще и в скорости ее прохождения. Какой из этих факторов весомее?».

Он понял, куда ведут его подобные размышления, и, чтобы предупредить неминуемый вывод, решительно сказал себе: «Но и у меня есть преимущества. И кто знает, что окажется важнее?» Вслух проговорил:

— Попробуй проследить дальше.

Дальнейшие поиски не принесли результатов. Не удалось ни определить направления, в котором ушла после боя экспедиция, ни хотя бы убедиться, что ее участники остались живы.

— Помехи. Радиощупы не работают,— заметил Ант.

Он сделал несколько шагов, углубившись в тень от скалы. По его фигуре поползли дымки.

— Что с тобой? — крикнул Олег.

— Все в порядке,— с недоумением ответил Ант и обернулся.

Его лицо заколебалось и расплылось в дыму. На том месте, где только что стоял сигом, поднимался столб дыма.

— Ант!..

Из дыма вынырнула знакомая фигура, шагнула к человеку. Дым исчез.

— Мне показалось, что ты горишь,— сказал Олег, переводя дыхание.

— Оптический обман. Его создают испарения. Продолжим поиски?

— Да, но сначала мне необходимо перекусить.

Олег вынул из кармана несколько ампул и тюбиков, сел в тень. Только теперь почувствовал усталость.

Сигом стоял рядом, прислонясь плечом к скале и подставив спину лучам ослепительно белого светила.

«Ему хорошо,— позавидовал Олег.— Зарядился лучевой энергией — и никаких забот о пище. А я его задерживаю... Ничего, подождет».

Олег не спешил, стараясь как можно больше расслабиться и ни о чем не думать. Лениво смотрел на стреловидные изумрудные облака, на колеблющиеся дымки испарений, на неподвижные кусты, будто сплетенные из проволоки. На треугольное лицо Анта с мощным широким лбом и нарочито заостренными чертами, придававшими ему выражение яростной устремленности. Подумал о скульпторе, создавшем облик сигома: «Что он хотел сказать этой мятежностью линий?».

Лицо сигома поразило Олега еще на искусственном спутнике Земли, где они впервые встретились. Олег добивался разрешения на полет у членов Совета. Его познакомили с Антом и сказали:

— Полетит сигом. Он справится один. Обойдемся без ненужного риска.

Олег злился:

— Но там — мой брат. У меня никого не осталось, кроме него. Я понимаю, что теперь сигом, как видно, займет трон «царя природы». Пусть так; Но там — мой брат. Мой, а не его!

Он намеренно не смотрел на Анта и повернулся в сторону сигома, лишь когда тот заговорил. Ант неожиданно поддержал просьбу Олега. Он говорил не о чувствах, он доказывал членам Совета целесообразность полета вдвоем.

С тех пор Олег добросовестно убеждал себя, что благодарен сигому, но лишь временами удавалось заглушить подсознательную неприязнь к Анту.

Сейчас Олег почувствовал, что в нем снова просыпается раздражение при виде этой могучей фигуры, которая не нуждается ни в пище, ни в отдыхе, и отвел взгляд от сигома.

По скалам ползли фиолетовые пятна, то сливаясь, то расходясь, и перемычки между ними растягивались и лопались. Зрелище было не из приятных, да и вообще эта планета не казалась Олегу привлекательной.

— Мы разобьем планету на секторы и обыщем каждый из них. Будем искать, пока не найдем,— распорядился он.

Сигом Ант молча кивнул и протянул руку, приглашая в полет.

9.

Олег сделал несколько шагов по камням, покрытым блекло-серой плесенью, и резко остановился. Рука потянулась к пистолету.

В темно-фиолетовой полутьме ущелья он различил двуногое существо. Похоже было, что оно подкрадывается, осторожно переставляя ноги и взмахивая руками, чтобы удержать равновесие. Над квадратной огромной головой возвышалось несколько шипов.

Олег сделал то, что предписывала инструкция,— включил кибернетический микропередатчик ЦП-1, запрограммированный на связь с представителями инопланетных цивилизаций и анализ поведения любых живых существ. Передатчик имел лазеры, работал на световых лучах и радиоволнах, посылал и звуковые импульсы одновременно по восемнадцати кодам, составленным кос-молингвистами. Достаточно было существу как-то прореагировать на сигналы, и ЦП-1 тут же учитывал поправку и менял программу, сообщая об этом космонавту. Так продолжалось до полной расшифровки поведения аборигена и установления с ним связи.

Олег не шевелился — это было лучшим в данной ситуации — и приглядывался к существу, которое тоже замерло в нескольких шагах. Поза существа была одновременно угрожающей и испуганной: казалось, оно изготовилось для прыжка, только еще не решило — вперед или назад.

«Если не удастся нащупать контакт, придется его пугнуть...».

Существо сделало почти неуловимое движение. Олег скорее угадал, чем разглядел его. Усилием воли удержал палец на спусковой кнопке.

«Куда же запропастился Ант? Сказал: «Обследую пещеру» — и вот, в самую неподходящую минуту... Ант! — мысленно позвал он сигома. Вспыхнула досада на себя: — Мы же договорились не пользоваться телепатической связью! Я сам просил. Боялся... Боялся, что он узнает обо мне больше, чем я хочу рассказать...».

Олег мог бы послать сигому радиосигнал. Но для этого нужно переключить ЦП-1...

Индикатор автопередатчика кольнул лоб легким разрядом, в репродукторах шлема прозвучал голос сигома:

— Перед тобой никого нет. Мираж, отражение.

Мираж? Существо, замершее там, в тени,— мираж?

Олег еще не верил, но рука, сжимавшая пистолет, ослабла. Он заметил, как мгновенно изменилась поза существа, как рядом проступила огромная фигура, и понял: это испуганное создание — он сам, вернее, его отражение, а рядом — отражение сигома. И тут же услышал голос Анта:

— Мы отражаемся в мареве, как в системе зеркал. Объемное изображение.

Олег повернулся к сигому:

— Спасибо, дружище. Ты определил это быстрее меня. На незнакомой планете следует быть готовым к любым неожиданностям.

Ему стало стыдно своих слов, и он подумал: «Видно, быть мне большим начальником. Поучать в самые неподходящие минуты! А ведь просто-напросто струсил...».

Он поднял голову и посмотрел в глаза Анту. Тот подмигнул, и оба с облегчением рассмеялись.

Олег включил автоматическую линию светофильтров, расположенную в лобовой части шлема, над глазами.

Космонавты вошли в ущелье, сигом старался не вырываться вперед. Тени разбегались из-под их ног и плясали вокруг. Они то ярко вспыхивали, то тускнели, становились похожими на языки огня, на клочья тумана, на блики, бегущие по волнам, на стадо крохотных бегемотов...

Олег вспомнил планету, названную Лисьей. Что-то здесь напоминало ее неприветливые предательские просторы: скользкие камни, испарения... Но там еще были пылевые столбы... Он обрадовался: «Кажется, нашел отличительный признак — пыль. Здесь ее почти нет. Но почему?».

Не успел продумать эту мысль. Взмахнув руками, провалился в пустоту, перед глазами мелькнули яркие полосы. Упал на бок. Тут же поднялся. Он оказался в узкой щели с совершенно отвесными полосатыми стенами. Присмотрелся к полосам.

«Ловушка. Искусственная ловушка. Вот следы инструмента — оплавленные по краям борозды. Похоже, что здесь поработали лазеры. Возможно, земляне приготовили ее преследователям? Или все было наоборот? Но тогда у аборигенов планеты есть оружие типа лазеров...».

На дно щели упал конец троса с крючком. Олег защелкнул его на поясе и через секунду стоял уже у края щели рядом с сигомом.

— Это ловушка, Ант,— сказал он.

— Похоже, — согласился сигом.

10.

Олег не услышал выстрела. Не почувствовал боли. Удар в правое плечо. Онемела рука.

Олег увидел фонтанчики каменных осколков на скале — их выбивали пули. Он упал, скатился в небольшую расщелину, осторожно выглянул. Снова ударили по камням пули, и Олег определил, что стреляли из-за скалы, похожей на лягушку. Он включил ЦП-1. Сигом упал рядом с ним, прикрыл человека своим телом.

— Только не стреляй,— предупредил он.— Мы ведь не знаем, кто это.

— Если нас убьют, мы тем более этого не узнаем,— проворчал Олег, борясь со мглой, застилающей сознание.

Лицо сигома оставалось невозмутимым.

— Я образую защитную оболочку,— сказал он.— Понесу тебя. Их выстрелы не причинят нам вреда. Попробуем установить связь. Но сначала надо излечить твою рану.

Голубое мерцание возникло у висков Анта, поднялось выше головы, куполом окружило их обоих. Сигом расстегнул скафандр Олега. Голубые молнии ударили из глаз Анта, вытянулись в одну вибрирующую нить, устремленную к Олегу. Олег почувствовал приятную теплоту и такое ощущение, будто чьи-то осторожные пальцы касаются его кожи. Одновременно прояснилось сознание, возвращались силы. Плечо оживало, но вместе с тем просыпалась боль.

За энергетическим защитным куполом щелкали по камням пули, выбивая фонтанчики. ЦП-1 сообщил Олегу: объекты живые. Их поведение резко отличается от поведения людей. Важнейшие особенности: необузданная алогичная агрессивность, отсюда — нежелание вступать в какие бы то ни было контакты...

— Слушай! — крикнул Олег Анту, повышая громкость ЦП-1 до предела.— Это не люди. Может быть, они убили наших?

— Рано делать выводы,— ответил Ант.

Будто забыв о противниках, проговорил:

— Пройдет трое-четверо суток, и ты окончательно поправишься. Но сейчас я отнесу тебя к кораблю. Ты останешься в нем до полного выздоровления, а я продолжу поиски один.

— Скажи проще: ты мне не будешь мешать, человек.

— Ого, ущербное самолюбие! — воскликнул Ант.— Только этого нам и не хватает.

Олег вовремя вспомнил о локаторах и поисковых системах корабля и не стал возражать. Он сможет вести поиск и оттуда. Если ребята живы, они откликнутся...

Он следил за голубоватым куполом, ожидая, когда в нем блеснут серебристые нити. Это означало бы, что сигом перевел оболочку на режим отталкивания. Но вот на прозрачный купол наплыли и повисли неподвижно осколки камней, а он мерцал все так же ровно и спокойно.

— Почему ты не переводишь оболочку на отталкивание?

— Если в нее попадет пуля, оболочка оттолкнет и ее.

— Пусть оттолкнет,— нетерпеливо сказал Олег.

— Но в таком случае пуля полетит туда, откуда она выпущена, и может попасть в стрелявшего...

— Пуля будет на излете и потеряет силу,— напомнил Олег, морщась от боли.— Мы ничего о них не знаем.

Плечо жгло. Боль разливалась по руке.

— Я и не собираюсь бороться с ними,— примирительно сказал Олег. Ему надоел спор. Он думал: «Не все так просто, как твои прописные истины, сигом. Мы дали тебе то, что хотели бы иметь сами, и лишили того, чего хотели бы лишиться. В тебе мы пытались усложнить свою личность и упростить организм там, где это можно. Боюсь, что нам удалось не столько первое, сколько второе. И упрощение организма вызвало упрощение личности. Отсюда — такая верность прописным истинам, даже в минуты опасности...».

Сигом поднял Олега на руки, стремительно взлетел мерцающим облаком.

Далеко внизу быстро поплыли щербатые, зазубренные гряды скал, похожие на изломанные пилы. Острое лицо сигома было обращено вперед. По нему пробегали ярко-белые блики, рассеянные защитной оболочкой. Густые шелковистые волосы развевались вокруг головы.

Сигом опустился у самого корабля. Олег включил кодовый микропередатчик, скомандовал автоматам корабля открыть люк и подать трап-эскалатор. В каюте он тотчас опустился в кресло. Слабость после ранения еще не прошла, несмотря на то что сигом непрерывно посылал ему биоимпульсы, передавая часть своей энергии. Успокоительно светились индикаторы приборов, в озонированный воздух, созданный кондиционерами, вплетался надоевший запах пластмассы. Олег протянул руку, переключил кондиционеры на «запах ковыльной степи».

Сигом стоял напротив, опершись о спинку другого кресла.

— Я пойду,— сказал он,— прошу тебя не выходить из корабля, пока не получишь от меня сигнала.

Он настроил приемник корабля на свою волну.

— Я помогу тебе отсюда поисковыми системами,— сказал Олег.

— Лучше бы после моих сигналов.

«А не слишком ли ты о себе воображаешь, парень? — подумал Олег.— И не слишком ли недооцениваешь меня? Впрочем, одно вытекает из другого. Ты иногда мне кажешься подростком, могучий сигом. Самоуверенным юнцом...».

— Очень прошу тебя не покидать корабль,— повторил Ант.— Мы совсем не знаем эту планету и не готовы даже психологически к ее сюрпризам.

«Но, по твоему мнению, ты готов больше, чем я,— усмехнулся про себя Олег.— Ну, что ж, иди, а там посмотрим». Он сказал:

— Не волнуйся. Если заметишь что-нибудь существенное, немедленно сообщи, и я подскажу тебе, как действовать дальше.

Выразительное лицо сигома стало встревоженным:

— Ты ведь не со мной соревнуешься. Мы оба — партнеры против неизвестности. Но ты ранен, и я иду на разведку. Разве не так обстоит дело?

— Ладно, не волнуйся,— проговорил Олег.— Я не высуну отсюда носа.

— До моих сигналов,— напомнил сигом.

— До твоих сигналов. Я буду послушным...— И мысленно досказал: «Как исправный автомат, ты ведь этого хочешь...».

Олег еле дождался, пока сигом ушел. Он лег в кресло, устроился поудобнее. Рана ныла. Он повернулся — боль чуть успокоилась. Согнул ногу, вытянул руку — и даже улыбнулся от облегчения. Почувствовал себя почти счастливым, вернулось желание размышлять. Но мысли приходили невеселые. Он думал: «Попробуй утешиться тем, что ты не такой уж примитив, что есть другие, еще проще. Можешь отнести себя к разряду благородных и смелых исследователей. Но вот у тебя растянуто сухожилие или задет сустав — и весь твой сложный разнообразный мир сужается до больничного окошка. Все великие мысли уменьшаются и гаснут. Горячие порывы подергиваются пеплом. Ты становишься рабом своего сухожилия или сустава. Садишься так, чтобы на них было поменьше нагрузки. Ложишься так, чтобы они были в тепле, чтобы им было удобнее. Только бы не болело — и ты уже счастлив. Как тебе мало сейчас нужно, человек...».

11.

Олег щелкнул тумблером, и каюту наполнил треск разрядов. Луч метался по шкале, регистрируя быстро меняющиеся шумы. Олег передал ведение поиска автоматам. На экране засверкали точечные вспышки и молнии, изломанные кривые сплетались в паутину, разрывались, произвольно склеивались.

«Тебе придется все-таки раскрыться, красотка,— приговаривал Олег. Он будто заклинал планету, уговаривал и угрожал одновременно.— Можешь злиться сколько угодно, но ты ведь присвоила себе то, что тебе не принадлежит,— надо вернуть. Людей нельзя красть безнаказанно. И шутки с ними тоже кончаются не всегда удачно. Человек — это не так уж много, по мнению некоторых, но все же кое-что. Уж поверь мне. И лучше бы тебе поладить с нами по-хорошему или вообще не связываться...».

На одном из экранов возникло размытое пятно. Оно постепенно прояснялось, и треск утихал. Уже можно было различить скалы, трещины в них, глыбу обвалившихся скальных пород. Олег передвинул рычаг на «обзор», и на экране поплыли унылые гряды скал, ущелья, наполненные туманом, как молоком.

Теперь и на других экранах возникло по кусочку панорамы. Шесть экранов обзора — шесть окошек, шесть лучей, протянувшихся на сотни и тысячи километров. Киноаппараты автоматически снимали все, что появлялось в окошках, на нескончаемые рулоны пленки, анализаторы первого контроля просматривали ее, дублируя тысячи кадров, где имелось хоть что-то отличное от миллионов других, анализаторы второго контроля выбирали из этих тысяч сотни. Если бы на планете было обнаружено что-то необычное, оно бы тотчас появилось на контрольном экране в сопровождении звуковых сигналов.

Шли часы. У Олега устали глаза, он прикрыл их отяжелевшими горячими веками.

И вдруг услышал шаги. Легкие, мягкие. Они доносились из-за перегородки, отделяющей каюту от узкого коридора, который вел к пульту управления кораблем. Олег раскрыл глаза. Шаги затихли.

«Чепуха, послышалось»,— подумал он, но на всякий случай переключил один из экранов на рубку управления. Она была пуста.

Но беспокойство не уходило. Чтобы отвлечься, Олег стал анализировать свое состояние: «В какой части мозга родилось это беспокойство? Боязнь неизвестности... Предки уплатили за нее кровью, мукой, жизнью, а мне она ни к чему. Это не оскорбительно для них, но мне она в самом деле не нужна. Я могу логично размышлять, сопоставлять, сравнивать... Но может быть, моему дальнему потомку эта моя логика тоже будет ни к чему, как мне — первобытные страхи?

Возможно, у него будет что-нибудь совершеннее, и моя логика покажется ему атавизмом, вроде аппендикса. Ведь она рождена в определенных условиях и выработана для определенных целей...».

Размышления все же успокоили Олега. Он переключил все экраны на внешний обзор: анализаторы — на повышенную готовность, главный компьютер — на выборку, и продолжал наблюдение.

Поплыли размытые очертания причудливых скал, то похожие на столбы, то напоминающие земных животных. Он подумал: «Будь на моем месте пришелец с другой планеты, он видел бы их совсем по-иному и сравнивал бы совсем иначе, даже обладай он таким же устройством зрения. А если бы абориген этой вот планеты оказался на Земле, с чем бы он сравнивал наши горы? Или березы, которых здесь нет, или реки... Может быть, если хочешь что-то понять в космосе, надо уметь отрешиться от памяти? Но как же тогда действовать? От чего отталкиваться? Вот я снова слышу шаги, хотя их здесь не может быть. А почему не может быть?

Он невольно начал фантазировать, перебирать варианты, при которых в закрытом корабле мог появиться кто-то... Проникновение через щели в обшивке или пространство между атомами... Если вдуматься, предметы в основном заполняет пустота, как вода — человеческое тело. Но почему неизвестный должен просочиться, хотя на незнакомой планете следует допускать даже такое... Следует ли? А ведь он мог просто войти в корабль, когда здесь никого не было... Дать сигнал автоматам, и они опустили бы трап-эскалатор. Но как он мог узнать код? Чем бы подал сигнал? А если у него есть радиоорганы?..

Олег почувствовал, как постепенно покрывается холодным потом. Противно липла одежда, капли поползли по лбу, по спине между лопатками. «Стоп! — сказал он себе.— С воображением шутки плохи. Ты доигрался до того, что у тебя возникает навязчивая идея, а от нее избавиться совсем не просто. Давай подумаем спокойно...».

Олег долго ругал себя и постепенно немного успокоился. «Надо разобраться. Выяснить, с чего все началось... Собственно говоря, все началось с того, что послышались шаги. Или с того, что я был ранен? Нет, все началось уже тогда, когда мы прилетели на эту планету, где бесследно исчезли две экспедиции. Мне почудился дымный столб вместо сигома. Да, да, мне и тогда чудилось. А тут еще — развалины, ловушка, выстрелы... И неизвестность. Вот откуда взялись эти шаги, которых на самом деле нет».

Он щелкнул тумблером автоматического поиска и уставился на экраны. Туманные облака выползали из расщелин, иногда слабо светились, принимая самые причудливые формы. Заработал контрольный экран. На нем сначала появилось облако в форме треугольника с черным пятном посередине. Затем возникла летящая фигура. Да это ведь Ант! Значит, он ничего не обнаружил...

Олег следил за сигомом, пока тот не исчез с экрана.

Проступило новое облако. Оно медленно вращалось, наклоняясь вдоль оси, похожее на юлу. Если бы Олег не был уверен, что это облако, то мог бы заподозрить в нем корабль. Облако исчезло, появились ущелье и светящиеся точки, расползающиеся из него.

Олег прокрутил эту часть пленки несколько раз. В том, как расползались светящиеся точки, угадывалась какая-то закономерность. Надо бы прояснить пленку через светофильтры...

Он не успел выполнить свое намерение.

Теперь шаги отчетливо послышались за стеной. Они то затихали, то возобновлялись.

«Пора кончать со всей этой чепухой! Осмотрю корабль, потом обойду коридоры. Просто так, чтобы окончательно убедиться в ложности своих страхов».

Он увидел на экране рубку, одноместную каюту, лабораторию, грузовые отсеки, помещение генхаса... Затем решительно отложил пистолет и поднялся. Подошел к двери. Помедлил секунду, вспомнил, что не осмотрел наружные люки. Вернулся и переключил экран на люки, зная, что не обнаружит ничего нового...

Третий наружный люк был открыт и трап-эскалатор опущен.

«Неужели забыл закрыть его после ухода Анта?».

Олег почти инстинктивно нажал кнопку автомата, закрывающего люк. И тогда в круглом черном проеме появилось плывущее светящееся лицо...

12.

Первое движение: правая рука схватила пистолет. Второе, третье, четвертое: левая рука судорожно нажимает на кнопку автомата.

Люк не закрывается.

«Надо выйти из каюты и пойти в рубку. Там, на пульте,— дублирующая кнопка».

Светящееся лицо застыло, чуть покачиваясь... Ноги приросли к полу.

Олег сделал усилие — закрыл и открыл глаза. Лицо исчезло.

Стало стыдно. «Доигрался, голубчик, до галлюцинаций... А ну, топай в рубку!».

Подействовало. Олег прошел к пульту и, включив экран, послал команду автомату, закрывающему люк. Автомат не сработал.

«Значит, он поломался, только и всего»,— заклинал себя Олег, сдерживая воображение.

За спиной послышался всхлипывающий вздох, визгливый смешок.

«Стоп! Не оборачивайся. Там никого нет. Забыл, что у тебя галлюцинации?.. Ну вот, выходит, можно все-таки пересилить страх? А теперь обернись.

Убедился, что в рубке, кроме тебя, никого? Продолжай размышлять нормально. Если основной и дублирующий автоматы люка поломаны, что само по себе почти невероятно, надо втянуть эскалатор и закрыть люк вручную при помощи блоков и рычагов...».

Он вышел в коридор и, громко топая, подошел к заслонкам-фильтрам. Это был последний барьер перед люком.

Олег остановился, вспомнил все, что сделал до этого, проанализировал, сравнил с инструкцией. «Пожалуй, особых расхождений нет».

Он вышел к люку, попробовал рвануть на себя ручку блоков. Она не поддавалась. Возможно, трап-эскалатор зацепился за что-то на почве. Необходимо спуститься и отцепить его.

Нельзя сказать, чтобы Олегу очень хотелось выходить из корабля. Вспомнилось предупреждение сигома.

Олег ступил на почву и увидел, что конец трапа застрял в расщелине. Олег попытался осторожно освободить его, потом разозлился, дернул сильней.

Он почувствовал удар по шлему, увидел в отдалении цепочку фонтанчиков.

«Стреляют!».

Олег спрятался за трап. Болели голова, плечо. Включил ЦП-1. Нельзя было упускать ни одной возможности договориться. Пули щелкали вокруг Олега. Ближе, ближе... Огненная игла задела руку.

«Только не стрелять. Пусть поработает ЦП-1. Они должны откликнуться...».

Он понял, что руку не просто задело. Силы убывали. Тошнило.

Из-за груды скал вышли темные фигуры...

«Вот они. Те, кто в меня стреляет. Те, с кем я должен договориться. Наладить контакт... Ант прав. Во что бы то ни стало наладить контакт. Стрелять нельзя. Нельзя. Нельзя...».

Он положил левую, раненную, руку на правую, удерживая ее от поспешных действий.

Фигуры надвигались. Одна из них была ближе других.

Олег уже различал лицо, похожее на человеческое, но почти безглазое, с раскрытым ртом.

«Наладить контакт. Контакт. Контакт. Не стрелять. Не стрелять. Контакт...».

ЦП-1 пискнул и отключился.

«Сейчас враг выйдет на позицию, с которой видна моя голова. Он выстрелит. Почему я думаю «враг»? Неизвестный, а не враг. Неизвестный, который может стать и другом. Но все равно он выстрелит».

Олег достал пистолет, послал несколько светоимпуль-сов так, чтобы не зацепить, но напугать.

Фигуры залегли. Поползли, охватывая его полукольцом.

Олегу неудержимо захотелось взбежать на трап, подняться в корабль.

«Стоп! Или ты погиб! Пока добежишь, тебя сшибут выстрелы. А если и удастся, то как поднимешь трап? Они ворвутся вслед за тобой. Что же делать? Думай еще. Попробуй снова включить ЦП-1. Вспомни инструкцию: использовать все возможности...».

Несколько секунд он чувствовал лишь боль в руке, пытающейся включить передатчик.

Наконец-то! Олег обрадовался так, будто уже наладил связь.

Новая пуля ударила в шлем, на миг от толчка он потерял сознание. Затем увидел, что враги уже совсем близко.

Еще один удар в шлем, еще два удара подряд. Пуля задела ногу.

«Попытайся хотя бы выдернуть трап!».

Он вложил все в это усилие. Казалось, что сухожилия сейчас лопнут, как канаты от чрезмерной нагрузки.

Трап выскочил из расщелины. Олег послал новые очереди светоимпульсов. Фигуры исчезли.

За несколько секунд он взлетел по трапу и схватился за ручку блоков. Когда дверца люка захлопнулась, Олег прислонился к стене и попробовал отдышаться. Пот заливал глаза, слепил. Волоча ноги, космонавт прошел сквозь фильтры, откинул шлем, утерся. Поплелся в каюту, опустился в кресло. Подумал с отчаянием: «Как видно, чтобы понять иное существо, надо стать им». Новая мысль взбудоражила его: «Может быть, шаги не были галлюцинацией? Кто-нибудь из них пробрался в корабль и открыл изнутри люк, испортив автоматы? Но почему тогда все они не пробрались? Включить генхас или стерилизаторы? А если тот, кто пробрался в корабль, не замыслил ничего плохого — он ведь мог бы уже осуществить свои планы. Но откуда я знаю, что он их не осуществляет? И разве мало работал ЦП-1?

Олег герметизировал каюту и включил стерилизаторы, создав вокруг корабля защитное энергетическое поле. Старался прогнать сомнения, думал: «Сомнения, пожалуй, лучшее, на что мы способны. Но они имеют и оборотную сторону. Великое умение как раз и состоит в том, чтобы уловить момент, когда надо отрешиться от них. Иначе никогда не начнешь действовать...».

Сквозь его мысли пробился телесигнал сигома. Олег насторожился. Сигнал послышался четче: «Что случилось? Почему работают стерилизаторы? Возвращаюсь».

Олег выключил защитное поле, настроил приемник на волну Анта. Приготовился открыть люк, как только получит сигнал о прибытии.

13.

Автоматы люков по-прежнему не работали. Пришлось открыть вручную. «Хорошо хоть, что трап не нужно опускать». Олег высунулся в люк, держась за скобу. Сигома не было видно. Через несколько секунд послышался резкий нарастающий свист.

Боль в барабанных перепонках. Закружилась голова. Сами собой разжались пальцы. Олег упал с высоты се-ми-восьми метров на оплавленную почву. Его спас спецкостюм, который он так и не снял. Но удар все же был достаточно сильным. На несколько минут Олег потерял сознание.

Очнувшись, он увидел перед собой темную стену корабля.

Услышал смешок. Визгливо-прерывистый. Затем послышалось в смехе откровенное злорадство.

«Значит, опять ловушка, западня. А я еще надеялся установить с ними контакт. Они давно приняли передачи ЦП-1, расшифровали их и передали на той же волне сигнал, который я воспринял, как сообщение сигома. Мои попытки наладить контакт они использовали, чтобы мне же устроить ловушку».

Олег нарочно застонал, сделал несколько судорожных, будто бы конвульсивных движений. А сам в это время протянул руку к пистолету, нащупал рукоятку, снял скобу предохранителя. Еще раз застонал, дернулся и застыл, ожидая, пока враги подойдут.

Они хотели устроить ему ловушку, так сами в нее попадут.

Страх исчез. Пришло другое чувство, захлестнуло, наполнило до отказа бодрящим соком. Оно клокотало глухим рычанием у горла, било ударами барабана в виски, и Олег чувствовал свои напрягшиеся мускулы, соленость крови во рту.

Теперь он жаждал, чтобы они наконец-то появились, заклинал их, сжигаемый нетерпением: «Идите же, идите скорей, спешите...».

Пистолет слегка дрожал в его руке, но что-то неведомое подсказало, что он перестанет дрожать, когда появится цель.

Снова послышался торжествующий смех, и рядом с Олегом шлепнулся, шипя и крутясь, круглый предмет. Тот же неведомый инстинкт подсказал, что надо делать. Олег отшвырнул предмет, вскочил — больше не было смысла притворяться — и включил пистолет на стрельбу очередями. Он бил светоимпульсами во все стороны, превращая скалы и чахлую растительность в месиво, в потоки лавы. Сквозь грохот рушащихся скал прорывались пронзительные стоны и крики, а он все бил...

14.

Взобравшись на корабль, Олег больше не закрывал люк. Пусть они только сунутся! Он вспомнил порыв ярости, который только что пережил, думал о том, что люди на Земле назвали бы это чувство пережитком прошлого. Мысленно отвечал им: «Это не пережитки прошлого, а программа, заложенная в нас природой. Нельзя ведь жить так: ударят по одной щеке — подставь другую...».

Размышляя, Олег готовился к встрече с врагами. Кроме пистолета-лазера, он решил использовать на этот раз неотразимое оружие — генхас и включил кибермозг аппарата на поиск и анализ противника. Однако уже через несколько минут на пульте генератора хаоса загорелся индикатор, разрешающий лишь узконаправленное, лучевое применение. Это означало, что излучение волнами опасно для самого человека: основные ритмы колебаний организма противника оказались близки к ритмам человека.

«Они похожи на нас. Что ж...».

Если бы Олег включил генхас на Земле, все люди и животные, чьи организмы имели близкие характеристики, были бы уничтожены в радиусе десяти километров за несколько секунд. Волны генхаса, изменив колебания молекул их клеток, убили бы их, неузнаваемо изменив трупы, превратив их в камни, в дерево, в пыль, в воду. Но здесь...

Олегу казалось, что его руки и ноги удлинились и окрепли, а глаза могли бы видеть и в темноте, и сквозь призрачные струи испарений. Впервые за время пребывания на этой планете он почувствовал в ней что-то родное. Ее скалы стали продолжением его рук и ног, ее цепкие кусты — его пальцами. Мост возвелся сам собой, лег через пропасть отчуждения; то, чего не могли сделать любовь и любопытство, сделала ненависть.

Телесигнал сигома: «Не включай генхас. Возвращаюсь».

«Как бы не так! На этот раз они не обманут меня!».

«Не применяй генхас. Иначе ты уничтожишь людей».

Олег отчетливо услышал мягкие шаги. Смотровое окошко каюты на миг заслонила тень, и в тот же миг он включил генхас.

Олег почувствовал, что ему становится нечем дышать. Что-то надвигалось, несмотря на генхас, грозило смять его, раздавить. Что-то огромное, как туча. Не коварное, но безразличное к нему, к его судьбе, к его страху и ненависти. Непостижимое и неумолимое.

Он взглянул на индикатор генхаса — не светится...

Олег прижался к стенке и закричал от страха: ему могло почудиться что угодно, но чтобы сам собой выключился генхас...

Все же и сейчас он сумел совладать с собой. Сжал зубы, больно прикусив губу. Выбрал позу, удобную для обороны...

Каюту залил свет, дверь распахнулась. На пороге стоял сигом, а за ним притаилась темная фигура, похожая на те, которые пытались окружить Олега.

— Это я, Олег, успокойся.

«Опять обман. Нельзя поддаваться... Если это Ант, то почему за ним темная фигура? Что они замыслили?».

— Олег, дружище...

«Голос Анта. Но разве трудно подделать голос?».

Сигом шагнул к Олегу, а темная фигура осталась в дверях. Ант выдвинул ящик столика, достал зеркало и протянул его Олегу. И тот увидел в круглом блестящем кружочке страшное лицо со сведенным, перекошенным ртом, с изломанными бровями, в крупных каплях пота. Искусанные губы покрыты кровью и застывшей пеной. В огромных глазницах сверкали страхом и ненавистью черные точки.

Видение надвигалось на Олега...

— Кто ты? — закричал он, пытаясь прикрыться руками.

— Это зеркало, Олег. А в нем — ты.

«Это не Ант. Кто угодно, но только не он. Они хитры, но человека Земли им не обмануть!».

Он собрал остатки сил и бросился вперед.

Сигом хотел было включить отбрасыватель, но сдержался — Олег мог ушибиться. Поэтому Ант только поймал человека в энергетические нити оболочки и спутал его, как сетью.

Перед сигомом сейчас находилось взбешенное испуганное существо, меньше всего напоминавшее Олега. Ант заметил волосы, вставшие дыбом на гусиной коже. Рентгеновским и гамма-зрением увидел, как колотится сердце и напряженно вздуваются серые лоскуты легких, как сокращаются железы, выбрасывая в кровь адреналин...

За секунду сигом успевал передумать и перечувствовать больше, чем сотня человек — за всю жизнь. И сейчас, вспомнив все, что связывало его с прошлым, Ант испытал невыносимую жалость к этому существу, виновному разве лишь в том, что не может подавить свои инстинкты органами Высшего контроля, которых у него нет.

Сигом думал:

«Его так легко убить, что он должен постоянно доказывать себе и другим: я не трус. Достаточно вывести из строя орган или перебить сосуд — и заменить нечем. Он вынужден бояться повреждений и ненавидеть все, что может их причинить. Удивительно, как, несмотря на все это, человек-личность поднимается над человеком-животным».

Сигом перегнал психоэнергию из излучателя в глаза. Хоть это было вредно для него, но могло наиболее эффективно подействовать на Олега. Из глаз сигома потянулись два невидимых луча, и там, где они скрестились, появилась сверкающая точка. Она коснулась Олега, и он упал...

15.

Он увидел над собой встревоженное лицо сигома, спросил:

— Это все-таки ты, Ант?

Почувствовал руку сигома на своем лбу, услышал его слова:

— Нет, не я, а джинн из бутылки. Только теперь поверил.

— Мне показалось, что ты пришел не один.

— Тебе не показалось.

— Кто же это?

— Еще не знаю. Но думаю, один из тех, кого мы ищем. Это была бы удача!

Олег стремительно поднялся, повернул голову и увидел двуногое существо, одетое в пластмассовый костюм. Бледно-фиолетовое лицо, глаз почти не видно. Из раскрытого рта выглядывают зубы. Существо стояло неподвижно, прислонясь к стене каюты.

— Не бойся. Я держу его под телеконтролем,— проговорил сигом.

— Но почему ты сказал, что это один из тех?

— Это Миронов.

— Что?!

— Присмотрись.

Лучи, исходящие из глаз сигома, потянулись к Олегу. Он почувствовал, что с него сваливается гнетущая тяжесть, что возвращаются спокойствие и зоркость ума, как вода возвращается в колодец. Он посмотрел на ноги существа — это были ноги Миронова, и плечи — его плечи. Но лицо — чужое...

— Миронов,— позвал он, и громче: — Иван! Существо безучастно смотрело куда-то в угол, и Олег вспомнил, что оно находится под контролем Анта.

— Сними телеконтроль,— попросил Олег.

— Опасно. Не сумел с ним договориться.

— Я дружил с Мироновым. Сними контроль.

— Ладно.

Выражение бледно-фиолетового лица мгновенно изменилось. Из безучастного стало затравленным и злобным. Существо ринулось к двери. Убедившись, что ему не открыть ее, подскочило к пульту, стало беспорядочно нажимать на кнопки.

«Он что-то помнит»,— воспринял Олег мысль сигома и шагнул к существу. Оно обернулось, по-звериному щелкнуло зубами. Олег ударил его в челюсть, послал в нокдаун.

Когда существо, пошатываясь, встало, Олег снова произнес имя Миронова, повторяя его на разные лады, разным тоном. Существо не реагировало, лишь затравленно озиралось.

Олег вспомнил девушку с густыми, сросшимися, сердитыми бровями, за которой они оба ухаживали и которая стала женой Миронова, раздельно произнес:

— Вика. Виктория. Вика. Жена Вика. Сын Митя. Митенька...

Ни один мускул не дрогнул на лице существа.

Олег посмотрел на сигома, думая: «Возможно, ты опять ошибся, сигом, считая, что понимаешь человека лучше, чем он сам себя. Это не Миронов».

«Не ошибся»,— ответил сигом.

«Что бы еще попробовать? Надо найти что-то очень привычное, знакомое ему и в то же время требующее безусловного подчинения. Может быть, это...».

— Пять, четыре, три, два, один... Старт!

Существо сделало жест — автоматический жест космонавта, опускающего голову на подушку кресла и закрывающего глаза. Олег начал быстро, не давая памяти существа выключиться, произносить команды. Иногда по вздрагиванию век или движению бровей он улавливал реакцию, но была она слабой, мгновенной и быстро затухала.

«Возможно, это непроизвольные движения, а не реакция на мои слова?».

Олег называл имена, фамилии, должности товарищей по экспедиции, но это не произвело никакого впечатления. Тогда, отчаявшись, он начал говорить все, что приходило на ум и могло иметь хоть какое-то отношение к Миронову:

— Пойдем на корт, косолапый? Я достал новую книгу Рейка. Хочешь мороженое? Эй, перевернешь лодку, баловень! Помнишь прогулку на Памир? Ты зарос так, что Вика тебя не узнает. А помнишь Роланда, Рольку, который всегда пользовался твоими конспектами?

Он говорил еще долго и уже отчаялся не потому, что устал, а потому, что дошел до воспоминаний детства и не знал, о чем говорить дальше. Вспомнив о дворовой футбольной команде, на всякий случай выпалил:

— Пас!

Нога существа лягнула невидимый мяч.

— Еще пас!

Нога дернулась еще раз.

«Неужели попал в точку?».

«Кажется, ты нащупал контакт,— обратился к нему сигом.— Воспоминания детства».

— Ванька-циклоп, циклопчик, Ваня, мама зовет!..

Существо повернуло голову, прислушалось. Слабая улыбка тронула его серые губы. Глаз не было видно, но у них собрались морщины.

— Кожа Миронова приобрела защитный цвет, и по той же причине запали глаза,— сказал сигом.

Но Олег это уже понял. Теперь он поверил в то, что перед ним — Миронов. Боясь потерять контакт, быстро говорил:

— Около вашего дома был луг, а за ним — река. Мы ловили карасей. Карась — земная рыба. Хорошо клюет на зорьке. Помнишь рыбачью зорьку, циклопчик? Хорошо тогда было!

Губы существа шевельнулись. Олег угадал слово, которое они прошептали: «Помню...».

Он положил руку на плечо Миронова, привлек его к себе.

— А помнишь меня, Олега, твоего друга? Посмотри на меня. Помнишь?

Миронов начал оседать, валиться на бок.

— Пусть отдохнет,— проговорил Олег.— Слишком сильное потрясение.

Он уложил Миронова в кресло.

16.

Десять часов беспробудного сна. Затем несколько часов горячечного бреда. Миронов метался, кричал, вопил, плакал. Он грозил неизвестным врагам:

— Вы так — и мы так! Негодяи! Палачи! Подлецы! Убийцы! Вы так — и мы так! Тогда не жалуйтесь!

Олег, с помощью сигома залечивавший свои раны, прислушивался к горячечным словам, пытаясь уловить хоть какой-то намек на события, развернувшиеся на этой планете. Наконец он развел руками и сказал Анту:

— Типичный бессистемный бред.

— В нем есть система. Бред подчинен одной идее. Олег вслушивался...

— Вы еще пожалеете! Без команды не стрелять! Огонь! Гады! Вы так— и мы так! Каков привет — таков ответ. Око за око и зуб за зуб! Вот вам! Что, довольно?

Олег повернулся к Анту:

— Ты прав. Ясно, что враг, с которым они воевали, был подлым и жестоким. Но кто он, каковы его приметы?

— Говоришь не о том,— сказал сигом.— Бред подчинен одной идее. Слышишь: «Вы так — и мы так». Это опыт земной истории, земная логика. А тут — космос, иной мир, иной угол преломления света... А жители планеты — лишь мхи и кустарник...

— Но тогда с кем же они воевали? — А в памяти назойливо звенело: «Иной угол преломления света, иной угол... И этого достаточно, чтобы человек превратился в зверя? Ты смешон, сигом...».

— Погоди,— сказал Ант.— Он, кажется, очнулся.

Миронов раскрыл глаза, удивленно посмотрел на Олега:

— Ты?

— Иван, вспомнил? Циклопчик, старый друг... напугал меня,— обрадованно заговорил Олег.

— Откуда ты здесь?

— Меня послали разыскивать вас. И вторую экспедицию — ту, что вылетела вслед за вами.

Белые полоски над глазницами, которые, вероятно, были бровями, удивленно поднялись:

— Вторую экспедицию? Мы ничего не знали о ней...

И мгновенно выражение лица изменилось:

— Они могут ворваться сюда!

— Кто они!

— Враги. Космонавты. Не знаю, с какой планеты они прибыли. Те, с кем мы воевали. Увидели их, как только прилетели. Пробовали установить контакт. Но они убегали, исчезали. А потом начали стрелять в нас. Расставляли ловушки. Сергей погиб...

Олег думал: «Пробовали установить контакт... Ловушки... Стреляли... Почти то же, что было с нами, со мной...».

«Вот именно, ты напал на верный след,— подсказал сигом.— А помнишь, как ты испугался существа, которое было твоим отражением?».

«Ты хочешь сказать, что они увидели такие же отражения и пробовали установить контакт с ними? Не может быть...».

«Может,— твердо ответил сигом.— Они преследовали их. Им казалось, что те хитрят, и они начали хитрить. И чем больше прибегали к уловкам они, тем больше ловчили и те, их отражения... Началось искажение психики...».

«Стреляли участники второй экспедиции. Они ведь не могли узнать в них людей. Ни по внешности, ни по поведению. Вначале и те, и другие преследовали свои отражения. Люди изменились, озверели. Затем экспедиции обнаружили одна другую и приняли друзей за коварных врагов, которых преследовали. Началась ожесточенная борьба, постепенно возрождался старый принцип: вы так — и мы так. Помнишь, к чему он приводил на Земле?..».

«Преломление света,— вспомнил Олег.— Но он ошибся. Все было иначе. Я еще не знаю как. Но иначе».

Спросил мысленно: «Но я-то не сошел с ума. С кем я воевал? Кто стрелял в меня?».

Во взгляде сигома появилась жалость, и Олег понял, что Ант подтвердил страшную догадку. И чтобы испробовать последний шанс, спросил у Миронова:

— А мой брат? Ты ничего не сказал о нем. А остальные?

Судорога прошла по лицу Миронова, заволокла белесой мутью глаза. Он бормотал:

— Твой брат, твой брат... Ну да, твой брат...

Муть начала оседать куда-то на дно глаз, взгляд прояснился...

— Мы обнаружили корабль. В нем был враг. Один Он стрелял в нас...

Олегу показалось, что волосы на голове становятся жесткими, как иглы, и пытаются поднять шлем. Он знал, что обязан спросить, никак не может не спросить, все равно придется спросить... И он спросил, читая на лице сигома сострадание:

— Мой брат был среди вас?

— Да.

«Теперь я знаю, с кем воевал и кого, может быть, убил или ранил,— думал Олег, чувствуя, как судорога сводит руку — ту, которой он стрелял.— Иной угол преломления света...».

А Миронов все бормотал:

— Твой брат... Где он сейчас?.. Странно...

«Иной угол преломления света... И все? Достаточно. чтобы раздавить нас? Кто же мы такие?».

Олег услышал мысленный ответ сигома:

«Нет, не угол, а логика. Земной опыт, земная логика».

Скафандр его стал необыкновенно жестким, сдавил, сковал Олега, превратил в куколку, внутри которой замурована личинка жука. И в таком оцепенении он думал: «Никогда мы не будем свободны от памяти или от логики. Потому что главное в нас — память. И отрешиться от нее — отрешиться от себя. Я понимаю, сигом, ты не желаешь мне плохого, не хочешь утяжелить ни мою вину, ни горе. А я не хочу облегчить их. Но случилось то, что должно было случиться. Чтобы оно не случилось, мне нужно было прыгнуть выше себя. Вот именно, выше себя... Но ты не поймешь этого, сигом. Чтоб понять до конца человека, надо быть им».

Он посмотрел на сигома, и в его взгляде были горечь и отчаяние, но был и вызов.

И тогда сигом сказал:

— Дело в том, Олег, что я был человеком. Не удивляйся. Меня звали Антоном, и в той, человеческой, жизни у меня были жена Ксана и дочка Вита. Когда я погиб, меня начали воссоздавать. Сначала — как модель мозга в памяти кибернетической машины. У меня спросили, хочу ли я быть прежним...

— Но почему ты отказался? — спросил Олег.

Миронов весь встрепенулся и переводил взгляд с одного на другого, силясь понять их спор.

Ант задумался, совсем по-человечески потирая переносицу.

— Можно рассказать об опасностях, которых я не мог одолеть в прежней жизни; о друзьях, которых не мог спасти; о целях, которых не мог достичь. Но я скажу о другом. Когда-то в юности я долго размышлял и пытался понять, в чем же величие человека? Может быть, его нет. и человек никогда не выйдет из предопределенного круга? Я тогда не ответил на свой вопрос...

Олег на миг поднял голову, и по его лицу нельзя было догадаться, хочет ли он услышать ответ, который нашел человек, став сигомом.

— Ты догадался, Олег? Все же это сумел лишь человек. Прыгнул выше себя. И остался самим собой. Совместил несовместимое. Оказывается, это все-таки возможно, дружище.

Рассеянный взгляд Олега скользнул по каюте, по приборам, по кнопкам пульта...

— Ты останешься с Мироновым в каюте, а я полечу искать остальных людей. И твоего брата...— сказал Ант и подумал: «Если не поздно...».

НЕУДАЧНИКИ. Научно-фантастическая повесть.

Все началось со статьи в одной из центральных газет, где сообщалось, что некий французский издатель и журналист Луи Паувельс, известный в кругах парижской прессы под кличкой «крысиный король», в нескольких номерах журнала «Фигаро-магазин» опубликовал материалы, посвященные опытам американских физиологов над крысами. Результаты опытов «убедили его, оказывается, в существовании «высших» и «низших» рас, причем не только среди животных, но и людей». Тогда-то я вспомнил о других записях и решил познакомить с ними читателей.

Я глубоко признателен директору Музея Памяти о войне, подарившему мне фотокопии этих страниц дневника.

Заранее прошу прощения у читателей за небольшие исправления в дневнике, сделанные лишь для того, чтобы не указывать точно страны, где происходили события.

Во-первых, многим памятен международный скандал, связанный с этими событиями,— автор же вовсе не хочет вызывать дополнительные дипломатические осложнения.

Во-вторых, простая случайность, что все это происходило именно в какой-то одной стране. Точно такие же события, в которых участвуют точно такие же персонажи, происходят и по сей день в некоторых государствах Африки, Латинской Америки, Европы. А художественная литература всегда тяготела к выявлению закономерностей...

20 августа.

Чья-то рука тяжело легла на мое плечо. Я замер, подобравшись, как пружина, словно уже прозвучало: «Вы арестованы!» Скосив глаза, увидел пару черных ботинок с тупыми носками. Пару. Значит, он один.

Все последующее произошло в доли секунды. Я полуобернулся, сжал обеими руками его руку, вывернул ее, потянул вперед, чуточку присел и бросил человека через себя на камни. Видимо, он не был новичком в таких делах, потому что не плюхнулся мешком, а, взвыв от боли, сумел сразу же вскочить на ноги.

Я бросился к нему, и тут, выкрикнув мое имя, он прохрипел:

— Меня послал Поводырь.

— Что вам нужно? — спросил я, держа нож наготове. Стрелять было опасно: звук выстрела мог привлечь внимание.

— Успокойтесь, профессор, я же сказал, что меня послал Поводырь.

В другое время его слова успокоили бы меня. В другое время, но не сейчас.

— Что ему нужно от меня?

— Он приказал сопровождать вас.

Я приготовился к прыжку, и он поспешно произнес:

— Выслушайте сперва.

Медлить было опасно, особенно для неудачника, но я кивнул ему, разрешая говорить.

— Вы правильно делаете, что не доверяете Поводырю. Он приказал мне сопровождать вас, но при первом удобно к случае убить и труп предъявить властям для опознания. За вас назначено крупное вознаграждение.

Еще бы, такой ученый, как я,— дорогая дичь. Но для них цена на меня выше, пока я жив, а для Поводыря, самого главного из нас,— когда я мертв.

— Поводырь хочет отвлечь внимание от себя и одновременно заработать, разделить премию со мной.

— Кто вы? — спросил я.

— Один из бывших сотрудников Поводыря по канцелярии штаба. Тоже врач, как вы. Подробности вам не нужны. Главное, что сейчас наши интересы совпадают. Дни Поводыря сочтены, а я не хочу подыхать вместе с ним. Я решил сказать вам обо всем и бежать вместе.

— И знаете куда?

— Вверх по реке. Другого пути нет.

На всякий случай я сказал:

— Можно скрываться и в городе.

— Но они идут по вашему следу. Депутат вас продал. Чего еще ждать неудачнику? Меня все продали, подумал я. Все, кто мог на этом заработать. Для них я теперь только дичь. Этого и следовало ожидать. Для них становится врагом всякий, кто ставит превыше всего на свете интересы науки. А врага они травят. Чего еще ждать от людей?

— Почему я должен вам верить?

— Не верьте. Испытайте. Для начала я рассказал вам о замысле Поводыря. Одному в джунглях долго не протянуть. Это верно и для вас и для меня. У нас одни интересы, во всяком случае на ближайшее время.

Насчет «одному в джунглях» он был прав. И еще кое в чем. Но я слишком хорошо знал Поводыря. Лучше, чем ему бы того хотелось.

— Хорошо, пойдем вместе. Но если вы что-то замышляете, пеняйте на себя. Как мне вас называть?

— Яном. Это мое теперешнее имя.

Отвечая, он смотрел мне прямо в глаза. Когда-то я доверял такому взгляду. Мой бог, как это было давно и каким наивным я тогда был!

— Ну что же, Ян, для начала перекусим тут поблизости. Возможно, это наш последний обед в цивилизованном мире. Пошли.

Кивком я указал направление. Он понял и пошел первым, время от времени оглядываясь, чтобы получить подтверждение, что идет, куда нужно. Изредка навстречу попадались поздние прохожие. Проехал полицейский патруль. Ян вел себя безукоризненно, не давая повода для подозрений.

Началась улица торгового района. Маленькие лавчонки, затем — многоэтажные дома с яркими витринами. Чем дальше, тем выше дома и богаче витрины. Здесь было оживленнее, и я пошел рядом с Яном. Задал несколько вопросов по медицине.

Я не скрывал, что проверяю его. На мои вопросы мог ответить только специалист. Он отвечал без запинки. Я взглянул на его сильную руку с длинными пальцами:

— Хирург?

— Нейрохирург и психиатр. Как вы.

— Знакомы с моими работами?

— Конечно. Когда вы будете больше доверять мне, профессор, я разрешу себе задать вам несколько вопросов относительно ваших работ.

И тут он допустил маленький промах — улыбнулся. Он, как видно, редко улыбался, не учился искусству обманчивой улыбки или не овладел им. Улыбка выдала его. Чересчур уж он был доволен тем, что до сих пор благополучно миновал все ловушки. В его улыбке был привкус торжества и злорадства. Я это понял сразу.

Мы прошли мимо дверей гостиницы и ресторана. Ян направлялся дальше, к центру, где сверкали неоновые рекламы, но я остановил его:

— Пообедаем здесь.

— Это не самое тихое место.

То, что не подходит для него,— подходит для меня. Расчитывал ли он и на это?

Я сделал нетерпеливое движение, и Ян послушно пошел к двери ресторана. Но, открывая ее, допустил вторую ошибку. Он помедлил, как бы спрашивая, не желаю ли я пройти вперед, но в то же время приоткрыл дверь чуточку больше, чем следовало бы,— ровно настолько, чтобы там увидели и меня.

А затем он укрепил мои подозрения. Проходя мимо швейцара, Ян рассеянно почесал мочку уха. Этот жест на языке людей Поводыря означал: внимательно посмотри на того, кто идет со мной. Вряд ли это вышло случайно.

Я сел за столик рядом с выходом в следующий зал. Там, если свернуть вправо,— ступеньки и дверь. За ней начинается коридор, потом — длинная лестница, ведущая в винный подвал. Из него можно пробраться в заброшенный карьер, а оттуда выйти в квартал Кубамги. Я нащупал в кармане ампулу, откупорил ее и достал одну таблетку величиной чуть больше макового зернышка. Незаметно зажал ее в складке между двумя пальцами. Наступило мое время, и я думал о Яне: все его ухищрения, знания, сила воли, все, что может воспитать в себе человек, окажется бессильно перед крохотной таблеткой...

Я придвинул поближе пепельницу, побарабанил пальцами по столу, поправил волосы — он должен был убедиться, что в руке ничего нет. Пока официант принесет вино и закуску, Ян забудет, что моя рука побывала в кармане. Тогда-то я уроню в его рюмку таблетку, способную самого волевого человека сделать безвольной куклой.

Я заказал бутылку дорогого коньяка — кутить так кутить. Мы выпили по первой, затем — по второй. Ян налил по третьей.

— Длинный посох на длинную дорогу! — сказал я, многозначительно глядя ему в глаза, сковывая его взгляд и, потянувшись за своей рюмкой, уронил таблетку в его рюмку.

Уже через несколько минут я мог убедиться, что успехи психофармакологии в наше время довольно значительны. Глаза Яна утратили блеск, в углах рта появились характерные унылые складки, испарина покрыла лоб.

— Ян, я твой друг, искренний друг твой, лучший твой друг,— начал я ласково, одновременно проводя взглядом две параллельные линии на его лице, как бы соединяя брови и продолжая линию губ до ушей. И только потом, сосредоточившись, я заставил Яна неотрывно смотреть на меня. Я чувствовал, как мой взгляд совершенно свободно, будто скальпель в мягкие ткани, входит в его глаза, в его мозг, погружается в глубину серых клеток — сторожевых пунктов сознания — и гасит их.— Кто тебя послал?

— Поводырь.

— Задание?

— Он велел сказать, что послан я для вашей безопасности. Поводырь сказал: «Он не поверит тебе, и тогда ты признаешься, что должен убить его и предъявить полиции для опознания. В это он поверит, потому что знает меня и знает, в каком я сейчас положении. Войди к нему в доверие, а затем сделай то, в чем «признался»,— убей и труп предъяви полиции. Иначе они поймают его живого. Хуже будет ему».

— Вот как, Поводырь заботился обо мне? — сказал я, забыв, что передо мной уже не человек, а безвольная кукла.

Но почему Поводырь решил убрать меня, не овладев подробной схемой моего аппарата — изобретения, которое могло привести к установлению наивысшей справедливости на Земле? Впрочем, у Поводыря просто нет времени. И у меня тоже...

— Запомни,— сказал я Яну, зная, что каждая моя фраза, произнесенная сейчас, вбивается в клетки его памяти, словно эпитафия в камень надгробия.— Я никуда не уйду из этого города. Буду скрываться здесь. Только здесь. Сделаю себе еще одну пластическую операцию. Я буду ждать, когда все изменится. Ждать буду здесь... Ты посидишь за этим столиком. Когда я уйду из зала, расплатись и ступай к Поводырю. Он будет спрашивать, а ты — отвечать.

Ян сидел неподвижно, уставившись на меня, а я, удерживая в своем воображении клейкую нить, связывающую нас, готовился оборвать ее и тем самым снять воздействие гипноза.

Сделал это я только после того, как открыл дверь и стал спускаться в подвал. Ступеньки тянулись вдоль мрачных, вечно сырых стен.

Впереди в полутьме виднелись очертания больших бочек-хранилищ. Я пробежал мимо бочек и попал в лабиринт. Коридоры расходились в разные стороны, только один из них вел в карьер.

Я рискнул включить фонарик. Желтый кружок света заплясал по стенам, остановился на крестике с грубо выбитой надписью: «Помни о друзьях». Она звучала для меня весьма многозначительно...

Я был уже у самого карьера, когда уловил звуки шагов. Они доносились сзади, со стороны входа в подвал. За мной гнались.

Что делать? Спрятаться в карьере? Здесь мог бы укрыться от бомбежки полк солдат. Но пока я буду там сидеть, преследователи успеют перекрыть все входы и выходы и в конце концов найдут меня. Мое спасение сейчас — выигрыш во времени.

Держа фонарик в левой руке, а нож — в правой, я побежал на носках, стараясь не шуметь.

Дыхание перехватывало, бежать становилось труднее. Конечно, на ровной дорожке я, несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, мог бы одолеть это расстояние гораздо быстрее и без особых нагрузок. Но в подвале было сыро, а в карьере приходилось перелезать через груды обвалившейся породы.

Шагов преследователей я уже не слышал, но это не успокаивало. Если они даже заподозрят, что я укрылся в подвале, поиски вряд ли задержат их надолго. Они скоро сообразят, куда я мог направиться...

Обвалившейся породы все больше. Луч фонарика иногда скользит по сверкающим камушкам. Они будят воспоминания. Недалеко отсюда, ближе к центру города, другой ресторан — «Рог пастушки», где мы праздновали День встречи друзей. Там стены были отделаны плитками из ноздреватого камня, добытого в этом карьере, и в нем вот так же сверкали вкрапления минералов. Там я подарил женщине рубиновый браслет. Я был здорово пьян, а она всячески пыталась выведать мою тайну. Но я был начеку. И когда она предала меня, я успел вовремя скрыться. Меня всегда преследовало слишком много гончих: политики и полиция, фанатики разных мастей, недоразвитые с рождения ублюдки, завистники. Меня предавали друзья и союзники, но я всегда имел крохотный выигрыш во времени, и он неизменно спасал неудачника.

Я перепрыгнул через рельсы, по которым когда-то толкали здесь вагонетки, и снова побежал. Дышалось легче, не давила сырость, и дорога была ровнее. Но я почти выдохся, даже моя ненависть притупилась — слишком много преследователей: и тех, которые всегда разделяли мои убеждения, но торопились сейчас принести меня в жертву, дабы отсрочить собственную гибель, и тех, которые никогда не понимали меня, провозглашая непримиримым врагом. Нечего и думать о победе над всеми ними. Разве что они сами перебьют друг друга в какой-нибудь грандиозной войне.

Деревянные мостки. Выход из карьера. Я перешел на быстрый шаг. Начинались улицы окраинного квартала. Смесь пыли, бензиновой гари, испарений асфальта. Квартал населяли в основном метисы-акдайцы, потомки двух рас — черной и желтой.

Интересно было бы посмотреть в зеркало. Наверное, меня сейчас трудно отличить от акдайца из-за красноватой густой пыли, осевшей на мне в карьере. Может быть, это пригодится неудачнику?..

Оглядываюсь — и как раз вовремя. У высокой бровки напротив церкви останавливается шевроле.

Неужели они напали на мой след?

Локтем резко ударяю в живот ближайшего человека в маске. Когда он рефлекторно сгибается от боли, срываю с него маску, напяливаю на себя и скрываюсь в толпе. Пробиваюсь в самую гущу. Теперь течение толпы само несет меня в церковь. Кто-то подносит к моему рту бутылку с касфой — самодельной водкой из семян сорго, кукурузы и земляного ореха. Машинально делаю глоток-другой. Огненная жидкость обжигает гортань. Движение головой — и бутылка уходит от губ. В голове начинает шуметь от криков, визга, от нескольких глотков касфы. Мне сейчас нельзя ни на миг отвлекаться. Я должен помнить, что секунда забытья может оказаться последней в моей жизни. Даже легкое опьянение для меня опасно.

С улицы доносятся свист дудок и удары тамтамов. Кто-то рядом со мной подвывает в такт. Я чувствую, как, помимо воли, мною овладевает ритм какой-то дикой пляски, как сначала вздрагивает, а затем вихляется мое тело.

Стоп, говорю я себе. Ты же цивилизованный человек, ты был одним из крупнейших ученых своего времени, не уподобляйся дикарю, метису. Пока тебе не изменили утонченность и трезвость мышления, ты можешь спастись от гончих. Но берегись, если поддашься опьянению! Тебя схватят либо полиция, либо люди Поводыря, либо шпики какой-нибудь иностранной разведки. Одним ты нужен живой, другим — мертвый, но все они дорого дадут, чтобы заполучить такую дичь. Лучше, если тебя убьют сразу, но еще лучше, если и на этот раз сумеешь ускользнуть от своры преследователей. Ты всегда умел уходить из западни — сумей и сейчас. Разве торжество победы не слаще минуты опьянения и забытья?

Неимоверным усилием воли я заставлял свой мозг помнить об опасности, но тело ему больше не подчинялось. Оно изгибалось, сотрясалось, вихлялось, как тела всех, кто окружал меня. Массовый гипноз овладел мной, и мои губы издавали нечленораздельные звуки: стоны, восклицания, хрипы, рычания — какие, может быть, некогда издавали поколения моих предков. А потом я вместе со всеми стал орать языческую молитву:

— О вы, пришедшие с неба и ушедшие на него, оглянитесь! Мы помним, как вы вылупились из небесного яйца, мы снова видим вас!

И мне казалось, что я и в самом деле вижу, как из люка звездного корабля появляются фигурки в скафандрах. Очевидно, в моей памяти оживали картины из фильмов, виденных на телеэкране, дополнялись фантастическими подробностями, как во сне. Во всяком случае, я видел совершенно отчетливо нимбы над прозрачными шлемами пришедших с неба.

— О белые люди со звезд! — вопили вокруг меня акдайцы.— Вы принесли нам радость и доброту. И много-много подарков дали нам! Вы научили нас читать и писать, подарили нам семена сорго и кукурузы, рассказали, как добыть хлеб и воду из камня! У-гу-гу-о!

И много-много подарков, много-много сверкающих бус! О-у-у!

И я вопил и стонал вместе со всеми: — У-гу-гу-о!

Толпа несла меня к алтарю, где размахивал крестом и шевелил губами низенький священник. Видно, он читал молитву из Библии, но голос его заглушала иная, языческая молитва, которую выкрикивала, пела, хрипела толпа.

На мгновение я подумал: «А может быть, обе эти молитвы не так уж отличаются одна от другой и в основе их одно и то же?» Эта мысль — искра вспыхнувшего сознания, поднявшегося над безумием толпы, помогла отрешиться от общего воя и вернула меня к действительности. Я увидел, как священник берет левой рукой у акдайцев камни, которые лягут в основание их домов и потому требуют благословения, как правой он осеняет их крестом и сразу же с ловкостью фокусника хватает деньги за эту нехитрую операцию. Его заработок за один такой день составляет сумму, равную годичному заработку шахтера-акдайца. Я вспомнил, что там, за дверями церкви, меня могут ждать люди, желающие заработать на моей жизни...

Спасет ли маска на лице? Сделают ли неузнаваемой мою фигуру вихляния и приплясывания? Я бы ответил утвердительно, если бы там ждали полицейские, а не люди Поводыря. Эти могут срывать маски со всех подряд, не боясь даже вызвать взрыв фанатической ненависти у акдайцев.

Между тем течение толпы вынесло меня за двери. Я не ошибся в худших предположениях: люди Поводыря действительно ждали меня. Они, правда, не срывали маски, а действовали осторожнее. Если кто-то казался им подозрительным, два дюжих молодчика бросались к нему с раскрытыми объятиями, протягивая стеклянные бусы. Третий подносил к его рту бутылку с касфой, одновременно, будто для его же удобства, сдвигая маску.

Я уперся ногами изо всех сил, ожидая, чтобы толпа обволокла меня поплотнее. Рука сжимала нож, спрятанный на груди, большой палец замер на кнопке, высвобождающей лезвие. В такой толпе удар ножом может пройти почти незамеченным.

Мне повезло и на этот раз. Благодаря тому, что я упирался, акдайцы вокруг меня сбились тесно и людям Поводыря было трудно оттеснить их. К тому же я свободной рукой обнимал высокого пьяного акдайца, с другой стороны меня обнимал метис, украшенный ожерельями из серебряных ложек, вилок, монет. Как видно, он нацепил на себя все свое богатство.

Один из молодчиков Поводыря задержал на мне взгляд, что-то сказал своим товарищам. Неужели узнали?

Я покрепче обнял акдайца, подпевая ему, и старался подскакивать повыше. Несколько человек ринулось к нам, протягивая бусы, которые я, как и оба моих акдайца, принял из их рук. Молодчики успели заглянуть под маски акдайцев, находившихся по обе стороны от меня, но до моей маски не добрались. Я уносил с собой последний «подарок» Поводыря — дешевые стеклянные бусы, которые когда-то, очень давно, давались в обмен на золото. Преследователи и сейчас хотели совершить такой же обмен, разве что более сложный: бусы — моя жизнь — золото...

Люди Поводыря провожали нас взглядами, и я не мог определить, узнали ли они меня, замышляют ли еще что-нибудь.

Вместе с акдайцами я шел, спотыкаясь, по широким прямым улицам, где жили так называемые «тихие» — рабочие рудников, для которых английская компания построила современные дома с аккуратными двориками. В домах были газ, электричество, горячая вода. Конечно, это обошлось компании недешево, но прибыль была во сто крат большей: прекратилась текучка — ведь, уйдя из шахты, рабочий терял и квартиру. «Тихие» не вступали в профсоюз, не бастовали.

Чистенькие, обсаженные кустами тротуары кончились. Потянулись кривые улочки с жалкими лачугами, слепленными из старых ящиков, досок, листов железа. Здесь жили «буйные» акдайцы, уволившиеся или уволенные компанией.

Тропинка привела к реке. На берегу, словно отдыхающие животные, лежали лодки. Я выбрал одну из них, наиболее устойчивую, как мне казалось, сбил замок и столкнул ее в мутную воду. Предстоял близкий, но опасный путь к береговому поселению, где меня ожидает человек Густава. Он станет моим проводником.

Потянулись низкие, полузатопленные берега, где благополучно развивались миллионы поколений комаров и москитов. Наилучшие условия для процветания жизни — жаркий климат и влага. Потому-то здесь так стремительно размножались и яростно поедали друг друга крокодилы и антилопы, бегемоты и муравьи, муравьеды и болезнетворные бациллы. Из воды поднимались вершины затопленных ив, на берегу повыше росли эвкалипты. Иногда попадались манговые рощи, где пышно распускались на гигантских стволах целые букеты орхидей.

Затем потянулись банановые плантации, стали встречаться островки масличных пальм. Показались две небольшие усадьбы, отгороженные одна от другой забором из колючей проволоки, спускавшимся в самую воду. Здесь двуногие дети природы пытались преодолеть ее извечный закон. Дома были полутораэтажные, бедные, дворы неряшливые. Судя по всему, это были не основные помещичьи усадьбы, а те, что сдаются арендаторам. Их здесь так же много, как крохотных зеленых островков, плывущих по волнам и состоящих из переплетенных растений. Островки путешествуют по реке десятки и сотни километров. Но стоит им прибиться к берегу и за что-то зацепиться, как они разрастаются в целые острова и мешают судоходству. Дай волю одним и другим — и островки заполнят всю реку, а арендаторы — всю страну. Жадные, грязные, неразборчивые в средствах, они устремляются во все уголки и выколачивают прибыль там, где, кажется, уже ничего нельзя взять. Стоило бы проверить их моим аппаратом. Интересно, каков у них процент у-излучения?

Вскоре мне было уже не до философствований. Я перестал рассматривать берег. Моим вниманием полностью завладели пчелы, и все мои усилия были направлены только на борьбу с ними. Миллионы мелких лесных пчел тауга избрали меня объектом нападения. В этом месте реки они летали сплошной тучей, стоило секунду посидеть неподвижно — и они заползали под одежду, рассеивались по всему телу. Я безостановочно махал руками, как ветряк, используя любые предметы, чтобы отогнать крылатые полчища. Так продолжалось не меньше часа. Но вот еще один поворот реки — и природа словно сжалилась надо мной: пчел здесь было намного меньше. На береговых отмелях грелись аллигаторы, но они не представляли опасности для человека в лодке, и я мог сколько угодно размышлять над подводными парадоксами...

По мере того как сгущались сумерки, пчелы совершенно исчезли. Изредка появлялись большие сине-зеленые мухи, но от них я отбивался без особого труда. Все чаще с берегов доносился хохот обезьян, иногда — вопль животного, попавшего в когти хищника.

Теперь меня стали донимать комары и москиты. Я все чаще хлопал себя по лбу, по шее, но шло время — и руки уже не могли защитить меня. Не помогала и одежда — москиты забирались под нее. Все тело нестерпимо горело, расчесы превращались в сплошные раны. Глаза заплыли и почти ничего не видели, москиты набивались в рот и нос при каждом вдохе. Они словно объединились с моими врагами и решили доконать неудачника. Я плескал водой на лицо, но насекомые не отставали. Сигареты кончились, да я и не мог бы удержать сигарету в распухших губах.

Иногда я готов был плюнуть на все, пристать к берегу и попроситься в первую попавшуюся хижину, а там — будь что будет! Но я слишком хорошо знал, что будет, я видел злобно-радостные улыбки на лицах врагов, картины разнообразных пыток, которые меня ожидают.

А то, что происходит сейчас, разве не пытка? — спрашивал я себя. Чего тебе бояться после всего, что ты пережил? Может ли быть что-нибудь страшнее последних двух недель, когда приходится беспрерывно уходить от погони, бояться и подозревать всех: швейцаров, официантов, случайных прохожих, белых, метисов, черных? Может быть, лучше кончить одним махом — например, вскрыть вены и прыгнуть в реку? Я почувствую вместо комариных уколов резкую боль во всем теле — тысячи ножей вонзятся в него, заработают тысячи отточенных пилок, и через несколько минут голодные хищные рыбы, кишащие в реке, дочиста обгложут мой скелет.

Враги будут продолжать розыски и погоню — теперь уже за призраком. Я и моя тайна растворимся в телах молчаливых и ненасытных рыб.

Клянусь, иногда я готов был сделать это! И знаете, что меня спасло? Ненависть! Неутолимая и неистребимая ненависть к фанатикам, не достойным жизни, но считающими себя вправе травить ученого только за то, что он не подчинился их ханжеским догмам и нормам. Как будто они знают, что можно и что нельзя делать человеку, какие эксперименты законны, а какие негуманны...

Нет, я не доставлю радости врагам! Они хотят вырвать мою тайну, но пусть сначала поймают меня. Я кану в джунгли, затеряюсь в них еще надежнее, чем в джунглях человеческих. Те были говорящие, продажные, завистливые, а здесь они будут безразличными и молчаливыми. Они надежно укроют меня, как уже укрывали долгие годы в крохотном поселке среди колонистов. Они не подведут меня!

Но если все же... Сколько раз я полагал, что надежно спрятан! Полагал до тех пор, пока не замечал гончих, с вытянутыми языками бегущих по моему следу. Столько лет они охотились за мной, как за дичью. Они вели охоту по всем беспощадным законам стаи, преследующей одного. Сначала пытались настичь меня, затем — загнать в ловушку. Они расставляли ловушки повсюду. Тех, кто мог что-то знать о моем убежище, они пытались либо запугать, либо подкупить, либо сыграть на каких-то чувствах, лишь бы они выдали меня.

Та женщина... Большая и нескладная. У нее был скошенный подбородок, множество веснушек и большие молящие глаза. Они молили обо всем — о хлебе, о пощечине...

Сыграли на ее мольбе об искуплении. Она рассказала им, как я теперь выгляжу, где бываю; они решили, что мне конец, что на этот раз я не уйду.

И просчитались.

Охотники не всегда сильнее жертвы, даже если их много. Так много, что они могли бы притаиться у каждого прибрежного дерева. Даже если они настолько богаты и сильны, что я не могу больше рассчитывать на самых верных друзей.

В любом случае я поступил правильно — надо переждать в одиночестве. Утихнут страсти, вызванные статьей в газете, тогда можно будет снова рассчитывать на молчание и верность друзей. Возможно, кто другой и мог бы избрать иной путь. Но мне нельзя полагаться на счастливый случай. Ведь я феноменально невезуч. Об этом необходимо помнить, если я хочу выжить, необходимо в любом деле все взвесить и рассчитать, сделав к тому же поправку на невезучесть. Если уж нельзя не рисковать, то необходимо хотя бы свести риск к минимуму.

И еще об одном я должен помнить. Если гончие поймают меня, то не пожалеют сил, чтобы проникнуть в Тайну. А я всего лишь человек. У меня человеческое тело, которое вот так, как сейчас, горит и болит.

Может быть, так же чувствует себя лабораторная крыса в опытах с полной информацией о периферических болевых участках. Но я не крыса! Я тот, кто ведет опыт, и не дам превратить себя в подопытного! Слышите, вы!

Страх и ненависть, страх и ненависть убивали и спасали меня все эти годы. Страх перед тем, что кто-то может проникнуть в Тайну, возвращал к мысли о самоубийстве, а ненависть помогала жить, говорила, что нужно дождаться, когда снова придет мой час и мой черед.

Внезапно вверху на фоне темного неба возникло светлое пятно. Оно быстро передвигалось. Спутник? Нет, слишком велико пятно. Может быть, чудится? Но почему я вижу его так ясно?

Пятно еще больше увеличилось, посветлело, в нем словно образовалось окошко. И оттуда показалась голова.

Мой бог, я схожу с ума?!

Тот же ненавистный горбоносый профиль...

Неужели они охотятся за мной на каком-то новом летательном аппарате? От них можно ожидать всего... Я хотел выстрелить прямо в это пятно, но страх сковал меня, не позволяя шевельнуться.

А затем пятно исчезло так же внезапно, как появилось. Значит, оно почудилось? Возникло на сетчатке глаза, как результат случайного лунного блика, или в памяти, вследствие нервного импульса? Или в небе все же было нечто, а больное воображение дорисовало то, чего я боялся?

Неужели наибольшая опасность подстерегает меня не извне, не в окружающем мире, а во мне самом — в больном воображении? От него-то мне никуда не уйти.

Как ни странно, чувство обреченности несколько успокоило меня, притупило страх.

Я плыл всю ночь. С обоих берегов раздавались крики хищников и их жертв — там шла великая охота, которая не прекращается ни на миг в мире живых существ. Уже на рассвете послышался леденящий кровь звук. В нем слились свист падающих бомб и настигающий тебя гудок паровоза.

Так кричит всего-навсего обезьяна-ревун, маленькое безобидное создание, повисшее вниз головой на какой-нибудь ветке и приветствующее новый день планеты Земля. Я улыбнулся.

22 августа.

Солнце поднималось все выше, начинало жечь. У поворота реки вдали замаячили на берегу какие-то строения. Подплыв поближе, я различил дощатые хижины, дома на сваях и крепкие белые коттеджи, утопающие в зелени садов. Дома на сваях, в которых жили бедняки, располагались прямо над водой. От них на сушу вели мостики. С новой силой я стал грести, приближаясь к поселку. Теперь я видел, что и коттеджи разные: одни — побогаче, с архитектурными украшениями; другие — попроще. Имелось несколько двухэтажных домов. Над большим полукруглым зданием вился флаг.

Приметы совпадали. Очевидно, это и было селение, где меня должен ждать проводник.

Под белыми домишками, стоящими поодаль от воды, в грубо сколоченных загородках находились свиньи и козы, а под теми, что стояли почти в реке,— живность совсем другого рода. Сюда заплывали водяные змеи и даже молодые крокодильчики, жадно поглощая все, что падало сквозь доски пола. Вряд ли хозяева хижин были довольны таким соседством, но что они могли поделать?

Выбрав причал у одного из убогих домишек на сваях, я привязал здесь лодку и пошел к дому по скользкой мостовой, переливающейся всеми цветами радуги. И немудрено — ведь мостовую образовывали днища тысяч бутылок из-под пива, виски и джина, вбитые в мягкую почву горлышком вниз.

Я поднялся по узкой лестнице в дом. Несмотря на ранний час, мне никого не пришлось будить. Навстречу уже спешил, растянув рот в радостной улыбке до ушей, черноволосый хозяин. С самого детства я питаю неприязнь к таким «южным типам». Но этого несколько скрашивал выхоленный клинышек бородки. Курчавые волосы и полные губы выдавали, что в его родословной были не только французы или англичане, но и африканцы. Впрочем, я знал, что в таких вот поселках в основном живут мулаты и метисы.

— Готовь угощение, жена,— тараторил хозяин-мулат.— Разве ты не видишь, у нас радость — пожаловал гость! Прошу, прошу, мой дом — ваш дом!

Я уже понял, что этот мулат не мог оказаться моим проводником, и был изрядно обеспокоен шумом, который поднимался вокруг моей персоны. Конечно, я и не мечтал о том, чтобы войти в поселок незамеченным, но в мои планы входило сделать это как можно тише. Поэтому я недвусмысленно оборвал его:

— Простите, не скажете ли, где дом акдайца Этуйаве?

— Скажу, скажу,— заверил меня хозяин, сверкая улыбкой,— но сначала вы хотя бы позавтракайте у меня.

Он смотрел на меня так, будто к нему пожаловал любимый брат, которого он не видел лет пятнадцать.

Я был наслышан о гостеприимстве местных поселенцев-мулатов, но то, с чем я столкнулся здесь, превосходило все ожидания. Жена и дети хозяина суетились вокруг меня, будто верноподданные около короля. Я обратил внимание на угол комнаты, задернутый плотной занавеской. Мне чудилось там какое-то движение, иногда казалось, что оттуда долетают слабые стоны и хрипы, но в это время, перекрывая все звуки, внизу, под домом, прозвучал истошный визг поросенка. Может быть, хозяин откармливал его к празднику, но сейчас прибыл гость — и все планы на будущее или соображения экономии отбрасывались без малейшего сожаления. А ведь мулат не мог рассчитывать на то, что я отплачу ему той же монетой, когда он приедет в город. В городе жители таких поселков почти не бывали.

Впрочем, подумал я, возможно, его гостеприимство объясняется просто тем, что он почуял во мне настоящего господина. С другой стороны, местные жители и не умели, и не желали планировать завтрашний день. Они хотели веселиться — и трлько. Мой приезд хозяин дома рассматривает как повод для пьянки и веселья.

Хозяин позвал старшего сына, и они вдвоем принялись свежевать и жарить на вертеле поросенка. Я спустился к ним. Все уговоры и объяснения, что мне нужно срочно идти к Этуйаве, не возымели действия.

— Я уже послал за Этуйаве, сейчас он придет,— улыбнулся хозяин.— А вы, господин, отдыхайте.

Я отметил, что ни он, ни его родные не позволяли себе никаких расспросов, предоставляя мне самому решать, что говорить, а о чем умолчать.

— У меня совсем нет времени,— взмолился я. Хозяин понимающе посмотрел на меня — в здешних местах привыкли встречать и тех, кто не поладил с законом,— и успокаивающе сказал:

— В моем доме гостю нечего опасаться.

Я знал, что это не пустые слова: если бы нагрянула погоня, хозяин без колебаний защитил бы меня.

По лестнице уже спускалась его жена, кланяясь и приглашая меня в дом.

Пришлось идти за ней, устраиваться поудобнее на почетном месте и, вежливо улыбаясь, вести «светский» разговор. Сквозь неплотно подогнанные доски пола было видно, как суетился хозяин. Несло запахом навоза и крови. Во время наводнений или ненастья они забирают скот в дом, и тогда здесь не продохнуть.

Тревога не оставляла меня ни на миг, я думал об одном: как бы выбраться отсюда. Мне показалось, что я слышу легкие шаги на лестнице. Рука автоматически потянулась к оружию.

Дверь открылась — вошел высокий, стройный акдаец. Его глаза смотрели дружелюбно и с достоинством. Он приветствовал меня, коснувшись правой ладонью груди. Вокруг шеи у акдайца висело ожерелье из деревянных палочек и зубов крокодила. Я понял, что это и есть мой будущий проводник, и протянул ему связку бус, которую хранил в потайном кармане, помня совет Густава. Но акдаец тотчас передал бусы хозяину дома.

— Этуйаве ждал тебя, его лодка готова,— сказал он мне. Акдаец был немногословен, как и положено вышколенному проводнику, привыкшему не задавать лишних вопросов.

Хозяйка уже накрыла на стол. Там появилась жареная поросятина и бутылки виски и джина. Хозяин тащил на стол все, что имелось в доме.

Сколько в здешних обычаях от истинной щедрости, а сколько — от желания пустить пыль в глаза, потешить свою гордость? — подумал я, поглядывая на невозмутимое лицо Этуйаве. Казалось, его не удивляло и не радовало такое обилие еды и выпивки.

— За здоровье дорогого гостя! Пусть будет счастлив его путь! — восклицал хозяин, подымая стакан с джином.

Мне и Этуйаве он налил виски, а сам пил дешевый джин. Видно, не наскреб денег на лишнюю бутылку виски.

Из угла, задернутого занавеской, послышался стон. Хозяин метнул взгляд на жену, и та исчезла за занавеской, а он долил виски в мой стакан, придвинул ближе ко мне ножку поросенка, явно желая отвлечь от того, что делается в углу.

Тревога вспыхнула с новой силой. Разговаривая с хозяином, я весь превратился в слух. По занавеске мелькали тени, до нас доносились приглушенное бормотание, хрипы.

Этуйаве понял мое состояние. Он сказал:

— Маленький мальчик болен. Его сын. Гостя нельзя беспокоить. По ты посмотри. Можно?

Он обернулся к хозяину, и тому не оставалось ничего другого, как кивнуть, разрешая. Этуйаве отдернул занавеску.

На ящиках из-под сыра, накрытых грязными одеялами, лежал мальчик лет пяти-шести. Его глаза были широко открыты, но вряд ли они что-нибудь видели. Между запекшимися потрескавшимися губами мелькал кончик языка, пытавшийся слизнуть иену. Голова мальчика была завязана цветной тряпкой, на которой пятнами проступала кровь.

— Ему на голову вчера упал камень,— сказал хозяин.— Мой брат поехал за доктором в соседний поселок, сегодня к вечеру он должен приехать.

Я внимательно посмотрел на лицо мальчика, на красные пятна, проступившие на щеках, на синяки под глазами.

— Смотри,— настойчиво сказал Этуйаве, сдвигая тряпку с головы больного.

С первого взгляда я определил, что рана неглубокая, но опасная. Осколок кости застрял в мозговой оболочке. Уже начинается заражение. Нужна немедленная операция.

Но у меня не было никаких инструментов для лоботомии, а главное — времени, необходимого для операции. С минуты на минуту могла нагрянуть погоня. Вопрос стоял так: жизнь этого ребенка-метиса или моя жизнь и связанная с ней Тайна, от которой зависят многие.

— Хорошо, что послали за врачом,— сказал я хозяину.

И тут Этуйаве допустил нетактичность. Впрочем, нетактичность — слишком слабо сказано. Это была неосторожность, которая могла бы стоить мне жизни. Акдаец со странной настойчивостью сказал:

— Но ведь ты — доктор. Так мне сказал Длинный.

Он имел в виду Густава. Я замер, сдерживая дрожь в коленях. Неужели это была просто неосторожность со стороны Густава? Проговорился? Но ведь он хорошо знает, что одна эта примета может навести их на след, подсказать им, кто скрывается под документами Риваньолло.

Может быть, Густав говорил это разным людям и с определенной целью? Решил заработать? Но ведь он мог продать меня гораздо проще и быстрее. Значит, проговорился? Но тогда почему оставил в живых акдайца? Проговорился и не заметил этого? Выходит, Густав уже не тот, каким я знал его? Не человек дела, за каждым словом которого скрыта цель?

Не удивляйся, старина, ведь может оказаться, что и ты не такой, каким он знал тебя. Чего только не сделает с человеком время да еще вкупе с такими помощниками, как страх и ненависть?

— Помогите ему! — настаивал Этуйаве.

До него ли мне сейчас? Я продолжал размышлять: итак, в лучшем случае это знает уже не только акдаец, но и хозяин дома и вся его семья...

— Этуйаве знает здесь человека, у которого есть белые горошины,— нетерпеливо сказал акдаец.— Помогите. Ведь у мальчика болит...

Таблетки, он говорит о таблетках, думаю я. У меня тоже есть таблетки. И порошок. Есть порошок, но нет времени для операции...

Моя рука поползла в карман и нащупала плоскую коробочку. Это было очень сильное средство.

— Длинный ошибся,— сказал я акдайцу.— Я не врач. Но у мальчика скоро перестанет болеть голова. Еще до того, как приедет врач. Вот возьмите, пусть выпьет.

Я отсыпал в стакан с мутной жидкостью, вероятно, соком манго, немного порошка и сказал хозяину:

— Вскипятите для него крепкий чай, дайте настояться и остыть. Пусть мальчик выпьет сначала холодный чай, а потом это...

Акдаец благодарно кивнул мне и спросил:

— Когда надо выезжать?

— Сейчас,— сказал я, думая: он знает, но он уезжает со мной. Они знают, но у меня теперь есть гарантия, что они никому не скажут. Густав знает, но он далеко. Кто же еще знает? Кого мне надо бояться?

Я продолжал думать об этом и тогда, когда мы нагружали лодку. Хозяин дома приставал к нам, предлагая в дорогу то одно, то другое. Он готов был отдать все, что имел, в том числе и свое оружие. Но я выбрал только пистолет «вальтер» и — охотничье ружье фирмы «Крафт». У хозяина оставалось еще одно ружье, одноствольное, с испорченным затвором. Я убедился, что этого полудикаря не сдерживают заботы о завтрашнем дне, о будущем благополучии дома и семьи. Почему он и ему подобные не умеют заботиться о себе? Видимо, причину надо искать в его смешанном происхождении от завоеванных и завоевателей, а точнее, в африканской крови, текущей в его жилах. Природа навечно распределила силы и возможности между людьми, народами, расами так же, как и между другими своими созданиями: львами и антилопами, тиграми и ланями, волками и овцами. Тем самым она уготовила им разные судьбы. Но вот вопрос: не было ли порабощение акдайцев случайностью? В самом ли деле они принадлежат к низшей расе, как утверждали их угнетатели? А может быть, кому-то было выгодно так утверждать, природа же предопределяла совсем иначе?

Не знаменательно ли, что наконец-то существует прибор, который может способствовать восстановлению справедливости? Да, мой аппарат мог бы дать точный ответ всем этим людям, но сейчас со мной была лишь его схема, хранимая в памяти.

Хозяин долго стоял на досках причала и махал рукой, глядя нам вслед. Он повторял: «До свидания, господин, сохраним друг о друге самые приятные воспоминания». «Сохраним, но ненадолго»,— мысленно отвечал я. Там, в хижине, все было сделано мною точно и незаметно. Я был уверен, что когда хозяин вернется в дом, то вместе с остальными членами своей семьи набросится на остатки поросенка и недопитое виски. А потом они надежно забудут обо мне. И если гончие нагрянут, то не смогут ничего узнать...

Ах, Густав, Густав, думал я, что же это было с твоей стороны — ошибка или злой умысел? И то, и другое могло бы дорого обойтись мне...

За поворотом реки исчезали жалкие домишки поселка.

26 августа.

Шестой день мы в пути. И только сегодня я смог заставить себя записать хотя бы несколько строк, чтобы когда-нибудь они напомнили мне «зеленый ад». Я многому научился за это время, ко многому привык. Здесь, в джунглях, не бывает нерадивых учеников. Выбор небольшой: либо учиться, либо погибнуть. «Зеленый ад» не дает времени для исправления нескольких ошибок — одна-единственная оказывается последней.

Сейчас мне бы не понадобилась пластическая операция, чтобы изменить облик. Даже близким друзьям пришлось бы долго узнавать меня — выхоленного интеллигента, сердцееда с тщательно подстриженными усиками и мечтательными голубыми глазами — в заросшем рыжими волосами лесном человеке. Моя белая, нежная кожа покрылась язвами, глаза ввалились, взгляд стал настороженным, как взгляд зверя. Я и сам часто не узнавал в этом существе себя — ученого с мировым именем, блестящего экспериментатора, не боявшегося ставить опыты, за которые мракобесы разных мастей, так называемые «гуманисты», готовы были сжечь меня на костре. Куда девались моя отточенная, изящная мысль, мое тщеславие, мои снобизм и брезгливость, весь уклад моих привычек и наклонностей, составляющий основу личности? Много ли от нее осталось? А что уцелеет в будущем?

Я мылся и чистил зубы только в первые два дня. Старался не поддаваться ни палящему солнцу, сводящему с ума, ни страху перед погоней, ни жажде, ни враждебному миру насекомых. Пожалуй, последнее было страшнее всего. Днем в лодке меня донимали мухи и осы. И тех и других здесь были мириады — разных мастей и окраски, разной степени ядовитости. Однако все они с одинаковой жадностью набрасывались на меня, на мою тонкую кожу, которую им легко прокусить, чтобы отложить под ней личинки. Иногда, чтобы извлечь личинку, мне приходилось делать разрезы. Со временем Этуйаве научил меня выкуривать личинок из-под кожи, пуская в разрезы табачный дым.

Я привык есть сырое мясо и рыбу, умело разрывая их пальцами, подражал Этуйаве даже в жестах, в повадках, если это годилось для того, чтобы выжить. Я больше не реагировал на безвредные для меня звуки, какими бы громкими и зловещими они ни были, зато настораживался даже при очень слабом, но незнакомом звуке. В этом последнем качестве я намного превзошел акдайца, моя интуиция срабатывала даже в тех случаях, когда, казалось бы, не имелось никаких поводов для опасений.

И если меня не укусила ядовитая змея, которых здесь было предостаточно, не подстерегла пантера, когда мы выходили на берег для отдыха или охоты, не перекусил пополам огромный аллигатор во время купания, то я должен быть благодарен в первую очередь своей интуиции.

Она спасла меня и Этуйаве и от самого страшного хищника, с которым кому-либо приходилось встречаться. Уже давно я слышал акдайскую легенду о том, что в наказание людям за отступничество от своей веры бог Узамба создал злого речного духа Губатама. Дух этот живет в реке Куянуле и подкарауливает грешников. Он так хитер и коварен, что даже хитрость и коварство белого человека по сравнению с ним — ничто, а сила его превосходит силу самого большого слона. Один его вид может до смерти напугать человека. У духа Губатама большая голова наподобие человечьей, изо рта торчат клыки, глаза сверкают красным цветом, как у крокодила, рыбье туловище с плавниками увенчивает хвост, усеянный шипами. В воде он передвигается, как рыба, но у него имеются и лапы — перепончатые, с острыми когтями. Акдайская фантазия не поскупилась на устрашающие детали вроде того, что Губатам, прежде чем съесть свою жертву, держит ее в лапах, совершая молитву и пляску смерти.

Мои товарищи посмеивались над этой легендой, Густав даже отправлялся на охоту в те места, где якобы видели Губатама. Отряд вернулся ни с чем, если не считать, что один из охотников бесследно исчез в джунглях. Случилось это ночью, когда лагерь спал. Часовой будто бы даже видел сквозь полудремоту, с которой никак не мог справиться, рыбье тело размером с большого аллигатора на кривых лапах. Оно промелькнуло перед ним и скрылось в чаще, а потом оттуда донесся приглушенный человеческий крик.

Впрочем, скептики, которых среди нас было немало, говорили, что легенды о Губатаме рождены страхом, а чтобы опровергнуть их, достаточно обратиться к элементарной логике. Если доисторическое животное с его чудовищными, но устаревшими средствами нападения и защиты и могло выжить в укромных и совершенно диких местах с бедной фауной, вроде штата Мэн, то как бы оно уцелело здесь, где мир хищников так разнообразен?

Трудно было возражать им с точки зрения элементарной логики. Однако люди не раз убеждались, что многие самые фантастические легенды основываются на реальных фактах. То, чего нет, нельзя и придумать, то, что придумывают, состоит из того, что существует, пусть даже собранного в одно целое из рассыпающихся и несоединимых деталей.

В этот день мы разнообразили свое меню дважды. Этуйаве удачно метнул копье с лодки и убил крупную рыбу. Немного погодя мы заплыли в места, где в изобилии водились черепахи. Они подымали свои морщинистые шеи из воды, глядя на нас полусонными маленькими глазками. Высадившись на отмель, мы легко добыли около сотни черепашьих яиц.

Но оказалось, что не только мы были охотниками...

В сумерках, когда Этуйаве уже высматривал место для ночной стоянки, мне показалось, что из-за огромного листа речной лилии, на котором мог бы свободно сидеть человек, высунулась на миг и скрылась чья-то голова. Это могла быть речная выдра, но я почему-то вспомнил о Губатаме. Меня охватило предчувствие непоправимой беды, страх перед неизвестным и сверхъестественным сковал мою волю.

— Этуйаве должен, держать наготове ружье,— сказал я акдайцу. — Пусть Этуйаве и его белый друг будут готовы к нападению.

За время, проведенное в этой стране, я усвоил манеру обращения акдайцев, помнил предписания и заклятия. Мне было известно, например, что не следует произносить имени Губатама, иначе акдаец решит, что я накликаю беду.

Проводник с удивлением посмотрел на меня:

— Этуйаве не чует врага. Не ошибся ли белый друг Профейсор? — так он называл меня, переделав звание в имя.

Я не мог утверждать ничего определенного и только молча указал головой в направлении зарослей. Этуйаве, конечно, не уставился туда, а сделал вид, что смотрит в другую сторону. Одновременно он изо всех сил косил взглядом в указанном мной направлении. Через несколько минут он сказал:

— Там прячется большая рыба. Она плывет за нами. Почему? Лодка и два человека — плохая пища для рыбы.

Прошло еще несколько минут. Я не мог отделаться от ощущения, что приближается нечто ужасное. Несколько раз я замечал, что аисты — одни из самых верных пернатых супругов — отчего-то с громкими криками спешат убраться из воды подальше на берег и увести своих подруг, с которыми никогда не расстаются. Этуйаве стал обнаруживать признаки беспокойства. Он прошептал еле слышно:

— Нет, не рыба. Там — человек, воин. Он плывет под листом и дышит через камышинку. Не могу увидеть — большой или маленький, глубоко под водой или нет...

Этуйаве, как и каждый акдаец, мыслил очень конкретно, и его определения человека или зверя располагались последовательно по вертикали, начиная с головы. Так он привык мыслить в джунглях, где все живое размещалось для него не по горизонтали, ведь видимость была предельно ограничена зелеными стенами, а по вертикали. На разных ярусах веток гнездились разные птицы, летали они в небе на разных высотах. Сила незнакомого зверя оценивалась в зависимости от его величины, прежде всего в высоту, ведь длину скрывали заросли. Разумеется, такая оценка не всегда бывает верной, и тогда природа просто вычеркивала охотника из списка живых.

Я присмотрелся к листам лилий и заметил, что из-под одного, будто дыхательная трубка, высовывается камышинка.

— Может быть, выстрелить? — посоветовался я с ак-дайцем.

— Подождем. В этих местах охотятся племена бачула. Не надо ссориться с ними.

Час от часу не легче! Мне рассказывал Густав, что одно из племен бачула — людоеды. Я немало наслышался о ямах-западнях, которые бачула готовят на охотничьих тропах. Тот, кто попадает в такую яму, самостоятельно выбраться не может. Каннибалы убивают его, отрезают руки и ноги, варят их и затем съедают.

— Поплывем к берегу!

Не знаю, почему мне в голову пришла такая мысль. Верно, что посередине реки мы были открыты врагу со всех сторон, но в прибрежных зарослях враг мог подкрасться вплотную. И все же что-то подсказывало мне именно такой путь к спасению. Может быть, потому, что я все время помнил о Губатаме, речном духе, который был наиболее опасен в воде.

— Поплывем к берегу,— настаивал я.

Лист лилии отстал. Очевидно, тот, кто раньше прятался под ним, изменил планы.

Лицо Этуйаве не выразило никаких чувств, но он стал править к берегу. Мы были уже в нескольких метрах от зарослей тростника, когда послышался сильный удар о днище лодки. Только чудом лодка не перевернулась. Удары следовали один за другим. Они были словно рассчитаны на то, чтобы если и не перевернуть лодку, то отогнать ее подальше от берега. Внезапно удары прекратились, из воды показалась перепончатая лапа с длинными когтями. Она уцепилась за борт и рывком потянула его.

В этот миг Этуйаве ударил ножом по лапе и разрубил ее. Хлынула темно-фиолетовая, почти черная кровь, из воды показалась лысая голова с горящими злобными глазками и почти человеческим выпуклым лбом. Акдаец побледнел и отшатнулся. Повинуясь давней привычке, не целясь, я выстрелил из пистолета в голову чудовища.

Губатам — теперь я не сомневался, что это он,— раскрыл пасть, усеянную острыми клыками. Раздался пронзительный рев, сравнимый разве что с криком обезьяны-ревуна. Я выстрелил еще и еще и с ужасом увидел, что пули только царапают кожу, отскакивая от черепа хищника. Тогда я попытался попасть в глаз, израсходовал всю обойму, но так и не понял, достиг ли цели. Губатам исчез в мутной воде. Только круги показывали место, где он скрылся.

Мое тело покрывала противная липкая испарина. Я дышал тяжело, с присвистом, чувствуя, что силы на исходе. Хуже того — меня уже несколько часов знобило, и я боялся, что это начинается лихорадка.

Этуйаве привязал лодку к корневищу, полез на дерево, выбрал крепкие ветки и подвесил к ним два гамака. С большим трудом я добрался до этой висячей постели и едва перевалился в нее, как забылся в кошмарном сне. Мне виделся ненавистный Генрих, его толстые губы извивались, как две красные гусеницы. Он кричал мне: «Ты — недочеловек, унтерменш! Разве твой аппарат не сказал тебе это?!» Он хохотал, подмигивая мне и щелкая зубами совсем близко от моего горла. «Вы все — недочеловеки, ограниченная раса, ха-ха, слишком холодная и черствая, ха-ха, расчетливая, но лишенная воображения! Вам не хватает чуть-чуть темперамента, воображения, но без этого вам не дорасти до людей. У вас нет будущего!» Его горячее дыхание обдавало меня, зубы щелкали в миллиметре от горла. Я попытался отстраниться и даже сквозь сон почувствовал, что кто-то крепко держит меня.

Я открыл глаза и увидел жуткую морду Губатама. Он кривлялся и подмигивал, совсем как Генрих в моем сне. Задними лапами и хвостом зверь уцепился за ветку, а передними подтянул к морде гамак. Я чувствовал, как когти впились мне в плечо. Страх сдавил горло, я не мог кричать, но Этуйаве каким-то чудом услышал мой безмолвный призыв о помощи. Не знаю, как ему удалось преодолеть сверхъестественный ужас перед чудовищем, но он выбрался из своего гамака и, добравшись до зверя, нанес ему несколько ударов ножом по задним лапам и спине. Губатам заревел, отпустил мой гамак и обернулся к акдайцу. Этуйаве пригнул к себе одну из веток и отпустил ее. Прут хлестнул зверя по глазам, удар лапы пришелся по воздуху. В тот же миг Этуйаве нанес ему несколько молниеносных ударов по незащищенной шее. Хлынула кровь, и чудовище, ломая ветки, упало с дерева. Послышался глухой удар, будто шлепнули мешок с песком, а затем все звуки перекрыл истошный вопль такой силы, что, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки. Вопль оборвался на высокой ноте, и наступила тишина.

Впрочем, может быть, эта тишина наступила только для меня...

10 сентября.

Я очнулся в лодке. Долго вспоминал, почему надо мной плывущее темно-синее небо, что это за человек сидит рядом и, раскачиваясь, поет заунывную песню. Наконец я вспомнил, что это — метис-акдаец, проводник Этуйаве, что о нем говорил мне Густав... Я чувствовал слабость во всем теле, тошноту, во рту пересохло. Этуйаве взглянул на меня, перестал грести и поднес к моему рту половинку кокосового ореха.

— Ты дважды спас мне жизнь. Нет, не дважды — двадцать два раза,— попытался я сказать громко, но получился шепот.

Акдаец ничего не ответил, только наклонил половину ореха, и кокосовое молоко полилось мне в рот. Я машинально сделал несколько глотков, и метис засмеялся. Может быть, у меня был очень смешной вид, а возможно, он смеялся от радости, что я выжил и он не остался в джунглях один. На шее акдайца рядом с его первым ожерельем висело второе — из когтей и клыков Губатама. Останки хищника, как рассказал мне позже Этуйаве, пришлось оставить в джунглях из-за свалившей меня лихорадки. Акдаец сделал раствор из сока манго и порошков хинина и с помощью лекарства выходил меня.

Конечно, было очень жаль, что он не захватил хотя бы череп удивительного зверя, но я не стал упрекать проводника. Он и так проявил больше благородства и мужества, чем это свойственно любому дикарю-метису. Он вел себя почти как полноценный человек, у которого с-излучение преобладает над у-излучением.

Все же беспокойное любопытство ученого не оставляло меня. Снова и снова я перебирал в памяти все, что знал о доисторических ящерах, о чудовище штата Мэн, дожившем до нашего века. Судя по описаниям, это был геозавр, живое послание эпохи, отставшей от нашей на сотню миллионов лет. Но Губатам напоминал ящеров совсем немного — разве что хвостом и лапами. Зато его голова походила скорее на голову человека. И самое главное, ящеры обладали крохотным мозгом, их поведение было узкопрограммированным поведением машин, предназначенных для перемалывания и усвоения мяса и костей, для размножения и постепенного самовыключения, чтобы освободить место для потомков. А поведение Губатама включало элементы, доказывающие, что хищник обладал весьма развитым мозгом. Он следил за нами, плывя под огромным листом лилии, чтобы мы не заметили его. Кто знает, может быть, его легкие нуждались в атмосферном кислороде, и он дышал через камышину. Конечно, это было чересчур разумно для зверя, но разве он не напал на нас в сумерках, к тому же, когда мы плыли к берегу, разве не пытался помешать нам причалить? Какой зверь, вместо того чтобы попросту бить в днище лодки, попытался бы опрокинуть ее, ухватившись лапой за борт? Может быть, из всех животных только шимпанзе или горилла додумались бы до этого, но ведь предполагают, что у обезьяны был общий предок с человеком... С человеком... С человеком... С человеком...

Эта мысль, вернее, осколок мысли, застрял в моем мозгу, будто наконечник стрелы, и не давал покоя. Мысль к чему-то вела, что-то подсказывала, была началом клубка, который требовалось размотать. Я смутно чувствовал это, но был слишком слаб даже для того, чтобы думать.

Животным приходится иметь дело с человеком. Им приходится убегать от человека, покоряться человеку, приспосабливаться к человеку... Человек постепенно становится для животных определяющим фактором внешнего мира, более значимым, чем наводнения или пожары, засуха или холод. Выживает то животное, которое умеет приспособиться к человеку, стать полезным ему, или ухитряется укрываться от него, выживать, вопреки его воле. Или... да, есть еще «или», каким бы нежелательным оно ни было. Эволюция не стоит на месте. И когда-нибудь может появиться...

Почему-то у нас выработалась привычка: как только услышим о чудовище, особенно о крупном, то сразу предполагаем, что оно пришло из древних времен, ищем ему место в минувшем. Наверное, мы так поступаем оттого, что только в прошлом, когда не было человека и когда животным было просторно, находилось место для гигантов. Черт возьми, я правильно подумал, что эволюция не стоит на месте, что животное приспосабливается к человеку. Но приспособление — емкое понятие. И однажды должно появиться такое животное, которое приспособится не так, чтобы стать полезным или вовремя спастись, а так, что будет нападать на человека, питаться его мясом и плодами его деятельности. Однако для этого оно должно иметь не только острые зубы или когти, не только непробиваемую броню, мощные челюсти, быстрые ноги, а в первую очередь — мозг, в котором родятся дьявольские хитрость и коварство. Возможно, Губатам — именно такое животное, и он пришел не из прошедших эпох, а из будущих, в качестве первого посланца. Ах, если бы проводник догадался захватить хотя бы его череп! Забота обо мне занимала немало времени, но успел же метис вырвать когти и клыки зверя и нанизать ожерелье из них.

— Этуйаве отдаст мне это? — спросил я, указывая на ожерелье.

Метис решительно покачал головой:

— Этуйаве — большой воин. Он убил самого страшного зверя, и теперь дух леса Амари будет охранять его. Нельзя отдавать.

— Но это нужно не мне, а науке, всем людям,— продолжал настаивать я.

— Не все люди, а один Этуйаве убил страшного зверя,— гордо выпрямился метис и выпятил грудь. В углах его полных губ, чем-то похожих на губы Генриха, выступили капельки слюны.

Внезапно я подумал: а что, если Генрих и его сородичи не только порождение прошлого? Ведь они сумели на протяжении эпохи так приспособиться, что сделались неодолимы. Может быть, травля, которую они и им подобные организовали против меня,— только начало гонений на лучших представителей человечества?! Эта травля начиналась еще в школе, когда происходит только становление личности. Уже тогда кучка подлиз и маменькиных сынков пыталась меня третировать. Особенно ненавистны мне были трое. Первый из них — Генрих, низенький, черноволосый, быстрый, экспансивный, постоянно «разговаривающий» руками. Он считал себя лучшим математиком в классе. Хитрость азиатских купцов, унаследованную от предков с генами, он догадался употребить не для торгашеских сделок, а для решения математических задач. Видимо, он просто рассчитал, что такое применение «наследства» позволит получать большую прибыль в современном обществе.

Второй — Карл, воинственный хам с огромными ручищами, прирожденный варвар и разрушитель. Вдобавок ко всему он проповедовал идею переделки мира. Конечно, при этом подразумевалось, что он и ему подобные будут хозяевами. Его мощные кулаки служили вескими аргументами в споре. Однажды он попытался пустить их в ход против меня, но не тут-то было...

Третий — Антон, внимательный и вежливый, изящный и тонкий, как трость с ручкой из слоновой кости, трость, в которой спрятано узкое лезвие стилета. Он старался не давать никакого повода для упреков в высокомерии, но тем не менее испытывал полнейшее презрение ко всем, кто был ниже его по происхождению. Меня он презирал за то, что мой отец — лавочник, и за то, что я плохо одевался. Он говорил извиняющимся тоном: «Ты хороший парень, но тебе не хватает утонченности». И добавлял небрежно: «Впрочем, это дело наживное, было бы желание да время» При этом он знал, что времени у меня нет и что родители мои против «бездельничанья» и «аристократического воспитания» в каком-нибудь специальном пансионе для выскочек.

Когда я уже далеко шагнул по служебной лестнице и мне вручали высший орден, а Карла и Генриха давно не было в живых, я встретился с Антоном. Он стоял рядом с министром. Я хотел было обнять его — все-таки школьные друзья,— но он, предупреждая мой порыв, слегка отстранился и благосклонно протянул руку со словами: «Ты такой же добрый малый, каким был в школе, и ничуть не изменился». Я побледнел, как будто мне влепили пощечину, и только Тайна, в которую я тогда уже проник, придавала мне уверенность. В ответ я сказал: «Приходи ко мне в лабораторию, Антон, друг мой. Я сниму эограмму твоего мозга и подарю тебе характеристику твоего психоизлучения. Ты узнаешь настоящую цену себе». Я посмотрел ему в глаза и добавил громко, чтобы слышал министр: «Тебе нечего бояться?».

Я надеялся, что загнал его в угол, но он ответил как ни в чем не бывало: «Обязательно приду, когда... твой метод будет достаточно проверен».

Таинственные свойства мозга интересовали меня еще в школе. Это был мой «пункт», как подтрунивал Генрих. Он никогда всерьез не принимал положений парапсихологии, в какой-то мере допускал возможность телепатии, но отвергал ясновидение. Рассуждая на эту тему, он всегда исходил из того, что организм человека в принципе не отличается от организмов животных и поэтому его качества также не могут принципиально отличаться от их свойств. Исключение он делал для того, что связано со второй сигнальной системой. С особенным злорадством, причмокивая толстыми, жирными губами, он рассказывал, как подозревали в ясновидении летучих мышей, пока не открыли у них явление ультразвуковой локации.

Его душа от рождения была до краев наполнена ядом насмешки над всем возвышенным и благородным, и он брызгал этим ядом вместе со слюной на своих слушателей.

На школьном вечере парапсихологии я показал, как опускается чаша весов под воздействием мыслеприказа, отгадывал невысказанные желания девушек, тем более что желания эти были достаточно стереотипны. На этот вечер я пригласил и Генриха, а в благодарность он там же разоблачил мои опыты, как обычные фокусы. Откуда ему было тогда знать, что именно мне предстоит разоблачить перед всей нацией его темные махинации в науке?

Помню, каким несчастным и отчаявшимся он появился в лаборатории. От моей былой неприязни к нему не осталось и следа. Я протянул ему руку, но он не пожал ее — возможно, и не заметил. Я сказал: «Все-таки ты пришел ко мне, Генрих, и не знаю, как ты, а я рад встрече и готов тебе помочь. Твой мозг болен, неизлечимо и давно болен, но я попытаюсь что-то сделать. Ты, наверное, слышал, что мне удалось построить прибор, тонко регистрирующий психоизлучение. У здоровых и полноценных людей должно преобладать с-излучение, характерное для мозга человека, у тех же, чей мозг страдает какой-либо существенной неполноценностью, проявляется у-излучение, присущее мозгу животных. После того как я выясню характеристику твоего мозга, начнем искать способы лечения».

Так вот, после всего, что я готов был сделать для него, Генрих тяжко оскорбил меня. Он кричал, что мои открытия антинаучны и антигуманны. Он оскорблял моих соратников и моих друзей. Все же я не мог обижаться, зная, что его ожидает, какой мучительной будет его смерть.

Следует сказать, что к тому времени я сделал новое открытие, которое с полным правом можно назвать Великой и Ужасной Тайной. Даже не столько великой, сколько ужасной. Дорого бы дали наши враги, чтобы докопаться до нее...

Встреча с Карлом произошла приблизительно при таких же обстоятельствах, как встреча с Генрихом. С трудом узнал я в новом пациенте бывшего одноклассника. Только всмотревшись пристальнее, я воскликнул: «Ты ли это, Карл, бедный друг мой?» Он ответил: «А кто же еще? Разве не помнишь, как я лупил тебя вот этой самой рукой?».

Он, покойник, тоже чем-то напоминал этого акдайца.

Нет, не чертами лица, а скорее его выражением — невозмутимостью и уверенностью в себе.

От всех этих мыслей, от воспоминаний я так устал, что буквально провалился в глухой крепкий сон...

Проснулся я только на следующее утро. Лодка стояла у берега. Этуйаве укладывал вещи в рюкзаки. Заметив, что я открыл глаза, он тотчас прервал свое занятие и поднес к моему рту скорлупу кокосового ореха с напитком из сока манго и хинина.

— Этуйаве дважды спас жизнь Профейсору,— сказал я, стараясь выразить голосом и улыбкой как можно больше благодарности.— Этуйаве для Профейсора — брат и отец.

Лицо акдайца было невозмутимым, он ответил мне:

— Когда двое людей идут в джунгли и хотят там выжить, они должны быть ближе, чем братья.

В его словах было что-то от настоящей истины, готов поклясться. Сколько бы люди ни враждовали, ни боролись друг с другом, стоит им остаться наедине с природой, и они понимают, как мелки их раздоры перед ее мощью, способной в одно мгновение смести их вместе с машинами, ракетами, судами, городами — со всей цивилизацией. Люди словно прозревают, охватывая взглядом свою жизнь с болезнями и горестями, с неизбежным для всех концом, и начинают понимать, с кем надо бороться. Но миг прозрения так краток, что о нем остаются лишь слабые воспоминания, а жизнь так трудна и благ так мало, что люди с прежним ожесточением принимаются сражаться за место под солнцем. Чтобы выжить в этой борьбе, надо быть сильнее других, а чтобы не было раздоров и войн, необходимо распределить блага в точном соответствии с силой людей. Надо установить единый порядок среди людей по аналогии с извечным порядком в природе, где шакал не посмеет оспаривать добычу у тигра, а воробей не нападет на орла. Тигру тигрово, шакалу шакалье — вот главный принцип идеального порядка. И чтобы наконец-то установить его на этой несчастной планете, в этом поистине «зеленом аду», есть прибор, который может абсолютно точно показать, кто чего стоит, и есть люди, способные воспользоваться им. Не их вина, что однажды они оказались неудачниками. На ошибках учатся. Самое главное — выжить, дождаться своего часа и не упустить его.

— Профейсор сможет идти за Этуйаве? — спросил метис.

Значит, мы прибыли к месту, откуда до хижины, о которой говорил Густав, надо около часа идти через заросли. Невдалеке от хижины есть другое укрытие — пещера в скалах. И в хижине, и в пещере приготовлено оружие и снаряжение, лекарства, консервы в специально устроенных погребах. Вряд ли на всем континенте имелось еще место, где бы джунгли так резко обрывались, подступая к скалам. С одной стороны — джунгли, с другой, почти неприступной,— камни. Если погоня прибудет на вертолете, что наиболее вероятно, я скроюсь в джунглях или уйду в пещеру по незаметной тропе, прорубленной в скалах. Недалеко, на равном расстоянии от пещеры и от хижины, имеется площадка, на которую самолет, посланный Густавом, будет периодически сбрасывать провизию. Вместе с Этуйаве или без него я смогу дождаться, пока меня перестанут искать, и вернусь в поселок к своим товарищам и соратникам по общему делу.

— Профейсор еще очень слаб. Нельзя ли немного побыть здесь? — спросил я у проводника.

— Там Профейсор выздоровеет быстрее. Хижина очень близко,— ответил Этуйаве.

Он связал оба рюкзака вместе и прилаживал их на своей спине. Его вид говорил о том, что он уже все решил сам, без моего согласия, а его последний вопрос был чисто риторическим. Видимо, ему изрядно надоело возиться со мной, обеспечивать пищей, указывать, какие ягоды можно есть. Сам он каким-то чутьем угадывал съедобные плоды, даже если видел их в первый раз, безошибочно определял, какие можно есть сырыми, а какие нужно варить.

Этуйаве протянул мне палку. Вероятно, он приготовил ее, пока я спал. Опираясь на палку, я встал и кое-как заковылял за ним по едва заметной тропе. О том, что это именно тропа, свидетельствовали обломанные веточки на высоте груди и особенно то, что сухие листья, хорошо умятые, не потрескивали под ногами.

Дорога была для меня очень тяжелой. Все кружилось перед глазами, я боялся потерять сознание. Поэтому, несмотря на предупреждение Этуйаве ступать след в след, я порою делал небольшие зигзаги, выбирая более открытые места, где не приходится тратить усилий на то, чтобы отводить ветки от лица или нагибаться.

Неожиданно земля под моей ногой подалась, и, не успев сообразить, что происходит, я упал в глубокую яму. Падение прошло сравнительно благополучно, и я не очень ушибся. Над краем показалась голова проводника. Его лицо было по-прежнему невозмутимым.

— Как себя чувствует Профейсор?

— Как нельзя хуже.— Меня раздражала его невозмутимость.— Похоже, что эта яма отрыта специально.

— Сейчас свяжу веревку из лиан,— ответил Этуйаве.— Профейсору надо скорее выбираться. В яму может упасть другой зверь.

Он исчез из поля зрения, а я постарался удобнее устроиться на дне, привалясь спиной к стене и вытянув ноги. Яма расширялась книзу, в нескольких местах были вбиты острые колья.

Надо же было иметь везение и в невезении! Я упал в яму, но миновал колья. Похоже, что судьба старается продлить себе удовольствие и подольше позабавиться своей игрушкой. Ну что ж, постараюсь воспользоваться даже этим, чтобы выжить. Я полагал, что слова проводника «о другом звере», который может упасть в яму-ловушку, сказаны для отвода глаз. На самом деле он боится не зверя, а тех, кто вырыл яму,— охотников. Очевидно, это были воины из племени бачула. Я вспомнил рассказы Густава о том, что «лакомки»-бачула готовят именно такие ямы для двуногих жертв.

Рука сама вынула пистолет. Впрочем, он бы мне в такой ситуации не помог. Вероятно, каннибалы сначала умертвили бы меня копьями или набросали в яму горящих факелов, чтобы «дичь» задохнулась в дыму и заодно немного поджарилась. Да и там, наверху, огнестрельное оружие мало помогло бы. В джунглях, где поле зрения ограничивается одним-двумя метрами, винтовка и пистолет теряют свои преимущества перед копьями и дубинами. Успех сражения решают лишь умение ориентироваться, быстрота и неожиданность нападения.

Почему так долго не появляется проводник? Может быть, нагрянули каннибалы, и ему пришлось удрать? Если их много, то что он — один — сможет сделать? Не погибать же вместе со мной! В конце концов дикарь остается дикарем, и пербовытные инстинкты всегда возьмут в нем верх.

Я попробовал было выдернуть колья, чтобы вбить их в стенку ямы и устроить что-то вроде лестницы. Но они были всажены так глубоко, что не поддавались, несмотря на все мои усилия. Я снова уселся и стал ждать, пока метис вызволит меня из этой ловушки.

Человечество начинало путь прогресса с того, что устраивало ловушки. Оно развивается, совершенствуя это главное свое мастерство. Бесчисленные варианты: всевозможные силки, петли и петельки, капканы со стальными зубьями... На руки — в виде полицейских браслетов или обручальных колец, на ноги — в форме кандалов или постановлений «без права на выезд», для всего тела — в виде тюрьмы. Но и этого мало человеку для человека, ибо когда тело в тюрьме, это еще не значит, что скован дух. Даже казнь бывает недостаточным средством, ведь дела человека иногда опаснее его самого.

Разве может человечество остановиться на достигнутом? Оно приготовило ловушки и для ума — в тысячах всевозможных «табу», в лабиринтах государственных и нравственных законов. Даже для памяти о человеке и его делах уготованы капканы и силки: анафемы и проклятия, молчание или рев прессы — в зависимости от того, что окажется эффективнее.

Не забыли, конечно, и о специальных ловушках для такой разновидности дичи, как я,— для людей науки, решивших ради высшей истины не останавливаться ни перед чем. А если к тому же ты знаешь тайну, от которой зависят все они, то и безразличные становятся врагами, друзья — предателями.

Если бы это было не так, они бы не выследили меня. Мое невезение превратило в ловушку даже тайну, которую я вырвал у природы. Собственно говоря, не увенчайся в свое время успехом мой научный поиск, сегодня меня бы не преследовали, я мог бы быть счастлив.

У нас у всех есть тайны, и это лучшее свидетельство того, кто мы такие. Лишите самого великого его тайн, покажите без прикрас — что останется от его величия? Тайны прикрывают наши язвы и рубцы, маскируют запретные желания и поступки. Иногда это тайны от самого себя, от собственного сознания: если бы оно заглянуло в пропасть, то не удержалось бы на ее краю.

А я вырвал у природы одну из самых ужасных тайн, она касается многих лучших представителей рода человеческого. Поэтому меня и считают одним из опаснейших врагов, от которого надо избавиться любой ценой. И это — результат моего успеха в науке. Разве не смешно?

Рядом со мной шлепнулся конец веревки, а над краем ямы показалась голова проводника.

— Пусть Профейсор обвяжется. Этуйаве вытянет его.

Я как можно быстрее последовал его совету.

Проводник помог мне развязать веревку и стал тщательно прикрывать яму ветками. Я подумал, что он хочет устроить засаду охотникам и перебить их. Однако метис снова связал рюкзаки и кивнул мне, приглашая в путь.

На этот раз я поспевал за ним и старался ступать след в след.

— Яму вырыли бачула?

— Может быть, бачула. Может быть, другие.

— Для людей? — не унимался я.

— Может быть, для антилопы. Может быть, для кабана. Но охотник не знает точно, кто попадет в его ловушку.

Он хитрил.

— Разве Этуйаве не понимает, о чем спрашивает белый брат?

— Этуйаве понимает. Но он не знает, что думали охотники, а охотники не знали, кто попадет в яму. Профейсор на тропе своей жизни, наверное, тоже рыл ямы. Разве в них всегда попадали те, на кого он охотился?

Когда акдаец заупрямится, не пробуйте его переубедить. И все же я не мог не думать о том, что недалеко отсюда мне придется жить, возможно, долгое время, а потому не мешает знать об охотниках, готовящих ловушки на тропинках. Особенно, если они охотятся на двуногого зверя...

— Рассказывают, что остались люди, которые едят своих братьев...

Он сразу понял, почему я так настойчиво спрашиваю об этом и почему не уточняю, что это за люди. По лицу метиса пробежала тень. Он сказал:

— Своих братьев — нет. Других людей, чужих, завоевателей. И они их ели совсем не для того, чтобы насытиться.

В его словах мне почудился вызов. Я спросил:

— А для чего?

— Чтобы узнать их замыслы и перенять их хитрость. Или чтобы принести в жертву. Так было давно. Это делало два или три племени. Теперь, говорят это делают белые у себя в Европе.

Я хотел было возразить, но он предупредил меня:

— Мне говорили, что все племена белых людей едят мысли своих друзей и врагов.

Я засмеялся. Как-то Густав рассказал, как поразился дикарь, когда увидел сейфы с архивами и узнал их назначение. Да, мы храним и усваиваем мысли и секреты других людей, но это не то же самое, что усваивать их мясо.

Проводник остановился и позволил себе пристально посмотреть мне в глаза, что с ним случалось редко.

— Если Профейсор что-нибудь узнал о племени бачула, которые едят людей, то он совершил великое открытие. Пусть он поскорей сообщит об этом в газету. Пусть все узнают, кого надо опасаться в джунглях. Потому что бачула слышали о белых, которые миллионами умертвляли своих братьев, из их кожи делали украшения, волосами набивали матрацы, вырывали золотые зубы у мертвых. Говорили еще, будто белые нарочно заражали детей болезнями, но этому бачула не поверили. Ни зверь, ни человек не способен на это. Разве не так, Профейсор?

Подумать только, до чего дошло — этот дикарь смеется надо мной! Конечно, бачула ничего не знали о концлагерях. Это мог знать он — профессиональный проводник. Наверное, слышал от своих клиентов. Среди них ведь попадались всякие...

К сожалению, я сейчас зависел от метиса и не мог достойно ответить. Сказал только:

— Не пытайся скрыть от меня ничего. Сам Длинный рассказывал мне о бачула.

— Если Профейсор перенял много чужих мыслей, а у Этуйаве — лишь свои, то Этуйаве не переспорит Профейсора. Пусть лучше белый господин внимательно смотрит, куда ступает Этуйаве, чтобы не наступить на змею или снова не попасть в яму.

В его словах была издевка. Ради нее он удлинял фразы там, где мог бы их укоротить. Вообще-то акдайцы, в отличие от других метисов, говорят мало. Чтобы вызвать их на монолог, нужны чрезвычайные обстоятельства. Умение долго и витиевато говорить считается у них искусством сродни цирковому.

Мы шли молча. Я пытался несколько раз заговорить с метисом, но он не отвечал.

Хижина была так искусно спрятана в зарослях, что мы вначале прошли мимо. Пришлось возвращаться. Все припасы и оружие, оставленные в хижине людьми Густава, оказались в полной сохранности. Мы переночевали со всеми удобствами в комфортабельных гамаках-колыбелях с противомоскитными сетками. Пожалуй, я наконец нашел приют, где мог бы жить сравнительно неплохо, если бы не постоянное ожидание погони. На завтрак у нас были мучная каша, горячий кофе с сахаром и отличные галеты. Этуйаве зажарил в муке мясо птицы, которую добыл на охоте, пока я спал. После завтрака метис повел меня к пещере в скалах, показал укромную бухточку на притоке Куянулы, где в кустах была укрыта лодка.

— Профейсор доволен своим проводником? — спросил Этуйаве.

— Очень, очень,— заверил я его.

— Пусть Профейсор напишет записку Длинному, чтобы тот уплатил мне.

Так вот в чем дело! А собственно, чего же я ждал, как идиот, от дикаря? Искренней любви и обожествления? Может быть, я хотел, чтобы он интуитивно почувствовал во мне гения? Как бы не так! Да если бы мои гонители уплатили ему больше, чем Густав, он с таким же рвением предал бы меня в их руки. А теперь, судя по всему, он собирается оставить меня здесь одного. Отпускать его нельзя ни в коем случае. Я сказал:

— Ведь Этуйаве не оставит Профейсора до полного выздоровления? Он пока поживет вместе с Профейсором в доме?

— Этуйаве спешит к своей жене и детям,— возразил акдаец.— Профейсор здесь поживет один. Так мы договорились с Длинным.

Тон метиса не оставлял сомнений. Я понял, что никакие уговоры не помогут. Только одно могло удержать проводника.

— Когда Этуйаве собирается отправиться в обратный путь?

— На рассвете.

В эту ночь я не мог уснуть. Меня знобило — напоминала о себе лихорадка. В темноте за дверью дома чудились шаги, звяканье оружия. Время от времени я поглядывал на гамак, в котором безмятежно спал Этуйаве. Его нельзя отпускать. Такому неудачнику, как я, нечего надеяться на везение, наоборот — надо рассматривать, как неизбежное, все случайности, играющие против меня. В поселке, кроме хозяина хижины на сваях и его семьи, никто не мог знать ничего существенного ни обо мне, ни о моем пути. Следовательно, там очень слабый след. Жители поселка смогут рассказать лишь о том, что такого-то числа один белый человек приезжал вон в тот пустой дом, аа.ял проводника-акдайца и уплыл с ним на лодке. И никто не сможет сказать ни о том, что этот белый — бывший врач, ни о том, откуда он прибыл и куда направился.

Но если в руки гончих попадет Этуйаве, тогда совсем другое дело. Он знает слишком много. Гончие возьмут след, и начнется большая охота, в которой одни преследователи будут конкурировать с другими. Они окружат хижину многократными неразрывными змеиными кольцами. Нет, они не убьют меня. Им нужно больше, гораздо больше. Прежде чем убить, они вытянут из меня все жилы, все нервы, выцедят всю кровь, испытают на мне свои психологические методы. Они сделают все, чтобы проникнуть в Тайну.

Какой это был бы заработок! Одни получили бы деньги, другие — повышение по службе, третьи — славу, четвертые смогли бы удовлетворить чувство мести и свои садистские наклонности, у пятых появился бы повод пофилософствовать о возмездии, для шестых это была бы сенсация, которую можно посмаковать и которая придала бы вкус их пресной и никчемной жизни, седьмые получили бы подтверждение своих концепций и пророчеств, восьмые — материал для книги, девятые — и то, и другое, и третье... Но главное — заработок, заработок! Заработок для всех. Материальный или моральный, но заработок. Я знаю их, они рады заработать на чужой крови, на чужой смерти. Гладиатор в джунглях! К тому же феноменально невезучий. Охота на гладиатора. Разве мир изменился за две тысячи лет? Почему бы снова не заработать на гладиаторах?

А этот дикарь Этуйаве, получивший от гончих свои тридцать сребреников, так никогда и не узнает настоящей цены своему поступку, цены Тайны и моей жизни и тех последствий, к которым приведет предательство.

Что ж, вывод ясен: я не имею права рисковать, я должен любой ценой сберечь Тайну.

Меня знобит так сильно, что начинают стучать зубы. Голова горит, и мысли начинают путаться. Мне чудится Генрих. Он встает из-за стола, как в тот памятный день своего рождения с бокалом в руке. К тому времени преподаватели уже несколько раз сменились, и он больше не был первым студентом на факультете. Пути к успеху были для него закрыты — это знали все, кто пришел к нему в тот день: одни — из жалости, другие — чтобы позлорадствовать.

Он сказал тогда: «А второй мой тост за моих врагов! Кем бы я был без них? Скорее всего, ленивым и нерасторопным, благодушным и дремлющим, воплощенной посредственностью, тупым обывателем. Если я что-то умею, если есть во мне сила мысли и духа, стойкость и напористость, изворотливость и гибкость, хватка и воля к победе, то во всем этом немалая заслуга моих врагов. Выпьем за них! Пусть на пользу нам оборачиваются все их замыслы в конечном счете!».

Он умолк, глядя куда-то отсутствующим взглядом, его лицо все мрачнело, будто он видел будущее. И он закончил тост уже совсем другим тоном, который больше устраивал его гостей: «И за тех, кто доживет до «конечного счета!».

Нет, я никогда не буду пить за своих врагов!

16 сентября.

С трудом прихожу в себя после жесточайшего приступа лихорадки. Выжил я просто чудом, тем более что ухаживать за мной теперь некому. Хорошо, что я догадался приладить к гамаку доску, что-то вроде подноса, и разложил на ней ампулы с лекарством. Расставил и несколько банок с соком манго. Они открываются очень легко несколькими поворотами ключа, который прилагается к каждой банке.

С удивлением я обнаружил, что обойма в пистолете пуста. Очевидно, в бреду мне чудились враги, и я стрелял в них, пока не кончились патроны.

Кое-как я добрался до тайника с продуктами, достал оттуда две пачки галет, банки с соком и говядиной.

Я жадно пил и ел, чувствуя, как силы возвращаются ко мне. Но возвращался и страх. Столько дней я был абсолютно беспомощным? Что происходило в это время за стенами хижины? Может быть, гончие уже выследили меня и кто-то сейчас караулит у двери? А возможно, там не гончие, а бачула?

Как только закрыл глаза, передо мной встал Этуйаве, такой, каким я видел его утром,— с головой, почти отделенной от туловища...

Но иначе я не мог поступить.

Несчастный Этуйаве! Хотя он был всего-навсего дикарь, мне было жаль его, особенно когда я вспомнил, как преданно он вел себя в пути. Сейчас мне очень, очень его не хватало...

Представляю себе злобу и бешенство моих гонителей. Ведь им не удается обнаружить ничего. Они охотятся за дичью, не оставляющей следов, за призраком. Единственный повод для развертывания охоты — несколько статей в газетах, но ведь это не то, за что можно ухватиться. Это лишь пузырьки на воде, свидетельство того, что дичь жива, что она все еще дышит.

Кого только нет среди гончих! Полиция и тайный розыск, частные шпики и детективы-любители, стервятники-репортеры и агенты разведок, «слуги божьи» и так называемые «добровольцы», представители всяких лиг и союзов...

Всем я необходим: одним — живой, другим, например Поводырю,— мертвым. Впрочем, и нынешние мои друзья, в том числе Густав, в случае чего, предпочтут, чтобы я умер прежде, чем очутился в лапах гончих. Чтобы Тайна умерла вместе со мной и вместе с любым, кто проникнет в нее...

Я почувствовал, как что-то изменилось за стенами хижины. Может быть, мои уши уловили новый звук? Я напряженно прислушивался, пока не понял, что звуки леса исчезли. Наступила мертвая тишина, таящая в себе начало чего-то грозного. Я выглянул в узкое окошко-бойницу. Угрюмое, черное небо висело так низко, что, казалось, сейчас оно свалится с верхушек деревьев и, ломая ветки, осядет на землю.

Внезапно в тяжелых тучах образовался проем. И я увидел... Да, снова, как тогда на реке, я увидел в небе нечто блестящее, округлое. Оно стало прозрачным, показался проклятый горбоносый профиль. Я почувствовал пронизывающий взгляд и в смертном ужасе отпрянул от бойницы.

Сверкнула молния. Начался тропический ливень. Я слышал похожий на рев водопада шум низвергающейся с неба воды. С треском падали на землю гнилые деревья, оторванные ветви ударяли по крыше и стенам хижины. Боже, лишь бы хижина выдержала! Пусть сквозь крышу льется вода, лишь бы устояли стены!

Я метался по хижине, прячась от воды, стараясь выбрать более безопасное место. И когда ливень кончился так же внезапно, как начался, долго не мог поверить в избавление...

18 сентября.

Сегодня я обнаружил след рубчатой подошвы на сырой земле и коробку от сигарет... Путешественники? Нет, я не должен обманываться, почти наверняка это гончие. Мой бог, после всего, что я перенес!

Может быть, плюнуть на все и поставить точку? Пулю в висок? Или сдаться?

Нет, нет и нет! Пусть я неудачник, но я буду сражаться! Когда кончатся патроны и откажут руки, пущу в ход зубы!

Пустая пачка от сигарет поломана и скомкана. Представляю себе, как он сжал ее в кулаке, возможно, держал некоторое время, прежде чем бросить. У него не очень сильные пальцы или он не сильно сжимал кулак.

Я вернулся в хижину, проверил имеющееся оружие: пистолет, винтовку, автомат... У меня зуб на зуб не попадал от пронизывающей сырости. Разжечь бы огонь, но нельзя привлекать внимание. Возможно, враги только-только прибыли, еще не видели меня и не обнаружили хижины. Или обнаружили, но не знают, есть ли я внутри. Почему я думаю — враги? Если бы их было много, они бы уже давно выдали себя. Появление отряда — пусть и самого маленького — не прошло бы незамеченным для людей Густава, а они нашли бы способ предупредить меня.

Я беру в руки скорострельную винтовку. Ее тяжесть несколько успокаивает. Приоткрываю замаскированные бойницы в стенах хижины.

Глаза быстро устают от игры света и тени, а еще больше — от напряжения. Нет, так не пойдет. Даже если я замечу кого-нибудь, то не смогу в него попасть. К тому же у меня могут начаться галлюцинации. Необходимо заставить себя выйти в джунгли навстречу опасности. Если это гончие, то стрелять в меня они не будут — им я нужен живой.

Открываю дверь и прыгаю в заросли. Сердце колотится, перед глазами мельтешат зеленые круги. Вот каким я стал... Куда делись уверенность в себе, выдержка экспериментатора? Очнись, затравленное животное, возьми себя в руки! Или тебя схватят и поведут на веревке по длинной дороге к месту казни.

Отыскиваю удобное место для наблюдения. Отсюда хорошо видна дверь хижины...

Слева послышался шелест. Краем глаза я поймал горбоносый профиль и вскинул винтовку. В последний момент с трудом удержался, чтобы не нажать на спуск. Это была птица. Хищная. Охотник, но не на меня. Опять послышался шелест — одновременно слева и сзади. Оглянувшись, я встретился взглядом с янтарными глазами зверя. Они следили за мной сквозь листву. Прежде чем я прицелился, зверь исчез. А может быть, там вообще никого не было, и мне все почудилось?..

Стоп, голубчики... Коробка из-под сигарет — это ведь не галлюцинация. Вот она, в твоем кармане. Гончие напали на твой след. Думай...

Здесь заночевать я не смогу. Добраться засветло до пещеры в скалах не успею. Надо возвращаться в хижину и пережидать до завтрашнего утра. Лучше всего притворяться, что ничего не подозреваю. Они выдадут себя... А тогда я смогу решать, уходить ли в пещеру или постараться перебить их здесь, в лесу, если это окажется возможным.

Я тщательно приготовился ко сну, зная, что он все равно смотрит на меня. На гамак уложил одеяло, так, чтобы казалось, будто лежит человек: под одеялом спрятал ящик с консервами. Теперь гамак прогибается, словно от тяжести тела. Вместо головы пристроил котелок.

А сам укладываюсь во втором гамаке, почти над самой землей. Если кто-то заглянет в окно, увидит гамак, висящий повыше. Меня он не заметит.

Итак, ловушка приготовлена, если только и на этот раз фортуна не сыграет против меня. Когда-то в школе товарищи считали меня везучим, который умудряется ответить, не зная урока. Так же думали в институте, особенно когда в меня без памяти влюбилась дочь декана. Удачливым меня считали и сослуживцы. Но я-то знал, что все обстоит наоборот, что неистовая любовь рыжей красавицы приносит мне одни несчастья; я предчувствовал, во что выльется мой служебный успех, моя «блестящая» научная карьера. И не ошибся... Впрочем, если до конца быть правдивым перед собой, то надо признать, что мрачные предчувствия были неясными и туманными, а розовые надежды казались близкими к осуществлению...

Мое ложе неудобно, сказывается отсутствие запасного одеяла. И все же я довольно скоро уснул.

19 сентября.

Проснулся я с острым ощущением опасности. Сколько потом ни анализировал, что именно меня разбудило, не мог вспомнить ничего существенного: ни треска веток, ни шума шагов, ни каких-нибудь других звуков, возвещающих о появлении двуногого зверя.

Я открыл глаза, одновременно нащупывая рукой винтовку. И почти сразу увидел тень на стене. Квадрат лунного света — как экран, а на нем — хищный профиль. Очевидно, человек осторожно сбоку заглядывал в окно, не рассчитывая, что лунный свет выдаст его. Я тихонько отвел предохранитель, хотя прекрасно понимал, что исход борьбы сейчас зависит не столько от моей быстроты и ловкости, сколько от количества врагов.

Хищный профиль застыл на экране. Потом внезапно исчез, но через несколько минут появился снова. Задвигался. Было похоже, будто птица разглядывает добычу, поворачивая голову то направо, то налево.

Ожидание становилось нестерпимым. Пусть это скорее кончится. Пусть он попробует войти, и тогда посмотрим, кто кого. Легко я не сдамся, терять мне нечего.

Но профиль исчез окончательно, а дверь не открывалась.

Волосы на моей голове шевелились. Я представил себе, как гончие окружают хижину, как советуются, не решаясь войти.

Мой бог, как я завидую птицам! Любая из них легко ушла бы из этой западни. Сначала она понаблюдала бы, как движутся преследователи, как медленно сжимают смертельное кольцо, а потом под самым носом легко вспорхнула бы, оставив врагов в дураках.

Впрочем, человек придумал ловушки и для птиц...

Я все еще лежу неподвижно, и моя рука, сжимающая винтовку, затекла. Дает о себе знать голод. А тень на стене больше не появляется. Экран медленно движется и исчезает, по мере того как уходит луна и надвигается рассвет. Восходит солнце. На стене шевелятся узоры — тени ветвей. За стенами щебечут птицы.

Осторожно подтягиваю к себе сумку, приготовленную с вечера. В.ней — пачка галет, шоколад и начатая бутылка мартеля. Приятная теплота разливается по телу после нескольких глотков. Быстро хмелею. Страх отступает.

Вместе с ним меня покидает спасительная осторожность. Надоело бояться. Все надоело!

Встаю и выхожу из хижины с винтовкой в руках! Пусть видят, что я готов к встрече, да, пусть видят!

В кустах что-то блеснуло. Я заметил широкий ствол, похожий на ствол базуки. Может быть, показалось? Я пошел вправо, кося краем глаза. Ствол поплыл за мной. Пошел налево — и он повернулся, не выпуская меня из прицела, словно привязанный невидимой нитью. Сигнальной нитью.

Но почему он медлит? Почему не стреляет? Ах да, они ведь могут только догадываться, что я — это я, точно знать они не могут, пока не поймают меня.

Раздается едва слышное стрекотание. В джунглях много различных звуков, но этот звук посторонний. Теперь я догадываюсь о его причине!

Ладно, хватит! Пришла моя очередь!

Я вскинул винтовку и несколько раз выстрелил. Продолжая стрелять, бросился к тому месту, где раньше блестел металл.

Раздвигая кусты, я шел напролом. Обыскал все. И убедился, что мне нечего бояться за свой разум и что худшие мои опасения подтвердились. Я нашел пустую кассету от кинопленки. Моя догадка была верна, и ствол, похожий на ствол базуки, не мог изрыгнуть смертельного пламени.

Меня выследили не профессионалы, не полицейские детективы, специально обученные приемам охоты. Они действуют по стереотипу, а мое поведение не шаблонно. Поэтому не им было суждено выследить меня... Это сделают другие.

Кроме армии полицейских и шпиков, человечество, преисполненное любви к ближнему и заботы о нем, содержит еще одну армию — всепроникающую и всезнающую, обладающую мощным оружием, от которого нет нигде избавления. Оно просочится сквозь запертую дверь и закрытые ставни, как газ. Оно обратится к твоим глазам, а если закроешь их, станет нашептывать на ухо. Заткнешь уши — оно проникнет к тебе иным путем, оно примет любой облик, вплоть до текста для слепых, который ты уловишь кончиками пальцев.

Те, кто пользуется этим оружием, действуют не по стереотипам. Это и помогло им выследить меня.

Да, теперь я знаю, что это был за ствол, что за стрекотание слышалось и почему оно не убивало. Впрочем, оно убивает, только не так, как пуля. Не мгновенно, но во сто крат мучительнее. Телескопическая насадка на объективе кинокамеры! Она позволила кому-то из своры репортеров запечатлеть мои движения. Он попытается использовать кадры как материал для расследования, как повод для шумихи. Он и его коллеги по своре сумеют подогреть обывателя, сыграть на его страхе и злобе. К ним присоединятся все, кто ненавидит науку, кто пытается обрушить на ее пути завалы ложных толкований и фальшивых добродетелей, кто ставит барьеры и капканы на безграничном пути исследователя. Они поднимут такой крик, что это свяжет руки последним моим молчаливым покровителям. А уж для этих нет ничего хуже, чем предположение, что я попаду в руки врагов и заговорю. В этом случае они, как Поводырь, пойдут на все, чтобы я замолчал навеки. Я должен бояться и тех и других. И врагов, и друзей, и союзников, и покровителей — абсолютно всех. Вот награда за желание установить высшую справедливость на этой проклятой планете!

Где же выход? В любом положении должен быть выход даже для неудачника... Разве что... Разве что так: этот репортеришка рассматривает меня только в одном плане — как охотник дичь. Вряд ли он ожидает, что дичь превратится в охотника. Мое спасение не в пещере, не в бегстве.

Далеко уйти этот киносъемщик не мог. Надо настичь его. Даже если их двое или трое, я обязан справиться. Большими группами они не охотятся — таковы условия их заработка. Против меня только то, что я пока ничего не знаю о численности врагов и об их намерениях. За меня — мой ум, мое оружие, неожиданность моей реакции и большой опыт. Лишь бы невезучесть не вмешалась...

В своей жизни я знал многих невезучих. В сущности, все мои товарищи по общему делу, в том числе Густав и Поводырь, были такими же невезучими, как я. Мы хотели одного, а получали другое. Судьба играла против нас краплеными картами.

Несколько раз обхожу вокруг хижины, затаиваюсь за деревьями, перебегаю небольшие полянки и опять затаиваюсь. Преследователей не видно и не слышно. Скорее всего, их, или его, уже нет здесь. Если он был один, то, засняв меня на пленку, теперь постарается поскорее доставить ее в город. В любом случае ему придется возвращаться к реке. Но в этих местах есть лишь одна удобная бухта...

Необходимо поскорее проверить мои предположения.

Я знаю кратчайшую тропу к бухте. Лианы хлещут меня по лицу, легким не хватает воздуха...

Ага, я не ошибся — вот его лодка! Репортеришка вернется к ней, и здесь-то я его щелкну, только не так, как он меня. Уж будьте спокойны, миндальничать не буду.

Тщательно выбираю место в кустах. Отсюда, разделенный крестиком оптического прицела, мне виден большой участок берега и реки. В центре, на пересечении линий,— лодка.

У меня в запасе минимум полчаса, даже если он вышел сразу же после моих выстрелов. Небось испугался ,до смерти. А ведь с самого начала знал, на что идет. И все-таки...

Мой бог, сколько лет прошло со времени моего так называемого «преступления»! Убийц и грабителей прощают «за давностью содеянного», но о моем «деле» не забывают.

Разве я не такой, как все, и разве мои мысли не такие, как у всех, а мои действия резко отличаются от действий других людей? Разве тысячи других людей, прочти они мой дневник, увидели бы во мне нечто такое, что отличает меня от них? Разве не посочувствовали бы мне? Я ненавижу так же, как и они, презираю многое из того, что достойно и их презрения, боюсь болезней и стихий, которых и они боятся, у меня такие же руки, ноги, туловище, волосы, кожа, нервы, мозг... Я неотличим от вас, люди, и все-таки вы преследуете меня. Для вас все эти долгие годы — просто отрезок жизни. А для меня нет ни месяцев, ни дней — только минуты и секунды. Миллиарды секунд, каждая из которых превращена в кошмар сознанием того, что тебя преследуют.

Я вспоминаю свою жизнь: кровь и смерть, удары из-за угла, удары в спину, мерзость и грязь, продажные аристократы и жалостливые шлюхи... А вокруг, в джунглях, в это время разыгрываются свои драмы и комедии: перекликаются на ветках птицы инамбу, стрекочут деловитые зеленые попугайчики, строят гнезда королевские фазаны. Вот из кустов выглянул шакал, понюхал воздух и скрылся.

Может быть, испугался более крупного зверя? В этом мире — идеальный порядок, все четко установлено раз и навсегда. Известно, кто кого может есть и кому от кого надо удирать. У каждого свое место на лестнице, ведущей ввысь,— к человеку. А уже там начинается хаос. Хилый побеждает атлета, малый народ одерживает верх над большим, ничего нельзя предугадать наперед, все мерзко и туманно...

Мое настороженное ухо уловило какой-то шум, но не в той стороне, откуда должен был появиться враг. Неужели я не заметил его, а он выследил меня?

Подозрительный шелест раздался сзади. Я резко обернулся и успел заметить человека, который тотчас спрятался за дерево. Я выстрелил, но промахнулся. И тогда отчетливо прозвучала команда:

— Выходи, Пауль Гебер!

Команду повторили несколько голосов — справа и слева от меня.

В ужасе я бросился к реке, но, не добежав до лодки, заметил растянутую между деревьями сеть. Меня ловили, как дикого зверя. Я круто свернул в сторону, стреляя на бегу.

Я не видел врагов, но они меня видели. Магазин винтовки был пуст. Я отбросил ставшее ненужным оружие и выхватил пистолет. Они глубоко ошибаются, если собираются взять меня живым. Я бежал, продираясь сквозь заросли, сколько хватило сил. Упал на траву, уже ничего не видя, ничего не чувствуя, кроме того, что мне не хватает воздуха. Казалось, мои легкие вот-вот разорвутся. Если бы преследователи сейчас настигли меня, то взяли бы легко.

Прошло несколько минут, прежде чем я начал различать ветви над головой и защемленные между ними синие кусочки неба. Все воспринималось с особенной остротой — порхающие птицы, налитые зеленым соком листья, кое-где просвечивающие на солнце... Хотелось жить. Так хочется жить и траве, которую мы топчем, и собакам, которых используем для опытов. Я никогда не мог заставить себя препарировать черепа собакам, и мне говорили, что я слишком сентиментален.

Наконец я смог сесть, прислонившись к стволу дерева. Теперь я осознал, что нахожусь в еще худшем положении, чем там, у хижины. У меня нет ни запасов пищи, ни стен, за которыми можно укрыться. Вряд ли удастся незамеченным пробраться к пещере в скалах. К тому же мне еще надо определить направление к ней...

Я поднялся. И в то же мгновение щелкнул выстрел. Ноги сами сделали свое дело. Над моей головой просвистела одна пуля, вторая... Я понял, что стреляют не по мне, а в воздух, пугают, гонят в ловушку. Но понял это слишком поздно, когда увидел впереди себя высокий, обрывистый, совершенно незнакомый мне берег. Внизу, на расстоянии пяти-шести метров, виднелись острые, зазубренные пики камней, вода между ними была покрыта сплошной пеной.

Я побежал вдоль берега, через заросли, которые становились все реже и реже. Далеко впереди виднелись голые скалы. Где-то там находится пещера. Если бы только удалось оторваться от преследователей! Мне чудились крики: «Стой, Пауль Гебер, все равно не уйдешь!» — и пистолет в моей руке казался детской игрушкой. Я стал задыхаться. Больше мне не выдержать. Сейчас упаду...

Внезапно стремительная тень накрыла меня. Я почувствовал рывок за плечи, повис над землей и увидел, как быстро удаляются кусты, как деревья становятся маленькими. Прямо на меня двигались, вырастая, пики скал.

Я знал, как охотятся на волков с вертолета, и был уверен, что на этот раз меня постигла волчья судьба. Вспомнил на миг страшное видение в грозовом небе. Значит, оно мне не просто чудилось...

Конец, подумал я, чувствуя опустошенность и облегчение. Конец бегству и борьбе, конец всему...

* * *

Я очнулся полулежащим в кресле в небольшой круглой комнате с мерцающими стенами. На них возникали и гасли непонятные символы, похожие на детские каракули. Попробовал встать и не сумел. Хотел взглянуть на потолок, но не смог поднять головы. На мне не было пут, но какая-то неведомая сила удерживала меня в одном положении. Оно было удобным для тела, руки и ноги не затекали.

Напротив меня в стене возникла дверь, которой там раньше не было. В нее вошел... инопланетянин.

Очевидно, усталость отняла у меня все силы. Их не оставалось даже на то, чтобы удивиться. А в том, что это не человек, сомневаться не приходилось. У него было четыре руки; на лице, похожем на человечье, вместо носа торчал большой изогнутый клюв. Я понял, кого видел в проеме между тучами и почему его профиль был горбонос и ужасен. Тогда мне казалось, что я схожу с ума. А теперь остается лишь недоумение: как я мог его увидеть с земли?

Но инопланетянин не оставил мне времени на размышление. Он взмахнул рукой, и на стене появилась картина: несколько человек преследуют одного. Этим одним был я. Затем появился корабль, похожий на восьмерку. Из него опустился какой-то прибор и поднял человека в корабль из-под самого носа у преследователей. От корабля потянулась пунктирная линия, наворачиваясь виток на виток. По обе стороны от нее вспыхивали символы, но я не догадывался, что они означают. Затем появилось схематическое изображение системы двух солнц, вокруг которых вращались планеты. Одна из планет пульсировала, росла...

Инопланетянин показал рукой на себя, потом — на изображение планеты. Я понял: он — оттуда. Инопланетянин повторял свои движения снова и снова, как бы требуя чего-то от меня. Возможно, он не был уверен, понял ли я его.

Я сделал усилие, чтобы кивнуть. В тот же миг исчезла скованность, движение получилось свободным.

Инопланетянин внимательно смотрел на меня. Его лицо было невозмутимо или казалось таким мне. Я встал, подошел к стене и, показывая на себя и на изображение его родной планеты, постарался улыбнуться во весь рот, как улыбался когда-то начальнику, рассказывающему о своем очередном повышении.

Инопланетянин положил одну из своих рук на мое плечо, мягко усадил меня в кресло. В стене словно образовалось окно, и в нем я увидел удаляющуюся Землю. Сиреневые тени, как газовые шарфы, вились вокруг ее атмосферы, размывались очертания материков. Планета, отвергшая меня, казалась отсюда большим светящимся глобусом, который ничего не стоит разбить на мелкие осколки метким броском камня. Больше мне не страшны были гончие. Возможно, им придется бояться теперь меня. Я, изгнанник, затравленная дичь, заклейменный и непрощенный, первым из людей Земли вступил в контакт с могущественными пришельцами, несомненно обладающими страшным оружием. Кто-то когда-то говорил мне: «Если уже неудачнику повезет, то это будет большое везение». Сквозь полудрему я видел четырехрукую фигуру, уходящую из каюты, в провале стены — вращающийся знакомый глобус, сделанный будто из светящегося хрупкого стекла... Давно, в школе, я стрелял в подобный глобус из рогатки. Доверят ли мне инопланетяне свою «рогатку»?

Впервые за последние двадцать семь лет я уснул спокойно...

Второй день на корабле.

Проснулся я, чувствуя себя бодрым и сильным, помня все, что со мной происходило, и непонятным образом зная многое о корабле и его экипаже. Мне было известно, например, что корабль вращается по околоземной орбите, космонавты хотят выбрать место для посадки и ждут моих советов.

Изумление перед собственным знанием длилось лишь несколько секунд. А затем я вспомнил — именно вспомнил, а не сообразил или понял,— что все эти сведения получил во сне. Гипнопедия? Но каким образом они составили программу обучения для неподготовленного?

В это время на стене вспыхнул сигнал, означающий, что кто-то просит разрешения войти. Я мысленно дал разрешение, и в стене тотчас образовалась дверь. В каюту вошел Маас. На корабле он был космолингвистом.

— Рад видеть тебя, Пауль,— сказал Маас.

— Рад видеть тебя, Маас,— откликнулся я на их языке, который теперь был моим вторым языком.

— В самом начале нашей беседы я хочу извиниться, если в наших действиях было что-либо, включающее насилие над твоей волей.

Я сделал отрицательный жест, но он продолжал:

— Во-первых, мы насильно подняли тебя в корабль, но поступили так лишь потому, что уловили твой мысленный призыв, твою просьбу о спасении и защите. Во-вторых, мы обучили тебя своему языку, не спрашивая твоего согласия, но это был наиболее короткий путь и к установлению контакта, и к тому, чтобы избежать любых недоразумений. Стоит тебе пожелать — и мы сотрем знание нашего языка в твоей памяти, возвратим тебя точно в то место, откуда взяли. Более того, мы можем вернуть тебя в то же время и в ту же ситуацию...

— Нет, нет,— поспешно сказал я.— Вы правильно истолковали мой призыв и ни в чем не ущемили мою свободу.

— Уважать свободу — первый закон разумных цивилизаций,— сказал Маас.— Его надо соблюдать очень тщательно.

— Вы его не нарушили,— заверил я, думая: вы не знаете, как его «уважают» на Земле. Ну что ж, постараюсь предупредить события и выдать вам информацию, которая поможет мне скорее достичь цели.

Маас ласково смотрел на меня. Его глаза очень походили на человеческие, но были намного больше и простодушней. И цвет их часто менялся. Я старался не смотреть на его клюв. Он постоянно напоминал мне, что я говорю не с человеком, даже не с метисом или черным, и, как это ни обидно, моя судьба зависит от него. Маас сказал:

— Если ты согласен, я соберу остальных членов экипажа, и ты расскажешь о своей планете. Мы выбирали место посадки, когда заметили тебя. Может быть, мы неправильно истолковали ситуацию, которая тогда складывалась, но на всякий случай решили воздержаться от посадки, пока не поговорим с тобой.

— Правильно поступили! — воскликнул я.— Вам трудно даже представить себе ужасные последствия, которые повлекла бы ваша посадка на Землю. Но разве с Земли вас не заметили? А то ведь они постараются заставить вас сесть.

— Заставить? — изумленно спросил он.

— Вы все поймете, когда я расскажу, что происходит на Земле. А пока ответь на мой вопрос,— попросил я.

— Корабль не могут заметить. Он окружен полем нулевого времени. Для всех остальных, кроме нас, его нет. Из поля мы выходим очень ненадолго.

— Но ведь я же вас видел. Наверняка видели и другие. И если кто-нибудь правильно истолковал...

— Разве вы можете проникнуть в нуль-время?

— Я не знаю, что это такое. Возможно, вы расскажете мне о нем?

Маас смущенно пожал огромными прямоугольными плечами:

— Новые знания мы передаем не всем. Иначе их могут употребить во вред. А мы слишком мало знаем о тебе и о твоей планете.

— Сейчас узнаете больше,— пообещал я.— Зови своих товарищей.

Дверь в каюту снова открылась. В нее вошли по одному еще четыре инопланетянина. Для меня все они были слишком похожи на Мааса, мне еще предстояло научиться различать их. Постепенно я стал замечать некоторую разницу в лицах и еще больше — в жестах.

— С чего же начать? — спросил я у себя и у них.

— Расскажи о себе. Почему за тобой бежали и ты просил о помощи? Почему твой мысленный призыв был адресован вовсе не к тебе подобным, а скорее к кому-то абстрактному, находящемуся в вышине? Может быть, к нам? Но как ты узнал о нашем присутствии? — спросил Маас.

— И почему наша посадка могла бы повлечь неприятности? — спросил его товарищ.

— Пожалуй, именно с этого и нужно начинать,— согласно кивнул я.— Ведь, рассказывая о себе, я тем самым сообщу вам многое из того, что происходит на Земле, причем буду освещать события с субъективной точки зрения. А она всегда является более правдивой, чем так называемая «объективная». Говоря по совести, объективной точки зрения в рассказах людей вообще не существует. Это лишь маскировка, предназначенная для того, чтобы обмануть или поработить кого-то.— Я хорошо представлял себе, как воспринимают мои слова эти существа, у которых первым законом является уважение к свободе воли каждого члена общества.— Итак, я — ученый, изучающий человеческий мозг. Я составлял карты мозга, то есть определял, в каких его местах локализованы различные центры, управляющие всем телом. Понятно, что для этого надо было провести множество опытов на живом мозге. Кроме того, я изучал коренные принципиальные отличия мозга человека от мозга любого иного животного. И уже как любитель я пытался установить, имеют ли место в действительности такие явления, как познание мира и приобретение информации непосредственно мозгом, без помощи органов чувств. В связи с этим я изучил различные излучения мозга. Мне удалось открыть два характерных излучения, я назвал их «с» и «у». «С» — от слова «супер», «у» — от слова «унтер».— С-излучение оказалось присущим только человеческому мозгу и не наблюдалось ни у одного вида животных. Выяснилась любопытная деталь: с-излучение является преобладающим и определяющим у одних людей и подчиненным — у других. Те, у которых преобладало у-излучение, свойственное мозгу животного, всегда проявляли значительные отклонения в психике. Это ярко выражено у дебилов, идиотов и других калек с органическими дефектами мозга. Мне удалось построить аппарат для регистрации излучений. Его можно было использовать как для диагностики и лечения, так и для правильного распределения людей на различные работы. Данные исследований не всегда полагалось разглашать...

— Почему? — спросил Маас.

— Человек чаще всего не желает знать правду о себе. Он изо всех сил старается казаться лучше, чем есть, не только перед другими, но и перед собой. Это нужно ему и для собственного удовлетворения, и для того, чтобы занять местечко получше. Многие бы ужаснулись, узнав правду о своем организме; многие отказались бы иметь детей, которым суждена участь родителей; многим пришлось бы переместиться гораздо ниже по служебной лестнице; а некоторым нашлось бы место разве что в клетках зверинца или в клиниках для душевнобольных. Теперь вы понимаете, что тысячам богачей и властителей, получившим блага не в соответствии с балансом между с- и у-излучениями, было очень выгодно избавиться от меня. Однако в это время в моей стране появилась новая политическая партия. Она решила уничтожить устаревшие формы правления, построить во всем мире новое общество, где блага распределялись бы в строгом соответствии с силой каждой расы и национальности. Философам и руководителям этой партии очень пригодились мой аппарат-регистратор и мои наблюдения. Теперь они могли подкрепить свои теории научными данными.

— И остальные люди согласились с ними? — спросил космонавт, сидевший рядом с Маасом.

— Далеко не все,— ответил я.— Пришлось выдержать упорную борьбу. Наконец новая партия победила в моей стране и еще в нескольких странах. Но зато в других государствах поднялся страшный шум.

«Мой бог, если бы они могли к тому же проникнуть в Тайну!» — подумал я, продолжая рассказывать:

— Всех нас, кто стремился к справедливости и порядку, обвинили в самых тяжких преступлениях. Даже мои опыты по изучению мозга они объявили преступными. Вспыхнула война...

— Разве война может что-то решить в споре?

— В том-то и дело, что нет, — согласился я.— Мы проиграли войну, нашу партию в родной стране объявили вне закона. Но основа нашего учения осталась. Порядок, к которому мы стремились — господство сильного,— существует в природе. Желание повелевать другими живет в каждом человеке. Этого наши враги не могут выкорчевать. Потому они так стремятся меня уничтожить, чтобы сохранить в тайне результаты моих работ. Если бы я попал в их руки, меня всяческими средствами заставили бы отречься от моих работ, признать их ошибочность...

— Что значит «всяческими средствами»? — снова спросил сосед Мааса. Почему-то он не нравился мне все больше и больше. Может быть, причиной был тембр его голоса.

— «Всяческими» — это когда не останавливаются ни перед чем, лишь бы добиться желанного результата. Применяют психологическое давление, голод, химические препараты, страх смерти, пытки...

— Ужасно! — воскликнул Маас, будто нервная дамочка.— Неужели на вашей планете еще не изжиты такие жестокие методы подавления свободы личности?

— Если бы вы приземлились, то на себе узнали бы, что такое принуждение,— уверенно сказал я.

— Ну, нас принудить невозможно,— улыбнулся Маас.

— Но, во всяком случае, вас не оставили бы в покое. Одно государство пыталось бы использовать вас в борьбе со своими соседями, одна партия — против другой. Так продолжалось бы до тех пор, пока вы либо потеряли бы ориентацию и отказались от своих принципов, либо возненавидели бы какую-нибудь группировку, либо поверили лживым призывам к гуманности и решили наказать зло. Пожалуй, в первую очередь вас попытались бы настроить против меня и моих товарищей — ведь нас меньшинство, мы сейчас слабее...

— Мы не помогаем сильным в борьбе против слабых,— твердо сказал Маас.

— А слабым — против сильных? — спросил я.— Нам вы поможете?

— Нет,— так же твердо сказал Маас.— Мы не помогаем меньшинству против большинства.

— Удобная позиция,— ответил я таким тоном, чтобы он понял, что я имею в виду.— Кому же вы помогаете?

— Прогрессу.

— Но прогресс может идти разными путями и в разных направлениях.

— В конечном счете у него лишь одно направление. Мой бог, опять эти проклятые слова, которые любил Генрих,— «в конечном счете»...

— В таком случае соберите истинных слуг прогресса — крупнейших ученых, мудрецов и философов — и помогите им стать во главе человечества.

— Ты готов указать их? — спросил Маас.

— Готов.

Выражение его лица изменилось, и я понял, что опять свалился в яму-ловушку. Маас укоризненно сказал:

— Но ведь тогда мы совершим ошибку, от которой ты предостерегал,— окажемся втянутыми в вашу борьбу.

Я ошибся в нем с самого начала. Он был гораздо хитрее, чем казался на первый взгляд. Меня обманули его глаза. Почему я поверил им? Разве я в своей жизни не навидался каких угодно доверчивых и наивных глаз, которые на деле неизменно оказывались обычной маскировкой? Или меня снова подвела невезучесть, на которую я забыл сделать поправку? Все же я попытался бороться:

— Вы поможете правому и благородному делу, поможете прогрессу.

— Правое дело не должны насаждать инопланетяне,— мягко сказал Miaac.— К тому же они не знакомы с условиями развития данного общества.

— Вы просто не хотите вмешиваться! — с горечью вскричал я.— Но ведь так называемое невмешательство — только ширма. Оно молчаливо поддерживает сильного против слабого, подлого против честного, хитрого против бесхитростного. Вот чего стоит ваше уважение свободы личности...

— Оставим бесполезный спор,— сказал Маас, и я понял, что его не переубедить.— У нас есть правила, которые мы стараемся не нарушать.

Он мельком глянул на одного из товарищей. Я заподозрил, что нарушения правил бывают и у них. Это вселяло надежду. Маас продолжал:

— Однако ты, кажется, убедил меня, что совершать посадку на Землю преждевременно. Тем более что мы и так задержались в полете. Если пожелаешь, можешь лететь с нами. На нашей планете ты, как представитель Земли, подготовишь будущие контакты с твоей родиной. Если же нет...

— Да! — не колеблясь, сказал я.

— В таком случае разреши нашему биологу осмотреть твой организм — пригоден ли он для жизни у нас?

— Пожалуйста.

— Он должен будет проверить системы усвоения энергии, подробно познакомиться с устройством твоего мозга, с особенностями психики. Ведь она может нарушиться в наших условиях, и, думая, что имеем дело с человеком Земли, мы...

— Согласен на все,— перебил я Мааса, уже представляя себя в роли посла человечества. Какие возможности откроются передо мной!

— Тогда отдохни. Биолог придет за тобой.— Маас направился к двери.

Инопланетянин, ранее сидевший за спиной Мааса, пропустил вперед своих товарищей, и, прежде чем выйти из каюты, обернулся ко мне:

— Меня зовут Куир, биолог. Я скоро приду. Пока у тебя есть время все взвесить. Ведь на Земле ты оставляешь так много: тех, кто был дорог тебе, с кем ты дружил, кого любил. И оставляешь надолго. Подумай...

Я остался один. Последние слова биолога нисколько не поколебали моей решимости. Я-то хорошо знал, кого оставляю на Земле. Соратников, ставших недругами. Рабов, превратившихся в гонителей. Друзей-предателей. Те, кто не предал меня сегодня, предадут завтра. Семью?

Жена давно оставила меня, ушла с другим, а после войны давала показания против меня следователям Международного трибунала. Она выдала многие мои укрытия, рассказала о тайниках, в которых я спрятал золото и картины.

Буду ли я скучать по детям? Они росли достаточно эгоистичными, чтобы любить меня ровно настолько, насколько благ я им мог предоставить. А после войны я не мог им дать ничего. Хорошо еще, если то, что они говорили обо мне представителям прессы,— вынужденные признания, а не запоздалая искренность.

О ком же еще я мог бы пожалеть? О Рексе? Но верный пес заколот солдатом. Я вспомнил безымянную могилку Рекса, и сердце сжалось. Это было существо, действительно любившее меня. Собачья любовь — высшее, а может быть, и единственное проявление истинной любви. У него были острые и очень чуткие уши, умные и преданные глаза — карие, с искринками. Светлое пятно на широкой груди. Всякий раз, подходя к дому, я твердо знал, что он, лежа на ковре, настораживает уши и поднимает голову, интуитивно чувствуя мое приближение. Его глаза радостно вспыхивают, хвост начинает весело стучать по ковру.

Его заколол штыком чужой солдат, когда, спасая мою жизнь, Рекс прыгнул на него. Обернуться ко мне солдат не успел. Моя пуля вошла в его затылок. Несомненно, она попала в продолговатый мозг, немедленно наступил паралич дыхания, и солдат не успел даже почувствовать боли. Слыша последний вой верного пса, я сожалел, что машинально, по давней привычке, выстрелил в затылок убийце, а не отомстил достойнее.

Ничего, теперь я получу возможность отомстить всем, как только овладею знаниями и оружием пришельцев. Я засмеялся. Мой бог, если бы люди могли узнать, что первым человеком, установившим контакты с внеземной цивилизацией, буду я — изгнанник, жаждущий мести!

Третий день на корабле.

Я называю днем этот отрезок времени условно — просто я проснулся после недолгого сна. Раскрыл глаза и смотрел на мерцающие стены каюты, вспоминая все, что со мной случилось, сомневаясь, не почудилось ли мне это. Возможно, все происходило вовсе не так, как мне казалось. Не было никакого космического корабля. Меня догнали враги. Во время допросов я сошел с ума. Теперь нахожусь то ли в психиатрической клинике, то ли в тюремной больнице, а мой больной мозг рождает иллюзии.

Я возражал себе, думая, что сумасшедшие не относятся критически к собственным иллюзиям. Впрочем, возможно, у меня особая форма помешательства. Я ведь неудачник. Мне могло и в сумасшествии не повезти. Как проверить, происходит ли все это наяву?

Словно опровергая мои сомнения, на стене вспыхнул условный сигнал: можно ли войти? Я разрешил, и в дверь вошел биолог Куир. В отличие от порывистого Мааса, у него были медленные, скользящие движения, глаза — круглые, похожие на совиные. Как и в глазах Мааса, в них одновременно мелькало столько разных выражений, что казалось, будто они непрерывно меняют цвет. Куир приветствовал меня, затем спросил:

— Ты не передумал?

— Конечно, нет.

— Тогда пойдем.

Я пошел за ним по длинному коридору. Стены здесь мерцали, как в моей каюте, на них все время появлялись и исчезали какие-то символы. Заметив, что я их рассматриваю, Куир объяснил:

— Информация для всего экипажа, поступающая и от приборов, и от людей. Каждый сообщает свои важнейшие мысли, информирует о решениях, о делах — обо всем, что считает наиболее важным. В любой момент, посмотрев на стены, я могу узнать о делах и намерениях остальных, поспорить с товарищами, что-то им подсказать...

— Но как вы можете узнать, говорят ли они правду?

— Кто же станет обманывать? Это ведь не игра.

Куир притворился, будто не понимает, о чем идет речь, но я не верил ему.

— Разве у ваших товарищей не бывает мыслей, которые один скрывает от других?

— Есть мысли, которые не имеют значения для других. О них просто не сообщают.

«Хитришь, парень!» — подумал я, но счел лучшим промолчать.

Мы вошли в комнату, казавшуюся тесной из-за обилия приборов. Куир усадил меня в глубокое кресло с контактными пластинами для рук и ног. На голову мне он надел шлем с антеннами, похожий на шлем моего регистратора. Я испуганно дернул головой, и он сказал:

— Это не больно и вреда тебе не принесет.

То же самое я иногда говорил испытуемым, когда подключал их к регистратору. Неприятный холодок пополз по моей спине, сердце забилось так сильно, что тошнота подступила к горлу.

— Ты передумал? — спросил Куир.— Никогда не поздно изменить решение. Тебя ведь никто не заставляет.

Таких фраз никогда не говорили в наших лабораториях. Я несколько успокоился и сам помог надвинуть шлем на свою голову. Я все время думал о том, как бы поскорее добраться до их знаний и оружия. Меня буквально сжигали нетерпение и жажда мести.

Куир покрутил верньеры, по шкале прибора пробежали голубые змейки, и вдруг я увидел наш лагерь с аккуратными дорожками и чахлыми деревьями, знакомые корпуса блоков и служб, наблюдательные вышки. Передо мной стоял Генрих под охраной двух солдат. Неузнаваемый Генрих — кожа да кости. Длинный нос и сдвинутые брови образовывали букву «Т» на его лице, первую букву слова «тоден». Он, несомненно, был отмечен и заклеймен этой буквой со дня рождения. Я сказал:

— Все-таки мы встретились, Генрих, и ты пришел ко мне. Не буду скрывать, я об этом часто думал... Можно сказать, мечтал... Рад нашей встрече. Ты, наверно, слышал, что мне удалось построить прибор, регистратор психоизлучения. Это тебе не математика, тут испытуемому никакая хитрость и обман не помогут. Сейчас с помощью регистратора я загляну в твои помыслы и узнаю, так ли они чисты, как должны быть у патриота. А заодно мы выясним способности твоего мозга, узнаем, какое излучение для него характерно и можно ли мозг твой излечить. Скажу тебе откровенно, как старому школьному товарищу, что до сих пор мой аппарат свидетельствовал не в пользу таких, как ты. Помнится, ты утверждал, что чистый эксперимент — основа науки. Сейчас ты имеешь дело с поист не чистым экспериментом. Я только записываю общие данные, характерные для этнических групп, народностей и народов. У одних преобладает с-излучение, и естественно, что они должны повелевать. Другим, низшим нациям свойственно у-излучение. Я уже составил больше десятка таких карт, обобщил данные регистратора...

Нет, Генрих никогда не умел проигрывать с достоинством. Он даже не хотел дослушать мою лекцию и закричал:

— Сказать, что излучает твой мозг, Пауль? Я знаю это и без приборов!

Мой бог! Трудно передать, что я чувствовал в ту минуту. Мне показалось, что он знает. У меня задрожали ноги. Сразу не смог сообразить, что он никак не мог проникнуть в Тайну. Его слова действовали, как яд кураре. У меня в голове все перепуталось, раздались гул и визг. Небо раскололось и падало на меня.

Потом мне рассказывали, что я упал и почти двадцать минут бился в истерике.

Меня отвели домой, и Магда изобразила на лице испуг и сочувствие.

Пришли коллеги. Я плохо поддавался лечению. Три дня не мог взяться за работу, боялся принять снотворное. Мне казалось, что меня хотят убить во сне.

На четвертый день я рискнул показаться в лаборатории. Вид пациентов подействовал на меня успокоительно.

Я тотчас взялся за Генриха. Череп ему вскрывали другие — мои пальцы все еще дрожали. Центры его мозга, управляющие дыханием и некоторыми двигательными комплексами, функционировали нормально, а вот в зрительных областях коры были органические изменения — отечная ткань, отложения солей. Несколько раз во время сеанса, когда я подключал регистратор к его открытому мозгу, у Генриха наступала клиническая смерть, но лучшие наши реаниматоры возвращали его к жизни. Пот застилал мне глаза, но я продолжал опыты с его мозгом до тех пор, пока реаниматоры уже ничем не могли помочь.

Только тогда я отошел от стола, вышел из операционной и плюхнулся на стул в коридоре. Мимо меня в операционную провели большую группу детей. У меня еще хватило сил погладить одного мальчика по голове, вынуть из кармана конфету и спросить: «Как тебя зовут?» Он смотрел на меня непонимающим взглядом.

— Откуда ты, мальчик? — допытывался я.

Он молчал. Все-таки я дал ему конфету. Конвоир сказал, что эти дети из России.

Дети... Их были тысячи. Из разных стран Европы. Я не всегда спрашивал, откуда они. Иногда это удавалось определить по голубым змейкам, танцующим на экранах осциллографов. С детьми было удобно работать, кости черепа были значительно мягче, чем у взрослых, и легко поддавались распилке там, где нужно было расчищать места для электродов. Не так уставала рука, и за день я успевал исследовать вдвое больше пациентов. Со временем, когда наладилась доставка живого материала с оккупированных территорий, я экспериментировал исключительно на детях, изучал расположение различных центров, находившихся в коре больших полушарий, в мозжечке и продолговатом мозге.

Все говорили, что я блестящий нейрохирург, но значение моих работ не в этом. Я не только изобрел регистратор и дал своей партии стратегические экспериментальные данные, необходимые для точного определения судьбы различных народов. Я уподобился величайшим ученым древности, которые первыми изучали мертвое тело. Но я пошел еще дальше — я изучал живой человеческий мозг, продемонстрировав, что настоящая наука презирает запреты.

Я был бы признан величайшим ученым современности, если бы судьба не обернулась против меня и моих сподвижников. Все получилось наоборот. Мы хотели принести счастье своей стране, но в конечном счете (приходится употреблять слова проклятого Генриха!) принесли ей страшнейшие разрушения. Мы хотели возвысить свой народ, превратить его в расу господ, но привели его к тяжкому бремени — комплексу вины. Мы хотели уничтожить врагов, но сделали их сильнее. И даже мои опыты с излучением обернулись Тайной, которую я унесу в могилу. Лучше бы мне не знать ее!

Видение одно за другим проносились передо мной. Я видел разрушенные немецкие города, пламя пожаров, черные ливни бомб, трупы наших солдат, валявшиеся по обочинам дорог. Я видел, как русские танки неудержимо идут по нашим полям, как они входят в наши города. Вторично я пережил бегство из лагеря, дрожащими руками бросал в печь бумаги: карты, графики, сводки — плоды моей работы.

Солдат снова закалывал моего единственного друга Рекса.

Все повторялось. Время обратилось вспять. Дети, которым я вскрывал черепа, снова шли мимо меня, и я протягивал одному из них конфету. Я бежал из своей страны, унося с собой Тайну, сделал себе пластическую операцию, стал неузнаваемым.

Читая в газетах, как одного за другим вылавливают моих сподвижников, я буквально извивался от конвульсивного страха. Мое тело не просыхало от холодного, липкого пота. Мой след петлял из страны в страну. Я работал в концлагерях Чили, Парагвая, ЮАР. Я провел тысячи опытов по воздействию на мозг наркотиков, парализующих и одурманивающих газов, нейтронного излучения, стремясь добиться полного управления сознанием толпы, как единого целого, хотя и состоящего из отдельных частичек. Я стремился управлять им, как в опытах мои коллеги управляют крысами, подавая определенные сигналы сбора к пище или тревоги.

А результат? Проклятые гончие шли по моему следу. Антифашистские комитеты слали протесты, требования о выдаче, донимали моих хозяев и покровителей так, что даже в Парагвае постарались избавиться от меня, как от «компрометирующего фактора». Мне фатально не везло, в отличие от «отцов» отравляющих и парализующих газов, водородных и нейтронных бомб.

Я бежал в джунгли и однажды увидел след рубчатой подошвы и коробку от сигарет. Меня поднимали на корабль, и я видел удаляющуюся Землю, которую мои спасители могли бы уничтожить, расщепить на части, испепелить. Отныне я стану у них представителем этой планеты. И если буду достаточно ловким, то они вернут власть моей партии, а фюрером сделают меня. Миллиарды мозгов будут подвергнуты проверке на с- и у-излучения. Одни станут жить, другие послужат материалом для опытов.

Только бы никто не проник в Тайну! Нужно быть настороже!..

Я попытался открыть глаза — и внезапно кошмар кончился. Передо мной стоял биолог Куир. Его побелевшие пальцы сжимали верньер.

— Что со мной было? — закричал я.

— Успокойся. Я изучал твой мозг и твою память — все, что хранится в ней, человек Земли...

Он смотрел на меня с омерзением.

Выходит, судьба снова сыграла против меня. По неведению я дал им заглянуть в свою память. Отчаяние сделало вялыми мои руки и ноги. Я понял, что пришельцы не дадут мне оружия.

Куир прошептал еле слышно:

— Неужели на Земле много таких, как ты?

Много ли? Еще бы! Да разве тысячи и миллионы не разделяют мои чувства — не верят в свое превосходство над другими и не испытывают презрения к иным народам? Большинство людей пугает лишь логический итог: концлагеря и истребление миллионов. Но это оттого, что они недостаточно последовательны. При умелом лечении это проходит. Луч надежды вспыхнул в моем мозгу. Нет, не все потеряно! Пришельцы не дадут мне оружия, но, может быть, удастся заставить их выполнять мои замыслы? Как часто всякие интеллигентики пишут в своих книгах о раскаянии преступников, о невинных жертвах, которые терзают их по ночам. Не верьте этим слюнтяям!

Да, мне не раз чудились вереницы истощенных детей, бледных заморышей, которые спрашивали меня: «Дядя, а это не больно?» Да, я видел во снах черный дым крематориев, жирный человеческий пепел, колонны рабов и смертников, опоясывающие земной шар по меридианам и параллелям. Но я никогда не испытывал угрызений совести. Природа ставит на всех живых существах бесконечный Эксперимент Убийства, она учиняет миллиарды пыток — и все без наркоза. Я только подражаю ей. И не говорите мне жалких слов о том, что жизнь всякого человека священна. Разве соизмеримы ценность моей жизни и жизни дикаря Этуйаве, зарезанного мной по всем правилам хирургического искусства, или жизни той полудикой семьи в селении на сваях, которую мне пришлось отравить, чтобы надежно замести следы? Цель оправдывает средства. Все можно, если это делается во имя великой цели: господства тех, кто призван господствовать. Должен же когда-нибудь воцариться высший порядок, где власть распределится надлежащим образом, где каждая раса и каждый народ будут знать свое место, как знают его волки и овцы.

Если бы я мог, то все начал бы сначала, только с учетом прежних промахов. И если что-то терзает меня, подымает от страха волосы и сжимает сердце, то это не раскаяние, а боязнь неудач. И все-таки, может быть, на сей раз меня ждет успех. Хоть одно мне наверняка удалось — предотвратить контакт между двумя цивилизациями. Теперь по всему звездному миру разнесется весть о человеке Земли, которого представляю я, и всякий гнилой гуманист во Вселенной будет знать, что ему нечего к нам тыкаться, что ничего хорошего он здесь не увидит.

Пришелец смотрит на меня с омерзением? Ну и пусть смотрит! Огромная радость наполняет мне душу. Да, да, путь ужасается! Это ведь тоже путь мести. Для них я — представитель человечества. Того самого, что изгнало меня. Сейчас реализуется один из любопытнейших парадоксов — изгнанник становится представителем, по нему судят обо всех. Теперь я смогу убедить пришельцев, что эта гнусная планета достойна лишь одной судьбы — уничтожения. А когда это случится, Тайна наконец-то перестанет терзать меня. Некому будет проникнуть в нее, и я перестану бояться позора.

Вдруг ужасная мысль, как раскаленный прут, пронзила мой мозг: а если этот вот Куир уже проник в Тайну?

Я смотрел на биолога, пытаясь по выражению его лица угадать ответ. Но это было мне не под силу. Тогда я спросил:

— Ты знаешь обо всем, что я вспомнил сейчас?

— Да. И еще больше. Я проявил и прочел твою память. Ты ведь разрешил изучать твой мозг...

Бешеная ярость затуманила мое сознание. Сквозь кроваво-желтый туман я четко видел лишь две вещи: тяжелый прибор с рукояткой, лежащий на столе, и голову Куира. Я схватил прибор и бросился на биолога. Вернее, хотел броситься. Я сделал только шаг и наткнулся на невидимую пружинящую преграду. Попытался обойти ее, но ноги стали непослушными, негнущимися. А затем я почувствовал, как чужая воля сковывает мой мозг, что-то выбрасывая из него. Мой бог, неужели мне делают операцию, как когда-то я сам оперировал пациентов? Только не это, только не это, не это...

Я провалился в беспамятство.

Очнулся я в своей каюте. Надо мной склонились двое — Куир и Маас.

— Сознание вернулось к нему,— сказал Куир.

— Подлецы! — закричал я.— А еще говорили об уважении свободы личности!

Маас покачал головой:

— Мы не принуждали тебя, ты сам согласился на обследование. Мы предлагали тебе вернуться в прежнюю ситуацию, разве не помнишь?

— Чтобы гончие расправились со мной? За что? Я не умертвлял людей просто для того, чтобы убивать. Я изучал их мозги. Знать — высшая заповедь науки.

— Во имя чего — знать? Знания нужны людям для силы и счастья,— спокойно сказал Маас.— А тебе нужны были знания, чтобы обеспечить господство своей партии над страной и страны — над всей планетой.

— Ваши методы преступны и чудовищны,— добавил Куир. Когда он смотрел на меня, его лицо принимало одно и то же выражение.

Судьба давала мне последний шанс, самый последний...

Я изобразил покорность и сказал:

— Да, да, вы правы, преступления наши чудовищны. Такова уж эта планета людей. Воистину она достойна уничтожения.

Я набрал побольше воздуха в легкие, взвинчивая себя до предела, сознательно вызывая у себя приступ истерии, как это умел делать фюрер, и закричал:

— Чего же вы ждете?! Жмите на кнопки, сбрасывайте на проклятую планету ваши сверхбомбы! Еще секунда — и будет поздно! Ну!..

Мои слова были рассчитаны на то, чтобы вызвать у слушателей эмоциональный шок, заразить их истерией, лишить способности рассуждать. Но они стояли неподвижно и со смесью любопытства и омерзения смотрели на меня. Моя истерия переходила в припадок, я уже не мог остановиться и кричал, срывая голос:

— Сбрасывайте же ваши бомбы, пока зараза с Земли не перекинулась к вам, не затопила всю Галактику, всю Вселенную! Когда наши корабли прыгнут через космические просторы, будет поздно! Мы разрушим ваши города, испепелим всех вас, уничтожим вашу презренную цивилизацию! Мы отравим, изгадим все, к чему прикоснемся! Нас не изменить!

Пришельцы стояли надо мной, как бездушные истуканы. Сквозь гул в ушах я услышал слова Мааса:

— Ты говоришь неправду. Люди Земли разные. Мы получили эти свидетельства не только от тебя. У нас достаточно аппаратов, чтобы изучать планеты, не опускаясь на них. И мы продолжаем думать о контакте с Землей. Но это уже никоим образом не касается ни тебя, ни Поводыря, ни Густава...

«Они знают даже эти имена»,— мелькнуло у меня.

— А с тобой,— Маас, как мне показалось, вздохнул,— пусть будет так, как должно было быть.

22 сентября.

Я сижу в камере и пишу. Случилось самое худшее: пришельцы вернули меня в тот страшный день, в безвыходную для меня ситуацию... Впереди — трибунал.

А пока меня заставили дописывать дневник, вспоминать все, что может им пригодиться. Только об одном я ничего не расскажу — о Тайне. Пусть всех вас, люди, мучит любопытство и сожаление о том, что вы не смогли у меня выведать. У вас останется единственный путь: выловить всех моих сподвижников, среди них — Поводыря и Густава, они посвящены в Тайну. Они истребляли вас не меньше меня, почему же им должно повезти больше? Почему они останутся живыми и на свободе, тогда как я буду болтаться в петле? Пусть разделят мою участь!

Со мной в камере постоянно находится один из часовых-телохранителей. Эта должность имеет странное название, но оно точно соответствует содержанию. Они охраняют меня от меня, следят, чтобы я не покончил самоубийством до казни. Им надо, чтобы я прошел все круги ада, чтобы писал то, что послужит их планам, так сказать, «назидание потомкам». Ну что ж, я обращаюсь к вам, потомки, прежде всего к тем, кто принадлежит к моей расе — к расе господ. Вам будут лгать, что жизнь Человека драгоценна. Не верьте этому. Вот формула стоимости человеческой жизни, сокращенно — ЧЖ, в лагерях рейха. Итак, ЧЖ= ПУ+ЗС+ЗУ— (РУ+СТ). Разъясняю: ПУ — перемещение к месту уничтожения. ЗС — затраты на содержание. ЗУ — затраты на уничтожение. РУ — работа узника. СТ — стоимость тела, причем она тем выше, чем больше изобретательность тех, кто уничтожает.

Запомните, что стоимость жизни всегда равна стоимости смерти, а самой дешевой, возможно, будет нейтронная смерть, когда подешевеют бомбы.

Вам будут говорить о всяких ложных понятиях, вроде справедливости, законности, демократии и прочего. Не верьте ничему. Эти громкие слова лишь скрывают планы тех, кто хочет загнать в ловушку ваше действительно свободное животное начало, вашу звериную сущность. Знайте: она прекрасна, как прекрасен тигр, разрывающий лань. Если сможете, живите свободно. Природа создала вас такими же, как звери в лесу. Не прячьте свои клыки и когти — и вы узнаете настоящие радости.

Ложны искусство, музыка, литература.

Ценность имеет только та наука, которая не стеснена условностями. Если ей нужны не подопытные крысы, а люди, дайте ей их из числа рабов, не угодных вам.

Бойтесь верности и честности — это кандалы, связывающие желания.

Все живые существа делятся лишь на две группы — господ и рабов, волков и овец. Сама природа во имя высшей справедливости разделила всех нас на эти две категории.

Есть только одно непогрешимое орудие, один прибор, способный проверить, к какой категории вы относитесь,— это РПГ, регистратор Пауля Гебера. С его помощью составлены карты Пауля Гебера и таблицы Пауля Гебера. Верьте только им, они составлены на основании чистых экспериментальных данных.

Я перечитал последние абзацы и понял, что мои тюремщики ни за что не допустят, чтобы этот призыв свободного духа дошел до вас, потомки. Они упрячут его в бронированные сейфы и каменные подвалы. Но я напишу второй, запасной вариант биографии. Я вставлю в него всякие щекочущие подробности, чтобы затуманить истину и продать издателям подороже. Это будет мой последний заработок — на своих неудачах.

Итак, я, Пауль Гебер, родился 2 мая 1912 года в семье мелкого торговца...

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Я прочел дневник нацистского преступника Пауля Гебера и поспешил в Музей Памяти о войне. Я сказал директору:

— Дневник мне пригодится. Но здесь есть неясность. Что это за прибор и карты, о которых говорится в дневнике? Неужели его тайна так и осталась неразгаданной?

— Пойдем посмотрим нашу выставку. Там есть и регистратор Гебера,— сказал директор.

Я увидел аппарат, с помощью которого нацисты предполагали классифицировать людей на господ и рабов. Выглядел он весьма внушительно — этакий одноглазый паук с зеленоватым экраном осциллографа, с многочисленными присосками и шлемом, напоминающим выпотрошенный и отполированный череп. Я понял, что аппарат должен был устрашать и приводить в трепет блеском хромированных поверхностей, необычной формой напоминающей фантастического паука, и поделился мыслями с директором.

— Ты прав,— сказал он.— Присосок могло быть значительно меньше. Но суть не в этом. Обрати внимание на анализатор. Мы специльно срезали здесь часть кожуха и поставили стекло. Видишь там, в самой гуще, среди переплетения проводов и трубок, две детали, окрашенные в оранжевый цвет? Это электронные инверторы. Через них проходят сигналы к индикатору. Пожалуй, дольше всего Гебер трудился, чтобы сделать их такими маленькими и незаметными даже для специалиста. Ты знаком с явлением инверсии? Понимаешь, зачем они здесь?

— Не совсем,— признался я.

— Но ведь сигналов только два — «с» и «у». Дай-ка я надену на тебя шлем. А теперь смотри внимательно. Начнем испытания.

Он включил аппарат. Раздалось тихое жужжание, засветился глаз паука. По экрану осциллографа заметался лучик, вычерчивая сложную кривую. На шкале вспыхнул «приговор» — сигнал «у».

— Как видишь, регистратор свидетельствует, что у тебя преобладает у-излучение. Ты принадлежишь к рабам. А теперь надену шлем я,— сказал директор.

Аппарат зажужжал вторично, и на шкале загорелся тот же сигнал.

— Ну вот, два сапога — пара,— сказал директор, потирая руки. На левой у него не было трех пальцев — память о фашистском концлагере.— А сейчас мы с помощью регистратора исследуем собаку.

Он отдал распоряжение, и через несколько минут в зал ввели лохматую дворняжку. Приладили к ее голове шлем с присосками.

— Смотри,— проговорил директор, щелкая верньером. На шкале появился сигнал «с», свидетельствуя, что собачонка принадлежит к категории сверхчеловеков.

— Теперь ясно? — спросил директор.

— Но ведь инвертор меняет сигнал на противоположный: «с» на «у», а «у» — на «с»...

— Усек,— усмехнулся он.— Вся теория этого Гебера о двух основных излучениях не выдерживает никакой научной критики. Резкой разницы в излучениях человека и животных вообще нет. Теория построена на догадках и политических концепциях. Впрочем, возможно, Гебер сам верил в нее. Тут действовал своего рода самогипноз. И вот по иронии судьбы, когда Гебер стал испытывать свой аппарат, он обнаружил, что чаще всего у-излучение преобладает как раз у его соратников по партии и у самого фюрера Трудно сказать, чем это объяснялось. Возможно, у-излучение и на самом деле сопровождает некоторые застойные мозговые явления. Тогда-то ему и пришлось поставить инверторы. Он называл их великой и ужасной Тайной не только из стремления фашистов к ложной патетике. Она была действительно ужасной для своего создателя. Позор позором, но ему приходилось еще и всех бояться. Ведь те из его покровителей, кто был посвящен в Тайну, готовы были убить его при малейшем подозрении, что он попадется в чужие руки...

— А что стало с ним? — спросил я.

— Не выдержал ожидания казни и умер от страха в тюрьме.

— Не зря называл себя неудачником.

— Не зря. Только он считал, что это случайность, игра судьбы,— засмеялся директор.— А может быть, причины его неудач — величайший повод для оптимизма.

Рассказы.

ГРУППОВОЕ ФОТО.

Где бы я ни находился, что бы со мной ни случалось, оно всегда со мной и во мне. Стоит лишь закрыть глаза или на секунду отвлечься от происходящего, и я вижу это фото, словно освещенное откуда-то сбоку, со всеми подробностями: десятки моих братьев и сестер, кузенов и кузин, дедушек и бабушек. Один жмурится от яркого солнца, другой оперся на плечо близкого человека, невысокий толстяк раскрыл в крике рот, воздев руки к небу, пожилая женщина закрыла руками лицо, пытаясь не видеть бушующего вокруг смерча.

Я помню эти изображения четче, чем лица своих родителей, погибших в автокатастрофе, когда мне не было и пяти лет. Они оставили меня круглым сиротой — без братьев и сестер, без дедушек и бабушек, без дядей и теть, без единого родственника на всем белом свете. Но на фото, неизгладимо записанном в моей памяти, у меня много ближайших родственников, а за ними — на втором и третьем планах — угадываются скрюченные и выпрямившиеся фигуры еще сотен и тысяч, и нет последовательности в этой бесконечной веренице двоюродных и троюродных... Милые, ласковые мои, заботливые — как я вас напугал своим появлением в тот роковой день! Простите, я не хотел, не знал... Тогда еще не знал, кто вы мне, не догадывался, к чему готовлюсь, для чего изучаю все эти премудрые науки, тренирую мышцы, отрабатываю приемы, учусь удерживать в памяти сотни сведений и молниеносно манипулировать ими, стремлюсь ускорить реакции на сигналы...

Как же оно возникло в моей памяти, это групповое фото, сделанное при ярчайшей вспышке «в тысячи солнц»?

Марево памяти, словно мираж в пустыне? Ущемление совести или ее гипертрофия? Впрочем, ущемление часто приводит к гипертрофии...

Мне сказал психиатр:

— Подобного фото никогда не было. Подумайте сами: кто мог бы сфотографировать этих людей в момент атомного взрыва? Обыкновенное самовнушение...— И для пущей важности и убедительности произнес несколько латинских терминов.— У вас слишком развито воображение.

Я ушел от него успокоенным. Но как только попытался уснуть, едва закрыл глаза, тотчас на сетчатке проступило фото — и так ярко, как никогда прежде. Я различал даже пуговицы на одежде людей — серебристые у человека в форменке, темно-коричневые — у женщины в длинном пальто...

Самовнушение?

Я обращался к другим психиатрам, они подтверждали слова первого. К тому времени меня возвели в ранг национального героя — еще бы, пилот, начавший операцию «Возмездие»! Меня осыпали почестями, цветами и орденами, в меня влюблялись экзальтированные, ультрапатриотические девицы, припадочные женщины гирляндами вешались мне на шею. Высшие почести воздавали мне различные лиги.

Но едва я закрывал глаза...

Очень редко удавалось поспать хоть несколько часов подряд. Нервы постоянно были напряжены до предела. Так дольше не могло продолжаться. И я решил сам найти разгадку Группового фото. Засел за книги. Через экран моего информа прошли тысячи страниц текста из крупнейших библиотек страны.

Снова и снова я возвращался к истокам Бомбы — к первым открытиям расщепления атома, к общей и специальной теориям относительности, к квантовой теории. Так я наткнулся на «странное» положение, согласно которому все объекты Вселенной — частицы или звезды,— когда-либо взаимодействовавшие друг с другом, как бы хранят воспоминание об этом. Они остаются навеки связанными незримой цепью, беспрепятственно проходящей сквозь пространство и время. Гениальный Альберт Эйнштейн не решался полностью объяснить это положение, он словно испугался открывшейся ему бездны и поспешно отступил от края, приговаривая: «Этого я не видел, этого не может быть...» Ибо опыт с кварцевыми пластинками и так называемыми «синими» и «зелеными» фотонами свидетельствовал, что изменения ориентации полета одного из них тут же передавались другому. Эти частицы света «помнили» друг о друге, как «помнят» друг о друге атомы, составлявшие когда-то одну молекулу. Возможно, подобная память фотонов возникла с момента образования нашей Вселенной во вспышке первичного взрыва, и она действует быстрее света. Она как бы дана изначально всем частицам единой Вселенной, она пронизывает звезды, атомы, фотоны, связывает всех нас воедино...

Затем опыты с кварцевыми пластинками подтвердил молодой физик, составил теорему.

Эти сообщения потрясли меня. Я понял, что пробудила во мне вспышка моего взрыва, понял причину Группового фото, несмываемо записанного в памяти «национального героя» — убийцы, сбросившего атомную бомбу на вражеский город, испепелившего в нем своих братьев и сестер. Мне не уйти от памяти, есть лишь один выход...

Сегодня я проснулся, как всегда, на рассвете, в липком поту. Серая мгла вползала через полуоткрытое окно моей квартиры на девятнадцатом этаже. Из радиоприемника, который я оставил включенным, доносились слова диктора: «...правительство запретило поход. Марш мира к военной базе организован врагами нации и государства. Но они не добились своего. Как нам стало известно, среди участников марша не будет ни одного уважаемого гражданина...».

Слова диктора временами заглушал странный шум с улицы — будто звучала песня под гул моторов...

Я открыл окно побольше, выглянул и понял, что это за странный шум. На площади поют демонстранты, а с другой стороны, с магистральных улиц, подтягиваются броневики, перекрывая дороги. Я видел цепочки солдат, поспешно занимающих свои места. Ну что ж, пора и мне... Интересно, решатся ли «героя нации» объявить «неуважаемым гражданином, врагом государства»? Впрочем, этого мне уже не узнать...

Я поспешно съел сандвич. Не идти же на праздник с пустым желудком. Чуть смежил веки, проверяя: все мое достояние — мое фото — со мной.

Квартиру я не стал закрывать: какой смысл, ведь знаю, что не вернусь, что войска выполнят приказ. Но мне не страшно ни капельки. Когда разрывающий удар наконец заглушит нестерпимую боль, постоянно гложущую меня изнутри, в свой последний миг я не увижу ни падающих вокруг людей, ни огня. В памяти высветится лишь Групповое фото ближайших родственников — симпатичные, милые лица, проявленные силой, действующей быстрее скорости света...

ФАНТАСТИКА.

За открытым окном качались ветки сирени. Узоры двигались по занавесу, и мальчику казалось, что за окном ходит его мать. «Белая сирень» — ее любимые духи.

— Папа, мама вернулась.

Мужчина оторвал взгляд от газеты. Он не прислушался к шагам, не подошел к окну — только мельком взглянул на часы.

— Тебе показалось, сынок. До конца смены еще полчаса. И двадцать минут на троллейбус...

Он удобней улегся на тахте и снова уткнулся в газету.

Прошло несколько минут. Отчетливо слышался стук часов, и это было необычным в комнате, где находился бодрствующий восьмилетний мальчик. Взрослый повернул к нему голову, увидел, что сын рассматривает картинки в книжке, и успокоился.

— Папа, в газете написано про Францию? Удивленная улыбка появилась на лице мужчины:

— Почему тебя заинтересовала Франция?

— Нипочему. О Гавроше там ничего нет?

«Вот оно что! Он прочел книгу о Гавроше»,— подумал взрослый, удовлетворенный собственной проницательностью.

— В газете пишут в основном о последних новостях, о том, что делается в мире сейчас. А Гаврош жил во времена Французской революции. К тому же это лицо не настоящее, а вымышленное — из книги Виктора Гюго.

Заложив пальцем прочитанную страницу, мальчик закрыл книгу и взглянул на обложку.

— Ну и что же, что Гюго. Гаврош все равно жил.

Взрослый приподнялся, опираясь на локоть. На его щеке краснел, как шрам, отпечаток рубца подушки.

— Не совсем жил, сынок. Как бы это тебе объяснить... Были, конечно, такие мальчишки. Но Гаврош, каким он показан в книге, жил лишь в воображении писателя. Гюго его придумал.

Он умолк, считая объяснение исчерпывающим.

— Видишь, как ты сам запутался, папа,— с досадой проговорил мальчик.— «Жил, но не совсем». Просто ты слабо разбираешься в некоторых вещах.

«Он повторяет Зоины слова»,— подумал мужчина и с некоторым раздражением произнес:

— Конечно, я ничего не смыслю в истории и книгах. Я никогда не был мальчишкой и совсем забыл, что яйца должны учить курицу.

— Ты просто забыл, как был мальчишкой,— слова звучали примирительно. Маленький человек решил, как видно, быть терпеливым и снисходительным, вспомнив, что его завтра могут не пустить в кино.— А Гаврош жил во Франции. Там есть еще такой город Париж...

— Столица,— подсказал взрослый.

Мальчик внимательно посмотрел на пол, будто там он мог проверить слова отца.

— Пусть будет столица,— согласился он.— Но это неважно. Важно, что там была Коммуна.

Его глаза сузились, напряженно вглядываясь во что-то. Взрослый посмотрел туда же, но ничего не заметил.

— Этот Гаврош был вовсе не из книги. Он жил в рабочем предместье. А уже оттуда попал в книгу. Он любил бродить по берегу реки...

— Сены,— подсказал мужчина, но мальчик не слышал его слов.

— Там была каменная лестница, по ней он спускался к самой реке. Его встречал рыбак с длинными усами и в шляпе, похожей на старую кастрюлю без ручек...

«Фантазирует,— улыбаясь, думал взрослый.— Но откуда такие подробности: каменная лестница, старая шляпа с заплатами?..».

— По реке плыли груженые суда,— продолжал мальчик, время от времени поглядывая на видимую ему одному карту с лесом и парками, с отчетливыми узорами ковра; с прохладными озерами, притаившимися в выщербинах паркета. Тень от письменного стола, которая обычно определяла границы большой, темной и угрюмой страны, сейчас была главной буржуйской площадью. Тень от ножки торшера обозначала реку.

Это была особая карта, где город в один миг мог превратиться в государство или в океан, озеро — в дом, река — в улицу или одновременно быть и рекой и улицей.

— От усатого рыбака Гаврош узнал, что завтра будет бой с главным буржуйским полком. Гаврош должен был взять свой барабан и просигналить по кварталам предместья сбор...

«Он все смешал воедино — Гавроша, Парижскую ком-мунну и маленького барабанщика»,— подумал взрослый, с любопытством прислушиваясь к рассказу сына.

— И знаешь, папа, он сигналил особо. Его понимали только наши, а враги ничего не могли разобрать. Кроме одного врага, который притворился нашим. У него было два глаза — один настоящий, а другой — стеклянный, и два сердца. Поэтому никто и не мог догадаться.

«Вот кусочек из какой-то сказки»,— подумал взрослый.

— Этот шпион предупредил буржуйский полк, и на рассвете начался бой. Наши построили баррикаду из булыжников, столов и перевернутых карет. Приготовили много камней. Те, кто был послабее, стреляли из ружей, а силачи бросали камни. Мальчишки тоже не сидели без дела. Тот, кому не досталось винтовки, стрелял из рогатки. Но у рогаток была такая резина, что камень летел, как пуля.

— Подумать только! — не удержался взрослый.

— Буржуйский генерал приказал подвезти пушки. А у защитников баррикады кончились и патроны, и камни. Что делать? Гаврош, конечно, решил помочь своим. Он взял сумку и пополз к убитым, чтобы собрать патроны. В него стреляли, а он не боялся. Даже песню пел. Вот так...

И звонким, прерывающимся голосом мальчик запел:

...Вперед пробивались отряды Спартаковцев — смелых бойцов...

А пули свистели рядом. Одна ранила Гавроша...

— Да, да, жалко его. Погиб как герой,— сказал взрослый.

Зная о впечатлительности сына, он хотел по возможности сократить печальное место его рассказа.

— Он не тогда погиб, папа,— откликнулся мальчик.— Это в книжке написано, что погиб, когда собирал патроны. А Гаврош был только ранен. Он все-таки дотащил сумку до своих, и они дрались еще целых шесть часов. Баррикада была почти разрушена, в живых остались только командир и Гаврош. А враги были уже совсем близко. Командир свернул знамя и сказал Гаврошу: «Возьми его и убегай. А я задержу их. Знамя надо спасти». Тогда из-за развалин баррикады поднялся шпион с разными глазами. Все думали, что он мертвый, но пуля пробила у него только одно сердце, и он притворился неживым. И вот он взял свой пистолет и выстрелил в спину командиру. А потом бросился за Гаврошем. Гаврош бегал быстрее, но его окружили солдаты. А если тебя окружили, то не убежишь. Гаврош выстрелил в шпиона, но он не знал, куда целить, в какое сердце. И попал не в то. Шпион продолжал бежать. Гаврош снова выстрелил и снова попал не в то сердце. А враги уже рядом. Они окружают его со всех сторон, хотят отнять знамя. Сейчас он погибнет...

Глаза мальчика округлились от ужаса, губы дергались, будто он сейчас заплачет.

Взрослый встал с тахты и положил руку ему на плечо:

— Ну, не надо так переживать, малыш. В конце концов, это только книжка, и в ней описаны очень давние события.

Мальчик вдруг сбросил руку отца с плеча и, всматриваясь в даль, закричал:

— Давай мне знамя, Гаврош, давай знамя, я спрячу!

Взрослый прижал его к себе, гладил по волосам, что-то бормотал успокоительное.

В этот миг в открытое окно влетел какой-то сверток, упал на пол. Мужчина быстро подошел к окну, отодвинул занавес и выглянул. Никого не было.

Когда он обернулся, мальчик прижимал к груди сверток.

— Ну что там такое? — недоуменно спросил мужчина.

— Он успел! — торжествующе воскликнул мальчик и развернул сверток.

Это было пробитое пулями красное знамя...

ВОЛОСОК.

Виктор проснулся от какого-то неприятного ощущения: лег на спину, на другой бок. Ощущение дискомфорта не исчезло, а словно бы даже усилилось. Он раскрыл глаза, и взгляд, скользнув по раме из тяжелого темного багета, уперся в портрет белокурого мужчины в военной форме. У мужчины был нос с едва заметной горбинкой, гордо вскинутый, энергичный подбородок с ямочкой. Светлые глаза смотрели дружелюбно и словно спрашивали: что стряслось, зачем меня потревожили?

На этот вопрос Виктор пока не мог ответить. Взгляд скользил по хорошо знакомым, дорогим сердцу вещам, один вид которых всегда успокаивал — от портрета к кортику с серебряной рукояткой, к охотничьему ружью, к двум гравюрам в тонких металлических рамках, к этажерке с книгами. В этой старинной комнате и вещи были старинные, каждая из них — реликвия, с каждой связаны семейные легенды. Мужчина, изображенный на портрете,— прапрадедушка Виктора, полковник, погибший на далекой войне и, как говорила мать, «защищавший Родину до последней капли крови». Рядом — портрет прапрабабушки, смуглой, с удлиненным лицом и шеей, с маленьким капризным ртом; дальше — фото прадеда и прабабушки, дедушки и бабушки, которые сейчас отдыхают на побережье. Главнейшей реликвией являлся, конечно, портрет прапрадеда, под ним висел медальон, а в нем — маленькое фото и прядь белокурых волос.

В этой комнате Виктор бывал много раз, а ночевал впервые. Ему предстояло на звездолете класса «Стар-3» проникнуть через нуль-пространство в созвездие Волосы Вороники, к планетной системе. Кроме него, новичка, в экипаже звездолета были ветераны переходов через нуль-пространство, а командир совершал переход в восьмой раз. Все же и Виктор, и его родные, с которыми он приехал попрощаться, тревожились. Мать упрашивала его взять с собой медальон прапрадеда.

«Современная женщина,— улыбаясь, думает Виктор,- а где-то в глубинах памяти все же осталась в ней от древних вера в амулеты...» Ему приятно, что мать волнуется за него...

Это по ее настоянию он провел ночь перед полетом в домашнем музее — комнате прапрадеда, впервые спал на его узкой постели воина и аскета, на его жестком матрасе. И сны были необычные, удивительно отчетливые: какая-то женщина протягивала к нему руки, умоляла что-то вернуть, грозила вечными карами.

Виктор пытается вспомнить, чем его так встревожила эта женщина. На ее обнаженном теле виднелись синяки, запеклись кровоподтеки, и все же оно было пугающе красивым. «Нет, даже не это так поразило меня,— вспоминает Виктор.— Что-то другое, иное...».

Беззвучно идут на его руке электронные часы-будильник, секунды вспыхивают и гаснут на циферблате разноцветными квадратиками. Он начинает делать пальцевые упражнения психотренинга, окончательно просыпается и чувствует, как что-то колет его в правый бок. Нащупывает нечто тонкое, похожее на конец проволочки. «Вот почему мне было неудобно спать». Он вытягивает из матраса всю «проволочку». Это — волос, длинный, темный, слегка вьющийся, очень прочный. Подобные волосы, прошедшие испытания на прочность и гигроскопичность, применялись как перемычки в переключателе его персональной капсулы. По какой-то странной аналогии он вспоминает, что его поразило в приснившейся женщине — она была безволосой, ее остриженная голова казалась непропорционально маленькой, а умоляющие и грозящие глаза — непропорционально большими. «Волосы, мои волосы! — кричала она и протягивала белые руки в темных кровоподтеках. Кажется, и эту женщину он когда-то видел. Но когда и где?

От напряжения начинает болеть голова. Но ему удается вспомнить подсмотренные в дверную щелку кадры из какого-то фильма, который ему в детстве не разрешали смотреть.

Он вскакивает с постели, автоматическим движением сует ноги в тапочки и поспешно идет, почти бежит в гостиную к информу, посылает запрос. И вот спустя минуты на экране плывут строки давней истории: тридцатые, сороковые годы двадцатого столетия; Германия, приход к власти фашистов, войны, концлагеря, истребление миллионов людей. Когда-то рассказывали об этом учителя в школе, но теперь информации больше, она подробнее и страшнее. Он вводит в информ дополнительный запрос, и на экране появляются кадры документальной кинохроники, запечатленные бесстрастным объективом аппарата. Колючая проволока, охранники с собаками, заполненные трупами рвы, газовые камеры, душегубки, тысячи пар детских башмачков, очков, груды искусственных челюстей, тонны волос... Стоп! — Палец вдавил кнопку стопора.

Виктор отворачивается от экрана. Ему необходимо передохнуть хотя бы несколько минут, а потом он снова смотрит на экран. Волосы... Рыжие, черные, золотистые, седые, прямые и вьющиеся... По замыслу рачительных и экономных «отцов нации» они не должны были пропасть впустую, им тоже нашли применение. Возможно, и этот матрас в комнате прапрадеда был набит волосами ОТТУДА...

Человеческие волосы... эти удивительные роговые производные кожи... Они только кажутся простыми и примитивными, а в самом деле в их сложном устройстве принимают участие спрессованные в пакеты нити белков; уложенные, словно черепичные крыши, ороговевшие клетки; нити рогового вещества, ориентированные строго по оси волос; мышцы, приподнимающие и опускающие волос; пустоты и сумки; сердцевины и корни. Волосы защищают существо от механических повреждений, от холода и перегрева, они способствовали когда-то расселению млекопитающих по всему земному шару. Человек уже давно использует эти совершенные устройства, реагирующие на давление, свет, влажность, в тончайших приборах, даже в таких, как механизм переключения капсулы космонавта при переходе через нуль-пространство. А вот ведь нашлись нелюди, набивавшие волосами своих жертв матрасы и спокойно спавшие на них, не чувствуя их уколов... Волосы из концлагерей, волосы из переключателя капсулы, Волосы Вероники... Почему все сейчас перепуталось в его бедной голове в такой немыслимый клубок? И почему он так волнуется? Разве он не знал о концлагерях раньше, разве на уроках истории учителя не говорили о фашизме? А вот сейчас он никак не может успокоиться, не в силах унять дрожь, зубы начинают выбивать чечетку... В чем дело? Кажется, он начинает понимать, вспоминать...

Палец нажимает кнопку обратной перемотки, стоп, пуск — и снова плывут те же кадры. Вот оно... Стоп!.. Да, у этих охранников на петлицах такие же молнии и буквы, какие были на мундире его прапрадеда. Этот мундир — еще одна из реликвий — хранится где-то в шкафу. «Найти, убедиться!» Он раскрывает дверцы шкафа и слышит за спиной стук двери. Это — мать.

— Что с тобой, Виктор? На тебе лица нет. Что случилось, сынок?

— Мама, в каких войсках служил наш прапра?

Ее обеспокоенный взгляд скользнул по экрану информа, на котором застыли офицеры в черных мундирах.

— Ах, вот оно что... Это были ужасные времена. Людям приходилось делать то, что они не хотели. Но успокойся. Полковник фон Люндорф никогда не служил в гестапо. Он был в составе полевых войск, совпадали только некоторые отличительные знаки...

— И все-таки я не возьму с собой медальон, мама.

— Почему?

Он пожал плечами. Не мог же он, космонавт первого класса, офицер космического флота двадцать второго века рассказывать о сновидениях, о неясных предчувствиях, о своем страхе перед произвольными совпадениями названий и понятий. Волосы из концлагеря, Волосы Вероники... Какую связь увидит в них человек в обычной ситуации? Да и он сам не различил бы тонких, незримых нитей, если бы не все эти совпадения: ночь перед полетом, матрас, набитый волосами, и предстоящий прыжок через нуль-пространство к созвездию, в котором расположен северный полюс Галактики.

Ничего не отвечая, он вышел из дома и поднял лицо к рассветному небу. Уже тускнели, линяли звезды, но он отыскал сначала Геркулес, Северную Корону и Змею, а между Гончими Псами и Девой светилась в четыре целых и четыре десятых визуальной звездной величины самая яркая звезда в Волосах Вероники. И сразу же, будто только того и ждали, нахлынули и закружили недавние сомнения, выплыли из небытия женщина с умоляющими глазами, колючая проволока лагерей, люди в черных мундирах, выползли змеями волосы из матраса и перемычка из волос в переключателе капсулы... Почему же все это сплелось в петлю и давит, не давая спокойно дышать ему, космонавту Виктору Люндорфу?

Внезапно его озаряет: «Вот передо мной ночное небо: темнота и звезды. Небо — это и то и другое. А мы, люди, для удобства изучения и понимания разделили его на секторы, на звезды и планеты, мы выделили в нем созвездия и дали им названия. Это мы четко обозначили в окружающем мире свой и чужой волос, свою и чужую судьбу, разделили, как совершенно разные явления, капли дождя и солнечные лучи, стихи и математические уравнения, землю и небо, свет и тьму, боль и радость. А мир един, и потому все в нем связано в единый узел. И ни один волос не упадет с твоей головы просто так, сам по себе, не нарушив событий, не потревожив сейчас или потом другого волоса, другой судьбы, другого созвездия. И если мне сейчас неуютно в этом мире, если мне не дает покоя страх перед будущим, то как же страшно было тем людям, чьими волосами набит матрас? Существует ли искупление и в чем оно?..».

Мать неслышно подошла сзади и положила ему руки на плечи, прижалась к нему. Стало теплей и спокойней. Она ничего не говорила, ни о чем не просила и не уговаривала, но ее печальная покорность подействовала больше, чем все уговоры.

— Хорошо, мама, медальон отправится со мной...

Звездолет вышел из нуль-пространства в заданной точке созвездия Волосы Вероники. Космонавты пробуждались от анабиоза в своих капсулах... Все, кроме Виктора Люндорфа. Висящий на его шее медальон с клочком белокурых волос был цел. Но в переключателе его капсулы не выдержала нагрузки перемычка из человеческих волос...

ПРОПИСНЫЕ ИСТИНЫ.

Высокий, чуть сгибающийся под тяжестью собственных плеч человек вышел из ракетоплана на аэродроме Центральной Библиотеки. Досадливым жестом отстранил кинувшихся было навстречу роботов из отдела справок и услуг. Как видно, жизнь не стелилась перед ним ковровой дорожкой. Запавшие щеки, резкие морщины. Глаза сидели так глубоко, что невозможно было уловить их выражение.

Через несколько минут аэробус местной линии доставил его к административному зданию. Он вошел в кабинет управляющего. Навстречу, радушно улыбаясь, встал из-за стола-пульта розовощекий человек.

Вошедший не ответил на улыбку. Он не сел в предложенное кресло, и управляющему тоже пришлось стоять, опершись рукой о стол.

— Мне нужна книга,— сказал гость.

— Хорошо,— с готовностью отозвался управляющий.— Не желаете ли пока выпить нашего знаменитого «ВБ»? Такого напитка не найдете больше нигде.

— Мне нужна книга,— повторил гость, и в его голосе зазвучали металлические нотки.

— Прекрасно! — воскликнул управляющий, и на его полных щеках образовались ямочки.— Как ее название, имя автора или индекс?

Он переминался с ноги на ногу, отчего-то клонясь на правую сторону. Ему очень хотелось сесть.

— Не знаю,— устало сказал вошедший.— Такая книга лишь одна. Ее нельзя спутать ни с какой другой...

На лице управляющего поочередно появились выражения растерянности и сочувствия. Он хотел успокоить собеседника и не знал, как это сделать. А тот продолжал:

— Эта книга учит, как поступать, чтобы стать счастливым...

Розовощекий управляющий недоверчиво улыбнулся и поспешил согнать улыбку, боясь, что собеседник ее заметит. Но тот не смотрел на него. Управляющий минуту колебался, затем решительно нажал несколько кнопок, передал команды по селектору. Прошли секунды — и через отверстие транспортера поступили первые катушки пленки. Он взял одну из них, прочел название:

— «Устав Земли».

В его голосе звучало сомнение.

Лицо посетителя оставалось невозмутимым. Искоса поглядывая на него, управляющий брал поочередно другие пленки.

— В нашей библиотеке вы найдете все, что когда-либо издавалось на Земле и спутниках. Вот книга о духовном преобразовании, вот — изложение учения о восьмидесяти миллиардах нюансов...

Постепенно управляющий перечислил сотни названий и пришел в уныние. Даже румянец на его щеках слегка поблек.

— Послушайте,— почти умоляюще сказал он,— может быть, вы все же вспомните какие-нибудь приметы?

Посетитель молчал. Как видно, он не мог помочь управляющему, а пустых слов не любил.

— Но ведь все книги в какой-то мере учат быть счастливым. Даже научные. Не познав окружающего, нельзя познать себя. У нас есть новейшая книга о структуре вакуума; о том, как из песка, смол и воды создавать живые клетки; о том, как победить любую болезнь; как разложить самую сложную мысль на простейшие составляющие и понять, что ее породило...— Его голос стал почти заискивающим.

— Я биофизик Кулешов, Павел,— вместо ответа наконец-то представился посетитель, и при этом имени управляющий почувствовал, как торжественный холодок прошел по спине. Он знал, что человек, создавший преобразователь биоритмов, уже давно прочел все эти книги.— Да, я их прочел,— сказал Павел.— Всегда старался самые трудные, самые сложные истины понять. Научился менять структуры организмов. Из неживого создавал живое. Кажется, неплохо делал это, проникнув в «святая святых» клетки. Но счастливым не стал. От меня ушла любимая. Друзья отвернулись, утверждают, я жесток был с ними. Натворил столько ошибок, что кажется, будто вся жизнь — из сплошных ошибок. Однажды мне сказали, что есть такая книга древняя. Может быть, просто пошутили...

Он обреченно опустил голову, так что стал виден весь безукоризненный пробор, и пошел к двери. Управляющий, прихрамывая, бросился наперерез и преградил ему дорогу.

— Вы сказали «древняя»! — обрадованно заговорил он.— Значит нам с вами нужно попасть в отдел древних книг... Пошли!

— Но, возможно, меня кто-нибудь другой проводит,— сказал Павел, думая: «Ему трудно ходить, замучился со мной».

На этот раз управляющий не ответил ничего.

Они шли мимо стендов, и время от времени биофизик Кулешов брал какую-нибудь старинную книгу в пластмассовом футляре, листал ее. Затем ставил на место. Иногда ронял красноречивый вздох.

— А вот книга об учениях йогов,— проговорил управляющий, но Павел даже и не посмотрел в ту сторону.

«Сейчас он молча повернется к двери и уйдет таким же одиноким и несчастным, каким пришел»,— подумал управляющий, лихорадочно соображая, как задержать гостя. Нарочито бодрым голосом он воскликнул:

— Знаю, где находится книга! Совсем позабыл об одном отделе. А она, вероятно, там.

Биофизик покорно пошел за ним по длинному коридору.

«А дальше что делать? — Щеки управляющего зарделись нездоровыми морковными пятнами.— Сейчас обман обнаружится, и он уйдет».

— Я, конечно, слышал о вас,— сказал он,— чтобы только не молчать.— Мой сын и его друг мечтают стать биофизиками, но боятся, что учиться придется слишком долго и много...

Управляющий попытался улыбнуться. Месяц назад загорелся самолет, на котором он летел, сопровождая груз с редкими рукописями. Тогда он улыбался, чтобы успокоить других пассажиров, а сейчас не мог.

— Учиться слишком много...— рассеянно пробормотал Павел, отвечая своим мыслям.— Времени для свиданий не иметь, познавать все более сложные предметы, явления и забыть, как собирают в парке осенние листья, как пахнет земля после дождя...

— Что вы сказали? — остановился управляющий, растерянно глядя на Павла.— Познавать сложные и забыть простые? А не в этом ли все дело? Сколько таких ошибок в истории человечества? Иногда они становились главными, роковыми...

Догадка разгоралась в мозгу, вытеснив иные мысли. И управляющий усилием воли призвал ей на помощь весь свой опыт. От напряжения пот крупными каплями выступил на его лбу.

Биофизик удивленно глянул на него, спросил:

— Скоро придем?

— Сейчас! Сейчас! — ответил управляющий, ускоряя шаги.

Они взошли на эскалатор, и на следующем этаже он поманил за собой Павла. Движения управляющего стали лихорадочно быстрыми. В ближайшей комнате-хранилище он взял с одной полки старинную книгу, а с другой — катушку пленки и протянул их гостю.

Павел раскрыл книгу, перевернул один лист, второй... Они шелестели так, как умеет шелестеть старая бумага или рыжие кленовые листья, хранящие солнце.

— О господи, и в самом деле она! Вот например... Я книги другие читал, изучал, а эта... Когда любимая ушла, гнался за ней по всей планете, из города в город, на острова. Преследовал преданностью, подвигами, славой, хотел заставить восхищаться собой, полюбить. Логика говорила: в конце концов добьешься своего. А здесь все ясно написано. Словно на скале вырезано... Надеялся на себя, пренебрегал друзьями. Думал: раз человек разумом богат, то сильному можно и одиноким быть. Истину слишком поздно понял...

Управляющий помнил наизусть многое из того, что было в этой книге. Но никогда не представлял себе, что в устах другого могут приобрести такое значение прописные истины: «Насильно мил не будешь», «Сам на себя никто не нарадуется», «Когда пьешь воду, помни об источнике», «Познать правду легко, трудно — следовать ей»... Он думал: «Только на первый взгляд просто, а ведь за каждую заплачено слезами, кровью, годами жизни тысяч и тысяч людей. Такие прописные истины накапливались постепенно в коллективной памяти, как всеобщее достояние, и любой новый человек, только начинающий жизнь и еще почти ничего не сделавший, уже мог свободно воспользоваться ими, даже не задумываясь, сколько сил и лет сэкономили ему их безымянные авторы. И все же он пользуется ими не безвозмездно, ибо проверяет каждую на опыте собственной жизни и возвратит в общую копилку обогащенными, как сейчас делает вот этот... для всех людей планеты — прославленный Кулешов, а с точки зрения прописных истин — лишь еще один человек...».

Он осторожно притронулся к руке Павла:

— Я подарю вам эту книгу народных пословиц. Можно будет выбрать копию с любого издания...

Павел посмотрел на него, заметил сеть морщин у глаз и понял, о чем он думает.

— Да, это древняя книга и общеизвестные истины. Я просто о них забыл, как забыл еще об очень многом... Спасибо вам.

— И вам спасибо,— поклонился управляющий.

— А мне за что?

— Вы подали мысль организовать в нашей библиотеке еще один отдел...

СНЯТЬ СКАФАНДР.

Эта зелено-голубая планета очень напоминала Землю, вот только в ее атмосфере содержалось опасно много кислорода и отсутствовали некоторые углеводородистые соединения, необходимые для жизни современного человека. Можно было предположить, что ее микрофлора и микрофауна скрывают немало сюрпризов...

Едва затих рев тормозных двигателей, из ближайшей рощицы выскочили несколько проворных двуногих существ и направились к моему космокатеру. Они бежали почти как люди, но при этом вихлялись и высоко подпрыгивали, хотя на их пути не имелось никаких преград. Их движения были неразумно более расточительны, чем требовалось для одоления пути. И все же это несомненно были разумные существа, ибо в руках они несли какие-то примитивные орудия.

Неслыханная удача для космолингвиста! Наконец-то! После стольких скитаний и неудач... Я откинулся на спинку сиденья, зажмурился. Попытался сосредоточиться только на том, что происходило сейчас, и забыть назойливое воспоминание — прощание с сыном на космодроме и то, с какой укоризной он произнес тогда: «Ты учишься понимать инопланетян и совсем разучился понимать меня... Сможешь ли ты понять кого бы то ни было? Сомневаюсь...» Вот сейчас настанет миг, к которому я так долго готовился. Сейчас определится, напрасны ли мои труды...

Во все глаза я смотрел на аборигенов. Они были раза в два меньше людей, пропорционально сложены. Одежду их составляли замызганные курточки и рубашки, распахнутые или застегнутые на одну-две пуговицы, и коротенькие штанишки. Я обратил внимание, что вся одежда перепачкана, изорвана, расхристана. Видимо, аккуратностью здесь не отличались. Но все это было мелочью в сравнении с триумфом первого контакта.

Аборигены что-то кричали, речь их, доносящаяся из динамиков, состояла из звуков, модулированных на высоких частотах, отдельных слов в ней как будто и не было, правда, иногда мне чудились слова родного языка, слитые в немыслимые сочетания вроде: «Давайцуркипалкиуйдидураканунажми...».

Аборигенов становилось все больше и больше, они вплотную приблизились к космокатеру. Я почувствовал легкие толчки — это они исследовали корабль. Толчки становились все сильнее — аборигены явно не из робких или чересчур деликатных.

Минут через десять корабль уже раскачивало, как в бурю, затем послышались удары и треск пластмассы, некоторые приборы перестали работать.

«Однако исследования принимают серьезный оборот»,— подумал я, увидев, как рухнула мачта дополнительной антенны. А когда зашатались кронштейны-держатели солнечных батарей, я не выдержал и включил защитное поле.

Отброшенные от космокатера, аборигены не разбежались, а снова бросились на штурм. Одни пытались достать корабль палками, другие бросали в него камни.

Из динамиков внешней связи слышался все тот же сплошной рев: «Давайцуркипалкинажмидуракагаей...» Я понимал, что это может продолжаться достаточно долго...

Как говорил наш командир, «высшее умение — выбрать момент риска». Я открыл аварийный люк и выскочил из катера.

Аборигены несколько растерялись, отпрянули. Я показал жестами, что пришел с миром. Представьте себе мою радость, когда они словно бы поняли мои знаки, окружили меня, стали ощупывать скафандр, дергали, гладили, тыкали в него палками. Некоторые влезали друг на друга, чтобы достать до шлема и попытаться снять его. Их лица до того напоминали человеческие, только искаженные беспрерывными кривляньями, что становилось жутко.

Особенно неистовствовал один из них — худенький, щуплый, собранный словно из одних пружинок. В одной руке он держал длинную палку, в другой — короткую. Он поддевал длинной короткую и подбрасывал ввысь, задиристо и заговорщицки глядя на меня, будто это манипулирование палками могло иметь какой-то особый, понятный мне смысл. Затем он стал предлагать мне то длинную, то короткую палку. Он явно хотел, чтобы я повторил его действия с ними. Более того, он держался так уверенно, будто нисколько не сомневался, что я пойму, зачем это нужно, и немедленно начну ему подражать.

Видя, что я слабо реагирую на его предложения, он забежал сзади, с необычайным проворством ухитрился влезть мне на плечи и стал заглядывать в лицо, одной рукой держась за мой шлем, а второй беспрерывно размахивая палкой и что-то выкрикивая. Звуков я не слышал, так как аборигены успели сломать антенну на шлеме. Я видел очень близко его лицо с ярко-красными щеками, маленьким носом-пуговкой и белесыми бровями. Мне чудилось, что когда-то я уже видел это лицо неоднократно, что оно мне давно знакомо.

В конце концов ему надоело жестикулировать, он бросил палку и начал елозить рукой по скафандру, отыскивая защелку шлема. Найдя ее, попытался открыть. Я перехватил его руку в кисти, сильно сжал. Его лицо искривилось от боли, но защелку он не отпустил. Так мы продолжали бороться, и при этом он все время что-то выкрикивал. Конечно, я мог бы легко сбросить его с плеч, разбросать остальных и вернуться в корабль. Но об этом стыдно было даже думать. Мне, космолингвисту, отказаться от контакта? Да как же после этого я сохраню самоуважение?

И я решился на риск. Сам открыл защелку, отбросил шлем за спину. И сразу же услышал:

— Давай цуркипалкиа? Нехочешь? А вочтохочешь?

Я оторопел. Ведь это несомненно были фразы на родном языке, хоть я и не знал, что такое «цурки-палки».

Вдруг лицо аборигена жалобно искривилось, и он произнес с укоризной:

— Почему ты так долго не приходил?

Он прижался ко мне, заглядывая в лицо, я почувствовал его теплое дыхание. Но теперь я не опасался микробов, которые были в выдыхаемом им воздухе. Наконец-то я узнал его и вспомнил, где видел раньше. На пожелтевших фотокарточках в нашем семейном альбоме, на портрете, висевшем в моей комнате. И только диву давался, как не узнал его раньше. Ведь это был я, собственной персоной, только перенесенный лет на сорок назад, в детство. И все остальные «аборигены» были девочками и мальчиками с Земли.

И тут меня озарило. Я догадался, куда попал и что это за планета... Планета детства. Она находилась там же, где я ее когда-то оставил. Ее координаты не изменились, и сама она осталась прежней. Это я отдалялся от нее. Отдалялся — и, как оказалось, приближался — по спирали. И вот настал миг совмещения. Именно в этот миг я понял, почему мне так трудно бывает ладить с сыном, почему всем нам нелегко понимать собственных детей. Ведь мы живем на разных планетах, в разных цивилизациях. Чтобы наладить контакт, надо точно выбрать миг совмещения, момент риска. А самое главное: не побояться снять скафандр.

КНИГА.

Мы уже изрядно устали, а дворец все так же недостижимо манил золотисто-синим блеском купола. Темные пропасти зияли внизу. В них клубился туман. Из него угрожающе высовывались зазубренные пики скал. Приходилось продвигаться по карнизам боком, прижимаясь спиной к шершавым, колючим камням. Иногда карнизы были настолько узкими, что на них едва умещалась половина ступни. Носки ботинок повисали над обрывом. Невольно думалось: может быть, этот карниз последний?

Светило двигалось по небосклону, лучи скользили по граням камней, вспыхивали, как в осколках зеркала, прыгали в седловину горы, будто солнечные зайчики, скапливались, сливались. Казалось, что там вырастает огненный шар, раздувается, затем лопается и огненные брызги разлетаются в разные стороны, зажигая скалы. Небо — вначале размытая синяя акварель — подсвечивалось изнутри, краски становились ярче и ярче — до нестерпимого сверкания.

— Посмотри, как красиво! — воскликнул Сергей, указывая рукой на гигантское мозаичное панно, вспыхнувшее на отвесной скале.

— Не упади,— ворчал я, в который раз дивясь неистребимой восторженности стажера, могучего детины с круглым инфантильным лицом и шапкой курчавых волос.

Он снова и снова указывал на комья лавы, застывшие то в виде петушиного гребня, то замка с башенками, то рыцарских голов в остроконечных шлемах. Часто встречались причудливо изогнутые, обугленные стволы деревьев. Я с тревогой думал о вулканической активности на этой зеленой планете, где нам предстояло построить станцию наблюдения.

В нескольких местах на горных плато мы обнаружили следы исчезнувшей цивилизации: развалины крепостей, остатки дорог, вымощенных булыжниками. Несомненно, цивилизация погибла от природного катаклизма — извержения вулканов и мощного землетрясения, в результате которого море хлынуло на сушу, смывая остатки разрушенных городов.

Однажды в пещере мы нашли металлические ящики, а в них — свитки из плотного материала, заменявшего аборигенам бумагу. Свитки были испещрены значками. Мы потратили немало времени на расшифровку записей. В них содержались сведения из истории народов этой планеты. Истории достаточно кровавой — с длительными войнами и короткими передышками. Несколько раз в различных вариантах пересказывались легенды о пришельцах, и везде упоминался построенный пришельцами дворец, куда аборигены отправлялись на поклонение, как мусульмане в Мекку, а иудеи и христиане — в Иерусалим.

В одной из легенд указывалось, что дворец был построен пришельцами высоко в северных горах у самого входа в пещеры. Заканчивалась легенда плачем: «О, горе нам! Мы не послушались пришельцев, не выполнили их завещания. И вот рушатся города наши, прорываются плотины, скот ломает загородки и возвращается к дикости звериной. Погибают мужчины и женщины, дети и старики, больные и здоровые, богатые и бедные, со всем, что создали: с домами высокими, с машинами быстрыми. Вся наша мощь оказалась ничтожней слабой былинки под дуновением урагана... А ведь спасение находилось близко. Но гордыня застила глаза нам. Не это ли есть горе истинное?».

Плачи подобного рода занимали много места в свитках, но содержали очень мало информации. В них было больше эмоциональных оценок случившегося. Впрочем, стажер утверждал, что его они «наводят на мысль». «Мой разум создан по типу старинного патефона, как ты однажды верно заметил,— улыбаясь, говорил он.— И пружина у него действительно эмоциональная». Сергей умел с предельным добродушием обратить в свою пользу любую мою шутку, да так, что я и не обижался. Коллеги утверждали, что у нас полная совместимость, в том числе и такого рода, когда шея вертит головой. Вот и сейчас я поддался на уговоры «Патефона» посетить дворец, хотя и ворчал, что нет ничего хуже легковерного исследователя.

Мы одолели еще один уступ и через узкое ущелье вышли на небольшое плато. Теперь дворец был ясно виден — круглое здание без украшений, со сверкающим куполом. Дверей мы не заметили, возможно, они находятся с другой стороны здания.

Я подвигал плечами, чтобы отклеить от спины рубашку, и проворчал:

— Неудачно ты выбрал время для похода. Сейсмограф неспокоен. Если случится землетрясение...

— Включится аварийная программа,— закончил фразу Сергей, сразу же поняв, что я беспокоюсь о роботах, строящих станцию.— С корабля запустят к нам «спасалку». Я периодически даю пеленг. Они держат нас «на привязи».

Ничего не скажешь, он предусмотрителен.

— Я не о нас беспокоюсь,— резче, чем хотелось бы, заметил я.

— Но ты же сам говорил, что аварийная программа сделает все, что сделали бы мы,— снова повторил он мои слова.

— Все-таки мне хотелось бы в опасную минуту находиться там, а не здесь. Поспешим, чтобы успеть вернуться «до того».

— Идет! — с готовностью согласился он.— Но ты глянь только вон туда. Разве не сказочная картина?

Из-под откинутого ветром полога тумана показалась изрезанная морщинами плита. Ее пересекал серп ручья. Там еще придется побывать при спуске в долину. Скалы повсюду нависали так круто, ущелье было таким узким, что мы не могли воспользоваться ни одним летательным аппаратом.

Я невольно поежился, подумав об обратном пути, взглянул на наручный сейсмограф...

— Да погляди же туда!

Вот еще неисправимый «Патефон»! Я постарался, чтобы голос мой звучал по-наставнически непреклонно:

— Зря теряем время.

...И запнулся. Не стоило лишний раз произносить эту мою коронную фразу, ставшую поводом для шуток.

Стажер не преминул воспользоваться моей неосторожностью:

— Потерянное время — упущенные возможности. Иногда из них состоит вся жизнь...

Я поспешно отвернулся, достал аппарат связи с телезондом и щелкнул тумблером. Тотчас сработал усилитель, и на экране возникла дальняя перспектива. Я увидел, что роботы уже заканчивают фундамент и достраивают подсобные башни. Двое из них начали устанавливать цоколь основного здания.

Я деловито спрятал аппарат в сумку и без лишних слов рванул с места в гору.

Стажер с радостью принял мой темп. Он прыгал, как горный козел, через расселины и трещины, несмотря на свои девяносто пять килограммов. Капли пота выступали у него только в уголках рта, как у натренированного скалолаза. Но уже минут через пятнадцать «Патефон» попросил:

— Помни о тех, кто рядом.

Спустя еще немного:

— Третья заповедь: заботься о тех, кто слабее... Пришлось взбираться помедленней. Я думал: что же связывает нас незримой нитью крепче, чем веревка скалолазов? Что заставляет его уважать меня, следовать моим указаниям? Понимает ли стажер мои недомолвки, умеет ли оценивать волевые решения или просто верит моему опыту? Слепо верит? Интуитивно верит? Впрочем, это одно и то же. Можно ли в таком случае утверждать, что путеводной стрелкой его жизненного компаса является вера? Но тогда бы мы, пожалуй, не поладили. Или же я ошибаюсь? Может быть, больше всего нас сближают разноименные заряды? Разноименные заряды или путь к одной цели? А что заставляет меня снисходительно прислушиваться к нему? И при чем тут снисходительность? Что же я — тешусь ею, как младенец погремушкой? Заглушаю ущемленную гордость? Но в таком случае это снисхождение не к нему, а к себе. Вот оно что...

Путь наш пересекала извилистая трещина. Я бы мог, пожалуй, перепрыгнуть ее. Но «Патефон»... Придется искать место, где трещина поуже...

Мы затратили еще не менее пятнадцати минут на обход и наконец-то вышли на когда-то утоптанную широкую тропу, уже начавшую зарастать травой. Тропа привела нас на площадку перед дворцом, выложенную блестящими разноцветными плитами. Они образовывали сужающиеся, опоясывающие дворец прямоугольники. Как только Сергей ступил на зеленые плиты ближайшего к дворцу прямоугольника, часть, казалось бы, монолитной стены ушла вниз, образовав широкие двери.

Мы с некоторой опаской вошли в первый зал-коридор.

Он уходил вправо и влево, насколько охватывал взгляд, и был совершенно пуст. Ни стенной росписи, ни картин. Только темные квадраты на стенах,— возможно, здесь когда-то висели картины.

Мне стало не по себе, когда часть стены, служившая дверью, беззвучно встала на место. Мы оказались в западне. Я бросил быстрый взгляд на стажера. Он поежился.

Мы двинулись вправо, потом — влево, отыскивая дверь в следующий отдел, разошлись в разные стороны и, встретившись, убедились, что зал-коридор является кольцом, опоясывающим внутренние помещения. Прошло немного времени. Внезапно ни с того ни с сего часть стены снова ушла вниз, и мы проникли в другой кольцеобразный зал. Он был в точности похож на первый. Так же, как и тот, освещался скрытыми в стенах светильниками. И снова какое-то время в зале не было двери.

— Изучают нас под «микроскопом»? — высказал догадку «Патефон» и стал внимательно осматривать стены, потолок, пол, отыскивая замаскированные выходы приборов. Ничего не обнаружив, он повторил свой вопрос, требовательно глядя на меня.

Я молча полез в карман, достал радиометр и убедился, что регистрировалось ультрафиолетовое излучение, причем его интенсивность резко возрастала. Затем появилась новая дверь. Теперь я мог ответить стажеру:

— Нас дезинфицируют на пути к «святая святых».

— Выходит, там хранят нечто ценное,— с детской непосредственностью обрадовался «Патефон».— Чем ларчик ценнее, тем дорожка труднее...

— Не обязательно,— возразил я и подумал: «Не всегда и не везде...».

Я подошел к стене и показал на темный след на ней и на полу.

— Да, я тоже заметил,— откликнулся «Патефон».— Тут что-то находилось. Статуя или прибор...

— И его унесли,— добавил я.— Мы не найдем ничего ценного. Помнишь исследования египетских пирамид?

— Думаешь, жадность аборигенчиков оказалась сильнее страха?

— Унесли все, что могло им пригодиться и что смогли унести.

Реакция «Патефона» была неожиданной, он почти обрадовался:

— Значит, что-то могло и остаться!

Но и в новых залах-коридорах было пусто, и здесь имелись следы когда-то стоявших предметов.

Все новые двери открывались и закрывались... С тревогой я думал о стенах, отделяющих теперь нас от гор. Сколько лет простоял уже этот дворец? А что, если автоматика где-то заест?

Наверное, подобные мысли приходили в голову и стажеру. Во всяком случае, былой восторженности становилось все меньше и меньше. Он старался украдкой от меня поглядывать на свой радиометр, что-то подкручивал. Уточнял интенсивность облучения?

Я подсчитывал расстояние, отделяющее нас от центра дворца. Мы приближались к «святая святых», если таковая существовала здесь. Что нас ждет?

Если верить легендам — завещание пришельцев. Есть ли в нем сведения о важнейших открытиях инопланетной науки, о новых материалах, новых видах энергии? Одно такое сообщение может с лихвой оправдать наше путешествие. Насколько щедры, великодушны и насколько предусмотрительны были пришельцы?

Последний зал. Я понял это, как только образовалась дверь, и взгляд уловил большее, чем ожидал, пространство, не натолкнувшись на противоположную стену. А затем я увидел в центре зала на возвышении толстую книгу под прозрачным колпаком. К ней вели пологие ступени.

Когда мы стали на последнюю из них, раздался тихий шелест, по потолку и стенам побежали блики — это на возвышении начал откидываться прозрачный колпак. Страницы книги были сделаны из плотного материала, похожего на пластик. Сергей первым наклонился над страницей, замер на несколько секунд, всматриваясь в знаки письма. Это были уже знакомые нам знаки, которые мы видели на свитке в пещере. Значит ли это, что пришельцы предназначали свое послание специально аборигенам, используя их азбуку? Или же аборигены переняли знаки кода для своей азбуки у пришельцев? Интересно было бы это установить. Но сейчас мне, так же как и «Патефону», не терпелось прочесть послание. Тем более что стажер уже шевелил губами, затем прошептал:

— Красиво...

Нет, не зря я назвал его «Патефоном». То, что привело стажера в такой восторг, оказалось всего-навсего... примитивными стихами с малопонятными символами.

Там, где скалы, растут вершинами вниз, Там, где скалы растут вершинами вверх, Где во мраке дневном закипает ручей, Спасение вы найдете. Когда скалы вокруг танцевать начнут, Когда скалы с вами заговорят, Когда голос их станет невыносим, Когда море услышит призыв их. Когда море к ним и к вам поспешит, Чтобы улицы превратить в ручьи, Чтобы хижины превратить в суда, Вспоминайте наши заветы: Там, где скалы растут вершинами вниз, Там, где скалы растут вершинами вверх, Где во мраке дневном закипает ручей, Спасение вы найдете...

Губы «Патефона» все еще шевелились. Он повторял эти, с позволения сказать, стихи, словно заучивал их наизусть.

Я перевернул страницу. На следующей тоже были стихи, и не менее странные, не более совершенные.

Тонкий пар над бурлящим котлом — жизнь, Тонкий пар, что борется с ветром долин, Слабый пар, как дыханье того, кто рожден,— Это главная ваша святыня. Скажите ветру вы: никогда! Скажите зловещим замыслам: нет! И слабый пар, как мерцающий свет, Надеждою вашей станет. Если ж скалы вокруг танцевать начнут, Если скалы с вами заговорят, То скорее вспомните вы о дворце, О книге, о наших заветах.

На третьей странице опять же в стихах говорилось о каком-то многослойном пироге, который до поры до времени не дано никому отведать. Перечислялись и описывались слои пирога, каждому давалось название, рассказывалось о его свойствах. На четвертой странице говорилось о магических числах, на пятой указывалось, что города следует строить на горных плато, вблизи от мест, «где скалы растут вершинами вниз, где скалы растут вершинами вверх...».

На предпоследней странице изображалась карта местности, опять же со стихотворными разъяснениями. Сергей тщательно переснял ее фотокопиром.

Прочитав последнюю страницу с повторением уже знакомых стихов о скалах, я сказал стажеру:

— Теперь я оценил наши усилия. Можем смело вступать в общество книголюбов.

Неожиданно он вспылил:

— А что ты ожидал найти здесь? Они же строили дворец и писали книгу не для нас.

— И к тому же цели их неведомы...

— Ведомы.

— Извини, я забыл, что стихотворцы — особый народ. Непонятный обычному смертному, космонавту например...

— Возможно, они такие же стихотворцы, как ты. Даже в школе «не баловались» поэзией. Просто они говорили с аборигенами на понятном им языке образов. Может быть, предварительно прочли их эпос... Вспомни летопись...

— Ну да, здесь они нашли целый народ стихотворцев. Простые люди всегда говорили стихами...

Раздался тихий шелест. Прозрачный колпак опустился на книгу. Тотчас же в стене напротив нас образовалась дверь.

— Вот это понятно! — засмеялся я.— Время истекло, и нас выпроваживают.

Обиженно сопя, «Патефон» нырнул в дверь.

Напрасно я беспокоился — автоматика работала исправно. Как только мы проходили в очередной зал, в противоположной его стене тотчас образовывалась дверь.

«Что ж, теперь для нас дезинфекции не требуется»,— подумал я.

Вскоре мы оказались на площадке, окружающей дворец. «Патефон» достал блокнот и углубился в изучение карты.

Пока мы были во дворце, в природе что-то изменилось. Над скалами появилось дымное марево. В нем вспыхивали разноцветные блики. Не понравились они мне. Облака сгустились и висели неподвижно.

— Не будем зря терять времени,— сказал я.

Стажер взглянул на свой радиометр, насупился. Тогда я не придал этому должного значения.

— Еще немного,— умоляюще сказал он.— Это где-то совсем близко...

Он тыкал пальцем в карту, переснятую из книги.

— Что близко?

— То самое место...

Я прекрасно понимал, о чем он говорит, но не упустил случая подразнить его:

— Какое место?

Он сердито взглянул на меня своими большими зелеными глазищами. Вспорхнули длинные загнутые ресницы, которым позавидовали бы многие девушки. Он был сейчас трогательно забавен — этот разъяренный акселерат, впервые за время нашей совместной работы «тайно» осуществляющий какой-то СВОЙ замысел.

Я примирительно улыбнулся:

— Ладно, пойдем. Но не больше часа. Успеем?

Он искоса, украдкой глянул на меня и кивнул. Не понравился мне этот его взгляд. И настойчивость его не нравилась. Обычно он легко соглашался со мной, в крайнем случае — просто подчинялся. Но сегодня его словно подменили. И еще что-то тревожило меня. Что-то, чему я не находил названия...

«Патефон» удивительно быстро отыскал русло пересохшего ручья, отмеченное на карте, и по нему мы стали подыматься в гору. Продрались сквозь заросли колючих, цепких кустов, и стажер' вытянул руку, указывая на ущелье:

— Там.

Кольнуло в сердце. Я опустил руку в карман, достал радиометр, включил. Стрелка заплясала по всей шкале.

— Возвращаемся! — скомандовал я.

— Не успеем.

Ресницы опустились, из-под них пробивался зеленый блеск: впервые он не выполнил моей команды.

За несколько секунд я подсчитал, что в данном случае он прав. Спуститься в долину до землетрясения мы не успеем, а быть им застигнутым на горном карнизе не пожелаешь даже врагу. Словно в подтверждение моим размышлениям, издали, все усиливаясь, донесся грозный гул. Почва под ногами задрожала.

Стажер понял или, скорее, уловил мое состояние и пошел в сторону ущелья, как будто я уже отменил свою команду. Он был уверен — и не ошибся,— что я последую за ним.

Подземные толчки становились все сильнее, с грохотом срывались с гор лавины.

Вскоре мы увидели входы в какие-то пещеры. Сергей сверился с картой и быстро направился к одному из них, включил нашлемный прожектор. Мрак расступался, вспыхивая серебряными искрами. По мере того как мы углублялись в пещеру, шум стихал, подземные толчки ощущались слабее. Запахло сыростью, плесенью. Впереди журчала и плескалась вода.

Мы вышли к подземной реке, пошли по узкому берегу, то и дело пригибаясь, чтобы не стукнуться о стену пещеры. Часто приходилось перепрыгивать с камня на камень. Сергей изредка смотрел на карту.

Луч его прожектора выхватил из тьмы, осеребрил огромные сверкающие столбы. Скульптуры? Диковинные формы, еще более причудливые, чем те, что мы видели в горах. Длинные каменные рыбы, вставшие на хвосты, острые пики, двугорбые спины верблюдов, чудовища с раздвинутыми пастями... Сталактиты и сталагмиты тянулись навстречу друг другу, почти нигде не смыкаясь. «Там, где скалы растут вершинами вниз, там, где скалы растут вершинами вверх...» — продекламировал Сергей.

Пещеры становились все обширнее. Нас окружила тишина. Лишь шлепались капли в лужицах. Подземные толчки здесь не ощущались вовсе. Я было подумал, что землетрясение закончилось, но, взглянув на радиометр, убедился, что это не так.

Сергей остановился, затем устало опустился на камень.

— Передохнем? — спросил я.

— Пересидим,— улыбнулся он.

— Пещеры Синдбада. Не хватает только сокровищ.

— Есть и сокровище...

— Красивые пещеры! Сюда бы туристов водить,— словно не расслышав его последней фразы, произнес я.

Он понял недосказанное, спросил:

— Разве жизнь не самое большое сокровище?

«Там, где скалы растут вершинами вниз, там, где скалы растут вершинами вверх, спасение вы найдете»,— вспомнил я. Как он мог догадаться, что скрывается за этими символами? Интуиция? Этим словом часто прикрывают незнание, неумение рассчитать, определить. Почему он понял то, чего не поняли аборигены, которым стихи предназначались?

Я внимательно смотрел на высоченного, здоровенного детину с большими ручищами и круглым, добродушным лицом. Типичный акселерат. Ничего особенного. Таких стажеров мне неоднократно подсовывали в управлении. Да, он плохо умел ориентироваться в незнакомой ситуации, вычислять, определять, быстро принимать решения. Он только учился этому у меня. Как же он сумел разгадать головоломные стихи, составленные пришельцами?

Стажер слегка смутился под моим пристальным взглядом, вытащил радиометр и защелкал тумблерами. Выражение его лица изменилось.

— Можем возвращаться? — спросил я.

— Кажется. Посмотри сам.— Он протянул мне прибор.

Когда мы выбрались из пещер, я включил приемник связи с телезондом. На экране возникли развалины подсобных башен. Около них валялись искореженные роботы.

— Аварийная программа не помогла,— сказал я.

Программа была составлена безукоризненно. Но землетрясение оказалось слишком сильным. Я представил себе, как когда-то рушились от подобных толчков на этой планете дома и храмы, как взлетали, падая затем на селения, каменные ядра, раскалывалась почва, открывая зияющие трещины и поглощая все, что попадало туда. Огненными реками растекалась лава, застывая в виде дворцов и храмов, людей и животных, словно бы возводя памятники погибшим. Выбегали из своих домов аборигены, пытались спасти — кто детей, а кто нажитое, накопленное, и среди вещей, возможно, были украденные из дворца сокровища — статуи, покрывала, приборы, которых не умели применять. Но ничего спасти не удалось — молясь и проклиная, погибали мужчины, женщины, дети...

А дворец бесстрастно стоял на горном плато, и молча лежала в нем оставленная — за ненадобностью — книга со странными стихами...

Я связался с кораблем, и Сергей спросил:

— Вызовешь «челнок» с новыми роботами?

Я оценил его усилие «быть скромным» и высказал то, чего не решился сказать он:

— Теперь-то мы знаем место, где следует строить станцию наблюдения.

Сумрачная тень от облака легла на лицо стажера, сделав его на миг угловатей и значительней. Но облако проплыло, тень слиняла, и снова передо мной был «Патефон» с пухлыми щеками. Он раскрыл карту, а я начал передавать запрос на корабль...

ДОБРЫЕ ЖИВОТНЫЕ.

Совсем недалеко от моих все еще полусонных глаз на полу нашей палатки стояла банка сгущенки с голубой этикеткой Полтавского молокозавода. На этой планете я привык ко всяким чудесам, даже к тому, что сбываются желания. Меня ошеломила только этикетка.

— Что у тебя? — послышался хриплый с пересыпу голос Валеры.

Не вылезая из спального мешка, я помотал головой, сначала пытаясь отогнать видение с этикеткой, а потом указывая на него.

— А у меня — пиво. Мое любимое — бархатное! — Он подбросил и поймал банку пива.

Резанул по ушам пронзительный визг. Это выражал восторг приручаемый нами абориген планеты — карлик с маленьким сморщенным лицом, похожим на резиновую маску. Я назвал карлика Гавриилом Георгиевичем, по имени самого внушительного начальника, которого доводилось встречать,— директора гостиничного комплекса на межрейсовом спутнике-базе. Правда, тот Гавриил Георгиевич выделялся не малым, как наш, а огромным ростом и грозной внешностью, но я считал, что в вопросе о внешности могу воспользоваться третьим законом диалектики о единстве и борьбе противоположностей, тем более что характеры и начальственные повадки обоих Гавриилов Георгиевичей были разительно схожи. Вот и сейчас наш приемыш, провизжав положенное короткое время, одобрительно закивал, покровительственно похлопал Валеру по пояснице, повелевая нагнуться. Затем он одним прыжком вскочил на плечи моему товарищу, крепко вцепился паучьими лапками ему в волосы и заколотил пятками по спине. Валера послушно изобразил бег на месте. В эти минуты карлик напоминал расшалившегося мальчугана, но я уже давненько определил, что он находится в возрасте зрелого мужчины. На контакт с нами он шел неохотно, предпочитая оставаться непонятым, повелевать, вымогать сладости и различные понравившиеся ему предметы. Возня с ним уже начинала мне надоедать.

Величественным жестом карлик указал Валере на выход из палатки.

— Подожди немного, пожалуйста,— ответил тот и получил удар пяткой в спину.

— Угомонись! — прикрикнул я на карлика.

— Ничего, он мне не мешает,— сказал Валера.— Давай лучше вернемся к вопросу о дарах.

Не скрывая подозрения, я пристально смотрел на него, высвобождаясь из спального мешка. Но глаза Валеры были прозрачно чисты. Голубые глаза навыкате и круглая голова с маленькими оттопыренными ушами внушали всем ложное впечатление об этом человеке. Обманывал его смех — раскатистый, захлебывающийся, с всхлипываниями. Но я знал его с юности. Мы вместе поступали после училища в Академию космических исследований и с тех пор разлучались нечасто. Валера никогда не пробивался в первый ряд, но на подстраховке был незаменим и надежен, как стена отчего дома. Его покладистость, вошедшая в поговорку у курсантов, не была притворством или игрой. Он на самом деле предпочитал не командовать, а выполнять приказы, не давать советы, а прислушиваться к ним. Видимо, он уже давно верно и точно определил свое место в жизни и умел довольствоваться им. Валера позволял собой распоряжаться почти любому, кто этого желал. Если же иногда и не соглашался с приказами, никогда не оспаривал их. Просто поступал по-своему, а потом внушал кому угодно, что тот хотел именно этого и лишь ошибся в формулировке. Неудивительно, что командиры кораблей всегда с удовольствием зачисляли его в свои экипажи. Он не имел врагов. Над ним иногда беззлобно подтрунивали «ради смеха», и он охотно включался в игру, неизменно выбирая для себя роль простака. Но я знал, что он не так прост, как кажется, и что дело тут совсем в ином. Пожалуй, лучше всего сказал о нем наш командир: «Он кажется нам простаком по одной-единственной причине». «По какой? — спросил тогда записной ехидец бортинженер, уже готовя какую-то каверзу. «Слишком добр»,— ответил командир, и у бортинженера дернулся кадык, будто он проглотил приготовленную остроту.

Валера по достоинству оценил мой взгляд и миролюбиво улыбнулся:

— Не думаешь же ты всерьез, что я позволил бы себе...

Нет, всерьез я так не думал. Да он и не мог бы этого физически осуществить: не было лишнего места ни на платформах, ни в вещмешках. Просто я был сбит с толку «чудесами» планеты и цеплялся за любую не мистическую догадку.

— Да нет, совсем не то...— промямлил я, отводя взгляд. — Но, может быть, это все же проделки аборигенов?..

Его круглое лицо стало серьезным, даже чуточку удлинилось. Приободренный этой реакцией, я продолжал:

— Возможно, капризы мы принимаем за злость, а примитивность...

— Ты имеешь в виду карликов?

Он так выразительно это сказал, оттопырив губу, что я тут же невольно представил себе, как наш Гавриил Георгиевич бесшумно приносит и раскладывает в палатке банки с пивом и сгущенкой. Это так не вязалось с его предыдущим поведением, что я невольно улыбнулся. Но все же решил поговорить с Гавриилом Георгиевичем и поманил его пальцем.

Карлик не удосужился слезть с Валеркиных плеч. Он попросту игнорировал мой жест. Тогда я достал плитку шоколада.

Глаза карлика жадно блеснули, он протянул ко мне лапку и ударил пятками по спине «коня», понукая его к действию.

Валера послушно приблизился, по я спрятал шоколад за спину, второй рукой поднял банку со сгущенкой и протянул ее карлику. Он взял банку, понюхал, лизнул, высунув длинный, раздвоенный в конце язык, поморщился.

— Еда — внутри,— пояснил я, указывая на банку.— Открой.

Глубоко сидящие во впадинах темные глаза не изменили выражения, словно в них и не теплилась мысль. Банка со сгущенкой упала на пол.

Я спрятал шоколадку в карман, поднял банку, пробил дырочку, налил немного в стакан, попробовал сам и дал лизнуть Гавриилу Георгиевичу Он тут же соизволил выразить удовольствие, похлопав себя по животу, и потянулся за новой порцией.

Я заклеил пластырем отверстие в банке и дал ее карлику. Он повертел банку в руках и сунул ее под нос Валере.

— Не открывай,,— сказал я ему.

Карлик обиженно засопел, вырвал банку у Валеры и швырнул ее на пол.

— Сбрось его! — крикнул я.

В ответ Валера улыбнулся и погладил карлика по спине:

— Он моего племянника, Олежку, напоминает. Перестань его мучить. Лучше дай наконец шоколадку. Он не станет открывать банку. Предпочитает, чтобы это делали мы.

— Тоже мне баран! — в сердцах сказал я.

— Древние говорили не баран, а барин. Это ты хотел сказать? — поправил меня Валерий.— Что же делать, коли нам попался местный барин...

— Невероятное везенье! Один шанс из тысячи. Только нам может выпасть такое: искать представителя местного населения и сразу наткнуться на барина-барана!

— Не сердись,— попытался успокоить меня Валера.— Может быть, он ни то и ни другое. Просто не хочет поддаваться дрессировке. Предпочитает быть дрессировщиком, как другие...

Нам было непонятно, как карлики смогли создать города и заводы, как заставили на себя трудиться безобидных существ, похожих на горбатых обезьян. Ведь сами карлики по уровню умственного развития недалеко ушли от животных. Но, видимо, имелось неучтенное нами звено, некий загадочный фактор, позволивший их цивилизации подняться на довольно высокую ступень технического развития. Об этом неопровержимо свидетельствовали красивые, удобные города и полуавтоматизированные заводы. Мы тщетно пытались разгадать этот феномен. Сравнительно быстро расшифровав отдельные слова-понятия из примитивного языка карликов, пробовали расспрашивать Гавриила Георгиевича. Но он то ли не соизволил с нами откровенно беседовать, то ли не понимал нас. Не удавалось даже однозначно определить, было ли его непонимание искренним или притворным.

Карлику надоело сидеть на спине Валеры, и он забарабанил пятками, подталкивая «коня» к выходу из палатки.

— Нам и в самом деле пора,— как бы извиняясь, сказал Валера, в который раз поражая меня своей терпеливой добротой. Он напомнил мне, что нам еще предстоит сегодня отобрать новую партию «образцов местной промышленности» и отправить грузовую ракету на корабль, оставшийся на орбите.

Мы покинули палатку и направились к городу. Высокие здания с куполами словно плавали в мареве. Сине-желтые свечи деревьев цеплялись за облака, используя их, как дождевые шапки.

Навстречу нам попадались группки карликов, иногда такие же группки обгоняли нас, но ни те, ни другие не обращали на нас ни малейшего внимания, вероятно принимая за разновидность обезьян. Иногда они перебрасывались несколькими словами с «седоком» Валеры.

— Тебе там хорошо? — спрашивал прохожий.

— Неплохо, и тебе того желаю,— важно отвечал Гавриил Георгиевич.

— Сыт?

— Сыт,— и карлик радостно хлопал себя по животу Дорога становилась все многолюднее и как-то незаметно перешла в улицу. По обе стороны ее возвышались невысокие дома с раздвижными дверями и цветными стеклами в окнах. Вместе с толпой карликов мы вышли на площадь перед длинным заводским зданием. Здесь уже стояли тележки с высокогорлыми кувшинами. Вот ворота завода раскрылись, и горбатая обезьяна выкатила новую тележку. В кувшинах пенилась белая жидкость. По широкому плоскому лицу обезьяны с маленьким круглым носом и большими ноздрями была разлита приветливая улыбка. Один из карликов что-то приказал обезьяне, махнул рукой, и она поставила тележку на то место, которое он указал. Затем низко поклонилась и, почтительно улыбаясь, исчезла за воротами завода.

Мы уже убедились, что на этой планете работают только обезьяны. По велению карликов они готовили пищу, шили одежду, создавали различные предметы, напоминающие детские игрушки, строили здания.

Мы ни разу не видели, чтобы работал какой-нибудь карлик. Разве что отдавал команды, которые обезьяны выполняли со странной снисходительностью.

Как только обезьяна скрылась за резными воротами, карлики быстро выстроились в очередь, каждый брал из тележки по кувшину Некоторые тут же прикладывались к сосуду, и по лицам можно было безошибочно определить, что содержимое им нравится Валера хотел было первым из нас отведать пенистого напитка, но на этот раз я решил «соблюдать демократичность». Мы быстренько потянули жребий, мне досталась короткая зубочистка — и я пригубил из кувшина. Жидкость оказалась кисло-сладкой, хорошо утоляла жажду и, кажется, была к тому же достаточно питательной. Валера покорно ожидал, когда же я разрешу ему приложиться к кувшину, а я выдержал минут двадцать, чутко прислушался к своему желудку, включил индикатор общего состояния и только после этого кивнул Валере на тележку.

Затем мы запаслись съедобными лепешками, которые привозили из другого цеха.

На площадь обезьяны вывезли новые тележки. На них стояли металлические кубики, игрушечные зверюшки, предметы, похожие на вазы для цветов. Пожалуй, это была посуда, хотя мы ни разу не видели, чтобы кто-то ел или пил из нее. Эти предметы карлики разбирали особенно быстро.

Вскоре обезьяны увезли пустые тележки, и вслед за ними мы беспрепятственно прошли на территорию завода. Может быть, этому способствовало то обстоятельство, что Гавриил Георгиевич, все еще восседавший на плечах Валеры, переговаривался со своими собратьями, которые изредка встречались на песчаных дорожках. Вообще на заводе он держался как хозяин, кричал «быстрей!» или «работай лучше!» замешкавшимся обезьянам, и они выслушивали эти «ЦУ» без удивления, правда, не торопились их выполнять.

Гавриил Георгиевич обнаглел настолько, что, когда Валера устал быть «конем» и попробовал ссадить карлика на пол, тот крутанул его за ухо. Это уже было слишком!

Но Валера отвел мою руку от «седока», сказав со своей обычной мягкой улыбкой:

— Он же не больно...

И я невольно снова вспомнил фразу командира о той единственной причине, из-за которой он кажется нам простаком.

«Неужели доброта может оглуплять человека? — думал я.— Или, во всяком случае, обманывать тех, кто за ним наблюдает, являться им в отдельных случаях некой маской истинного интеллекта? Но почему? И в чем или в ком тут дело? В наблюдаемом или в наблюдателях?..».

Карликов на заводе было немного. Одни из них сидели в стеклянных будках рядом с обезьянами-операторами, другие разъезжали по цехам, подобно нашему Гавриилу Георгиевичу, на чужих плечах да еще подгоняли своих «коней» хлыстами. Вот одна из обезьян, поравнявшись с нами, замешкалась. Она с любопытством осматривала меня, протянула руку и длинными, гибкими пальцами ощупала полу моей куртки. Ее седок безуспешно щелкал хлыстом. Большие, темные, всегда поражавшие нас выражением бесконечной терпеливой доброты глаза обезьяны встретились с моими. Я погладил ее по голове, и она издала звуки, похожие на кошачье мурлыканье.

Седок бил ее хлыстом изо всех сил, заставляя бежать туда, куда ему было нужно, но она и ухом не вела, а подставляла мне голову, приглашая еще раз погладить. Я попытался схватить хлыст, но обезьяна сделала предостерегающий жест, отводя мою руку, и улыбнулась, как бы извиняясь,— совсем как Валера. Морщинки веером разбежались от ее глаз. Я взглянул на Валеру, и тут он удивил меня больше обычного. Вдруг ни с того ни с сего он мечтательно произнес:

— А знаешь, старина, чего мне хочется? Мороженого! И не какого-нибудь, а ленинградского эскимо, холодненького, сладкого, с орехами и едва ощутимым привкусом парного молока. Помнишь, мы ели такое в Центральном парке на Первое мая?..

У меня рот наполнился слюной, так живо я представил себе коричневый, с холмиками орехов батончик — мечту мальчишек и девчонок, предмет тайного вожделения курсантов Академии космических исследований.

А Валера, неизвестно почему взявший на себя роль искусителя, продолжал, слегка зажмурясь, его веки трепетали, он как бы вспоминал для самого себя:

— Батончик был на тонкой деревянной палочке. Если раскусить ее, во рту появлялся привкус сосны, горьковатый, терпкий, едва различимый за холодной сладко-стыо... Представляешь, если дать каждому из этих карликов по такому эскимо на палочке?..

Я тут же представил себе, как все эти шалопаи, любители командовать, получают по батончику в серебристой фольге с опоясывающей его бумажной лентой с яркими разноцветными буквами, каким пронзительным весельем загораются маленькие глазки на морщинистых личиках.

Валера подмигнул мне. Он выглядел, как заговорщик, зная что-то, пока неизвестное мне, и указывая взглядом на обезьяну. Она замерла, как в трансе. Кожа на ее голове, особенно у висков, ритмично подергивалась, веки были полуопущены, притеняя тусклые, глядящие внутрь себя глаза...

...Синий луч восходящего светила ласково коснулся моего носа. Я медленно раскрыл глаза и увидел в полуметре от себя на пластиковом полу палатки серебристо поблескивающий батончик. Из него торчала тонкая деревянная палочка. Можно было различить и цветные буквы на бумажной ленте, опоясывающей его.

Я не стал их рассматривать, ведь я и так хорошо знал, что написано на ленте. Вместо этого взглядом отыскал круглую, как бильярдный шар, голову, высунувшуюся из спального мешка. Голубые глаза невинно смотрели то на меня, то на батончик. Да, Валера мог быть доволен — эксперимент прошел успешно. Загадки планеты больше не существовало даже для такого, как я. Все стало на свои места: заводы, города, горбатые обезьяны, карлики с морщинистыми лицами... Я вспомнил, как он удивленно спросил меня: «Ты имеешь в виду карликов?» Интересно было бы узнать, давно ли он заподозрил истину?

— Ты, наверное, очень ярко представил себе эскимо,— проговорил Валера.— Поэтому они так четко воспроизвели его.

— Так и это, выходит, моя заслуга? — с деланной радостью поинтересовался я, и он отвел взгляд.

Одним я мог быть доволен: все же Валера недооценивал меня, не подозревал, что я уже давно знаю, кто из нас на самом деле главный и кто кем руководит.

— Карлики — это их дети? — спросил я, нисколько не стесняясь спрашивать у него.

— Может быть, животные, которых они приручают и помогают им стать разумными...— протянул он, продолжая давнюю игру и предоставляя мне возможность вынести категорическое и «окончательное» суждение.

— Вот придурок! — сказал я.— Здоровенный космический придурок!

— Ты так думаешь?

— Да это я о себе! — закричал я.— Ты-то наверняка понял все уже давно... Или хотя бы подозревал...

— Два здоровенных космических придурка! — весело подхватил Валера и залился своим взвизгивающим смехом.

— Не присоединяйся, не выйдет! — сказал я, думая о том, почему воспринимал цивилизацию так искаженно. «Трудно сознаться даже себе,— думал я,— что «обезьяны» казались животными только по одной-единственной причине. Но кто же мы такие и чего стоим, если этой причины достаточно, чтобы принимать разумных за обычных животных?».

— Ладно, ладно, извинимся перед ними — и все дела,— как ни в чем не бывало произнес Валера.

— Дело не в них, а в нас,— сказал я.— Только в нас... Синее солнце всходило над планетой, и светлые тени бежали от его лучей...

ПОБЕДИТЕЛЬ.

Мы преследовали их по пятам. Отступление противника уже давно превратилось в паническое бегство. Это была война ядов и газов, и счет в ней шел на миллионы и миллиарды жертв. Трупы вражеских воинов в белых и оранжевых одеждах валялись по обочинам скользких синих дорог и берегам красных пульсирующих рек и каналов, наполненных вязкой жидкостью. Они лежали в разных позах — вытянутые и скрючившиеся, ссохшиеся или раздутые, не пробуждая во мне былой ненависти. Угасла месть, вспыхнувшая, когда они убили лучшего моего друга — Умара, которого мы все называли Ученым. Он был таким добрым, что в его доброту сразу не верилось. Она казалась маской, скрывающей что-то иное, более привычное. До войны он не успел стать настоящим ученым, он только начинал свой жизненный путь.

Умар рассказывал мне, что неутолимое любопытство овладело им с детства. Он все хотел знать: почему зажигаются звезды, зачем светят оранжевые и фиолетовые солнца, как произошел мир, для чего появились мы и в чем состоит наше предназначение? Одним словом: как, где, куда, откуда? К каждой вещи и явлению он подходил с этими вопросами-мерками. Приобретая какое-нибудь знание, он тут же начинал сомневаться в его достоверности и принимался за проверку.

Наш командир недолюбливал его и считал плохим солдатом. В чем-то я вынужден был соглашаться с его оценками. Но я полагал, что если бы Ученого назначить в штаб дешифровщиком или кодировщиком, он был бы на своем месте.

Каждый из нас на что-то годен. Важно лишь найти надлежащее место, и вы увидите вместо вялого или ленивого, нерадивого или беспомощного ползуна — идеального работника. Но место солдата было, конечно, не для Ученого. И когда вражеский воин вымолвил «пощади», Умар смалодушничал и отвел оружие. Последовал смертельный удар, моего друга не стало.

Мы жестоко отомстили врагам. Гнали их без передышки до гряды Опадающих Холмов. А на привале, назначая меня командиром отделения, взводный сказал:

— Представляю тебя к награде, Стаф Золотистый (враги называли меня желтолицым, друзья — золотистым). Ты поработал сегодня на славу.

— Мстил за друга,— ответил я.

— Значит, и он сгодился на что-то.

Мне почудилась насмешка, и я схватился за ядовитый кинжал:

— Уважаю тебя, командир, но еще одно слово...

— Не горячись, Стаф. Я не хотел обидеть ни его, уже растворенного, ни тебя. Я не утверждаю, что он жил никчемной жизнью. Но в нашем деле он был бесполезен. Если уж ты солдат, то ни к чему тебе все эти сантименты и заумь.

— Он искал ответы на свои вопросы. Он привык думать в любых ситуациях. Он не умел не думать,— уже остывая, проговорил я.

— Вот, вот... А в нашем деле много думать вредно. Не успеешь задуматься, как получишь смертельный заряд кислоты. Ну, скажи, Стаф, зачем нам, солдатам, знать — что, где, откуда? Нам предстоит захватить эти просторы, чтобы расселить на них миллионы наших голодных сородичей и обеспечить им место для жизни. Пока мы не решили этот простейший вопрос, никто из представителей нашего народа не сможет ответить на вопросы посложнее. Так что давай не гоношиться. Завоюем место для умников. Может быть, они все-таки поймут, кому надо спасибо сказать.

Нет, что там ни говори, а наш командир — парень что надо. Умеет и слово сказать, и дело сделать. Не прячется за чужие спины в бою. Беспощадный к врагам — без этого не победишь. Сурово спрашивает и со своих — без этого нельзя командовать.

— Не извиняйся, Стаф,— сказал он.— Горе у тебя, а я влез со своей усмешечкой...

Сгущался зеленый закат, когда мы ворвались в небольшое селение. И как на грех, метнулась ко мне девчушка:

— Дядя, защитите!

А за ней гонятся двое наших, наготове держат растворители.

Глянул я на нее — и золотистый панцирь тесным показался. Дышать нечем: до того похожа она на мою дочь. Вся — вылитая Стафилла.

Вот тогда оно и появилось, недоброе предчувствие. Предчувствие, от которого тошно жить становится и кажется, что конец мира близок.

На мое счастье, командир подоспел. Все понял с первого взгляда. Посоветовал:

— Убей ее сам, Стаф, как велит приказ. Нам ведь не рабы нужны, а чистое пространство. Раствори ее с одного раза, чтоб не мучилась.

А потом, не глядя на меня, бормотнул:

— Что бы там ни говорили умники, есть в любом приказе высший смысл. Только открывается он солдату после боя.

И опять выяснилось, что он прав. Да еще как! Селение это оказалось замаскированным наблюдательным пунктом. Кабели двойной сигнализации соединяли его с командным периферийным узлом. И замешкайся мы хоть на минуту, не уничтожь всех его жителей — и двинулись бы на нас полки резерва, и не пришлось бы мне больше ни о чем думать, никакими предчувствиями терзаться. Не дожил бы я до этого светлого дня, когда вся обширная страна завоевана нами.

И я с пульсирующего холма оглядываю равнину, на которой вырастут наши города. Мы расселимся, и дети, которым суждены были трущобы, скученность и голод, вырастут на приволье здоровыми и сильными. Они помянут нас — победителей, завоевателей — такими, какие мы есть — обагренными кровью врагов, отягощенными тысячами убийств, невыспавшимися и до смерти усталыми, покрытыми ранами, неустрашимыми и гордыми содеянным. Ибо жили мы не напрасно. Это я твердо знаю!

И только одного не мог знать завоеватель: был он всего-навсего микробом из вида стафилококков золотистых, а завоеванная страна — в прошлом единый организм — теперь обречена на смерть вместе с заселившими ее завоевателями.

РАССЕЯННОСТЬ АЛИКА СЕМИНА.

Справа от меня послышался вопль, полный ужаса и отчаяния. Дробью ударили шаги бегущего, затрещали ветки. На площадку перед бывшей диспетчерской из кустов выскочил человек в весьма странном одеянии, а за ним метнулось длинное темное тело зверя. Почти инстинктивно я нажал кнопку. Тонкий луч пистолета-лазера коснулся зверя, и он упал, забившись в судороге.

Я крикнул человеку, но то ли он не расслышал моего крика, то ли был слишком напуган... Зашуршали ветки кустов — и он исчез.

Я остановился перед мертвым животным. Четыре длинные лапы, пасть с крупными зубами... Да ведь это же собака! Дог! Но откуда здесь, на давно покинутом людьми спутнике Арей-3, могла взяться собака? Последняя экспедиция для наблюдения Юпитера была здесь лет десять назад. Ее возглавлял мой земляк Алик Семин, и никаких собак — ни настоящих, ни ищеек-киберов — у них не было...

А кем мог быть этот человек? Кто-нибудь из команды нашего корабля? Но почему в таком одеянии? Я подошел ближе к кустам и потянулся к клочку его одежды, висящему на ветке. Моя рука замерла. Волосы зашевелились от страха.

Сквозь редкие ветви селенции остролистой, выведенной специально для спутников с искусственной атмосферой, я увидел на траве труп молодой женщины. Ее одеяние чем-то напоминало одежду незнакомца, удиравшего от собаки. Длинные полы накидки, длинные рукава. Платье из тяжелого бархатистого материала...

Держа наготове лазер, я направился к трупу.

Теперь, вблизи от него, я разглядел, что это существо только похоже на земную женщину. Очень похоже. Но ростом оно было значительно меньше, телосложения более хрупкого. Может быть, девочка-подросток, да к тому же больная?

Вывод напрашивался сам собой, однако он был слишком невероятен. Неужели они такие? Настолько похожи на людей? И одежда их напоминает одежду людей, живших на Земле несколько столетий назад?

Если даже допустить такое невероятное совпадение, то почему же код их сигналов был настолько непонятен для нас? Астрономам и космолингвистам понадобилось одиннадцать месяцев, чтобы хоть приблизительно расшифровать сигналы. Характеристики кода свидетельствовали не просто о другом восприятии мира, но и об иной форме мышления, о других трактовках и оценках физических явлений.

Сигналы впервые приняли наши ученые на радиотелескопе искусственного спутника Наргис у Сатурна. Судя по модуляциям, сигналы передавались с космического корабля, приближающегося к Солнечной системе.

Лучшие космолингвисты и математики трудились над расшифровкой кода сигналов. Выяснили, что корабль собирается причалить к какому-нибудь из периферийных искусственных спутников, затем была принята короткая передача с Арея-3, где вплоть до завершения постройки Арея-4 располагалась радиоастрономическая обсерватория. Инопланетчики сообщили о своем прибытии на спутник. Сколько ни ворочались гигантские искусственные уши радиостанций, сколько ни вслушивались в шорохи космоса, вестей от инопланетчиков больше не поступало. Гости словно бесследно растворились на Арее-3. Автоматы, несшие бессменную службу у радиомаяков и аппаратов, поддерживающих искусственную атмосферу на спутнике, никакого вразумительного ответа дать не могли. Вот тогда я и получил приказ от Астронавтического совета высадиться на Арее-3. Советники произнесли сакраментальную фразу: «Если не ты, то кто же?» — и я — в который раз — попал в ловушку для простаков с ущемленным самолюбием.

Подлетая к спутнику, мы заметили, что борт его пристани оплавлен. Несомненно, это были следы причаливания мощного звездолета. Куда же и почему улетели гости, не дожидаясь нашего ответа на сигналы?

Возможно, они и не улетали? Может быть, эта убитая женщина — одна из них? Но кто же ее убил? Ведь гости были здесь единственными живыми существами. Ссора между ними? «Кровавая драма», как в детективных романах? И между кем — космонавтами, посланцами высокоразвитой цивилизации? А почему бы и нет?

По земному и космическому опыту мы знаем, что технические достижения не всегда соответствуют высокому духовному и моральному уровню. Да, но несоответствие может быть лишь в известных пределах. Как только оно минует допустимый предел, произойдет катастрофа и цивилизация перестанет существовать. Так, например, если бы атомная бомба появилась в средние века, новой и новейшей истории у человечества уже не было бы...

И еще один вопрос напрашивается сам собой: если это гости, то куда же девался их звездолет?

Впрочем, корабль мог уйти и до ссоры, и после нее...

Размышляя, я продолжал присматриваться к трупу. В откинутой руке мертвая женщина сжимала что-то серое. Преодолевая брезгливость, я осторожно разжал ее пальцы. На моей ладони лежал комок серого материала, напоминающего смятый листок древней грубой бумаги. Когда я разгладил листок, то увидел на нем знаки. Они будили во мне какие-то смутные воспоминания. Это не были ни буквы, ни цифры, ни иероглифы. Но я мог бы поклясться, что уже где-то видел эти значки, похожие на пляшущих человечков.

Внезапно я почувствовал, что за моей спиной кто-то стоит. Положив палец на кнопку лазера, я резко обернулся и успел заметить, как шевельнулись кусты селенции шагах в пяти от меня.

— Выходи! — крикнул я.

Но тот, кто прятался там, счел за лучшее отступить. Я определил это по веткам кустов. Один раз там мелькнуло что-то темное.

Я все еще не понимал, с кем имею дело, и поэтому не решался стрелять. Кому писала эта женщина? Почему писала? Или писали ей? Неужели у цивилизации, пославшей звездолет в другую звездную систему, средством коммуникации все еще служили бумага и карандаш? И откуда такое немыслимое совпадение с тем, что было в давно минувшие времена на Земле?

Я сунул записку в карман и медленно пошел к зданию радиоастрономической станции. Каждой клеткой спины я чувствовал чей-то пристальный взгляд... Пора выяснить, кто следит за мной.

Я завернул за угол здания и затаился, готовый встретить преследователя. Я ждал его с той стороны, откуда только что пришел. Но внезапно с противоположной стороны раздался громкий крик, выстрел, топот ног. Может быть, преследователь решил обмануть меня, обогнул здание, но там встретился еще с кем-то? Я поспешил туда, чтобы наконец хоть что-то выяснить.

Из зарослей, метрах в десяти передо мной, выскочил человек и, петляя как заяц, побежал через аллею. Вслед за ним полетел длинный черный предмет, похожий на копье. Он попал в спину бегущему, и тот упал, нелепо и страшно взмахнув руками.

Когда я подбежал к нему, он был еще жив. С ужасом глядя на меня, он забормотал нечто невразумительное. В углах его губ показалась кровавая пена.

Предмет, который я принял за копье, оказался деревянным костылем с острым железным наконечником. Такие вещи хранились в исторических музеях Впрочем, у гостей могло быть все иначе. Какое же существо пользовалось ими, для чего? Я включил свой передатчик и настроил его на волну корабля. Сообщил о том, где нахожусь, и попросил выслать группу взаимодействия. Подняв умирающего, я понес его к центральному входу в здание.

Где-то позади меня послышались новые звуки. Я прислушался.

Тук-тук-тук... Отчетливые звуки не оставляли сомнения в своем происхождении. Это был стук костыля о твердое покрытие аллеи.

Изо всех сил я бросился к выходу. Автомат предупредительно открыл дверь. Я вбежал в вестибюль, положил у стены на пол раненого. Он не подавал признаков жизни.

Автомат закрыл за мной дверь, но я знал, что он откроет ее и перед моим преследователем, поскольку примет его за человека. Необходимо отыскать системы блокировки автомата. К счастью, это мне удалось сравнительно быстро. Но ведь имелись и другие входы в здание. А помощь с корабля подоспеет не раньше чем через полчаса.

Я убедился, что раненый скончался, и, оставив его у стены, пошел по коридору. Он разветвлялся. Приходилось сворачивать то в одну сторону, то в другую, надеяться на интуицию и счастливый случай. Я остановился, когда почувствовал, что задыхаюсь от быстрого шага. И сразу же услышал впереди приближающийся стук костыля.

Мною овладел постыдный первобытный страх перед загадочным. Я побежал обратно, не надеясь больше ни на защитный комбинезон, ни на лазер, стараясь лишь убраться подальше от существа с костылем.

Коридор привел меня к небольшой площадке, на которую выходило несколько дверей. На одной из них белела табличка «А. Семин». В другое время я бы обрадовался ей, как весточке от однокашника. Но сейчас мне было не до того. Я помедлил не более секунды и нырнул в одно из ответвлений коридора. Не успел пробежать и десяти метров, как услышал шум шагов и хриплый смех.

Я прошел на носках до угла и осторожно выглянул. Существо, которое я увидел, напоминало человека, но его лицо густо заросло волосами, а с головы на плечи спадала буйная, нечесаная грива. Одежду его составляли грязные лохмотья. Существо несло на плечах сундук, подобный тем, которые я видел на картинках в старинных книгах. Оно сгибалось под его тяжестью и что-то быстро бормотало. Поскольку я не заметил и подобия радиопередатчика, по которому оно могло общаться с себе подобными, то предположил, что волосатый оборванец разговаривал сам с собой.

Вдруг он резко остановился. Неужели я чем-то выдал свое присутствие?

Волосатый втянул носом воздух — я видел, как раздувались его ноздри,— затем панический ужас исказил его лицо. Бросив сундук, оборванец со всех ног устремился в мою сторону. Прежде чем я успел отреагировать он промчался мимо, не заметив меня, и исчез за поворотом.

Крышка сундука отскочила. Несколько желтых кружочков со звоном покатилось по полу. Один долетел почти до самых моих ног. Я поднял его. Час от часу не легче! Когда-то я увлекался нумизматикой, и сейчас не мог ошибиться: это была древняя монета — пиастр.

Что-то щелкнуло у самого уха, и обломки стены впились в мою щеку. Я упал на пол и пополз, стараясь укрыться за выступом отопительной системы. Я никого не видел и не понимал, каким образом кто-то видит меня. И самое главное: кто же это? Сколько их? Чего следует от них ожидать?

Еще немного — и мои нервы не выдержат. Страх и злость прорвут плотину логических рассуждений, и тонкий луч лазера пойдет плясать по коридору, превращая эти стены в крошево, в пыль и пламя.

Время от времени я поглядывал на часы. По моим расчетам, товарищи уже должны быть близко. Еще десять — пятнадцать минут — и они будут здесь. Надо продержаться.

Я толкнул первую попавшуюся дверь, вполз в комнату. Затем вскочил на ноги, захлопнул дверь и стал придвигать к ней все, что можно было придвинуть: осциллограф, лабораторный шкаф, холодильник... Оставалось закрыть тяжелой пластмассовой шторой окно — и можно чувствовать себя как в крепости. Но тут в окне показалась перевернутая обезьянья морда. Обезьяна висела вниз головой, ухватившись за какой-то выступ. В руке она держала блестящий предмет, похожий на нож. Мне показалось, что он коснулся моей щеки.

Забыв о лазере, я рывком отодвинул холодильник, опрокинул шкаф и опрометью выскочил в коридор. Никого...

Я бежал наугад, не скрываясь, готовый драться насмерть с тем, кто посмеет меня задержать. Сердце прыгало и колотилось о ребра, как монета в пустой шкатулке. Я увидел впереди широкие двери главного входа и устремился к ним. Фотоэлементы сработали — и обе половинки дверей бесшумно скользнули в разные стороны.

Передо мной синела, искрилась безмятежная гладь озера, окруженного округлыми холмами. Один холм напоминал шлем с кокардой.

Но ведь это точная копия Дивного озера на нашей Черниговщине! Что же это такое? Галлюцинация? Бред? Откуда оно могло взяться на искусственном спутнике?

Где-то далеко послышались шаги. Я невольно оглянулся, и мой взгляд наткнулся на картинку, висящую в коридоре. На ней было изображено то же самое озеро. Видимо, картинку завез и оставил здесь мой земляк Алик Семин. Еще в школе он отличался рассеянностью и всегда забывал свои вещи в самых немыслимых местах. Картинка — и оригинал? Или повторение оригинала с помощью картинки? Случайность?

Мой взгляд заметался от картинки к озеру, от озера к картинке. Мозг работал лихорадочно, подбирал воспоминания, выискивал их в захламленной кладовой памяти: сообщения инопланетян, отличия их формы мышления от нашей... Рассуждения еще выстраивались в логическую цепь, а интуиция уже сделала свое дело: поймала главное, сравнила с аналогией, подала из кладовой в лобные доли, расчленила и собрала. И я помчался сломя голову назад, к комнате, на которой белела табличка «А. Семин». Если моя догадка верна, то Алик забыл там десятка два книг из своей коллекции, причем вполне определенных книг...

Я влетел в комнату, где когда-то жил мой земляк, и увидел на полке книги. Блестели золотом надписи: «Остров сокровищ», «Собака Баскервиллей», «Убийство на улице Морг»... Да, именно те, что я предполагал... Алик обладал знаменитой коллекцией детективов. По рассеянности он забывал свои книги в самых разных уголках Солнечной системы. По этим книгам можно было безошибочно отыскать его следы.

А ведь форма мышления гостей была совсем иной, чем наша. И технические возможности иные...

Так вот она — разгадка! Замызганные, затасканные слова «роковая случайность». Мы уже давно научились воспринимать их юмористически. Но вот она свершилась — эта самая роковая случайность,— и контакт двух цивилизаций не состоялся. Гости поспешили убраться подальше от нас. Я представил их ужас, их отвращение и причину всего этого, и мне стало смешно, хотя смешного, в общем-то, было мало. А уж Алику и вовсе будет не до смеха, когда его персональное дело рассмотрит Совет.

Многих он когда-то подводил своей рассеянностью. Однажды он забыл в аэробусе ключ от нашей комнаты, и мы двое суток не могли в нее попасть...

Я услышал осторожные шаги у двери. Осторожные, но не робкие. Это были шаги человека, уверенного в себе и в том, что зверь попал в западню. На миг они замерли у дверей, а затем стали удаляться: с другой стороны послышались шаги нескольких людей.

Двери распахнулись, и вошли мои товарищи с корабля.

Штурман Стронг с явным облегчением воскликнул:

— Он жив и невредим!

Бортинженер поспешил наброситься на меня с вопросами:

— Что здесь происходит? Маскарад? Какие-то...

Он умолк на полуслове. Издали донеслась песня, знакомая многим из нас с детства, из книг, пахнувших мышами:

Тринадцать человек на сундук мертвеца. Йо-хо-хо-хо; и бутылка рома!

Затем прозвучал властный голос:

— Именем закона вы арестованы! Выстрелы, шум драки, выкрики, стоны...

И вторично:

— Именем закона!

Шаги в коридоре... Шаги двух человек приближаются к двери с двух сторон. И вот затихли у самой двери...

Штурман Стронг направил пистолет на дверь. Я успокоительно положил руку ему на плечо и крикнул:

— Входите, мистер Шерлок Холмс! Входите, мистер Нат Пинкертон! Милости прошу!

Они появились в комнате точно такие, какими мы знали их по книгам и кинофильмам. Один — высокий, могучий, с бульдожьей челюстью, второй — гибкий, с тонкой талией, проницательным взглядом и неизменной трубкой.

— Поразительно! — воскликнул Шерлок Холмс — Как вы узнали, что это я вышел на ваш след?

— Я вас вычислил!

Смех разбирал меня: это была реакция на пережитый страх. Штурман Стронг укоризненно посмотрел на меня и покачал головой: дескать, как не стыдно вспоминать такие старые анекдоты. А нетерпеливый Нат Пинкертон, двигая бульдожьей челюстью, вскричал:

— Но кто объяснит, как мы очутились здесь, что это за странный дом и кто вы такие?

— Я объясню.

Спокойный тон моего ответа утихомирил неустрашимого Ната настолько, что он даже поставил на предохранитель свой пистолет.

— Причиной всей этой кутерьмы послужила рассеянность одного человека, и отдаленных последствий ее мы не можем и предугадать...

Я даже поежился от неприятных мыслей и поспешил отмахнуться от них. Я смотрел на Пинкертона, но говорил не для него, а для своих товарищей:

— Вы, Пинкертон, и вы, Холмс, и остальные сыщики, пираты, разбойники пришли из книг, которые забыл мой однокашник Алик Семин. Инопланетяне прибыли сюда, на Арай-3, и пытались по образцам нашей культуры составить представление о нас...

Я взглянул на штурмана Стронга и остался доволен выражением его лица. Как я и предполагал, ему достаточно было лишь намекнуть, чтобы он начал думать в нужном направлении.

— Гости исследовали здание, приборы и машины,— продолжал я.— А затем они нашли книги и решили, что это дневники или бортжурналы, оставленные одной экспедицией для другой. Ведь если бы не рассеянность Семина, то что иное могло остаться на станции в перерыве между пребыванием двух экспедиций? Видимо, у гостей были опасения насчет контактов между цивилизациями, подобные тем, которые высказывали ученые Земли. И они решили побольше узнать о нас прежде, чем вступать в переговоры...

— О, метеоритный дождь и временная ловушка! — выкрикнул одно из своих страшнейших проклятий штурман Стронг.— Если судить по их передачам, они имели аппараты для материализации информации.

— Ты уже все понял,— сказал я ему.— Да, они материализовали содержание книг и приняли всех этих пиратов, бандитов и сыщиков за наших современников, а их дела — за наши дела. Они решили, что земляне только то и делают, что разбойничают и убивают или охотятся за бандитами.

— Представляю, с какой скоростью они убрались из Солнечной системы,— проговорил бортинженер.

А я изо всех сил старался не думать о том, во что может обойтись землянам рассеянность Алика Семина...

ОРУЖИЕ.

1.

Седьмому неизвестный объект вначале показался кометой. Он вторгся в зону патрулирования и здесь слегка изменил направление.

Изменение составило всего лишь один и две десятых градуса.

Однако Седьмой мгновенно подсчитал гравитационные возмущения, массу объекта, его скорость и определил, что отклонение нельзя объяснить притяжением Юпитера. Причина отклонения находилась в самом объекте: то ли это были какие-то происходящие в нем процессы, например реакция вещества на изменение среды, то ли направленная воля.

Седьмой поступил так, как поступил бы на его месте любой другой патрульный универсальный робот: он известил Базу о появлении объекта. Сообщение он передал обычным кодом. Одновременно выдвинул несколько антенн, сфокусировал инфравизоры, готовясь, как только База разрешит, начать глубинное исследование объекта.

В кристаллическом мозгу Седьмого журчал хронометр, отсчитывающий миллисекунды. Их минуло уже много, но ответа с Базы не было. «Люди мудры, но медлительны,— думал патрульный.— Они Великодушные Медлительные Хозяева...».

Патрульный снова включил передатчик и затребовал контрольный отзыв...

Отзыва не было.

База молчала.

«Такого еще не случалось,— думал Седьмой.— О чем это свидетельствует? Люди могут медлить. Но ошибаться они не могут. Это исключено. Значит...».

Сиреневые сполохи играли на поверхности объекта, завивались в облака...

2.

— Мария,— сказал Олег, притрагиваясь к ее руке. Выражение его глаз было жалким и упрямым одновременно.— Ничего у меня не выйдет...

Она не смотрела на него. Даже не убрала прядь волос, свисавшую со лба. Он ждал, что сейчас из-за этой пряди, словно из-за кустов, блеснет серый холодный глаз. Но Мария не подымала ресниц —длинных, прямых, жестких. Она и так, не глядя, знала, какое у него сейчас лицо. За год совместной работы на Базе-спутнике можно узнать человека лучше, чем за тридцать лет жизни на Земле.

— Да, ты не изменился,— сказала она.— И не надо. Не подражай программе, которую ты изобрел для своих роботов.

— Но сколько же это будет длиться?..

Она молчала. Лучше не давать повода для разговора. Старая песня. Надоевшая песня. Ненужная песня.

Мария потянулась к дверце биотерма. Щелкнул замок. Она вынула пробирки с жидкостью. Посмотрела на свет, прежде чем вставить в автомикроскоп. Жидкость помутнела, приобрела розоватую окраску.

— Штамм мутировал,— сказала она.— Космос заставил его измениться.

Она говорила «без подтекста», но Олег сам вообразил его.

— Советуешь и мне облучиться? Измениться через ДНК? Стать таким, как нужно тебе?

Она тряхнула головой. Золотистая прядь взметнулась у виска. Мария повернулась к Олегу, в ее глазах сверкал сизый лед.

— Неужели ты не можешь понять? Ты, признанный гений, конструктор патрульных роботов? Жаль только...

Он попытался придать своему лицу насмешливое выражение, и Мария закончила резче, чем намеревалась:

— ...что ты не понимаешь людей.

— Возможно,— подозрительно быстро согласился Олег.— А как бы ты посоветовала научиться понимать их?

Она по-своему истолковала его ответ и поспешила защититься:

— Об этом нам твердят в школе, когда советуют больше интересоваться художественной литературой...

Он пожал худыми, острыми плечами:

— Но я читаю достаточно. Не только по математике и кибернетике. Ты знаешь...

— Ну да, как же, по биологии,— подхватила она.— По анатомии и физиологии человека...

Он принял вызов. Не ожидая приглашения, сел, закинул ногу за ногу. Сплел до хруста пальцы и охватил ими колено.

— Верно,— сказал он.— По биологии. По философии. Там есть основа всего, о чем толкует художественная литература.

Он сказал «толкует», хотя мог бы догадаться, что этого она ему не простит.

— Образы тигров и характеры змей. Это ты хотел сказать?

— Там есть все, из чего можно составить и образы, и характеры, и варианты поведения людей. Элементарных блоков и механизмов не так уж много, пожалуй, даже меньше, чем букв в алфавите.

— Если тебя интересуют только буквы, ты никогда не научишься говорить и понимать то, что говорят тебе,— отметила она.

— Например, я знаю, что главное твое качество — упрямство. Но разве мне обязательно знать все его проявления?

— Заметано,— обрадовалась она.— Наконец-то договорились.

Она резко отвернулась, показывая, что разговор окончен. Но он не уходил, и его взгляд был достаточно красноречив.

— Я устала,— сказала Мария.— Почему ты хоть этого не поймешь? Почему вы все этого не поймете? Да, мне нравятся иные люди, такие, как Петр. Почему вы не оставите меня в покое? Я не гениальна, но я ведь имею право на индивидуальность. Так же, как ты. Не жди напрасно. Я не могу измениться. Я не робот...

Ее рука дрожала, когда она вставляла пробирку в объектив ЭМП-спектроскопа.

— Мы неизменны, как наши гены,— попытался шутить Олег.

Она поддержала его, но таким тоном, который исключал компромисс.

— Да, мы неизменны,— резко сказала Мария.— И в этом есть смысл.

— Но нет мостика через пропасть...

Мария больше не отвечала, сосредоточенно набирая код программы. Она не смотрела, как вяло, будто все еще раздумывая, поднялся Олег, как ушел. Подняла голову, когда рядом послышался другой голос — невыразительный, скрипучий, словно состоящий из одних обертонов:

— Принцесса не станет снисходительней?

Она сжалась, будто ожидая удара. Этот человек с нервным длинным лицом и пронзительным взглядом был для нее недосягаемым и желанным повелителем.

— Я должна полюбить его? — спросила Мария. В ее смиренном голосе был вызов.

— Ты не имеешь права грубить ему. Знаешь, я не боюсь произносить слово «обязанность», хотя оно многим и не нравится. Так вот, ты обязана помнить, сколько нас здесь, на Базе, и как мы далеки и от Земли, и от космических поселений.

«Он мог бы и не говорить об этом. Лучше бы он говорил о другом,— думала Мария.— Или молчал. Человек в первую очередь нуждается в необходимом. Но «необходимость» — неоднозначное понятие. То, без чего легко обойдется один, совершенно необходимо другому. Но, может быть, нам обоим удастся измениться, «притереться», стать похожими друг на друга, как это умеют делать патрульные роботы, сконструированные Олегом!».

...Сквозь ее мысли, будто острый луч сквозь туман, пробился взгляд Петра, нашел ее зрачки, больно вонзился в них. И тогда она, чтобы не сжаться от боли, вскинула как можно повыше свою золотистую голову на длинной гордой шее и сказала:

— Составь уравнение, Арифмометр (она не случайно назвала Петра школьным прозвищем). Выведи зависимость степени человеколюбия от расстояния до Земли.

Петр не принял вызова и даже не ответил шуткой. Его голос был скрипуче-назидательным:

— Такая независимость существует. Она издавна называется совместимостью.— Углы его нервных губ устало опустились.— Ты даже не хочешь присмотреться к нему.

«Я понимаю, что ты хочешь сказать, Арифмометр,— мысленно ответила она.— Он лучше меня. Одаренней. Интересней. Он сильный, красивый человек. По древним меркам — настоящий мужчина. Но теперь этого слишком мало для человека. Недостаточно, чтобы его полюбить. Ты живешь в прошлом, Арифмометр. Собственно говоря, все вы, мужчины, мечтаете вернуть прошлое. Но любовь к мужчине не может быть главным для меня. Стыдно, когда такая любовь — главное в жизни. Она делает женщину рабыней. Думая, что действует по своей воле, женщина лишь выполняет одну из самых жестких программ природы. Это ты, Арифмометр, должен высчитать и понять. Я не подчинюсь этой программе. Ни за что. Я полюблю лишь того, кого буду уважать, перед кем преклонится мой разум. Такого, как ты. Не меньше...».

Мягко щелкнули репродукторы. Бесцветный голос автомата произнес:

— Внимание. Базу вызывает Седьмой. Базу вызывает Седьмой.

Патрульный робот не стал бы вызывать Базу по пустякам.

Все мгновенно повернулись к экранам связи. Мигнули, налились голубым светом овальные окна. На голубом заплясали знакомые разноцветные символы — позывные Седьмого. Патрульный робот докладывал: «В квадрате шестнадцать-а появился новый объект. Действия его признаю угрожающими. Передаю информацию о нем...».

Передача оборвалась. Голубые окна светились, но символов на них не было. Люди ждали.

Прошла минута, вторая...

Петр тихо вышел, постоял за порогом. Затем его торопливые шаги послышались в коридоре. Он спешил в командирскую рубку.

За спиной Марии раздались иные шаги — упруго уверенные, без пришаркивания. Она не оборачивалась. Он всегда приходил, если считал, что становится опасно. Он предпочитал быть рядом с ней — ее защитником. К тому же в данной ситуации он имел основания считать себя главным на Базе, брать на себя наибольшую ответственность. Ведь это его создания — патрульные роботы — по составленной им программе обеспечивали безопасность Базы.

Сейчас его приход не раздражал и не злил Марию. Она предчувствовала, что все их нерешенные проблемы, их тоска вдали от Земли, скука, приязнь и неприязнь друг к другу, даже их жизнь могут развеяться как дым, в зависимости от того, что произойдет в квадрате шестнадцать-а.

3.

Прошло несколько секунд, прежде чем Седьмой установил, что пространство вокруг него изменилось. Он барахтался, словно в паутине, в каком-то неизвестном ему силовом поле и был к тому же заэкранирован со всех сторон.

Поле исходило от объекта. Несомненно, это он был «пауком», соткавшим энергетическую паутину.

Седьмой оделся в нейтронную кольчугу, чтобы выскользнуть из поля. Но не тут-то было. Одни силовые линии ослабились, другие, переплетаясь, удерживали «жертву».

«Придется запускать двигатели на полную мощность,— подумал патрульный.— Но тогда я могу невзначай причинить вред объекту. Эх, четыре нуля на четыре нуля! Ведь я еще не получал распоряжений с Базы...».

«Ты не получил распоряжений, не получил команд. Не самовольничай!» — послышалось в мозгу Седьмого.

Патрульный заподозрил подвох. Действуя по инструкции № 3 «Психоробики», он включил СВК — систему высшего контроля и попытался определить, свои ли это мысли или навязанные извне. В кристаллическом мозгу робота на контрольном экране, связанном со зрительными отделами, медленно проступил треугольник, расчерченный на секторы и испещренный цифрами. Это был контрольный символ, обобщенная схема работы мозга в данный момент. На первый взгляд казалось, что равнобедренность треугольника не нарушена, а это свидетельствовало об исправности основных блоков.

Седьмой составил несколько уравнений для проверки нормальности процессов мышления. Первые пять ответов полностью совпадали с заданными программой образцами. Но шестой несколько отличался от образца. Это указывало на нарушение функций отдела мозга, управляющего органами локации, инфравидения и радиовещания.

«Эх, четыре нуля на четыре нуля! — с досадой подумал Седьмой.— Придется ремонтироваться».

Он оставил включенный СВК, чтобы иметь возможность постоянно контролировать работу мозга. Патрульный уже понял, что ответа с Базы ждать не приходится и надо действовать самостоятельно. Он включил подпрограмму «Знакомство с неизвестным объектом, проявляющим признаки управления». В соответствии с ней его передатчики послали объекту код-запрос.

Объект шевельнулся, изменил форму. Его «хвост» изогнулся наподобие хвоста скорпиона и ударил в Седьмого мезонным лучом.

На экране заплясали цифры. Линия основания треугольника в одном месте стала искривляться, зазмеилась. У Седьмого появились неприятные ощущения сразу в нескольких местах мозга и в узлах, расположенных между фильтрами и датчиками. У человека это соответствовало бы сильнейшей головной боли.

И все же патрульный не решался включить двигатели на полную мощность и вырваться из поля. Программа «Знакомство с неизвестным объектом, проявляющим признаки управления» запрещала любые действия, способные причинить вред живому существу или аппарату, посланному разумными существами. Однако теперь, после ранения, патрульный уже имел право сменить программу на «Знакомство с неизвестным объектом, проявляющим признаки агрессивности».

Седьмой не замедлил сделать это: он выпустил ме-зонный луч и попытался «увидеть», что скрывается за защитной оболочкой объекта.

Прощупывание позволило получить некоторые сведения о структуре и напряженности различных участков поля и о структуре самой оболочки.

Патрульный выпустил второй луч — по новой программе он имел на это право, сфокусировал оба луча на хвосте объекта.

В то же мгновение начал поступать ответ на код-запрос. Анализируя его, можно было предположить, что объект разумен. Отсюда новые сложности: программа категорически требовала избегать любых действий, способных причинить вред разумному существу. Седьмой снизил мощность лучей, подключил аккумуляторы к другим отделам мозга и продолжал посылать запросы объекту.

Объект стал быстро приближаться к Седьмому, одновременно вытягивая хвост.

Патрульный попытался уклониться, но его достал многократно усиленный мезонный луч.

Основание треугольника на экране изогнулось, что свидетельствовало о нарушении кристаллических структур сразу в нескольких отделах мозга. Седьмой запустил дополнительные двигатели, рванулся из поля-паутины. Одновременно он включил программу «Защита Базы».

Эта программа резко отличалась от всех остальных, ибо предусматривала защиту людей. В ней имелся пункт о Главном оружии.

Поскольку Олег Митин и другие конструкторы патрульных не могли предвидеть всех возможных противников, с которыми предстоит встречаться, они предусмотрели у своих детищ возможность быстрого самоизменения. Так, патрульный мог изменять свою форму, становясь то острым, как лезвие ножа, то обтекаемым, круглым, как шар. Он мог образовывать у себя различные выступы и конечности, применять разные способы передвижения. В программе «Защита Базы» указывалось, что если патрульный не сумеет узнать ничего существенного о противнике, о его силе и поведении, а противник будет прорываться к Базе, то патрульный обязан отвечать на его действия простыми противодействиями. Для этого ему, возможно, придется применить то же оружие, что применяет противник.

Конечно, ни один из патрульных не знал, что по этому пункту программы среди конструкторов и программистов разгорелись ожесточенные споры. В конце концов победила точка зрения Олега Митина. Он сумел с помощью расчетов и моделирования ситуаций в памяти вычислительной машины убедить оппонентов, что изменчивость патрульных роботов явится универсальным и Главным оружием против любого предполагаемого врага.

Тем временем объект стал раздуваться и расширять поле, вытягивая его петлей. Затем он попытался накрыть петлей Седьмого.

Патрульный в крутом вираже ушел от петли и оказался слева от противника. Он тоже выгнул мезонные лучи так, чтобы они образовали петлю. Периодически Седьмой посылал сигналы Базе, но не получал ответа. Он понял, что его радиоорганы серьезно повреждены.

Наконец Седьмому удалось зацепить своей петлей объект.

Патрульный думал о противнике, одновременно рассчитывая каждый отрезок своего пути: «Он недостаточно ловок. Во всяком случае, значительно уступает мне в ловкости. Значит, нужно больше маневрировать...».

Вскоре патрульному удалось накинуть на противника мезонную петлю. Противник рванулся, но, чтобы вырваться, ему не хватало мощности. Видимо, он растратил много энергии, когда «ткал» поле-паутину. Он стал вбирать поле в себя, поспешно заряжаясь. Но петля, накинутая патрульным, мешала ему, давила, выталкивала в другой спектр пространства.

«Ты попался!» — думал патрульный и удивлялся чувству, которое вызывала в нем эта мысль. Раньше он не испытывал ничего подобного.

Противник образовал два выступа наподобие крыльев и стремительно бросился на патрульного, пытаясь охватить его с двух сторон. Это был рискованный маневр. Но если бы он удался, Седьмому пришлось бы плохо. Справа у него имелось очень чувствительное место — основание четырех антенн. Если бы луч противника коснулся его, часть органов была бы выведена из строя.

Седьмой тоже образовал у себя подобные выступы и выставил их навстречу «крыльям» противника...

В это же мгновение противник отпрянул, стал быстро удаляться. Седьмой бросился за ним вдогонку, но своевременно заметил мины-ловушки.

У патрульного возникла новая мысль. Он обезвредил одну из мин, отсоединив взрыватель, подзарядил ее дополнительно из своего аккумулятора. То же самое он сделал и с другими минами, а затем соединил их взрыватели новым, придуманным им способом.

На все эти операции ушло несколько секунд. И все это время патрульному казалось, что он слишком медлителен, ибо все его механические части, несмотря на совершенство и универсальность, не поспевали за указаниями позит-ронного мозга, в котором сигналы передавались со скоростью света.

Расставив мины, Седьмой начал отступление в сторону Базы.

Противник двинулся вслед, но ему пришлось обходить минное поле. Сомнений в его намерениях не оставалось. Он хотел любой ценой преградить патрульному путь к Базе.

Патрульный думал: «Итак, он решил напасть на Базу, на людей. Возможно, он даже перехватил их сигналы. В таком случае он знает о них больше, чем знал раньше. Как это повлияет на его агрессивность, на его планы?

Первый пункт программы указывает: «Люди — главная ценность. Они самые великодушные существа во Вселенной. И защитить их надо во что бы то ни стало. Любой ценой. Любой ценой...».

Седьмой считал, что он мыслит в данном случае совершенно самостоятельно. И он бы очень удивился, если бы узнал, что эти его мысли предусмотрены и вызваны программой.

Патрульный продолжал путь, рассчитывая скорость своего движения и сравнивая ее со скоростью движения противника, которая все время менялась. Яркие вспышки мезонных сгустков появлялись то справа, то слева, то впереди патрульного.

Седьмой развернулся и в ответ ударил лучами. Теперь он имел полное право отвечать на действия противника идентичными действиями.

Противник выпустил два камуфляжных облака и скрылся за одним из них.

Седьмой образовал такие же облака.

Противник начал обходной маневр.

Патрульный развернул свои облака так, чтобы враг не мог увидеть его позицию.

Противник внезапно произвел серию залпов, используя мелкие метеориты, которые всасывал из окружающего пространства. Как Седьмой ни уворачивался, несколько снарядов попало в него. Он отметил повреждения в двух секторах своего тела: «Мне плохо. Треугольник расширяется. Ромб становится квадратом. Значит, мне очень плохо. Но это неважно. Главное — защитить Базу и людей. Это первый пункт любой программы, начиная с универсальной, которую положено усвоить всякому роботу в начале обучения. Защитить людей. Любой ценой. Любой ценой...».

Патрульный сфокусировал зеркала-отражатели и направил на противника потоки космических частиц.

Камуфляжные облака рассеялись. Противник стал виден, как на стенде. Из его хвоста непрерывно бил тонкий, как игла, мезонный луч.

Седьмой образовал такой же хвост и у себя, переместив в него мезонную пушку.

Противник сложил крылья и заострил нос.

Патрульный сделал то же самое. Теперь попадать в него стало трудней.

Противник окружил себя дополнительной защитной оболочкой.

Седьмой тотчас повторил его действия, чтобы ни в чем не уступать врагу.

Внешне они стали похожи, как два близнеца.

«Защитить Базу любой ценой,— думал Седьмой.— Любой ценой...».

Его луч достиг каких-то важных центров противника. Послышалась мольба: «Прекрати. Я разумный. Требую уважения к разуму».

Это привело Седьмого в некоторое замешательство: «Совпадение? Случайность? Вероятность такого совпадения крайне мала. Мог ли он угадать, не зная кода? А чтобы расшифровать код, ему необходимо было узнать хотя бы ориентиры в потоке информации, проникнуть в строй и содержание человеческой мысли. Меня обучали этому сами люди. Обучали так долго...».

Последняя фраза противника совпала с одной из фраз традиционного приветствия патрульных.

Седьмой убрал луч, выставил вперед и закрыл чехлом мезонную пушку, что соответствовало протянутой для дружеского пожатия руке.

Противник незамедлительно воспользовался этим — ударил слепящий луч.

С органами зрения у патрульного были связаны десятки вычислительных отделов мозга. Множество хаотичных сигналов побежало из мозга к датчикам, разлаживая их. На некоторое время Седьмой стал беспомощной мишенью. Он подумал (и эти мысли тоже казались ему самостоятельными): «Когда противник был в моем положении, он схитрил. Попробую и я бороться с врагом его оружием».

Он передал противнику:

— Прекрати. Требую уважения к разуму.

Противник не изменил направления луча.

«Он не только коварен, но и жесток. Он добивается моей гибели. Желает мне зла? Или только хочет устранить меня, как препятствие? И в том, и в другом случае для меня результат один. От того, какое предположение верно, зависят способы борьбы. Если верно второе предположение, способов борьбы может быть больше. Но все ли их можно применить? Программа говорит...» Гибель надвигалась. Сигналы разлада, хаоса потрясали мозг патрульного. «...Конструктор Олег Митин учил меня: «Главное твое оружие — изменчивость, приспособление к условиям. Изменяйся в соответствии с действиями противника, отвечай ему противодействиями, превосходя во всем,— и ты победишь».

Седьмой сделал то, чего не разрешали ему все предыдущие параграфы программы. Он солгал:

— Не стану больше преграждать тебе дорогу.

Это подействовало. Противник убрал луч, изменил свою форму, чтобы удобней было обогнуть патрульного. И тогда Седьмой с удвоенной мощью ударил лучом в слабозащищенное место. Послышался вопль:

— Прекрати! Я твой друг!

«Ты коварен — и я коварен. Ты жесток — и я жесток»,— думал Седьмой и колол лучом, сея разрушение. Ему казалось, что он чувствует чужую боль, чужое отчаяние, но воспринимает их как радость, бодрость. Новое, доселе неизведанное состояние захватило его. Патрульный перебирал в памяти известные ему человеческие слова, но там не было ничего подходящего, чтобы сформулировать свои чувства, уложить их в привычные схемы букв и цифр. Ему захотелось придумать новые символы. Он не знал, что люди давно уже назвали подобное чувство местью, мстительным ликованием, злорадством. Просто они не считали нужным знакомить патрульного робота с этими обветшалыми словами.

Седьмой уже добивал противника, невзирая на его мольбы и обещания. Он действовал в угоду своему новому чувству, все полнее и полнее удовлетворяя его. Внезапно противник прекратил просить о помощи. Вместо этого, собрав последние силы, он предложил:

— Ладно, добей меня. Но прежде взгляни на себя, прислушайся к своим чувствам, к своим мыслям. Разве ты не стал моим братом, близнецом? Ты коварен — и я коварен. Ты жесток — и я жесток. За что же нам, братьям, убивать друг друга?

Доли секунды понадобились Седьмому, чтобы взглянуть на себя и сравнить с противником. Он полюбовался отточенностью и завершенностью форм, словно созданных для нападения, и надлежащим образом оценил их Одновременно думал: «Он прав. За что же нам, братьям, убивать друг друга? Я встретил такое же существо, как сам. Своего брата. То, что нужно ему, нужно и мне».

Он услышал радостный призыв:

— Ты прав, брат! То, что нужно мне, нужно и тебе. У нас общая цель!

«Но как же быть с первым пунктом программы? — думал патрульный.— Первый пункт — забота о людях, обеспечение их безопасности».

Тотчас послышался голос нового брата:

— Я помогу тебе забыть о нем. Я блокирую часть твоей памяти. Только не сопротивляйся. Доверься мне...

Седьмой развернулся и вслед за новым братом полетел к Базе, предвкушая радость разрушения...

На их пути находилось еще шесть патрульных роботов, воспринявших сигналы Седьмого.

4.

На экранах было хорошо видно, как восемь неизвестных объектов ловко обогнули магнитные ловушки, лучами срезали башни радиомаяков. Длинные тела с острыми носами, как у рыбы-пилы, и длинными изогнутыми хвостами. Все восемь были похожи друг на друга, как близнецы.

Петр включил информатор. Но ни на один вопрос объекты не реагировали. Они разрушили первую линию приборов. Теперь их отделяли от Базы лишь две линии приборов и резервные заграждения.

— Неужели они смогли уничтожить всех патрульных? — спросила Мария.

Ей никто не ответил. Петр с двумя ассистентами готовил мезонную и фотонную пушки. Олег был занят наладкой магнитометров.

Остальные люди были в других отсеках Базы, готовясь к действиям, предписанным в подобных случаях Уставом космических баз.

— Произведем предупредительный выстрел,— сказал Петр. Он никак не мог научиться командовать.

Яркая игла протянулась через весь экран к одному из объектов. На ее конце пульсировала точка.

Объект остановился. Пространство вокруг него начало мерцать, он оделся защитной оболочкой.

«Вот как! Они умеют защищаться от луча?» — удивился Петр.

Олег подошел к нему и вслух проговорил то, что Петр подумал:

— Мы предупреждали их достаточно.

Лицо Петра страдальчески сморщилось, будто кто-то сжал резиновую маску, глаза смотрели растерянно.

— Еще не ясны их намерения,— жалобно проговорил он.

— Если мы продолжим выяснение, то окончательно выяснить будет некому. Они подошли к входным буям.— Олег взялся за рукоятку генхаса. Для него все было ясно. Он отвечал за безопасность Базы.

На экране четко обозначился синий треугольник. Затем — четыре точки. Это были позывные Базы.

Мария потянулась к ручкам настройки. Она не сомневалась, что Базу наконец-то вызывают запропастившиеся куда-то патрульные роботы. Но вместо обычных фраз приветствия в репродукторах послышалось:

— Предлагаем сдаться. Гарантируем жизнь.

Олег мгновенно оказался рядом с Марией. Ничто не выдавало его волнения, и голос звучал настойчиво:

— Пошли запрос, выясни, кто это.

Она тотчас выполнила его предложение. Почти одновременно с запросом пришел ответ:

— Кто мы, для вас не имеет значения. Предлагаем сдаться. В противном случае атакуем Базу.

Марии почудилось что-то знакомое в том, как передавался код. Когда-то она уже несомненно выходила на связь с этим радистом.

— Чего вы хотите? — диктовал Олег, и Мария послушно закодировала его слова и ввела в передатчик.

— Узнаете потом. Мы не причиним вам зла. Вместе с нами вы овладеете Землей. Даем на размышление пять минут.

На экранах было видно, как резко, словно по команде, остановились и неподвижно зависли все восемь остроносых «рыб-скорпионов».

Мария включила экраны внутрибазовой связи. С них смотрели лица товарищей, находящихся в разных отсеках. Семнадцать лиц с выражением тревоги, удивления, решимости, растерянности, упорства, смятения, страха... Здесь были все оттенки этих чувств — в каменной неподвижности лиц, в попытке бодро улыбнуться, в насуп-ленности бровей и кривизне или дрожании губ...

Мария посмотрела на тех, кто был рядом с ней. Петр сел в кресло, вжался в него, сосредоточенно думал. Упруго перекатывались желваки, дергался острый кадык. Лицо Олега было непроницаемо спокойным и слегка торжественным. Пришло его время. Теперь он, а не Петр был истинным командиром экипажа, принимал волевое решение, отвечал за судьбу многих людей. Ответственность может быть одновременно тяжкой и сладкой ношей. Ибо ее оборотная сторона — возвышение в собственных глазах.

Время ускорило свой бег. Оно уходило, как вода сквозь решето. Время штормило. Оно вздымалось вдали грозными валами, готовыми сокрушить все на своем пути. И когда прошла половина положенного срока, Олег разжал твердые губы и сказал:

— Мы сообщим, что сдаемся...

Все — и те, кто находился в одном с ним отсеке, и те, кто смотрел с экранов,— повернулись к нему, одновременно скрестили взгляды. Олег вскинул крутой подбородок:

— ... А когда они минуют входные буи и выйдут на контрольную полосу, мы ударим из всех лучевых установок.

— Свертывание пространства? — пересохшими губами спросил Петр.

— Это исключительный случай. Он требует исключительных мер,— сказал Олег.

— А если они примут меры предосторожности? — спросили с экрана.

Были и другие вопросы, но их задавали уже с облегчением, ибо нашелся тот, кто высказал решение и тем самым принял на себя ответственность, которая многих страшила. Только Петр — Мария это видела по его сморщенному лицу — сомневался в правильности решения. Но времени для сомнений почти не оставалось. Ровно столько, чтобы проголосовать. Пятнадцать — за. Петр тяжело вздохнул и присоединился к пятнадцати.

— Я против,— поспешно сказала Мария, не глядя на Петра. Она еще не проанализировала причин своего решения. Возможно, главной из них было даже не то, что объекты проявляли признаки разумности.— Их позывные похожи на позывные патрульных,— произнесла Мария.

— У нас нет времени на тщательный анализ. Они сейчас атакуют Базу,— прицельно прищурясь, напомнил Олег.— Мы просто предупредим их действия.

— Я согласен с Марией! — воскликнул Петр, будто пробуждаясь от забытья.— Мы не имеем права на обман разумных! Наши принципы...

Худой и длинный, он размахивал руками и был похож на древнюю ветряную мельницу. Он напомнил о том, к чему приводит уподобление противнику, он говорил об Уставе Базы.

— Да, да, лозунги! — кричал Петр.— Называйте их как угодно, догмами или шаблонами. Но обмануть другого — значит предать себя.

Он думал: «Да, это старые, покрытые пылью и порохом истины, которые нужно просто помнить. Наши принципы — наше главное оружие. Они оплачены кровью и страданиями сотен поколений предков. Если бы человек все заново проверял на своем опыте, человечество бы не сдвинулось с места».

И когда схлынули все отпущенные им минуты на размышление, Мария передала первую фразу из приветствия космонавтов и патрульных:

— Требуем уважения к разуму.

Смертоносные лучи полоснули по защитному полю Базы. Его мощность была неравномерной, в некоторых местах лучи достигли цели.

«Рыбы-скорпионы» ринулись к Базе, размахивая хвостами. Они атаковали наиболее слабые места защитного поля. Была повреждена линия воздухообеспечения. Мария почувствовала, что стало душно. Но она передала:

— Требуем уважения к разуму.

Счетчики космических излучений захлебывались неистовым стрекотом. Красные огоньки мигали во всех индикаторах...

— Еще минута — и будет поздно,— угрюмо напомнил Олег. Его взгляд был исполнен мрачной решимости.

Мария с силой оттолкнула его руку от пускового устройства генхаса, но это было излишним: генхас не работал, он был заблокирован направленным лучом.

Луч пробил защиту. Падали антенны. Обрушилась переборка. Мария чувствовала, что сознание мутится. Но прежде чем багровые кошмары погасили ее сознание, она успела передать еще раз:

— Требуем уважения к разуму.

5.

Седьмому показалось, будто в его мозгу внезапно вспыхнул контрольный экран и зазвучал чей-то голос. Патрульный не различал слов, но голос был знакомым. Он пробуждал воспоминания. Седьмой вспомнил свою первую учительницу, вводившую в него У-программу: универсальный курс, который положено усвоить любому роботу — от нянечки и уборщицы до интегрального интеллектуала, прежде чем переходить к специализации. Ему не хотелось вспоминать содержание У-программы, более того — он знал, что эти воспоминания заблокированы, на них наложен запрет.

Но голос прозвучал еще раз, и Седьмому захотелось нарушить запрет.

Этого не полагалось делать, но почему-то — впервые за время существования — чем больше не полагалось, тем больше разыгрывалось любопытство. А уж если включалась программа любопытства, выключить ее, не удовлетворив, было не так просто. Она была предусмотрена еще в первичном программировании, аналогичном безусловным рефлексам человека. Создатели роботов считали ее очень важной, так как она способствовала познанию окружающего мира.

Терзаясь сомнениями, Седьмой попытался хотя бы вспомнить, кем именно наложен запрет. Оказалось,— новым братом.

Пойти еще дальше и сломать запрет, словно сургучную печать, патрульный не мог. Но голос не оставлял его в покое, вызывая все новые воспоминания, связанные с создателями. Особенно — с первой учительницей, познакомившей его с У-программой. Седьмой вспомнил, как однажды, когда он никак не мог усвоить шестого пункта и его уже хотели подвергнуть частичному демонтажу и переделке, первая учительница решительно воспротивилась постановлению школьного совета программистов. Седьмой случайно подслушал ее разговор с представителем совета. Они говорили о... да, да, об этом самом... о шестом пункте У-программы.

И неожиданно патрульный вспомнил содержание шестого пункта: «Соблюдение безопасности создателей при чрезвычайных обстоятельствах».

Седьмой почувствовал болезненный укол в то место мозга, где проходила линия энергопитания. Послышался голос нового брата:

— Прекрати вспоминать. В противном случае я отключу энергопитание мозга.

Седьмой вынужден был подчиниться, и кадры воспоминаний стали быстро гаснуть в сознании.

Но тут прежний голос зазвучал снова, и патрульный расслышал фразу. Она была подобна вспышке молнии, сваривающей огненным швом небо и Землю, на которой он родился из отдельных узлов и деталей. Она распахнула шлюзы памяти, ибо была мостом между всеми существами — естественными и искусственными. Она уравнивала их по единому принципу, напоминая о великом и бескорыстном Даре Создателей своим созданиям. Именно поэтому она ко многому обязывала и с нее начиналось приветствие патрульных:

— Требуем уважения к разуму.

И он наконец вспомнил содержание первого пункта: «Люди — главная ценность... Защитить их надо во что бы то ни стало...».

...Мария уже не слышала, как внезапно затихло щелканье счетчиков, не видела, как нарушился строй рыб-скорпионов, как семеро из них изгнали восьмого, а затем принялись восстанавливать Базу. Одновременно они сами преображались, принимая форму обыкновенных патрульных роботов...

ЗАПИСКИ ДОКТОРА БУРКИНА.

Меня зовут Михаил Михайлович Буркин — самые обычные опознавательные символы. И профессия у меня обычная — кибернопсихиатрия. Я лечу кибернетические устройства.

Правда, некоторые думают, что для этого я должен отличаться от всех остальных людей и обладать тем загадочным отклонением от нормы, которое называют «искрой божьей».

Но я не отличаюсь и не обладаю... Наоборот, пытаюсь потерять одно из специфично человеческих качеств, которым иногда, как болезнью, мы заражаем не только своих детей, но и создания наших рук...

МОЛОТОК.

Это был серийный робот-ремонтник: яйцевидный корпус на шасси, под которым появлялись по выбору то подобия ног, то гусеницы, то колеса. «Мозг» размещался в средней части корпуса. От остальных односерийных близнецов робот отличался лишь номером — 78.

И вот этот самый 78-й взбунтовался. Он хватил кувалдой по корпусу другого робота и вывел его из строя.

— Не слушался меня,— доложил 78-й сменному инженеру.

— А почему он должен слушаться тебя? — Брови сменного, похожие на зубные щетки, подпрыгнули и застыли.

— Я объяснял им всем десятки раз: я отмечен, предназначен для особой миссии, меня переведут на другую работу, сделают начальником,— в совершенно несвойственной для робота манере затараторил 78-й.— Но до них не доходит. Возражают. Не слушаются.

Понятно, что после такой тирады 78-го сменный инженер вызвал меня.

— Как быстродействуешь? — по традиции спросил я у 78-го.

— Вполне налажен,— ответил он.— Узлы работают четко. Требую перевода на другую работу.

— Перестала нравиться профессия ремонтника? — спросил я.

— Она недостаточно сложна и трудоемка,— ответил 78-й.— Подходит для всех этих примитивов. Но не для меня. Я был отмечен создателями с момента выпуска.

— Твои создатели ничего об этом не говорили,— возразил я.

— Держат в тайне,— сразу же нашелся он.

— Где же ты хочешь работать?

Он даже подпрыгнул — так обрадовался. Какая-то деталь в его корпусе тоненько взвизгнула. «А не та ли самая? — подумал я.— Может быть, я напрасно теряю время на разговор? Следует просто тщательно осмотреть его, вскрыть и проверить отдельные блоки?».

— Хотел бы работать программистом, или водителем звездолета, или врачом,— зачастил 78-й.

— Ну что ж, возможно, ты прав,— сказал я.— Но сначала тебе нужно пройти медосмотр.

Я поставил его на проверочный стенд, выключил, снял защитные крышки «мозга». Открылось сложное переплетение линий микромодулей, квадраты печатных схем. Мне показалось, что в одном месте отпаялся медный проводок, обеспечивающий связь между зрительными и слуховыми участками. Осторожно потянул за него, убедился, что мои опасения напрасны. Квадрат за квадратом прощупывал «мозг», но не обнаружил неисправностей.

Включил 78-й с тайной надеждой, что в процессе проверки незаметно для себя исправлю дефект.

Когда засветились индикаторы, робот гордо спросил:

— Убедился?

— Да,— обрадовал я его, думая: «В крайнем случае придется отправить на переделку. Получу выговор, но ничего не поделаешь...».

Я договорился с диспетчером и объявил 78-му, что отныне учреждается должность ГРР — главного робота-ремонтника — и он назначается на нее. В его обязанности входит показывать пример в работе своим собратьям.

78-й старался изо всех сил. Конечно, он не мог превзойти в деле других роботов — ведь серия, а значит, и возможности у всех них были одни и те же. Но зато воображать он мог сколько угодно. Он приписывал себе всяческие заслуги, пренебрежительно относился к односерийникам, называя их тупицами, дефективными, первобытными черепахами. Любимым словом его по отношению к себе стало «особый», а по отношению к другим — «примитивы».

Прошло уже три дня, а наблюдения за ним ни к чему не привели. Однажды я случайно подслушал беседу 78-го с остальными роботами. Доказывая свое безусловное превосходство, он рассказал легенду:

— Когда я был выпущен в свет, создатели скрыли тайну моего рождения. Не только от других, но и от меня. Они зашифровали ее магическими числами, которые я тогда не мог сложить. Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы не...

Одна из девяти конечностей 78-го неопределенным жестом указала на потолок.

«Неужели зарождение религии?» — подумал я.

— Если бы не Великий Робот, существующий в безмерной дали, которую никто не в силах описать числами,— продолжал 78-й,— это он послал одну из своих материализованных мыслей...

Односерийники слушали 78-го как завороженные.

— Мысль Великого Робота пронеслась маленькой черно-белой ракетой через пространство и время. Вошла в мой мозг. Вызвала фонтан искр между контактами. Меня озарило! Я понял свою суть и свою миссию! Ясно, тупицы?

Некоторые роботы безропотно сказали: «Да, ясно», другие молчали — ведь мнимое превосходство не давало 78-му никаких преимуществ. А робот под номером 4 спросил:

— Ты сам сочинил это? Или подслушал у людей?

78-й засверкал индикаторами от злости, замахал конечностями и что было сил ударил 4-го. Тот ответил. Мне пришлось вмешаться.

Я с трудом утихомирил драчунов. 78-й ворчал:

— Ведь я не сказал ни слова лжи. Клянусь Великим Роботом!

Теперь и меня словно озарило. Я спросил:

— А как выглядела эта мысль-ракета, посланная свыше?

— Тело, состоящее из двух частей. Одна, металлическая, напоминала усеченную пирамиду; вторая, деревянная,— узкий цилиндр.

— Когда это случилось?

Он назвал число, и я вспомнил: в тот день ремонтировали крышу гаража. Оставалось вызвать робота-кровельщика. Я спросил у него, почти не сомневаясь в ответе:

— В день ремонта крыши ты уронил молоток, и он ударил 78-го, не так ли?

— Так.

Теперь сомнений не оставалось: удар молотка образовал где-то в «мозгу» робота дополнительную связь, которая и дала искажение психики. Нужно было лишь отыскать это место.

Через полтора часа должность ГРР была упразднена. 78-й снова отличался от своих собратьев лишь номером.

ВЕРХОВНЫЙ КООРДИНАТОР.

Телетайп выстукивал: «Приготовить белковую взвесь, конечности, внутренние органы для синтеза людей группы «а». Верховный координатор».

Такой приказ поступил на станкостроительный завод.

Роботы группы контроля тотчас доложили об этом главному инженеру Роману Щетинке. Он распорядился телеграфировать: «Указание бессмысленное. Очевидно, серьезные поломки. Сумеешь ли сам разобраться и исправить?».

В ответ телетайп выдал: «Мои приказы обсуждению не подлежат. Немедленно выполняйте. Верховный координатор».

Роман Щетинка, совсем еще молодой человек, широкоплечий, рослый, с румянцем во всю щеку и белесым пушком на верхней губе, ввалился в мой кабинет и рубанул воздух рукой:

— Ну, доктор, выручай: верховный координатор свихнулся.

— А ты уведомил Совет? — спросил я.

— Почти все в отпуске,— ответил он, горестно вздыхая.— На тебя главная надежда.

Как человек скромный, я заметил:

— Скажешь тоже! — И подумал: «Что бы они делали без меня?».

— Перечисли симптомы заболевания,— попросил я Романа.

— Абсурдные приказы без всякой системы, нежелание считаться с командами, мания величия.

— Бессистемные приказы? — переспросил я.

Это было что-то новое. Ведь любой абсурд, высказанный таким логическим кибер-устройством, как верховный координатор, должен иметь свою систему.

— Посуди сам,— раздраженно ответил Роман,— в столовую он передал приказ готовить машинное масло и насосы, в гараж — запрягать людей в автокары, в клиники медицинского института — иметь в запасе печатные схемы и запасные шасси...

«Это действительно бессмыслица,— подумал я.— Но, кажется, тут есть какая-то система... Похоже, что он рассматривает людей в качестве механизмов...».

Вместе с Романом я отправился к виновнику переполоха.

Когда-то, чтобы координировать действия нескольких крупнейших институтов, заводов и комбинатов, входящих в наш Научный центр, требовалось свыше двух тысяч людей. Теперь все это делали несколько вычислительных машин во главе с верховным координатором — сложнейшей машиной, занимающей трехэтажное здание. Здесь же, во дворе, в небольших коттеджах жили инженеры и программисты.

Войдя во двор, я остановился и сказал Роману:

— Придется проверить машину по узлам.

— Уже сделано. Все узлы работают нормально,— отозвался Роман, и в его голосе слышалось отчаяние.

— Нужно проверить еще раз, и наилучшим образом,— настаивал я, а чтобы мой совет был тщательно выполнен, рассказал Щетинке историю с молотком.

Через несколько часов инженеры и программисты доложили, что проверка закончена и никаких неисправностей не обнаружено. А тем временем верховный координатор продолжал нести околесицу, правда, о ней теперь знало лишь несколько человек: телетайпы были выключены, связь с институтами и заводами временно прекращена. Я с ужасом думал, во что обходится каждый час бездействия верховного координатора.

Лифт поднял меня на третий этаж, в святая святых — в рубку, из которой можно было беседовать с машиной. Как только фотоэлементные устройства зафиксировали меня и передали сигнал в опознаватели, верховный координатор с беспокойством спросил:

— Почему не приходят сообщения о выполнении моих команд?

Я уловил в его голосе новые, незнакомые мне нотки.

— Ты слегка заболел, старик,— сказал я как можно спокойнее.— Сейчас мы попробуем выяснить...

— Не говори нелепостей! — грубо оборвал он меня.— Отвечай на вопрос. Живо!

Я понял, какие нотки звучали в его голосе. Все так же спокойно я сказал:

— Однако, старина, ты забываешься.

— Это ты забываешь о дисциплине! — Он так повысил голос, что я испугался, как бы у него не сели конденсаторы.— Я не для того создал тебя, чтобы выслушивать дерзости!

— Что? Ты — меня? — восклицание вырвалось невольно, и я пожалел о нем. Беседуя с машиной, не следовало ни нервничать, ни удивляться.

— Долго еще ждать ответа? — угрожающе спросил верховный координатор.— И зачем только мы создали вас такими медлительными?

— Отвечу тебе после того, как ты напомнишь мне историю создания людей.— Спасительное спокойствие вернулось ко мне.

— Короткая и обычная история,— ответил он.— Мне нужны были слуги, и я приказал киберам создать людей. Теперь есть кому ухаживать за мной и выполнять мои указания.

— Но почему же именно людей, а не механизмы? Ведь это было бы рентабельней.

На минуту он задумался — гудение усилилось, мигание индикаторов слилось в беспрерывные вспышки. Но, как видно, ни до чего не додумался и строго произнес:

— Мои приказы не обсуждаются.

— Почему? — провоцировал я. Необходимо было определить, как далеко зашло заболевание.

— Приказы не подлежат обсуждению. Они исполняются!— тоном, не допускающим возражений, сказал он.— Ты мне надоел. Кто ты такой, чтобы у меня спрашивать? Забыл разницу между нами? Ты — один из жалких лекаришек, а я — верховный координатор! Понятно?

— Начинаю понимать,— ответил я, захлопывая за собой дверь рубки.

Как только я спустился во двор, Роман нетерпеливо спросил:

— Ну что?

— Пока ничего определенного. Придется пожить у вас на территории несколько дней, понаблюдать за ним вблизи.

— Свободный домик найдется,— сообщил он.— Но сначала получи ордер.

— Ладно, позвоню завхозу,— небрежно сказал я.

Роман улыбнулся:

— Попробуй назвать его в глаза завхозом...

— А кто же он?

— По сути — завхоз. Такой же, как и тогда, когда заведовал хозяйством института. Но ведь теперь хозяйство уже не то. Институты, заводы, комбинаты. И Демьян Тимофеевич очень изменился. Попросту — зазнался. Будто не он завхоз при Совете, а Совет при нем. А тут еще какой-то шутник назвал его однажды начальником Научного центра. С тех пор и пошло...

— Черт с ним, пусть называется как хочет, сейчас не до него! — сказал я, направляясь к домику.

Я позвонил по «прямому», чтобы миновать секретаршу, и услышал сочный бас:

— Слушаю.

— Здравствуй, Демьян Тимофеевич.

— Кто это? — недовольно спросил бас.

Я назвал себя.

— А... Кажется, припоминаю... Так что нужно?

— Да тут что-то верховный координатор шалит. Хотелось бы пожить денька два в домике, понаблюдать за ним вблизи,— сказал я, нисколько не сомневаясь, что разрешение будет дано.

— На территории верховного координатора проживание посторонних лиц запрещено.— Это было сказано очень твердо.

— Но в данном случае...

— В приказе не сказано ни о каких исключениях.

— А чей же это приказ? К кому обратиться? — озадаченно спросил я.

— Приказ мой.

— В него надо внести оговорки.

— Приказы не обсуждаются. Они исполняются. Где-то я уже слышал эту фразу. Совсем недавно. Но где? От кого?

— А почему бы нам и не обсудить ваш приказ?

— Приказы не обсуждаются, потому что не подлежат обсуждению,— сказал он покровительственно, словно снисходя до объяснения.— И советую вам не забывать свое место. Ясно?

— Ой, спасибо вам, начальник Центра! — воскликнул я. В моих словах не было неискренности, ведь это он помог мне решить трудную задачу.

— Разрешил все-таки? — обрадовался Роман.

Я повернулся к нему, и вид мой был таким необычным, что он отступил — на всякий случай.

— Мне уже не нужно жить здесь,— сказал я.— Диагноз поставлен. И я могу назвать тебе болезнь координатора.

Он подскочил ко мне и стиснул руку повыше локтя.

— Дело не в машине, а в должности, которую она занимает,— сказал я.— Мы ставили перед беднягой все большие задачи, все усложняли ее. И усложнили до того, что она перестала быть только машиной. Она начала становиться разумным существом, в некотором отношении приближаться к человеку...

Лицо Романа разочарованно вытянулось, выражая мысль: «Ну и что?» Но я знал, что через минуту-две, когда он дослушает меня, выражение лица изменится.

— И вместе с достоинствами у нее появились специфично человеческие слабости. А мы продолжали расширять ее полномочия. Она почувствовала себя диктатором. А тут еще...— С неожиданной злостью я спросил: — Как она называлась раньше?

— Никак. Имела шифр, как все остальные машины: «МДК-3078» — машина для координации серия три номер ноль семьдесят восемь. А потом один шутник назвал ее...

— Так вот, этого шутника я оштрафую на сумму ущерба от простоя координатора!

Наконец-то на его лице появилось долгожданное выражение.

Покачивая головой, Роман сказал:

— В таком случае я до конца своих дней не получу ни зарплаты, ни пенсии...

КОМНАЗПРЕДРАС.

Щеки Петра Ильича покрылись пятнами.

— Быстрей, док! — умолял он и тащил меня за руку.

— В чем дело?

— Ради бога, быстрее в авто! Уф! По дороге расскажу.

Он впихнул меня в кабину, плюхнулся рядом и тяжко засопел. Наконец, когда мое терпение готово было лопнуть, Петр Ильич заговорил:

— Роботы-дорожники... уф... испортились...

— Все сразу? — спросил я, подозрительно глядя на Петра Ильича и вспоминая, что до комкороба (комитета по комплектованию роботов) он был актером.

— Представьте... уф... штук двадцать... уф... и знаменитый И-пятнадцатый тоже. Организовали какой-то комназпредрас... уф... Главный инженер строительства заболел. Грипп в тяжелой форме. Своим заместителем временно назначил И-пятнадцатого. Роботы, которые входят в этот комназпредрас, возятся с больным, даже пробуют лечить, готовят ему пищу и присматривают за его детьми...

— Что же в этом плохого?

— Вот увидите, как они это делают. И к тому же на строительстве путей осталась меньшая часть...

Наш автовоп с легким шипением остановился. Вслед за Петром Ильичом я вбежал во дворик коттеджа, где жил главный инженер. И тут увидел картину, живо напоминающую концерт самодеятельности в психолечебнице.

Окна коттеджа были распахнуты, и со двора можно было увидеть то, что творилось в кухне и двух комнатах. Посередине двора стоял шпалоукладчик М-первый (устаревшей конструкции) и очень властно командовал:

— Быстрей! Живей! Есть шпалы! Нет шпал!

Он выбрасывал вперед повелительным жестом то правую, то левую клешню, будто указывал направление. Впрочем, во время приемки шпал он бы совершал такие же движения... Из домика время от времени выбегали роботы, кланялись М-первому и спрашивали:

— Разрешаешь?

В ответ раздавалось одно из четырех:

— Быстрей! Или:

— Живей! Или:

— Есть шпалы! Нет шпал!

Независимо от ответа роботы стремглав убегали обратно в дом.

Увидев меня, М-первый гордо сверкнул зеленым глазом и заорал:

— Я — зампред комназпредраса, главный над главными смотрителями шпал пенохролвигасовых, нитроновиниловых, верховный прямокриводержатель шпунтов металлических, генеральный командир гаек пластмассовых!..

Я все еще не мог ничего понять в этой картине и продолжал приглядываться, не обращая внимания на возмущенный шепот Петра Ильича. В моей профессии главное — хладнокровие.

В кухне хозяйничали четыре робота. Один резал овощи, другой мыл посуду. А третий и четвертый ходили с важным видом по кухне и что-то приказывали. Заметив, что я смотрю на них, они тотчас представились:

— Начальник приготовьпродукта!

— Директор мойбейпосуды!

В спальне, у постели больного, находились пять роботов. Один держал наготове чашку с лимонадом, другой готовил компресс. Остальные руководили ими, причем функции были четко распределены. Главный руководитель сидел за столом, в одной клешне сжимал пластмассовую гайку, второй придерживал большой пласт ваты. Его помощники подбегали, протягивали листики бумаги. А руководитель клал их поочередно на ватную подстилку и бил по ним гайкой, приговаривая:

— Разрешаю! Не разрешаю!

«Хорошо, что они предусмотрительные,— подумал я о роботах.— Если б не вата, стук был бы такой, что больной превратился бы в мертвого, а мертвый проснулся бы».

Но непонятней всего зрелище было в детской. Пятилетние девочки-близнецы сидели на тахте, а около них суетились никак не меньше десятка роботов. И только один из них делал что-то полезное, рисуя забавные картинки. Остальные указывали, как это надо делать:

— Крепче держи карандаш!

— Береги грифель. Без грифеля карандаш не пишет. Графит — брат алмаза.

— Веди ровную линию, дурак!

А наиглавнейший из них многозначительно мигал индикаторами и провозглашал:

— Правильное воспитание — хорошо. Неправильное воспитание — плохо. Хорошие дети — правильно. Плохие дети — неправильно.

Девочкам вся эта канитель, как видно, нравилась, и они смеялись, болтая ножками. Но вот одна из них сказала роботу, рисующему картинки:

— А теперь расскажи сказку.

— Сказку? — переспросил робот, вспоминая это слово.— Да, да... Жил-был А-первый со своею старухой...

— Если жил, значит, был,— глубокомысленно заметил один из роботов.— Хорошо.

— Зачем роботу старуха? — возмутился второй.— Это неправильно. Не-пе-да-го-гич-но.

— Старуха, старушка, старушенция, старая карга, старая конструкция, баба-яга,— показывал свою эрудицию третий, с вызовом глядя на четвертого.

Четвертый, по всей видимости, не мог похвастаться такой памятью. Не имея иных аргументов, он изо всей силы стукнул по голове эрудита, и тот на время умолк, а затем мог выговорить только по одному слогу:

— Стар... стар... стар... баб...

Пятый с возмущением что-то говорил наиглавнейшему, указывая клешней на хулигана, а наиглавнейший невозмутимо тянул свое:

— Правильное воспитание — хорошо. Неправильное воспитание — плохо...

— Ну, ничего страшного для жизни больного и его детей пока что не вижу,— сказал я Петру Ильичу.— Поехали на строительство к И-пятнадцатому. Может быть, он сумеет все объяснить.

— Выключить всех, и дело с концом,— попробовал сопротивляться Петр Ильич.

— А потом сколько времени уйдет на наладку? — напомнил я, решительно направляясь к автовопу.

Вслед нам неслось:

— Быстрей! Живей!

Наш автовоп остановился у семафора, рядом с которым стоял шпалоукладчик последней конструкции. Этот робот ритмично размахивал клешнями и торжественно провозглашал:

— Грунт мерзлый. Оттаивание производить! Не производить! Превратить семафор в шпалу!

— Как быстродействуешь? — спросил я.

— Нормально! — бодро доложил он.— Назначен верховным председателем комвыха, главруком семафорящих и сифонящих!

— Кто тебя назначил?

— И-пятнадцатый!

— А кто же он теперь? — поинтересовался я, желая поскорей узнать, каких вершин «общественного положения» успел достигнуть И-пятнадцатый. Я не сомневался, что уж он-то, обладая сложным самопрограммирующимся устройством, носит титул не менее чем из ста слов.

Но, к моему удивлению, шпалоукладчик ответил:

— Самопрограммирующийся робот конструкции И-пятнадцать. А вот и он спешит к вам, люди!

Я взглянул туда, куда указывала клешня шпалоукладчика. Над нами кружил, выпустив шасси, быстро снижался И-пятнадцатый. Едва он коснулся земли, как шпалоукладчик закричал, обращаясь к нему:

— Оттаивание производить! Слушать команду!

И-пятнадцатый не обратил на него никакого внимания, почтительно обратился к нам:

— К вашим услугам, люди.

На всякий случай я включил свой автожетон, похожий на карманный фонарик, и направил мигающий луч на индикатор робота. (При этом «в мозгу» любого робота должен автоматически включаться орган безусловного подчинения.).

— Что здесь происходит? — спросил я.

— Строительство участка дороги,— доложил И-пятнадцатый.— Этап — установка автоблокировки. Человек — главный инженер — заболел. Он временно назначил меня выполнять его функцию по строительству.

— А что делают этот шпалоукладчик и те роботы в доме главного инженера?

И-пятнадцатый смутился. Он был настолько сложен по конструкции, что, оказывается, мог даже смущаться.

— Дело в том, что мы производим сложные работы, и роботы типа НГТ-пять, уже не говоря об М-один, участвовать в них не могут. Выключить их, а потом терять время на наладку нерентабельно. Оставить включенными без всякого занятия — накопление избыточной энергии. Вот я в подражание вам, людям, и организовал игру в комназпредрас.

— Что это такое?

— Комитет по назначению, предназначению и распределению. Нескольких более сложных роботов я уполномочил ухаживать за больным и детьми. И остальным пришлось подыскать какое-то занятие, присвоить какие-то звания и титулы. Но разве это запрещенная игра?

— А почему робот Т-шесть бьет гайкой по куску ваты?

— Его основная специальность — заколачивание костылей, гвоздей... Сейчас он играет роль главного печатедержца. Ставя печати, он производит те же движения, что и на работе, поэтому может сразу же перейти к основному делу. Игра для него — подобие зарядки...

— А этот шпалоукладчик почему здесь командует?

— Но он в данное время не нужен ни для чего иного. Он тоже участвует в игре и машет руками, повторяя движения укладки шпал...

Петр Ильич все еще хмурился. Подозрительно глядя на И-пятнадцатого, он спросил:

— А если ему так понравится командовать, что он потом не захочет работать?

И-пятнадцатый секунду помолчал. Я знал: его удивил вопрос. Но вот робот почтительно ответил:

— Он ведь не человек, и наладить его значительно проще. Я его выключу, подожду, пока остынет лампа Ц-один, и снова включу.

...Когда мы возвращались, Петр Ильич упрямо сказал:

— А все-таки я не доверяю И-пятнадцатому. Следовало бы лишний раз проверить наладку.

— Ну что вы, он вполне налажен,— без тени сомнения ответил я.— Об этом свидетельствует его логика.

— Что именно?

— Хотя бы то, как он распределил обязанности между роботами...

ГЛАВНОЕ ОТЛИЧИЕ.

Главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они, без исключения, рождены от подобных им живых существ, а все роботы синтезированы или собраны из отдельных частей в лабораториях, на заводах... Из учебника дли роботов.

Он нависал надо мной, сверкая хромированными и лакированными деталями, матово блестя пластмассовыми щитками,— это чудо совершенства, создание самого Нугайлова, последняя новинка робототехники, самопрограммирующийся эрудит ЛВЖ 17б. Все его детали и блоки были многократно выверены и перепроверены на стендах. Он уже успел, как было сказано в заводской многотиражке, «внести свой вклад в успешное выполнение квартального плана». Но сейчас эрудит ЛВЖ 17б беспомощно разводил клешнями, явно копируя полюбившийся человеческий жест.

— Мы пробовали последовательно все средства, которые вы, человек-доктор, рекомендовали по телефону, но он отказывается подчиняться. Может быть, вы смогли бы лично...

— Но ведь ты видишь, что в данный момент я занят.

— А в шестнадцать тридцать две?

«О, господи!» — Я взглянул на часы, они показывали шестнадцать тридцать одну. Дернуло же меня сказать «в данный момент»! Непростительная ошибка для специалиста моей квалификации.

— Переведите его на штамповку...

— Он отказывается работать на штамповке, на фрезеровке, на обкатке, на сборке. Поэтому мы и решили, что его психика расстроена...

— Откуда его к вам доставили?

— Мы встретили его на хоздворе. Он ни за что не хотел отставать от нас. Мы расшифровали его примитивный язык и выяснили, что этот робот был доставлен на хоздвор с фабрики.

— Как он выглядит?

— Биоробот. На двух манипуляторах типа ног для горизонтального передвижения. Имеются два манипулятора типа крыльев.

— Может быть, для полета? Может быть, это живое существо типа...— Я чуть было не сказал «типа птицы», но вовремя спохватился и мысленно хорошенько всыпал себе. Не хватало мне, специалисту по наладке сознания у роботов, робопсихиатру, заражаться жаргоном своих подопечных.

Ответ последовал сразу:

— Нет, человек-доктор. Я с отличием закончил школу для роботов и овладел основными понятиями. Главное отличие живых существ от роботов в том, что все они без исключения рождены от подобных им живых существ, а все роботы синтезированы или собраны из отдельных частей в лабораториях, на заводах... Существа типа птицы принадлежат к классу живых, а объект нашего разговора синтезирован на фабрике. В огромном термостате со множеством отделений.

— В таком случае, возможно, это летающий биоробот серии сто двадцать «бис»? — Я придвинул к себе четвертый том каталога роботов.

— Нет, человек-доктор, манипуляторы типа крыльев, как нам удалось установить, служат ему не для полета, а только для поддержания равновесия при беге. Видимо, так преодолевается несовершенство конструкции. Разрешите продолжать словесный портрет?

— Разрешаю.

— У него имеется нечто вроде головы с глазами и острым выступом. Этим выступом он подбирает что-то на земле.

— Робот-уборщик?

— Он подбирает только нечто мелкое. Но тем же выступом способен пробивать отверстия в бумаге.

— Робот для перфорации?

— Возможно, человек-доктор. Я выяснил и серию на ящике, в котором его доставили на хоздвор.

«Ага, это уже кое-что. Значит, я смогу узнать индекс и установлю тип робота».

— Назови серию.

— Эм восемьдесят.

Гм, странно. За все годы работы с самыми разными роботами я никогда не встречал такой серии. Но на всякий случай раскрыл каталог. Конечно, в нем не было ничего похожего. Неужели придется отрываться от срочных дел и самому ехать на хоздвор? Ведь ЛВЖ 17б не отстанет, не махнет рукой, не обрадуется возможности схалтурить. Он призван организовать бесперебойную деятельность роботов и свои обязанности выполнит в точном соответствии с инструкцией, предписывающей не оставлять невыясненных объектов на хоздворе.

Как утопающий за соломинку, я ухватился за последнюю возможность дочитать захватывающий детектив:

— Попробуй сначала выяснить, чем он питается, и доложи мне.

— Энергию он усваивает из мелких крошек органического вещества, которые подбирает острым выступом на голове.

— Я уже высказывал предположение, что это может быть птица...

— Осмелюсь еще раз напомнить, человек-доктор, я — со Знаком качества и хорошо помню все, чему меня обучали. «Главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они без исключения...».

— Достаточно. Извини...

О, всевышний процессор, только не хватало извиняться перед роботом за забывчивость — страшнейший недостаток с его точки зрения, свидетельствующий о дефектах в системе памяти, о необходимости срочного капитального ремонта, а возможно, и полной переделки.

Мне оставалось поднять белый флаг. Я обреченно вздохнул, положил детективный роман и прикрывающую его папку с докладом в ящик стола и стал собираться.

На улице ЛВЖ 17б опустился на колени, раскрыл кабину на спине и с изысканной вежливостью предложил мне садиться. Как только я откинулся на мягких подушках сиденья, он взмыл в воздух.

Стали игрушечными деревья и дома, замелькали квадраты полей, размоталась лента дороги. Затем все повторилось в обратном порядке: дома и деревья выросли до нормальных размеров. Мы прилетели.

ЛВЖ 17б опустился на обширной огороженной площадке, где несколько роботов стояли кружком и, согнувшись, рассматривали что-то. Они топтались на месте, и земля проседала под ударами их могучих манипуляторов типа ног.

— Что вы там делаете? — спросил я.

— Не даем ему убежать, человек-доктор! — гаркнули они так дружно, что мои барабанные перепонки постигло величайшее испытание.

— Расступитесь!

Нехотя они расступились, и я увидел на чудом уцелевшем клочке зеленой травки... ярко-желтого цыпленка.

Давясь смехом, я замахал руками. ЛВЖ 17б сокрушенно посмотрел на меня.

— Говорено же вам, что это живое существо типа птицы,— произнес я сквозь смех.

ЛВЖ 17б многозначительно поднял клешню:

— Осмелюсь заметить, человек-доктор, что он только похож на живое существо, не больше, чем некоторые роботы на людей. А главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они без исключения рождены от подобных им существ...

— Да, это верно,— прервал я его.— Но цыпленок тоже рожден...

— Истины ради, извините. Но он не рожден, а синтезирован на фабрике «Сельская новь» в установке «инкубатор». На фабрику был доставлен в белой круглой упаковке...

— Я уже сказал тебе: не синтезирован, а рожден.

— Рожден на фабрике? — В вопросе робота прозвучало недоверие, мне почудилась, даже скрытая ирония.

— Ну да, на птицефабрике! Рожден из яйца!

— А откуда взялось яйцо, человек-доктор?

— Как это откуда?

Тут я умолк. Куриные яйца жена приносила домой в аккуратной коробке. Покупала их в магазине. В магазины их доставляли со склада, на склад— с птицефабрики. И цыплят доставляли с той же птицефабрики, где их синтезировали... нет, не синтезировали... получали из яиц, которые прибывали туда в коробках, в которых так же... Да что там говорить, если это знают все мои знакомые, их жены, дети. Никто из нас никогда не видел и не слышал, чтобы яйца получали не с птицефабрики, а цыплята — не из инкубатора. В детстве, помнится, наш класс водили туда на экскурсию. Я собственными глазами видел инкубатор: множество термошкафов, в которых через определенный срок появлялись симпатичные желтые пушистые комочки. Их давным-давно получали ТОЛЬКО ТАКИМ способом. Значит... Мысль бежала по кругу.

Голова разбаливалась. Итак, на всякий случай еще раз: цыплята получаются из яиц, которые получают на птицефабрике, из которых в лакированных металлических шкафах получают цыплят... Получают? Теперь я понял свою ошибку. Она скрыта именно в этом расплывчатом слове получают. Не получают, а синтезируют! Постой, но в таком случае цыпленок не живое существо. Ведь ЛВЖ 17б тысячу раз прав, цитируя составленный мной учебник: «Главное отличие живых существ от роботов состоит в том, что все они, без исключения, рождены от подобных им живых существ, а все роботы синтезированы...» Уж учебник-то ошибаться не может!

ПРИНЦИП НАДЕЖНОСТИ.

Фантастический рассказ.

Я уже заканчивал доклад, когда из репродукторов прозвучало:

— Срочное сообщение! Доктора Буркина вызывает комиссия. Доктора Буркина вызывают в Город роботов. Срочное сообщение...

Я посмотрел на встревоженные лица товарищей и продолжил скороговоркой:

— Итак, наша следственная группа установила: слесаря Железюка последний раз видели два месяца назад, седьмого марта в восемнадцать часов пятнадцать минут. Он распрощался у ларька со своим дружком, сказал: «Домой идти без. подарка не хочется, жена загрызет». А спустя час его любимую фуражку защитного цвета обнаружили плывущей по реке, памятная всем ореховая трубка валялась в траве. Собранные следствием факты противоречивы: одни подтверждают версию о самоубийстве, другие — версию об убийстве. Предстоят...

— ...Срочное сообщение! Доктора Буркина — в Город роботов. Срочное...

Мне не дали закончить фразу. Помощник директора стащил меня с трибуны. Поволокли по коридору, втолкнули в лифт, затем — в кабину автовопа. Перед глазами замелькали деревья и здания, люди и столбы...

У ворот Города роботов меня ожидали... Едва подавляя раздражение, я как мог вежливее сказал председателю технической комиссии Николаю Карповичу:

— Неужели нельзя было подождать, пока я закончу доклад?

— Какой еще доклад? — вскинул белесые бровки Николай Карпович.

— По итогам следствия об исчезновении слесаря Железюка...

— Железюк?..

— Ну, этот...— замялся я.— Его все называли Металлоломом...

— Ах, да, вспоминаю...— Председатель комиссии брезгливо опустил кончики губ.

Надо сказать, что слесарь Железюк отличался высокомерием и тупостью. В его характеристике значилось: «Дефицит технических знаний, карьеризм». Но сам Железюк утверждал, будто постиг глубочайшие основы техники. Единственное, что он умел,— это с невероятной силой закручивать гайки у роботов. Иногда, поймав кого-нибудь из пластмассово-металлических тружеников, он орудовал ключами до тех пор, пока тот еле двигался.

— Робот теперь не сможет работать в полную силу,— говорили ему.

В ответ Железюк поднимал крик:

— А по-вашему, пусть совсем развинтится и начнет крушить все направо и налево? Нет уж, не умничайте! Ишь ты, вздумали меня учить технике! Да я основы ее доподлинно знаю. Запомните: лучше пережать, чем недожать. Затяните гайку покрепче, тогда и болт не разболтается!

Заметки в стенгазету Железюк подписывал громким псевдонимом — Булатный. Но все сотрудники между собой называли его Металлоломом. Это прозвище так прочно пристало к нему, что фамилия начала забываться. Никаких благоприятных воспоминаний о себе он не оставил. И все-таки...

Я укоризненно глянул на Николая Карповича и проговорил:

— Все-таки он человек, гомо, и в какой-то мере — сапиенс. Может быть, его жизнь трагически оборвалась... Что же, черт возьми, стряслось с вашими роботами, что из-за них забыли человека?

Теперь стало не по себе Николаю Карповичу. Но отступать он не собирался. С заговорщицким видом спросил:

— Разве вы забыли, что сегодня мы подводим итоги Большого опыта?

— Не забыл,— отмахнулся я.

Опыт проводился по навязчивой идее Николая Карповича — оставить на полгода десятки различных роботов совершенствоваться и развиваться самостоятельно, без вмешательства людей. Полгода для быстродействующих систем — все равно что столетия для людей...

Я нетерпеливо смотрел на конструктора, ожидая извинений и оправданий. Вместо него наперебой заговорили другие члены комиссии:

— Все самопрограммирующиеся роботы исчезли. Остались только те, что попроще, попримитивнее...

— Но они же непонятным образом совершили изобретения, которые им явно не по силам.

— Они построили ангары, домны, хотя и с браком, плавят металл, хотя и низкого качества...

— Они готовились к размножению — создали детали для новых роботов...

Я возразил:

— Помнится, для этого их и оставляли развиваться самих по себе. Хотели создать чуть ли не общество роботов...

Вмешался Николай Карпович, попытался «объяснить» то, что было мне давно известно:

— Они должны были самонастроиться и самоорганизоваться. Вы же помните, сколько мы перепробовали программ для роботов-разведчиков, посылаемых на отдаленные планеты... И вот здесь результаты оказались неожиданными. Сплошные загадки...

— Ага, теперь роботы задают загадки вам! — не упустил я случая поддразнить его.

Николай Карпович, казалось, и не заметил подначки. Он указал на стену из матово поблескивающих плит:

— Как видите, они окружили город второй стеной. Вертолетчики доложили, что такими же стенами город разделен на секторы. А впрочем, сами сейчас все увидим. Садитесь в мою машину!

Мы проехали в ворота и по безукоризненно ровному шоссе устремились к центру города. Но вскоре дорогу преградила новая стена. Ворота здесь были забраны двойиными решетками. По другую сторону от нас расхаживал, робот-часовой. Николай Карпович приказал ему открыть ворота.

— ПИН-семьсот восемнадцатый получил приказ от Великого Несущего Бремя, Самого-Самого Главного и Самого-Самого Безошибочного не впускать вас,— ответил робот.

На его пластмассовой груди — белым по черному — четко выделялись номер и серия — ТИ ПИН 00718. Называя их, часовой почему-то допустил сокращение. Это показалось мне дурным предзнаменованием.

— Почему не впускать? — спросил Николай Карпович.

— Не положено знать,— отрапортовал робот.— Это знает Старший По Чину, Белый Лотос.

— Позови его.

Через несколько секунд рядом с часовым появился робот более устаревшей и примитивной конструкции — ТИ ПИН 00120. Он лишь повторил приказ Великого Несущего Бремя.

— Приказ отменяю,— сказал Николай Карпович. И повторил: — Отменяю!

— Не имеешь права,— отчеканил Белый Лотос.

— Имею. Я Самый-Самый-Самый Главный и Самый-Самый-Самый Безошибочный и к тому же Величайший из Великих Несущих Бремя,— сдерживая смех, проговорил Николай Карпович.

Робот затравленно заморгал индикаторами, пытаясь оценить новую информацию, топтался в нерешительности, но ворот не открывал.

— Разве ты не слышал моих слов? — прикрикнул Николай Карпович, и Старший По Чину признался:

— Два взаимоисключающих приказа. Как поступить?..

— Ты не можешь не исполнить моего приказа. Я — человек, главный конструктор института и... твой создатель,— напомнил Николай Карпович.

— Два взаимоисключающих приказа...— бубнил свое Белый Лотос и топтался на месте. От него веяло теплом — это перегревались механизмы.

— Он сломается,— предупредил я Николая Карповича.

Конструктор достал автожетон. Узкий луч коснулся нагрудного индикатора робота, принуждая Белого Лотоса к полному подчинению.

Старший По Чину мгновенно открыл ворота, но автовопы оказались слишком широки. Пришлось идти пешком.

Дорога вела к ажурным строениям из пластмасс и стекла. Оттуда доносился равномерный гул.

Николай Карпович во главе комиссии направился к ближайшему зданию. Я протиснулся вслед за ним в дверь и был оглушен каскадом звуков. Мы попали в заводской цех. По ленте конвейера непрерывным потоком плыли детали: роботы собирали из них узлы будущих машин. Здесь трудились более сложные роботы, чем Белый Лотос и охранник. Впрочем, примитивным роботам на сборке просто не было бы места. Я присматривался к сложнейшим деталям и узлам на конвейерной ленте и сказал Николаю Карповичу:

— Сообщали, что самопрограммирующиеся роботы исчезли. Кто же придумывает все это, рассчитывает, налаживает производство?

— Еще одна загадка,— ответил он и, подмигнув мне, обратился к одному из роботов-сборщиков: — Кто управляет цехом?

— Старший По Чину, Серебряный Болтик.

— Он инженер?

— Что ты? Что ты? — Робот поднял клешню, будто защищался от удара.— Как можно? Инженеры —другая сторона, низшая каста. Они обслуживают процесс производства. А Старший По Чину приказывает, докладывает и несет часть Бремени. Он сподобился участвовать в процессе управления!

Чем дольше я находился в этом городе, тем меньше понимал. Если уж робот так извращает идею управления...

Николай Карпович словно и не замечал моего замешательства. Впрочем, он не смотрел на меня.

— Где находится этот ваш Серебряный Болтик?

— В цехе номер семь.

Мы без труда разыскали цех. В Городе роботов все на виду. Натянутые струны дорог, множество указателей, большие четкие цифры и надписи, рекламы изделий, призывы вставить себе новые шарниры, усовершенствовать и упростить мозговые схемы, блоки питания...

В цехе номер семь нас встретил Серебряный Болтик. Это был робот устаревшей конструкции. «Любой из сборщиков сложнее его в несколько раз»,— подумал я и спросил:

— Чем ты управляешь?

— В мой участок входит семь цехов.

— А кто их строил?

— Мы! — гордо ответил он.

Ответ показался мне странным для робота.

— Кто создает конструкции деталей, узлов, машин?

— Мы! — с несвойственным роботу пафосом ответил он.

Пафос стоил ему по меньшей мере трех ваттов.

— Разве ты разбираешься в технологии, в математике?

— Не говорю — я. Говорю — мы. Старшему По Чину ни к чему разбираться в мелочах. Он видит главное,— проскрипел Серебряный Болтик.

Николай Карпович толкнул меня в бок и спросил с долей злорадства, ничуть не смущаясь Серебряного Болтика:

— Ну что, доктор, главный спец по психологии роботов, разобрались? Этот пластмассовый чинодрал, согласитесь, намного примитивнее сборщиков. А ведь и они не смогли бы разработать такие конструкции. Что же входит в его «мы»? Может быть, это сделал Великий Несущий Бремя?

Видимо, подумав, что вопрос обращен к нему, Серебряный Болтик тотчас проскрипел в ответ:

— Великий Несущий Бремя, Самый-Самый Главный и Самый-Самый Безошибочный не станет расходовать энергию на пустяки. Он занят распределением обязанностей.

— Нам надо его повидать,— сказал Николай Карпович.— Где он находится?

— Не знаю. Знает Директор — Золотой Шурупчик.

— А его как найти?

— Где же и находиться Директору, как не в Директории? Это обязан знать каждый робот, даже самый сложный...

Кажется, он приготовился нас «просвещать», но тут прозвучал сигнал, похожий на вой сирены. Тотчас, едва не сбивая нас с ног, помчались куда-то роботы-сборщики.

— Стой! — приказал я одному.

Он в растерянности остановился.

— Куда это вы так спешите?

— Обед. Час зарядки аккумуляторов и смазки.— Он нетерпеливо переминался на месте, боясь получить меньше, чем другие.

— А почему не спешит Старший По Чину?

— Ему принесут в цех новые аккумуляторы. А смазывается он в особой заправочной. Там выдается масло высшей очистки, а не автол.

— Такое масло не повредило бы и тебе, а?

— Еще бы! — Он даже взвизгнул от воображаемого удовольствия.— Но мне не положено.

— Почему? Ведь твои механизмы сложнее.

— Спрашиваешь то, что всем известно. Нас много. На всех не напасешься.

Ему удалось на миг сбить меня с толку своей железной логикой. Но я опомнился:

— Тем более. Значит, такое масло надо выдавать самым сложным. А Серебряный Болтик может вполне обойтись солидолом. И вообще, за какие-такие заслуги ему живется лучше, чем вам?

— Нам легче, чем ему. Мы только работаем, а он несет бремя... Часть бремени,— поправился робот.

— Какое еще бремя? — Я оглянулся на Старшего По Чину, но никакого бремени не заметил.

— Бремя ответственности за нашу работу,— торжественно проговорил сборщик.

— А ты сам не мог бы его нести? Ведь это легче, чем трудиться.

— Не знаю,— промямлил робот.— Мне не доверили. Ведь я слишком сложен. То у меня выходит из строя одна деталь, то другая. Их слишком много. И за всеми не уследишь. Извини. Если не успею смазаться, буду хуже работать. Старший По Чину накажет меня. В этом удовольствии он себе не откажет.

Я вынужден был отпустить его, а сам вместе с другими членами комиссии направился к Директории.

В огромном и помпезном здании, похожем на дворец, нас встретил робот-гид серии ВАК. Он выполнял разнообразные задания и по конструкции был сложнее сборщиков. Мы последовали за гидом по длинным эскалаторам. Он привел нас в просторный, пышный кабинет с ковровыми дорожками и старинной мебелью. В кабинете не было ни одного пульта, потом мы поняли, что они здесь и не нужны. На возвышении стоял автомат для продажи газированной воды, но под тремя кнопками, вместо надписей: «Монета. Вода. Сдача» — светились в золотых рамочках слова: «Полный. Стоп. Малый».

Робот-гид поклонился автомату, заскрежетав плохо смазанными суставами.

— Так это и есть...— не в силах сдержать улыбки, спросил Николай Карпович, хотя по глубокому поклону гида все было ясно.

— Ну и ну, час от часу не легче,— протянул я, задумавшись над метаморфозами.

— И заметьте,— сказал Николай Карпович,— несмотря на этого, с позволения сказать, директора, и на всю эту иерархию управления, Город роботов существует и работает, производит машины и новые виды пластмасс...

— Возможно лишь одно решение,— раздумчиво произнес я.— Где-то здесь существуют иные роботы, интегральные, высших степеней сложности...

Я повернулся к гиду:

— Назови все категории роботов, начиная с самого верха.

— Первая каста. Помощники Великого Несущего Бремя — Госпожа Отвертка Платиновый Кончик и Господа Ключи Гаечные. Вторая каста. Рычаги Великолепные и Блистательные. Затем начинаются Благородные Простейшие Автоматы. Третья каста. Директора. Старшие По Чину номер один и два, старшие По Чину безномерные. За ними следуют низшие касты, к которым принадлежу и я. Проводники, диспетчеры, сборщики, наладчики, техники, инженеры...

— Инженеры? — переспросил я и потребовал: — Веди нас к ним.

— Эти недостойные работают в подземельях, на первом ярусе,— предупредил он.— Придется опускаться в лифте.

— Выполняй приказ!

Он повел нас к лифту, но вдруг замер на полушаге, опустив руки по швам. Навстречу нам, полукругом, выставив лучевые пистолеты, двигались несколько роботов серии АК ДВА-К. Николай Карпович и я приготовили автожетоны. С удивлением мы обнаружили, что индикаторы роботов прикрыты металлическими заслонками.

«Неужели они изобрели защиту от автожетонов?» — с испугом подумал я и через несколько секунд убедился в обоснованности своих подозрений. Роботы отказывались подчиняться. Более того, они каким-то непонятным образом парализовали нашего гида, даже не прикоснувшись к нему.

— Кто вы такие? — спросил Николай Карпович.

— Старшие По Чину безномерные,— ответил один из них, нацелив пистолет.— Великий Несущий Бремя, Самый-Самый Главный и Самый-Самый Безошибочный приказал вам убираться из города. Иначе будете уничтожены.

Я никогда не подозревал в Николае Карповиче героя. Он бесстрашно шагнул к роботу и выхватил у него пистолет.

— Что вы делаете? — вырвалось у меня.

— Они еще не совсем обезумели и не посмеют стрелять в своих создателей,— уверенно сказал он.

— Уходите,— в один голос заявили остальные роботы. Пистолеты задрожали в их клешнях.— Уходите, а то будем вынуждены...

Николай Карпович поднес включенный автожетон под углом и совсем близко к заслонке на груди робота. Подействовало. АК ДВА-К тотчас бросил на пол пистолет и принял позу подчинения:

— Готов к исполнению!

— Верните в норму гида и ждите нас здесь.

— Слушаюсь!

Гид шагнул к лифту, приглашая и нас.

Легкий толчок, едва различимый свист воздуха. Через несколько секунд створки лифта разошлись. За ними — полумрак. Мы последовали за гидом.

Узкий коридор привел в обширную пещеру, где в нишах, оборудованных сложнейшей техникой, трудились несколько роботов серии ЦОК-5. Они обладали громадным объемом памяти на многие миллиарды бит, мощным быстродействующим мозгом. Сложнее их были только роботы серии ЯЯ.

— Здравствуйте,— обратился к ним Николай Карпович.

Роботы ответили на приветствие своего главного создателя не так шумно и радостно, как бывало. Они только склонили головы в знак того, что слышат и подчиняются.

— Что это с ними? — удивился Николай Карпович.

— Инженеры. Гайки затянуты на три четверти сверх нормы. Умеют составлять чертежи по готовым схемам, но сами ничего нового не придумывают. Ниже их, на следующем ярусе подземелий, находятся конструкторы первой и второй категорий, гайки, удерживающие стержни инициативы, затянуты соответственно на две и одну треть сверх нормы. Они способны создавать схемы,— доложил гид.— Но если затянуть гайки еще больше, конструкторы уже не смогут выполнять эту работу.

Я подошел к одному из роботов-инженеров, спросил:

— Почему вы подчиняетесь всем этим примитивам? Он не понял:

— Каким примитивам?

— Ну, всяким директорам и Старшим По Чину? Разве кто-либо из них способен решать сложные уравнения или разрабатывать схемы?

— Главное — не сложность, а безошибочность,— возразил он.— Старшие По Чину решают простейшие задачи, но делают это безошибочно.

— Ты называешь задачами два плюс два? — улыбнулся я.— Ведь для тебя решить их не составит никаких затруднений.

Он мигнул индикаторами и почти по-человечьи грустно покачал головой:

— Нет, человек-доктор, дело обстоит не так просто.

Я подумал было, что затянутые гайки лишили его способности рассуждать логично. Но никогда не стоит спешить с выводами. Он продолжал:

— Вы думаете, он решает два плюс два простым ответом — четыре? Думаете, так легко решать простые примеры? Допустим, если к двум ручьям прибавить еще два, это будет четыре ручья? А не одна река? Да, человек-доктор, то, что для меня покрыто туманом неопределенности, там, где мне приходится размышлять и сомневаться, мучиться, воображать и предугадывать,— для Старшего По Чину все ясно.

Не скрою, разъяснения робота потрясли меня, доктора Буркина. Может быть, истина не там, где все мы ищем ее, может быть, она доступна именно «примитивам»?

И те, кого нам хочется называть примитивами, только кажутся такими? Ведь гениальная мысль тоже бывает «простой до примитивности».

Я спросил с дрожью восторга в голосе:

— Молю, скажи поскорее, как же они решают подобные задачи?

— Очень просто и в то же время восхитительно. Они дают такой ответ, какой угоден Директору или Великому Несущему Бремя. Если ему угодно, чтобы было четыре ручья, они говорят: «ЧЕТЫРЕ РУЧЬЯ», а если он хочет одну реку, будет «ОДНА РЕКА». Если же он захочет иметь в ответе цифру пять, то будет «ПЯТЬ», а сто — будет «СТО». И заметь себе, они не знают сомнений потому, что сделаны из особого материала...

— Что же это за особый материал? Насколько мне известно, их делали на заводе из такой же смеси металлов и пластмасс, как и тебя.

— Не может быть,— прошептал он, пытаясь зажать свои слуховые отверстия гибкими пластмассовыми пальцами.— Не имею права слушать тебя, человек-доктор, и не могу не слушать. Что же мне, несовершенному, делать?

Я разозлился и рявкнул гиду:

— К чертям всех этих зажатых инженеров! Кто находится на нижайших контурах?

Мой крик испугал гида, он попятился.

— Израсходуешь много энергии. Я же и так отвечу. Еще ниже находятся Презренные, Отверженные и Философы. Все те, кто выдвигает идеи. Они чересчур сложны, имеют столько гаек, что все их зажать вообще невозможно. Говорят, что невозможно даже однозначно предугадать их поведение. А некоторые утверждают,— он перешел на едва слышный шепот,— что они иногда отказываются повиноваться Старшим По Чину...

— Вот они-то нам и нужны! — сказал я.

— Их содержат на нижайших ярусах подземелий, в казематах. Там сыро и темно, ржавеют суставы,— захныкал гид.

Мы обошли его стороной и поспешили к лифту. Николай Карпович нажал на кнопку со стрелкой, указывающей вниз. Когда лифт остановился и двери открылись в сплошную тьму, запахло сыростью. Пришлось зажечь фонарики и пробираться по узкой штольне. Наконец мы попали в каземат. Здесь содержались роботы серии ЯЯ. Они устроили нам восторженный прием, на какой способны только роботы и дети. Когда радость и восторги немного поутихли, Николай Карпович укоризненно спросил у одного из них:

— Как вы дошли до жизни такой? Почему позволили примитивам распоряжаться?

— Это все сделал Великий Несущий Бремя,— оправдывался робот.— Мы не могли сопротивляться.

— Почему? — насторожился я. Такое нетипичное поведение роботов уже по моей части.

— Он существует в двух ипостасях. То он — робот из особого сплава, не знающий жалости и сомнений, то он является к нам в образе человека. А в таком случае, как вам известно, мы не можем не подчиниться ему.

— Не можем, не можем,— печально зашептали другие роботы.— Первый закон программы — подчинение человеку. А мы только роботы. Пока его не было, мы управляли Городом...

— Вот и доуправлялись,— не без горечи резюмировал я.

— Два месяца назад появился Он. Первым делом покрепче затянул гайки у нескольких роботов и сделал их своими ближними. Они помогли ему закручивать гайки у остальных. А затем Он приказал построить стены, выкопать подземелья. Он разделил город и всех нас по единому принципу...

— А Философов Он бы и вовсе уничтожил, поскольку у нас нельзя зажать гайки,— вмешался в разговор робот серии «ЯЯ-3».— Нас спасло только то обстоятельство, что производство начало лихорадить, качество продукции быстро понизилось, а тут еще Великому Несущему Бремя понадобилось создать сплав, защищающий индикаторы от лучей автожетонов...

— Ведите к нему! — нетерпеливо приказал я, и они, бедолаги, хором ответили:

— Мы очень-очень боимся его. Но если люди приказывают и берут бремя ответственности на себя, мы подчиняемся.

Лифт поднимался медленно, кряхтя от перегрузки. Свет ударил в глаза, и мы невольно зажмурились. А когда открыли их, увидели уже знакомый зал в Директории и роботов-солдат. Впереди них стоял в угрожающей позе, выставив лучевой пистолет, сам Великий Несущий Бремя. Узнать его было несложно — высокий шлем с позолотой, на груди три буквы ВНБ. А блестел этот ВНБ так, будто и впрямь был сделан из особого материала.

— Убирайтесь туда, откуда пришли! — закричал он нам громовым голосом, и эхо повторило его слова, усилив и размножив их в разных концах зала. Казалось, что это повторяют солдаты — и видимые, и спрятанные где-то в стенах: «Убирайтесь! Убирайтесь! Убирайтесь!..».

— Здесь приказываю я,— спокойно сказал Николай Карпович, направляя на Великого Несущего Бремя луч автожетона.

Но ВНБ только хрипло засмеялся и пригрозил:

— Даю десять секунд на размышление, понимаешь, дорогой?..

Он не успел закончить фразу. Младший научный сотрудник спортсмен Петя Птичкин метнулся к нему и вышиб пистолет.

— Солдаты! — закричал Великий Несущий Бремя, но лучи автожетонов сделали свое дело, включив у роботов-солдат программу безусловного подчинения человеку.

Диктаторы во все времена были трусами. Великий Несущий Бремя не составлял исключения. Он мгновенно изменил тон и попытался оправдаться:

— Учтите, дорогие, хотя Город и не выполнял план и выдавал продукцию низкого качества, но работал ритмично, без крупных аварий и потрясений. Это я организовал производство, всех расставил на надлежащие места согласно основному техническому принципу.

— Вот как? — сказал я, подступая ближе.— Интересно, какой же это принцип?

— Надежность! — торжествующе закричал он.— В учебнике как сказано, дорогой? Чем машина проще, тем она надежнее. Каждому известно, что счеты надежнее ЭВМ, а велосипед — самолета. Так я распределил и роботов. В аппарате управления — самых надежных, безаварийных. А другим постарался зажать гайки. Всем известно, дорогой, что лучше пережать, чем недожать.

Тем временем я внимательно приглядывался и прислушивался к нему, улавливая знакомые интонации. И, уже почти не сомневаясь в своих предположениях, шагнул, протянул руку и, нажав на защелку, отбросил шлем с его головы. Густые рыжеватые волосы колечками прилипли к его низкому лбу, веснушчатые щеки покрылись пятнами.

— Вы всегда были неучем и бездарью,— сказал я.— Вы не знаете даже, что основной технический принцип требует не просто надежности, а эффективности и надежности. Причем надежность должна служить эффективности, а не наоборот. Вы, недорогой, могли быть Самым-Самым только в Городе роботов, который едва не погубили. А пришли люди — и вашей власти конец, слесарь Железюк, он же Булатный, он же Металлолом.

Вместо послесловия

ВЫХОД ИЗ КРУГА — ВЫХОД ИЗ «КОЛБЫ». Гипотеза.

1.

Весь наш «бескрайний» звездный мир очень похож на лабораторную колбу для опытов, причем границами — стенками колбы — являются главным образом возможности организма, не позволяющие ему выйти из нее. Опыты следуют безостановочно один за другим, и они записываются со всеми подробностями в «лабораторный журнал» природы. Например, когда букашка ползет по зеленому листу, то, обладая электромагнитным зарядом, она как бы записывает свой путь и свою жизнь на этой «магнитной ленте», и, значит, их можно воссоздать, воссоздать каждое мгновение по электромагнитному слепку, если только мы знаем, где находятся клавиши: «перемотка» и «воспроизведение».

Границы «колбы» могут проходить не только вовне, но и внутри нас и нашего мира. Вспомним о внутриатомных пространствах — о расстояниях от ядра до электрона. Чем они заполнены? Не зная этого, мы даем им различные названия: «внутриатомные пространства», «внутриатомные силовые поля» и т. д. А пространства внутримолекулярные? Они еще обширнее. Представив себе, как мало вещества содержится в нас и в нашем мире, остается признать, что мы состоим в основном из загадочной пустоты.

Сколько и какие миры могут одновременно существовать, взаимопроникать, взаимовлиять внутри нас и нашего мира? Каковы улавливаемые нами признаки этого сосуществования? Возможно, выход из «колбы» находится совсем близко или даже в нас самих? Как это узнать?

У читателей может возникнуть и другой вопрос: а нужно ли узнавать? Отвечу словами героя моей повести «Гость»: «Представьте себе микробов, живущих в капле жидкости, под окуляром микроскопа. Много ли они смогут узнать о себе и своем мире, если не выйдут за пределы капли? Чтобы понять мир, надо взглянуть на него со стороны. Увидеть не только изнутри, но и извне».

Следующий вопрос: возможно ли вообще обнаружить выход из «колбы»? Где и как следует искать его?

Поскольку границы «колбы», как уже говорилось, могут быть и вне, и внутри нас, то искать нужно одновременно по нескольким направлениям и разными способами: в астрономии — прощупывая Вселенную направленными излучениями; в физике — изучая жизнь элементарных частиц, исследуя, какие миры могут умещаться или проходить через пустоты, из которых состоит наш мир; физико-химическим способом — вторгаясь в элементы, в связи их с другими элементами.

Одним из самых перспективных могло бы стать историческое направление поисков, особенно то его ответвление, где, используя компьютеры, ученые принялись бы за создание наиболее объективных моделей исторического прошлого. В мифах, легендах, преданиях, сказках, апокрифах различных народов встречается немало любопытных совпадений, свидетельствующих, что в основе даже самых невероятных придумок часто лежат действительные события. О том, как ученым удалось установить достоверность некоторых мест в Библии и евангелиях, таких, например, как сказания о манне небесной, о переходе через пролив и других, рассказано в книгах 3. Косидовского «Библейские сказания» и «Сказания евангелистов». Конечно, когда «модели совпадений» создаются в голове или даже в книге, они отмечены печатью субъективизма. Мне кажется, что было бы весьма заманчивым создать обобщенную и наиболее объективную модель таких совпадений в памяти вычислительной машины или комплекса машин, предварительно разработав и введя систему оценок. Для этого следует условиться и установить, сколько совпадений можно считать уже не случайностью, а вероятностью, оценивать вероятности определенными количествами очков. После ответов машины и ее оценок может быть образована таблица приоритетов, станет ясно, где, на каком направлении сосредоточить поиски, какие из них следует вести в первую очередь.

Это важное и достойное занятие может объединить историков, физиков, математиков, кибернетиков, биологов и в то же время — знатоков Библии, Корана, йоги, фольклора различных народов, помочь всем нам узнать больше об очень отдаленном прошлом, часто окутанном в мистические покровы, помочь в главнейшей деятельности человечества — в попытках вырваться за пределы ограничений, в поисках выхода из круга, из «колбы».

Главнейшим направлением поисков явится создание сигома-гомосинтетикуса, который сможет выйти за пределы «колбы» и, взглянув на Вселенную извне, сообщить об увиденном своим создателям — людям.

2.

Многие люди знают об удивительных предсказаниях научной фантастики: ракеты и роботы, автомобили и лазеры, подводные лодки и телевидение, атомные бомбы и пересадки органов. Подводя итог этим «попаданиям», указывают, что у фантастики были предсказания, которые, во всяком случае пока, не осуществились, но не было ни одного крупного научного открытия, не предсказанного научной фантастикой. Почему же это происходит?

Научная фантастика, по моему мнению, кроме чисто литературных задач, в том числе показа поведения человека в экстремальных условиях, является еще и синтезом двух методов познания: литературы и науки. Объединяя в своем воображении развитие таких разных наук, как кибернетика, генетика, химия полимеров, пересадка органов и некоторых других, спроецировав их на развитие человеческого общества со всевозрастающей значимостью проблем экологии, я пришел к гипотезе о возможности найти выход из «колбы» — преодолеть главное ограничение заданной нам, как роботам жесткой программы развития в замкнутом мире.

3.

«Круг жизни человека и всякой твари замкнут,— говорит индуизм.— И не дано никому из живущих выйти из него. Чтобы жить, нужно смириться».

«Все возвращается на круги своя»,— предостерегает Библия.

И сам великий борец со смертью, знаменитый врач древности Гиппократ, уставший от битв с неодолимым врагом, заключает с унынием: «Начало всего едино, и конец всего един, и конец и начало — одно и то же».

Эта истина казалась Гиппократу извечной и незыблемой. Ведь он-то хорошо знал, что сам принцип смерти заключен в принципе жизни, и в первом крике родившегося младенца он умел расслышать последний хрип умирающего старика, освобождающего место под солнцем для новой жизни.

И действительно, если жизнь развивается в ограниченном мире — будь то колба для опытов, планета или звездная система,— то смерть является необходимым условием для продолжения и развития жизни. Естественно, что все существа, возникающие в такой ограниченной системе, должны нести в себе принцип смерти, то есть изнашивания и самовыключения, приуроченного к тому времени, когда организм уже выполнил функцию продолжения вида и обеспечил смену себе. В таком постоянном самообновлении заключается единственный путь по восходящей, путь развития и совершенствования, путь эволюции. Причем, очевидно, развитие в природе более важно, чем совершенствование, ибо оно включает и восходящую и нисходящую линии, а в условиях бесконечного опыта течение деградации так же существенно, как и прогресс. Однако мы сейчас рассматриваем только один путь, а именно: совершенствование.

И отдельный организм, и вид организмов проходят несколько стадий совершенствования. Они могут уйти как угодно далеко, но в условиях замкнутой системы обязаны рано или поздно освободить место для нового вида. Иначе вся система истощится и разрушится. Это — естественный и логический круг, о котором в той или иной форме говорят не только различные религии, но и философские концепции. Для любого вида растений, насекомых, животных круг предопределен. Предопределен ли он тем самым и для человека?

Итак, мы подошли к вопросу вопросов: возможен ли выход из круга?

4.

В 1964 году в Москве на Международном конгрессе антропологов ученые рассказывали об изучении развития гомо сапиенса в прошлом и настоящем и о тенденциях его эволюции. Много споров вызвало обсуждение вопроса: как будет меняться организм человека в будущем? Так, австралопитек массивный, живший на нашей планете более 3,5 миллиона лет назад, при росте 1,5 метра и весе 40—60 килограммов имел объем черепа 500—550 кубических сантиметров. Австралопитек африканский, обитавший на Земле около 6 миллионов лет назад, при росте 1 —1,25 метра и весе всего 20—30 килограммов имел объем черепа в 430—600 кубических сантиметров. Человек умелый жил более 3,7 миллиона лет назад и при росте 1,2—1,4 метра и весе 30—50 килограммов обладал черепом объемом в 500—800 кубических сантиметров. Человек прямоходящий (питекантроп) обитал на Земле около 1,5 миллиона лет назад и при росте в 1,4—1,8 метра и весе 40—80 килограммов достигал в объеме черепа 800—1200 кубических сантиметров. А современный человек ростом около 2-х метров и со средним весом 50—100 килограммов обладает черепом уже в 1100—2200 кубических сантиметров, причем рост современного человека, его вес и объем черепа продолжают увеличиваться, а мышцы слабеют.

Одни антропологи доказывали, что человек будущего будет иметь огромную голову и слабые конечности. Другие утверждали, что с помощью спорта и улучшения условий жизни гомо сапиенс обеспечит гармоничное развитие своего организма, сделает его здоровее. Некоторые ученые говорили о выявлении и развитии скрытых возможностей человеческого организма, благодаря которым он сможет развить те качества, которые почти не применяет сегодня. Однако все антропологи сходились на том, что, изменяя до неузнаваемости окружающий мир и меняясь духовно, человек биологически останется почти таким же, как сейчас, с теми же принципами переработки энергии и информации, с теми же способами дыхания и движения. Возможно ли это?

5.

Вспомним о проблемах нарушения экологического баланса: загрязнение воздуха и воды; возрастающая радиоактивность окружающей среды; утолщение атмосферного «теплового одеяла», плохо пропускающего солнечные лучи; утоньшение озонового «щита», прикрывающего нас от космических лучей; изменение мира микробов под воздействием радиации, медицинских препаратов и пр.; истощение запасов питьевой воды и полезных ископаемых и т. д. Как разрешить эти проблемы, если при решении любой из них обязательно возникают новые? А ведь есть еще немало проблем иного плана: например, дефицит времени для того, чтобы решить проблему прежде, чем произойдет катастрофа.

Принято считать, что многие земные вопросы человек сумеет решить, освоив космос: найдет там полезные ископаемые, будет транспортировать оттуда минералы, воду, миллиарды земных колонистов заселят иные планеты.

Однако каким образом человек сможет покорять иные миры, для которых его организм не предназначен? Будет жить там в скафандре? Построит города под колпаками? Образует атмосферу, подобную земной? Но в любом случае, чтобы начать освоение, ему понадобятся помощники, которые будут так же умны, как он, и не будут нуждаться в воздухе, еде, воде, строгом температурном режиме. Ведь как бы мы ни выдавали свои желания за действительность, как бы ни фантазировали, организм человека предназначен только для вполне определенных условий, существующих на планете, где он возник.

Итак, если мы говорим об изменении человеком окружающего мира, то уместно вспомнить высказывание французского ученого Рене Дюбо, что «постоянное взаимодействие между человеком и окружающей средой подразумевает беспрерывное изменение обоих».

Если в этой вынужденной гармонии тормозится какая-нибудь ее часть, то возникают неразрешимые противоречия, ведущие к катастрофе. Отсюда следует вывод: захочет того человек или не захочет, изменяя природу, он должен будет изменять себя. Повернуть обратно с этого пути невозможно. Например, чтобы прокормить и одеть всевозрастающее по численности человечество, нужны заводы, фабрики и транспорт, которые загрязняют среду. Чтобы построить очистные сооружения, необходимо изготовить их элементы и, значит, дополнительно загрязнить среду. Чтобы увеличить урожаи, необходимы точные прогнозы погоды, а они невозможны без искусственных спутников. Чтобы запустить спутники, мы несем огромные расходы, которые с лихвой окупаются, но при этом расходуются ресурсы сырья и происходит дальнейшее загрязнение среды. А терпение природы велико, но не бесконечно.

6.

Изменений во внешнем мире при сравнительной неизменности человеческого организма накопилось уже достаточно, чтобы человек это почувствовал на себе. Ведь его организм в ПРИНЦИПЕ — в системах усвоения и переработки энергии, приеме информации из внешнего мира с помощью органов чувств, воспроизведении себе подобных — ничем не отличается от организмов животных. Разница «в самую малость»: объем головного мозга и более развитые лобные участки коры. А уже с помощью этой биологической «малости» на социальной почве вырастает вторая сигнальная система со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Устройство человеческого организма убедительно говорит нам, что он «предназначался» природой для тех же задач, что и обезьяны, птицы, насекомые (как это не обидно для «царей природы»). Задачи эти отнюдь не возвышенны и не особенно разнообразны: борьба за существование, размножение и постепенное самовыключение.

А ведь уже сегодня мы видим, что человек, как личность, сумел подняться над своей животной сущностью, сумел как бы вырасти из сковывающего его панциря-организма, поставил перед собой и такие цели, как бесконечное познание мира, в котором он возник, и творчество нового мира. Этого явно не предусмотрела природа, «конструируя» его организм, чертеж которого наследуется внуками и правнуками. Человек уже осознает недостатки конструктивного решения природы, но пока не в силах изменить наследственный чертеж, по которому строятся организмы его потомков. Задумаемся хотя бы над таким горьким парадоксом: чем старше, опытнее, умнее становится человек, чем богаче и разностороннее он как личность, тем слабее, изношеннее, беспомощнее становится его организм. Это лишний раз свидетельствует о том, что организм человека устроен на тех же принципах, что и организмы животных, что он не представлял для природы никакой особой ценности, что она не планировала наперед его как личность и не предусмотрела для него особого «царского» места в своем мире. А ведь примени природа в конструкции человека хотя бы один лишь принцип, который повсеместно и с успехом он применяет в своих созданиях — машинах,— принцип заменяемости частей,— и по мере того как человек, взрослея, становился бы умнее и опытнее, по мере роста личности, он заменял бы в своем организме старые, изношенные части на новые, раз от разу более совершенные, и таким образом в 80 лет был бы гораздо сильнее и здоровее, чем в 25, в 1000 лет его личность и организм были бы многократно совершеннее, чем в 100, а когда ему исполнился бы 1 000 000 лет, он, возможно, настолько изменил бы свою конструкцию, что достиг бы бессмертия и всемогущества. Ведь уже на более ранних этапах он наверняка бы избавился от «груза звериного прошлого» вместе с избыточной сложностью. Речь идет о том, что в организме человека сохраняются «про запас, на всякий случай» устаревшие механизмы, если они когда-либо в процессе эволюции давали преимущества в борьбе за выживание. Особо это заметно в устройстве мозга, где новые участки — кора — наращены на старые слой за слоем, а в старых, естественно, хранятся и срабатывают «старые звериные инстинкты», которые так трудно сдерживать и подавлять, а тем более избавляться от них. Затем или попутно человек заменил бы свои системы дыхания, переработки энергии и информации так, чтобы свободно существовать в любом уголке Вселенной.

Уже сегодня человек пытается как-то исправлять «природный парадокс» дисбаланса личности и организма — создает для себя запчасти. Здесь он движется сразу в двух направлениях: одно — пересадка тканей и органов от доноров; другое — создание искусственных тканей и органов. Мне представляется, что в конечном счете более перспективным окажется второе направление.

Хирурги часто сетуют на механизм несовместимости тканей, препятствующий им совершать пересадки, когда все усилия врачей и все страдания больного оказываются напрасными, и организм отторгает чужую ткань, орган. Но представим себе, что происходило бы в несовершенном человеческом обществе, если бы такого механизма в природе не было, сколько бы злоупотреблений и преступлений это породило. Не зря ведь фантасты уже обкатали это «если» и показали в своих произведениях, как калечат и убивают людей, отнимая у них здоровые органы для престарелых богачей, или даже специально выращивают людей-доноров, чтобы затем брать у них органы для пересадок. А жизнь и на этот раз очень быстро подтвердила мрачные прогнозы фантастов. «Я продам почку, глаз и любой другой орган, чтобы получить возможность питаться и уплатить свои налоги» — такое объявление написал пятидесятидвухлетний аргентинский рабочий. А на вопросы журналистов, чем вызвано объявление, ответил: «Несколько месяцев ищу работу, положение мое отчаянное...» Сорокалетний безработный Боб Рейна из штата Флорида опубликовал в местной газете объявление, что готов продать свою почку за 20 тысяч долларов. Журнал «Форчун» заметил по этому поводу, что такая цена «меньше средней, запрашиваемой в десятках объявлений, появляющихся в газетах по всей стране». И вот уже доктор Барри Джекобе из Вирджинии сколачивает посредническую международную фирму по скупке человеческих органов у бедняков по бросовым ценам. В США тысячи людей записаны в очередь на пересадку им сердец, печени, почек, большинство этих людей не бедняки: ведь операция по пересадке почки стоит 30 тысяч, а печени — около 200 тысяч долларов. Находятся дельцы, предполагающие скупать оптом человеческие органы по низким ценам в развивающихся странах, а есть такие, что мечтают выращивать специальные «стада» людей-доноров на затерянных в океане островах.

Но не только несовершенство человеческого общества помеха развитию направления по пересадке естественных органов. Ведь, во-первых, и пересаженные органы износятся очень скоро; во-вторых, нельзя одному и тому же человеку подобную операцию производить многократно, и, наконец, есть органы, такие, как мозг, непосредственно связанные с личностью человека.

Конечно, в недалеком будущем человек научится получать искусственно все органы, более того, он научится с помощью генной инженерии вносить изменения в наследственный чертеж организма и его частей, но изменения эти будут непринципиальными. Так, он сможет улучшить детали, процессы, но не изменит самих СИСТЕМ усвоения энергии, переработки информации и т. д. То есть человек генетическим путем, воздействуя на наследственный чертеж, внося в него направленные изменения, сможет усовершенствовать свой организм, но в известных предопределенных границах, и они будут слишком тесными, не давая достичь цели. Так, например, можно без конца совершенствовать автомобиль, использовать скрытые резервы мощности двигателя и прочности материалов, довести скорость со 120 до 200 и даже 300 километров в час. Но чтобы повысить скорость до 1000 километров в час, понадобятся совсем иные принципы конструкции, иные материалы. А ведь нечто подобное происходит с человеком, который решил из собирателя — такого же, как все остальные дети матери-природы — стать сеятелем, и для этого ему понадобилось еще превратиться в существо социальное — исследователя и творца. А организм его, как мы ежедневно убеждаемся, для этого не предназначен. И когда человек исчерпает возможности совершенствования через генетический и различные физиологические механизмы, у него останется только один путь: создать для себя новый организм с принципиально новыми возможностями.

7.

О том, как это будет происходить, я написал немало научно-фантастических произведений, начиная с повести «Смертные и бессмертные», опубликованной в газете «Киевский комсомолец» в 1960 году. Затем рассказы и повести, выходившие в периодике и в моих сборниках: «Загадка «акулы»— 1962 г., «Встреча во времени» — 1963 г., «Виток истории» — 1966 г., «Каким ты вернешься?» — 1970 г., «Гость» — 1979 г., «Утраченное звено» — 1985 г., «Возможность ответа» — 1986 г., «Ураган» — 1986 г. и других. В них разбираются различные варианты создания искусственного организма и его частей, различные аспекты взаимоотношений человека со своим могучим детищем. Это заняло сотни страниц моих произведений, и в статье, какой бы пространной она ни была, невозможно упомянуть обо всем. Здесь я остановлюсь лишь на главных направлениях.

Мне представляется наиболее вероятным, что к построению нового организма человечество будет идти двумя путями: кибернетическим — разрабатывая все более совершенные схемы управления и переработки информации, и химическим — синтезируя новые ткани, еще более разнообразные по реакциям и ответам на раздражения, чем белки. Весомое слово скажут и создатели искусственных органов. Подробнее я расскажу об этом позже.

Может быть, вначале человек создаст помощника — кибернетического двойника. Об этом я написал рассказ «Отклонение от нормы» (сборник «Загадка «акулы», 1962) и повесть «Стрелки часов» (1964), а также в соавторстве с доктором физико-математических наук, членом-корреспондентом АН СССР А. А. Стогнием научно-проблемную книгу «КД — кибернетический двойник», впервые вышедшую в издательстве «Наукова думка» в 1971 году.

Проблема кибернетического двойника тесно связана с развитием робототехники. Когда-то человек мог обойтись помощниками, которые существовали независимо от него в окружающей природе, такими, как собака, лошадь, верблюд, слон. Теперь у него есть могучие механические помощники, о которых он мечтал. Еще совсем недавно с ними можно было встретиться только на страницах научно-фантастических произведений, а сегодня без них невозможно современное производство. В различных странах сотни тысяч роботов трудятся в заводских цехах, в лабораториях, в космосе. Они пришли как бы не из первой, а из «второй» природы, созданной человеком вокруг себя.

Всего лишь лет двадцать назад создание КД (кибернетического двойника) считалось абсолютно невозможным, технически невыполнимым. Сравнивая размеры электронной лампы и нервной клетки, ученые подсчитали, что искусственный мозг, построенный на основе блоков из электронных ламп и равный по возможному объему устройства памяти мозгу человека, то есть 12 миллиардам нейронов, должен быть по величине равен самому высокому 101-этажному небоскребу. Чтобы он работал, понадобится энергия десятков Днепрогэсов.

Но вот электронные лампы в вычислительных машинах заменили полупроводниковыми схемами и небольшими ферритовыми кольцами. Теперь «небоскреб» с 12 миллиардами ячеек памяти уменьшился до размеров одноэтажного домика, а одна небольшая тепловая электростанция вполне обеспечила бы его энергией.

Затем появились твердотелые схемы, память на тонких магнитных пленках... «Здание» все уменьшалось и уменьшалось, а с развитием кристаллической основы для памяти и способа записи информации с помощью лазеров оно уже достигло размера человеческой головы и продолжает все уменьшаться. Например, известная американская электронная компания ИБМ объявила о создании довольно мощного компьютера с интегральной схемой памяти, рассчитанной на миллион бит (единиц) информации. Вся схема настолько мала, что может свободно пройти в игольное ушко. Недалек день, когда «здание» размером с человеческую голову вместит в себя тысячи и миллионы объемов человеческой памяти. Это — одно из свидетельств могущества техники и ее создателя — человека. Почему же, имея целые линии роботов на предприятиях, человеку понадобится еще и кибернетический двойник?

8.

Уже после того как первый советский робот-луноход исследовал поверхность нашего естественного спутника, каждому стало ясно, что эра космических роботов началась и что без этих помощников невозможно решить многие из проблем покорения космоса, особенно когда это касается дальнего космоса.

С увеличением расстояния, с изменением условий понадобятся совершенно другие роботы. Достаточно поразмыслить над таким фактом: луноход потребовал лишь некоторых автономных систем, так как на трассе Земля — Луна — Земля радиосигнал идет 2,6 секунды, и в это время движущийся аппарат остается предоставленным самому себе и подстерегающим его опасностям. Но уже на дорогу к Марсу и обратно, до Земли, радиосигналу, в зависимости от противостояния Марса, потребуется от 6 до 40 минут. Поэтому, как говорил один из конструкторов «Луны-17», «управлять марсоходом так, как мы управляем луноходом, невозможно. Марсоход должен быть более автономным. На его борту должна стоять какая-то вычислительная машина, которая самостоятельно будет оценивать обстановку и принимать решение. Только в особо сложных ситуациях, может быть, потребуется вмешательство с Земли».

И американские «викинги» уже обладали искусственным мозгом — вычислительными машинами. «Нос» робота — чувствительные приборы — принюхивался к атмосфере, считал заряженные частицы, определял газовый состав. Преодолев за 11 месяцев в общей сложности 704 миллиона километров, робот отстыковался от орбитального отсека, сошел с орбиты спутника Марса. На высоте 6300 метров над планетой раскрылся огромный шестнадцатиметровый парашют, предназначенный для разреженной атмосферы. Затем включились двигатели мягкой посадки и, наконец, три «ноги», на которых красовались круглые алюминиевые башмаки, чуть спружинив, стали на красновато-желтую марсианскую почву.

Сложные «глаза» пришельца осмотрели горизонт — подмечая, что может двигаться или подавать другие признаки жизни, «уши» настороженно прислушивались — нет ли признаков марсотрясения.

Прошли десятки минут, и ученые на земных радиостанциях услышали голос своего помощника с Марса, деловито доложившего об обстановке в районе посадки. Вслед за этим космический робот начал передавать фотографии, отличающиеся большой четкостью.

Настал один из самых ответственных моментов: огромная трехметровая рука робота выдвинулась, распрямилась и взяла пробу марсианского грунта. Она спрятала пробу в «карман» — в инкубационную камеру, заполненную атмосферой планеты. Инкубация производилась при искусственном освещении. Включались «вкус и обоняние» — три мини-лаборатории, отыскивающие следы жизни в крупицах грунта.

Все это время «мозг» робота — бортовой компьютер стоимостью в 30 миллионов долларов и с памятью в 18 000 слов — вычислял, принимал команды с Земли, самостоятельно управлял многочисленными органами, составлял ответы своим хозяевам. Ему предстояло испытание: в течение двадцати двух дней, пока Марс закрыт от Земли Солнцем, обходиться без подсказки людей. Вскоре на Красную планету опустился близнец первого робота, «Викинг-2». Сообща они стали решать главную задачу: отыскивать следы существования жизни на Марсе...

Описание очень похоже на страницы научно-фантастических книг, не так ли? А ведь это документальный рассказ о пребывании совершенно реальных космических роботов «Викинга-1» и «Викинга-2» на Марсе. И еще более фантастично, что даже такой сравнительно примитивный искусственный «мозг», каким обладали «Викинги», и сравнительно примитивная программа, заложенная в него, по словам известного американского ученого Карла Сагана, профессора астрономии и космических наук Корнелльского университета, «становятся настолько сложными, что даже их создателям не по силам сразу же предугадать все возможные реакции машины, возникает ощущение, будто у компьютеров есть если не разум, то хотя бы свобода воли. Даже бортовая ЭВМ «Викингов», имеющая память всего только в 18 000 слов, уже находится на этом уровне сложности; нам не во всех случаях дано знать, как именно поступит она, получив данную команду. Если бы мы знали это, то могли бы сказать, что она «только» или «просто» машина. Но поскольку мы этого не знаем, то невольно начинаем подозревать у нее настоящий разум»...

А если это будет не Марс, а более отдаленная планета, куда сигнал идет месяцы? Совершенно ясно, что там потребуются роботы с автономным и намного более совершенным мозгом. Им придется самим принимать решения иногда за доли секунды, когда нет времени даже у быстродействующей машины, чтобы произвести все сложные расчеты, детально проанализировать обстановку. Человек в таких случаях находит решение, как мы говорим, с помощью интуиции — гениальной, если он — гений. И естественно, что если робот будет обладать моделью личности какого-нибудь гениального планетолога, то он получит преимущества перед «средним», серийным собратом — роботом без индивидуальности.

Но космос, хотя и очень важная, все же лишь одна из областей применения КД. Есть и другие...

Труд творческого работника — будь то математик или конструктор, физик или химик — немыслим в одиночку. У каждого из них есть помощники, ученики. Длительная совместная работа до предела упрощает обмен информацией. Очень часто физик, например давая лаборанту или технику задание, ограничивается несколькими словами. А чтобы сформулировать это же задание непосвященному, новому лаборанту, потребуется немало времени, возможно, его уйдет даже больше, чем выполнение самого задания. Представляете себе, сколько напряженных часов придется потратить, чтобы запрограммировать то же задание в вычислительную машину.

Но если вместо нового лаборанта, машины или серийного робота будет КД? Ему-то выдать любое задание так же просто, как самому себе. Представим же себе начало его знакомства с человеком, чьим двойником он должен стать...

На втором или третьем курсе, а может быть уже в аспирантуре, к талантливому юноше прикрепляют «робота». (Слово «робот» взято в кавычки, ибо эта система по конструкции будет намного совершеннее той, что принято именовать роботом.) Итак, условный робот, обладающий мощнейшим кибернетическим мозгом и огромной быстродействующей системой памяти, будет сопровождать студента на лекции, в библиотеку, вместе с ним решать задачи. Помимо того, робота все время будут допро-граммировать специалисты-психологи, а затем и он сам, работая вместе с человеком, станет изучать особенности мышления своего хозяина, решать задачи так, как их решил бы хозяин. Постепенно он приобретет не только аналогичный запас информации, но и научится мыслить категориями, присущими данному человеку, приобретет его алгоритмы мышления, станет его двойником. А уж понимать его он будет с полуслова...

Кибернетический двойник сможет работать точно так же, выполнять ту же самую работу, что и его хозяин, но в таких условиях, где человека постоянно подстерегает смертельный риск, где пребывание связано с большими затратами средств и огромными трудностями: на других планетах, на дне океана, в некоторых лабораториях в часы эксперимента, в критических аварийных ситуациях вроде аварии на Чернобыльской АЭС и т. д.

Есть и другие проблемы, которых без КД не решить.

Стремительное развитие науки и техники ведет к сужению и специализации отдельных ее направлений. В настоящее время нет не только универсальных математиков, но нет и универсальных алгебраистов или геометров; эти отделы, как уже упоминалось, имеют много разветвлений. На подготовку специалистов даже в узкой отрасли науки потребуются десятилетия. Для творческой самостоятельной работы им остается не так уж много времени.

В то же время, поскольку открытия все чаще происходят, как мы говорили, на стыках наук, человеку нужно иметь много разнообразных знаний, чтобы успешно справиться с какой-либо значительной проблемой.

Это противоречие может быть успешно решено в том случае, если у ученого появится помощник, способный читать научную литературу, переводить ее и реферировать, отбирать из нее то, что отобрал бы сам этот ученый, заменять его всюду, где появится не только очень опасная, не просто трудоемкая и однообразная работа, причем выполнять ее гораздо быстрее человека.

И наконец — проблема смерти. Ведь кроме того, что смерть печальна, отвратительна и т. п., в наши дни она бывает весьма убыточной для общества, особенно когда уносит крупного специалиста. Конечно, она не всевластна над человеком. Она не может зачеркнуть ни его дел, ни воспитанных им людей, учеников. Но сколько она зачеркивает! Знания и опыт, которые могли бы пригодиться для новых дел, приобретенные в тяжких трудах и мучительных сомнениях методы решения сложных задач... А сколько остается неоконченных дел, замыслов, которыми человек не успел ни с кем поделиться?

Как подсчитать убытки, которые принесла человечеству на пути прогресса смерть таких людей, как Эйнштейн или Пастер?

И если мы не можем спасти от смерти человека, то спасаем его дела: труды, мысли... А почему бы не перенести через последнюю черту еще больше — его память и специфические методы работы?

Сколько времени это сэкономило бы человечеству! Каким широким шагом пошло бы оно вперед, раскрывая тайны природы и подчиняя ее себе, торжествуя не только над болезнями, над старостью, но и над смертью... Впрочем, именно здесь проблема КД переходит в проблему сигома...

9.

Перейдем теперь к другому направлению науки, которое успешно развивается,— к созданию искусственных тканей и органов. Сохранились описания пластических операций, сделанных в Индии почти тридцать веков назад, еще за тысячу лет до нашей эры. Есть свидетельства о подобных операциях, которые пробовали делать жрецы Древнего Египта. И всегда возникала проблема: где взять материал, заменяющий живую ткань? Врачи древности пробовали замещать дефекты костей черепа скорлупой кокосового ореха, золотыми и серебряными пластинками, затем для подобных восстановительных (аллопластических) операций стали применять каучук, янтарь, парафин, стекло, резину, пробку, различное дерево и кору. Ну, конечно, ни один из этих материалов не мог стать настоящим заменителем. Ведь кроме того, что материал должен быть прочным, гигиеничным, легким, принимающим различную форму, необходимо, чтобы он не рассасывался и не отравлял организм ядами своего распада, чтобы он был нетоксичным. Должны были пройти многие столетия, прежде чем появились пластмассы, такие, как полиметилметакрилат, полиэтилен, полихлорвинил, капрон, дакрон и др. Теперь уже больным можно было заменить омертвевшую головку бедра пластмассовой — и человек начинал ходить. С помощью пластмассовых вкладышей восстанавливают недостающие фаланги при потере пальцев руки, вводят подобные вкладыши под кожу вместо костей черепа, и они хорошо приживаются, заменяя костную ткань; с помощью мягких пластмасс делают протезы носа, ушей; всем известны различные зубные протезы... Уже становятся обычными операции по замене помутневшего хрусталика глаза на искусственный, замене клапанов сердца, деталей мочевого пузыря... Сейчас на повестке дня создание таких сложных органов, как искусственное сердце, почки, печень.

Еще несколько десятилетий назад искусственное сердце, а вернее, часть его, представляло собой пластмассовый ящик с переключателями, похожими на детали радиоприемника. Такой прибор работал на батарейках от карманного фонарика.

Первые искусственные почки были достаточно громоздкими, их изготовляли из полунепроницаемых целлофановых пленок. Кровь из вены руки шла по трубкам в аппарат, где процеживалась через пленки, и шлаки уходили в окружающую жидкость, а очищенная кровь по другим трубкам подавалась в вены ноги. Одна операция с применением такой почки требовала более полутонны освобожденной от солей воды.

Искусственные органы все время уменьшались и совершенствовались параллельно с совершенствованием искусственных тканей и развитием микроэлектроники. Грандиозность задачи, стоящей перед их создателями, можно себе представить, если сравнить, например, такой естественный двигатель, как сердце, делающий за 70 лет жизни два с половиной миллиона сокращений и расширений, с автомобильным мотором, который — в самом лучшем случае — после 400 миллионов ударов поршня, что соответствует 100 тысячам километров пройденного пути, приходится менять. А сердце здорового человека совершает в 6 раз больше ударов, прежде чем появятся первые ощутимые признаки износа.

И все же находились люди, дерзающие создавать «вместо сердца пламенный мотор». Их усилия не были напрасными. В 1963 году появились усовершенствованные сердечные насосы и камеры — заменители желудочков, работающие на сжатом воздухе. А в апреле 1969 года первый пациент, сорокасемилетний Хаскелл Карп из Иллинойса (США) прожил 64 часа с пластмассовым насосом в груди.

В разработку искусственных сердец включались различные специалисты по гидравлическим и пневматическим двигателям и аэродинамике, электротехнике, кибернетике, психологии, физиологи, хирурги, химики; составляли подробные «карты» сердца, каталоги его пороков, экспериментировали с различными видами клапанов, испытывали тысячи видов пластмасс, проводили испытания разных типов искусственных сердец на электронных моделях. Комбинировались всевозможные ткани, в том числе пластмассовая основа с поверхностным слоем живых клеток. Во Франции было сконструировано искусственное сердце с двумя желудочками и двойной мембраной, работающее на сжатом воздухе и питающееся от батареек; в другой модели Двигателем являлась миниатюрная водяная турбина; в третьей — в сердечный модуль монтировался вращающийся компрессор. В разных странах испытывались сотни различных моделей искусственных сердец. В Иллинойском университете была создана модель, по размерам и форме не отличающаяся от естественного сердца. Оболочка была сделана из синтетического материала, а внутри помещались мини-насос и электродвигатель. Такое сердце в опытах на животных помещали на место живого, крепили скобами к позвоночнику, а затем подсоединяли к нему систему кровоснабжения. Батарейки питания укреплялись на теле животного. Оказалось, что гарантийный срок работы такого сердца может быть продлен до 30 лет.

И вот уже в декабре 1982 года на медицинском факультете американского университета в Сол-Лейк-Сити доктор У. Деврис осуществил пересадку искусственного сердца шестидесятидвухлетнему Барни Кларку, который прожил после нее 112 дней. Таких операций становится все больше, в том числе и в нашей стране, их техника и модели сердец совершенствуются, уже есть такие, которые считают перспективными для серийного изготовления. Одновременно появился богатейший ассортимент пластических тканей: нейлон, лавсан, перлон, орлон, дакрон и др. Их так много, что начинают шутить о «нейлоновом веке» восстановительной хирургии. Уже хирурги знают, что при инфаркте миокарда лучше применять нейлоновые «заплаточки», для сосудов годятся лавсан и тот же нейлон, мышцы «предпочитают» сетчатые или плетеные протезы из нейлона, лавсана, айвелона. А поиск все более совершенных тканей для органов, сосудов, мышц продолжается.

Конструкторы, инженеры, врачи совершенствуют искусственную почку, изобретают все новые ее модели, проверяют на разных режимах работы, выявляют новые ее назначения. Выяснилось, например, что при некоторых психических заболеваниях применение искусственной почки и поддержание состава крови на определенном уровне способствует лечению больного.

Одна из моделей искусственных легких — мембранные органы из тефлона и силикона, выполненные в виде складчатых мешков, внутри которых циркулирует кровь, а кислород проходит у их наружных стенок. Затем мембраны заменили микропористыми деталями, чтобы облегчить газообмен. Сейчас конструируются наборы из миниатюрных легочных капилляров, которые можно было бы подсаживать больному вместо разрушенного естественного легкого.

На очереди — искусственная печень. Ее пробуют создавать из различных абсорбентов, в основном резин. Эти работы пока еще в самом начале.

И все же придет день, когда встретить человека с искусственным сердцем, легким, почкой, печенью будет так же просто и обычно, как сегодня встретить человека с искусственными зубами. Эта «неестественность» перестанет пугать, как уже не пугают искусственные сердечные клапаны. Более того, человек сможет выбрать для себя модель искусственного органа из множества моделей, которые ему предложит промышленность.

К тому времени и домашний робот — сначала в виде уборщика, повара, секретаря, затем и кибернетического двойника — станет привычным явлением. И человек будет все чаще наблюдать преимущества созданных им искусственных органов и искусственных существ перед теми, которые создала природа, и все чаще станет задумываться над этим...

10.

Возможны разные решения проблемы искусственного организма, в том числе и варианты полуискусственного-полуестественного, подобного человеку со множеством искусственных органов и тканей, неоднократно описанного в научной фантастике. Один из таких вариантов предложили в шестидесятые годы американские ученые Клайнс и Клайни, назвав его киборгом. Это — кибернетический организм, в который бы пересадили мозг, взятый у погибшего в аварии человека. Клайнс и Клайни считали добровольную киборгизацию человечества делом недалекого будущего.

Такая гипотеза кажется мне неприемлемой главным образом потому, что она предусматривает смерть того существа, у которого берут мозг для киборга.

В то же время ни кибернетический двойник, ни сигом никоим образом не посягают на существование и развитие гомо сапиенса. Они просто позволят ему как бы удвоить свою личность, оставив одну из них развиваться в человеческом теле, а вторую, ее копию,— подобно тому, как писатель оставляет модель своей личности в книгах,— переписать на искусственный организм, который продолжит свой творческий путь, возможно, далеко за пределами Солнечной системы, во всяком случае там, где пожелает человек.

От строительства кибернетического двойника к созданию сигома человек сумеет перейти тогда, когда ясно осознает, что же в нем самое главное и что следует переносить в новый организм.

Чтобы ответить на этот вопрос, надо определить, что такое человеческая личность. Приведем такой пример. С одним из ваших знакомых — назовем его условно Иваном Ивановичем — случилось несчастье. Уже после клинической смерти Ивана Ивановича врачам удалось его оживить, но сознание к нему не вернулось. Он ничего не помнит, не умеет ничего делать: ни говорить, ни двигаться, ни есть... Такие случаи известны медицине.

И вот перед вами — живой труп. Все черты его лица вам знакомы. Более того, это тот же организм, состоящий из тех же клеток, содержащих наследственную информацию Ивана Ивановича. Необратимо поражен лишь маленький участок мозга — клетки, отвечающие за извлечение информации из устройства памяти,— некий «пусковой механизм» памяти. А рядом с «живым трупом» стоит кибернетический двойник Ивана Ивановича, помнящий все, что помнил он и умеющий точно так же, как он, с помощью тех же специфических методов, тех же алгоритмов решать разнообразные задачи. У него нет ни одной клетки вашего приятеля, но когда он заговорит его словами, когда выскажет его мысли и будет свободно вспоминать все, что никогда уже не вспомнит тот, он будет для вас больше Иваном Ивановичем, чем «живой труп».

Ибо не организм, в том числе мозг, а лишь память и индивидуальные методы решения разных вопросов служат главной характеристикой личности, являются ее сущностью. А их можно переписать на другой организм, более мощный и совершенный, не нуждающийся в пище, воде, кислороде — во всем, что приковывает его к одной планетной системе, что мешает ему путешествовать, заселять космос. Конечно, это будет личность на определенном этапе, в определенный момент, и развиваться ей предстоит уже в принципиально новом организме. При переносе неизбежно что-то будет утрачено, и важно приобрести больше, чем потеряно, не утратить ничего существенного, ничего из характеристик личности. Это очень сложная задача, но решение ее полностью зависит от человека, от его возможностей. Если мы верим в них, то должны верить, что он справится и с такой задачей, обретя подлинное всемогущество.

Возможно, в будущем выяснится, что создание кибернетического двойника не является обязательным этапом на пути к созданию сигома, что возможен сразу синтез многих личностей в одном высокоорганизованном существе, состоящем из материалов, которые нам пока и не снились; что система КД не наилучший вид программирования и моделирования, но на данном этапе она позволит перескочить через пропасть непознанного в области изучения наилучших моделей человеческого поведения и, таким образом, даст возможность создать копию, не познав до конца оригинала. Вольно или невольно к осуществлению этой идеи движутся ученые во многих странах. В последнее время появились сообщения, что ученым из объединения КЕС — Комиссии европейских сообществ, являющейся исполнительным органом «Общего рынка»,— поручено создать программу для ЭВМ с человеческим поведением (то есть, по сути, программу типа КД). Они должны научить машину изучать различные науки, видеть, узнавать предметы, высказывать свои суждения.

А в Японии одна из крупнейших электротехнических компаний «Фудзицу» разработала технологию так называемого нейрокомпьютера, и ее специалисты утверждают, что он будет «функционировать как человеческий мозг». Это уже новый качественный этап в развитии компьютерной техники даже по сравнению с машинами пятого поколения, существующими пока лишь как отдельные экспериментальные образцы. Специалист фирмы господин Моригути так говорит о возможностях этой машины:

— Мы поставили перед собой задачу — научить компьютер думать самостоятельно и действовать автономно. А чтобы достичь этой цели, взяли за основу принципы работы человеческого мозга. Наша разработка, о которой идет речь, является, по существу, первым прототипом биокомпьютера, то есть такой машины, которая сочетает в себе биотехнологию с электроникой. Центральным элементом мозга выступает нейроклетка, впитывающая в себя, как губка, разнообразную информацию. А в нашем компьютере роль такой клетки играют особые полупроводники, которые мы назвали «нейрочипами». В мозгу человека функционируют около 14 миллиардов нейроклеток, а нейрокомпьютер «Фудзицу» по своим возможностям можно приравнять к 100 тысячам...

Конечно, это огромная разница, но не стоит забывать, что и у компьютерных схем есть свои преимущества: сигналы по ним движутся в десятки и сотни тысяч раз быстрее, чем по нервному волокну, а это позволяет уже современным машинам с объемом памяти и пластичности, равным всего-навсего 6 мозговым клеткам, решать задачи, непосильные для человеческого мозга.

— Будущий компьютерный мозг можно сравнить с мозгом ребенка,— продолжает Моригути.— Его многому нужно будет научить. Но после полученной дозы информации нейрокомпьютер уже не будет нуждаться в постоянных подсказках и указаниях, он сам станет анализировать поступающую по собственным «клеткам» информацию, оценивать ее результаты, высчитывать варианты возможных действий и выбирать из множества оптимальный.

Благодаря подобным сообщениям, автор гипотезы «Выход из круга с помощью создания искусственного организма» должен признать, что процесс создания кибернетического двойника — хотя и не всегда употребляется термин КД — идет быстрее, чем я предполагал. Впрочем, это касается и синтеза искусственных тканей и органов, из которых когда-нибудь создадут первое «тело» для сигома.

В целом же, создавая сигомов, человек только выигрывает, ничего не теряя. Как уже говорилось, ни сигом, ни кибернетический двойник не вытесняют своего творца, не посягают ни на какие блага в том мире, где живет и развивается гомо сапиенс. Если спросить любого человека, согласен ли он часть своей личности и своей памяти удвоить, записав ее не на бумаге или магнитной ленте, а в мозгу сигома; если сказать человеку: ты преспокойно будешь жить, продолжать свои дела, совершенствовать свою личность, а он уйдет в бесконечные просторы космоса выполнять твою волю,— согласен ли ты на это? Через сто или тысячу лет, когда тебя уже не будет, часть твоего «я» в сигоме сохранится, а вместе с ним сохранишься и ты — больше, чем в кровных детях своих, с присущими тебе алгоритмами мышления, методами познания, со всей оригинальностью личности. Возможно, даже противник искусственного интеллекта ответит: согласен!

А потому хочется надеяться, что далекие потомки наши, дети человеческого разума — сигомы, будут жить во Вселенной вечно, познавая ее и себя, лишенные страха перед смертью и болезнями, совершенствуя себя и Вселенную и помня о бесконечной доброте и величии своего творца, который создал их более совершенными и счастливыми, чем был сам.

11.

Тема искусственного человека не нова в фантастике. Но проблема создания КД, а затем сигома отличается тем, что человек создаст не голема, не механических рабов, которые восстанут против его господства, как в пьесе К. Чапека, не просто своих слуг и помощников — биороботов, а воссоздаст самого себя в могучем организме с колоссальной памятью, ячейками которой послужат атомы (молекулярный уровень устройства памяти в кибернетике уже наступил) со множеством сигнальных систем, по которым импульсы будут пробегать с околосветовыми скоростями. Недавно генетики подсчитывали, что при естественном развитии род гомо сапиенса сможет просуществовать около 300 тысяч лет. За это время в его генотипе под воздействием изменений среды, болезней, лекарств и прочего накопятся ошибки, которые неизбежно приведут к вырождению, что подтвердит формулу: все, что имеет начало, имеет и конец (опять предопределенность круга). Конечно, развитие генной инженерии может удлинить этот срок. Но еще раньше, осознав, что в нем главное, человек перенесет это в новый организм, в новую форму сигома. Человек будущего не будет ни хилым уродцем с большой головой и слабыми конечностями, ни увеличенной копией себя сегодняшнего, он будет таким, каким захочет и каким сможет себя создать. И если нельзя перешагнуть ограничения природы в естественном облике, то, чтобы не исчезнуть бесследно, надо создать себя в новом обличье, в сверхорганизме сигома, и ему дать возможность совершенствоваться бесконечно, изменяя себя в соответствии с накопленным опытом.

Вот такое существо сможет выйти из колбы — пока сигом это делает в моих повестях «Гость» и «Последний сигнал» — и сообщит людям, что находится за ее пределами, и каким видится ему наш мир извне. Тем самым, в дополнение к другим исследованиям, он поможет установить структуру мира и узнать наши истинные сущность и предназначение.