Найти Эдем. Сборник фантастики.

ВИНО АСКАНТЫ.

…Мой путь пролегал вне их мира; если мое существование было рекой, то по крайней мере один очень крупный рукав ее протекал за пределами их мира. Франц Кафка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСАДНИК В ЧУЖИХ ПРОСТРАНСТВАХ.

1.

Перед поворотом тропа еще больше сужалась, двум всадникам здесь было не разминуться. С одной стороны ее теснила бугристая каменная стена, заслонившая солнце, с другой подступал крутой склон холма, до самой вершины поросший колючим кустарником. Черные ветви с длинными шипами растопырились вдоль тропы, угрожая поранить коня и всадника. Пробираться здесь можно было только прижимаясь к стене, покрытой лиловыми разводами мха, и отводя мечом шипастые ветви. Грон двигался вперед, обдирая плечом жестко шуршащий мох, подобрав полы плаща, и уже почти миновал поворот, но вдруг натянул поводья. Рыжий конь послушно замер, потом мягко опустил копыто, и Грон, вложив меч в ножны, нагнулся и снял с клейкого шипа обрывок коричневой ткани. Разгладил на ладони, сбросил в блеклую дорожную пыль со следами копыт.

— Вперед, Тинтан!

Его предположение подтвердилось. Теперь он знал, кто именно, опередив его, проехал по этой тропе. Десятка озерных метателей. Десять коней, десять копий, десять топоров и не меньше полусотни кинжалов. А возможно, даже и не десятка, а десятка с пятеркой. Пятерка — ядро, неуклонно стремящееся к цели, десятка — живая стена вокруг ядра: овальные щиты, копья наизготовку — трое впереди, трое сзади, и по двое справа и слева. Так принято у них, проклятых озерных метателей. И, выходит, неспроста кружили они в окрестностях Искалора, подчеркнуто безразличные ко всему, с белыми лентами мира через плечо, не ради очередных переговоров явились из Долины Темных Озер, не пение утренних дев привело их под башни в канун самых теплых ночей. Озерные метатели. Они опередили его.

Один против десяти — не очень хорошее соотношение. А тем более против пятнадцати. Нужно догнать метателей, окончательно выяснить силы противника и продумать дальнейшие действия.

Грон медленно продвигался по тропе под неутомимым солнцем, которое уже начало плавное незаметное скольжение вниз, к основанию изумрудно-прозрачного жаркого неба. Троп, наконец, расширилась, превратилась в дорогу. Остались за спиной серые скалы и черный холм, и впереди, за обширной низиной, покрытой тихо шуршащей под ветром высокой травой, показался лес. На самом дне низины дорогу пересекал неширокий ручей с темной водой. Влажная полоса песка у ручья была изрыта конскими копытами. Крупные черные птицы, почти касаясь крыльями травы, метались зигзагами, то и дело с визгом проносясь перед конем. Тинтан встречал их недовольным фырканьем, косился на невозмутимого Грона.

У ручья Грон остановился, спрыгнул на песок. Огляделся, коротко приказал: «Наблюдай, Тинтан», — и начал раздеваться. Развязал узел на груди, снял голубой плащ, перебросил его через седло. Расстегнул широкий кожаный пояс с тремя кинжалами, уложил поверх плаща. Освободился от пропотевшей сорочки, достал свежую из расшитой разноцветным бисером большой дорожной сумки, притороченной к седлу. Стянул невысокие сапоги со шнуровкой. Подумал немного, и снял с головы голубую повязку, перехватывавшую его длинные темные волосы. Похлопал себя ладонью по груди и, обнаженный, склонился над ручьем, ощущая кожей размеренный невидимый бег теплого ветра, пропитанного запахом незнакомых цветов. Поглядел на свое отражение — возник в воде широкоплечий, высокий и крепкий боец с узким, чуть вытянутым бородатым лицом, — зачерпнул ладонями прохладную воду, смыл с лица дорожную пыль. Зашел в ручей и с наслаждением начал плескаться, распугав черных птиц, с криками умчавшихся за косогор. Завел в воду Тинтана и долго обливал его рыжие бока.

Потом, уже доехав до леса, Грон вытер мокрые волосы, вновь обхватил их лентой и подтянул повыше ножны с мечом.

— А теперь, Тинтан, слушай меня, — строго сказал он. — Сейчас мы с тобой пустимся в погоню вот по этим следам. Так что вперед, но не зевай, и я тоже постараюсь не зевать. Здесь могут быть любые неожиданности. Ты понял меня, Тинтан?

Конь коротко фыркнул, переступил с ноги на ногу, показывая, вероятно, что вполне согласен со всем, сказанным Гроном.

— А если понял — поехали!

Грон хлопнул ладонью по шее коня, и Тинтан, словно только и ждал этого сигнала, сорвался с места и полетел по лесной дороге, отбрасывая копытами песок, сухие серые листья и потрескавшиеся сморщенные шарики лиловых грибов.

Полоса неба над дорогой уже налилась сгустившейся зеленью, и втянули мохнатые пестрые головки в свои зеленые домики придорожные цветы, и шестикрылые огненно-яркие большие бабочки попрятались под кору искривленных истуканов-деревьев, а Грон все мчался сквозь лес, надеясь до темноты догнать озерных метателей. Проносились мимо неохватные стволы и раскидистые кустарники, усыпанные неведомыми ягодами, проплывали по сторонам тихие зеленые поляны, и то и дело колыхалась трава на полянах, и прорывалось сквозь конский топот громкое бульканье — наверное, это не поляны были, а бездонные болота, притаившиеся под видом полян. Дорога разматывалась бесконечным клубком, шарахалась из поворота в поворот, огибая завалы, овраги и болота, содрогалась от ударов мощных конских ног, подставляла песчаную спину коню и всаднике с развевающимися темными волосами, и Грон летел вперед, щурясь от потока теплого воздуха, бьющего в лицо, но замечая все вокруг, готовый отразить любой выпад дикого чужого леса.

И когда безмятежное небо только начало приоткрывать первые звездные глаза, Грон настиг тех, кто опередил его в броске в эти известные лишь молве края. Тинтан внезапно умерил прыть, словно устал от долгой скачки, перешел на шаг, а потом остановился и дважды тихо стукнул копытом. Грон замер, вглядываясь в подкравшийся полумрак, прислушиваясь, — вокруг было тихо, только вдали, в сумрачных дебрях, монотонно стонал кто-то: то ли птица, то ли зверь.

— Ты их почуял, Тинтан? — тихо спросил он, наклонившись к шее коня.

Тинтан еще раз поднял и опустил копыто, и Грон благодарно погладил его по рыжей гриве.

— Да хранят тебя духи рассвета! А теперь потихоньку вперед, дружище, мне надо их увидеть.

Он слегка встряхнул поводьями и конь медленно тронулся с места, неслышно, словно крадучись, переставляя копыта. Грон, приподнявшись на стременах, напряженно смотрел вперед. Почувствовав запах дыма и услышав голоса, он мягко спрыгнул на землю и легким толчком кулака направил коня к кустам. А сам осторожно двинулся на звук голосов, держась поближе к краю дороги и почти слившись плащом с темными стволами.

Да, это были озерные метатели, похоже, те самые, что совсем недавно полусонными группками разъезжали неподалеку от стен Искалора, изображая полнейшее равнодушие ко всему на свете. Они устроились на придорожной поляне, разожгли костры, варили в широкобоких котелках свою обычную горькую похлебку и, судя по всему, собирались здесь заночевать, потому что их длинные плащи были расстелены на траве у ног стоящих кольцом коней, и кто-то уже лежал там, утомленный долгим переходом, а на дороге, опираясь на копья, застыли часовые.

Грон, протирая глаза, заслезившиеся от едкого дыма, попытался сосчитать озерных метателей. Потом прислонился к шершавому стволу и задумался.

Духи черных равнин послали ему не десятку, и даже не десятку с пятеркой озерных метателей. По меньшей мере двадцать видавших виды воинов расположились на лесной поляне под проснувшимися звездами, двадцать безжалостных грозных рубак, способных на все — навсегда впечаталась в память Грона выжженная Энесса, и чернее Черной Беды была расчетливая и жуткая резня в Илле после пророчества Варугда Исступленного… Кто же отправил их в путь, чья воля вывела из Долины Темных Озер, с кем встречались они у стен Искалора и как узнали дорогу в эти чужие пространства?

Грон посмотрел на черное небо со слабыми звездами. Ночная Сестра еще не взошла и можно будет, обогнув лесом пост метателей, ускользнуть от них в темноте и скакать всю ночь до рассвета. Пусть попробуют его догнать!

Тинтан терпеливо ждал у кустов. Взяв коня под уздцы, Грон углубился в чащу, по широкой дуге обходя лагерь озерных метателей. Он пробирался вперед медленно и осторожно, разводя мечом шуршащие ветви, перед каждым шагом ощупывая носком сапога почву перед собой. Чем сильнее наваливалась на лес ночь, темнотой проливаясь с неба, тем больше шорохов, скрипов, стуков и чьих-то тяжелых вздохов доносилось со всех сторон. Ночной шум леса скрадывал звуки шагов Грона и Тинтана, но мог таить и угрозу. Кто знает, какая свирепая тварь вздыхает там, в черной глубине?

Зашуршало сбоку, послышалось чье-то прерывистое дыхание — Тинтан остановился, и Грон наугад выбросил перед собой руку с мечом, резкими взмахами крестообразно прочертив темноту. Кто-то невидимый коротко рыкнул, захлопали тяжелые крылья, покатился прочь тревожный шелест — и все вокруг стихло на мгновение, а потом вновь зазвучали шорохи, скрипы и стуки. Грон постоял, сжимая меч, пробормотал: «Нет, так не годится!» — и, нашарив ближайший узловатый ствол, полез вверх, нащупывая ветки потолще. И увидел, наконец, отблески костров. Трепещущий свет наскакивал на темноту далеко позади, и можно было выбираться на дорогу — пусть часовые озерных метателей напрасно караулят хоть до следующего полудня!

Ночная Сестра бледным подобием солнца давно уже печалилась в небе, когда Грон выехал из леса. Дорога уходила вниз, к необъятным холмистым пространствам, застывшим под неярким светом, льющимся с высоты. Пространства казались спокойными и пустынными — и Грон облегченно вздохнул и расправил плечи, предвкушая отдых на рассвете. Вот только сделать еще один бросок. Сейчас он пришпорит Тинтана, умчится в глубь этих тихих пространств, подальше от леса, от озерных метателей — и тоже устроит привал. Хоть короткий, но все-таки привал.

Он рванулся вперед — и вновь задрожала земля под ногами коня, и многократное эхо застучало, заметалось между холмами, уносясь к звездам, и устремился в лицо душистый поток ночного воздуха, настоянного на нетронутых травах. И вдруг прокатился над холмами свирепый рев, словно разом проснулись семьсот семьдесят семь духов черных равнин, словно исторгли злобный вопль вырвавшиеся из пучины пожиратели звезд, когда-то низвергнутые с небес в древней битве с духами рассвета. Рев раздирал ночную тишину, и, казалось, звезды содрогнулись в небе — и Тинтан тревожно заржал, продолжая мчаться сквозь ночь.

Это ревел дракон на холме. Грон видел в свете Ночной Сестры его горбатый громоздкий силуэт с багровыми сверкающими глазами и, выхватив меч, направил Тинтана вверх по склону, потому что дракон, вытянув когтистые лапы перед собой и продолжая реветь, теснил светловолосого всадника на белом коне, отчаянно размахивавшего обломком копья. Белый конь оступился, всадник едва удержался в седле и огромная лапа чудовища накрыла его. Грон подлетел сбоку, с размаху рубанул мечом раз, другой, третий… Дракон вздрогнул, захрапел, повернул остроухую уродливую голову к новому противнику, разинул зубастую пасть — и Грон, вздыбив коня, изо всех сил ткнул мечом прямо в выпуклый багровый глаз. И оглох от дикого вопля, сотрясшего небо, и унесся вместе с Тинтаном к груде камней на склоне, возле которой пытался встать на ноги белый скакун и неподвижно лежал ночной незнакомец.

Дракон выл и хрипел, содрогаясь огромным чешуйчатым телом, бил хвостом, поднимая пыль, и медленно заваливался на спину. Грон, крепко сжимая ногами бока коня, кружил рядом, держа меч наизготовку, внимательно следя за каждым движением издыхающего порождения мрака. Дернулась — и опустилась трехглазая голова, и иссяк фонтан, бивший из раны.

И на холмы вернулась тишина, осела пыль, и Ночная Сестра в вышине вновь смотрела на нижний мир отстраненно и печально. Грон быстро спешился, подбежал к незнакомцу, осторожно перевернул на спину. Незнакомец застонал, не открывая глаз. Кожа на его щеке была содрана, лицо и спутанные волосы потемнели от крови, так же как и разодранный лапой дракона плащ. Он был совсем молод, хотя и не уступал Грону ростом и широкими плечами. На его груди висел на тонкой цепочке изогнутый нож с белой костяной рукоятью.

Грон прислушался к прерывистому дыханию незнакомца и оглянулся. Туша дракона громоздилась на склоне шагах в тридцати от камней, все еще придавливая холм своей тяжестью, но уже медленно опадая, словно проваливаясь внутрь себя, меняя очертания. Скоро сквозь нее будут видны звезды, и дракон растворится, уйдет в тусклый неведомый мир, населенный только тенями, только отражениями, только воспоминаниями обо всех, когда-то существовавших под солнцем.

— Ко… готь… — едва разжимая губы, с трудом выдохнул незнакомец. Нужно отре… зать кусок… когтя…

Грон распрямился. Положение не такое плохое, если юноша уже пришел в себя. Тогда все поправимо.

Он направился вверх по склону, нашаривая кинжал под плащом, — нужно было спешить, иначе коготь исчезнет вместе с драконом, — а когда вернулся, незнакомец уже полусидел, привалившись спиной к камню, и постанывая от боли.

— Вот, — коротко сказал Грон и положил перед юношей обрубок черного драконьего когтя.

— Благодарю, — тихо отозвался юноша. — Прости, мне трудно говорить…

— Ты потерял много крови. Еще немного потерпи, сейчас дела пойдут лучше. У меня есть ориосская мазь, ее нужно только немного разогреть. Тинтан, иди ко мне!

Тинтан, стоявший неподалеку вместе с белым конем, повернул голову к хозяину, подошел, поводя глазом в сторону тающего тела дракона. Грон порылся в сумке, извлек два туго перетянутых веревками мешочка — темный и светлый, небольшую медную чашу с вычурными ручками в виде диковинных рыб и узкий сосуд с остроконечной крышкой, блеснувшей в свете Ночной Сестры. Присел, развязал веревки, высыпал на землю немного белого порошка из одного мешочка, добавил черного, похожего на толченый уголь, из другого, перемешал лезвием кинжала. Раздалось тихое шипение, что-то затрещало — и высыпанное из мешочков содержимое вдруг стало багровым, словно драконий глаз, и Грон прикрыл рукой лицо, заслоняясь от жара. Откупорил сосуд, наклонил над чашей — потянулась из горлышка густая прозрачная масса; поставил чашу на багровое горячее пятно. Незнакомец настороженно следил за действиями Грона.

— За… чем?..

Грон поднялся, подошел к нему.

— Это ориосская мазь. Разве ты никогда о ней не слыхал?

— Нет.

— Лучшее средство от ран. Сейчас ты сам почувствуешь. Я смажу твои раны и тебя сразу потянет в сон. Ты уснешь, а утром будешь таким же, как до столкновения с этим чудовищем. Наберись терпения, скоро боль пройдет.

Когда незнакомец уснул после врачевания, Грон расседлал обоих коней, залил водой из фляги горячее пятно из смеси чудесных порошков и немного постоял, задумчиво глядя на звезды. Он ни на мгновение не забывал о ночующих в лесу озерных метателях. Двинувшись дальше в путь, они, конечно, заметят следы копыт на дороге и, безусловно, постараются узнать, кто и с какой целью из обогнал. И куда спешит. Но бросить чуть не ставшего жертвой дракона неосторожного юношу было просто невозможно. Что ж, надо подождать до утра. «Утро мудрее, чем вечер», — подумал Грон и усмехнулся: кажется, он придумал неплохое высказывание, достойное семи мудрецов Искалора!

Теперь, когда жизнь юноши была уже вне опасности, Грон решил подняться на холм; туша дракона бесследно растаяла, чудовище погрузилось в мир теней. Когда он отрезал кинжалом коготь для незнакомца, то заметил, что из земли возле раздвоенного конца длинного драконьего хвоста словно бы истекает слабый дрожащий свет. Тогда не было времени полюбопытствовать, что же это за странный свет — нужно было спешить к израненному юноше. Так почему не сделать это теперь?

На вершине холма было тихо и пусто, словно никогда не водились там драконы, не ревели, сотрясая небеса, не бросались на одиноких неопытных всадников. Хотя кто на кого напал, было пока неясно. Почему всадник свернул с дороги и оказался на холме? И зачем ему драконий коготь? Может быть, именно из-за этого когтя юноша так опрометчиво и напал на дракона?

Пусто было на вершине холма, но Грон прошел дальше, туда, где еще недавно метался по земле хвост чудовища. И увидел круглое углубление в половину человеческого роста. Странно гладкие, словно зеркальные, склоны все еще слабо светились, но тускнели все больше и больше. На вогнутом дне, рядом с какими-то палками, похожими на обломки копий, и набитыми чем-то мешками, лежали, раскинув руки, два обезглавленных тела. Грон невольно стиснул кинжал и сдавленно выругался, помянув пожирателей звезд. Жертвы дракона? Он вгляделся получше и изумленно поднял брови. В яме лежали не трупы, а диковинная черная одежда с узкими длинными рукавами и штанинами. Словно стянули кожу с человека и бросили в яму.

Он лег на землю у края ямы и поочередно вытащил палки, мешки и одежду. Склоны потухли, словно кто-то задул спрятанную внутри, с обратной их стороны, слабые свечи. Сидя на корточках, Грон перебирал и разглядывал то, что, вероятно, охранял дракон, и быстро все сообразил. Черная одежда не простая одежда. Удивительно легкая, скользкая на ощупь, беспрепятственно растягивающаяся, но тут же принимающая прежнюю форму, стоит только разжать пальцы. Странная гладкая ткань, словно бы изготовленная не на ткацком станке, а целиком отлитая из какого-то неизвестного материала. Грон пытался порвать ее, разрезать кинжалом, проткнуть насквозь, однако она не поддавалась. Почти невесомая, но удивительно прочная защитная одежда, творение неведомых мастеров. Нет, не зря ее охранял дракон! Уж не небесные ли искусники, живущие на Ночной Сестре, изготовили ее и укрыли от чужих глаз в этих таинственных краях?

В обоих мешках оказались стрелы. Мешки тоже были непростые, не походили на изделия ремесленников Искалора. Тонкие, полупрозрачные, с широкой шероховатой лямкой, чтобы надежно держаться на плече. Стрелы были гибкими, с легким жестким оперением, их острые наконечники, без сомнения, вполне могли насквозь проткнуть не только человека, но и коня. И стало ясно назначение двух гладких трубок с поперечной дугой и продольными прорезями. Трубки были арбалетами необычной формы, их дуги удобно упирались в плечо.

Разобравшись в механизме арбалета, Грон выпустил стрелу в направлении Ночной Сестры — стрела со свистом унеслась в неподвижный воздух — и, собрав боевое снаряжение, отправился обратно.

Спали Тинтан и белый конь, спал незнакомый юноша, закутавшись в разорванный плащ. Теперь, пока действует ориосская мазь, ничто не сможет разбудить его, даже рев сотни драконов.

Грон сел на камень напротив юноши, разложил на дорожной скатерти копченое мясо, хлеб, остро пахнущий сыр. Накалывая куски на острие кинжала, медленно ел, запивая душистым цветочным вином. Вот теперь, наконец, можно было немного поспать, а потом следить — не появятся ли внезапно озерные метатели? Ориосская мазь залечит раны юноши не раньше, чем встанет солнце, и лишь тогда можно будет двигаться дальше. Оставалось рассчитывать на то, что метатели тоже тронутся в путь только утром, после долгого плотного завтрака. И он все-таки намного оторвался от них. А поговорить с незнакомцем придется только в дороге, если, конечно, юноша не последует дальше своим путем.

— Тинтан, прислушивайся одним ухом, — сказал Грон, заталкивая скатерть в сумку. — Спускайся вниз, там сочная трава, а я чуть-чуть вздремну.

Он проводил взглядом послушно направившегося в долину коня, вытянулся на земле возле боевого снаряжения, добытого в драконьей яме, и закрыл глаза. Тихо и спокойно было на бескрайних холмистых пространствах, но Ночная Сестра, застывшая в звездном небе, казалась щитом озерного метателя.

2.

Что-то прохладное и мокрое коснулось лба, потекло по лицу. Грон мгновенно проснулся, заслонился ладонью, досадуя на утренний дождь размоет дорогу и замедлит продвижение к цели, — но это был не дождь. Над ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял Тинтан; с мокрой рыжей гривы часто-часто скользили вниз прозрачные крупные капли. Грон пружинисто поднялся, распахнул плащ, вдохнул утренний воздух. Легкие волны незнакомого душистого запаха набегали от зарослей зеленых растений с длинными гладкими стеблями, увенчанными золотистыми пушистыми шарами. Золотистая линия огибала небольшое озеро с неподвижной голубоватой водой. Почти непрерывно то тут, то там сразу по два-три шара отрывались от стеблей, взмывали в воздух, парили над озером и неслышно погружались в воду, словно падал с безоблачного неба золотой дождь. С трех сторон озеро подковой обступал редкий лесок, нежаркое еще утреннее солнце просвечивало его насквозь, а вдоль просторной поляны, посреди которой стоял, осматриваясь, Грон, струилась дорога, втекая под тонкие деревья с желтой листвой. Путь, проложенный Тинтаном к водопою, указывали смятые у берега златоглавые растения. Белый конь незнакомца пасся на поляне в двух десятках шагов от Грона, его длинная грива тоже была мокрой. Юноша спокойно спал в высокой траве, подложив ладони под щеку, раны на лице исчезли бесследно и только на спутанных светлых волосах засохла вчерашняя кровь.

Грон одобрительно хмыкнул — что за чудо эта ориосская мазь! — подошел к нему и, наклонившись, дотронулся до плеча. Надо было спешить, потому что озерные метатели уже, возможно, пустились в погоню. Юноша открыл глаза, зеленые, как трава, сел, тряхнул головой, прогоняя сон.

— Приветствую тебя, истребитель драконов, — улыбаясь, сказал Грон. Ну как, подействовала ориосская мазь?

Юноша повел плечами, встал, недоверчиво и осторожно ощупал тело, провел ладонью по лицу и с восхищением посмотрел на довольного Грона.

— Я твой должник. Если только будет такая возможность…

Грон прервал его взмахом руки.

— Надо спешить. Нас могут догнать озерные метатели. Я Гронгард, сын Гронгарда Странника, вольный боец Искалора. Сейчас мы освежимся, — Грон кивком указал на спокойное озерцо, — подкрепимся — и в путь. Если нам по пути. Вещи, ради которых ты напал на дракона, лежат возле моего коня. Не будем задерживаться.

С каждым произнесенным Гроном словом лицо юноши выражало все большее изумление.

— Послушай, Гронгард, сын Гронгарда Странника…

— Грон. Просто Грон.

— Послушай, Грон, я напал на дракона только ради вот этого. — Юноша вытащил из-под плаща обрезок черного драконьего когтя. — Ты помог мне сдержать клятву. Я не знаю, что за вещи лежат рядом с твоим конем. Я никогда не слышал об Искалоре. Что такое Искалор? И кто такие озерные метатели, почему от них нужно убегать? Можешь рассчитывать на меня, мой Топотун оступается не в каждом бою. А я не оступаюсь никогда!

Юноша раздвинул сапогом траву, поднял свое сломанное копье, покачал головой и отбросил его. Но тут же махнул рукой в сторону прозрачного леска и воскликнул:

— Вальнур Рай готов сражаться и простой дубиной!

Грон озадаченно потер лоб. Из каких же краев занесло сюда незнакомца, если он ничего не слышал о многолюдном Искалоре — пересечении всех торговых путей, если никогда не встречался с озерными метателями, которых знают от Сонного моря до Ущелья пожирателей звезд? Но раздумывать было некогда.

— Хорошо, Вальнур Рай. Пойдем освежимся, потом я покажу тебе то, что охранял дракон, а побеседуем мы в пути.

— Согласен. Можешь рассчитывать на меня. Отныне твой путь — это и мой путь.

— Не спеши так говорить, не зная моего пути. Пока скажи только одно: известно ли тебе о напитке, который называют вином Асканты?

— Вином Асканты?

— Да. Ас-кан-ты.

Юноша смущенно пожал плечами.

— По-моему, я знаю слишком мало… Хотя всегда думал как раз противоположное.

— Хорошо. — Грон, расстегивая пояс, решительно двинулся к воде. — Я постараюсь умножить твои знания.

Они разделись и вошли в озеро по дорожке, проложенной Тинтаном. Юноша оттирал с боков запекшуюся кровавую корку, Грон, поеживаясь, лил на плечи холодную воду, оценивающе посматривая на крепкую спину и мускулистые руки Вальнура. Такой попутчик был очень кстати.

Грон вышел из воды первым, сделал несколько боевых выпадов, чтобы согреться. Он чувствовал себя свежим и отдохнувшим, и был готов продолжать путь.

— Подожди, не одевайся, — остановил он Вальнура, который направлялся к своей одежде, разглаживая ладонями мокрые волосы. — Взгляни на дары дракона.

Грон поднял с земли черную защитную одежду и, растянув ворот, облачился в нее. Диковинная ткань, не сдавливая, плотно облегла тело, и совершенно не мешала движениям. Через несколько мгновений Грон ощущал ее уже не более, чем собственную кожу. Юноша с любопытством наблюдал за преображением Грона — одежда оставляла открытыми только ступни, ладони и голову — и невольно вскрикнул, когда тот, схватив кинжал, резко ударил себя в живот. Кинжал наткнулся на преграду и скользнул в сторону, не оставив на ткани никакого следа.

— О, ясноглазая Оль! — оторопело пробормотал Вальнур, внимательно рассматривая место удара в поисках хоть малейшей царапины. — Какое-то колдовство?

Грон пожал плечами.

— Колдовство или нет, не знаю, но нам такие доспехи, думаю, не помешают. А теперь оцени арбалеты.

Они сделали несколько пробных выстрелов по отдаленному леску — их стрелы дружно впивались в деревья одна рядом с другой, расщепляя тонкие стволы, — оделись и подкрепились припасами из дорожной сумы Грона. Выяснилось, что от мешка с провизией, привязанного к седлу Топотуна, остались только обрывки веревок; вероятно, мешок угодил в пасть дракона.

Солнце уже начало свое медленно восхождение над деревьями, когда они, облаченные в непробиваемые доспехи и вооруженные невиданными арбалетами, направили коней к прозрачному лесу.

— Разомнем коней, — предложил Грон. — Скачем наперегонки всю вторую четверть утра, а потом поговорим. Посмотрим, на что способен твой Топотун.

— Посмотрим! — азартно отозвался Вальнур, закидывая на плечо полу истерзанного драконом зеленого плаща. — Больше он не оступится, клянусь ясноглазой Оль!

Кони бодро пролетели сквозь лесок и вырвались на поросшую пестрыми цветами равнину, полого поднимающуюся к краю бледно-розового неба. На горизонте темнело что-то зыбкое, бесформенное, то ли еще один лес, то ли холмы. Грон мчался, пригибаясь к шее коня, плащ развевался за его спиной, готовый сорваться с плеч наездника и улететь на просторы солнечной равнины. Оборачиваясь, он видел, что Вальнур несется следом в облаке пыли, летящей из-под копыт разогнавшегося Тинтана. Топотун держался молодцом, изо всех сил стараясь не отстать, но все-таки отстал, несмотря на отчаянные понукания Вальнура, и Грону пришлось поджидать зеленоглазого юношу, остановившись посреди равнины, где дорога вдруг меняла облик, превращаясь в аккуратно подогнанные одна к другой мраморные белые плиты. Осмотревшись, Грон обнаружил, что по обе стороны от самой ближней плиты убегает вдаль, сквозь равнину, неглубокий ров, поросший травой и цветами.

Пропыленный Вальнур, подскакав, с уважением похлопал Тинтана по горячему боку.

— Где ты взял такого коня? Мой Топотун трижды был лучшим на играх в Лидане, да и я не самый плохой наездник Зеленого побережья, но мне не угнаться за тобой.

— Да, Тинтан неплох, — с гордостью согласился Грон, потрепав коня за ухо. — Мы с ним неразлучны с давних пор, и только я знаю, на что он способен. Но и твой Топотун не подвел. Теперь можно сделать передышку.

— Начинаются чьи-то владения? — спросил Вальнур, когда они бок о бок въехали на мраморные плиты. — Похоже, здесь проходит какая-то граница.

— Может быть, — отозвался Грон. — Но дорога здесь одна и двигаться нужно только вперед. Сзади озерные метатели.

— Я с тобой, Гронгард, сын Гронгарда Странника! Если хочешь, я расскажу о себе, а потом готов выслушать тебя.

— Говори, Вальнур Рай.

— Я сын судовладельца из порта Тезаро на Зеленом побережье. Наверное, никогда не попал бы сюда, если бы не ясноглазая Оль, дочь второго советника округа Альганы. — Юноша вздохнул и Грон понимающе кивнул. — Она доводит меня до отчаяния своими прихотями! Чтобы добиться свидания наедине, вечером, в саду советника, я должен был победить в играх в Лидане. Ради второго такого свидания я добыл для советника целых четыре зерна карлуззы, а поверь, желающих было предостаточно. Потом искал на дне за Печальными Островами сосуды с древними зельями — там, по преданию, когда-то затонул в шторм караван кораблей из Вечерних земель. Потом спускался в пещеру Поющих Цветов — и, конечно, ничего там не нашел. И самое главное, Гронгард, — Вальнур опять вздохнул, — самое главное… Умом-то я прекрасно понимаю, что все это пустые прихоти, что ясноглазая Оль просто смеется надо мной, и совсем я ей не нужен… Но ничего не могу поделать со своим сердцем. И если скажет она, взберись на ночное небо и достань для меня Серебристую — я разыщу железную птицу Ирру, говорят, водится такая за Вечерними Землями, — и сниму Серебристую с неба, пусть даже черными станут наши ночи!

Грон с сочувствием молчал, слушая Вальнура, неумолимо подавляя воспоминания, и не забывал время от времени оглядываться. Кони, то и дело игриво подталкивая друг друга головами, с сочным перестуком неторопливо трусили по пыльным мраморным плитам, прямой линией уходящим к туманному горизонту. Небо постепенно затягивалось кисеей розовых облаков, солнце тускнело, и порывы ветра раскачивали цветы и траву.

«Как обширен мир, — думал Грон, посматривая на притихшего светловолосого юношу с загорелым лицом. — Как много, оказывается, других земель, где я никогда не бывал, — а где я только не успел уже побывать! и какие разные названия дают люди одному и тому же. У нас Ночная Сестра, у них — Серебристая… У них железная птица Ирра, а у нас — предание о железном летающем звере, что четыреста тысяч рассветов назад принес первых людей, основавших Искалор. Где правда, где выдумка? Где находится Зеленое побережье Вальнура Рая? О таком побережье я что-то не слыхал в Искалоре…».

— А зачем, если не секрет, дочери советника понадобился коготь дракона? — спросил он, выводя юношу из задумчивости. — Может быть, ей подошел бы живой дракон?

Вальнур укоризненно взглянул на него.

— Конечно, ты можешь смеяться, Гронгард, сын Гронгарда Странника, а мне вот не до смеха. Я вовсе не истребитель драконов, я вообще не люблю убивать. Если бы можно было добыть этот коготь как-то по-другому… Я ведь подобрался к нему, спящему, и хотел мгновенно отрезать коготь; на худой конец, отрубить лапу, она ведь потом, говорят, отрастает вновь. Но у него оказался очень чуткий слух…

— Или тонкий нюх. Так что для нее в этом когте?

Вальнур вынул тускло блестящий обрезок, бережно провел по нему пальцем.

— Если верить одной из ушедших в Храм Отчуждения, нужно растереть его в порошок, смешать с разведенным в молоке белой кобылицы настоем из листьев змеиного дерева и выпить ровно в полдень накануне той ночи, когда Серебристая закроет Мигающую Звезду Цет. И, конечно, правильно произнести заклинание.

Грон не удержался от недоверчивой усмешки. Подобные рецепты не раз предлагались на больших торгах в Искалоре, только избранным, разумеется, и стоили совсем недешево, однако не приходилось еще ему слышать, что они помогли хоть кому-то продлить молодость или излечиться от непонятной и страшной болезни элейкимия.

— И выпивший эту смесь обретет бессмертие?

Наверное, в вопросе Грона все-таки прозвучала ирония, потому что Вальнур опять укоризненно посмотрел на него и спрятал коготь под плащ.

— О бессмертии не знаю, но, по словам ушедшей в Храм Отчуждения, девушка, выпившая эту смесь, потом… после замужества… сможет родить необыкновенного сына. Я и сам не очень в это верю, но верит моя ясноглазая Оль. Я дал клятву добыть коготь. А потом мне еще нужно будет отыскать змеиное дерево…

— О! — Грон с сочувствием посмотрел на юношу, осторожно спросил: — А тебе не кажется, что у ясноглазой Оль очень много желаний?

Вальнур гордо выпрямился в седле, ответил с достоинством:

— Пусть у нее будет хоть тысяча желаний, Вальнур Рай исполнит все, даже если он ей совсем не нужен.

Грон с уважением посмотрел на своего спутника. Юноша нравился ему все больше, и Грон готов был отправиться с ним на поиски змеиного дерева. Но сначала нужно дойти до цели.

— А как ты разыскал дракона?

— Очень просо. Все те же нашептывания в Храме. Нужно было только не побояться пересечь кладбище уродов, а потом… Впрочем, это долгий разговор. Главное — благодаря тебе я добыл коготь. И готов быть с тобой до конца твоего пути, несмотря ни на какие твои условия, и по возможности сделать для тебя то же, что ты сделал для меня. Но куда ты направляешься и кто такие эти озерные метатели? И почему ты спрашивал о каком-то вине?

— Моя история отличается от твоей, — начал Грон. — Мною движет не желание понравиться женщине, не приказ и не жажда обогащения. Я вольный боец, и действую так, как сам посчитаю нужным. Мы, Гронгарды, всегда были вольными бойцами и ни от кого не зависели. Да, мы брали плату — и довольно высокую плату, — но только за выполнение тех поручений, которые были нам по душе. Это мое путешествие — особое. Не ради денег, почестей или славы. Это не моя тайна, Вальнур, поэтому сказать я могу очень немного. Не обижайся.

— Я уважаю чужие тайны и никогда не стремился их узнать. Скажи только то, что считаешь нужным сказать.

— Искалор — огромный город, я там родился и жил, но никогда не знал и тысячной части его жителей. Но меня знали многие… — Грон замолчал, задумчиво поправил ленту на голове. — Нет, не то. Единственное, что я могу сказать вполне определенно: я направляюсь за вином Асканты.

— Что такое Асканта?

— Можешь верить мне, можешь не верить, но есть человек… люди, у которых хранятся… — Грон без всякой нужды хлестнул поводьями коня, досадуя на собственные запинки. — Это не предания, это действительно было так. Мне показывали… Асканта — имя женщины, когда-то спустившейся со звезд. Тогда еще не существовало Искалора… Но она… они… оставили…

Вальнур дотронулся до плеча Грона.

— Не надо, Грон, мне не нужны чужие тайны. Ты едешь за вином Асканты, я еду с тобой и постараюсь помочь, если понадобится моя помощь.

— Благодарю тебя и принимаю помощь. Я отправился в одиночку, потому что привык путешествовать один, и никто ведь ничего не знал… А теперь я никак не могу ответить на вопрос: откуда об этой дороге проведали озерные метатели?

— Они очень опасны?

— Озерные метатели — это воплощение зла, — мрачно ответил Грон. Если бы ты видел, что они устроили в Энессе… Вино Асканты — не простой напиток, не цветочное вино, и не сок бауры. Тот, кто выпьет его, станет счастливым. Это не пустые россказни на больших торгах, поверь на слово. Но счастье-то для каждого свое. Что такое счастье для озерных метателей? Награбить вволю, порадоваться пожарам, надругаться над женщинами… А ведь есть еще пещерные хохотуны, есть кровавые кинжальщики, их много… Молва уже потекла, хотя не представляю, какие силы могли вырвать признание, откуда хоть что-то стало известно? Вино Асканты нужно обязательно найти и спрятать в надежном месте до лучших времен. Когда настанут лучшие…

— Смотри, Грон! — воскликнул Вальнур, показывая на равнину.

Казалось, большое розовое облако упало с неба и, гонимое ветром, беззвучно понеслось над травой к дороге, наперерез всадникам, на глазах наливаясь тяжелым багровым цветом, разбухая, выбрасывая в стороны похожие на щупальца клубящиеся отростки. Грон и Вальнур еще не успели остановить коней, а облако, которое и не облаком уже было, а гигантским подрагивающим шаром, уже докатилось до мраморных плит, перевалило через дорогу, растеклось, а потом взметнулось к розовой пелене облаков, заполнив все пространство перед всадниками. Тинтан чуть попятился, но тут же остановился, а Топотун рванулся было в сторону, но Вальнур уверенной рукой вернул его на плиты.

— Спокойно! — крикнул Грон и взялся за рукоять меча.

— Я спокоен, — отозвался юноша, напряженно вглядываясь в багровую колышущуюся стену.

В полной тишине стена сверху донизу распалась на две части, обнажив мраморные плиты, а по бокам обернулась двумя багровыми наклонными поверхностями, на которых копошилось множество длинных червеобразных сизых тел с короткими когтистыми лапами. Сотни зубастых голов с белыми глазами шевелились, тянулись к всадникам, лоснящиеся тела скользили вниз, к дороге, пытаясь преградить путь.

— Вперед! — скомандовал Грон, пришпоривая Тинтана. — Надо проскочить!

Они ринулись вперед, давя копытами коней зубастые головы, промчались по узкому проходу, переполненному отвратительным хрустом и шипением, оставили позади багрово-сизый кошмар и, не оглядываясь, поскакали дальше.

Кони взлетели на покрытый густой растительностью крутобокий холм, внезапно выросший на пути, и перешли на шаг, подчиняясь воле седоков. Мраморные плиты оборвались так же внезапно, как и начались, и дорога превратилась в едва заметную тропинку. Багровое видение исчезло, пропали зубастые белоглазые твари, и вновь, как ни в чем не бывало, позади всадников качались под ветром цветы на безлюдной равнине.

— Что это было, Грон?

Грон, порывшись в суме, извлек флягу с цветочным вином, протянул юноше.

— Не знаю. По-моему, какие-то неизвестные силы пытаются нас запугать. — Он принял флягу от Вальнура, сделал несколько глотков. — Я здесь тоже впервые. Меня предупреждали кое о чем, кое что рассказывали, но… — Он вдруг замолчал, повернулся к юноше. — Не думаю, что у меня зашумело в ушах от вина. Ты ничего не слышишь?

Вальнур насторожился, придвинул к себе арбалет.

— Какой-то шум впереди…

— Еще что-то неожиданное? — Грон вынул меч из ножен. — Тинтан, не спеши.

Кустарник расступился, тропинка нырнула вниз, исчезла среди нагромождения угловатых белых камней высотой в половину человеческого роста, разбросанных каким-то здешним великаном на краю ущелья. Отвесные каменные стены ущелья были исполосованы глубокими зигзагообразными трещинами. На дне, спотыкаясь и подскакивая на камнях, подобных драконьим когтям, шумел быстрый поток, вскипая мутно-желтой пеной. Над клокочущей водой повис в пустоте неширокий деревянный мост без перил. На другой стороне ущелья тоже белела беспорядочная россыпь глыб, круто поднимающаяся в гору. Солнце огненным глазом неведомого чудовища застыло над ее голой вершиной.

Грон спешился, взял под уздцы коня и первым ступил на шаткий дощатый настил.

— Пойдешь, когда я буду на той стороне, — крикнул он Вальнуру сквозь рокот бешено несущейся воды.

Шаг за шагом он медленно продвигался по раскачивающемуся мосту, готовому, казалось, вот-вот рухнуть с высоты в каменные когти дракона. Тинтан напряженно ступал за ним, вытянув шею и раздувая ноздри. Вальнур, закусив губу, наблюдал за переправой. Благополучно добравшись до противоположной стороны ущелья, Грон махнул рукой юноше, и Вальнур, не слезая с коня, довольно уверенно преодолел мост, спокойно глядя на беснующийся пенный поток.

— Сдается мне, ты проделываешь такие прогулки каждое утро, одобрительно сказал Грон, когда юноша остановился рядом.

— За кладбищем уродов было что-то подобное, — рассеянно ответил Вальнур, думая о чем-то своем и глядя на только что покинутые ими заросли на другой стороне.

Он внезапно соскочил с коня, подошел к обрыву и, присев, заглянул под настил.

— Что ты там ищешь? — поинтересовался Грон, копаясь в суме. — Еще одного дракона? Вряд ли они живут под мостами, им там негде развернуться.

Вальнур молча поднялся и с удовлетворенным видом направился назад.

— Ну и что ты там увидел?

Вальнур принялся сноровисто распрягать Топотуна.

— Не пора ли нам прекратить удирать от твоих озерных метателей, Грон? Зачем у нас арбалеты, зачем эти стрелы, эти чудесные кольчуги? Посмотри, какая великолепная позиция! Они же будут у нас как на ладони.

— Ты так считаешь? — Грон быстро осмотрел окружавшие их высокие глыбы, перевел взгляд на пустое пространство перед мостом на другой сторон. — А зачем тебе сбруя? Собираешься ловить их петлей?

— Вот именно! — весело воскликнул Вальнур. — Объясняю замысел: как только они появляются — мы пускаем в ход арбалеты. У них есть щиты?

— Да. И весьма прочные.

— Значит, мы успеем поразить не больше четверых, если стрелять быстро и точно. Вот что и придумал: подрублю опоры моста с нашей стороны, обвяжу их сбруей, и когда метатели, очертя голову, бросятся сюда — дерну за кончик связанных ремней. Думаю, с десяток метателей вместо нашего берега переправятся прямиком в этот шумящий ручеек!

Грон еще раз оценивающе окинул взглядом пространство на другой стороне, мост, массивные каменные глыбы. Медленно потер лоб ладонью и сказал после некоторого раздумья:

— Что ж, стоит попробовать. Тогда так: рубим опоры, занимаем позицию вон за теми двумя камнями, стреляем, ты дергаешь за свое хитроумное приспособление — и остаемся на месте. Ни в коем случае не высовывайся! Копья озерных метателей — это копья настоящих метателей; поверь, не раз приходилось видеть. Отведи коней за перевал, а я пока займусь опорами моста.

Юноша повел коней вверх по склону. Грон с одобрением посмотрел ему вслед. Действительно, они ничем не рисковали. Четыре удачных выстрела, рухнувший мост — и число метателей поубавится. Даже если метатели после выстрелов не ринутся через мост — а они для этого слишком осторожны, — все равно их будет уже меньше и им придется, теряя время, где-то искать переправу. Вот только как потом возвращаться в Искалор?

Грон, упрямо наклонив голову, решительно двинулся к мосту. Что бы там ни случилось, путь назад он тоже должен пройти и пройдет, иначе он не вольный боец и не сын Гронгарда Странника!

Ловко орудуя мечом, он подрубил оба бревна, служивших опорами для настила. Теперь настил готов был обрушиться от любого толчка. Вернувшийся Вальнур обвязал опоры конскими сбруями. Затем они присыпали сбруи песком и расположились за камнями, держа в руках заряженные арбалеты.

— Ну что ж, теперь осталось подождать, — подвел Грон итог их совместных трудов. — Откровенно говоря, я о такой засаде даже не подумал.

Юноша смущенно опустил глаза, но потом не удержался от горделивой улыбки.

— У нас на зеленом побережье говорят: что упустит один, подметит другой. Когда ясноглазая Оль велела мне не возвращаться без зерен карлуззы, я готов был от отчаяния броситься в море, но потом прошла ночь и настало утро, и я решил пойти за советом к туманной Кафилле, хотя вечером и думать себе об этом запрещал. И она помогла… Главное было — правильно ее понять.

— Утро мудрее, чем вечер, — задумчиво пробормотал Грон. — А впрочем, еще неизвестно, хорошо ли, что мы обнаружим себя. Метателей слишком много, справиться с ними трудно, а если они поймут… Ладно! — Он взмахнул рукой, словно разрубил невидимый канат. — Может быть, ты прав, и нам в самом деле пора испытать арбалеты.

…Они уже начали уставать от бездействия, когда из кустарника за ущельем выскочили озерные метатели. Узкая тропа не позволяла им двигаться обычным строем, но, оказавшись на открытой местности, они, замедлив шаг, сразу начали перестраивать ряды, подчиняясь взмаху руки рослого командира на сером коне. Замельтешили, перемещаясь, коричневые плащи, и отряд вот-вот должен был приобрести походный порядок: пятерка в окружении десятки и еще одна пятерка сзади. Момент упускать было никак нельзя, и Грон, прицеливаясь, быстро приказал:

— Я — в командира и крайнего правого от меня, ты — в двух левых.

Сразу после этих слов две стрелы, вырвавшись из арбалетов, рассекли прозрачный воздух — и два преследователя, взмахнув руками, упали с коней. Кровь брызнула на белые камни. Озерные метатели еще не успели понять, откуда исходит угроза, как вновь две стрелы метнулись над ущельем, помчавшись к цели. Стрела Грона сделала свое дело — третий воин схватился за пробитое горло и рухнул на острую верхушку камня. Вальнуру повезло меньше — его стрела вонзилась в край щита успевшего повернуться боком метателя и застряла там, не причинив вреда всаднику. Большего ни Грон, ни Вальнур сделать не смогли, потому что озерные метатели перегруппировались, окружив себя и коней плотным кольцом щитов. Как и предполагал Грон, они не бросились к мосту, а застыли непробиваемым строем в ожидании дальнейших действий противника.

Грон опустил арбалет, осторожно выглянул из-за камня.

— Все, стрелять больше бесполезно. Они не будут рисковать.

Вальнур, укрывшийся за соседним камнем, взялся за кончик связанных в одно целое ремней, уползающих под настил, и возбужденно ответил:

— Ничего, вечно они так не простоят, когда-нибудь да сунутся на мост. Клянусь ясноглазой Оль, самое меньшее половина из них свернет себе шеи!

— Не думаю. Посмотришь, как они организуют переправу.

Проходило время, но строй озерных метателей не шевелился. Наконец от него отделился всадник, медленно направился к мосту, прикрываясь щитом, и, не доезжая до обрыва, спешился, по-прежнему не опуская щит.

— Ты видишь, они уже определили, откуда летели стрелы, и знают, где мы скрываемся, — заметил Грон. — И решили перебираться сюда поодиночке. Так что не получится много сломанных шей. Вали мост, когда он доберется до середины. Хватит на сегодня.

Воин крадущимся скользящим шагом продвигался по перекинутому через пропасть настилу; конь следовал за ним. И вновь Грон оказался прав — стена щитов не колыхнулась, не сдвинулась с места.

— Да-а, — с сожалением протянул Вальнур и нахмурился было, но тут же, повернувшись к Грону, воскликнул: — И все-таки четверых мы остановили!

С этими словами он рванул на себя связанные ремни. Настил накренился, затем резко пошел вниз, и озерный метатель с пронзительным криком, вместе с конем, соскользнул в глубину ущелья. Крик оборвался — и вновь единственным звуком был только шум бегущей воды.

Щиты дрогнули, отряд преследователей попятился, втягиваясь назад, в заросли кустарника. Вскоре пространство у белых камней опустело, и только три неподвижных фигуры в коричневых плащах остались лежать на песке.

— Конец. — Грон поднялся, стряхнул песок с плаща. — Они поехали искать переправу. Теперь мы оторвемся от них.

— Даже убитых не подобрали, — с презрением сказал Вальнур.

Весь остаток дня они ехали по унылой плоской равнине, где даже птицы не летали, и в серых островках низких колючих растений не замечалось никакого движения. Дорога упорно ползла вперед, уходящее солнце светило в спины всадникам, и длинные тени Грона и Вальнура, покачиваясь, плыли перед конями.

Небо тускнело, меркло, и Грон, осмотревшись, наконец недовольно сказал:

— Придется устраивать ночлег прямо здесь, хотя местность и не весьма привлекательная. Спать будем по очереди.

— Вот и прекрасно, — оживился юноша. — Только сначала я расскажу тебе немного о моем Зеленом побережье.

— С удовольствием послушаю — я ведь о нем ничего не знаю.

3.

Утро было тихим и безмятежным, в прозрачном небе вились тонкие розовые волокна облаков. Грон неслышно поднялся с расстеленного плаща. Вальнур сидел спиной к нему на большом растрескавшемся пне и то ли дремал, то ли глядел на дорогу. Ночью Грону по жребию выпало сторожить первым, и он разбудил Вальнура, когда Ночная Сестра настигла Острие Небесного Копья — яркую желтую звезду, и улегся спать, доверив юноше наблюдение за дорогой.

Солнце вставало над синеватой полосой далекого леса, в низинах застыл туман. Кони паслись у дороги, неспешно передвигаясь по траве с места на место. На склоне росли высокие деревья с гладкой белой корой; их шарообразные кроны зелеными облаками парили высоко над землей. Слева от вольного бойца тянулся неглубокий овраг, справа была пустошь с редкими почерневшими пнями. Дорога, пересекая пустошь, уходила в гору и терялась за деревьями.

Грон, нахмурившись, внимательно рассматривал окружающее, словно сомневаясь в чем-то, потом остановил взгляд на неподвижно сидящем юноше. Вытащил кинжал и, резко размахнувшись, метнул в широкую спину Вальнура, рассчитав все-таки, чтобы удар пришелся не лезвием, а рукояткой — вдруг Вальнур снял кольчугу? Кинжал ударил юношу под левую лопатку, отскочил, и Вальнур, не оборачиваясь, стремительно прыгнул в сторону, переворачиваясь в полете, огромной зеленой птицей пронесся над травой — с шумом хлопали, развеваясь в воздухе, полы плаща — и откатился вниз по склону, выискивая глазами противника. Увидев спокойного Грона и сразу все сообразив, юноша встал и, улыбаясь, приблизился.

— Проверяешь, хороший ли я сторож?

— Да вот показалось мне, что ты задремал на посту, — усмехнувшись, ответил Грон, подошел к пню и поднял свой кинжал.

— Я просто задумался, — с легкой грустью сказал Вальнур и вздохнул. Как ни пробуй осадить сердце, ничего не получается…

— Ну-ну, не печалься, — помрачнев, прервал его Грон. — Если проводить дни в печали, не успеешь ничего сделать в жизни… Послушай, тебе ничего здесь не кажется странным? — резко сменил он тему разговора.

Вальнур понимающе взглянул на него, медленно осмотрелся, удивленно спросил:

— А что здесь странного? Все обычно.

— Обычно… Сдается мне, ночевать мы собрались посреди равнины, на каких-то колючках. А где теперь эти колючки?

— Колючки? — с сомнением проговорил Вальнур, разглядывая бледно-зеленые широкие стебли травы. — Н-ну да, были колючки, а теперь трава, ну и что?

— Была равнина — и пропала. А появился вон тот лес, и эти деревья, и овраг. Ты заметил, как все это появилось?

— Н-нет. Я ничего такого не замечал. Но не все ли равно? Так ведь, наверное, и должно быть, что в этом удивительного?

— А почему так должно быть? — осведомился Грон. — Почему мы прошлой ночью уснули на драконьем холме, а проснулись у озера? Почему трава вместо колючек?.. И небо другое! Тут же совсем не такое небо; видишь, оно совершенно другого цвета! Почему? Как я раньше не замечал?..

— Клянусь ясноглазой Оль, я не понимаю тебя, Грон! Ну что в этом такого? Так и должно быть, не нам судить о подобных вещах.

— А я вот хочу понять, — упрямо сказал хмурый Грон и привычным жестом рассек ладонью воздух. — Ладно, седлаем коней. Вино Асканты нам сюда никто не принесет. И наверное, мы все-таки допустили ошибку. Нужно было позволить ему перебраться на нашу сторону, а уж потом рушить мост.

— А зачем он нам?

Грон медленно направился к пасущимся коням, покусывая сорванную травинку. Вальнур пошел следом.

— Думаю, я добился бы от него ответа — откуда они узнали о вине Асканты и кто их послал?

— Не огорчайся, — беззаботно отозвался юноша. — Устроим еще одну ловушку и узнаем ответ.

Грон с иронией посмотрел на него.

— Полагаешь, это так просто?

Юноша рассмеялся:

— У нас говорят: что упустит один…

— А я слышал от отца такие слова, — перебил его Грон. — Хорошо ехать на коне, но сначала нужно найти коня.

…Утро давно уже превратилось в день, и солнце полыхающим факелом раскаляло небеса, но из-за горизонта вдруг наползли на выцветшую голубизну черные громады туч. Ветер шелестящими шагами заметался, зашумел над дорогой, вздымая белесую пыль, растрепав гривы коней. Оранжево-коричневыми бабочками запорхали, срываясь с ветвей, сухие листья; покатились, подскакивая, под копыта серые комочки каких-то растений, взвились в воздух и растворились в вышине тысячи серебристых пушистых семян. Неповоротливые громады стиснули, затолкали, поглотили солнце и пошли в наступление, перекрашивая все небо в черный цвет. Внезапно кто-то невидимый сжал эти гигантские губки — и они пролились дождем. Дождь хлестал по конским спинам, копыта разъезжались в грязи, вода стекала по лицам седоков, и Грон, наклонив голову, хмуро проводил рукой по бровям, а Вальнур, улыбаясь, подставлял лицо по теплые струи. Два всадника продолжали двигаться вперед по дороге, петляющей среди промокших холмов…

Они ехали долго — и светлели, светлели грузные днища туч; тучи превращались в облака и уходили все выше от земли, однако не выпускали солнце из плена. Дождь еще не прошел, когда всадники добрались до одинокой черной скалы, вознесшейся над дорогой.

— Та-ак, — протянул Грон, останавливая Тинтана. — Что будем делать?

Вальнур, не отвечая, в раздумье морщил лоб, выбирая путь. Скала черным кинжалом рассекала дорогу, и дорога раздвоилась, обтекая препятствие; левая ныряла в низину, исчезая в извилистом овраге, а правая делала поворот и скрывалась в желто-зеленом мелколесье.

— Что там у вас говорят в таких случаях? — осведомился Грон и покосился на юношу. — Или просто бросают монету?

Вальнур пожал плечами.

— Да нет. Я в таких случаях поступаю по-разному. Например, в Пещере Поющих Цветов развилки попадались чуть ли не на каждом шагу. Я запасся длинной веревкой и перед каждой развилкой делал вот что…

Юноша внезапно замолчал. Грон уловил какое-то изменение в пасмурном небе и резко поднял голову. Белое мохнатое облако, оторвавшись от своих попутчиков, стремительно падало на дорогу, увеличиваясь на глазах, подобно снежным лавинам, низвергающимся с Проклятых гор. Грон только успел заметить, что Топотун взвился на дыбы, едва не выбросив юношу из седла, и белая клубящаяся мгла обрушилась на развилку у черной скалы. Грон внезапно перестал ощущать собственное тело, словно оно полностью растворилось в непонятной белизне, и Тинтан тоже растворился, и только донеслось откуда-то короткое встревоженное ржанье. Белое, белое, слепое, неподвижное заполнило весь мир…

Он не знал, где был и что с ним происходило, и какие неведомые силы, забавляясь, ввергли его в беспомощность, и существовал ли он вообще в этом холодном неподвижном облаке. Наконец слабый свет проник под неплотно сомкнутые ресницы — и он открыл глаза. Неуверенно втянул прохладный воздух, пропитанный слабыми незнакомыми запахами, поднял руку, убирая со лба влажные волосы. Попробовал пошевелить ногами — и это ему удалось, и оказалось, что он по-прежнему сидит в седле на понурившем голову Тинтане, и все оружие при нем: и меч, и арбалет, и кинжалы. Беззвездное небо светилось бледным светом, в полумраке угадывались контуры разбросанных по равнине одиноких деревьев, и осколками зеркала блестели в странном небесном сиянии пятна небольших озер в далекой низине. Перед ним все так же безмятежно расстилалась единственная дорога, и висел над равниной неумолчный монотонный свист каких-то живых существ, то ли зверьков, то ли птиц, то ли насекомых. Пустынно было вокруг, и не было рядом зеленоглазого юноши на белом коне.

«Тихий тающий свет небес… неподвижно течет сквозь ночь… Что таишь ты, чужая ночь?.. Что сулит струящийся свет?..»

Казалось, эти строки сами собой сложились в голове. Что-то шевельнулось в душе, пытаясь приподняться, вырваться, расправить крылья, и какое-то сладостно-горькое незнакомое чувство заставило его еще несколько мгновений неподвижно глядеть на бледное небо.

«Что со мной? — подумал Грон, с недоумением и растерянностью прислушиваясь к себе. — Откуда это?.. Это я сам?..».

Он еще раз вздохнул полной грудью и обернулся. Может быть, Вальнур там, за спиной? В следующее мгновение меч сам собой оказался в его руке, потому что в нескольких шагах от дороги он увидел нечто странное. На траве, чуть покосившись, стояло на четырех тонких опорах серебристое яйцо размером не меньше дракона. По его выпуклой поверхности тянулся ряд круглых окошек, казавшихся черными и глубокими, словно колодцы.

«А вот и яйцо железной птицы Ирры из рассказов Вальнура», — подумал Грон, медленно приближаясь и держа меч наготове.

Ничего подобного ему еще не доводилось встречать в многочисленных странствиях. Правда, на похожих опорах стояли сплетенные из жестких стеблей ламеруны жилища болотных людей за Холодной грядой, но жилища, а не серебристые яйца. Может быть, это драконье яйцо — и вот-вот треснет скорлупа, и родится в ночи новое чудовище?

— У тебя нет плохого предчувствия, Тинтан? — шепнул он, наклонившись к уху коня.

Тинтан неторопливо переступал ногами, направляясь к диковинному яйцу, и Грон слегка разжал пальцы, сжимавшие поводья. Конь почувствовал бы опасность, а если он спокоен — значит, опасности нет. Подъехав к яйцу, Грон осторожно ткнул острием в серебристый бок, потом приложил ладонь. Поверхность была гладкой, твердой и прохладной. Вынув кинжал, Грон с усилием провел лезвием по выпуклому боку яйца, подался вперед, высматривая след от кинжала, — но никакого следа не обнаружил. Он попробовал толкнуть загадочное яйцо обеими руками, но оно даже не покачнулось, словно его опоры глубоко вросли в землю. Черные окошки шли на уровне лица Грона и он попытался заглянуть внутрь. И ничего не увидел.

— Двигаемся дальше, Тинтан, — сказал он, объехав вокруг яйца. — Будем делать свое дело, а драконы пусть выводятся без нас. У нас своих забот хватает, верно?

И в это время в окошках вспыхнул свет, пятнами упав на траву.

— Подожди, дружище, — тихо сказал Грон. — Давай-ка посмотрим.

В следующий миг он едва удержался от изумленного возгласа. Внутри яйца оказалось какое-то помещение. У вогнутых стен стояли высокие голубоватые плиты с ровной однородной поверхностью. Возле плит прямо из белого пола вырастали причудливые кресла с узкими спинками. Вполоборота к затаившему дыхание Грону сидели пять или шесть человек в облегающей тело белой одежде. Люди смотрели на парящий над полом белый шар, в глубине которого двигалось что-то знакомое.

— Да пребудут со мной духи рассвета! — оторопело прошептал Грон, приникнув к окошку.

Он увидел двух маленьких всадников на дороге. Одного, в голубом плаще, — на рыжем коне, второго, в продранном зеленом, — на белогривом. Всадники подъезжали к черной скале, о которую рассекалась дорога.

— Ведь это мы с Вальнуром! — воскликнул Грон и судорожно сглотнул застрявший в горле комок. — Что за колдовство?

Словно услышав его восклицание, человек, сидящий в кресле ближе всех к Грону, повернул голову к окошку. Грон успел разглядеть длинное безносое лицо, высокий лоб без бровей, ощутил на себе пронзительный взгляд широко расставленных выпуклых темных глаз — и свет внезапно померк, растворились фигурки всадников у скалы — и яйцо бесшумно и быстро взмыло в небо, обдав теплым ветром лицо Грона, и мгновенно растаяло в тусклом ночном свете. Ошеломленный вольный боец перевел взгляд на траву, где остались вмятины от опор, вытер взмокший лоб и только и смог неуверенно произнести:

— Ну-у, Тинтан…

Нашарил в суме за спиной полную флягу и долго не отрывался от нее, растерянно глядя в небо, поглотившее колдовское яйцо. Наконец спешился, побродил около вмятин, потрогал вдавленную в землю траву и сел, обхватив руками колени и не обращая внимания на Тинтана, уткнувшегося ему в плечо мягкими ноздрями.

Летел над равниной монотонный свист, застыло над землей сонное небо, и дорога по-прежнему была пуста, будто никто никогда не ходил и не ездил по ней…

Услышав предостерегающее ржанье Тинтана, он сумел стряхнуть оцепенение и вскочил на ноги. Всмотрелся в полумрак и поднял лежащий рядом меч. Кто-то шел по дороге, приближаясь к нему. Вальнур — или кто-то другой?

Темная фигура поравнялась с тем местом, откуда унеслось в небо летающее яйцо, и свернула на обочину. Если у незнакомца и было оружие, то оно скрывалось под длинным черным плащом, потому что в руках он ничего не держал. Грон молча рассматривал остановившегося напротив него путника. У путника было самое обыкновенное безбородое лицо, темные волосы хотя и закрывали уши, но все-таки были довольно коротки. Встретишь такого на суматошных многолюдных улочках Искалора — и пройдешь мимо, не обратив внимания. «Вот только где же твой дорожный мешок, путник? — подумал Грон. — Или ты живешь в этих краях? А разве живет кто-нибудь в этих краях?..».

— Приветствую тебя, Гронгард, сын Гронгарда Странника, — негромко сказал путник и развел в стороны полы плаща. — Я безоружен.

— Откуда тебе известно мое имя? — насторожился Грон.

Незнакомец, не отвечая, опустился на траву у ног Грона, пригладил волосы, сделал приглашающий жест.

— Садись, Гронгард, поговорим. Однако, по-моему, здесь не очень жарко.

Он выставил перед собой ладонь и изумленный Грон невольно отшатнулся, потому что в траве вдруг вспыхнул огонь. Весело затрещали сучья невесть откуда взявшегося костра, и совершенно обескураженный вольный боец увидел, что незнакомец удовлетворенно улыбается.

— Так-то уютней. Садись. Гронгард.

Грон отступил было на шаг, но справился с собой и хрипловато спросил:

— Колдун?

— В некотором роде, — неопределенно ответил путник, задумчиво глядя в огонь. — Ты бы все-таки сел, спешить пока некуда; озерные метатели будут здесь не скоро. Они с трудом нашли переправу и им еще придется разделиться на два отряда у черной скалы.

— Тебе и это известно? — Грон с изумлением и опаской смотрел на неподвижно сидящего путника. — Может быть, ты знаешь и о том, где сейчас Вальнур Рай?

— Вальнур где-то там. — Незнакомец повел рукой в сторону равнины. Цел и невредим. А ясноглазая Оль действительно только издевается над ним. И заботится о своей выгоде. Она не любит никого, и полюбит, возможно, не скоро.

Грон не хотел верить своим ушам! Все это просто не укладывалось в голове… Сначала это холодное облако, потом серебристое летающее яйцо — и вот, пожалуйста, появляется некий странник, выдающий обо всем! Откуда он ведает?..

— Нет, я не подослан озерными метателями, — сказал незнакомец, словно догадавшись о подозрениях Грона. — Будем действительно называть меня просто Колдуном.

— Как твое имя? Как ты здесь оказался?

— Имена колдунов знать совсем не обязательно. А шел я именно к тебе, Гронгард, сын Гронгарда Странника.

Грон устал удивляться. В конце концов, подумал он, обыкновенному смертному невозможно, наверное, понять и объяснить колдунов. И хоть и слышал он о чародеях, предсказывающих будущее и лечащих, не прикасаясь к больному, заклинаниями вызывающих дождь и разгоняющих облака, — ни разу в долгих странствиях не доводилось ему встречаться с ними. Много слухов ходило по Искалору, стекались туда разные люди от Сонного моря до Ущелья пожирателей звезд — и где была правда, где вымысел?.. Расскажи ему кто-нибудь о летающих яйцах, безносых людях и движущихся картинках — разве он бы поверил? Безносые люди…

Грон сел в отдалении от ночного незнакомца, положил рядом тяжелый меч.

— Колдун, ты знаешь, что я сейчас видел здесь?

Колдун странно взглянул на вольного бойца.

— Знаю. Мне ли не знать… И встретился с тобой, чтобы рассказать тебе об этом. — Колдун усмехнулся, добавил непонятно: — Где же мне еще изложить свое предположение, как не здесь? Ты готов меня выслушать?

— Я уже слушаю тебя, Колдун.

— Итак, серебристое летающее яйцо, движущиеся картинки, странные существа, не совсем похожие на людей.

Грону внезапно стало холодно, словно и не полыхал рядом костер, расталкивая полумрак.

— Это не люди? — тихо спросил он. — Они прилетели из-за моря? Или… с неба?

— Сейчас ты все узнаешь. Слушай. Представь себе неизвестную страну далеко-далеко за Сонным морем или Зеленым побережьем Вальнура Рая. Большой неизвестный мир. С давних времен люди этого мира иногда наблюдали странные явления. Сохранились записи и легенды об огненных кругах и колесницах, пролетающих по небу, огненных лодках и огромных воздушных серебряный кораблях. Потом, гораздо позже, один человек увидел в горах цепочку каких-то предметов, похожих на тарелки. Они летели, лавируя между горными вершинами. И с тех пор началось… Такие летающие тарелки стали видеть очень многие. Кое-кто предположил, как и ты сейчас, что они прилетели со звезд, и там, внутри этих летательных аппаратов, находятся существа, живущие у других звезд. Многие утверждали, что видели предметы не только в форме тарелок, но и диски, шары, цилиндры, светящиеся яйца. О летающих тарелках заговорили все, они буквально перестали давать людям спокойно жить. И так продолжалось очень долго.

И наконец наступил новый этап этой истории, — продолжал Колдун. Отдельные люди стали заявлять, что собственными глазами видели пришельцев со звезд, общались с ними и даже совершали на этих летательных аппаратах путешествия в те, другие миры, откуда прибыли пришельцы…

— Так значит, это серебристое яйцо… — пробормотал Грон, пораженный удивительным рассказом Колдуна.

— Выслушай до конца, — остановил его Колдун, подняв руку. — В мире много загадочного и необъясненного. Ты даже не можешь себе представить, Гронгард… Хотя многие появления этих летающих тарелок вполне объяснимы. Но есть и множество непонятного. Правда, совсем не обязательно связывать это непонятное со звездными пришельцами. Не всегда стоит умножать количество сущностей. Тут важно другое, Гронгард. Многие люди того мира искренне ПОВЕРИЛИ в то, что летающие тарелки — это корабли существ, прилетевших от других звезд. Понимаешь? По-ве-ри-ли. Что значит поверить в несуществующее? Это значит, представить его, отразить в своем сознании. Вот мы и дошли до сути, до самого главного, Гронгард. Оказывается, наше сознание не только способно представить нечто, не существующее нигде, ни в каких вселенных, но и СОТВОРИТЬ его. Дать ему бытие, реальную жизнь… Понимаешь?

После долгого молчания вольный боец медленно сказал:

— Ты говоришь о странных вещах… Выходит, искренняя вера человека, только вера и ничего более, может породить то, чего никогда не было на свете?

Колдун кивнул.

— Именно так. В самое яблочко.

— Но я никогда не верил ни в какие летающие яйца! Никогда не думал о них. Другое дело — Асканта, в ней я не сомневаюсь, но не слыхивал, что она явилась с небес в летающем яйце…

— Неважно. Дело не в твоей личной вере, Гронгард. Далеко не все люди того мира верили в реальность летающих тарелок. Главное — верили МНОГИЕ. Не знаю, какое количество верящих необходимо для достижения критической точки, — сто тысяч, миллион, миллиард? — но когда дело доходит до нее, совокупная энергия веры, назовем это так, дает бытие несуществующему, приводит в действие какое-то неведомый спусковой механизм — и возникают пришельцы со звезд. На самом деле, ре-аль-но, — возникают пришельцы со звезд. И возможно, по нашим улицам еще совсем недавно действительно ходил вновь воплотившийся царь Иудейский… А потом ушел в другие миры.

— Какой царь?

— Это я так, к слову. — Колдун грустно усмехнулся. — Его уже нет в том мире. А вот пришельцы есть.

Грон долго молчал, глядя прищуренными глазами на танцующее пламя. Потом с запинкой произнес, еще раз пытаясь до конца уяснить слова Колдуна:

— Значит, люди, поверив в тех, кто пришел со звезд, сами сотворили их, и они действительно появились…

— Да, они стали реальностью, и совсем не важно, что лично ты, Гронгард, сын Гронгарда Странника, не веришь в них. Или я, или, скажем, Вальнур Рай. Ты хорошо рассмотрел летающее яйцо? Дотрагивался до него?

Грон молча кивнул, сосредоточенно хмуря брови.

— Оно ведь не было подобно отражению в воде, оно действительно существовало?

— Летающее яйцо такая же явь, как мой меч, — со вздохом подтвердил Грон.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Колдун. — Что и требовалось доказать. Все продемонстрировано очень наглядно. Высокая концентрация энергии веры породила летающее яйцо, и те, кого ты видел внутри, действительно пришельцы со звезд.

— Наваждение… — подавленно пробормотал Грон. — Куда они улетели?

— Не знаю. Хотя мог бы… — Колдун опять замолчал, раздумывая о чем-то.

— А зачем они прилетели сюда? И что это за мир, о котором ты говорил?

Колдун с непонятным любопытством посмотрел на него.

— Вот ты, оказывается, какой, Гронгард, сын Гронгарда Странника. Стремишься получить ответы на все вопросы?

Грон поднял голову, холодно процедил:

— Я не любопытная искалорская торговка. Не хочешь — не отвечай.

Колдун усмехнулся.

— Я мог бы сказать, откуда взялось ЭТО яйцо. Но если говорить в общем, обо всех пришельцах… Видишь ли, их поступки не зависят от нас; мы их породили, но влиять на них не можем. Они реальны, как твой меч… Как… призраки!

Колдун внезапно резко поднялся, принялся ходить вокруг костра, задумчиво потирая выбритый подбородок. Грон тоже встал и настороженно следил за ним.

— Призраки ведь тоже реальность, Гронгард! Такое же порождение нашего сознания, нашей веры, как и звездные пришельцы. Призраки, оборотни, домовые, вампиры, ламии-пожирательницы путников… Представляешь этакую змею с женскими головой и грудью? Ты видел когда-нибудь привидение, Гронгард?

— Нет.

— Но веришь в них?

— Как тебе сказать, Колдун… Говорят, накануне поры холодных ветров по развалинам старой крепости в Серой долине бродит призрак Стирга Детоубийцы с окровавленным лицом. Бродит и стонет. — Грон с сомнением взглянул на Колдуна. — Я бывал накануне поры холодных ветров в старой крепости, но ничего не видел. Есть еще Одноглазая Старуха у двугорбого перевала, кое-кто мне о ней рассказывал. Появляется, грозит пальцем. Сам я в тех краях не был. Много разных слухов ходит…

Колдун остановился перед вольным бойцом, поднял голову, вглядываясь в лицо Грона.

— Это не просто слухи, Гронгард. Повторяю, призраки реальны, хотя и бесплотны, они рождены энергией веры. Могу доказать вполне наглядно.

— Кто ты, Колдун? — тихо спросил Грон. — Откуда ты, не из того ли мира? Почему о нем не знают у нас в Искалоре?

— Призраки реальны, — задумчиво повторил Колдун, оставив без внимания вопросы вольного бойца. — А вообще мне пора. Свою точку зрения я изложил и, стало быть, этот пункт плана выполнил. Будем продолжать…

Грон с закипающим раздражением, стиснув зубы, слушал непонятные слова Колдуна.

— А если я заставлю тебя ответить? — глухо и угрожающе сказал он, шагнув к Колдуну.

— Что?

Отрешенно-задумчивый взгляд Колдуна стал изумленным. Он прикоснулся к руке Грона, покачал головой.

— Не надо. Ты ведь не сторонник применения силы, когда того не требуют обстоятельства. Я не прощаюсь. Отдыхай — возможно, скоро тебе предстоит встреча с озерными метателями.

Колдун неторопливо повернулся спиной к Грону и направился в сторону дороги. Поднял руку и, обернувшись, спокойно произнес:

— Распрягай Тинтана и ложись спать. Можешь мне поверить — сейчас тебя никто не потревожит.

И пропал, словно растворился в полумраке.

Грон с силой провел пальцами по глазам и тяжело опустился на траву, ощутив нечто похожее на головокружение. Посидел, глядя на огонь, тряхнул головой и приказал себе ни о чем не думать. Распряг коня, осушил до дня флягу с цветочным вином, растянулся на траве у костра и сразу провалился в черноту. Чернота оказалась плащом Колдуна, глядящего с черного неба, плащ распростерся от горизонта до горизонта, и в вышине кружились серебристые точки, и плавно скользили от звезды к звезде…

4.

Он бесконечно долго брел в темноте, то и дело натыкаясь на гладкие мраморные стены, поворачивал из стороны в сторону и даже, кажется, не раз шел назад, блуждая по беззвучному подземному лабиринту. Тупики, повороты, тупики… И вдруг — робкий свет впереди. Он бросился к далекому светлому квадрату, скользя подошвами сапог по мраморному полу, отталкиваясь от стен, заставляя двигаться не желающие слушаться ноги. Дополз и встал, и простер руки к женщине, возникшей в светлом проеме. Женщина держала овальное блюдо, а на блюде стояла глубокая чаша, покрытая непонятными знаками. «Асканта…» — шепнул он непокорными губами. Женщина подняла голову, отхлынули от лица длинные волосы — и он увидел, что это Инейя, ничуть не изменившаяся с тех давних пор, когда он знал ее. Он замер, не смея подойти к той, чье тело предали огню в страшные времена Черной Беды, истреблявшей и старых, и молодых, к той, чей взгляд был для него когда-то — как вино, чей голос — как пенье рассветной птицы, чье прикосновение как звездный свет… Давно уже притупилась боль, давно смирилось сердце, но память осталась. «На песок набегает волна… Отступает… Но вслед ей другая… Так и память о ней, несравненной… словно волны… Волна за волной…».

Что это, что?.. Кто творит эти слова, почему они всплывают словно ниоткуда, подчиняясь неведомой силе?

Вновь, как когда-то, горько-сладостно защемило в груди. Он вздохнул и рванулся к Инейе. Блюдо исчезло из рук девушки с печальными глазами, и чаша со стуком разбилась о мраморный пол…

Грон резко повернулся, сел. Долго смотрел на выпавший из-за пояса кинжал, не в силах освободиться от сна, прошептал: «Инейя…» — и наконец окончательно обрел чувство реальности. Быстро осмотревшись, он, уже почти не удивляясь, понял, что вновь проснулся в другом месте. Стены небольшой комнаты с высоким сводчатым потолком были снизу доверху завешаны темными гобеленами; от угла до угла, от пола до потолка чередовались на них коричневые, серые, черные, темно-зеленые, фиолетовые растения, трехрогие косматые длиннохвостые звери-мертвоглазы из древних сказаний, мечи и боевые топоры, сгорбленные фигуры Изгнанных, оскаленные пасти пожирателей звезд, небесные символы, непонятные знаки общины Молчащих, змеевидные рыбы, переплетенные ленты, подобные тем, что бросают в огонь, провожая умерших. Пол был под стать гобеленам: темные, почти черные доски, плотно пригнанные одна к другой, казалось, поглощали тусклый свет. Свет неуверенно пробирался в комнату сквозь небольшое оконце, углубленное в толщу стены и закрытое изнутри и снаружи массивными решетками. Под окном вдоль стены тянулась широкая деревянная скамья, перед ней стоял круглый стол на колонноподобном основании, покрытый лиловой скатертью с длинной, свисающей до пола бахромой. Высокий кувшин, хлеб и поднос, уставленный глубокими мисками с едой, показывали, что кто-то позаботился о вольном бойце.

Грон встал с кровати, натянул сапоги, взял плащ, аккуратно уложенный на спинке у изголовья, и накинул на плечи. Кровать была низкой и широкой, лиловое покрывало с узорами не нарушало общий тон угрюмой комнаты. Грон поднял с пола кинжал, привесил его к поясу, и поискал глазами другое свое оружие. Вложенный в ножны меч лежал на полу у кровати, а вот ни арбалета, ни стрел вольный боец не обнаружил.

В мрачной комнате было так тихо, словно она находилась на дне глубокого колодца, из которого, как ни старайся, — не увидишь солнца. Казалось, воздух сгустился, и тени в углах обрели плотность, превратились в слитки темноты, пока еще неподвижные, но готовые вот-вот растаять, растечься во все стороны вязкой чернотой и залить комнату, подняться под самые своды… Что-то назревало, набухало, готовое прорваться, хлынуть кошмаром…

Он, сам не зная почему, старался ступать по темным доскам неслышно, направляясь к двери, закрытой на внушительных размеров засов. Стоит протянуть руку — и можно будет отодвинуть засов и выбраться из этого омута…

Он уже прикоснулся к холодному металлу засова — и отдернул пальцы, и стремительно обернулся, услышав за спиной приглушенный кашель.

В углу между кроватью и стеной застыла белая фигура. Изрытое морщинами старушечье лицо, запавшее в пустую глазницу веко, длинные седые волосы, неряшливо свисающие на плечи… Застывший глаз грозно уставился на вольного бойца. Фигура в белом помятом платье была почти прозрачной, сквозь нее отчетливо проступали изображения, вытканные на висящем позади гобелене.

«Одноглазая Старуха!» — понял Грон, сразу вспомнив разговор с Колдуном.

Старуха опять закашлялась, подняла руку и погрозила пальцем вольному бойцу.

«Призраки реальны, хотя и бесплотны… А это мы сейчас проверим!».

Грон, не раздумывая, уверенно подошел к Одноглазой Старухе и, вынув меч, плашмя несильно ударил ее по плечу. Меч, не встретив никакого препятствия, прошел сквозь белую фигуру и глухо ударился о доски пола. Грон был готов к этому и все-таки невольно вздрогнул и попятился на середину комнаты, не сводя глаз с призрака. Призрак медленно покачал головой, из единственного неподвижного глаза потекли слезы.

— Не избежать беды поднявшему меч на меня, — тихо прошамкала старуха, протягивая руки к Грону и медленно выплывая из угла. — Поднявший меч на меня будет скоро держать ответ передо мной.

Старуха раздвинула в ухмылке узкогубый рот, вперила в Грона застывший взгляд и тихо захихикала, исчезая, как льдинка на горячей печи. Повисело еще немного над полом что-то бледное, бесформенное — и растаяло, и кто-то сзади тронул Грона за плечо. Грон мгновенно прыгнул вперед, разворачиваясь в полете навстречу опасности, и, едва коснувшись пола, напрягся, приготовившись отразить нападение, и начал бешено вращать мечом, который превратился в непробиваемый стальной круг наподобие щита, со свистом рассекающий воздух. Разглядев противника, он в сердцах рубанул мечом по мгновенно треснувшей половице и скрестил руки на груди, хмуро глядя на невесть откуда появившегося Колдуна.

— Хорошо, что ты сразу не бьешь, — с улыбкой сказал Колдун и подошел к столу. — Я только на это и рассчитывал.

— Твое счастье.

Сердце все еще быстро стучало, но ответил Грон спокойно, ничем не выдав своих чувств. Потом взглянул на запертую дверь и, все еще хмурясь, поинтересовался:

— Как ты здесь оказался? Ты что, можешь даже проходить сквозь стены?

— На то я и колдун. Так уж у нас заведено, — улыбнулся человек в черном плаще, наливая темную жидкость из кувшина в два хрустальных бокала на тонких изящных ножках, которых только что — Грон мог поклясться в этом! — не было на столе. — Угощайся, Гронгард.

Грон поглощал горячее нежное мясо, приправленное душистой зеленью, макал хлеб в острый соус, смаковал незнакомое ароматное и довольно крепкое вино и настроение его понемногу улучшалось. Колдун, прислонившись спиной к стене под зарешеченным окошком, задумчиво крутил пальцами хрустальный бокал.

— Кому я должен выразить признательность? — осведомился Грон, отодвигая пустые миски. — Кто хозяин? Уж не тебе ли, Колдун?

— Пустяки. Ты убедился в реальности призраков?

— Убедился, — помрачнев, ответил Грон и облокотился на стол, потирая ладонями лицо. — Это ты вызвал Одноглазую?

— Я просто хотел представить еще одно наглядное доказательство. Теперь я покидаю тебя, Гронгард. Не забывай давнюю истину: при желании в большинстве случаев можно найти выход.

— Почему ты все время говоришь загадками, Колдун? Я никак не могу понять тебя.

Ответа не последовало. Вольный боец отнял от лица ладони, повернул голову. Место Колдуна на лавке пустовало. Загадочный незнакомец в черном бесследно исчез, как призрак Одноглазой Старухи.

— О, духи рассвета! — прошептал Грон.

И подумал: нет, это не человек общался с ним, не способен на такое человек. Но кто?..

Впрочем, все эти размышления только попусту бы занимали время, поэтому он приказал себе не думать о Колдуне и решил наметить дальнейшие действия. Нужно было узнать, куда на этот раз забросили его неведомые силы, разыскать Тинтана и двигаться вперед, к цели. Колдун, кажется, говорил что-то о встрече с метателями? Что ж, об этом надо помнить и быть готовым ко всему.

Отодвинув тяжелый засов, вольный боец потянул на себя бронзовую дверную ручку, сработанную в форме головы какого-то взлохмаченного чудовища, и осторожно выглянул, держа меч наготове. По обе стороны от двери чернели каменные стены неширокого, изогнутого дугой коридора, справа и слева исчезающего за поворотом. На высоте поднятой руки редкой чередой шли узкие зарешеченные, как и в комнате, окошки, похожие на бойницы. Они почти не пропускали свет и в коридоре царил пропахший пылью полумрак. Грон постоял на пороге, прислушиваясь, — ни единого звука не раздавалось в полумраке, — неслышными шагами скользнул к ближайшему окну, подпрыгнул, вцепился пальцами в холодные колючие металлические прутья и подтянулся на руках. Стекло было пыльным, усеянным черными точками каких-то мошек, но кое-что все же удалось разглядеть. Окно, расположенное почти под крышей, выходило в небольшой дворик, образованный каменными стенами замка, смыкавшимися в квадрат. Грон увидел такие же узкие окошки-бойницы напротив, угловые башни с зубчатыми вершинами, высокую арку в основании одной из башен, перегороженную запертыми воротами, длинное бревно на подпорках вдоль стены — коновязь. Еще он увидел десяток привязанных лошадей и перекинутые через бревно знакомые коричневые плащи озерных метателей. Двор был безлюден, темные окна безжизненно глядели с угрюмых, поросших мхом стен.

Грон спрыгнул на каменный пол и медленно двинулся по коридору. «Значит, метатели действительно разделились у черной скалы, как и говорил Колдун, — думал он. — Один отряд сейчас где-то здесь, в замке. Может быть, они уже ищут меня».

Перебирать возможные решения не приходилось, потому что решение могло быть только одно: разыскать выход и выбраться из замка. Трудно тягаться с метателями в этих узких коридорах, где каждое метко брошенное сзади или сбоку, из какой-нибудь незаметной ниши, копье может оказаться роковым.

Миновав закругление стены, Грон остановился. Коридор уходил в сплошную темноту, а справа в каменной толще чернело что-то похожее на проход. Вольный боец, пригнувшись, осторожно шагнул вперед и нащупал ногой ступени. Держась за круто уходящие вниз деревянные гладкие перила, он начал спускаться по винтовой лестнице, до рези в глазах вглядываясь в темноту. Темнота была застывшей и молчаливой, словно лестница вела сквозь земную толщу в немыслимую бездну, поглотившую когда-то пожирателей звезд.

«Куда лучше встретить противника в открытом поле, — усмехнулся про себя вольный боец. — И желательно, чтобы светило солнце. На худой конец, Ночная Сестра».

Спуск был долгим, но вот лестница сделала очередной виток и Грону показалось, что во мраке возник какой-то слабый отсвет. Он еще больше замедлил шаг, передвинул пояс, чтобы рукоятка кинжала была под рукой кинжалом он владел не хуже, чем метатели своими копьями — и продолжал монотонный спуск, от которого уже начинала немного кружиться голова.

Вскоре он убедился, что не ошибся. Действительно, снизу шел тусклый свет. Ступени наконец кончились и впереди оказалась неплотно прикрытая дверь. Грон заглянул в щель и увидел еще один коридор, освещенный чадящими факелами, закрепленными на покрытых копотью стенах. Коридор выходил на просторную площадку у подножия широкой лестницы, полого взбиравшейся наверх, отражаясь в круглых зеркалах.

«Парадный вход», — определил Грон и выскользнул в коридор, решив в крайнем случае идти напролом, разметать охрану — если она там есть — и вырваться из замка.

Но напролом он пойти не смог. Железные двустворчатые двери, расположенные напротив лестницы на окруженной зеркалами площадке, были заперты на ключ, а их размеры и явственно ощущаемая массивность и монолитность исключали возможность того, что они поддадутся не то что одному вольному бойцу с мечом, но даже целому штурмовому отряду вольных бойцов. Грон безнадежно потолкал их плечом, повертел острием кинжала в замочной скважине, нагнулся и заглянул в сквозное отверстие. Совсем рядом, на расстоянии одного шага, он увидел широкое каменное крыльцо — но этот шаг сделать было невозможно. Оставалось или искать другой выход или вновь забираться наверх и пытаться найти путь на крышу. Или добывать ключ.

Он раздраженно смотрел на свое искаженное нечеткое отражение в настенных зеркалах, слушал слабое потрескивание факелов и чувствовал, как горячо становится в груди, как перехватывает дыхание от нахлынувшей злости.

— Проклятый Колдун! — прошептал он, с трудом удерживаясь от желания обрушить меч на неприступные двери. — Проклятый Колдун… Это ты затащил меня сюда!

Не удержавшись, вольный боец все-таки стукнул кулаком по глухо загудевшей створке, и боль привела его в чувство. Разве лучше было в Лабиринте трех цепей, когда наступила дождливая ночь, и он, безоружный, оказался один против заманивших его в ловушку кровавых кинжальщиков? Подавить гнев — и действовать, действовать, искать выход, пока нигде не видно озерных метателей. Искать!

Он не стал подниматься по парадной лестнице, рассудив, что вряд ли там, наверху, есть выход, и, миновав ее, углубился в коридор наискосок от дверей. Каменный пол коридора был застелен потертыми черными шкурами, полностью заглушавшими звук шагов. Это было и хорошо и плохо, потому что могло помешать услышать приближение противников. Вскоре Грон обнаружил то, чего опасался: по левую руку от него стена внезапно делала резкий поворот под прямым углом, образуя неглубокую нишу, удобную для засады. В свете, падавшем из окна, поблескивала черная поверхность полукруглой мраморной скамьи. На скамье лежал засохший незнакомый цветок с осыпавшимися пепельными лепестками. Забранное решеткой окно было шире предыдущих, и Грон решил попытать счастья. Встав на скамью, он заложил меч за шипастые металлические прутья и, собрав все силы, попробовал разогнуть их, действуя лезвием, как рычагом. Раздался скрежет металла о металл, меч упруго изогнулся, подчиняясь силе вольного бойца, но прутья даже не дрогнули. Тут требовался по меньшей мере клюв железной птицы Ирры, которую поминал Вальнур Рай. Грон, стиснув зубы, посмотрел в окно — двор по-прежнему был пуст, ветерок трепал гривы коней и коричневые плащи, — призвал на головы тех, кто запер двери замка, пожирателей звезд и продолжил путь.

Ниши, чередуясь, шли то справа, то слева, и в любой из них могла таиться засада. Грону стало жарко от постоянного напряжения, но он не снимал плащ, чтобы иметь свободными обе руки. Пол начал наклонно уходить вниз, и Грон в раздумье остановился. Стоит ли идти дальше, если коридор ведет под землю? Есть ли там выход? Может быть, лучше вернуться и поискать другой путь?

Он стоял, вслушиваясь в тишину, и вдруг до него донесся слабый стон. Где-то там, в темноте, поглощавшей коридор, протяжно стонала женщина. Оглянувшись и не обнаружив никакой опасности, Грон быстро пошел на эти звуки, прижимаясь к стене. Стон прервался, потом раздался опять, в нем сплетались тоска, отчаяние и обреченность…

Вскоре Грон обнаружил низкую дверь под тяжелым каменным сводом, запертую на висячий замок размером с половину дорожной сумы. Он просунул меч между скобами, дернул на себя раз, другой, третий — скобы нехотя поддались, полезли из дерева. Еще один мощный рывок — и замок с грохотом упал на пол. Завизжали, заскрипели несмазанные петли, дверь медленно открылась под нажимом ладони, и вольный боец, пригнувшись, вошел в полутемную комнату с невысоким потолком. Колыхнулось пламя толстой свечи с наростами воска, стоящей в покосившемся подсвечнике на трехногом табурете, дрогнули и вновь сгустились тени — и опять раздался стон. Грон схватил свечу, впившись пальцами в податливый воск, шагнул к углу, где темнело что-то бесформенное. Продетая сквозь торчащее из стены кольцо разлохмаченная веревка обвивала неподвижную женщину в длинном темном платье, лежащую ничком на охапке соломы. Черные волосы до пояса, слегка вздрагивающие плечи. И тяжелый вздох…

Выхватив кинжал, вольный боец перерезал веревку и принялся энергично растирать руки узницы. Бережно усадил ее, поддерживая за плечи, повернул к себе лицом. Поднял с холодного пола свечу — и обмер, почувствовав, как болезненно сжимается сердце и кровь неистовыми толчками бьется в виски. Девушка, беспомощно прислонившаяся к его плечу, неуловимо, но несомненно напоминала ту, чье тело давно предали огню, чей голос был — как пенье рассветной птицы… Ту, что явилась сегодня во сне, ту, что часто приходила во сне.

— Пи-ить… — едва слышно простонала девушка, на мгновение открыв глаза, и уронила голову на руки Грона.

«Духи рассвета! Сколько она пролежала здесь? Она же умирает от жажды!» — пронеслось в сознании Грона, лихорадочно шарящего взглядом по темнице. Голые стены, голый пол, табурет и сырая солома — и больше ничего.

— Пи-ить…

Слабый голос резанул по сердцу. Какое милое, знакомое, давно оплаканное без слез лицо! Словно поднялась из огня, услышав, наконец-то услышав мольбу… Такая же молодая, все такая же молодая… Разве позволит он ей вновь умереть, умереть от жажды? Скорее он сам умрет!

Он поднял девушку на руки и бросился в коридор, забыв о метателях. Он несся по звериным шкурам, пролетал мимо туманных зеркал, взбирался все выше, выше, выше по бесконечной, бесконечной винтовой лестнице. Он не помнил своего пути, он был пущенной рукой чувства стрелой, несущейся к цели, знающей только цель и не замечающей рассекаемого пространства. Он был стрелой…

«Неужели ушедшее можно вернуть?.. Дом, в котором детство прошло… Шелест листьев в далеком саду… Солнца блеск в том ручье под окном… что давно пробежал… пересох… Неужели из дали времен возвратилось сгоревшее имя?..».

Он пришел в себя, только очутившись в комнате. Задвинул засов, бережно опустил девушку на кровать и бросился к столу с остатками недавней трапезы. Ополоснул бокал вином из кувшина, вновь наполнил его.

Девушка сделала несколько глотков, вздохнула и широко открыла блестящие темные глаза. Он присел на край кровати. Заныло сердце, холодок пробежал по спине. Так когда-то смотрела Инейя…

— Как тебя зовут?

Он замер в ожидании ответа, в ожидании чуда, он почти поверил в то, что вот-вот ее губы, шевельнувшись, произнесут то давнее незабываемое имя.

— Рения…

В груди Грона словно что-то оборвалось. Неумолимый взмах невидимого кинжала безжалостно разрезал последние нити, ведущие в прошлое. Не возвращаются исчезнувшие в огне. Или все-таки?..

— Кто тебя, Рения? Почему?

Девушка опустила ресницы, ответила прерывисто и тихо, почти шепотом:

— Не знаю… Напали на дороге, связали… Потом сюда… И ушли…

Грон скрипнул зубами, сжал кулаки. Что у вас вместо сердца, озерные метатели? Комок холодной донной тины. А вместо души у вас, мерзавцев, зловонная болотная гниль.

— Ты голодна, Рения?

Девушка отрицательно покачала головой. Щеки ее слегка порозовели от выпитого вина. Она лежала как-то скованно, словно ей было неудобно лежать, и почему-то больше не смотрела на Грона.

— У тебя что-то болит?

— Нет…

— Налить еще вина? Оно возвращает силы.

— Нет. — Рения закрыла глаза. — Мне ничего не надо.

Грон поднялся, медленно вернулся к столу, наполнил свой бокал. Сел на скамью под окном, посмотрел на девушку, чувствуя неровные удары собственного сердца. Черные волосы Рении рассыпались по подушке, черные волосы ее были — как тень от душистой густой листвы дерева бири в жаркий полдень, а лицо с черными дугами бровей — как давний-давний сон. Как сон о том, что ушло — и вернулось. Рения лежала, закрыв глаза, но Грону казалось, что она смотрит на него из-под неплотно сомкнутых век. Ему очень хотелось, чтобы она смотрела на него.

И опять тишина царила в комнате, и Грон отрешенно сидел у стены, и не было у него никаких желаний, и он был готов сидеть так — вечно, лишь бы рядом всегда находилась она, возрожденная, поднявшаяся, воплотившаяся из безмерной тоски погребального пепелища. Ради себя он сейчас не шевельнул бы и пальцем, но нужно было действовать ради безопасности той, что беспомощно лежала на кровати. Нужно было выяснить, наконец, где же метатели?

Грон неслышно пересек комнату, бросил последний взгляд на Рению она, кажется, спала — и, отодвинув засов, вышел в коридор. Нужно было найти выход, обязательно найти выход! Ему показалось, что вдали, за изгибом коридора, произошло какое-то быстрое неясное движение, словно кто-то отпрыгнул в сторону при звуке открывающейся двери. Грон постоял, прислушиваясь, готовый моментально пригнуться, увернуться от шелестящего в полете копья — но все было тихо. Он вновь, подтянувшись на руках, выглянул в окно. Хмурое небо навалилось на мощные башни, пытаясь вдавить их в землю; день угасал, как неумело разведенный костер. Все те же кони, все те же плащи. Озерные метатели, казалось, сгинули в угрюмых пустотах замка.

И словно в ответ на эти мысли Грона, из-за поворота донеслись голоса. Голоса были мужскими, грубыми, разговаривали несколько человек, но слов нельзя было разобрать. Голоса прерывались смехом, и смех этот Грон не раз слышал раньше. Так смеялись, разъезжая по дорогам, только озерные метатели.

Если бы Грон был один, он попытался бы, подкравшись, дать волю мечу, но за его спиной, в комнате, оставалась Рения, и он просто не имел права рисковать. Отныне его жизнь принадлежала не только ему.

«Ее нельзя оставлять одну, — подумал Грон, отступая к двери. — Нужно ждать ночи, и только потом…» Он вспомнил о Вальнуре Рае — Вальнур был бы сейчас очень кстати. Но Вальнура занесло неизвестно в какие края, и лучшее, что можно было сделать — это запереться в комнате и дождаться ночи. И оставалась еще одна надежда: рано или поздно метатели должны покинуть замок и отправиться дальше, за вином Асканты.

Голоса метателей стихли в отдалении.

Он попятился к приоткрытой двери, бесшумно задвинул засов и обернулся. На кровати никого не было. Рения стояла у стола и застывшими глазами смотрела на Грона, держа в руке изящную крышку кувшина. Грон залюбовался ее высокой темной фигурой, словно сошедшей с гобеленов, но тут же обеспокоенно шагнул к ней.

— Зачем ты встала? Хочешь пить? Я принес бы тебе.

— Нет-нет… уже все… — прошептала девушка и, опустив голову, медленно пошла назад. Ее пустой бокал по-прежнему стоял на полу у резной ножки кровати, сделанной в виде звериной лапы, там, где Грон оставил его.

«Она никак не может прийти в себя, — с сочувствием подумал вольный боец, провожая ее взглядом. — Мерзавцы, вы ответите за это!».

Рения легла на бок, обхватив себя руками и согнув колени, словно ей было холодно. Грон рванул завязки плаща, укрыл ее, с нежностью и состраданием глядя на утомленное лицо девушки.

— Нам нужно дождаться ночи, — виновато сказал он, словно не метатели, а именно он заставил ее страдать. — Эти выродки заперли двери, но я постараюсь найти выход.

Рения на мгновение распахнула глаза, как-то странно взглянула на Грона, и тут же уткнулась лицом в подушку.

— Не бойся меня, — мягко сказал вольный боец и почувствовал вдруг непреодолимое желание высказаться, поведать о себе, Гронгарде, сыне Гронгарда Странника, о той, чье тело сгорело в погребальном огне, о своем пути за вином Асканты.

Он присел на край кровати у ног Рении, зажал меч коленями и положил ладони на рукоять. Вздохнул и начал медленно говорить, роняя в тишину слова, чувствуя, как вновь надвигается из прошлого и охватывает его пережитая боль, ставшая со временем глуше, тупее — но не проходящая, никогда не проходящая, потому что такая боль может исчезнуть только вместе с жизнью…

— Ее звали Инейя. Я увидел ее в Абулене, за рекой Розовых Птиц, в уютном тенистом дворике возле дома у пруда. Кто-то из окна позвал ее: «Инейя!» — и она вышла из-за деревьев, и я увидел ее. Инейя. Иней-я… Мы с отцом направлялись дальше, к кочевникам-луссиям, и только на день остановились в Абулене. Я увидел ее — и не поехал с отцом. Я, Гронгард, сын Гронгарда Странника, остался в Абулене, потому что увидел ее. Как только она вышла из-за деревьев, я понял: это идет навстречу моя судьба. Инейя. И-ней-я…

Он говорил и говорил, и снова погружался туда, в те невозвратимые времена, когда все вокруг было подобно огромным белым цветам, что раскрывают свои лепестки с появлением первых звезд и пахнут тонко и неповторимо. Рения, приподнявшись на локте, напряженно смотрела на него Грон чувствовал ее взгляд, — но когда он поворачивал к ней лицо, отводила глаза.

Такие длинные — и такие короткие дни. Нахлестывать коня, торопясь из Искалора в Абулену, подгонять паромщика на реке Розовых Птиц, ждать у пруда… И смотреть… И любоваться… И говорить…

Безумное время Черной Беды. Погребальный огонь. Долгие, долгие, долгие странствия, безнадежное серое небо над головой, равнодушное безотрадное небо с холодным солнцем — стертой монетой в чужой ладони. Другие города. Другие люди. Женщины. Но нигде, никто…

— Ты очень похожа на нее… Этого просто не может быть…

В черных глазах Рении застыли боль и отчаяние. Ее губы дрожали, словно девушка едва сдерживала рыдания.

«Хватит, — подумал Грон, до ломоты в скулах стискивая зубы. — Хватит скитаться по земле. Вернуться с вином Асканты и начать собирать надежных бойцов, чтобы эти мерзавцы не посмели больше никогда…».

— Успокойся, Рения, — мягко сказал он. — Я никому не позволю обижать тебя. Духи рассвета, как было бы хорошо, если бы люди никогда не обижали друг друга! Я отыщу вино Асканты, Рения, и постараюсь изменить этот мир, вот увидишь… Вопреки озерным метателям, вопреки кровавым кинжальщикам…

Глаза девушки расширились, и словно две маленькие Ночные Сестры мягко засветились в них.

— Вино Асканты?

— Да, Рения. Напиток счастья. Его хватит на всех, вино в чаше не убывает. Мне нужно опередить метателей, потому что у этих тварей свое представление о счастье. — Грон вздохнул. — Счастье озерных метателей это горе всех остальных…

Рения подалась к нему, словно собираясь что-то сказать, но вдруг закусила губу и с тихим стоном опустила голову на подушку. Грон обеспокоенно придвинулся к ней.

— Тебе плохо, Рения?

Девушка молча покачала головой и слезы потекли по ее щекам.

— Постарайся уснуть. Сон восстанавливает силы. А я посмотрю, где они, и попробую, если получится…

— Нет! Не надо! — Рения резко поднялась, вцепилась в его руку. — Не ходи, они убьют тебя!

Словно теплая волна обдала его тело, словно полуденный ветер дунул в лицо, словно разом поднялись над рассветной рекой звонкоголосые розовые птицы…

— Успокойся, Рения. — Голос Грона чуть дрогнул. — Я буду рядом с тобой, я никуда не уйду. Успокойся, усни. Выпей вина, вино поможет…

— Вина? Ты советуешь мне выпить вина?

На щеках девушки проступили красные пятна, в глазах вновь заблестели слезы. Грон с тревогой смотрел на нее.

— Да, я выпью вина!

Она отшвырнула плащ, соскользнула с кровати, быстрым движением подхватила с пола пустой бокал и бросилась к столу. Грон, опомнившись, обеспокоенно направился следом за ней. Рения подняла кувшин и вдруг выпустила его из рук. Кувшин с глухим стуком упал на пол и раскололся, истекая вином. Покатилась, тонко позванивая, изящная крышка и стихла, наткнувшись на стену. Девушка рухнула на скамью, закрыла лицо ладонями и зарыдала.

«Духи рассвета! — в смятении подумал Грон, склоняясь над ней и осторожно касаясь пальцами ее струящихся на пол черных волос. — Ей нужно обязательно уснуть, она же совершенно измучена!».

— Ложись, Рения, усни, тебе будет лучше. Ложись, усни, — приговаривал он, ведя ее к кровати.

Она, все еще вздрагивая от плача, покорно легла, натянула до подбородка просторный голубой плащ вольного бойца и страдальчески посмотрела на Грона. Ее губы шевельнулись, словно хотели произнести что-то. Она глубоко вздохнула, взяла за руку застывшего Грона. Ее ладонь была сухой и холодной.

— Умоляю, никуда не уходи… — прошептала она. — Умоляю… Не открывай дверь… Будь со мной, умоляю…

— Я с тобой, Рения, — тихо ответил Грон, встал на колени рядом с девушкой и прижался лбом к ее руке. — Я с тобой…

«И-ней-я… И-ней-я…» — доносился откуда-то настойчивый далекий-далекий шепот.

— Не… открывай… дверь… Гронгард…

Рения затихла и, казалось, оцепенела, словно жизненные силы истекли из нее, как вино из разбитого кувшина. Грон с нежностью смотрел на бледное лицо девушки и все не решался освободить свою ладонь из ее ладони. Печальный далекий образ Инейи сливался с образом той, что лежала, укрывшись плащом, в комнате с зарешеченным окном под крышей неведомого замка в глубине неизвестной страны — и мнилось, мнилось Гронгарду, сыну Гронгарда Странника, что давний пепел воплощается, что возрождается из праха умершее прошлое.

«Солнце пятится, звезды — в обратный путь… Вновь на ветке сорванный плод… В арбалет возвратилась стрела… Старый ствол превратился в побег… Пепел плоть обретает и кровь… Возродились, открылись глаза… И воскресла былая улыбка…»

Грон вздохнул, осторожно убрал ладонь и поднялся. Девушка спала, но сон ее был тревожен. Она то и дело еле слышно стонала, вздрагивала, прерывисто вздыхала и хмурила брови, словно ей снилось что-то страшное. Грон оглянулся на дверь и задумался.

«Не открывай дверь», — просила она. Но как же узнать, где враги? Да, он успокоил ее, и он действительно будет рядом. Но сейчас, для ее же блага, нужно все разведать. Вот вопрос: является ли ложью ложь во благо? «Может быть, семь мудрецов Искалора иного мнения, — подумал Грон, — но, по-моему, ложь во благо если и не хороша, то, во всяком случае, полезна и объяснима».

Он взял меч и неслышными шагами направился к двери. Вино, вытекшее на пол из разбитого кувшина, было похоже на кровь.

5.

Как-то раз, еще в молодости, он спешил на встречу с одним человеком в Тифан, и в пути настигла его дождливая ночь. Непрерывно, как волны, набегали порывы холодного колючего ветра, швыряя в лицо мелкий песок. Он соблазнился тогда возможностью ночлега в придорожном доме на краю оврага и, открыв дверь, оказался лицом к лицу с целой шайкой кровавых кинжальщиков. Урок не прошел даром, и с тех пор Грон никогда широко не распахивал двери, даже двери собственного дома. Даже двери дома отца.

Он приоткрыл дверь, выскользнул в коридор, мгновенно оценил опасность, но отступать не спешил. Вскинув меч, выхватил из-за пояса кинжал и чуть пригнулся, напрягая мышцы ног. «Сейчас мы изменим соотношение!» — с холодной злостью подумал он, сторожа малейшее движение врагов.

Метатели, а было их не меньше десятка, столпились по одной сторону от двери, все в рыжих кожаных безрукавках, зашнурованных сплетенным конским волосом, с короткими боевыми топорами и кинжалами в руках. Копий у них не было, копья не годились в тесном коридоре. Метатели, замерев, смотрели на приготовившегося к бою Гронгарда, словно его появление было для них неожиданностью, словно подкарауливали они здесь кого-то другого.

— Гронгард Странник… — прохрипел кто-то в звенящей тишине, и рыжие безрукавки двинулись вперед.

Гронгард тоже узнал одного из метателей, высокого, худощавого, темноволосого бородача с тонкими губами и холодными, глубоко посаженными глазами, взгляд которых был подобен взгляду зверей-мертвоглазов. Где-то он уже видел этого тонкогубого с перебитым носом, то ли у стен Искалора, то ли на каком-нибудь ночлежном дворе.

Тонкогубый первым метнул в него кинжал, целясь в руку, сжимающую меч, но Грон увернулся, и кинжал, отскочив от приоткрытой двери, улетел в комнату. Метатели придвигались расчетливо, не наседали всей толпой; четверо с топорами подступали спереди, еще по двое заходили с обеих сторон, быстро совершив необходимые перемещения вне досягаемости Грона. Тонкогубый тихо командовал: «Не спешить! Топоры перед собой!» — а еще один затерялся за спинами, и что он там делал, вольный боец не видел, но понял, когда оттуда вылетел топор.

Топор, вращаясь, скользнул над полом, широким острым лезвием ударил Грона по ноге чуть ниже колена — и если бы не драконьи доспехи, лежать бы вольному бойцу с перерубленной голенью под сапогами озерных метателей.

Удар был сильным. Грон поморщился, чуть отставил ногу, и пользуясь тем, что изумленные взгляды нападавших были прикованы к отскочившему от ноги топору, сделал быстрый выпад влево. Он решил рискнуть — ведь, судя по тому, что метатели целились в руки и ноги, он был им нужен живым. Меч Грона, блеснув в сером полусвете-полутьме, обрушился на плечо не успевшего отступить врага, заходящего сбоку, наискось рассек его тело до самой груди и молниеносно вонзился острием в живот стоявшего рядом коренастого разбойника, пытавшегося отразить выпад Грона топором.

Все произошло быстро; тела еще не успели упасть, и кровь еще не залила пыльный пол коридора, и никто не издал ни единого восклицания, а Грон, резко оттолкнувшись ногой, уже возвращался в исходную позицию. Почувствовал удар в спину — это метнули кинжал с другой стороны, — увидел, как дружно поднялись топоры стоящей напротив четверки и отпрыгнул назад, в приоткрытую дверь, потому что на больший успех рассчитывать не приходилось. С треском вонзились в дверь топоры, но поздно: он уже задвигал засов, слушал, как приходят в себя, хрипло кричат озерные метатели и возбужденно думал, охваченный боевым азартом: «Еще двумя меньше!».

Однако он понимал, что положение почти безнадежно. Рано или поздно метатели выломают дверь, ворвутся ввосьмером и просто забросают его топорами и кинжалами. И целить будут уже не в ноги, а в голову…

И в подтверждение его мыслей на дверь обрушились удары.

— Открывай, Странник! Открывай по-хорошему, нечесаный конский хвост!

Грон стоял у двери с мечом наизготовку и, покусывая губы, слушал возгласы метателей. Можно было бы попытаться прорваться с боем, если бы не Рения. Если бы не Рения… Он оглянулся. Девушка стояла у кровати, прижав руки к груди. Лицо ее было бескровным и застывшим, словно каменные лики древних статуй на Поле усопших.

— Помолчите! — послышался за дверью властный голос, разом оборвав ругань и проклятья. — Я сам с ним поговорю.

Грон был уверен, что это голос тонкогубого. Судя по всему, командира этой группы.

— Ты слышишь меня, Странник?

— Да, — надменно отозвался Грон.

— Ты в ловушке. Согласен?

Тонкогубый сделал паузу, ожидая ответа, но Грон промолчал.

— Ты в ловушке, — повторил тонкогубый. — Дверь мы сейчас выломаем или просто подожжем. Ты сможешь убить еще одного или двух, как убил Роха и Буса Ворчуна, но со всеми тебе не справиться.

Грон слушал, наклонив голову и исподлобья разглядывал дверную ручку, — бронзовое лохматое чудище угрожающе скалило зубы. Утверждение тонкогубого имело все шансы стать истиной в самом ближайшем будущем.

— И счастье твое, Странник, если ты умрешь сразу, — вкрадчиво продолжал тонкогубый. — Потому что иначе мы сами выберем тебе смерть, хотя ты и заговоренный. И навестим твоего отца, он ведь тоже смертен.

Грон дернул плечом, тяжело оперся на меч.

— Что ты предлагаешь, метатель? — Он старался говорить ровным голосом. — Сдаться на вашу милость? Сложить оружие, отодвинуть засов и безропотно дать себя убить? Не велика ли будет для вас честь? Между прочим, кое-кто в Искалоре знает, что я отправился вслед за вами, и знает, что делать, если я не вернусь, а кто-то из вас вернется.

«А ведь я им нужен живым, — подумал он. — Мертвый Грон хорошо, но живой лучше». Он был нужен живым, иначе метатели вряд ли тратили бы время на переговоры.

— Послушай, Странник. — Голос тонкогубого смягчился. — Давай так: открывая дверь, отдай оружие и мы тебя отпустим.

Грон усмехнулся.

— Какие еще будут условия? Может быть, сразу отрубить себе голову и преподнести вам?

— Слушай, Странник, ведь в ловушке ты, а не мы. С оружием ты можешь причинить нам беспокойство, а без оружия уходи себе, откуда пришел. Неужели мало дел в Искалоре? Клянусь, мы выпустим тебя из замка…

— Не выходи, Гронгард, не верь Круту! Не верь! Они убьют тебя!

— Подумай, Странник, мы подождем, — сказал тонкогубый.

Грон уже не слышал этих слов, потому что осмысливал сказанное Ренией. Девушка по-прежнему стояла возле кровати, теперь уже опустив руки, и лицо ее было маской отчаяния.

— Ты знаешь его имя? — медленно спросил вольный боец, и девушка молча наклонила голову.

Он ослеп и оглох, сердце тоскливо сжалось и превратилось в холодный камень, затянутый илом на черном дне застывшей реки, и сразу же растворилось в мертвой воде. Ничего не видя и не слыша, ничего не чувствуя, не зная, жив он или нет, Грон приближался к темноволосой незнакомке. Потом в памяти возникли картины: Рения у стола, и в руке ее крышка от кувшина… Рения вскакивает с кровати и разбивает кувшин… «Никуда не ходи, они убьют тебя…» «Не верь Круту…».

Все встало на свои места, обозначился зловещий узор — и словно отдернули черную портьеру и открыли нишу, в которой затаилось коварство с отравой в руке.

— Какой яд ты подмешала в вино? — спокойно и безжизненно спросил вольный боец, останавливаясь и сверху вниз глядя на окаменевшую спутницу озерных метателей.

— Не яд, — прошептала она. — Сонное зелье… Но я бы не впустила их, Гронгард…

Он горько усмехнулся. Поделом тебе, вольный боец. Никогда не поддавайся чувствам, стягивая их уздой разума. Неужели до сих пор не научился, неужели мало учила тебя жизнь? Сонное зелье… Спит беспомощный вольный боец, она отодвигает засов, и метатели, ухмыляясь, беспрепятственно входят в комнату. Устроили приманку вольному бойцу, и он ухватился за приманку, вызволил «страдалицу» из темницы и не бросил на произвол судьбы — он же просто не способен на это! — и вот метатели, ухмыляясь, входят в комнату. А потом..

Но ведь она разбила кувшин! Не случайно, а совершенно сознательно разбила кувшин. Чтобы он, сын Гронгарда Странника, не хлебнул ненароком сонного зелья, подсыпанного ее рукой.

Он сжал податливые плечи девушки, заглянул в распахнутые глаза — два колодца, наполненные болью.

— Рения, ты заодно… с этими?..

Боль потекла из черных глаз-колодцев, превратившись в слезы.

— Я не могла по-другому, поверь… Я… Они схватили Лортана… Мой брат у них… Лортан… Если бы я…

Она не смогла больше говорить, задохнулась от слез, и Грон порывисто прижал ее голову к своей груди.

— Эй, Странник, не слышу ответа, — раздался за дверью голос тонкогубого Крута. — Прекрати возиться с девчонкой, я отдаю ее тебе. У тебя еще будет время.

В коридоре захохотали. Грон вернулся к двери и неторопливо ответил, с трудом сдерживая ярость:

— Если сумеете — входите. Места для ваших трупов здесь вполне хватит.

— Ошибаешься, Странник! — воскликнул Крут. — Там есть место только для твоего трупа.

И вновь дверь задрожала от слаженных ударов боевых топоров. Грон стиснул зубы и приготовился встретить мечом и кинжалом рвущихся в комнату врагов. Почувствовав движение рядом и, повернув голову, обнаружил, что девушка стоит за его плечом, держа в руке кинжал, чуть раньше брошенный Крутом в него, Грона. На лице Рении решимость боролась с отчаянием, и вольный боец чуть не застонал, потому что добычей метателей в предстоящей схватке могла стать не только его жизнь.

— О, хранители лесного костра, неужели у нас нет никакого выхода? — с горечью сказала девушка, обжигая Грона печальным взглядом.

Удары топоров не прекращались.

«Неужели нет выхода? — молча повторил вольный боец. — Неужели?..».

И вдруг вспомнил слова Колдуна, вновь отчетливо услышал его голос, словно незримый Колдун находился рядом и опять загадочно говорил: «Я ухожу, а ты запомни, Гронгард: при желании всегда можно отыскать выход». Не предвидел ли Колдун будущее, не подсказывал ли, что есть путь к спасению? Ведь и Варугд Исступленный временами изрекал нечто подобное пророчествам, только темен был смысл этих пророчеств, никто не мог их понять и растолковать, и понимание приходило слишком поздно, когда пророчества уже сбывались… А можно ли увидеть завтрашний день?

Грон быстро повернулся лицом к комнате, обвел взглядом пол… сводчатый каменный потолок… стену с зарешеченным оконцем… гобелены… Гобелены!

Дверь трещала, но пока держалась, а значит еще оставалось время…

— Не отчаивайся, Рения! — подбодрил он девушку, неумело державшую оружие, и бросился к ближней стене.

Острое лезвие кинжала полосовало звериные морды и небесные символы, рассекало ветви деревьев и длинные тела змеевидных рыб. Вцепившись рукой в край разрезанной ткани, Гронгард рванул ее в сторону, обнажая стену неровную каменную кладку, покрытую пылью и заляпанную засохшими пятнами строительного раствора. Никакого выхода!..

Он пронесся через комнату к противоположной стене, на бегу подумав о том, что даже если и там ничего нет, он придвинет к двери кровать, создав еще одну помеху атакующим. С ходу вскочил на покрывало, присел, удерживаясь на мягком ложе, и крест-накрест полоснул по гобелену. На мгновение замер, еще не веря своим глазам, повернулся к подбежавшей Рении, спрыгнул на пол.

— Рения, в сторону!

Грон отодвинул кровать, перекинул через плечо подобранный плащ, взял девушку за руку и с силой толкнул потайную дверцу, перехваченную сверху донизу стальными полосами. Метатели еще не успели ворваться в комнату, а Грон, с трудом задвинув внутренний засов ударами кулака, уже уходил вместе с Ренией в пыльную теплую застоявшуюся темноту.

Он шел, пригнувшись, но все равно то и дело задевая головой потолок, тщательно проверяя крепость пола под подошвой, прежде чем перенести на нее тяжесть тела. Тайный ход был узким — расставив локти, Грон касался каменных стен — и постепенно понижался. Тишину нарушал только шорох одежды и прерывистое дыхание Рении. Она молча пробиралась вслед за вольным бойцом, держась за его пояс, и Грон мысленно просил духов рассвета дать ей силы, чтобы дойти до конца пути.

Двигаясь в душной, безликой и немой темноте, они вскоре достигли ступеней и начали медленно спускаться вдоль стены — и спуск показался Грону бесконечным. Потом под ногами вновь оказался каменный пол, стало прохладней — и девушка за спиной Грона облегченно вздохнула.

— Ты не устала?

— Нет-нет, — торопливо отозвалась Рения. — Хочется поскорее выбраться отсюда.

«Наши желания совпадают», — хотел ответить Грон, но не успел. Острие кинжала, который он держал в вытянутой перед собой руке, уперлось в преграду. Грон сделал шаг вперед, ощупал ладонью холодные камни.

— Что там? Почему ты остановился? — взволнованно спросила Рения.

Вольный боец повернул влево, вновь вытянув руку с кинжалом, и облегченно вздохнул, когда рука не встретила препятствия. Все так же осторожно двигаясь вперед, он удовлетворенно сказал:

— Здесь поворот. Ты заметила, что мы больше не спускаемся? Пол ровный.

— Что это значит?

— По-моему, мы сейчас уже находимся под землей. И за стенами замка. Далеко ли выход — не знаю, но не удивлюсь, если он окажется в каком-нибудь заросшей кустарником овраге или под пнем в окрестном лесу. Здесь ведь есть лес?

— Да. Вокруг замка все выжжено… Словно пролился огненный дождь. А дальше лес.

— Ну вот. Значит, осталось набраться терпения и дойти до выхода. Эх, если бы там еще ждал мой Тинтан…

— Тинтан — это твой конь? Рыжий, как огонь-цветок?

Грон остановился.

— Я не знаю, каков огонь-цветок, но клянусь духами рассвета, Тинтан рыжий, как борода точильщика у Тройных ворот. Ты видела моего Тинтана? Где? Когда?

— Возле замка. Когда я… мы подъезжали. Крут его узнал, сразу сказал, что это конь Гронгарда Странника… Хотели копьями, но он умчался в лес. Крут подумал, что опять засада, как у того моста, но от ворот прибежал человек с ключами и сообщил, что ты в замке. Я слышала.

— Тот человек пониже меня, в черном плаще, безбородый? — быстро спросил Грон.

— Нет, какой-то карлик, лицо сморщенное, щеки трясутся, а ноги кривые-кривые, и колени в разные стороны.

«Колдун мог принять другой облик, — подумал Грон. — Для него это наверное проще простого. Но для чего Колдуну сначала выдавать меня озерным метателям, а потом спасать? Проверял мою сообразительность? Зачем?».

Он предпочел больше не думать о Колдуне, потому что все, касающееся Колдуна, не поддавалось объяснению. Он нашарил в темноте руку девушки и нежно и ободряюще сжал ее.

— Пойдем дальше, Рения. Не думаю, что метатели одолеют ту дверь, но все-таки поспешим. Хочется увидеть небо.

…Грон почти угадал. Подземный ход действительно заканчивался в лесу, только не под пнем, а под рухнувшим когда-то в густой подлесок ветвистым стволом. Кто-то вдобавок забросал ствол хворостом, и Грону пришлось поработать мечом, прорубая и раздвигая этот завал.

— Потерпи еще немного, Рения, — ласково сказал Грон, заботливо счищая с платья девушки мелкие сухие иголки. — Нам нужно уйти подальше отсюда, и все обдумать. Перехитрим их — пойдем не вперед, а назад, к замку. Давай кинжал, ему найдется место у меня за поясом. Думаю, Тинтан нас разыщет.

Он не сомневался, что конь где-то рядом: Тинтан не мог бросить хозяина.

— Я совсем не устала. — Девушка попыталась улыбнуться, но улыбка получилась печальной. — Поверь, Гронгард, я не могла отказаться, я…

Грон рассек ладонью воздух.

— Потом. Все потом. Сейчас нужно идти.

Высокие деревья сплетались кронами, почти полностью закрывая небо, под пружинящим слоем опавшей листвы скрывались пни и сухие ветви; ветви с громким треском ломались под ногами; молодая поросль заполняла все пространство между стволами и идти в этом хрустящем и шуршащем полумраке было нелегко. Грон не хотел пускать в дело меч — не стоило оставлять за собой следов. Он шел, отводя руками гибкие тонкие ветви, слушал дыхание девушки и чувствовал, как тупо ноет в груди, словно засела там, в глубине, какая-то заноза.

Полумрак постепенно растворялся, вокруг становилось светлее, впереди, между сплетенными стволами и ветвями, забрезжил простор. Они вышли к окраине леса и остановились у кромки деревьев, осматривая распахнувшееся перед ними пространство. Зелено-желтая неподвижная стена леса плавным полукругом уходила в обе стороны от них, закрывая горизонт. Вдоль деревьев тянулась широкая полоса бурой ссохшейся земли, исчерченной глубокими бороздами, перемежавшимися цепочками земляных комьев. Создавалось впечатление, что какой-то великан некогда поднимал здесь целину, вспарывая почву с помощью впряженного в гигантский плуг дракона. Позади заброшенной пашни беспомощно взывали к серому небу обугленные скелеты деревьев, а еще дальше темной громадой вырастал из земли замок, подпирая небо плоскими вершинами высоких башен.

— С какой стороны вы подъезжали к воротам?

Рения подумала и показала рукой.

— Оттуда. Замок был справа от дороги.

— Очень хорошо. Значит, отряд Крута оседлал лошадей и бросился в погоню за нами, думая, что мы отыскали Тинтана и поскакали дальше.

— Почему ты решил, что они уехали? — удивилась Рения. — Может быть, они все же выломали дверь и идут сейчас тем подземным ходом?

— Нет. — Грон покачал головой. — Видишь пыль над дорогой? В той стороне, до самого леса.

— Кажется, вижу, — всмотревшись, неуверенно ответила девушка. — Ты думаешь?..

— Да. Клянусь духами рассвета, они сейчас летят вперед, не жалея коней, и вернутся не скоро. Где ты видела моего Тинтана?

Рения, сдвинув брови, вновь осмотрелась.

— Мы уже выезжали на пустошь, он был там, шагах в тридцати-сорока. Громко заржал, помчался к лесу и там продолжал ржать.

— Понятно. — Грон улыбнулся. — Дружище Тинтан хотел отвлечь метателей от замка. От меня. Дружище Тинтан!..

Девушка с восхищением посмотрела на вольного бойца.

— У тебя чудесный конь! Неужели бывают такие кони?

— Другого такого нет, — коротко ответил Грон и, внимательно разглядывая пашню, медленно направился вдоль кромки леса в сторону дороги.

Девушка пошла за ним, подбирая руками подол длинного платья, стараясь ступать мягкими серыми сапожками по следам Грона и то и дело бросая взгляд на его широкую спину.

— Когда должен вернуться второй отряд? — спросил вольный боец. — Я знаю, метатели разделились у черной скалы.

Он не стал уточнять, откуда ему это известно. О разговорах с Колдуном и о самом Колдуне он говорить не хотел. Так же как о серебристом летающем яйце и Одноглазой Старухе.

— Я не слышала, какой приказ Крут давал Сигсу. Знаю только по разговорам, что нашедшие замок должны дождаться остальных. Крут при всех никогда ничего не обсуждал с Леком и Сигсом.

— Так это Крут командует метателями? А какого же командира я снял из арбалета у моста?

— Хрипун не был командиром. Крут приказал ему вывести отряд к мосту, а сам ехал сзади.

— Вот ка-ак? — протянул Грон, не отрывая взгляда от бурых комьев. Этот Крут, судя по всему… Видишь? Видишь его следы?

— Где? — встревоженно вскрикнула Рения.

— Он недавно прохаживался здесь; следы совсем свежие, еще не подсохли. А ушел вон туда.

Грон ускорил шаги, а Рения успокоенно вздохнула, когда увидела на пашне отпечатки конских копыт и поняла, что вольный боец говорит о коне, а не о Круте. Следы сворачивали в лес. Примятые трава и кустарник отмечали путь Тинтана. Грон остановился, приставил к губам слегка разведенные полусогнутые ладони и тихо засвистел. Подождал, прислушиваясь, и засвистел опять.

— Ты свистишь, как птица суиссия в нашем лесу, — улыбнулась Рения.

Грон поправил перекинутый через плечо плащ и улыбнулся в ответ.

— Слышишь? Из дремучих лесов возвращается верный тинтан, мой помощник, мой друг, мой спаситель!

— Слышу! — отозвалась Рения, невольно заражаясь радостью Грона.

Не услышать было просто невозможно. Треск ветвей, приближаясь, катился по лесу, словно десятка два от души хлебнувших зеленой настойки искалорских кузнецов вновь спешили в веселое заведение на Неугомонной площади. Грон бросился вперед и припал к шее Тинтана. Он выбирал из длинной рыжей гривы лесной сор, похлопывал коня по бокам, что-то приговаривал, а Тинтан тихо ржал и поматывал головой, всем своим видом выражая радость от встречи с нашедшимся наконец хозяином. С боков его свисали колчан и дорожная сумка, из которой выглядывал арбалет. Рения умилялась, глядя на эту сцену, но в глубине ее глаз леденела печаль.

— Вот, Тинтан, смотри, — сказал Грон, подводя коня к девушке. — Это Рения. Ты ее уже видел, только она тогда была в коричневом плаще и с другой компанией. Теперь она со мной, и придется тебе повозить нас обоих. Или ты уже отвык от седоков?

Рыжий конь подошел к девушке и замер, приподняв переднее копыто. Потянулся к ней взлохмаченной головой, глядя умными рыжими глазами, и Рения, улыбаясь, погладила его.

— А теперь, дружище, вези нас к дороге, — распорядился вольный боец. — Устроимся там поблизости, так, чтобы можно было заметить второй отряд, и чтобы нас не заметили. И подумаем, что делать дальше. Заодно и подкрепимся, только без костров.

Грон не стал пока говорить Рении, что все уже обдумал. Он хотел, чтобы она поделилась пережитым и рассказала обо всех своих печалях.

6.

История Рении еще раз подтверждала, что озерные метатели способны на любую низость и жестокость. Девушка рассказывала, едва сдерживая слезы, сидя на расстеленном на траве плаще Грона. Вольный боец слушал ее и, нахмурившись, мерил шагами окруженный кустами и деревьями пятачок, утоптанный и расчищенный с помощью Тинтана. Коня он направил поближе к дороге, ведущей к замку, чтобы не пропустить появления отряда Сигса и знать о передвижении озерных метателей.

Рения жила в большом селении лесорубов, расположенном на окраине Тихого леса неподалеку от Трумара — города знаменитых резчиков по дереву. Грон бывал в тех краях, не раз проезжал по выложенной шестигранными плашками широкой улице, любуясь искусно сработанными при помощи пилы и топоры нарядными домами лесорубов, окруженными фруктовыми деревьями.

Рения была совсем маленькой, когда ее отец однажды ушел с обозом в Трумар продавать заготовленные бревна, да так и не вернулся. Видели его после захода солнца на набережной возле винных рядов, веселого уже чрезмерно, в компании таких же веселых горных скитальцев, то и дело роняющих свои посохи. А наутро скитальцы покинули город, и сколько потом не расспрашивала очевидцев мать Рении, приехавшая через три дня в Трумар искать мужа, — никто ничего ей не мог сказать. Берег реки был высок и обрывист, река быстра и глубока — и случалось, выбрасывало на отмель за городом вздувшиеся тела любителей пройти винные ряды от начала до конца и от конца до начала. Но отец Рении так и не объявился, ни живой, ни мертвый, а те горные скитальцы больше не появлялись в Трумаре.

Потом, когда девочка немного подросла, пришла Черная Беда, забравшая мать, и Рения осталась одна со старшим братом Лортаном. Брату пришлось раньше времени взять отцовский топор, а Рения вела домашнее хозяйство, да еще успевала изучать основы наук, которые не успел до конца постичь Лортан, в общине хранителей истины, да еще успевала учиться верховой езде, чтобы к рассвету примчаться на городской базар и до жары вернуться, приготовить и отнести обед брату, в Тихий лес. Молодых сил хватало, а на воспоминания о прошлом и былых печалях просто не оставалось времени.

Но несчастья не желали быть погребенными в прошлом. Они вернулись вместе с озерными метателями. Метатели иногда проезжали через селение, рассказывала Рения, никогда в одиночку, только группами, и даже останавливались на ночлег — но не делали ничего плохого. Немногословные крепкие мужчины в коричневых плащах, с белыми лентами через плечо. Иногда обступали кольцом женщин у колодцев и грубовато шутили, пока кони утоляли жажду, но в общем, ничего себе не позволяли. Да, ходили, конечно слухи об их воинственности, но ведь только слухи, и если и случалось что-то, то случалось в каких-то других местах, далеко-далеко от селения лесорубов и города Трумара. Может быть, разбойничали совсем другие метатели?

И вот совсем недавно, продолжала рассказывать Рения, Лортан не пришел домой со своей делянки. Днем она, как обычно, возила ему обед, брат был весел и что-то напевал, потому что приближалось время ехать в город с обозом, а в городе у него были свои сердечные дела. Он не вернулся, и Рения напрасно прождала его до темноты, а когда, встревожившись, решила скакать в лес, в окно кто-то постучал. Вошедший назвал себя Такром и достал из-под плаща, перехваченного у плеча белой лентой, сложенный лист бумаги. Рения развернула его и сразу узнала почерк Лортана.

«Сестричка, — писал Лортан, — если ты не хочешь моей смерти, сделай все, что тебе велит Такр».

Рения, оцепеневшая от горя и ужаса, долго не могла понять, что говорит ей Такр, а когда, наконец, поняла — тут же согласилась и бросилась седлать коня.

Она согласилась бы на все, что угодно, но Такр требовал совсем немного. Она должна была совершить небольшое, дней на десять-пятнадцать, путешествие с отрядом озерных метателей и при необходимости стать разведчицей в лагере соперников. Такр несколько раз повторил, что метателям, возможно, вообще удастся обойтись без ее помощи, но «лучше приготовить лишний котелок похлебки, чем пообедать водой». Такр пообещал после возвращения из поездки не только отпустить Лортана целым и невредимым, но и отблагодарить Рению.

Девушка из селения у Тихого леса не знала о хитрости и коварстве озерных метателей.

А Грон знал. Из слов Рении он понял, что метатели тщательно готовились к походу за вином Асканты и старались предусмотреть любые неожиданности. Они предполагали, что на этом пути решающее слово не обязательно будет принадлежать одной только грубой силе; где-то, возможно, придется прибегнуть к хитрости, к всевозможным уловкам. На такую уловку, кстати, и попался вольный боец.

Да, Рения не знала о коварстве и жестокости озерных метателей, но очень скоро поняла, с кем вынуждена была отправиться в путешествие, цель которого оставалась ей неизвестной. Она слушала разговоры… Видела, как ведут себя эти парни с холодными глазами и грубыми лицами… Ей почти сразу дали понять, что обещания Такра так же зыбки и расплывчаты, как контуры деревьев в вечернем тумане, и жизнь и смерть ее и Лортана зависят только от прихоти тех, кто ехал с ней по дороге, ведущей неизвестно куда.

Но она все-таки была нужна, поэтому Крут оградил ее от насилия, когда на первом же привале на нее сзади набросились сразу трое или четверо, повалили, распахнули плащ, натянули на голову платье, жадно хватали, раздвигали ее ноги, тяжело наваливались, ругаясь и отталкивая друг друга, больно тискали грудь, дрожа от возбуждения… Крут отогнал их, потому что она была еще нужна, она еще не выполнила свое предназначение… А еще потому, что Крут берег ее для себя и отступил, только когда она заявила: брошусь на копье или перережу горло кинжалом, а Лортан поймет и простит. Крут отступил…

Потом была засада у моста, долгие поиски переправы и развилка у черной скалы. Из обрывков разговоров Рения поняла, что путь к неведомой цели ведет мимо какого-то замка, а когда озерные метатели разделились на два отряда, догадалась, что они не знают, где именно находится этот замок. Более того, Крут обронил непонятную фразу: «Они говорили, что замок может появиться и там, и там». Кто — «они»? Почему «и там, и там»? Рения не знала…

И вот за выжженной пустошью показался замок, и заржал Тинтан, и Крут впервые произнес имя: «Гронгард Странник». И тогда же сказал: «Он нам нужен живым».

Грон, слушая Рению, наконец-то сообразил, зачем он нужен живым. Метатели или те, кто послал их, и здесь старались все предусмотреть. Они хотели выбить, выдавить из него сведения о том, кем он послан за вином Асканты, кого опасаться, кого надо будет уничтожить по возвращении. Они постарались бы выдавить это признание любыми способами. А потом убить и его, и сделавшую дело Рению. Сбросить с башни. Повесить на перекладине ворот. Привязать к хвостам коней. Или просто проткнуть копьем.

Девушка из селения у Тихого леса все-таки не до конца представляла все коварство озерных метателей. Теперь уже не исполнитель чужих поручений Такр, а сам Крут сказал ей: Гронгард Странник нам мешает. Гронгард Странник лезет не в свое дело. Его дело — выполнять мелкие поручения, и он выполняет их из-за неистребимой жадности к деньгам. Ради денег Странник готов на все. Странник неплохо дерется и его нужно брать хитростью. Вот темница. Вот сонное зелье. Нужно погромче стонать и ждать, когда придет Странник. Потом он будет обезоружен и отпущен, без оружия он не страшен. «Озерные метатели никогда не убивают беззащитных. Мы признаем только справедливый бой! — глядя ей в глаза, твердо сказал тонкогубый Крут. И добавил: — В твоих руках жизнь твоего брата. И помни: метатели умеют благодарить своих помощников».

И она осталась в темнице…

Рения замолчала, опустила голову и вытерла слезы. Грон посмотрел на небо, унылыми серыми пятнами просвечивающее сквозь густую листву, и подумал: «Какой нескончаемый серый день… Какой долгий-долгий день…».

— Значит, Гронгард Странник жаден до денег и готов ради них выполнить любое, пусть даже самое мерзкое поручение? — Он усмехнулся. — О, честные метатели! Хоть признали, что я неплохо владею оружием…

— Я бы все равно не открыла дверь, — еле слышно произнесла девушка.

Грон бережно провел кончиками пальцев по ее мягким волосам.

— Не тревожься за брата, Рения. Я заставлю их сказать, где он. Я освобожу его, обещаю.

Он говорил решительно, словно наносил уверенные и неотразимые удары мечом, и Рения с надеждой всматривалась в мрачное лицо вольного бойца.

— У меня нет никого, кроме брата…

Ладонь Грона взметнулась и резко опустилась.

— Он будет свободен. Теперь выслушай меня. Я должен вернуться в Искалор с вином Асканты. И я вернусь с вином Асканты. Но чуть позже. А сейчас мы с тобой отправимся назад. Если в пути встретим Вальнура Рая — он отвезет тебя к моему отцу, Гронгарду Страннику, а мы с Тинтаном продолжим поиски. Если не встретим — я сам довезу тебя до наших земель и вернусь. И либо догоню метателей, либо встречу, когда они будут ехать назад. И постараюсь очень хорошо подготовиться к этой встрече.

— Я не согласна! — воскликнула Рения и встала. — Я готова ехать за вином Асканты вместе с тобой.

— Нет, — отрезал Грон. — Этого не будет.

Он хотел сказать о том, что путь, вероятно, еще долог и труден, и неизвестно, какие опасности ждут впереди. Он хотел сказать, что не желает подвергать ее жизнь угрозе — хватит с него потерь! — но ничего не сказал. Молча поднял плащ. Взял девушку за руку и повел к дороге.

Он вскочил на коня за спиной Рении, взял поводья, и девушка оказалась почти в его объятиях. Закрыл глаза, успокаивая быстро стучащее сердце, скомандовал Тинтану, не узнавая собственного голоса:

— Ступай по обочине, не спеши. Нам навстречу должны направляться метатели.

Тинтан согласно кивнул, проломился сквозь кустарник и неторопливо двинулся по дороге, ведущей назад, в Искалор. Молчало серое беспросветное небо, молчали неподвижные заросли; неслышно летали, садились на мгновение в серую пыль и вновь устремлялись в полет разноцветные бабочки, и обиженно молчала черноволосая девушка, зажатая кольцом рук вольного бойца.

«Нежные плечи твои… Твои волосы — черный поток… Твои щеки цветов лепестки… А молчанье твое — горный лед…»

Дорога почему-то постоянно петляла, поворачивала то вправо, то влево, и непонятно было, какие препятствия обходили те, кто проложил ее… и кто вообще проторил дорогу в этих безлюдных краях? Миновав очередной поворот, Грон заметил какое-то черное пятно на фоне пыльной зелени и собрался было придержать коня, но пятно шевельнулось, превратившись в знакомую черную фигуру.

Колдун сидел в окружении блеклых придорожных цветов, положив на колени посох — толстую ветку, очищенную от листьев и коры. Увидев коня с двумя седоками, он поднялся и пошел навстречу. Лицо у него было изумленное, словно он не ожидал встретить здесь Грона.

— Приветствую тебя, Гронгард, сын Гронгарда Странника. — Он перевел взгляд на встрепенувшуюся девушку. — Приветствую тебя, Рения, сестра Лортана-лесоруба.

Рения удивленно обернулась к Грону. Вольный боец пожал плечами Колдун на то и колдун, чтобы многое знать…

— Ты заблудился, Гронгард? Эта дорога ведет в Искалор, а ведь тебе нужно в противоположную сторону.

Грон не собирался ссориться с Колдуном. Колдун мог устоять против меча, кинжала и арбалета и в отместку превратить его в какое-нибудь чудовище. И Рению. И Тинтана. И все-таки вольный боец задал вопрос, не ответив на вопрос Колдуна:

— Кто дал метателям ключи от замка? Этим карликом был ты, Колдун?

Человек в черном плаще нетерпеливо отмахнулся.

— Причем здесь карлик? Карлик сделал свое дело и исчез, он мне больше не был нужен. Почему ты возвращаешься, Гронгард? Испугался метателей?

Грон не смог сдержать себя. Приподнявшись на стременах, он угрожающе сказал, стискивая меч:

— Мне еще не приходилось слышать обвинения в трусости, и я готов доказать обратное любому сомневающемуся. Если я возвращаюсь, значит, на то имеются причины, и я не намерен выкладывать их каждому встречному.

— Боже мой, — пробормотал Колдун, не обращая внимания на воинственный тон вольного бойца. — Он решил вернуться… Но пойми, Гронгард, ты должен найти вино Асканты. Ты дол-жен! Ты послан за вином Асканты.

— Позволь мне самому позаботиться о моих делах, — непреклонно ответил Грон. — Нам с Ренией некогда тратить время на ненужные разговоры.

— Нам с Ренией… — повторил Колдун, странно посмотрел на Грона, словно только что увидел его по-настоящему, внимательным взглядом обвел притихшую девушку. — Нам с Ренией… Значит, наперекор всем моим планам, ты везешь ее в Искалор… «И Слово стало плотью и обитало с нами…» Ну что ж, я уже бессилен что-либо изменить. — Колдун тяжело положил ладони на верхушку своего посоха. — Я сам отправлюсь за вином Асканты.

— Думаю, что еще успею догнать тебя, — с легкой усмешкой сказал Грон. — Только остерегайся озерных метателей. Вот еще что, Колдун: ты ничего не можешь сказать о Вальнуре Рае?

Погруженный в свои мысли Колдун медленно покачал головой.

— Теперь я уже ничего не знаю о Вальнуре Рае.

— Тогда прощай. — Грон подобрал поводья. — Благодарю за то, что подсказал выход из замка.

Он тронул коня и объехал застывшего Колдуна. Оглянулся у поворота черный человек, опираясь на палку, все так же неподвижно стоял на дороге.

— Кто это? Откуда он нас знает? — встревоженно спросила Рения.

— Это просто Колдун. Больше я ничего о нем не знаю.

— Но он хороший или плохой? — продолжала допытываться девушка.

— Спроси еще: он добрый или злой? Что значит «хороший»? Да, он, кажется, подсказал мне, что у нас с тобой есть выход. Но делал ли он это ради меня — не знаю. Убежден, что ему тоже нужна чаша с вином Асканты. Странно… Он действительно колдун, я видел… Но вот почему он не может ее добыть? Почему говорит, что это должен сделать именно я? Странно… Он не хороший и не плохой, Рения. Так я думаю. Он просто ДРУГОЙ. Понимаешь?

— Не понимаю…

— Да я и сам не понимаю, — вздохнул Грон. — Его, наверное, вообще невозможно понять.

Они медленно удалялись от замка, Тинтан лениво переставлял ноги и, казалось, дремал на ходу. Рения прислонилась головой к руке Грона и закрыла глаза. Вольный боец держался в седле прямо, наблюдая за выплывающей из зарослей дорогой. Еще один поворот — и дорога скатилась в ложбину, ныряя в большую коричневую лужу; в луже застыли желто-красные листья, похожие на рыбью чешую. Противоположный склон ложбины уползал под высокие деревья.

Тинтан начал спуск, Грон на мгновение перевел взгляд на сонную лужу, а когда вновь поднял глаза — увидел на краю ложбины появившихся с другой стороны озерных метателей.

— Стой, Тинтан! — приказал он коню и быстро осмотрелся.

Свернуть в лес было нельзя — вдоль дороги, переплетаясь ветвями, стояли лохматые кусты; частокол толстых и тонких стволов за ними не позволили бы Тинтану оторваться от преследователей, и все равно выдал бы хруст хвороста и шорох сухой листвы. Можно было повернуть назад, но конь с двумя седоками на спине вряд ли ушел бы от погони.

Озерные метатели находились в ста шагах, передняя тройка уже заметила Тинтана с седоками, и коренастый бородач, вероятно, командир второго отряда Сигс, поднял руку и повернулся к едущим сзади, собираясь подать команду, — и Грон мгновенно принял решение. Он сбросил поводья в руки еще ничего не сообразившей Рении, схватил колчан, спрыгнул с коня и выдернул из сумы арбалет.

— Тинтан, назад! Возвращайся к пустоши, в лес, укройтесь там. А потом скачи в искалор, отвезешь Рению к моему отцу.

— Но как же?.. — начала было девушка, но Грон не дал ей говорить.

— Ни слова! — крикнул он, вкладывая стрелу в арбалет. Метатели, пришпоривая коней, но не нарушая строя, с копьями наперевес начали спускаться в ложбину. — Рения, расскажешь все отцу и найдешь… — Он на мгновение запнулся — ведь приходилось называть имя, которое он не должен был называть никому. — Спросишь у отца, как найти человека по имени Беардин. Все! Скачи, Тинтан!

— Гронгард! — жалобно воскликнула девушка.

— Тинтан, не медли! Отец поможет выручить твоего брата, Рения!

Взметнулась пыль, простучали копыта — и Тинтан рыжей молнией метнулся за поворот, унося девушку. Вскинув арбалет, Грон выпустил стрелу, целясь не во всадников, прикрывшихся щитами, а в лошадей.

«Жаль животных, но ничего не поделаешь», — подумал он, отступая к кустам. Стрела достигла цели — конь справа от Сигса рухнул на полном скаку, и всадник оказался в луже. Грон не успел еще перезарядить арбалет, а метатели уже с плеском перебрались через лужу и бросились вверх по склону. Сразу девять копий должны были вот-вот со свистом вырваться из сильных умелых рук. И каждое могло угодить в незащищенную голову или просто сбить с ног, наткнувшись на кольчугу. А подняться бы Грону уже не дали.

Он быстро осмыслил все это, сбросил плащ в пыльные придорожные цветы и нырнул в заросли. Он знал, что не уйдет далеко с мечом на боку, колчаном на плече и арбалетом в руке, но ему нужно было выиграть время, предотвратить погоню за Ренией, дать Тинтану возможность доскакать до пустоши и укрыться в лесу. Выбрав ствол потолще, вольный боец остановился и вновь зарядил арбалет.

Конский топот приблизился, потерял ритм. Озерные метатели, невидимые за густой листвой, останавливались, спрыгивали с конец, отрывисто переговаривались возбужденными голосами. Грон выстрелил на звук голосов, потом еще раз и, вероятно, попал, потому что кто-то болезненно вскрикнул и сразу замолчал, словно подавился собственным криком, а кто-то завопил:

— Эй ты, стрелок! Сейчас подвесим на суку вверх ногами!

Грон торопливо выстрелил еще раз — тонко и плачуще заржала лошадь, попятился в глубь леса, мысленно проклиная скрытый под опавшей листвой хрустящий хворост. До него донеслись негромкие распоряжения Сигса:

— Одноухий, остаешься с конями. Двое справа, двое слева, остальные цепочкой… Видеть соседа… Не спешить! Щиты перед собой.

Грон понял команды Сигса. Озерные метатели были опытными в делах подобного рода. Они собирались теснить его, охватывая полукольцом, потом замкнуть кольцо. А потом…

— Духи рассвета! — прошептал Грон. — Кажется, они меня прижали…

Кто же мог знать, что озерные метатели откуда-то прослышат о вине Асканты? Беардин ничего такого даже и не предполагал. А нужно было снаряжать целый отряд…

Метатели вступили в лес — Грон сразу определил это по треску ветвей. И у него появилась слабая надежда. Они могли не расслышать звука его шагов из-за собственного шума… Вольный боец медленно отступал все дальше от дороги. Может быть, вновь справедливыми окажутся слова Колдуна? Может быть, там, в глубине леса, обнаружится какой-нибудь выход?

— Где ты там, стрелок? — крикнули из-за деревьев. — Выходи по-хорошему, мы тебя не тронем.

Грон проскользнул между стволами, выстрелил в пышное лесное разноцветье. В ответ раздался вопль, перешедший в приглушенный стон.

«Второй, — подумал Грон. — Все равно их слишком много…».

Шорохи и трески смолкли, только раненый метатель продолжал протяжно стонать. Преследователи не двигались, чтобы не выдать себя, и прислушивались, пытаясь определить, где находится Грон. Грон тоже застыл на месте, положив арбалет на кривой раздвоенный ствол низкорослого дерева, в развилку, усыпанную пятнышками белого липкого мха. Возникло неустойчивое равновесие, которое могло нарушиться в любое мгновение, потому что метателей было больше и рано или поздно они должны были продолжить окружение.

Так и случилось. Стоны прекратились, застыла в лесу тишина — и почти сразу ее нарушил голос Сигса.

— Руб, Копыто, смыкайтесь! Он где-то здесь. Остальные ползком вперед!

Затрещало, захрустело с двух сторон — шедшие на флангах метатели пробирались навстречу друг другу, замыкая кольцо. Грон не стал стрелять. Шагнул к соседнему дереву, встал спиной к стволу и вынул меч из ножен. Предстояла последняя схватка.

«Не успел… Ах, как много я не успел! И уже не успею… Только бы Тинтан не подвел…».

Кольцо сжималось.

7.

Вальнур Рай, пригнувшись к гриве резвого Топтуна, мчался по следам, оставленным на дороге конями озерных метателей. Он почти не сомневался в том, что перед ним проехали именно метатели, которым он с Гронгардом, сыном Гронгарда Странника, недавно устроил засаду у моста. Вальнур Рай искал Гронгарда.

Впереди распахнулась низина, залитая бурой лужей. У самой воды лежал на боку серый конь с арбалетной стрелой в шее. Остальные кони озерных метателей, пощипывая траву, разбрелись по противоположному склону, а на дороге, поднимая пыль, катались, сцепившись клубком, два человека, один в коричневом, а другой в черном плаще. У обочины, рядом со знакомым Вальнуру голубым плащом, лицом вниз лежал еще один метатель.

Топотун с плеском преодолел лужу, полетел вверх по склону, подгоняемый Вальнуром, поспешно сорвавшим с нагрудной цепочки изогнутый нож. Вальнур не знал, кто противник метателя, но решил помочь ему. Услышав приближающийся конский топот, метатель стряхнул с себя человека в черном, вскочил, повернулся к всаднику и взмахнул рукой с коротким топором, блеснувшим в сером безжизненном свете. Он наверняка опередил бы юношу, но черный вцепился в его руку, и Вальнур на всем скаку с силой бросил в метателя нож.

Когда он остановил Топотуна и, спешившись, подбежал к метателю, тот еще хрипел, пытался подняться, и с каждым прерывистым вздохом из его искривленного открытого рта выплескивалась пузырящаяся кровь, заливая густую, с проседью, бороду. Человек в испачканном дорожной грязью черном плаще молча смотрел, как умирает противник, смотрел с ужасом, словно на его глазах никогда никого не убивали. Вальнур выдернул нож из груди умирающего, нетерпеливо спросил бледного человека, показывая на заросли:

— Гронгард там?

— Да.

— Тинтан с ним?

Человек в черном плаще отрицательно качнул головой.

— Тинтан с Ренией поскакал в сторону пустоши.

Вальнур не стал выяснять, кто такая Рения — нужно было спешить на помощь Грону. Разжав пальцы уже затихшего метателя и забрав топор, он окинул взглядом пасущихся коней и потянулся к седлу за арбалетом.

— Понятно. Девять против одного. Давно?

— Не очень. Они только что кричали… когда я напал на… этого…

— Понятно, — повторил юноша, заряжая арбалет. — Как твое имя?

Человек в черном оторвал взгляд от убитого метателя.

— Ал.

— А я Вальнур Рай. Гронгард спас мне жизнь. У тебя есть оружие?

— Нет, я безоружен. Разве что посох… — Он показал на палку, лежащую под кустом.

— Не годится. — Юноша наклонился, выдернул кинжал из-за пояса метателя. — Возьми.

— Я никогда не имел дело с кинжалом. И не смогу убить человека. Даже озерного метателя.

Вальнуру Раю доводилось общаться с разными людьми, и он терпимо относился к чужим странностям. И ему некогда было вести разговоры. Тем не менее, юноша не удержался.

— А с этим ты просто так возился? — Он кивнул на метателя.

— Я хотел обезоружить его, связать — но не убивать.

— Хорошо, Ал, я не заставляю тебя никого убивать, хотя он-то непременно убил бы тебя. Только, пожалуйста, выполни мою просьбу. Бери двух любых лошадей, кроме той, что хромает, спустись с ними туда, к луже, и заведи в лес, чтобы не было видно с дороги. И оставайся с ними. А когда я буду звать Гронгарда — ты тоже крикнешь. Согласен?

— Согласен, — ответил Ал и пробормотал что-то, непонятное Вальнуру: Воплощенное слово…

— Тогда действуй!

Юноша проводил взглядом Ала, молча пошедшего к коням, и, выставив перед собой руки, бросился в лес. Сразу зацепился полами плаща и колчаном за ветви и понял, что так ему далеко не пройти. Рубанул топором — ветви гнулись, ускользали от острия, — рванул изодранный зеленый плащ, прошел еще несколько шагов и остановился, прислушиваясь. Где-то в чаще слышался далекий треск.

— Гронга-ард! — приставив ладони ко рту, крикнул юноша.

«…ард… ард… ард…» — понеслось раскатистое эхо.

Юноша набрал в грудь побольше воздуха.

— Это я, Вальнур! И Ал тоже здесь! Держись, мы идем к тебе, остальные на подходе! Держись. Гро-он!

Он замолчал и тут же из низины раздался голос Ала:

— Гронгард, мы уже здесь!

Вальнур постоял немного и удовлетворенно улыбнулся, когда услышал чью-то команду: «Назад!» — и приближающийся треск. Вернулся на дорогу, отвел Топотуна на другую сторону, за кусты, и остался там, приготовив арбалет. Как он и рассчитывал, метатели не желали оказаться между двух огней и к тому же потерять лошадей.

Метатели возвращались без паники. Выйдя на дорогу, они сразу построились попарно и, прикрываясь щитами, побежали к коням. Они, конечно, не могли не заметить, что трупов на дороге стало больше, а коней меньше, но это не задержало их отступление. Метатели, судя по их поведению, не любили неожиданностей наподобие засад и нападений с тыла. Вскоре поредевший отряд проскакал мимо Вальнура, и юноша, раздвинув кусты, спустил курок. Стрела вонзилась в спину одного из замыкающих, он упал лицом в гриву прихрамывающего коня, выпустив поводья, съезжая вбок, но едущий рядом всадник поддержал падающее тело, и отряд скрылся за поворотом.

— Ал, иди сюда! — крикнул Вальнур, выбираясь из зарослей на дорогу, над которой висела пыль, поднятая тремя десятками копыт.

Кусты и лужи зашевелились, и человек в черном плаще вывел коней. Вальнур подхватил за ноги тело убитого им седобородого, оттащил на обочину. Поднял плащ Гронгарда и опять крикнул, повернувшись к лесу:

— Гро-он! Мы здесь, на дороге!

— Иду! — донеслось в ответ.

— Клянусь ясноглазой Оль, я, кажется, тоже оказался очень кстати! смеясь, воскликнул юноша.

— Их осталось еще полтора десятка, — заметил подошедший Ал.

— Что такое полтора десятка? Гронгард, сын Гронгарда Странника и Вальнур Рай вдвоем смогут справиться и с тремя десятками метателей!

— Сын Странника собирается возвращаться в Искалор.

Вальнур прикрепил арбалет к седлу Топотуна, обернулся и недоуменно поднял брови.

— С чего ты это взял?

— Думаю, он сам тебе все расскажет.

Юноша задумался, приглаживая рукой свалявшиеся волосы и прислушиваясь к доносящимся из чащи звукам. Пожал плечами.

— Наверное, Грон знает, что делает.

— Вот именно. — Ал странно посмотрел на пропыленного юношу с кривым ножом на шее.

«Если Грон захочет, то сам мне все объяснит, — подумал Вальнур. Если не объяснит — значит, так надо, и я не буду ни о чем его расспрашивать».

Серое, однообразное, не светлеющее и не темнеющее небо продолжало безразлично смотреть на лесную дорогу. Ничего не изменилось в небе, когда, раздвигая мечом кустарник, из леса вышел увешанный оружием Грон.

— Вот я и нашел тебя! — радостно воскликнул улыбающийся Вальнур, подходя к нему.

Грон молча обнял его. Обернулся к человеку в черном, стоящему возле коней, нахмурился, сказал укоризненно:

— Почему же ты не сказал мне, Колдун, что Вальнур близко? Или это ты позвал его?

Колдун развел руками.

— Я действительно не знал, где находится Вальнур Рай. И в том, что он появился здесь, нет моей заслуги.

— Ты что, действительно колдун? — с любопытством и недоверием спросил юноша. — Что же ты не заколдовал его, а схватился врукопашную? — Он показал на труп седобородого.

— Я уже не колдун. Я просто Ал, — ответил человек в черном плаще.

Грон пристально посмотрел на него, собрался было что-то сказать, но промолчал.

Забросав убитых хворостом и собрав оружие, они сели на конец и направились в сторону замка.

— Куда же ты тогда подевался, Грон? Я хотел схватить тебя за руку, но Топотун чуть не вышвырнул меня из седла. Какой-то густой туман…

Грон покосился на ехавшего чуть сзади задумчивого Колдуна, с силой потер щеку. Ему давно уже казалось, что именно Колдун с какой-то непонятной целью приложил руку ко всему, происходящему с ними в этих краях.

— Всякое было, — лаконично и неопределенно отозвался вольный боец. Сейчас мы едем за одной девушкой… которая… которую…

Вальнур улыбнулся, похлопал Грона по плечу.

— Не трать слов, Грон! А меня занесло в какую-то каменную пустыню, со всех сторон все ровно до самого горизонта, и куда ехать — неизвестно. Отпустил поводья, и Топотун угадал: побрел против солнца и к ночи отыскал дорогу. А потом нашлась и та черная скала.

Грон опять искоса взглянул на молчаливого Колдуна. Колдун почувствовал его взгляд и едва заметно отрицательно качнул головой.

Небо наконец-то начало темнеть, помрачнела протянувшаяся с обеих сторон чащоба, и Грон пришпорил чужого коня, предлагая спутникам ехать побыстрей.

Когда молчаливые сумерки, все больше сгущаясь, почти перетекли в беззвездную ночь, всадники добрались до пустоши. Мрачный силуэт замка еле угадывался на фоне почерневшего неба, невидимые окна не освещала ни одна свеча. Из леса послышалось тихое ржанье Тинтана, и Грон первым слез с коня и нырнул в примятые кусты. Торопливо похлопал по шее Тинтана и, встревоженно обведя взглядом вытоптанный пятачок, не сразу заметил тонкую темную фигуру у такого же темного ствола.

— Рения…

Он подошел, осторожно сжал ладони девушки, всмотрелся в белеющее лицо.

— Рения…

— Вернулся! — Девушка порывисто прижалась головой к его груди, произнесла сквозь слезы: — Твой конь не пускал меня… Я хотела… Если бы что-то… я бы не смогла больше…

— Все хорошо, Рения. — Грон успокаивающе погладил ее по руке. — Мне помогли.

Он обернулся, показал на Вальнура и Ала, молча стоявших поодаль.

— Колдун, видимо, решил с нами не расставаться. А это Вальнур Рай с Зеленого побережья.

Рения оторвалась от груди вольного бойца, вытерла слезы и ответила на поклон юноши.

— Ну вот теперь и обсудим все наши дела, — сказал Грон, расстилая плащ. — Даже можно развести костер — метатели ночью поостерегутся нападать, не зная наших сил. Колдун, ты нам не поможешь с костром?

Колдун не успел ничего ответить, потому что вмешался Вальнур:

— А не лучше ли поговорить в пути? Ночь длинна, и если постараться можно намного опередить метателей.

— Ночь длинна, — согласился Грон, усаживаясь рядом с Ренией. — Но нужно поговорить сейчас, Вальнур, потому что опережать метателей буду я один. Я прошу тебя отвезти Рению к моему отцу.

— Нет! — воскликнула девушка. — Я поеду с тобой.

— Ты поедешь в Искалор. — Голос Грона стал жестким. — Я постараюсь тебя убедить. Колдун, ты, наконец, сотворишь костер?

— Я не колдун, — ответил человек в черном плаще, тоже сел и прислонился спиной к дереву. — Теперь я самый обыкновенный смертный по имени Ал и не умею из ничего разводить костры, стрелять из арбалета, владеть мечом и кинжалом… Я не умею многое из того, что умеешь ты, Вальнур, Рения. Поэтому не стоит больше называть меня колдуном. Что же касается дальнейших действий… — Ал помолчал немного. — По-моему, Грон, тебе и Вальнуру надо отправляться вместе. Раньше я знал, что тебя ждет впереди: говорящие скалы, падение в колодец-зеркало и поиски выхода из зазеркального мира, потерянная и найденная Рения. Знал, где и когда у тебя должны произойти стычки с метателями. Теперь я ничего не знаю. Не знаю, что будет завтра, откуда ждать нападения метателей. Все вы уже воплотились… Ты, Грон, вместо того, чтобы продолжать путь за вином Асканты, собираешься вернуться в Искалор. Вальнур, который вообще должен был исчезнуть у черной скалы и, наверное, благополучно добраться до своего Зеленого побережья, появляется здесь, когда я сам решил помочь тебе, Грон… Помощник из меня никудышный, и если бы не Вальнур… Ты, Грон, должен был выбраться к оврагу и уйти от метателей. Там был овраг?

— Нет, — ответил Грон, пытаясь различить в темноте лицо Колдуна.

— Ал, я не понимаю тебя, — недоуменно сказал Вальнур. — О чем ты?

— А я понимаю, — медленно произнес вольный боец. — Колдун хочет сказать, что предвидел все, что случится с нами. Видел завтрашний день.

Колдун пошевелился, тихо проговорил:

— Не предвидел. Придумал.

Наступила тишина, прерываемая шорохами, доносящимися от дороги, где бродили кони.

— А не пора ли тебе, Колдун, рассказать нам обо всем более понятно? Не так, как Варугд Исступленный. — Голос Грона звучал неласково.

— Думаю, что пора. Сейчас я все расскажу. Только доведу до конца свои соображения. Тебе нужно продолжить поиски вместе с Вальнуром. Я вряд ли буду вам полезен в пути — безоружный и неумелый, а вот Рению можно мне доверить. Я найду в Искалоре дом Гронгарда Странника…

— Нет, — отрезал Грон. — Я не доверяю тебе, Колдун. Вальнур, ты отвезешь Рению.

Девушка, прижавшаяся к плечу Грона, резко отстранилась.

— Почему ты решаешь за меня, Гронгард? Я буду вместе с тобой, а если ты не хочешь этого — вынь свой меч и отруби мне голову!

— Я за то, чтобы всем нам ехать вместе, — извиняющимся тоном произнес Вальнур, устроившийся возле кустов. — И только вперед, за вином.

Грон долго молчал. Рения слышала его тяжелое дыхание.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Я подумаю. А пока послушаем Колдуна. Ты будешь говорить, Колдун?

— Да, я буду говорить. Может быть, стройного повествования у меня не получится, тут уж, так сказать, не обессудьте. И, пожалуйста, выслушайте мой рассказ до конца, не перебивая.

— Это будет зависеть от тебя, — усмехнулся Грон.

— Не так давно я уже говорил тебе о другом мире, — начал Колдун. Повторю для Вальнура и Рении. Где-то есть другой мир, который называется Земля. Живут там совсем другие люди. Сеют и убирают урожай, строят дома, ловят рыбу, шьют одежду и делают оружие. Есть там и люди, сочиняющие, скажем так, книги о разных событиях — эти люди называются писателями. Один такой писатель однажды задумал сочинить этакое развлекательное приключенческо-фантастическое повествование о Гронгарде, сыне Гронгарда Странника, который отправился на поиски чудесного напитка — вина Асканты, и в пути обнаружил, что соперничает с жестокими озерными метателями. День за днем создатель этого повествования обдумывал и описывал дневную и ночную дорогу, по которой путешествовал Гронгард, лагерь озерных метателей, схватку с драконом, яму с арбалетами, разговоры Гронгарда с Вальнуром Раем, отправившимся в путь, чтобы исполнить желание ясноглазой Оль…

Писать — дело непростое и долгое, — продолжал Колдун при полном молчании слушателей, — постепенно возникают какие-то новые мысли, которые могут направить сюжет в совсем другое русло. Между прочим, этот мир, мир Искалора, Зеленого побережья и прочего, был задуман писателем как мир, населенный потомками переселенцев с Земли… — Колдун немного помолчал. Так вот, создателю этого повествования о Гронгарде захотелось поделиться с читателями своими идеями о том, что мысль человеческая, сознание человеческое может породить нечто совершенно реальное, материализоваться… Поэтому и произошли встречи Гронгарда со звездными пришельцами и призраком, Одноглазой Старухой. А для того, чтобы все объяснить, писатель ввел в повествование самого себя. Автор сам стал персонажем, Колдуном… — Колдун запнулся, услышав протяжный зевок Вальнура.

— Продолжай, Колдун, — бесстрастно сказал Грон. — Мы тебя слушаем.

— Автор стал персонажем, — повторил невидимый в темноте Колдун. Когда написана было уже немало, автор как-то вечером, сидя за столом у окна, внезапно подумал: а что, если могут воплощаться, переходить в разряд существующих, действительных, не только порождения коллективного сознания типа пришельцев со звезд или привидений, но и созданные воображением целые миры? Один замечательный поэт, Джон Китс, писал: «Я с каждым днем чувствую все яснее, что живу не в одном этом мире, но в тысячах миров… Я счастлив, насколько может быть счастлив человек». Поверьте, это чудесно каждый день быть в иных мирах… В мирах, которые могут воплотиться… Думаете, это невозможно? Не хотел бы злоупотреблять вашим вниманием, но все-таки… Даже если будет не совсем понятно… Вот вам еще одно суждение: предметы человеческого воображения относительно реальны, потому что, раз человек что-то воображает, значит, по крайней мере, это существует в его сознании как ментальный образ. И значит, неизбежно отражается в астральном мире, потому что там отражается все, о чем думает человек… В конце концов, есть ведь вот какое свидетельство: достигнув определенного уровня концентрации, мысль приобретает способность проявить себя во всем многообразии материалистических признаков существования, она так же материальна, как и все остальное. Так вещает некий Космический Разум…

— Ты скоро закончишь, Ал? — не выдержал Вальнур. — Я ничегошеньки не понимаю! Ты словно говоришь на незнакомом языке.

— А я думала, что только я одна, — призналась Рения, положившая голову на колени Гронгарду.

Колдун вздохнул.

— Потерпите еще немного. Я хочу высказаться до конца. Итак, придуманный писателем мир — вот этот мир, который вокруг нас — воплотился в реальности. Начал действительно существовать. И автор, который стал персонажем повествования, превратившегося в реальность, словно раздвоился. Одно его «я» было там, в том, земном мире, а второе — здесь, в этом. Эти два «я» еще многое связывало, но многое уже и разделяло. Я, Ал, уже не был полностью автором, я отдалялся от автора, и в конечном итоге… В конечном итоге где-то там повествование идет, развивается так, как придумывает автор, а здесь все идет своим ходом. Мир, созданный воображением, начинает жить по своим законам, не зависящим от автора, от того, ЧТО именно тот продолжает сочинять. Теккерей признавался, что не имеет власти над своими персонажами, для него неожиданны их разговоры, поступки. Гончарову, Ибсену, многим другим не давали покоя герои их произведений. А ведь это шло разделение миров, это совершалось воплощение… Гронгард, ты окончательно перестал быть персонажем, когда решил вернуться в Искалор… Я, Колдун, тоже воплотился теперь, ведь Колдун нужен был автору только для некоторых эпизодов, а потом просто исчез бы из повествования. Возможно, в повествовании меня больше и нет, но я есть тут, в этом лесу, этой ночью, в этом сотворенном мире… Вальнур появляется вновь, Рения не желает возвращаться… Вы все воплотились…

Этот мир живет уже по своим законам, становится все более многоцветным, объемным, и я не знаю, что именно ожидает нас завтра. Вино Асканты, по замыслу автора, — это напиток, приносящий счастье. Так ли это здесь и теперь — не знаю. Но метателей нам нужно опередить. Возможно, никакого вина Асканты здесь и не существует, но мы должны это проверить.

И вот еще что пришло мне в голову, когда я сидел там, на обочине. Колдун понизил голос. — Пришло в голову именно мне, Алу, а не Колдуну персонажу приключенческого повествования, и не автору, который был когда-то со мной одним целым. Такая вот картина: любой придуманный мир в определенный момент становится реальностью. Таких миров много, бесконечно много… Они вплетаются в единое тело всех вселенных, они текут, струятся, пронизывают друг друга, нигде не соприкасаясь, они обособлены — но не менее реальны, чем земля. Более того, возможно, сама земля тоже когда-то была создана силой чьего-то воображения.

— Если так рассуждать, — заметил Грон, — то новый мир может сотворить любой из семи мудрецов Искалора.

— Вот именно! — оживленно отозвался Колдун. — И в этом новом мире тоже появляются свои писатели… Процесс бесконечен, он идет все дальше и дальше. А поскольку в теле всех вселенных пространство, время и десятки других неведомых нам измерений жестко не детерминированы, поскольку они могут сплетаться в клубки и растекаться, и замыкаться сами на себя, постольку… Постольку очень возможно, что творец, создавший мир Земли, тоже, в свою очередь, был создан воображением одного из других творцов, который воплотился, может быть, на сотом или тысячном этапе, но, в конечном счете, был когда-то порожден кем-то из писателей Земли!

— Духи рассвета, эти рассуждения темны, как ночь, — пробурчал Грон, но Колдун словно не слышал его.

— Процесс закольцован! — воскликнул он. — Это кольцо! Процесс замкнут сам на себя, и нельзя назвать Первотворца, Демиурга, создавшего Вселенную и положившего начало процессу. Начала просто-напросто не было, процесс закольцован, а от кольца, подобно ветвям, постоянно тянутся в стороны, возникая, множась, все новые и новые материализовавшиеся миры, тоже в свою очередь закольцовываясь, — и этот не имеющий начала путь бесконечен! Понимаете?

— Давно уже ничего не понимаю, — устало произнес Грон. — Выходит, и я могу сотворить новый мир?

— Может быть. Или мы вместе.

Наступило долгое-долгое молчание. Бродили в темноте кони, похрустывая травой, ровно дышала уснувшая Рения. Вальнур заворочался, поплотнее закутываясь в плащ, пробормотал сонным голосом:

— Ал, с тобой не сравнить даже нашу туманную Кафиллу. Тебя ведь совершенно невозможно понять.

— Ну вот что, Колдун, — сказал вольный боец, с хрустом потягиваясь. Рассуждения твои темны, запутанны и непонятны. Может быть, ты не простой человек, может быть, ты чародей или мудрец — не знаю. Или просто безумец.

— Или создатель иных миров, — тихо сказал Колдун.

— Или просто выдумщик. Я ведь так ничего и не узнал о твоих намерениях, о том, кто ты, откуда и почему находишься здесь. Я не доверяю тебе, Колдун, хотя ты и не сделал мне ничего плохого, даже напротив. Но, возможно, тебя нужно опасаться.

— Я безоружен…

— Подожди, я не все сказал. Даже если предположить, что я, Гронгард, кем-то, как ты утверждаешь, придуман, даже если так, — вольный боец подался к еле различимой в ночи фигуре. — Я живой, Колдун, вот мое тело, настоящее тело, настоящие плоть и кровь, в отличие от Одноглазой Старухи… Я действую так, а не иначе не потому, что кто-то придумывает за меня мои побуждения и поступки, а потому, что мои побуждения и поступки подсказывает мне мое сердце. Я отправился за вином Асканты и должен найти его. Но даже если вино окажется обыкновенной водой или, как ты сказал, его не будет вовсе — я вернусь в Искалор и не пожалею сил для утверждения добра и справедливости. Первым делом освобожу Лортана, потом займусь метателями и прочими. И успех будет зависеть не от твоих выдумок, Колдун, а только от меня и тех, кто пойдет со мной. Вот это и будет творение мира. Я действительно слишком долго был одиноким странником… Ну а твои слова о воплощении воображаемых миров… Придумано хорошо и, наверное, действительно чудесно каждый день бывать в других мирах. Ты хочешь верить в то, что они в самом деле где-то становятся настоящими, — верь, Колдун, никто не отнимает у тебя твою веру. Я тоже хотел бы верить и создавать…

— Теперь все зависит от тебя, Гронгард.

Небо над темными деревьями вдруг посветлело, словно там, по другую его сторону, кто-то разжег огромный костер. Расползлись косматые плотные облака и глянул вниз с небес круглый ночной глаз. Сопровождаемая звездами, Ночная Сестра пыталась рассмотреть, что происходит в обширном лесу, у края которого лениво прохаживались кони и сидели на поляне в окружении деревьев и кустов обыкновенные люди — девушка и трое мужчин.

— И все-таки я не совсем доверяю тебе, Колдун, — повторил Грон. — И вот что я решил, слушая твой очень странный рассказ: мы все вместе поедем за вином Асканты.

— Наконец-то я услышал вполне понятные и очень правильные слова! встрепенулся Вальнур. — Рения, ты согласна?

— М-м… — сонно отозвалась девушка, повернула голову, поудобней устраивая ее на коленях вольного бойца. — Ты мне снишься, Гронгард. Мы с тобой едем за чашей…

Грон вгляделся в освещенное ночным сиянием спокойное лицо Колдуна.

— Что скажешь, Колдун?

— Мне очень приятно быть вместе с вами. И поверьте, при необходимости я постараюсь хоть чем-то помочь.

— Значит, отдохнем немного и тронемся в путь. Мы должны быть первыми. — Грон взмахнул рукой, словно провел невидимую черту. — А потом у нас будет еще много дел…

Ночная Сестра задумчиво застыла в вышине, освещая загадочный, молчаливый, неизвестно где существующий край, погруженный в сон. Спал вольны боец Гронгард, сын Гронгарда Странника, поручив нести дозор чудесному коню Тинтану, спал Вальнур Рай, сын судовладельца из Тезаро, спала Рения, девушка из селения лесорубов. А человек в черном плаще стоял посреди поляны, смотрел на нежное ночное светило, обрамленное невиданными звездными узорами, и улыбался.

И, возможно, начинал творить новый мир…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СОТВОРЕННЫЙ МИР.

1.

Коричневое пятно почти сливалось с протянувшейся вдоль дороги желто-бурой полосой засохших приземистых растений, однако Гронгард и Вальнур заметили его одновременно.

— Сдается мне, нас поджидает какой-то зверь, — сказал юноша, поворачиваясь к вольному бойцу, и выдернул из-за пояса топор.

Едущий позади них задумчивый Ал встрепенулся и тоже взялся за топор, закрепленный у седла, а Рения привстала на стременах, стараясь разглядеть неведомого зверя из-за спины Вальнура.

— Такие «звери» нам не страшны, — отозвался Грон и в раздумье нахмурил брови. — А вот почему он здесь лежит?..

Присмотревшись внимательнее, Вальнур смущенно хмыкнул, поняв свою ошибку.

Неширокая дорога полого поднималась в гору и, плавно изгибаясь, терялась в молчаливом лесу. Из глубины леса тянуло сыростью, и висел над землей терпкий запах прелой листвы, словно совсем недавно проливались здесь дожди, буравя раскидистые темно-зеленые кроны уходящих в небо деревьев. День был теплым, безветренным и серым, солнце, высоко забравшееся под небесный купол, слабо просвечивало сквозь пухлый слов облаков и казалось собственным нечетким отражением в глубине реки с мутной водой. Тишина повисла в лесу, и нарушал ее только приглушенный перестук копыт четырех коней.

— Это же плащ! — Девушка облегченно опустилась в седло, тоже, наконец, разглядев, что именно лежит на обочине. — Гронгард, это никакой не зверь, а просто плащ.

— Твои слова совершенно справедливы, — улыбнулся вольный боец.

Он остановил Тинтана и, нагнувшись, поворошил мечом порванный коричневый плащ. Ал и Рения подъехали к нему, а Вальнур направил Топотуна к деревьям — захрустела, ломаясь, сухая придорожная растительность, раздвинул ветви, стараясь обнаружить что-то в беззвучном теплом полумраке.

— Кажется, здесь они и потеряли еще одного, — сказал Грон, внимательно осматривая дорогу, испещренную отпечатками конских копыт. Что-то у них произошло.

По этой дороге пустился в погоню отряд тонкогубого Крута, в то время как вольный боец и девушка, выбравшись из замка через подземный ход, брели по окраине леса в поисках Тинтана. Этим же путем метатели и вернулись в замок, где уже ждал их отряд Сигса, вернулись ни с чем, потому что невозможно догнать тех, кто и не собирался убегать, а направился совсем в другую сторону.

Это было не так давно, на рассвете, когда на фоне медленно светлеющего неба вновь проступил, словно воплотившись из мрака, угрюмый замок. Спутники Гронгарда спали, а он прохаживался по краю поляны, вновь и вновь размышляя о странном рассказе Колдуна, сомневаясь, вспоминая и сопоставляя слова непонятного человека, возможно, преследующего какие-то свои цели — и не сразу обратил внимание на отдаленный топот копыт, возникший в сонной утренней тишине.

Всадники Крута направлялись к воротам замка, почти сливаясь с деревьями, однако вольный боец сумел разглядеть, что замыкает строй лошадь без седока. Какая опасность подстерегла выходцев из Долины Темных Озер? Гронгард не стал строить предположений, но, разбудив спутников и двинувшись дальше, в глубь неведомой страны, старался быть очень внимательным и готовым к любому нападению. И вот — порванный плащ у дороги.

— Кого ты еще придумал для нас, Колдун? — Грон, усмехнувшись, взглянул на Ала. — Какого-то врага озерных метателей? Но имей в виду, даже враг моих врагов совсем не обязательно может стать моим другом.

Ал пожал плечами, ответил неторопливо:

— Я уже говорил, что теперь знаю об этом мире гораздо меньше тебя, Гронгард. И мне неведомо…

— Вот его щит!

Вальнур, проехавший вдоль деревьев два десятка шагов вперед, соскочил с коня и поднял овальный щит метателя. Грон, дернув поводья, направился к нему, разглядывая следы копыт. Следы пересекались, расходились и сближались, шли кругами, разрыхлив дорогу. Создавалось впечатление, что отряд Крута в суматохе метался от обочины к обочине, застигнутый врасплох грозным противником, пока не бросился назад, потеряв кого-то из своих. Но куда исчез тот, чьи плащ и щит лежали у дороги?

«Где-то там скрывается логово зверя», — подумал вольный боец, всматриваясь в застывший лес.

— Здесь могут водиться львы, — тихо и непонятно пробормотал Ал за его спиной.

— Смотрите, копье!

Вольный боец проследил за взглядом Рении и увидел обломок копья, воткнутый в землю между черными переплетенными корнями. Грон имел дело с копьями озерных метателей и знал, что переломить крепкое древко, выточенное из ствола бирбелы, не так-то просто. Задумавшись на мгновение, он решительно рассек ладонью воздух.

— Не будем задерживаться. Вальнур, ты впереди. Ты, Колдун, вместе с Ренией, — следом. Я замыкаю. Коней не гнать, но и не плестись, всем наблюдать за лесом. Оружие держать наготове. Вальнур, заряди арбалет.

Вальнур направил коня на дорогу, снимая с плеча арбалет, девушка, слегка побледнев, поддернула узкий ремешок с кинжалом на запястье, Ал сосредоточенно сдвинул брови и проверил, легко ли вынимается топор. Вольный боец тоже потянулся за арбалетом, и в это время Тинтан, беспокойно раздувавший ноздри, словно принюхиваясь к чему-то, тревожно заржал.

— Что такое, дружище? — начал было Грон и сразу замолчал, настороженно прислушиваясь.

За деревьями возникли какие-то странные звуки, они шли сверху, все нарастая и нарастая. Казалось, что по ветвям, приближаясь к дороге, катятся железные бочки, то и дело соприкасаясь боками. Вольный боец не успел еще достать стрелу из колчана, когда из-за высоких крон вылетело нечто крылатое, размеров с Тинтана, остроухое и зубастое. Брюхо и бока летающей твари были покрыты крупными серыми пластинами, похожими на рыбью чешую, маленькие глазки перебегали с одного всадника на другого, выбирая добычу, острые нарост на треугольной морде был подобен копью, а серые жестко шуршащие крылья — трепещущим парусам. Длинные, прижатые к брюху лапы изобиловали крючковатыми когтями.

— Рения, Колдун — в лес! — крикнул Грон, поворачивая Тинтана навстречу летающему зверю и выхватывая из ножен меч. — Вальнур, стреляй, целься в глаза!

Девушка, хлестнув коня, бросилась к деревьям, Ал застыл, отпустив поводья и неумело выставив перед собой топор. Вальнур вскинул арбалет, уперев его в плечо и наводя на голову зверя. Зверь завис над Гроном, поднимая пыль с дороги частыми взмахами крыльев. Совсем близко была усеянная коричневыми пятнами зубастая пасть с мелко дрожащим черным раздвоенным языком. Вольный боец занес меч над собой и в этот миг стрела Вальнура ударила в шею зверя. И, переломившись, упала на землю. Грон тут же рубанул мечом по оскаленной морде, но меч отскочил от бугристого лба, не причинив чудищу никакого вреда.

— В глаз, Вальнур, в глаз! — крикнул вольный боец, изготавливаясь для второго удара.

Зверь ринулся вниз, протягивая к Грону лапы, подобные лиловым горным змеям, но Тинтан резко отпрыгнул в сторону, и крылатый монстр чуть не обрушился на дорогу. Он тут же взмыл над землей, не обращая внимания на сыпавшиеся на него стрелы Вальнура, и метнулся к оцепеневшему Алу. Взмах крыла — и топор, кувыркаясь, отлетел далеко к деревьям, за которыми укрылась Рения. Ал попытался отмахнуться от зверя рукой, но изогнутые когти впились в его плечо и из разинутой пасти чудища вырвался пронзительный клекот.

— Да в глаз же, попади в глаз, Вальнур!

— Сейчас! — Юноша торопливо перезарядил арбалет. — Стоять, Топотун!

Охваченный холодной яростью, Грон ринулся на помощь Алу, который тщетно пытался разжать черные когти зверя. Собрав все силы, вольный боец нанес страшный удар по пупырчатой лапе — таким ударом он в молодости на спор перерубал деревья. Меч рассек плоть летающей твари, наткнулся на кость, не уступающую по твердости скале, и Грон чуть не вывихнул себе плечо. В тот же мин раздался торжествующий возглас Вальнура:

— Есть! Попал!

Клекот перешел в свистящее шипение, монстр отпустил Ала и начал медленно подниматься. Из пасти его торчала посланная юношей стрела. В клубах пыли, гремя железными крыльями, чудище воспарило над деревьями и исчезло, унося за собой утихающий звук катящихся железных бочек.

И наступила тишина. Медленно оседала пыль, безразлично серело облачное небо, словно и не оно извергло диковинную птицу, улетевшую, наверное, в свое гнездо залечивать раны. Словно и не было никакой птицы-зверя. Если бы не обломки стрел, усеявшие дорогу. Если бы не согнувшийся в седле Ал.

— В лес! — Грон посмотрел на небо и убрал меч в ножны. — В лесу нас не достать. Вальнур, подбери топор Колдуна. Колдун, как ты?

Ал разогнулся, ответил, морщась от боли и держась за плечо:

— Нормально. До свадьбы заживет…

Грон не стал уточнять, какую свадьбу имеет в виду этот загадочный человек и при чем здесь вообще свадьба, а взял под уздцы беспокойно пританцовывающую на месте лошадь Ала и ободряюще сказал:

— Ничего, сейчас мы тебя полечим ориосской мазью. Послушай Вальнура, он тебе скажет, какое это чудодейственное средство.

Ал нашел в себе силы улыбнуться.

— Я и сам знаю, что мазь хороша. Славно помогает после объятий дракона. Я ведь ее и придумал.

Грон покосился на него, решил не затевать спор и все-таки сдержанно заметил:

— Может быть и так, Колдун, но свою мазь я получил за Звонкими Водопадами от одного старого целителя, да и то лишь потому, что мой отец, Гронгард Странник, оказал когда-то его сыну очень важную услугу.

Подъехав к деревьям, где поджидала испуганная Рения, Грон спешился и вместе с юношей помог Алу тоже слезть с коня. Они отошли подальше от дороги, пробравшись сквозь густую зелень, и вольный боец распорядился:

— Все. Остановимся здесь.

Когда с Ала сняли плащ и сорочку, Рения не смогла удержаться от восклицания. Плечо распухло, превратившись в сплошной багрово-лиловый кровоподтек, однако кожа осталась не поврежденной, без тех рваных ран, которые ожидал увидеть Грон. Похоже, когти птицы-зверя были тупыми и могли лишь сжимать добычу, но не раздирать на куски.

— А ведь и в самом деле помогает ориосская мазь, — недоверчиво произнес Ал, склонив голову к плечу, словно прислушиваясь. — Ей-Богу, боль уходит…

— Еще бы! — Грон повернулся к Рении, мягко улыбнулся. — Боль должна была уйти без всякой мази, от одного лишь прикосновения такой руки.

Девушка улыбнулась в ответ и опустила глаза. Вальнур тихо вздохнул, перехватив этот нежный взгляд вольного бойца, вспомнив, наверное, свою ясноглазую Оль. Грон истолковал этот вздох по-своему и успокаивающе произнес:

— Не огорчайся, Вальнур, все кончилось хорошо. Трудно метко стрелять, если это зубастое создание непрерывно вертит головой. И именно твой выстрел заставил его убраться — мой меч был бессилен. Там, по-моему, не кости, а камни. Железо. Может быть, это и есть твоя железная птица Ирра?

— Не знаю, — пожал плечами юноша. — Не могу понять, почему промахивался… Словно кто-то толкал под руку…

— Все хорошо, — повторил Грон и, уперев руки в колени, склонился над сидящим с закрытыми глазами Алом. — Тебе уже легче, Колдун?

— Гораздо легче.

— А что ты скажешь насчет железной птицы Ирры? Ты ведь много знаешь, Колдун.

Ал открыл глаза, осторожно поправил раненую руку и задумчиво посмотрел на вольного бойца.

— Знаю-то я действительно довольно много… — Он усмехнулся. — Только как бы это сказать… Знаю в несколько иной плоскости, что ли… А уж о железной птице Ирре — не больше Вальнура. Я ведь понятия не имею, какой ее представляют на Зеленом побережье, и не был там никогда. А вот что касается этой летающей бестии… — Ал обвел взглядом спутников, медленно продолжил после заминки, словно размышляя вслух: — Когда я еще был автором… когда только начинал обдумывать предстоящее повествование, намечал сюжетные линии, делал наброски, то планировал нечто подобное. Прикидывал сцену нападения на вольного бойца Гронгарда чего-нибудь летающего и зубастого. Но так и не проработал эту сцену. А она, надо полагать, все-таки претворилась, так сказать, в жизнь…

Грон безнадежно вздохнул и выпрямился.

— Хорошо, Колдун. Как только почувствуешь, что можешь продолжать путь — скажи. Придуманный это зверь или нет, но нападает по-настоящему и лучше нам держаться от него подальше.

— Пора бы уже устроить засаду на метателей, — заметил нетерпеливый Вальнур. — Слишком вольготно мы даем им жить.

— Будем искать подходящее место, — сказал Грон и шагнул было к девушке, устроившейся на траве возле коней, но его остановил голос Ала.

Ал вновь говорил с запинками, будто сомневаясь в истинности своих суждений.

— Возможно, нас атаковал не просто летающий зверь… Что-то в нем такое… неестественное…

— А кто же он, по-твоему — дух? — Вольный боец вновь повернулся к Алу. — Для духа у него слишком крепкие кости.

— Вот именно. Крепкие кости, непробиваемая шкура — словом, довольно мощная защита, хотя Вальнуру и удалось попасть, видимо, в уязвимое место. А вот когтей нет…

— Зато достаточно много зубов! — вставил юноша.

— Насчет зубов ты, конечно, прав, — согласился Ал. — Но все-таки у меня есть подозрение, что это не какой-то здешний хищник, а искусственно созданное существо. Возможно, биоробот. Биот. Ну, скажем, сделанная очень хорошими мастерами механическая птица, — пояснил Ал, увидев недоумение и озадаченность на лицах собеседников. — Есть ведь в Искалоре и Тезаро какие-нибудь заводные игрушки?

Грон и Вальнур переглянулись, и вольный боец ответил, потирая подбородок:

— Я тебя понял, Колдун. Ты полагаешь, что этот зверь вовсе не зверь, а сложный летающий механизм, сработанный в мастерской каких-то искуснейших ремесленников?

— Да, — подтвердил Ал, притронулся к пострадавшему плечу и начал легонько его поглаживать. — И нападение зверя сначала на метателей, а потом на нас вовсе не случайно. Не ради того, чтобы попробовать, каковы мы на вкус…

— Охрана! — выпалил Вальнур. — Эта нежная птичка охраняет вино Асканты! Ты это хотел сказать?

— Во всяком случае, такое предположение не хуже любого другого, ответил Ал, не переставая потирать плечо. — А если есть охрана, значит, есть и что охранять. И значит, вино Асканты, возможно, действительно существует и находится где-то неподалеку.

Рения подошла к ним и, не вступая в разговор, с легкой тревогой смотрела на возбужденные лица мужчин.

— Не объяснишь ли нам, что же это все-таки за напиток — вино Асканты? — внезапно спросил вольный боец, пристально глядя на Ала. — Если ты действительно творец.

Ал выдержал его взгляд.

— Видишь ли, Гронгард, автор, приступая к созданию произведения, не предполагал что-либо на этот счет разъяснять. Вино Асканты — это символ, цель, к которой стремятся герои, преодолевая различные препятствия. И главным для автора было показать именно путь к цели. С ее достижением кончилось бы и повествование, автор поставил бы конечную точку. Хотя поначалу, как я уже говорил сегодня ночью, этот мир, наш мир, был задуман как мир, где живут потомки переселенцев с Земли. Значит, и Асканта, вероятно, относилась к числу переселенцев. Но вот кто она такая, и что это за необыкновенное вино?.. — Ал развел руками, не заметив, что движение не причинило ему боли — ориосская мазь сделала свое дело. — Просто какой-то там символический напиток счастья. Святой Грааль или, скажем, золотое руно. Потайная дверь в каморке папы Карло. Повод накрутить две дюжины приключений, вот и все. Не это было главным. Вино Асканты — это просто вино Асканты…

— Неиссякаемое, — заметил Грон.

— Какая потайная дверь? — почти одновременно задал вопрос Вальнур.

— Это еще одна история, совсем другая и придуманная не мной, ответил Ал юноше и повернулся к вольному бойцу. — Да, может быть и неиссякаемое. Налито в какую-нибудь там чашу, а это и не чаша вовсе, а свернутое в виде чаши бесконечное пространство, этакий кубок Ноя, с бесконечным же количеством вина. То бишь напитка счастья. А возможно, чаша плодородия богини Иштар. А может быть, и чаша Медеи, с отравой.

— Не знаю, что значит «свернутое пространство», — сказал Грон. — Ты говоришь, казалось бы, такими же словами, как и я, и Рения, и Вальнур, но понять тебя бывает трудно. Не знаю, что это за пространство, но голос…

Он осекся и мысленно выругал себя за то, что чуть не проговорился о Беардине, о голосе неведомого духа, который может слышать Беардин, и о том, что этот бесплотный дух говорит Беардину. Да, Колдун вроде бы не похож на соперника — слишком уж он беспомощен, даже с топором не умеет обращаться, но как знать, как знать?.. Доверять ему все-таки не стоит, человек он страшный и цель его непонятна. Или, напротив, очень понятна и не отличается от цели озерных метателей, только для достижения ее Колдун избрал другие средства…

— Как твое плечо, Колдун? — резко изменил Грон направление разговора. — Тебе уже должно полегчать, ориосской мазью залечить такие синяки ничего не стоит. Нельзя долго задерживаться и забывать о метателях — во второй раз железная птица их не остановит.

Ал, казалось, не обратил внимания на заминку вольного бойца, а если и обратил, то тут же забыл о ней, ощупав плечо и сделав несколько все более уверенных взмахов рукой.

— Да-а, — восхищенно протянул он и встал. — Мазь хороша, спору нет. Мертвого поднимет.

— Не знаю, поднимет или нет, но меня вылечила за ночь. — Вальнур тряхнул головой. — Клянусь ясноглазой Оль!

— Вперед! — привычно скомандовал Грон. — Рения наблюдает за правой стороной, Колдун за левой, Вальнур прикрывает. Если вновь налетит железный зверь — сразу в лес, без команды. Колдун, не забудь свой топор и держи его покрепче.

Маленький отряд вновь выбрался на дорогу и направился вверх по склону холма. За поворотом обнаружился довольно крутой спуск. Дорога сбегала прямо в серое овальное озеро с неподвижной водой, раскинувшееся под серым заспанным небом, и выныривала на другом берегу. Громада леса доползала до вершины холма и, словно обессилев, стекала по противоположному склону все более редкими и низкими деревьями, и на полпути к застывшему озеру превращалась в ровное поле, покрытое темно-зеленой травой. Поле охватывало пологие берега, полосой уходило в обе стороны от дороги, исчезая у подернутого дымкой горизонта, а за озером вновь начинался лес.

— Не нравится мне этот слепой глаз, — мрачно сказал вольный боец, остановив Тинтана. — Тут что-то очень похожее на ловушку.

— Какая же ловушка? — возразил юноша. — Дорога ведь не кончается значит, пробраться можно. Обыкновенная мелкая лужа.

— Нет, Гронгард прав, — вступила в разговор Рения. — Лучше обогнуть по берегу, не заезжать в воду. А вдруг там ямы или зубастые железные рыбы?

— Ты думаешь, его можно обогнуть? — Грон с сомнением покачал головой, повернулся к молчащему Алу. — И тут не обошлось без тебя, Колдун?

Ал, покусывая губы, долго и сосредоточенно изучал озеро, склон холма, полосу темно-зеленой травы, и наконец ответил:

— Я тоже сомневаюсь, что нам удастся свернуть с дороги. По-моему, вокруг болото. Боюсь, непроходимое.

— К сожалению, я с тобой согласен, Колдун, — хмуро подтвердил вольный боец. — Это болотная трава, я такие болота встречал не раз. Засасывает почти сразу и насовсем…

— А вот что касается лужи, — продолжил Ал, — то ты, Вальнур, принял за лужу нечто совсем другое. Это не лужа и не озеро. Это вовсе не вода.

2.

Знакомая узкая улочка, вымощенная булыжником, была, как всегда под вечер, безлюдной. Справа тянулась высокая каменная стена постоялого двора с рисунками и озорными надписями, сделанными детворой, слева впритык друг к другу лепились крытые коричневой черепицей двухэтажные дома мелких перекупщиков; ставни уже были закрыты, хотя сумерки только-только начинали наступление на безоблачное небо, медленно наливающееся густой синевой. На повороте когда-то не смогли разминуться два больших воза, один с камнями из карьера, другой с кувшинами для зерна, и с тех пор так и лежали у стены несколько искристо-серых острогранных глыб вперемежку с покрытыми черным лаком крупными черепками. За редкими деревьями, за крышами, за невидимой отсюда рыночной площадью пыталась дотянуться до неба башня пожарных наблюдателей, подобная широкому лезвию меча. На вершине ее блестел освещенный закатом безмолвствующий сигнальный колокол.

Все было привычно. Одинокими бледными пучками пробивалась сквозь булыжник припорошенная пылью упорная трава, сохла на дверном крючке одного из домишек какая-то тряпка, доносилась из-за стены постоялого двора невнятная перебранка. Все было привычно — там, за поворотом, до которого пятьдесят шагов, дорога разветвлялась, и та, что похуже, в старых выбоинах, огибала тесный, набитый строениями квартал, а та, что пошире, обсаженная пышными кустами с большими пунцовыми пятнами цветов, вела к высоким воротам дома Гронгарда Странника. К воротам отцовского дома.

Все было привычно… и все-таки почему-то непривычно. Грон сделал несколько шагов, пытаясь понять, что же тут не так, не на месте, оглянулся — булыжная мостовая за спиной тянулась к серым приземистым складским сараям, знакомо поднимаясь на пригорок у выщербленных ступеней, ведущих к двери портняжного цеха. Он прошел еще немного, невольно ускоряя шаг по мере приближения к дому отца, скользя взглядом по давно примелькавшимся рисункам и надписям на стене — и резко остановился. Он вдруг осознал, что не может разобрать ни одной надписи, словно самые обыкновенные слова превратились внезапно в набор бессмысленных странных знаков.

— Духи рассвета! — пробормотал он, оглядывая безлюдную улицу, будто ожидая подсказки. Потом вновь впился глазами в нарисованные на стене знаки, пытаясь разгадать их смысл — и издал сдавленное восклицание.

Он, наконец, сообразил. Не слева, а справа должны были находиться жилища перекупщиков; не справа, а слева тянулась в Искалоре, вдоль мостовой квартала перекупщиков, стена постоялого двора, где обычно ночевали торговцы приправами с Горбатого острова. Слева! И изменившиеся надписи на самом деле остались теми же, но только выглядели так, как если бы смотреть на их отражение в зеркале.

Зеркало! Зеркальное отражение… И значит, Колдун оказался прав, значит, Колдун ничего не выдумал… вернее, выдумал. Выдумал — и выдуманное опять сбылось.

«Это не вода, — сказал Колдун, когда они вчетвером въехали на холм перед низиной с серым овальным пятном, которое Грон принял за озеро. — Это вовсе не вода. Это зеркало…».

Потом Колдун начал что-то объяснять в своей обычной манере — долго, путано и непонятно, упоминая вещи, неизвестные ни Грону, ни Вальнуру, ни Рении. Вольному бойцу запомнилось имя какой-то девочки — Алиса, которая, по словам Колдуна, жила в еще одном придуманном мире, расположенном в зеркале… Грон никак не мог уразуметь, какой же такой мир может существовать в зеркалах, если они всего лишь отражают то, что находится перед ними, и так легко разбиваются… Вспомнилась Энесса, вздымающийся над руинами сожженного озерными метателями храма обломок зеркальной стены, закопченный, покрытый трещинами, и непрерывный жалобный хруст стекла под копытами коня.

В низине находится зеркало-колодец, говорил Колдун; туда можно провалиться и попасть в другой мир, загадочный и, возможно, полный опасностей, и даже встретить вам свое собственное отражение…

Они спустились к подножию холма, подъехали к неподвижной серой поверхности, и Грон убедился в том, что это действительно огромное, покрытое пылью зеркало, в котором тускло отражалось облачное небо. Словно шел здесь когда-то неведомый исполин, уронил свою ношу в болото, и так и осталась она лежать в этом краю, днем и ночью бесцельно удваивая небо, солнце, Ночную Сестру, звезды, облака и птиц…

А вокруг действительно простиралось болото, и над низиной растекался приторно-мертвенный запах гниения. Вальнур срубил и очистил от ветвей тонкое дерево и, свесившись с коня, воткнул в придорожную траву. Раздалось невнятное чмоканье, волна удушающе тяжелого гнилостного запаха обдала всадников, и ствол неожиданно легко скользнул в глубину и перестал быть опорой для юноши, едва удержавшегося в седле.

Промерив болото в нескольких местах, они убедились в том, что вокруг расстилается глубокая трясина, а дорога, ведущая к зеркалу, представляет собой верхний край высокой и узкой стены, погруженной в топь.

Зеркальная же поверхность оказалась прочной и скользкой. Грон выяснил это, пробуя ее у края мечом и ногой, бросая заготовленные Вальнуром обрубки стволов. Короткие бревнышки падали с глухим стуком, скользили по зеркалу, крутясь и прокладывая дорожки в пыли. И никуда не проваливались и не исчезали.

Они стояли у края странного зеркала, «зеркала-колодца», и думали, что делать дальше. Решение нужно было принимать без промедления, потому что с вершины холма каждое мгновение могли скатиться метатели, а из серых небес вылететь грозная железная птица.

— Что тут раздумывать? — горячился Вальнур. — Перебежим по зеркалу; каких-то тридцать-сорок шагов — и мы на той стороне. А там подождем метателей и встретим из арбалетов. Или даже не так! — Зеленые глаза юноши вспыхнули от новой идеи. — Вернемся и спрячемся в лесу, пропустим метателей к зеркалу, нападем с тыла и выстрелами столкнем в болото. Или расстреляем на зеркале!

— Нет-нет, только в обход! — встревоженно воскликнула Рения. — Болото ведь где-то же должно кончиться — так давайте лучше объедем его. Их слишком много.

— Неужели ты еще не убедился, что метатели не младенцы? — сказал Грон с легкой иронией, чтобы остудить задор юноши. — Обнаружив зеркало, они будут чрезвычайно внимательны и осторожны, и нам с ними вряд ли удастся справиться. Не торопись, подожди; мы попробуем застать их врасплох ночью, на привале. — Он с тревогой посмотрел на лесистый склон, обвел взглядом небо. — Сделаем так: сейчас свяжем поводья, вы будете держать, а я обмотаюсь и пойду первым, насколько хватит длины поводьев. Потом, по одному, Колдун, а за ним Рения; Вальнур замыкает и переводит коней. И новый переход. Так и переберемся, с пятью-шестью остановками. Колдун, ты хочешь возразить?

— Возражать бесполезно. Думаю, у нас просто нет выбора; болото нам не объехать, в этом я не сомневаюсь, потому что тут появилось зеркало. Тебе, Гронгард, придется пройти через зеркало. Надо рисковать. Имей в виду, даже если провалишься, даже если попадешь в зазеркальный мир — не поддавайся панике, никуда не бросайся, не торопись. Помни, что ты привязан, и мы тебя вытащим во что бы то ни стало.

— Решено. — Грон снял плащ, перебросил через седло. — Давайте поводья.

«Где же поводья? — подумал вольный боец, стоя посреди знакомой улочки. — Неужели узел развязался, когда я все-таки провалился?».

Он знал, что узел не мог развязаться; это был особый узел, еще в детстве показанный ему отцом. Значит, вновь произошло что-то, недоступное его пониманию.

«Куда я иду? Ведь Колдун предупреждал: не надо торопиться!».

Он остановился, с легкой растерянностью вновь и вновь всматриваясь в окружающее. Неужели это и есть зазеркальный мир? Такой похожий на тот, что остался ТАМ?.. Но почему он, Гронгард, оказался в Искалоре, совсем рядом с домом отца? Посмотреть бы на дом отца…

Провалился он, сделав лишь третий или четвертый шаг по скользкой поверхности. Последнее, что он услышал, был отчаянный крик Рении. Поводья, которые держали Вальнур и Колдун, натянулись, сдавливая ребра, потом Грон перестал их ощущать и почувствовал, что медленно падает куда-то, хотя перед его глазами застыло не меняющееся, тускло-серое, бесформенное, размазанное НИЧТО. Он не успел еще ничего сообразить, когда ощущение падения исчезло, ноги вновь оказались на твердой опоре, и странное НИЧТО мгновенно сменилось знакомыми домами Искалора.

«Зеркало… Я в мире зеркала. Но как же теперь выбраться отсюда?..».

Этот мир был таким привычным и спокойным… Столько раз проезжал он на коне по гладким булыжникам, торопясь проведать отца или отправляясь после прощания с отцом в новые странствия. Только бы глянуть на отцовский дом, где прошли годы детства и юности, где все вещи хранили давнее прикосновение умелых и ласковых, теплых и нежных маминых рук. Черная беда… Сколько же горя ты принесла!

Вольный боец, задумавшись, сделал еще несколько шагов по направлению к дому отца и опять остановился, услышав раздавшийся за поворотом перестук копыт двух коней. Рука привычно нащупала рукоять меча, но он тут же опомнился и задвинул меч в ножны — в родном городе ему некого было опасаться.

«Хотя какой же это родной город? Это же отражение…» — запоздало подумал он.

Всадники показались из-за угла, медленно приближаясь, — и Грон застыл, с трудом сдержав крик. Он сразу узнал Рению, а мгновением позже сообразил, что рядом с ней, невесело глядя на мостовую, едет он сам, Гронгард, сын Гронгарда Странника, вольный боец Искалора…

Лицо девушки тоже было печальным. Ее длинные волосы двумя черными потоками стекали на плечи из-под низко надвинутой на лоб круглой алой шапочки с искусно вышитым золотистым силуэтом застывшей в полете длинноклювой птицы. Сердце Грона сжалось при виде этой шапочки — ее надевала мама, отправляясь на конные прогулки по пригородным лугам. Черную куртку, облегчающую стройную фигуру Рении, опоясывал широкий, покрытый узорами ремень; невысокие, доходящие до середины голени, сапоги были натянуты на узкие черные рейтузы. Серого коня с аккуратно подстриженной гривой Грон тоже узнал сразу — это был Ирин, один из молодых отцовских скакунов. Волосы спутника девушки, облаченного в обычный, без украшений, серый плащ, под которым угадывался меч, были перехвачены голубой лентой фамильным знаком рода Гронгардов. Что-то во внешнем виде двойника показалось непривычным вольному бойцу, застывшему посреди улицы, но он не успел ничего определить, потому что перевел взгляд на коня. Нет, не Тинтан, стуча копытами, нес на спине седока; не Тинтан, а широкогрудый хитроватый Лалиль — еще один конь из отцовской конюшни. Но почему не Тинтан?.. И почему они такие невеселые, словно возвращаются с чьих-то похорон? Откуда они возвращаются? Из дома отца? Что-то случилось с отцом?

Мысли метались, путались, перебивали и заглушали одна другую. Что все это значит? Кто они такие, приближающиеся к нему всадники; кто эта девушка с ошеломляюще милым, дорогим, восхитительным лицом, кто этот крепко сбитый рослый мужчина с глубокими складками между бровей?

Внезапно он понял, чем задел его облик двойника. Ножны с мечом выделялись под складками плаща с ПРАВОГО, и не ЛЕВОГО бока!

Отражения… Ему навстречу двигались отражения!

Спустя несколько мгновений Грон убедился, что всадники не замечают его, хотя не увидеть человека на пустынной улице под еще светлым небом было просто невозможно. Тем не менее, их взгляды равнодушно проходили сквозь него, как будто он сделался невидимым, и ни тени изумления или хоть какого-то интереса не было в их глазах. Ступающие бок о бок кони почти вплотную приблизились к нему. Грон шагнул в сторону и попытался взять под уздцы равнодушного Ирина — но рука его беспрепятственно прошла сквозь надвинувшийся корпус коня, совсем так же, как накануне прошел его меч сквозь призрак Одноглазой Старухи.

Он стоял и смотрел вслед всадникам, которые и в самом деле были не более, чем отражениями в зеркале. Они медленно и молча удалялись.

— Рения! — осипшим внезапно голосом позвал он, но девушка не обернулась и ничем не показала, что услышала его оклик. Как и ее спутник. И Грон понял, что эти двое не только не видят, но и не слышат его. Он не существовал для них.

Всадники скрылись за портняжным цехом, а вольный боец продолжал неподвижно стоять, вдруг ощутив в груди какую-то непонятную тягостную пустоту.

«Ты смотришь в зеркало и видишь отраженье… Он — ты — лишь кажется тебе? Нет, он живой… Но он тебя не видит… Миры вовеки не соединить…»

Почему они такие печальные? Что случилось? Что-то случилось…

Внезапно сдавило ребра и потянуло вслед за уехавшими всадниками. Грон, повинуясь, сделал шаг, догадываясь, что за сила влечет его к выходу из зеркального мира. Странно закачались и вдруг потускнели домики перекупщиков, заходила волнами булыжная мостовая, змеей изогнулась и расплылась стена постоялого двора, и закатное небо превратилось в ничто. Грон, стоя на месте, ощутил, что начал подниматься, возноситься к исчезнувшему небу, и тускло-серое размазанное НИЧТО растворило его в себе… Потом последовал рывок, он не удержался на ногах, покатился по зеркальной поверхности и вылетел на дорогу. И услышал голос Вальнура:

— Стой, Топотун, больше не тяни!

Он поднялся с земли и не успел еще толком ничего рассмотреть, как Рения чуть снова не сбила его с ног. Обняв за шею, прижавшись всем телом, дрожа и всхлипывая, она, задыхаясь, шептала: «Гронгард… Гронгард… Гронгард…» — и ерошила его пропыленные волосы, и гладила его щеки и лоб своими горячими руками. «Я был уверен, что ты вернешься», — говорил Ал, пытаясь распутать перекрученные поводья, а Вальнур нетерпеливо спрашивал: «Ну что там, Грон? Что там?».

…Скользя по твердой и теперь уже надежной поверхности, они, не тратя времени на разговоры, переправились через зеркало и расположились на поляне у лесного ручья. Серое небо окончательно нахмурилось и потемнело, грозя пролиться дождем, воздух пропитался сыростью и душистым запахом розовых кинжалоподобных растений, поднимающихся над берегами ручья. Грон с удивлением отметил, что, похоже, близок вечер, по его расчетам, до вечера было еще далеко. Расстелили плащи, сели, разложили припасы из бездонной сумы вольного бойца, не забывая прислушиваться к лесным звукам и выставив Тинтана дозором у дороги. Вальнур, хрустя зачерствевшей хлебной лепешкой и с аппетитом отправляя в рот солоноватый дольки пикаты, рассказал Грону о том, что происходило у зеркала в отсутствие вольного бойца.

Вальнур и Ал едва удержали связанные поводья, когда тот внезапно провалился сквозь зеркало. Поводья туго натянулись, и все усилия обоих мужчин и присоединившейся к ним Рении были тщетны — вытащить Грона не удавалось. В конце концов они привязали поводья к седлу Тинтана, приказав ему стоять неподвижно, а потом Тинтана сменил Топотун. Шло время, но ничего не менялось. Поверхность зеркала была неподвижной, а натянутые поводья, пронизывая ее, исчезали в зазеркалье. Они решили оставаться у зеркала несмотря ни на что, не отпускать поводья, и если придется встретить метателей с оружием в руках и погибнуть в неравном бою. Время от времени Вальнур пытался отвести коня дальше от зеркала в надежде все-таки вытащить Грона, но поводья не поддавались. «Надо ждать и надеяться на его возвращение, — сказал Ал. — Он должен пройти через это зеркало и вернуться».

— Ты просто не представляешь, Гронгард, как это мучительно и страшно — ждать и почти ни на что не рассчитывать, — измученно сказала Рения, прижимаясь к плечу вольного бойца.

— Странно, — задумчиво произнес Грон, гладя ее волосы. — Я ведь был там совсем недолго. Совсем недолго, Колдун.

— Вероятно, там другой временной поток. Или что-то произошло со временем в момент перехода. Это, конечно, не объяснение, но по-другому объяснить не могу. Зазеркалье — тайна для нас.

— Что там было, Грон? — нетерпеливо вмешался юноша. — Что ты там видел?

Вольный боец опять на мгновение почувствовал щемящую пустоту в груди. Зазеркальный Искалор, печальные всадники, возвращающиеся от дома отца… Другая одежда… Лалиль вместо Тинтана…

В полной тишине все выслушали его немного сбивчивое повествование. В зеленых глазах юноши сверкало любопытство, он еле удерживался от реплик и возбужденно сжимал и разжимал кулаки. На лице Рении, боявшейся пропустить хоть слово, отражались изумление, недоверчивость и страх. Ал слушал, наклонив голову, потирая щетину на щеках, и, по всей видимости, сосредоточенно обдумывая рассказ вольного бойца. Когда Грон закончил, все некоторое время сидели молча. Потом, не сговариваясь, повернулись к Алу. Ал сорвал травинку, пожевал; обвел взглядом спутников.

— Ждете разъяснений? Вряд ли я удовлетворю ваше любопытство. Еще раз напомню: этот мир теперь реален, живет и развивается по своим законам, и познавать их мне приходится вместе с вами. Я практически ничего не знаю априорно. Да, была у автора идея зеркала-колодца, но до твоего рассказа, Гронгард, я понятия не имел, каким этот колодец окажется. Кстати, возможно, именно неразработанность замысла помогла тебе вернуться без всяких затруднений. Все могло быть совсем по-другому…

— Хорошую парочку ты составил бы с нашей туманной Кафиллой! — с досадой воскликнул юноша. — Я люблю, когда все точно и ясно.

— Я тоже, — усмехнулся Ал. — Но, по-моему, «точно и ясно» не бывает даже у самого Господа Бога. И наверное, это правильно, потому что гораздо более интересно.

— Так ты не можешь ответить, что все это значит? — угрюмо спросил вольный боец. — Почему они в другой одежде? Где Тинтан?

— Я могу только предположить. Но мое предположение останется всего лишь предположением, не более… Если, конечно, не подтвердится в дальнейшем. В противном же случае — игнорамус эт игнорабимус. Не знаем и не узнаем.

— Хорошо, закончим. — Грон сделал привычный рубящий жест и принялся убирать в суму остатки провизии. — Кажется, мы уже недалеко от цели — и нужно что-то делать. Чем меньше противников останется на нашем пути, когда мы будем возвращаться с вином Асканты, тем лучше для нас.

— Вот это точно и ясно! — Вальнур вскочил и, схватив топор, принялся быстро и ловко орудовать им, нанося неотразимые удары воображаемым врагам. — Клянусь ясноглазой Оль, озерные метатели больше не посмеют вылезать из своей долины!

— Дождемся их, последуем за ними, а ночью нападем на лагерь. Рассчитываю на тебя. — Грон повернулся к юноше. — Тебе приходилось когда-нибудь бесшумно нападать на охрану?

Вальнур самоуверенно ответил:

— Думаю, это не сложнее, чем пробиваться через три цепи стражников, чтобы поглазеть на чудодейственный череп Одинокого Обитателя Оврага.

Он начал взахлеб рассказывать о своих отроческих приключениях, а вольный боец, искоса поглядывая на Ала, в очередной раз попытался определить свое отношение к этому человеку.

Вне всякого сомнения, размышлял Грон, Колдун вновь подсказал ему выход. «Не паниковать, не торопиться — мы тебя вытащим…» И вытащили. Колдун не побивал Вальнура и Рению бросить его, Грона, в этом колодце и ехать дальше. Значит, Колдун не таит никаких коварных мыслей? Или все-таки очень нуждается в вине Асканты и собирается завладеть им на обратном пути, окончательно втершись в доверие?

Сердце подсказывало, что Колдун — союзник; странный, необычный, загадочный, но — союзник; а разум осторожничал, разум советовал быть начеку…

Грон вздохнул и прислушался к разговору.

— Ты отличный рассказчик, Вальнур, — с улыбкой говорил Ал. — Записать твою историю — получилась бы почти готовая новелла. Вот ты говоришь, а я все это очень зримо себе представляю, как в кино. — Он медленно потянулся всем телом, подняв скрещенные руки над головой. — Вот мы вчетвером придумаем что-нибудь, представляешь? Совершенно новый мир… И породим свои подобия. Они будут жить там, в этом новом мире, сидеть на берегу такого вот лесного ручейка, беседовать…

— Ручей! — вздохнув, сказала Рения. — Искупаться бы… Я себя чувствую настолько пропыленной, что…

— Сейчас! — мгновенно отреагировал вольный боец. — Вальнур, Колдун, в надзор; я распрягу коней. Иди, купайся, а мы потом.

Он достал из сумы длинное узорчатое полотенце из тонкой ткани, протянул девушке и направился к пасущимся на краю поляны скакунам.

«Пойдем вдвоем с Вальнуром, — думал он, снимая седло с Тинтана. Расправимся с охраной, а дальше — как получится. Лишь бы получилось. Лишь бы хоть что-то получилось…».

Спустя некоторое время он внезапно поймал себя на том, что думает вовсе не о предстоящей вылазке. Руки его механически выполняли привычную работу, распрягая коней, а сам он представлял, как купается девушка и невольно бросал короткие взгляды в сторону ручья. Осознав это, вольный боец нахмурился и оттолкнул сунувшегося к нему Топотуна. Увидел себя как бы со стороны — пыльного, со спутанными волосами, в несвежей сорочке, пропахшего болотом, конским и своим собственным потом — и с трудом подавил желание немедленно, прямо в одежде броситься в воду. Сел спиной к ручью, подперев голову кулаками.

— Как хорошо, Гронгард! — Девушка подошла сзади, неслышно ступая босыми ногами по траве, положила руки ему на плечи. — Вода теплая-теплая, и пахнет цветами. Я словно помолодела и чувствую себя совсем девчонкой.

Он встал, повернулся к ней, взял в ладони ее прохладное лицо. Лицо Инейи… Лицо Рении… «Ты и так еще совсем девчонка», — хотел сказать он, но не сказал, а, наклонившись, впился губами в ее приоткрытые нежные губы.

…Озерные метатели появились в сумерках. Укрывшись за деревьями, Грон и его спутники наблюдали, как они, прикрываясь щитами, цепочкой спустились с холма, долго разглядывали зеркало, о чем-то переговаривались, и, наконец, спешившись, поодиночке начали переправу, наблюдая за лесом и не выпуская щиты из рук.

— Посмотри, Грон, они как на ладони! — Вальнур сокрушенно покачал головой. — Их всего четырнадцать. Давай попробуем.

— Нет, еще не время — всех не перестреляем, а себя обнаружим. Не забывай о Рении и Колдуне.

— Эх! — вздохнул Вальнур. — Ну просто пальцы сами шевелятся, так и тянутся к арбалету.

— А ты пошевели ими, пошевели, — с улыбкой посоветовал Грон. — Только стрелять не надо.

Коренастый Сигс двигался в середине цепочки, рыжебородый Крут замыкал переправу. Вновь сев на коней, метатели неторопливо проследовали мимо поляны и скрылись в быстро темнеющем лесу.

— Однако они не слишком торопятся, — раздраженно заметил Вальнур. Думают, наверное, что нас унесла железная пташка.

— По-моему, они думают о другом, — сказал Ал. — Они собираются подкараулить нас на обратном пути — чтобы больше не рисковать.

Вольный боец смерил его испытующим взглядом. Слова Колдуна показались ему справедливыми. А ведь и сам Колдун мог не отправляться за вином Асканты, а тоже устроить ловушку на обратном пути. И если он этого не сделал…

— По коням — и за ними, — распорядился Грон. — Дождемся привала и примемся за дело.

— Только осторожно, умоляю. — Рения прижала руки к груди.

— Не волнуйся, мы с Вальнуром будем внимательны и собраны, как уличные канатоходцы, — мягко ответил вольный боец.

А Колдун к множеству своих непонятных фраз добавил еще несколько:

— Будь я Сенекой или Конфуцием, я бы сказал: «Разумная осторожность дальновиднее безрассудной отваги». А вообще-то, если бы знать, где упасть… Надо было придумать себе пулемет, парочку гранат или автомат Калашникова.

…И настал момент, когда Грон и Вальнур, оставив Ала и Рению в придорожных кустах, двинулись в темноте к месту ночевки отряда озерных метателей. Воины, завернувшись в плащи, спали на траве вокруг угасающего костра, даже во сне прикрывая щитами головы и плечи; кольцом стояли вокруг них нераспряженные кони, а у дороги угадывались в отблесках света фигуры двух часовых. Часовые шли навстречу друг другу, потом разворачивались и расходились, и вновь сближались.

До того, как идти в стан врагов, Грон с Вальнуром сняли плащи и облачились поверх кольчуг в темные сорочки из запасов вольного бойца. Условились снять часовых и приняться за тех, кто спит у костра. Если же часовые успеют поднять тревогу — раствориться в лесу.

— Не очень мне это по душе, Грон, — тихо сказал Вальнур, когда они осматривали из-за деревьев привал метателей.

Вольный боец понял, слегка сжал руку юноши.

— Я и сам предпочитаю честный бой, лицом к лицу, а не нападение исподтишка, да еще на спящих. Но что поделать, Вальнур? Уж они-то зарезали бы нас без всяких колебаний. А уж если бы заполучили вино Асканты…

— Я готов, — твердо сказал юноша.

Они расстались в кустах у поворота, условившись метнуть кинжалы в часовых одновременно, после того, как Грон подаст сигнал тихим свистом. За спиной у часового юноша бесшумно переполз через дорогу, слившись с темнотой, и начал ползком подбираться вдоль обочины поближе к лагерю. Вольный боец подождал немного, прислушиваясь, но не услышал ничего, кроме редкого пофыркивания коней. Пригнувшись, ступая медленным скользящим шагом, выставив руки перед собой, он направился сквозь лес вдоль дороги, чтобы миновав лагерь врагов, подкрасться с противоположной стороны к другому часовому.

Он крался умело, как делал это не раз, производя шума не больше, чем производит тень, перемещаясь вслед за своим хозяином. Поравнявшись с часовым, который прохаживался по краю дороги, — на фоне костра был виден только его силуэт с опущенным щитом у пояса и копьем на плече — Грон удвоил осторожность: присел на корточки и добрался до обочины в достаточно удаленном от часового месте, куда не достигал слабый свет. Подосадовал на то, что после купания вновь приходится погружаться в пыль, и быстро переполз на другую сторону дороги, самому себе представившись черной змеей. Зажал в зубах кинжал, подождал, пока часовой, развернувшись, начал удаляться от него, прополз еще немного вперед и замер.

Часовые сошлись и разошлись. Когда враг, неторопливо возвращаясь, оказался в пяти шагах от Грона, тот тихо свистнул и тут же, молниеносно вскочив, метнул кинжал, целясь в горло. Раздался в тишине хлопающий звук, упало на землю копье, и Грон, в два прыжка преодолев разделяющее их пространство, успел подхватить оседающее тело и тихо опустить на землю. Вытащил кинжал из смертельной раны и бросился в сторону Вальнура, где раздавались какие-то невнятные звуки, похожие на тяжелые вздохи.

Юноша стояла на коленях над лежащим ничком метателем и вытирал кинжал о траву.

— Пришлось добить, — шепнул он Грону.

Убедившись в том, что часовые мертвы, вольный боец и юноша направились к костру, медленно и спокойно, чтобы не напугать коней. Грон искал Крута, но метатели спали, с головой завернувшись в плащи. Медлить было опасно, и вольный боец, подав знак юноше, сбросил щит с ближайшего врага и нанес удар кинжалом. Вальнур последовал примеру Грона, хотя лицо его исказила гримаса отвращения. Раздался хрип, протяжный булькающий сон и кто-то вдруг завопил по другую сторону костра:

— А-а! Крут, нападение!

Метатели зашевелились, отбрасывая полы плащей. Застучали щиты, встревоженно отшатнулись кони. Проснувшиеся вскакивали, еще ничего не успев сообразить, но сразу хватаясь за топоры.

— Уходим! — Грон отпрыгнул к коням, испуганным начавшимся переполохом.

Под шелест пущенных вдогонку тяжелых копий Грон с Вальнуром добежали до леса и растворились в ночи.

3.

Темнота выдавливала из себя частые капли мелкого дождя, словно торопясь вымыть деревья и землю до прихода рассвета. Четыре всадника скакали сквозь бесконечный спящий лес по одной-единственной дороге, ведущей неизвестно куда. Грон был уверен, что до утра метатели не тронутся с места, поостерегутся вслепую ехать по чужому лесу, не зная, откуда ждать нападения и сил противника.

Какой-то зверь хрипло подвывал вдалеке, и доносился из-за деревьев монотонный стук, словно кто-то без устали колотил палкой по стволу. Грон с сожалением подумал, что до сих пор они не встретили ни одного лесного обитателя, а свежее жареное мясо с приправами совсем бы не помешало… Он был не против отведать и дичи, но, кажется, никаких птиц, кроме железных, не водилось в этих местах.

Мокрый рассвет едва-едва забрезжил, медленно, но упорно просачиваясь в толщу ночи, нарушая ее монолитность и постепенно растворяя в себе. Лес начал редеть. Соскучившийся по простору Тинтан прибавил ходу; другие кони, стараясь не отставать, тоже ускорили бег, не давая всадникам задремать в седле.

На этот раз лес оборвался сразу, словно гигантский небесный меч провел по земле черту, обозначив границу растительности, и дальше срезал всю почву до самого скального основания. Распластавшаяся перед всадниками каменистая равнина в отдалении вздымалась иззубренной черной грядой. Дорога, сужаясь до размеров тропы, ныряла в узкий проход, стиснутый неровными каменными стенами. Вальнур, увидев этот единственный путь, умоляющими глазами посмотрел на вольного бойца.

— Грон, лучшего места для засады нам не найти. Атакуем их сверху, им придется пробираться цепочкой, и копьем там не размахнешься. Неужели упустим такую возможность?

Грон, вытирая мокрое от дождя лицо, оценивающе рассматривал гряду. Потом проговорил с сомнением:

— Место, конечно, хорошее. Перегородить дорогу камнем побольше — и можно в одиночку удержать хоть сотню.

— Фермопилы, — ни к кому не обращаясь, непонятно изрек Ал.

— Но дело в том, — Грон взглянул на юношу, — что если мы устроим здесь засаду и нападем, как ты предлагаешь, они убедятся, что нас совсем немного.

— Они и так давно уже догадались! Хотя бы по нашей ночной вылазке. Да и в следах они разбираются, не так ли? Но ведь сколько там их осталось какой-то жалкий десяток!

— Пожалуй, ты прав, — поколебавшись, согласился вольный боец. Возможность действительно хорошая.

Юноша в восторге подбросил и поймал топор.

— Хей-хей! Клянусь ясноглазой Оль, они не получат вино Асканты!

Под моросящим дождем они приблизились к каменной гряде, похожей на хребет огромного дракона, и углубились в ущелье. Мокрые стены неровно уходили вверх, образуя множество уступов, остроконечные глыбы нависали над тропой, и казалось — достаточно одного легкого толчка, порыва ветра, чтобы они обрушились на головы всадников. Из расселин, изгибаясь, тянулись тонкие стволы, разметав зеленые ветви, словно стараясь уцепиться за камни и удержаться на крутизне.

Грон решил пересечь гряду, укрыть коней, Ала и Рению, и вместе с Вальнуром, затаившись среди глыб над тропой, сверху атаковать метателей. Рения не протестовала, понимая свою бесполезность в предстоящем бою, однако Ал наотрез отказался прятаться, и никакие доводы вольного бойца не смогли его переубедить.

— В конце концов, я мужчина, — твердо ответил он, когда Грон исчерпал запас красноречия. — Пусть необученный, не умеющий драться и даже не служивший в армии — но мужчина. Вы, значит, опять будете рисковать, а я, как всегда, отсиживаться? Не-ет, попробую свалить хоть один камень им на голову.

— А как же твои принципы? — удивился Вальнур. — Помнится, ты не так давно не пожелал…

— Это были не принципы, — остановил его Ал. — Внутренняя неподготовленность, психологический барьер. Но коль попал в другой мир надо жить по его законам. Я пойду с вами.

Грон собрался было повторить все свои доводы, но, взглянув на решительное лицо Ала, махнул рукой и коротко сказал:

— Пусть будет так.

Извилистая тропа вновь вытянулась в ровную линию, каменные стены расступились, понижаясь, сглаживаясь, переходя в равнину — и маленький отряд выехал на простор.

— Опять лес… — разочарованно вздохнул Вальнур. — А я уже думал, наше путешествие завершается.

Впереди застывшими волнами тянулись поросшие лесом зеленые холмы, и дорога под неустанно сеющим дождь небом, казалось, не имела конца. Грону вдруг подумалось, что голос бесплотного духа обманул Беардина, что нет никакого вина Асканты, и никогда не было никакой женщины со звезд, а есть пустынная безнадежная дорога, которая широкой лентой охватывает эти неведомые края и ведет назад, к началу пути…

Возглас Ала заставил его схватиться за меч и оглянуться — но никакой угрозы сзади он не обнаружил. Ал неловко соскочил с коня и, прихрамывая, бросился к груде камней, образующей невысокую пирамиду. Поднял лежавшую возле камней темную широкую дощечку, протер полой плаща и буквально впился в нее глазами. Грон, Вальнур и Рения подъехали к нему.

— Что это? — спросил Грон, обменявшись с Вальнуром недоуменным взглядом.

Ал, держа дощечку за края руками, показал ее своим спутникам. Гладкая коричневая поверхность была испещрена прямоугольными и круглыми отверстиями, словно ее прогрызли жуки-древоеды. Приглядевшись, Грон понял, что это не дерево, а какой-то другой материал.

— Что это? — повторил он. — Опять какая-нибудь твоя выдумка?

Ал поднял голову. Лицо его было изумленно-отрешенным.

— Здесь действительно были люди со звезд. Вот, смотрите. — Он поднял дощечку повыше. — Видите надписи?

Возле отверстий располагались выпуклые, словно выдавленные чем-то с обратной стороны, буквы, складываясь в странные слова.

«Выкл», «вкл», «1 поз», «2 поз», «вх», «шк рег», «инд пер», «огр ур»…

Грон недоуменно поднял брови.

— Ну и что это за «огр ур»? Древнее заклинание от всех болезней? Причем здесь люди со звезд?

Затуманенные глаза Ала прояснились.

— Ах, да, — сказал он, словно что-то вспомнив. — Нет, это не древнее заклинание. Это пояснительные надписи. На искалорских банях ведь написано, я думаю, что это именно бани, а не дискотека. «Вкл» и «выкл» — это «включение» и «выключение»; «поз», вероятно, значит — «позиция»; «вх» «вход»; «огр» — какой-нибудь ограничитель… А «шк рег»… — Он задумчиво покусал нижнюю губу. — «Шкаф»? Ерунда! И уж конечно не «шкворень». Может быть, «шкала»? «Шкала регулировки»… «Шкала регистрации»… Или «регистра»… Звездного Регистра…

— Ну и что все это значит? Что это за слова? — не вытерпел Вальнур. Кто такой «звездный регистр»? Куда вход, откуда выход?

— По-моему, это панель какого-то прибора, — как всегда непонятно ответил Ал, увидел замешательство на лицах собеседников и добавил: — Ну, возьмем, к примеру, меч. Меч — это прибор для убийства противника. Поводья можно считать прибором для управления лошадью. Фляга — прибор для хранения вина или воды.

— Для чего же предназначен этот прибор, Колдун? — сдержанно спросил вольный боец. — И почему ты думаешь, что его оставили тут люди со звезд?

Ал покрутил дощечку в руках, провел пальцем по выпуклым буквам.

— Собственно, это, конечно, не прибор; это только часть корпуса какого-то прибора. Внешняя оболочка, как ножны для меча. Какого прибора не знаю, но он не мог быть сделан в Искалоре или на Зеленом побережье. Вам ведь неизвестна пластмасса. А это, кстати, даже и не пластмасса… Идея продолжает воплощаться. Асканта действительно была здесь. — Он резко повернулся к груде камней. — Возможно, эту пирамиду соорудили не просто так. Под ней можно обнаружить что-нибудь оч-чень интересное.

Все посмотрели на большие мокрые камни, и Грон с сомнением покачал головой.

— В стране боллоров заваливают камнями умерших… Боюсь, нам быстро не управиться, а метатели не будут стоять и смотреть на наше занятие. И не думаю, что там мы найдем вино Асканты — дорога еще не кончается.

«Вино Асканты находится в самом конце дороги», — ясно и определенно говорил Беардин, повторяя то, что нашептал ему бестелесный дух из маленького плоского ларца. Грон сам видел этот черный ларец, сам слышал голос духа. Дух говорил медленно, иногда замолкал, будто подбирал нужное слово… «Он подбирал такое слово, которое будет нам понятно! — внезапно догадался Грон. — Как только что делал Колдун: «Меч — прибор для убийства, фляга — прибор для питья…».

Всего лишь раз беардин вызывал при нем голос духа, совсем ненадолго провел по крышке ларца, чем-то щелкнул, и дух умолк на полуслове, вызывал для того, чтобы убедить его, Грона: есть некий чудодейственный напиток, называемый вином Асканты и хранящийся за Снежными Горами, и есть дорога, ведущая к нему.

Поначалу Грон не поверил. Снежные Горы неприступной стеной вздымались в трех днях пути по Большой пустыне, пересекая весь мир от горизонта до горизонта. Никто не мог преодолеть их, ни человек, ни зверь, да и не водились звери в Большой Пустыне, а людям делать там было нечего. Но голос духа сказал Беардину, что есть пещера, пронзающая каменные толщи, и там, за горами, в незапамятные времена, прилетевшая со звезд женщина укрыла чудесный напиток, приносящий счастье. И Беардин обратился за помощью к нему, Гронгарду, сыну Гронгарда Странника, ибо сам был почти слеп от укуса ядовитой клыкастой жабы. Беардин вызвал при нем, Гроне, голос духа из ларца, и голос поведал, как пробраться сквозь горы. А откуда у Беардина черный ларец — Грон не знал и не спрашивал: это была чужая тайна. Но как узнали метатели? Кто сумел подслушать голос духа в доме Беардина? Кто направил их, кто подсказал неведомый никому путь?.. Беардин скорее откусил бы себе язык, чем выдал тайну — Грон давно знал его… Ларец похитили? Но кто и как проведал о том, что существует такой ларец?..

— Дорога еще не кончается, — повторил Грон. — Надо спрятать коней.

Ал с сожалением выпустил дощечку из рук и вскарабкался на коня.

Всадники направились вдоль гряды и вскоре отыскали подходящее место. Иссеченная трещинами стена делала поворот почти под прямым углом, образуя глубокую нишу, незаметную со стороны дороги.

— Подожди здесь, — сказал Грон поникшей девушке, закутанной в его плащ. — Присматривай за конями. И не грусти. — Он прикоснулся ладонью к ее мокрой от дождя щеке, ободряюще улыбнулся. — Втроем мы справимся, а если что — переберемся по скалам на ту сторону, пусть попробуют нас догнать. Никуда не уходи отсюда, мы обязательно вернемся.

— Мне бы лучше пойти с вами, — робко сказала Рения, с мольбой глядя на вольного бойца.

— Не надо, Рения, — мягко ответил Грон. — Мы справимся сами, а ты не упусти коней.

Оскальзываясь на мокрых камнях, трое мужчин вернулись к проходу и начали карабкаться вверх по склону. Серая пелена, обволакивающая скучное небо, незаметно растаяла, словно прожженная и высушенная огненным диском солнца, поднявшегося над горизонтом, и над головами странников распростерлась нежная голубизна. Легкий пар закурился над равниной, высохли и расправились сморщенные зеленые листья на тонких деревцах.

— Красотища! — Ал остановился передохнуть на широком уступе, поднял лицо к небу, сделал несколько глубоких вдохов. — Воистину, божественное проявляется через природу. Хороший мир я придумал, ничего не скажешь. И увидел Бог, что это хорошо… Жить и радоваться… — Глаза его внезапно потускнели, словно погасли в них маленькие солнечные отражения. — А приходится все время — с оружием, с оружием… С топором этим мясницким… — Он щелкнул ногтем по рукоятке заткнутого за пояс топора.

— Ты бы вернулся, Колдун, — понимающе посоветовал Грон, тоже остановившись и глядя в сторону, на Вальнура, который перебирался через каменную кромку, держась за гибкие ветви.

Ал, сощурившись, обвел взглядом небо, вытер о плащ мокрые ладони.

— Думаешь, я струсил? — Ал хмыкнул. — Я не струсил, Гронгард, хотя то, что мы будем делать сейчас, мне не нравится. А смерти я не боюсь, ее ведь нет для человека — смерти.

«Если бы…» — подумал Грон.

— Смерти бояться не стоит, — медленно произнес Ал. — «Подумайте: как это хорошо… Нам только жить! Нигде и никогда мы не увидим собственного трупа… Мы умираем только для других, но для себя мы умереть не можем…» Хорошо сказал Сельвинский, а? Так что смерти я не боюсь, сын Гронгарда Странника. Просто… Просто жить, по-моему, тоже неплохо.

— Спорить не буду, — улыбнулся Грон.

— А я думаю, жить не только неплохо, а очень даже хорошо, — заявил Вальнур. — Я готов прожить еще двадцать, нет, пятьдесят жизней. А там подумаю, сколько еще прожить! А потом, — юноша мечтательно закрыл глаза, подставляя лицо под солнечные лучи, — хотел бы превратиться в птицу… нет, в цветок под окном ясноглазой Оль, она ведь тоже проживет столько же жизней…

— Каждому воздастся по делам его, — глухо проронил Ал и запахнул полы черного плаща. — Только смерть-то все равно не одолеешь. Даже сотней тысяч жизней.

Грон встал, поправил арбалет на плече, оценивающим взглядом смерил заваленный каменными обломками склон, ведущий к краю ущелья, на дне которого петляла тропа. Сказал, поморщившись:

— Разговор у нас какой-то… Не о смерти думать надо, Колдун, а о том, что надо сейчас выбрать камень у обрыва, чтобы был по силам, и столкнуть в нужный момент. А мы с Вальнуром угостим их из арбалетов — на таком расстоянии никакой щит не спасет.

— О смерти думать не стоит, — тихо промолвил Ал. — Думы наши ей безразличны, ни приблизить ее не могут, ни отвести…

Грон первым направился дальше. Вальнур и Ал последовали за ним. Оступаясь, огибая камни, хватаясь руками за стволы и ветви, они, наконец, приблизились к обрыву. Грон посмотрел вниз, на тропу, и удовлетворенно кивнул. Лучшего места для засады нельзя было придумать. Над краем ущелья тянулся усеянный камнями неширокий карниз, вполне просторный для того, чтобы послужить укрытием для трех человек; узкая тропа петляла под почти отвесными стенами высотой в четыре человеческих роста. Продвигаться по ней можно было только поодиночке, и в случае удачных выстрелов по едущему впереди и замыкающему всадникам, весь отряд оказался бы в ловушке. Нападающие могли беспрепятственно осыпать находящихся внизу стрелами, оставаясь на недосягаемой для тех высоте. Грон сразу оценил все преимущества позиции и, наметив места засады для себя и Вальнура, предложил спутникам подтащить к самому краю подходящий обломок, который Ал смог бы потом столкнуть на метателей. Втроем они управились довольно быстро и разошлись по местам, ожидая приближения противника.

— Пожалуй, ты не ошибся, Вальнур, — сказал вольный боец, готовя к бою арбалет. — Позиция на редкость удачная.

Юноша заулыбался, довольный похвалой, сбросил с плеч изорванный плащ и сел на него. Положил рядом арбалет, колчан и топор, обхватил руками колени.

— Хорошо, что эту позицию заняли мы, а не озерные метатели.

— Что хорошо, то хорошо, — согласился Грон и кивнул на Ала. — Ты посмотри, как Колдун готовится к бою.

Ал тщательно примерялся плечом к обломку скалы, разгребал ногой мелкие камешки, отыскивая место для упора.

— Осторожно, Колдун, не урони камень раньше времени, — сказал Грон. Иначе они заподозрят ловушку, дальше не пойдут и сами будут нас караулить здесь на обратном пути.

— Постараюсь не уронить, — с непонятным ожесточением ответил Ал, отошел от камня, сел и замер, глядя в ясное голубое небо.

— А ведь такое действительно может прийти им в голову, — встревожился юноша. — Что если они не захотят лезть в ущелье?

Грон, счищавший кинжалом засохшую грязь с сапога, поднял голову и некоторое время размышлял.

— Может быть, — наконец вымолвил он и добавил: — Быть-то может, но, скорее всего, не будет. Тешу себя мыслью, что Крут не считает меня совершеннейшим глупцом и понимает, что засада бесполезна, поскольку мы, предвидя подобную опасность, будем возвращаться другим путем.

— Если есть другой путь, — заметил Ал.

— Найдем, — твердо произнес вольный боец. — А если сейчас постараемся, у них просто некому будет устраивать засады.

Солнце незаметно возносилось все выше в небо над лесистыми холмами, задул легкий теплый ветерок, и просохшие камни окутались пыльной дымкой, пришедшей на смену испарившейся дождевой влаге. Вдали, у самого края неба, белыми точками скользила в голубизне птичья стая.

«Действительно, мир хорош, Колдун прав, — отрешенно подумал вольный боец, с трудом справляясь с отяжелевшими веками. — Чистый… спокойный… безлюдный… Если бы еще не было здесь озерных метателей…».

Он тряхнул головой, отгоняя дремоту, с силой провел рукой по глазам. Ему почудился вдруг отдаленный размеренный топот. Он взглянул на Вальнура и увидел, что юноша тоже прислушивается к доносящимся звукам.

— Колдун, готовься. Пропустишь первого — это мой, и сразу сталкивай камень. Всех нам в ловушку не запереть — места здесь не хватает. Ты, Вальнур, бьешь по последнему. А потом стреляем по остальным. Колдун, на край не высовывайся — могут подстрелить как дергошейку.

Отдав распоряжения, вольный боец присел за камнем и приготовил арбалет. Звуки приближались, и теперь уже не было сомнения в том, что это стучат копыта коней. Ал застыл у обломка скалы, словно слившись с ним в одной целое; лицо его было бледным и сосредоточенным. Вальнур нетерпеливо ерзал в своем укрытии, выразительно глядя на Грона. Вольный боец приложил палец к губам и нахмурил брови, и юноша успокаивающе поднял ладонь, показывая, что не подведет и сделает все, как условлено.

Первый всадник, судя по цокоту копыт, проехал мимо Вальнура, поравнялся с Алом… Миновал его, приближаясь к Грону, приготовившемуся атаковать.

«Цепочка редкая, всех сразу нам не охватить, — подумал вольный боец, прислушиваясь к доносящимся снизу звукам. — Что ж, перебьем столько, сколько сможем…».

Махнув рукой Вальнуру, он выскочил из укрытия, прыгнул на край ущелья, наводя вниз арбалет и успев заметить краем глаза, что юноша повторил его маневр, а Ал, изо всех сил упираясь плечом в каменную глыбу, пытается свалить ее на тропу. Прямо под собой вольный боец увидел метателя, прикрывающего голову поднятым вверх щитом. Метатель натянул поводья, останавливая коня, чтобы разобраться в обстановке, потому что мелкие камешки из-под ног Грона застучали по его щиту; и в этот момент закричал всадник, едущий следом — он уже не мог увернуться от падающей глыбы.

Все произошло стремительно. Ал еще балансировал на краю, пытаясь откинуться назад всем телом, когда стрелы Грона и Вальнура, без труда пробив поднятые щиты, вонзились в головы противников. Отчаянный вопль, шум рухнувшего обломка, взметнувшего клубы пыли, жуткий треск ломающихся костей, пронзительное короткое ржание раздавленной вместе с всадником лошади — все эти беспорядочные звуки взорвали тишину над грядой. Показавшийся из-за поворота метатель, седьмой в цепочке, резко вздыбил коня, пытаясь развернуться, и выпал из седла с кинжалом в спине — Вальнур действовал без промаха. Грон тоже выхватил из-за пояса кинжал, собираясь последовать примеру юноши и поразить ехавшего третьим всадника — тот топтался у покрытой кровавыми брызгами глыбы, перегородившей дорогу, — но в этот момент раздался голос Крута. Крут замыкал первую пятерку и уже успел кубарем скатиться на землю и, бросив щит и копье, укрыться под брюхом своего коня.

— Остановись, Странник! — закричал Крут. — Если вы меня убьете, брат девчонки тоже будет убит!

Рука вольного бойца дрогнула и кинжал, звякнув, ударился о стену ущелья и упал на тропу, не причинив никому вреда.

— Вальнур, Колдун, назад!

Ал, наконец, восстановил равновесие, но, пятясь от края, споткнулся и с размаху сел на камни; Вальнур тоже сделал шаг назад и нехотя опустил арбалет.

Грон мгновенно оценил слова командира озерных метателей и понял, что кто-то из уцелевшей части отряда, из тех троих, что ехали сзади и, не попав под обстрел, повернули обратно, вполне может привести в исполнение угрозу Крута.

— Я оставлю тебя в живых, Крут, — быстро ответил вольный боец. Только перебью тебе ноги, чтобы ты не смог убежать, и прихвачу с собой. А потом, если пожелаешь, обменяю на Лортана. Тебя устраивает такое предложение?

— Нет, — после недолгого молчания глухо раздалось снизу. — Я хочу поговорить с тобой, Странник.

— Говори, я слушаю. Только, может быть, сначала вылезешь из-под коня?

— Мне нужно поговорить с тобой наедине. Дай возможность моим воинам уйти и обещай, что не тронешь меня. А я обещаю, что мои люди останутся у входа в ущелье и не будут нападать.

— А Лортан?

— Он будет жить… если буду жить я. Обещаешь?

Грон выпрямился, упер руки в бока и усмехнулся.

— Сейчас — да, ты будешь жить. Хотя было бы более уместно, если бы условия ставили мы, верно? Но тем не менее, готов тебя выслушать. Пусть твои воины убираются отсюда, а ты можешь вылезать. Вальнур, держи его на прицеле. Пойдем, Крут, только не забудь освободиться от своих кинжалов.

— Что ты делаешь, Грон? — с упреком воскликнул юноша, с недоумением слушавший все эти переговоры. — Надо перебить их всех в этой ловушке и взяться за тех троих!

Грон отвел взгляд. Он и сам был недоволен собой. Конечно, можно хоть сейчас убить обоих спутников Крута — вот они, как на ладони, беспомощно застыли, прикрывая головы щитами… Но разве теперь, после переговоров, поднимется рука?

— Так надо, Вальнур, — не очень уверенно ответил вольный боец. Держи Крута на прицеле. А если мы не договоримся — что ж, их осталось шестеро, и мы сможем сразиться открыто, как и подобает сражаться всем, взявшимся за оружие.

— Не доверяй Круту, — сказал Ал. — Вспомни Энессу.

— Я выслушаю его. — Вольный боец рубанул рукой воздух. — Пошли, Крут.

В наступившей тишине рыжебородый метатель выбрался из-под коня. Сбросил плащ, вытащил из-за пояса кинжалы, положил их перед собой.

— Передайте Сигсу, что я велел всем ждать у входа в ущелье, — резко, с нажимом, отдал он команду своим подчиненным. — Стоять там на месте, оружие сложить. Исполняйте.

Метатели, спешившись, с трудом развернули коней и молча двинулись к повороту, по-прежнему прикрывая головы щитами и чиркая по стенам ущелья концами длинных копий, оказавшихся бесполезными на узкой тропе. Крут направился в противоположную сторону, вспрыгнул на сброшенный Алом камень, а с камня вновь спустился на тропу. Переступил через неподвижное тело воина, пронзенного стрелой Грона, искоса взглянул вверх. Грон следовал за ним по карнизу, а Вальнур занял место вольного бойца у камня и держал командира метателей под прицелом арбалета.

— Ты ко мне или я к тебе? — спросил Грон, когда они удалились от места засады.

Крут посмотрел исподлобья, развел руками.

— Я не птица, у меня нет крыльев, чтобы взлететь к тебе. Так и придется разговаривать — ты вверху, а я внизу… если ты не решаешься спуститься.

В словах Крута прозвучала скрытая насмешка, но вольный боец еще со времен юности не поддавался на подобные уловки. Однако Крут все-таки задел его, да и не было никакого риска — метатель был, по-видимому, безоружен. А если и прятал оружие, то оставался Вальнур; он-то, в случае чего, не промахнется.

— Сейчас слечу к тебе без крыльев, — пообещал Грон, снимая перевязь с мечом.

Он положил на камни арбалет и колчан, подошел к краю ущелья, повис на руках и спрыгнул, слегка оттолкнувшись носками сапог от стены. Мягко приземлился, спружинив обеими ногами, выпрямился и повернулся к метателю.

— Слушаю тебя, Крут.

Метатель раздвинул узкие бледные губы в осторожной улыбке, окинул Грона изучающим взглядом. Крут не казался испуганным или удрученным неудачей, он явно не считал себя побежденным и, как показалось вольному бойцу, собирался вести какую-то свою игру.

— Ты уничтожил три четверти моих воинов, — вкрадчиво начал Крут, пристально глядя на Грона. — Я не думал, что путь будет таким нелегким, иначе, покой спящему Махису, взял бы с собой сотню парней. Но солнце назад не повернуть и что свершилось, то свершилось. Даже проснувшийся Махис не может сделать бывшее не бывшим.

Грон поморщился от витиеватой речи метателя и Крут, заметив это, переменил тон.

— Но теперь я точно знаю, что вас всего трое. Ну и еще девчонка, которую, кстати, я не позволил трогать моим воинам, хотя им очень не терпелось. Пусть ты и заговоренный, Странник, но вас всего трое… — Крут сделал многозначительную паузу. — Всего трое, а нас в два раза больше.

— Сейчас я отправлю тебя к духам черных равнин, а Вальнур примется за твоих воинов — и мы уравняем силы, — почти добродушно отозвался вольный боец. — Приступим к делу. Кто и зачем направил тебя по этой дороге?

Крут долго молчал, жевал тонкие губы.

— Направил меня не тот, кто послал сюда тебя, Странник, но, подозреваю, охотимся мы за одним и тем же. Ведь ты ищешь какой-то напиток? Не так ли, Странник?

— Кто сказал тебе о напитке? — вырвалось у Грона.

Крут удовлетворенно усмехнулся и внезапно вполне миролюбиво предложил:

— Не попробовать ли нам обойтись без вражды? Тебя наняли, меня тоже. Почему бы нам не отправиться дальше вместе, а потом отдать добычу тому из наших нанимателей, кто больше заплатит? Ну подумай, чего мы добьемся, если будем устраивать ловушки друг другу? Ляжем трупами — только и всего, а напиток достанется кому-то другому, кто придет сюда после нас. Разве мы не достойны лучшей участи?

— Ошибаешься, Крут, — процедил вольный боец, стараясь не утратить спокойствие. — В отличие от тебя, меня никто не нанимал, меня попросили и я выполню просьбу. И вместе мы не поедем, потому что я слишком хорошо знаю метателей и не верю тебе. Или ты не был в Энессе и в Илле? Запомни, Крут, — Грон шагнул к прищурившемуся метателю, — вернувшись в Искалор, я объявлю войну жителям Долины Темных Озер. Мы силой заставим вас не нарушать мира — или же Долина Темных Озер станет безлюдной!

— Давай не будем вспоминать прошлое. Да и что тебе до Энессы и Иллы, Странник? Разве мы когда-нибудь трогали тебя? — Крут оглянулся на Вальнура, понизил голос. — Я знал, что ты не согласишься на мое предложение, просто хотел услышать твой ответ. Покой спящему Махису, неужели мы не можем договориться? Я отошлю своих воинов обратно, а ты избавься от своих. Девчонку можешь брать себе, я не возражаю, и брат ее будет свободен, обещаю! — Крут тихо захихикал. — Зачем мне девчонка, других не найду, что ли? Неужели мы не можем разделить с тобой напиток поровну? Зачем нам кто-то еще?

— Замолчи! — не выдержал Грон, с трудом подавив желание броситься на рыжебородого мерзавца. — Спрячь язык под хвост своему коню, иначе я разобью твою голову о камни!

Крут отвел глаза, опустился на корточки и прислонился спиной к камням. Сунул руку за ворот, долго с усилием скреб шею, оскалившись и вперив неподвижный взгляд в россыпь мелких камешков на тропе.

— Это все, что ты хотел мне сказать, Крут? Тогда наш разговор окончен.

Метатель медленно поднял голову. Лицо его было разочарованным и усталым, холодными льдинками бесцветные глаза, опустошенно глядящие из-под густых бровей.

— Я предвидел все твои ответы, Странник. — В голосе Крута слышались сожаление и удрученность. — Я знал, что ты не уступишь… Ну что ж, мы с тобой разные люди. Жаль, конечно, что мы не достигли согласия. Ветер бросает в воду листья разных деревьев, и листья плывут вместе в одном потоке… А мы, выходит, не можем. Жаль… — Крут болезненно скривился, скрипнул зубами. — Я не хочу губить воинов, меня проклянут в Долине Темных Озер… Но пойми меня, Странник, — Крут простер руки к Грону, — я ведь не могу отказаться от хорошего куша! Не могу! Заплати мне столько же, сколько обещали за то, что я добуду напиток, — и я поверну назад. Давай сохраним свои жизни, не будем стоять друг у друга на пути.

Вольный боец с сомнением посмотрел на метателя. Что это — хитрость? Уловка? Убеждает в одном, чтобы сделать другое: успокоить и внезапно напасть? Или он действительно не желает рисковать? Кажется, Крут не знает, что за напиток ему поручили привезти… Заплатить ему и, наконец, избавиться от врагов?

«Я ничего не теряю, — рассуждал вольный боец. — Если Крут не хитрит и действительно уберется отсюда — я заплачу ему, отец поможет. Если хитрит я все равно пообещаю заплатить, а сам буду начеку и не пропущу его вперед, не дам устроить засаду. А в честном бою они не сильнее нас…».

— Я согласен, Крут. Сколько тебе заплатить?

Метатель замер, приоткрыв рот, словно не смея поверить услышанному. Холодно блеснул глазами, поскреб бороду.

— Мне обещали сорок тысяч мер.

Грон не сомневался, что рыжебородый лжет, потому что на сорок тысяч мер можно было не только скупить все на больших торгах в Искалоре, но и осталось бы денег еще на столько же. Но ничего, подумал вольный боец, в Искалоре есть немало людей, которые смогут ему помочь… если только Крут действительно повернет назад.

— Я отдам тебе сорок тысяч мер. Слово Гронгарда, сына Гронгарда Странника. Но поклянись отпустить Лортана и никогда не нарушать условий мира.

Крут поднялся и под испытующим взглядом вольного бойца приложил ладони к вискам.

— Торжественно клянусь проснувшимся Махисом, я сделаю так, как ты требуешь.

— А теперь ступай, — сказал Грон. — Я привезу тебе долг в Долину Темных Озер.

Метатель, не скрывая довольной ухмылки, закинул на плечо полу плаща.

— Я верю тебе, Странник. Считай, что напиток твой.

Грон, нахмурившись, посмотрел вслед неторопливо удаляющемуся Круту, крикнул вскочившему на ноги юноше:

— Вальнур, не трогай его!

Крут не выдержал, оглянулся, опасаясь удара в спину; ускорил шаги и скрылся за поворотом.

4.

— Еще раз прошу, Вальнур: никакого риска, никаких нападений, напутствовал Грон юношу, которому не терпелось пустить вскачь пританцовывающего Топотуна. — Проследи за ними и возвращайся. Мы будем ждать в лесу на холме, а то на этих камнях можно поджариться без всякого костра.

— Не беспокойся, Грон, — бодро ответил юноша. — Все разведаю и вернусь, если вы оставите мне хотя бы маленький кусочек мяса и немного сыра.

Он пришпорил коня и помчался вдоль гряды — развевались длинные светлые волосы, полы плаща, как крылья зеленой бабочки, шелестели за спиной, заволакиваясь пылью из-под копыт Топотуна. Грон, заслонясь рукой от солнца, непрерывным потоком жара окатывающего каменную равнину, долго смотрел ему вслед. Потом повернулся к Алу и Рении, сидевшим в узкой полосе тени у скалы, и сочувственно улыбнулся.

— По коням, мои воины! Нас зовет прохладный лес.

Они медленно, щадя лошадей, направились к ближайшему холму, на который взбиралась дорога, теряясь в сочной зелени деревьев и кустарников. Жаркий воздух дрожал над камнями, небо утратило голубизну, побледнело и казалось горячим.

Отпустив Крута, вольный боец дождался спутников у выхода из ущелья и передал содержание своего разговора с предводителем озерных метателей. Вальнур тотчас же начал кипятиться и доказывать, что не стоило идти на переговоры, предложил немедленно забрать коней, догнать метателей и расправиться с ними в открытом бою. Ал, напротив, одобрил действия Грона, однако сомневался в том, что противник на самом деле решил уступить. Грон разделял сомнения Ала и предложил действовать так: проследить за дальнейшими маневрами метателей и продолжать путь, удвоив внимание, дабы суметь оказать отпор возможному нападению. Если же Крут в самом деле готов отказаться от соперничества в обмен на деньги — он, Гронгард, готов отдать эти деньги ради спокойствия и мира.

Они вернулись к девушке, утомившейся от напряженного ожидания и жары. Вальнур собрался в разведку, а Грон решил сопровождать Рению и Ала к холмам, потому что неизвестный лес мог преподнести какие-нибудь неожиданности.

Холм медленно нарастал, все круче лез в небо, ощетинившись высокими стройными стволами с редкими кронами, господствующими над остальной массой зелени. Из глубины леса лился пронзительный птичий пересвист — и вольный боец повеселел.

— Сегодня устроим особенный обед. — Он обернулся к едущим чуть сзади спутникам. — Не знаю, велики или нет здешние пичуги, но они попадут на наш стол. То-то Вальнур порадуется!

— Ой, у меня хорошо получается дичь, запеченная в золе, встрепенулась девушка. — Лортану всегда очень нравилось; он, бывало, каждую косточку обсасывал и еще просил.

— Лишь бы не железными были эти пичуги, — меланхолично заметил Ал.

— Видать, не по вкусу ей пришлась стрела Вальнура, и она решила оставить нас в покое, — сказал Грон.

Некоторое время ехали молча, а потом Ал, словно размышляя вслух, произнес:

— Вино Асканты, по-видимому, уже где-то рядом. Но я пока не вижу никакой защиты. Вряд ли его оставили без защиты… Так что вполне возможно, пичуги действительно не простые… Хотя, конечно, за такой срок защита могла разладиться или вообще выйти из строя… Тебе ничего не говорили, Гронгард? Как охраняется вино?

— Кое-что мне известно, — уклончиво отозвался вольный боец. Необходимо произнести нужные слова.

Все-таки он не собирался ни с кем делиться чужой тайной. Пусть Колдун обижается, но ему незачем знать о том, что именно сказал Беардин.

— Понятно… — протянул Ал. — Значит, здесь мы имеем дело с силовым полем, реагирующим на определенный набор вербальных сигналов. Что-нибудь вроде «Сезам, откройся…» Не эти ли слова, Гронгард?

— Нет, — отрезал Грон, желая прервать разговор.

— Нет так нет, — без всякой обиды в голосе сказал Ал. — Просто интересно было бы узнать, чем руководствовались те, кто оставил вино… Обычные ли это слова или абракадабра какая-нибудь, что-нибудь вроде «мене, текел, упарсин»? Представляете, чья-то рука рисует на стене непонятные слова, и после этого умирает царь. Его убивают в ту же ночь… Неведомые пичуги в неведомом лесу распевают какие-то непонятные песенки, а потом…

— Тихо, Колдун!

Тинтан, неторопливо ступавший по камням, вдруг остановился и поднял голову, пошевеливая чуткими ушами. Всадники уже почти пересекли равнину в десятке шагов начиналось поросшее травой предлесье с редкими кустами и приземистыми деревцами, подползающее к склону холма и переходящее там в зеленые заросли.

— Ты чуешь опасность, Тинтан?

Конь тихо фыркнул, оставаясь стоять на месте. Грон обвел взглядом залитую солнцем безмятежную зелень. Что могло встревожить Тинтана? Кто-то затаился в зарослях? Новый противник? «Вино Асканты не могли оставить без защиты»… Так считает Колдун и, наверное, у него есть на то основания. Может быть, там, впереди, как раз и скрываются неведомые защитники?

— Колдун, вынимай топор, — вполголоса сказал вольный боец, не отрывая взгляда от леса. — Рения, поедешь последней. Будьте очень внимательны и осторожны, если что — сразу поворачивайте назад, не дожидаясь меня. Только не поддавайтесь панике, я всегда успею прикрыть.

Поколебавшись мгновение, он решил приготовить к возможной схватке не арбалет, а меч — мечом было удобнее действовать в ближнем бою. Вынул надежное оружие из ножен, а трехгранный метательный кинжал спрятал в левом рукаве.

— Поехали потихоньку, Тинтан.

Он похлопал коня по шее. Тинтан сделал шаг вперед — и опять остановился.

— Может быть подождем, пока вернется Вальнур? — сдавленным голосом предложила Рения.

— Выяснить, что там такое, можно и без Вальнура. Держитесь за мной. Грон легонько стукнул каблуками по бокам коня. — Смелее, смелее, дружище! Рано или поздно нам все равно придется туда ехать.

— И лучше раньше, — поддержал его Ал. — Книга судеб каждого из нас уже давным-давно написана.

Они осторожно выехали на поляну, приглушившую стук копыт, и направились к лесу, все так же звенящему птичьими голосами. Заросли приближались; не дрожала ни одна ветка, ни один листок, и веяло оттуда заманчивой, благоухающей травами прохладой. Никаких следов не было видно на песчаной дороге, ложащейся под ноги коней.

И вдруг что-то блеснуло в лучах солнца, стремительно вырвавшись из зарослей и с шелестом срезая листву. Две сверкающие молнии прочертили неподвижный воздух, неотвратимо мчась навстречу всадникам.

«Топоры!..» — только и смог сообразить Грон, уже не успевая уклониться от летящего прямо в лицо бешено вращающегося оружия.

В то же мгновение Тинтан взвился на дыбы, прикрывая всадника. Грон почувствовал, как содрогнулось от удара тело коня. Фонтаном брызнула в небо кровь из конской шеи, Тинтан издал какой-то неслыханный хриплый рык и начал заваливаться набок, оседая на задние ноги…

Падая вместе с конем, вольный боец успел охватить взглядом все происходящее: Рения продолжала ехать вперед, еще ничего не сообразив и только начиная пригибать голову. Ал, расставив руки, словно собираясь обнять кого-то невидимого, съезжал с седла, странно вывернув шею, и грудь его была залита кровью. А от зарослей бежали к всадникам трое с кинжалами в руках. Несущийся первым невысокий бородач был вооружен еще и топором — и Грон узнал в нем Сигса!

Выпустив меч, уже касаясь в падении напряженными ладонями земли, вольный боец заметил, что топор летит в его сторону. Сделав кувырок через голову, он успел только повернуться боком к Сигсу — и в тот же миг страшный удар обрушился на его ребра. Топор угодил не острием, а обухом, он, без сомнения, переломал бы кости, но Грона выручила чудесная кольчуга. Превозмогая боль, вольный боец нащупал у пояса кинжал, притворяясь беспомощным, сквозь неплотно сомкнутые ресницы продолжал наблюдать за нападавшими.

«Перехитрили… Перехитрили… Перехитрили…» — болезненно стучало в висках, и злая тяжелая горечь растекалась по телу, проникала в мышцы, пропитывая их необузданной силой, перехватывала дыхание, сдавливала горло, врывалась в мозг, поднимая бешеную волну исступления. Обжегшая лицо кровь рухнувшего рядом Тинтана застыла на губах густой, едкой, соленой массой, и в памяти отпечаталась черная фигура окровавленного Колдуна. Колдун с искаженным бледным лицом падал, бесконечно долго падал с коня и тщетно пытался прижать рукой разрубленное плечо и грудь…

Один из метателей бросился к растерявшейся Рении, ловил удила ее коня, испуганно мотавшего головой, двое других, беззвучно разевающих в оскале перекошенные рты, были совсем рядом с Гроном, готовились навалиться, скрутить, не дать ему опомниться.

И взметнулась неотразимая волна исступления, отрывая вольного бойца от земли, превращая в вихрь, в разрывающую небо молнию (уже было, было когда-то подобное в смертельной схватке с кровавыми кинжальщиками!) — и оказалось, что он уже стоит на ногах, а руками его управляет изнутри кто-то невидимый и свирепый. Застыли потные бородатые лица, исказившись от ужаса, прекратилось в мире всякое движение — а руки его с неистовой силой одновременно метнули оба кинжала. По самые рукоятки вонзились они в перекошенные рты, с хрустом разрывая шейные позвонки — и оба нападавших рухнули к ногам Грона.

Третий метатель, вцепившись в платье отбивавшейся девушки, пытался стащить ее с коня — и с криком осел на землю, когда пущенный Гроном кинжал проткнул ему спину. Вольный боец подхватил на руки плачущую Рению, опустил на траву, бросился к Тинтану.

Судороги пробегали по все реже вздымавшимся бокам коня, из раны на шее медленными толчками выдавливалась густеющая кровь, и темной от крови была роскошная рыжая грива… Грон встал на колени у головы коня, заглянул в подернутый пеленой тускнеющий рыжий глаз. Тинтан вновь, в последний раз, выручил его…

Он прижался сухими губами к шелковистому лбу Тинтана, чувствуя, как горечь щиплет глаза, пытаясь вырваться наружу, затопить весь мир, вспучиться над холмами и поглотить ненавистное, ненужное солнце — быстро поднялся и направился к Алу, над которым уже склонилась Рения.

С первого же взгляда он понял, что Алу, как и Тинтану ничем не помочь. Перерубленное вместе с ключицей левое плечо отделилось от туловища — и спасти Колдуна не могла никакая ориосская мазь. Еще вырывалось из горла клокочущее дыхание, еще трепетала рассеченная грудь, но бледное лицо уже казалось неживым, и неподвижны были сомкнутые веки глубоко запавших глаз.

— Помоги ему, Гронгард! — простонала Рения, глотая слезы. — Помоги же ему, ты же все можешь, Гронгард!..

«Если бы я мог, — опустошенно подумал вольный боец. — Если бы я действительно все мог…».

Умирающий человек услышал голос девушки и сделал последнюю попытку вернуться в ускользающий мир.

— Чужие… края… Там… за смертью… чужие края… — невнятно прошептал он и розовая пена выступила на его губах… — Вот… как… все… получается… — С каждым слабеющим выдохом он выталкивал из себя бессильные слова. — Я… придумал… этот… мир… И вот…

Ал умолк, и вольный боец, скрежетнув зубами, закрыл полой черного плаща его обращенное к другому миру лицо. Отвел в сторону рыдающую девушку, усадил под деревом и сел рядом. Почувствовал вдруг, как что-то стягивает кожу на лбу и щеках — это засыхала кровь Тинтана.

Вспыхнувшим в ночи огнем пришло понимание. Печальные всадники зазеркалья… Лалиль, заменивший Тинтана… Так вот что, оказывается, отразило зеркало!

Грон почувствовал холод в груди, расширившимися глазами посмотрел в ту сторону, где лежало на траве завернутое в обыкновенный черный плащ обыкновенное бренное тело необыкновенного, недоступного пониманию человека. Человека, не только способного творить миры, но и создавшего то, что еще не случилось, что должно случиться позже, может быть, через десять, а может — и через сто дней…

Тяжело поднявшись, вольный боец подошел к затихшему навсегда Тинтану, вынул из привязанной к седлу сумы флягу с водой. Долго тер свое окровавленное лицо, невидящим взглядом обводя равнодушное пространство. Боль и опустошенность не отступали, сердце то сжималось, то внезапными сильными толчками пыталось вырваться из груди.

Печальные всадники зазеркалья… А только ли о Колдуне и Тинтане печалятся они? Неужели и Вальнур Рай, светловолосый юноша с Зеленого побережья, бесстрашный боец, пустившийся в странствия ради своей ясноглазой Оль…

«Я уничтожу тебя, Крут!» — стиснув зубы, подумал Грон.

Ему все стало ясно. Но разве мог он знать, что Крут окажется таким хорошим актером? Гораздо лучше тех, что выступают на лугу у городских стен, расставив полукругом свои повозки. Крут, несомненно, предполагал, что в ущелье его может ожидать засада. И пошел на риск, решив подставить под удар себя и своих воинов, и заранее обо всем договорившись с Сигсом. Разыгрывал долгое представление, предлагал сделку, вымаливал деньги, затягивал разговор, а тем временем Сигс с двумя воинами отнюдь не ждали у входа в ущелье. Нет, они с топорами в руках карабкались по камням, преодолевая гряду, потом нырнули в лес — там, где он почти вплотную подступает к скалам, — пробрались к дороге и затаились в зарослях.

«Дружище Тинтан, ты почувствовал опасность… И заслонил собой хозяина…».

И ничего не изменилось бы, даже будь с ними Вальнур. Им так или иначе пришлось бы проехать этой дорогой и неотвратимо попасть в засаду. Как говорил Колдун: уже написана Книга судеб?.. И может быть Вальнур сейчас тоже лежал бы здесь, рядом с Колдуном… если уже не лежит по ту сторону гряды — ведь коварный и хитрый Крут, все рассчитавший заранее, мог предусмотреть дальнейшие действия Грона — и устроить ловушку тому, кто отправится наблюдать за метателями…

— Рения, жди меня на старом месте, у скал! — крикнул Грон, бросаясь к арбалету и мечу. — Я еду за Вальнуром!

Он склонился над ней, сжал ее плечи, целуя мокрые глаза, щеки, губы, вдыхая запах ее теплых волос.

— Никуда не уходи, Рения, мы вернемся. Жди меня там!

Вольный боец вскочил на коня Ала и помчался к черной стене, к узкому проходу, поглотившему зеленоглазого веселого юношу.

«Лишь бы ничего не случилось… Духи рассвета, лишь бы ничего не случилось, лишь бы он был жив!».

«Лишь бы… Лишь бы… Лишь бы…» — стучало в висках в такт ударам копыт стремительно несущегося коня.

Путь сквозь ущелье показался ему бесконечным. Трупы врагов, пятна крови, каменная глыба, из-под которой торчат ноги в запыленных сапогах, неподвижная конская туша. Брошенный щит, застрявшее в расселине копье. Поворот, еще поворот… Духи рассвета, когда же кончится ущелье?!

Он вырвался, наконец, из каменной теснины — и холод пополз по его спине, хотя солнце изнеможенно повисло почти на самой вершине неба и воздух был горяч и неподвижен. По склону холма лениво бродили кони метателей, уткнув морды в высокую траву и отмахиваясь хвостами от насекомых. Волочились по траве поводья, свисали с конских боков стремена. Равнодушно покосившись на приближающегося вольного бойца, оба коня вновь принялись обрывать сочную зелень. Их хозяев нигде не было видно, но, поднявшись на холм, Грон обнаружил именно то, что уже представил себе, едва увидев одиноких животных…

— Духи рассвета… — потерянно прошептал он, остановив коня у лежащего в дорожной пыли арбалета Вальнура.

Гладкая трубка была сплющена и изогнута — по ней явно прошлись топором. В стороне, под деревом, траву усеяли стрелы, высыпавшиеся из распоротого колчана. Поодаль блестело на солнце лезвие топора. Второй топор был воткнут в землю возле скрюченных пальцев лежащего ничком человека в рыжей кожаной безрукавке и потертых черных штанах с бахромой, заправленных в сапоги. Спешившись, вольный боец подошел к телу метателя, перевернул на спину — и невольно отпрянул. Вместо лица он увидел засохшую кровавую корку, в которой жутко белели кости и зубы. То, что было лицом, расползлось по траве бесформенной массой. Грон сглотнул распирающий горло комок и выпрямился.

Обследовав лес по обеим сторонам дороги, он в общих чертах выяснил картину происшедшего. Вальнура атаковали из засады, но все получилось не очень удачно для нападавших — судя по всему, юноша вовремя заметил опасность и вступил в отчаянную схватку. Грон обнаружил копья, щиты и кинжалы, а потом наткнулся на еще одного убитого метателя. Молодой парень, скорчившись, застыл на боку под усыпанным розовыми ягодами кустом, зажимая руками рану в животе. Рядом лежал знакомый изогнутый нож Вальнура с белой костяной рукоятью. Грон поднял его и, распутав цепочку, повесил на шею, мысленно горячо умоляя духов рассвета о том, чтобы это оружие как можно быстрее вернулось к своему владельцу. К живому владельцу.

Он закончил поиски и облегченно вздохнул, ничего больше не обнаружив. Юноша, несомненно, вышел живым из схватки и поспешил дальше, и, вероятно, очень торопился, коль не забрал свой нож. Грону было ясно, что Вальнур пустился в погоню за Крутом.

Может быть копье, пущенное из засады, и настигло юношу, думал Грон, может быть даже выбило из седла — но кольчуга выдержала этот удар. И Крут, увидев, что соперник неуязвим, бросился наутек. И не потому, что струсил, а потому, что понял своей расчетливой и хитрой головой: он не в силах в одиночку справиться с юношей. Или же рассчитывал на свое коварство.

А Вальнур горяч и порой безрассуден, он не знает, на что способен Крут, какой актер в нем таится! Крут может обхитрить, притвориться сломленным… Сдастся в плен, задурманит красноречием, остановит занесенную руку потоками лжи и мольбами, надеясь на то, что Сигс уже сделал свое дело и Вальнур остался один, без поддержки… Или попытается уйти от погони и вновь пробраться к гряде, за которой, как он, несомненно, убежден, уже ждет расправившийся с соперниками Сигс. В любом случае надо немедленно догнать юношу!

Вновь стук копыт раздробил отрешенную тишину, и понеслись с обеих сторон зеленые полосы леса. Сколько уже пройдено путей в стремлении к цели, которую придумал человек в черном, сраженный творением собственного воображения!.. Где же, ну где же оно, вино Асканты?

«Напиток счастья… — думал Грон. — А пока приносит только горе…».

Конь был хорош, конь не сбивался с шага, конь покорно несся вперед, рассекая грудью жаркий воздух, но это был не Тинтан. Никакой конь не мог заменить Тинтана. Горькие мысли теснились в голове вольного бойца, не покидала его тревога, и на самом быстром коне нельзя было ускакать от этих мыслей.

А еще вдруг почудился Грону отдаленный перестук железных бочек. Уж не кружит ли вновь над лесом железная птица?..

Дорога пошла под уклон, разбежались в стороны деревья — и показался тусклый овал окруженного болотом странного зеркала, похожего на вперившееся в небо подслеповатое око. На узкой дороге за зеркалом лежал Крут, раскинув руки и задрав к солнцу курчавую бороду. Его ноги по самые колени погрузились в болото. И яркое пятно зеленело в траве — знакомый изорванный плащ Вальнура…

Словно чья-то неумолимая рука пригнула голову Грона, и сердце превратилось в тяжелый камень, тонущий в бездонной черной топи… Вольный боец слез с коня, медленно направился к зеркалу. Каждый шаг давался с усилием, будто вокруг была вода, будто не ноги были у него, а неуклюжие массивные железные лапы, совершенно негодные для ходьбы, а годные только для того, чтобы застыть, поддерживая окаменевшее тело, среди бескрайней, бескрайней пустыни. Некуда было спешить, потому что никто уже не ждал его…

Однако Крут еще дышал. Бледным было его мокрое от пота лицо, взлохмаченные волосы слиплись от крови, густой темной лужей застывшей на тропе. Ноги его засосала трясина, но Крут не делал уже никаких попыток вырваться из болота, отползти подальше от края. Он смотрел в распростершуюся над ним пустоту и не видел стоящего рядом Грона, ничего уже не видел. Чуть в стороне лежал окровавленный боевой топор.

Вольный боец всматривался в болото, но кроме плаща, ничего не говорило о том, что там погрузились в пучину конь и всадник. Оступился ли Топотун на узкой тропе? Упал ли в трясину, сраженный рукой смертельно раненного Крута? Или умирающий седок, падая, увлек его за собой?

— Где Вальнур? — онемевшими губами спросил Грон, наклоняясь над беспомощным Крутом.

На мгновение ожили бесцветные глаза, беззвучно открылся рот, шевельнулся язык. Крут приподнял руку, повел в сторону то ли болота, то ли зеркала — и вновь уронил, скользнув пальцами по сапогу вольного бойца.

Грону показалось, что кусок солнца, сорвавшись с небес, опалил голову, жаром брызнул в виски. Вне себя от ярости, он схватил за плечи безвольного Крута и резко столкнул в темную траву. Густой волной нахлынул тошнотворный болотный запах, удовлетворенно вздохнула топь, принимая жертву, — и вновь застыла под солнцем.

Грон шагнул на зеркальную поверхность и замер, не сводя глаз с небольшого черного предмета, лежащего на краю зеркала совсем рядом с болотной травой. Кусок драконьего когтя, добытый для ясноглазой Оль! Может быть Вальнур не сгинул в болоте? Может быть он провалился в зазеркальные пространства — и вернется, обязательно вернется? Живым. Живым! Он — жив?..

Вольный боец в отчаянии ударил каблуком по твердой поверхности зеркала, горячо желая, чтобы она разверзлась от этого удара и открыла вход в иной мир, пусть даже полный неведомых опасностей.

Зеркало не дрогнуло, зеркало равнодушно отражало небесную пустоту.

…Долгим казался путь назад, к черной гряде, за которой ждала Рения. Враги были уничтожены, но горечь переполняла душу вольного бойца. Тинтан… Ал… Вальнур… Можно ли быть счастливым после этих потерь, даже добыв напиток счастья?

Жара постепенно спадала, небо вновь, как и накануне, окутывала невесомая пелена. Деревья уныло склоняли пыльные ветви, лес застыл в мрачном оцепенении, не суля никаких радостей одинокому всаднику. Невеселые думы монотонным хороводом кружили в голове Грона.

Он спустился с холма, проехал ущельем, где от камней струился жаркий воздух, пропитанный смрадом смерти. Уже можно было не остерегаться внезапного нападения из-за поворота или сверху, со скал, но Грон по-прежнему не ослаблял внимания — осторожность, даже казавшаяся излишней, не раз спасала ему жизнь.

Проследовав вдоль гряды, вольный боец достиг скрытой скалами выемки, где осталась девушка. Она не вышла навстречу — вероятно, заснула, утомившись от тревожного ожидания и переживаний. Ее конь стоял под солнцем, понурив голову.

«Милая, разве так привязывают коней?» — с нежностью подумал Грон, подъезжая ближе. Окинул взглядом выемку и понял, что никто не привязывал скакуна, а, скорее всего, он сам зацепился поводьями за каменный выступ. Выемка была пуста, и лежал под скалой его голубой плащ, а чуть в стороне одинокий женский сапожок.

5.

И занималось еще одно утро, очередное утро рождалось из чрева ночи, и ушла темнота, и вновь проступила дорога — длинная, почти бесконечная дорога, ведущая от Снежных Гор через холмы, равнины и леса неведомого края. Утро было свежим и чистым, в лесу еще не проснулись птицы, и слабо розовеющий край небес пока не предвещал грядущую дневную жару.

Утро было тоскливым и мрачным. Грон не спал всю ночь. Лежал на спине, невидяще глядя на звездные россыпи, готовый вскочить на ноги при каждом шорохе, и принимая каждый шорох за приближающиеся легкие шаги… Хотя отчетливо понимал, что девушка не вернется ночью.

Он чуть не загнал коня в суматошной скачке по камням, он рыскал наугад, то спеша вслед за уходящим к горизонту солнцем, то пускаясь в противоположную сторону; он изорвал одежду, взбираясь на скалы, чтобы беспомощным взглядом еще и еще раз окинуть пустынное пространство; он бродил по лесу на холме и кричал, и звал, распугав птиц, пока не охрип от крика…

Уже в темноте он вернулся на поляну, где лежали тела Ала, Тинтана и убитых врагов. В изнеможении упал на траву, из последних сил сопротивляясь сдвигающимся стенам отчаяния. Еще оставалось место надежде — он неистово хотел верить в том, что Рения жива. Жива! Просто железная птица унесла ее в свое гнездо — но он найдет это гнездо, это логово, и вызволит девушку, и никакое железо не устоит перед ним.

Тяжелой была бессонная ночь, тяжелой и мучительной, но утро он встретил, уже загнав в глубину все чувства и заперев их на прочный замок. Стиснуть зубы — и действовать! Действовать — как бы ни было тяжело. Действовать! «Только Смерть может закрыть глаза Надежде», — так давным-давно сказал кто-то из первых семи мудрецов Искалора.

Вольный боец встал, взял меч и упражнялся в приемах защиты и нападения до тех пор, пока не почувствовал, что мышцы разогрелись, отошли от ночного оцепенения, и готовы работать. Раздевшись до пояса, он растерся обильной утренней росой, поднял с земли боевой топор и, выбрав место у трех деревьев с жесткими, похожими на кинжалы, длинными пятнистыми листьями, принялся за печальное дело.

Копать могилу было непросто — топор мало подходил для этого, — но Грон трудился с ожесточением и все больше углублял узкую прямоугольную яму. Он не знал, по каким обычаям хоронят умерших в стране Колдуна — в Искалоре жгли погребальные костры; кровавые кинжальщики выносили своих мертвецов в пустыню; островитяне по ночам опускали трупы в воду в Бухте Ушедших, привязывая камни к ногам; горцы рассаживали покойников в глубоких сухих пещерах, спиной к спине… Грон не знал, как поступают с мертвыми в стране Колдуна, но, сам не зная почему, решил, что тело погибшего нужно предать земле.

Он вырыл могилу уже после восхода солнца. С головой закутал Колдуна в черный плащ, осторожно опустил на последнее ложе. Засыпал землей, положил на невысокий холмик семь сорванных зеленых ветвей и ломоть хлеба, вылил на хлеб несколько капель вина. Подумав немного, призвал духов рассвета охранять могилу, поскольку решил, что подобная просьба не повредит Колдуну, даже если тот верил во что-то другое и поклонялся другим духам. Духи рассвета не могли повредить никому…

Потом оттащил подальше от дороги трупы метателей и забросал их ветвями. Если можешь, не оставляй неубранными даже трупы врагов…

Утро уже полностью вступило в свои права, когда Грон подготовил погребальный костер для Тинтана. Негоже бросать на поле боя верных друзей. Исходив окрестный лес в поисках сушняка, он соорудил над верным скакуном высокий шатер из очищенных от ветвей стволов и до самого верха забил его ломким хворостом.

Смесь белого и черного порошков вспыхнула мгновенно — затрещало, засипело пламя, поднялся к небесам извивающийся столб густого сероватого дыма. Задрожал, заструился горячий воздух вокруг костра, так что показалось — деревья скорбно трепещут листвой, провожая коня в дорогу без возврата. Уходил Тинтан, навсегда уходил в другой мир, на бескрайние поля, где бродят молчаливые табуны…

Долго, долго, чадя и шипя, горел костер. Грон, как завороженный, смотрел на огонь, но мыслями был далеко. Упали прогоревшие стволы, подняв в воздух тучу пепла, тлели угли над сожженным Тинтаном. Вольный боец опутал поводьями передние ноги коня Рении, оставил его пастись на поляне. Вскинув арбалет, вогнал стрелу в толстый ствол, обвязал оперение своей голубой повязкой. Положил под деревом плащ. Пусть та, что придет сюда, на эту поляну («духи рассвета, помогите ей прийти!»), знает: он отправился дальше, но обязательно вернется. Сел на коня, прощальным взглядом окинул печальное место и поехал вверх по склону холма, углубляясь в лес.

Где же, ну где железная птица, почему не летит, не нападает, гремя железными крыльями? Он бы ухватился за ее лиловые лапы, не вступая в бой, лишь бы она перенесла его в свое логово, туда, где томится Рения. Измученная, голодная, испуганная — но живая.

Солнце, прорываясь сквозь переплетение ветвей, рассеивало по дороге светлые пятнышки, и разливался вокруг звонкий птичий свист…

…Он перебрался через три поросших лесом холма — три застывших волны — и перед ним взгромоздился четвертый, безлесый и гладкий, похожий на выпуклый щит. С вершины холма открылась залитая солнцем равнина, убегающая к горизонту, на котором бледной тенью вставал то ли лес, то ли еще одна гряда. Дорога, сужаясь, иссякающим ручейком струилась вниз по склону… и обрывалась, залитая морем густой зеленой травы. Дорога кончалась. Кончалась…

Грон, сжимая ногами бока коня, замер на вершине последнего холма, с изумлением и любопытством рассматривая открывшуюся удивительную картину. На расстоянии двух полетов стрелы вздымалась из травы круглая серая башня, втрое выше самых высоких башен Искалора. Ее основание покоилось над равниной на широких опорах, похожих на лапы громадного дракона, а закругленная вершина утыкалась в самое небо. Ни окон, ни бойниц, ни дверей… Плавные изгибающиеся линии, площадки, вынесенные за стены и нависающие над землей подобно привратным сторожевым постам Искалора. Грозная дремлющая сила ощущалась в этом загадочном сооружении, которое неведомо кто и когда воздвиг в самом сердце чужих краев. Никакими силами даже сотен самых лучших мастеров нельзя было возвести такую громадину, не оставив следов исполинской стройки — земляных насыпей, остатков строительных лесов, блоков, канатов и других приспособлений. Башня, казалось, упала прямо с небес, низверглась с Ночной Сестры или даже с самого солнца.

«Колдун мог бы все объяснить…» — подумал потрясенный Грон, завороженно глядя на грандиозное сооружение.

Упала с Ночной Сестры… Нет, не с Ночной Сестры — понял Грон, вспомнив серебристое летающее яйцо, сотворенное Колдуном. Башня прилетела со звезд, в давние-предавние времена прилетела со звезд… Сколько же она простояла здесь?.. Это летающий дом Асканты!

ЭТО ДОМ АСКАНТЫ!

Он вздрогнул от догадки. Неужто он достиг цели, неужто чудесный напиток где-то рядом?

И вновь колыхнулась в душе горечь — он добрался до цели, но какой ценой?..

За опорами белело что-то круглое, какой-то шар, застрявший в траве. Вольный боец медленно спустился по склону, направил коня по дуге, огибая башню. Отсюда, из низины, было видно, что вместо днища зияет высоко над опорами черный провал, ведущий внутрь диковинного сооружения. Но даже если это вход в дом Асканты — как проникнуть туда без веревки? Или после того, как будут произнесены четыре слова-заклинания, появится лестница? А что это за шар, похожий на огромный снежный ком? Может быть именно там находится вино Асканты?

Грон повернул коня к белому шару и на всякий случай вынул меч из ножен. Конь сделал еще несколько шагов и вдруг остановился, словно уперся в невидимую стену. Попятился было, встревоженно прядая ушами, но вольный боец вновь послал его вперед, вытянув руку с обнаженным мечом.

— Духи рассвета… — только и смог прошептать он, почувствовав, как острие уперлось во что-то невидимое, но прочное, как камень. Нажал сильней — но меч подался назад, словно какая-то сила отталкивала его от белого шара, без труда преодолевая сопротивление напрягшейся руки.

Объехав шар, Грон понял, что невидимая стена идет кольцом, надежно защищая шар от чьих бы то ни было прикосновений. Несомненно, перед ним находилось хранилище вина Асканты. Оставалось произнести заклинание и наконец-то завладеть чудесным напитком.

— Ворота из слоновой кости, — отчеканил вольный боец, повторяя слова, сказанные ему Беардином.

И — ничего не случилось… Все так же светило солнце, все так же стояла высокая трава, и неподвижен был гладкий белый шар.

Но почудилось вдруг вольному бойцу легкое шуршание, словно ветерок пролетел над травой, словно зашумел листвой далекий лес. Поверхность шара помутнела, пошли по ней легкие темные волны, сталкиваясь друг с другом в нарастающем шуме, закружились розовые пятна, всплывая из глубины, сливаясь и разбегаясь в разные стороны, исчезая и вновь появляясь… Шар становился все более расплывчатым, прозрачным, уже видна была сквозь него примятая трава в том месте, где он соприкасался с землей. Шум оборвался — и шар исчез, словно действительно был большим снежным комом, растаявшим под горячим солнцем. Осталась на траве плоская белая плита, возникшая ниоткуда, и стоял на плите высокий сосуд в форме бревнышка толщиной в руку — и застыла за стенками сосуда прозрачная голубая жидкость.

Грон спрыгнул с коня, осторожно двинулся вперед и понял, что невидимая стена растворилась и больше не преграждает путь. Затаив дыхание, крадущимися шагами приблизился он к плите, встал на колени и прикоснулся к прохладному сосуду с вином Асканты. Долго держал его в ладонях, потом спрятал под сорочку, закрепил поясом и направился к башне. Трогал гладкие опоры, вглядывался, запрокинув голову, в черноту уходящего вверх жерла, искал глазами хоть какое-нибудь подобие скрытой двери. Неприступной была башня, и ЧТО таилось за ее серыми стенами?..

Внезапно он заметил в траве нечто привычное, знакомое. Медленно подошел и поднял треугольный отрезок бледно-синей материи, расправил за длинные концы. Отрезок был тонким и гладким на ощупь, его украшал вытканный золотистыми, уже выцветшими нитями узор из переплетающихся кругов. Отрезок походил на шейный платок; подобные платки, только из грубой пряжи, носили поверх своих белых балахонов кочевники-луссии.

Платок никак не мог лежать здесь с тех времен, когда сюда низошла Асканта; он давно бы истлел, развеялся в прах. Платок потеряла не Асканта или ее спутники, платок обронил кто-то другой. Кто-то уже был здесь раньше, опередив его, Гронгарда. Был раньше, но не смог забрать сосуд с вином, потому что не знал заклинания… Кто-то уже был здесь. Кто? Как разведал путь сюда?

Грон не был уверен, что когда-нибудь получит ответы на эти вопросы.

…Он покидал долину, добыв то, ради чего пустился в далекий путь. Сосуд с вином холодил кожу, сосуд был найден, но не было радости в душе вольного бойца. И если бы духи рассвета могли вернуть ушедших, забрав взамен чудесную жидкость, вольный боец без колебаний расстался бы с ней, ибо невелика цена счастья, если оно основано на несчастье.

Поднявшись на холм, он обернулся и бросил последний взгляд на одинокую башню. Он знал, что позже вернется сюда и найдет вход в летающий дом Асканты. Но это будет потом, после завершения других неотложных дел…

Вновь под ноги коня потекла дорога, ведущая назад, к Снежным Горам, к Искалору. Когда-то этой дорогой прошла Асканта и другие, прилетевшие с ней. Где они окончили путь и почему не оставили памяти о себе? Может быть, их тела действительно покоятся под пирамидой у каменной гряды? Колдун говорил что-то о потомках переселенцев со звезд… А что если и в действительности жители Искалора и Зеленого побережья, Трумара и Долины Темных Озер — потомки звездных пришельцев?..

Грон возвращался под полуденным солнцем к печальной поляне и изо всех сил старался отвлечься от главного, от горькой и тяжелой ноши своей, от бессильного отчаяния, обволакивающего подобно долгому сну, когда стремишься, тянешься вверх, а тело не подчиняется, тело погружается все глубже в душную тьму…

Главный вопрос оставался неразрешенным, мучительный вопрос, от которого не отмахнуться, не уйти, даже если мчаться во весь опор день и ночь, через леса или пустыни, даже если направо и налево крушить мечом деревья, рыть землю голыми руками, броситься вниз со скалы… ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ? Отказаться от несбыточной надежды и возвращаться в Искалор с вином Асканты, освободить Лортана, раз и навсегда усмирить озерных метателей? Или остаться здесь, в этих краях, и сделать все возможное и даже невозможное для того, чтобы найти Рению?.. Или ее останки… Пусть даже на поиски уйдет вся жизнь…

«Солнце — день… Ночь — Ночная Сестра… Два пути… По какому направить коня? И как совместить пути?..».

«Вот я везу напиток счастья, — думал Грон, тяжелым взглядом вперившись в пустынную дорогу. — Я вестник счастья… Но может ли вестник счастья без несчастен? И что это за напиток счастья, если он не может сделать счастливым того, кто его добыл?..».

«Счастье — несчастье… Счастье — несчастье…» — монотонно стучали подковы чужого коня.

Перед вольным бойцом вновь лежала поляна с грудой пепла и обуглившихся бревен на месте погребального костра, поляна с укрытым ветвями холмиком уже успевшей высохнуть земли. На одинокой стреле как знак безнадежности повисла в безветрии голубая повязка. Никого не было на поляне, кроме дремлющего в тени коня Рении, и безлюдна была простирающаяся впереди каменная равнина.

«Что это за напиток счастья, если он не может сделать счастливым того, кто его добыл?..».

Вольный боец остановился, словно только что прозрел, словно молния озарила кромешную ночь, словно разом в одной удивительной вспышке слились солнце, Ночная Сестра и бессчетные звезды, переполнив весь мир нестерпимым беспредельным сиянием.

В этой вспышке молнии, в этом беспредельном сиянии всплыла одна отчетливая и пронзительная, как полет стрелы, мысль: сейчас он откроет сосуд и выпьет вино. Нет-нет, конечно не до дна. Он сделает всего один глоток. И если напиток окажется ядом — что же, он, Гронгард, сын Гронгарда Странника, не боится смерти и готов умереть. Но если голубая жидкость в сосуде действительно может принести счастье — тогда есть надежда на то, что ушедшие вернутся. «Только Смерть может закрыть глаза Надежде…» Ты прав, мудрец!

Грон сел под деревом, отмеченным стрелой, вынул сосуд — тот оставался таким же прохладным, как и был, словно не принадлежал этому миру, пронизанному жарким солнцем, словно был частицей далеких и холодных небесных глубин… Он и был частицей небесных глубин. Решительно сняв крышку, закрыв глаза и не думая больше ни о чем, Грон сделал глоток, вдохнув еле уловимый незнакомый приятный запах. Не имеющая вкуса жидкость холодом обдала горло, ледяными ручейками растеклась по телу. Немеющими пальцами он закрыл крышку и застыл, прислонившись спиной и затылком к дереву, чувствуя, как странное оцепенение сковывает мышцы и жаркий воздух превращается в стужу горного перевала…

…Он летел, летел, летел в беспредельном пространстве, поглотившем города и горы, леса, реки и острова, летел, подхваченный теплым ветром, не в силах вымолвить ни слова, шевельнуть рукой, повернуть голову. Он был камнем, ледяной глыбой, брошенной кем-то в беззвучную бесконечность, и, будучи камнем, не мог прервать, изменить, замедлить или ускорить свой нескончаемый полет…

Пространство впереди вытягивалось золотистыми ослепительными полосами, скручивалось в быстро увеличивающиеся клубки, подобные моткам пряжи; клубки, подскакивая, катились друг за другом, сливались в раздувающиеся огромные шары и внезапно разлетались мелкими огненными брызгами. Под ногами сотворилась из пустоты черная волнистая поверхность, распахнулась необъятным плащом, вспыхивая перебегающими с места на место сиреневыми огоньками. Черный плащ уносился назад в полном безмолвии — и вдруг опрокинулся клубящимся радужным водопадом, мгновенно поглотившим окаменевшее тело. В суматошном мерцании красок возникали неясные звуки-шорохи, порхали падающей листвой, порождая далекую нежную музыке, струящуюся как ручей из-под талого снега. Музыка убаюкивала, музыка звала, музыка обволакивала сладкую беспредельность — и можно было вздохнуть, потянуться всем телом, переставшим быть летящим камнем, и можно было открыть глаза и соединиться с радостной голубизной, пронизанной звонкими ласковыми лучами. Чистым и безмятежным был мир, погруженный в покой счастливого забытья..

Кожей лица, закрытыми веками он чувствовал прикосновение солнца, дуновение слабого ветерка. Тело отдыхало, тело было переполнено силой, и легко и спокойно было на душе.

Тихое пофыркивание… Знакомое тихое пофыркивание…

Вольный боец открыл глаза, вскочил на ноги и бросился к рыжему коню.

— Тинтан! Тинтан!.. — бормотал он, обхватив шею вновь обретенного скакуна. — Дружище, ты вернулся…

Он не хотел ничего объяснять себе, он не желал ничего понимать, хотя глазами давно отыскал пепелище погребального костра, груду углей, скрывших кости Тинтана. Асканта оставила воистину чудесный напиток, возвращающий мертвых. И если вино действительно способно творить чудеса, то оно вернет не только коня. Где покрытый свежими ветками холмик? Грон оторвался, наконец, от своего любимца и не успел еще повернуть голову, чтобы взглянуть на могилу, когда услышал за спиной негромкий голос:

— Что ты делаешь, Гронгард? Ты же свалишь Тинтана с ног!

Колдун, улыбаясь, сидел на корточках под деревом, на том самом месте, где только сидел вольный боец. Черный плащ Колдуна был пропылен, но цел, словно плотную ткань не рассек накануне боевой топор, словно не залила ее кровь из смертельной раны. Колдун держал сосуд с голубой жидкостью, держал бережно, как хрупкое украшение красавицы, готовые при неосторожном движении выскользнуть из рук. Грон бросил взгляд на холмик у трех деревьев с пятнистой листвой и тоже улыбнулся. Пусть могила осталась могилой, но вот он, Колдун — живой и здоровый и, значит, вино Асканты — это напиток, исполняющий желания. Будь благословенна, женщина со звезд!..

— Святой Грааль… Чаша плодородия богини Иштар, — говорил Колдун, рассматривая на свет нежно-голубую жидкость. — Кубок Ноя… Чаша Медеи… Вот оно какое, вино Асканты… — Он опустил сосуд в траву, поднялся и спросил: — Почему мы не возвращаемся, Гронгард? Где поклонник ясноглазой Оль, где Рения?

Вольный боец слышал эти слова, но они не доходили до его сознания. Он ждал, напряженно ждал следующего, самого главного чуда, он верил в это чудо и мысленно торопил события. «Духи рассвета, почему же больше ничего не происходит?..».

Колдун осмотрелся, задержал взгляд на стреле с голубой повязкой, остатках погребального костра и свежей могиле. Сдвинул брови, с силой потер левое плечо, медленно произнес:

— Помню… Не только не смог увернуться, но и сообразить даже ничего не успел. — Он поморщился, опять потер плечо и грудь. — Было больно… А еще злость на себя, на неуклюжесть свою, на неприспособленность… И обидно было — не дойти до цели, попасться на хитрость. — Колдун опять улыбнулся, просветлел лицом. — Значит, открылись ворота из слоновой кости?

Вольный боец вздрогнул.

— Откуда ты знаешь, Колдун?

— Знаю. Я ведь и придумал это заклинание… как и весь мир вокруг нас…

И вновь сомнение охватило Грона. Охватило — и тут же пропало. Возможно, Колдун говорил правду, всегда говорил одну лишь правду, и все было и есть именно так, как он говорил. Мир был великолепен, мир был открыт только для счастливых чудес.

— Вот и Вальнур Рай, — спокойно сказал Колдун, глядя за спину Грона.

Из черной гряды за равниной выплыло облачко пыли, понеслось к поляне. Всадник в зеленом плаще, увидев Грона и Ала, вскинул руку с боевым топором, прочертил в воздухе сверкающие круги.

— Не беспокойся, Гронгард. — Колдун ободряюще улыбнулся. — Еще немного — и твоя Инейя-Рения тоже вернется сюда. Думаю, ты уже убедился, что мне можно верить?

— Пусть твои слова сбудутся, Колдун!

Белый конь вихрем ворвался на поляну. Вальнур лихо выпрыгнул из седла и, сияя улыбкой, подбежал к Грону и Алу. Вольный боец, не сумев сдержать чувств, обнял его за плечи, притянул к себе, с силой хлопнул по спине.

— Светлые духи рассвета, ты жив!

— Еще бы! — смеясь, ответил юноша. — Ясноглазая Оль не простила бы мне мою смерть. Да я бы вернулся к ней даже мертвый.

Вольный боец невольно отстранился, пристально посмотрел в веселые глаза Вальнура.

«Даже мертвый…».

— Заждались меня? Где мой ужин? Что тут без меня происходило? — сыпал вопросами Вальнур, оглядывая поляну. — Кто жег костер?

— Я все расскажу, — остановил его Грон. — А ты скажи, что случилось с тобой?

Юноша сбросил на траву плащ, распустил шнуровку воротника сорочки, принялся распрягать Топотуна.

— Они поджидали меня в лесу за грядой…

— Знаю, — вновь прервал его вольный боец. — Я видел Крута. А вот тебя не нашел.

Вальнур обернулся, пригладил разметавшиеся в скачке волосы.

— Так ведь со мной случилось то же самое, что и с тобой. С Крутом я справился, но Топотуна угораздило попятиться на зеркало! Я тоже провалился, хотя до этого пересек зеркало без всяких помех. И представьте себе — опять очутился посреди каменной пустыни, кажется, той же самой, что и в прошлый раз, только кишащей красными зубастыми червями. — Лицо Вальнура исказилось от отвращения. — Помнишь таких, Грон? И вновь те же черные мелкие камни, словно галька на нашем берегу, но никакого моря нет и в помине. Пришлось нам с Топотуном потрудиться, ему копытами, мне топором, пока эти твари не сообразили, что мы не собираемся попадать в их противные пасти. Отползли, разлеглись на камнях. — Юноша легонько ткнул кулаком Топотуна. — Опять подвел, белый огонь, провалился на ровном месте!

Конь недовольно мотнул головой, и Вальнур успокаивающе погладил его.

— Ну-ну, не обижайся, знаю, что ты не виноват. Потрудились мы славно, и я готов был и дальше истреблять этих красных уродин — но вовремя вспомнил тебя, Ал. — Юноша с благодарностью взглянул на Колдуна. Вспомнил совет, что ты давал Грону: провалившись, никуда не бросаться, оставаться на месте. Хоть никакой веревки и не было, я все-таки вылез. Вернее, меня выбросили. Что-то с такой силой толкнуло в спину, что и оглянуться не успел, как оказался вновь на зеркале. Только Крута там уже не нашел. Ты ведь видел его, Грон?

— Да. И отправил в болото.

— Ну вот все и прояснилось, — удовлетворенно сказал юноша и вдруг помрачнел. — А возвращаться с вином Асканты вам придется уже без меня. Я должен задержаться здесь.

Грон и Ал обменялись взглядами, затем вольный боец покосился на сосуд с голубой жидкостью, скрытый травой, и поинтересовался:

— Почему, Вальнур? Какие дела у тебя еще не сделаны? Метатели уничтожены…

— Не все — последних трех я не обнаружил.

Грон сделал успокаивающий жест.

— Они сами себя обнаружили и отжили свое в этом мире. Получили сполна, не сомневайся. А если тебя тревожит потеря подарка для ясноглазой Оль — тогда лови!

Грон оттянул повязку на запястье, извлек коготь дракона, бросил юноше.

— Я опять твой должник! — радостно воскликнул Вальнур. — Эх, жаль, что некому на тебя нападать…

Он звонко рассмеялся, посмотрел через плечо Грона на поросший лесом холм и весело прищурился.

— Вот разве что Рения захочет тебя обезоружить… хотя она, по-моему, и так тебя уже обезоружила.

Вольный боец резко обернулся. Захотелось громко крикнуть что-нибудь, рассмеяться, как Вальнур, или, раскинув руки и посильнее оттолкнувшись ногами от земли, прыгнуть прямо в небо, голубым вином Асканты пролившееся над головой…

По дороге, скользящей с холма, шла к ним босоногая девушка в темном платье.

Дальнейшее воспринималось Гроном как очаровательный сон. Как во сне он бежал навстречу Рении, как во сне обнимал ее, гладил пахнущие солнцем и лесом черные волосы, целовал теплые губы и милые глаза. Как во сне возвращался на поляну, держа на руках нежное легкое тело, прильнувшее к его груди. Как во сне слушал ее голос, удивительный, неповторимый голос, которым можно наслаждаться целую вечность…

Рения говорила о внезапно напавшей железной птице, о полете над лесом, о похожей на колодец пещере на вершине далекой скалы, куда железная птица принесла свою жертву. Дно пещеры было покрыто толстым слоем прелой листвы и сухих веток вперемешку с белыми черепами и костями, и лохмотьями чьих-то полуистлевших одежд…

Птица бросила Рению в этот каменный колодец, покружила над скалой, выслеживая новую добычу, и улетела. Рения не поддалась отчаянию и это, возможно, и спасло ее. Цепляясь за выступы, выискивая трещины в стене, девушка выкарабкалась из пещеры и бросилась через лес назад, к каменной гряде…

Рения говорила, заново переживая все случившееся, а Грон держал ее руку в своей — и никакие силы не могли теперь разлучить его с черноглазой дочерью лесоруба. Вальнур и Ал тоже слушали ее рассказ, и юноша, как всегда, не выдержал и воскликнул:

— На обратном пути надо будет расправиться с железной птицей!

— Мы уже на обратном пути. — Грон показал на сосуд.

Под бурное ликование Вальнура, схватившего сосуд, вольный боец снял со стрелы свою голубую повязку, вновь перевязал волосы.

— В Искалор!

— А потом ко мне, в Тезаро! — заявил Вальнур, любуясь чудесным напитком. — Все вместе! Ты, Грон, и ты, Ал, и ты, Рения, лучше соглашайтесь сразу, иначе увезу насильно! Слышишь, Грон?

«Как хорошо, — подумал вольный боец, закрыв глаза и запрокинув голову к солнцу. — Духи рассвета, как хорошо…».

Капли дождя упали ему на лицо, пахучие капли невесть откуда взявшегося дождя. Дождь пах цветочным вином, и на вкус был благоухающим цветочным вином, льющимся с неба…

6.

Кто-то невидимый с силой тер ему виски, разжимал губы, вливал в рот все то же ароматное цветочное вино. Он с усилием втянул в себя воздух, закашлялся, попытался открыть глаза, но не смог. Веки были тяжелыми; казалось, что на них лежат холодные камни. Во тьме плавали дрожащие красноватые пятна. Напрягшись, он все-таки сумел сделать глоток — и наконец исчез ком в горле, и стало чуть легче дышать. Из внешнего мира просочились далекие звуки.

— Гронгард, милый, очнись!.. Очнись, милый!..

Медленно, осторожно он начал копить силы, стараясь выбраться из пропасти забытья. Мысленно застонав от напряжения, разомкнул ресницы и тут же зажмурился от света.

— Гронгард, милый, я здесь… Я с тобой, Гронгард…

Он почувствовал, как легла на лоб нежная ладонь, стиснул зубы и опять попробовал открыть глаза. Отступала, отступала, смыкалась краями бесцветная пропасть забытья. Все плыло, кружилось, все казалось переплетением нечетких теней, постепенно обретающих знакомые очертания. Ветви с мелкими зазубренными листьями в вышине… Лицо Рении, склонившейся над ним… Дорогое осунувшееся лицо с встревоженными глазами…

Он с усилием приподнялся на локтях, потянулся к ней, не узнавая свое ослабевшее, непослушное тело. Давным-давно, в детстве, так же беспомощно лежал он после того, как, забравшись вместе с соседскими мальчишками в заросли чернолистника, провалился в липкую жижу — и так же встревоженно склонялась над ним мама.

— Ре… ния… Что… со мной?

Девушка заткнула пробкой флягу с цветочным вином, обняла его за шею, потянула на себя, помогая сесть.

— Не знаю, милый. Я вернулась… а ты лежишь здесь. — Глаза Рении наполнились слезами. — Я боялась, что ты умер…

Грон упирался рукой в землю, досадливо морщась от головокружения. Неужели он чем-то отравился? Или это виновато жаркое солнце? Не может быть, он ведь ел только обычную пищу из своих дорожных припасов, а солнце не могло с ним справиться даже в пустыне. Но куда девались Вальнур и Колдун, почему оставили его?

Жаркое солнце… Только сейчас он обратил внимание на то, что солнце едва начинало выползать из-за холма, а значит, было утро. Утро, а не день… Выходит, он провел в забытье и вчерашний день, и вечер, и ночь?

— Рения, со мной что-то случилось… Не помню, почему…

Головокружение почти исчезло, и он медленно осмотрелся. Все было, как и прежде: россыпь деревьев, остатки погребального костра, могильный холмик. Тонкая линия стрелы, вонзившейся в ствол над головой… и свисающая с оперения голубая повязка. Та самая повязка, которую он снял оттуда… Он прекрасно помнил, что снял ее оттуда!

Грон перевел взгляд на сосуд, стоящий под деревом, — и волна холода обрушилась на сердце.

— Рения… Это ты повесила мою повязку?

— Нет.

Еще не в силах поверить в ужасную правду, но уже зная ужасную правду, вольный боец все-таки спросил:

— Ты не видела Вальнура и Колдуна? Где они?

Глаза девушки расширились. Она обеспокоенно провела ладонью по лбу Грона.

— Что с тобой, милый? Ты ничего не помнишь? Не помнишь, как на нас напали, как убили Ала? Ты поехал искать Вальнура, а я осталась.

— А дальше? Что было дальше? Тебя унесла железная птица?

Грон, сам того не замечая, говорил все громче, почти кричал, и Рения обхватила руками его голову, прижала к себе.

— Успокойся, успокойся, мой Гронгард. Да, железная птица…

— Унесла на вершину скалы? А потом ты выбралась из пещеры и вернулась; и здесь, на этой поляне, были я, Вальнур и Колдун?

— Ми-илый! — чуть не плача, произнесла девушка. — Ты, наверное, бредил, тебе все привиделось. Не было никакой пещеры, не было Колдуна, не было Вальнура. Ты не нашел его?

Грон расслабленно лег, отрешенно уставился в небо и надтреснутым голосом попросил:

— Расскажи, как тебе удалось вернуться. Мне в самом деле многое привиделось.

Он слушал рассказ девушки и у него не оставалось больше никаких сомнений в том, что вино Асканты отнюдь не чудесный напиток счастья, а всего лишь вино. Странное, колдовское, дурманящее… Всего лишь вино.

Да, задремавшую Рению действительно похитила железная птица и понесла через гряду, через лес, далеко в сторону от дороги. А потом опустила на поляну в лесной глухомани, разжала хватку, проскрежетала что-о на своем птичьем языке и улетела, не причинив вреда, исчезла, как исчезает с пробуждением кошмарный сон…

Рения выросла в лесу, поэтому уверенно отправилась назад, к каменной гряде. Шла весь день, продираясь сквозь чащобу, ночь провела без сна, затаившись под кустами и пугаясь лесных шумов, держа наготове нож, а утром вновь пустилась в путь. И вышла к гряде, и добралась до поляны, где спокойно пасся конь и лежал под деревом безучастный ко всему вольный боец…

— Трясла, целовала, плакала, растирала вином, — со слезами на глазах говорила девушка. — Думала, ты уже не очнешься… Ох, как же страшно было!

Слезы Рении капнули на щеку Грона. Он вновь сел, крепко обнял девушку, принялся укачивать, как ребенка. Тихо сказал, только сейчас остро ощутив всю глубину разочарования, всю горечь несбывшихся надежд:

— Нет никакого напитка счастья. Есть просто напиток забвения. Обманный напиток.

Девушка пошевелилась в его объятиях.

— Почему обманный, Гронгард? Откуда ты знаешь?

Вольный боец взял сосуд.

— Вот оно, вино Асканты. Я попробовал его — и увидел сон, очень похожий на правду. Но всего лишь сон. Во сне вернулись Тинтан и Колдун… И Вальнур. Я ведь так и не нашел Вальнура, только его плащ на болоте… И ты тоже пришла во сне, и рассказала, как выбралась из пещеры железной птицы на вершине скалы… И мы все вместе собрались ехать назад, в Искалор. А потом уже не во сне, а наяву ты вернулась на эту поляну и сумела разбудить меня. А если бы не вернулась — я так и продолжал бы спать, принимая сон за правду, и спал бы до самой смерти. Я просто умер бы от голода во сне…

— Не может быть… — прошептала Рения.

— К сожалению, это именно так. Вино Асканты приносит счастье, но счастье это не настоящее, а обманное. Я был действительно счастлив во сне, но на самом-то деле никто не вернулся, кроме тебя… А теперь представь, что будет, если это вино и вправду не иссякает, и любой желающий может сделать хотя бы глоток. Разве ты не захотела бы, чтобы рядом вновь оказались твои мать и отец?

— И Лортан…

— И Лортан. Меня вновь ждет в нашем доме мама, Вальнур добился любви своей ясноглазой Оль, слепой и безногий певец Мером на нашем базаре прозрел и пустился в пляс, а погорельцы из Энессы обрели утерянный кров… Но ведь это только сон, Рения! У каждого он свой, и каждый счастлив в своем сне, а на самом деле ты представляешь, во что превратятся города и селения?

— Представляю. — Девушка поежилась. — Все погружаются в счастливый сон и умирают во сне…

— И настанет конец! Все переселятся сначала в мир сна, а потом в мир смерти. И даже если не все, даже если всего лишь десяток, семь, три, один-единственный человек… Зачем нам везти отсюда обман?

— Ты прав, милый. Давай спрячем его здесь, а тому человеку, что послал тебя, ты скажешь, что ничего не нашел.

— Нет. Я скажу ему правду, и он согласится с моим решением.

Девушка молча поцеловала его.

…Грон закопал сосуд под деревом со стрелой, тщательно утрамбовал землю сапогами. Снял с оперения стрелы голубую повязку, не в силах избавиться от ощущения, что совсем недавно уже делал это. Бросил прощальный взгляд на последнее пристанище Тинтана и Колдуна, еще раз мысленно попросил духов рассвета охранять погребальный костер и могилу. Он чувствовал сильный голод, но решил, что они с Ренией подкрепятся скудным содержимым сумы на равнине — на этой поляне кусок просто не полез бы в горло.

Поляна уже осталась позади и кони ступали по камням, когда Рения нарушила молчание.

— Может быть, я думаю неправильно, — сказала она, повернувшись к едущему рядом задумчивому Грону, — но ты уж меня прости. По-моему, уповать на какой-то напиток счастья было бы слишком… н-ну, просто, что ли. Даже если бы он на самом деле приносил счастье. Это, наверное, невозможно, такого не может быть. Плохо это или хорошо — я судить не могу… и нужно стараться быть счастливым без помощи всяких чудес… Я нескладно говорю, но ты ведь меня понимаешь, милый?

Грон обнял девушку за плечи, прижался щекой к ее щеке.

— Милая, твои слова понятны и совершенно справедливы. Попробуем сами добыть свое счастье.

…И вновь стелилась, стелилась, стелилась дорога, уплывали назад деревья, тянулась однообразная блеклая полоса пыльной придорожной травы, и только безоблачное небо было неподвижным, светлое небо, простирающееся над всем миром и равнодушное ко всему. И уже не казалась безбрежной страна, укрытая за Снежными Горами, страна, которую пересекали два всадника мужчина и женщина, потому что всадники знали: дорога не бесконечна, она приведет их к Снежным Горам. Никто не тревожил всадников, лес был тих, и не летали над ним железные птицы. Легко и весело бежали кони, словно им не терпелось вернуться домой, в Долину Темных Озер, но задумчив был всадник в голубом плаще, и молчалива была его босоногая спутница.

Оставались позади уже знакомые места: извилистое ущелье, в котором застыл смрадный запах разложения… Холм со сломанным арбалетом Вальнура… Поверхность зеркала и зеленый плащ на болоте… Грон дотянулся до него мечом, подобрал.

— Отвезу в Тезаро, отдам отцу Вальнура, — ответил он на молчаливый вопрос девушки. — А вот это, — он показал драконий коготь, — вручу ясноглазой Оль.

— Надо надеяться. А вдруг?.. — тихо сказала Рения.

Вольный боец посмотрел на нее и вздохнул.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, они мчались наперегонки, невольно увлекаясь азартом погони. Солнце, устав наблюдать за быстрым бегом коней, опускалось к горизонту, цепляясь за верхушки деревьев. Дорогу пересекли длинные тени, теплый воздух наполнился густым ароматом засыпающих цветов. Кони утомились, перешли на шаг, но Грон не делал привала, рассчитывая к ночи добраться до замка. Он хотел встретиться с тем сморщенным кривоногим карликом, о котором говорила девушка.

Карлик сказал озерным метателям, что он, Гронгард, находится в замке. Карлик дал им ключи, явно рассчитывая на то, что метатели расправятся с соперником. Карлик был союзником метателей, а значит — врагом. С врагом нужно было встретиться лицом к лицу.

Сумерки еще не успели перелиться через ту расплывчатую грань, за которой начинается ночь, когда Грон и Рения подъехали к замку. Замок был по-прежнему молчалив и темен, и казался неприступным, но массивная створка ворот со скрипом открылась, когда Грон, не слезая с коня, уперся в нее рукой. В провалах окон не видно было ни единого проблеска света, и только выше, в небе над башнями, разгорались звезды.

Они пересекли темный двор и оставили лошадей у коновязи. Грон захватил с собой суму с припасами и поднялся на высокое крыльцо под двускатным каменным навесом. Подергал тяжелое металлическое кольцо над замочной скважиной, а потом принялся стучать молотком, прикрепленным на цепи возле двери. Стук молотка, разрывая тишину, эхом отскочил от стен, заметался по двору, возносясь к плоским вершинам башен. В ответ раздались громкие беспорядочные звуки — это, хлопая крыльями, испуганно срывались с крыши и растворялись среди звезд большие птицы. Вверху задребезжало, открываясь, окно, и пронзительный голос сердито прокричал:

— Вы что, потеряли ключи?

Грон сразу сообразил, что их приняли за вернувшихся озерных метателей, еще раз грохнул молотком и ответил:

— Там не то, что твои ключи — голову потеряешь. Открывай, мы валимся с ног.

— Сейчас спущусь, — сказали уже другим тоном.

— А если он не один? — тихо произнесла Рения.

— Не думаю. — Грон вынул меч. — Колдун бы сказал.

Окно над крыльцом осветилось, и дрожащий отблеск упал на голую утрамбованную землю двора. Вскоре заскрежетал ключ, дверь приоткрылась — и вольный боец мгновенно шагнул внутрь, оттолкнув карлика со свечой в руке. Рения проскользнула следом.

Карлик охнул и поднял свечу повыше, вглядываясь в лица нежданных гостей. Беспокойно спросил:

— А где же Крут?

Грон окинул быстрым взглядом тщедушного кривоногого человечка в распахнутом полосатом халате, под которым бледнело костлявое тельце. Карлик явно был безоружен, и стук в дверь, вероятно, поднял его с постели. Длинные волосы карлика были взъерошены, маленькие припухшие глазки часто моргали и вдруг округлились при виде меча.

— Крут уже не вернется, — ответил вольный боец, убирая меч в ножны. И другие тоже.

Лицо карлика сморщилось еще больше, словно он собирался заплакать, мелко затряслись отвисающие щеки, звякнула связка ключей в руке.

— К-как же так? А вино?.. — Теперь он смотрел на Рению, и видно было, что он узнал ее, единственную женщину в отряде Крута. — Как же вино? Где Гронгард Странник?

— Гронгард Странник — это я, — сказал Грон. — На своих друзей метателей можешь больше не рассчитывать. Я же только что объяснил: ни один из них не вернется. И проводи нас куда-нибудь, где можно присесть, — не годится держать гостей у порога.

От усмешки вольного бойца карлик как будто стал еще меньше и, казалось, потерял дар речи. Громко сглотнув, он направился вперед, втянув голову в плечи и раскачиваясь на кривых ножках. Грон и Рения двинулись за ним. Бледное пламя свечи отразилось в знакомых круглых зеркалах, поочередно высветившихся из темноты. Чернели в простенках угасшие факелы. Поднявшись по широкой лестнице, карлик побрел в глубь коридора, свернул за угол. Вокруг было тихо, пахло пылью нежилого строения и плесенью.

Коридор уперся в дверь под каменной аркой. Карлик обернулся.

— Вот здесь, наверное, будет удобно, — сказал он испуганно-извиняющимся тоном, поворачивая дверную ручку.

Он зажег от своей свечи настенные факелы, и Грон с Ренией осмотрелись. В глубине просторной комнаты, у затянутой гобеленом стены, возвышалась широкая кровать, возле нее — два кресла с вычурными резными спинками и закругленными подлокотниками в виде изогнувшихся змей. Такие же кресла окружали темный овальный стол неподалеку от зарешеченного окна. Напротив стола, у противоположной стены, стоял обтянутый блестящей алой материей диван, на котором россыпью лежали большие и маленькие подушки с вышитыми узорами. В комнате чувствовался дух нежилого помещения.

«Просто склад старых вещей, которыми давно никто не пользуется», — подумал Грон, поставил суму на пол и сел за стол. Рения села рядом, а карлик остался стоять, держа свечу и связку ключей и затравленно глядя на вольного бойца.

— Садись, — сказал Грон, скрестив руки на столе и постукивая пальцами по темному гладкому дереву. — Я задам тебе несколько вопросов и, думаю, ты достаточно умен, чтобы понять: отвечать нужно только правду.

Карлик с готовностью поставил свечу, чуть не опрокинув подсвечник, взобрался на кресло, едва возвышаясь головой над столешницей.

— Я все расскажу, — торопливо пообещал он, запахивая халат и продолжая трясти щеками.

— Вот и хорошо, — с деланным миролюбием произнес Грон. — Тогда мы поладим. Откуда ты меня знаешь? Я что-то не припомню, чтобы встречал тебя в Искалоре или где-нибудь еще.

Карлик выставил руки перед собой, зажмурился и отчаянно замотал головой.

— Я тебя вовсе не знаю!

— Не знаешь? — Вольный боец медленно вытащил кинжал и аккуратно положил на стол. — Может быть, я ошибаюсь, и это не ты сказал озерным метателям, что я в замке?

— Да!.. Я!.. Да!.. — Карлик прижал руки к впалой груди. — Но я тебя действительно не знаю. Я ведь тебя никогда не видел, я просто знал, что там, — карлик показал пальцем в потолок, — находится Гронгард Странник, который направляется за вином Асканты.

— Откуда ты знал? Кто тебе это сказал?

— Н-никто… — выдавил карлик. — Проснулся и просто знал, что там, в комнате, Гронгард Странник… Там, наверху… Там… Г-гронгард Странник… Никто не говорил, клянусь!

Вольный боец, угрожающе сдвинув брови, взял кинжал и выразительно посмотрел на трясущегося человечка.

— Н-никто… Клянусь! — продолжал бормотать карлик со слезами на глазах.

«А ведь все это фантазии Колдуна, — внезапно подумал Грон. — Он ведь и карлика сотворил, и определил его поступки… еще до воплощения… Возможно, карлик и в самом деле ничего не знает?».

— Чей это замок? — спросил он. — Кто ты, как здесь оказался?

— Я здесь никак не оказался, — поспешно ответил карлик. — Я здесь всегда. Меня зовут Фай. Этот замок ничей… — Карлик замялся. — То есть, я не знаю, чей он. Я здесь живу, всегда…

— Один? — спросила Рения, с ногами забравшаяся в кресло.

Фай настороженно взглянул на нее, виновато развел руками, вздохнул.

— Один, сколько себя помню.

Грон устало потер переносицу и подумал, что Фай, похоже, не лжет. Возникший из фантазии Колдуна, он всю жизнь провел в этом замке, затерянном в неведомых краях и тоже созданном воображением нездешнего человека. Вот только что же было у Фая с озерными метателями?

— Почему ты сказал метателям, что я в замке? О чем они с тобой говорили?

Лицо Фая исказилось от испуга.

— Я не знаю, почему… Просто мне казалось… я почему-то думал, что надо сказать… Я ведь не знал, зачем они ищут тебя! — Карлик опять умоляюще прижал руки к груди. — А Крут сказал, что им нужен Гронгард Странник. Он назвал себя Крутом… Сказал, что они… что вы вместе должны ехать за вином Асканты… Вот я и… Но я ведь даже не подозревал!..

— А ты знаешь, что такое вино Асканты? — спросил Грон.

Щеки Фая перестали трястись, глаза задумчиво сощурились, лицо исказила болезненная гримаса.

— Конечно, знаю, — тяжело вздохнул он, потершись подбородком о сложенные на столе руки. — Это исполнение желаний.

— Исполнение желаний, — грустно повторил Грон и взглянул на Рению.

Девушка утомленно устроила голову на спинке кресла и видно было, что она из последних сил борется со сном. Тревожная ночь в лесу, долгий путь к замку… Вольный боец и сам чувствовал почти непреодолимое желание, сняв сапоги, повалиться на алый диван и спать, спать, спать, восстанавливая силы, отнятые напитком забвения.

— Ладно, — сказал он, убирая кинжал со стола. — Есть где умыться с дороги? Мы здесь переночуем, а завтра отправимся дальше, в Искалор.

Карлик вскинул голову, словно не веря услышанному. Глаза его заблестели.

— Вам удалось забрать вино Асканты?

Сонливость сразу оставила Грона. Уже не раз он убеждался, что кое с кем из незнакомцев надо быть осторожным.

— Это тебя не касается, — отрезал он и нетерпеливо повторил вопрос: Так где же здесь умыться? Или здесь нет воды?

— Сейчас, сейчас, — зачастил оживившийся Фай, соскакивая с кресла. Пойдемте, я покажу. И ужин тоже будет, я принесу, только все холодное — я же вас не ждал. — И поспешно добавил извиняющимся тоном: — Если, конечно, подождете, я приготовлю и горячее…

— Не надо, — остановил его Грон. — Удовольствуемся и холодным. Веди умываться.

Они вышли из комнаты и вновь направились по темному коридору. Грон думал о том, что ни он, ни Рения не прикоснутся к ужину Фая, а обойдутся последними припасами из дорожной сумки. Даже если на столе будут обжаренные в бионском масле сердца молодых легкокрылов. Еще в детстве отец рассказывал ему, как черные ползуны отравили Ординга Скитальца… Они не притронутся к ужину, но пусть карлик об этом не знает. Грон запоздало уличил себя в том, что именно здесь, в этом замке, уже поступал неосторожно: ел пищу, предложенную Колдуном, пил чужое вино. И хорошо еще, что оказалось — Колдун не враг…

Они спустились по одним скрипучим ступеням, потом поднялись по другим, и очутились перед темным квадратным проемом в стене. По обеим сторонам проема стояли длинные скамейки.

— Сейчас будет светло, — пообещал Фай и скрылся в темноте.

Грон незамедлительно последовал за ним и оказался возле невысокого деревянного барьера. Карлик торопливо зажигал факелы, передвигаясь вдоль стены, и шарканье его ног было хорошо слышно в гулком пустом пространстве.

— О, тут целое озеро! — восхищенно сказала Рения, облокотившись о барьер.

Каменные стены просторного круглого зала плавно переходили в высокий куполообразный потолок, теряющийся в темноте. Барьер кольцом замыкался вокруг большого бассейна, прерываясь в нескольких местах пологими лестницами, ведущими в спокойную прозрачную воду. Пламя факелов высвечивало ровное дно, выложенное белыми плитками. Посредине бассейна возвышалась каменная чаша, наполненная темной густой жидкостью. Грон ощутил слабый освежающий запах локнийской натирки, который нельзя спутать ни с каким другим, и изумленно покачал головой. Локнийскую натирку привозили в Искалор издалека, из-за самой Земи-реки, и на больших торгах за один кувшин отдавали, случалось, не только три четверти меры, но еще и сорочку или сапоги в придачу. Натирка, правда, того стоила. А тут была целая огромная чаша!

— Сначала ты, — сказал он Рении, когда Фай вернулся, обойдя по кругу весь бассейн. — А я с хозяином пока посижу там, на лавке. А потом ты с ним посидишь.

— Но я бы пока принес ужин, — возразил было карлик, но Грон властно поднял руку.

— Мы не спешим. Будет так, как я сказал.

— Делай как хочешь, — покорно вздохнул Фай.

Вволю наплававшись в теплой воде, смыв с помощью локнийской натирки пыль и пот, сняв сонливость и усталость, освежившиеся и бодрые Грон и Рения вместе с Фаем покинули бассейн и направились назад. Потом карлик под присмотром Грона сходил за провизией.

Вольный боец мысленно застонал при виде того, что появилось на столе. Там было нарезанное большими ломтями мясо, остро и аппетитно пахнущая зелень, холодные, но от этого не менее привлекательные слоистые пышные лепешки, сочные куски рыбы, переложенные поджаренными кругляшками, золотистая прозрачная икра… Отведав глазами все эти яства, он вздохнул и сказал Рении:

— Пойдем с нами.

— Куда? — одновременно спросили карлик и девушка, карлик с испугом, а девушка с недоумением; она не отрывала взгляда от заставленного едой стола.

— Проводим хозяина в его спальню. — Грон повернулся к Фаю. — Мы поужинаем сами, а тебя я на всякий случай запру до утра. Давай ключ и не обижайся — мне просто приходится быть недоверчивым. А я хочу спать спокойно.

Карлик молча заморгал, открыл рот, собираясь что-то сказать, но не сказал, а тяжело заковылял к выходу.

— Идем, идем, Рения, — поторопил Грон девушку, задержавшуюся у стола. — Не сомневайся, без ужина не останемся.

Под ужином он, к собственному сожалению, подразумевал всего лишь остатки провизии из дорожной сумы.

Комната Фая находилась за изгибом коридора и не отличалась особым убранством. В ней находились узкая кровать, низкий столик и табурет, и полки с широкобокими кувшинами вдоль затянутой гобеленом стены. На полу лежали потертые звериные шкуры со свалявшимся черным мехом. Зарешеченное окно выходило в темный двор.

— Дай ключи, — напомнил Грон, показывая на связку, которую карлик не выпускал из рук. — Какой из них?

Фай молча перебрал звякающие ключи, выбрал нужный и протянул связку вольному бойцу.

— Не обижайся, — повторил Грон. — Утром я тебя открою. Тогда и поблагодарю за ночлег.

Карлик исподлобья взглянул на него и пробормотал:

— Ни от кого не дождешься благодарности. Никогда…

— Ну-ну, не бурчи, — сказал вольный боец, вставляя ключ в замочную скважину. — Нам с Ренией обязательно нужно вернуться, предстоит слишком много дел. Если хочешь — можем взять и тебя.

Карлик вздрогнул, ожесточенно потер трясущиеся щеки и поднес руку к горлу. И вдруг тихо, с бульканьем, засмеялся и тут же оборвал смех.

— Фай надеется, что скоро сам сможет отправиться туда, куда ему захочется.

Эти слова были сказаны тоном, настолько не вязавшимся с обликом и всем поведением карлика, что Грон некоторое время удивленно рассматривал неподвижного уродца.

— Как знаешь, — наконец сказал он, вышел в коридор, где ждала его Рения, и повернул ключ, оставив Фая взаперти.

7.

Ночная Сестра светила в окно, и тени от решетки косыми клетками расчерчивали пол. Комната была переполнена тишиной, комната словно погрузилась на дно неподвижного ночного омута, поглотившего все звуки. И не слышно было, как дышит Рения.

Вольный боец кашлянул, поправил подушку, повернулся к гобелену, освещенному ночным светилом. Самое время было уснуть, отдохнуть перед возвращением к Снежным Горам, но сон почему-то не шел, сон заблудился где-то среди звезд, сон бродил по безмолвному лесу, слепо тычась в деревья и кусты, и никак не мог отыскать дорогу к одинокому угрюмому замку…

Вместо роскошного ужина, ожидающего на столе, Грон извлек из сумы хлеб и последний кусок сыра, протянул Рении флягу с остатками цветочного вина. Потом погасил факелы и пожелал девушке хорошего отдыха. Разделся и устроился на диване, укрывшись обнаруженным среди подушек тонким покрывалом.

Но уснуть никак не удавалось. Вольный боец вслушивался, вслушивался, вслушивался в тишину, пытаясь различить дыхание девушки, а перед глазами упорно стоял и никак не желал исчезнуть образ Рении, лежащей на широкой кровати и ждущей… Нежные плечи… Податливые губы… Шелковистая восхитительная кожа…

Он, стиснув зубы, лег на живот, уткнулся лицом в подушку, задыхаясь, дрожа от бешеных толчков бурлящей крови. Попытался немедленно отогнать от себя будоражащее видение, но попытка не удалась.

«Надо встать, — лихорадочно думал Грон. — Встать, выйти отсюда, прыгнуть в бассейн и плавать до полного изнеможения…».

И вдруг сквозь густой слой тишины пробился к нему далекий, еле слышный шепот:

— Милый… иди ко мне… Иди ко мне, Гронгард…

Он не поверил в этот шепот, он сказал себе, что это просто шумит взбудораженная кровь, а сам уже рывком поднял голову, вглядываясь в пронизанный светом Ночной Сестры полумрак в дальнем конце комнаты. Высокая кровать казалась белым облаком, спорхнувшим с небесных высот.

— Иди ко мне, Гронгард…

Девушка, приподнявшись, манила его обнаженной рукой и шептала, шептала…

…И были ураган и долгий полет, провалы и воспарения, полное исчезновение, отчаянный рывок к поверхности и новое исчезновение… В ласках они учились друг у друга, теряли и вновь находили друг друга, помогали друг другу, погружались и возносились, не расплетая объятий. Ночной свет струился над их гибкими горячими телами, над их единым телом, нежные и страстным, страстным и нежным, познающим самое себя под тихую музыку звезд. И все повторялось и повторялось, до исступления, безумства и окончательного сладостно-опустошающего полного растворения…

А потом он лежал, продолжая обнимать уснувшую Рению, вдыхая запах ее волос, и медленно уплывал куда-то по спокойной реке, над которой неспешно поднималось огромное солнце. Слегка колыхалась вода, слабое течение несло его все дальше и дальше, и со всех сторон подступала, обнимала уютными лапами теплая тишина. Тишина убаюкивала, мягко ложилась на сомкнутые веки, обещая покой, — и вдруг прервалась, превратилась в отдаленное шарканье шагов.

Он осторожно высвободил руку из-под плеча спящей девушки, сел на кровати, вслушиваясь в приближающиеся звуки. Сомнений не было — по коридору к их двери шел Фай, неведомо как освободившийся из запертой комнаты, шел, не таясь, словно не боялся разбудить спящих… Или уверенный в том, что спящие уже никогда не проснутся?

Грон вскочил, бесшумно бросился к дивану, возле которого лежали одежда и оружие. Быстро лег, натянул покрывало. Он решил проследить за действиями карлика, хотя догадывался, какими они будут. Шаги звучали уже совсем рядом с дверью, и темнота вдруг отступила, когда Фай шагнул в комнату со свечой в руке. На нем был тот же полосатый халат. Карлик немного постоял у двери и вперевалку направился в сторону стола. Споткнулся о лежащую возле кресла суму Грона, присел, поставил на пол свечу и принялся шарить в суме, стуча пустыми флягами и выбрасывая белье, и, по-видимому, действительно, нисколько не заботясь о том, чтобы соблюдать осторожность.

— Напрасно стараешься, — сказал Грон, потянувшись за одеждой. — Того, что ты ищешь, там нет.

Услышав голос вольного бойца, Фай испуганно вскрикнул, подался назад и, не удержавшись на ногах, сел на пол.

— Не думал, что мертвые могут заговорить? Ты ведь полагал, что отравил нас, не так ли?

Грон встал и подошел к карлику, обхватившему голову руками. Отодвинул ногой суму, поднял Фая за воротник и подтолкнул к креслу. Карлик упал на колени, вцепился в ножки кресла и сгорбился, ожидая удара.

— Не так ли, Фай? — повысив голос, повторил Грон. — Ты же хотел отравить нас, чтобы забрать вино Асканты. Куда ты подложил отраву — в кувшин? Или посыпал ею мясо вместо соли?

— В кувшин, — сдавленно отозвался карлик.

— А из комнаты выбрался через ход за гобеленом? Вижу, здесь полным-полно потайных ходов.

— Да! Да! — завизжал Фай, подняв голову и сверля вольного бойца ненавидящим взглядом. — Да, я хотел вас отравить, я все продумал, давным-давно продумал! Если бы вернулся не ты, а озерные метатели — я отравил бы озерных метателей, всех до одного, и вино Асканты было бы моим! Я тоже хочу счастья, я тоже хочу быть красивым и стройным, я не хочу вот этого! — Фай обеими ладонями ударил себя по кривым ножкам. — Чем я хуже других, чем? Почему я обречен плеваться, глядя на свое отражение в зеркале? За что мне такое?

Он бросал слова, сверкая глазами, лицо его исказилось и было страшным. Разбуженная его воплями Рения, завернувшись в простыню, подбежала к Грону и непонимающе глядела на беснующегося на полу уродца.

— Все думают только о себе, — кричал карлик, — никому и в голову не придет поделиться хотя бы глоточком… нет, скорее перегрызут тебе горло, но ни за что не поделятся даже самой малой крохой своего счастья… Только себе, только себе! Да если бы я мог добраться до вина, я отпил бы всего лишь глоток — а остальное отдал бы другим несчастным вроде меня, слышите? Отдал бы! Но я не смог пройти сквозь эту невидимую стену, я не смог добраться до вина… О-о, сколько раз я был там — и все напрасно, напрасно!.. Можете убить меня, но я всех вас ненавижу, ненавижу!..

Грон растерянно отступил от плачущего человека, потрясающего яростно сжатыми кулаками.

— Так это твой платок я нашел возле белого шара?..

— Ненавижу! Каждый думает только о себе… Ненавижу… — всхлипывал Фай.

Грон повернулся к Рении. На лице девушки были грусть и сострадание. Вольный боец с силой потер лоб, присел на корточки и участливо посмотрел на карлика.

— Перестань, Фай. Согласись, добиваться счастья с помощью отравы не очень-то хорошо. И потом, с чего ты взял, что вино Асканты у нас?

— Потому что ты вернулся оттуда, — процедил Фай.

— Но ведь и ты вернулся, и еще раньше меня.

— Вино у тебя, я же сразу понял, как только ты явился сюда. Вино у тебя! — Карлик быстро подполз к Грону и уткнулся головой в его колени. Дай хоть глоточек, хоть каплю, мне больше не надо, дай хоть каплю, я тоже хочу быть красивым…

Грон резко встал.

— У меня нет вина, Фай.

— Дай хоть глоточек, — продолжал умолять карлик. — Я уеду отсюда, из этого замка, из этих проклятых лесов! Мне здесь все надоело… День за днем, ночь за ночью, и снова день за днем… Я уеду, я тоже хочу счастья… Уеду, пусть даже придется оставить ее здесь, оставить одну… Я не могу быть все время с ней, я тоже хочу счастья, я оставлю ее..

— Кого ты оставишь здесь? — насторожился Грон.

— Ее… — измученно прошептал Фай. — Асканту…

— Что? — медленно переспросил вольный боец. — Что ты сказал?

— Асканта здесь, а замке? — перебивая его, воскликнула Рения.

— Да, она здесь, — вяло отозвался карлик. — Там, в подземелье…

Некоторое время Грон не мог вымолвить ни слова. Рения тоже молчала, с силой сжимая его руку. Фай скрючился на полу и, казалось, впал в забытье. Чуть потрескивая, горела свеча на полу.

— И давно она… здесь? — наконец смог произнести Грон.

Карлик провел по лицу рукавом халата, шумно вздохнул и пробурчал:

— Не знаю. Еще до меня. — Он закачался всем телом. — Сколько раз я спускался туда, сколько раз умолял: сжалься, убери стену, пусти к вину! Обещал сделать только один глоток и вернуться назад… Нет, не сжалилась…

— Ты разговаривал с ней? Она говорила с тобой? — спросил потрясенный Грон.

— Увы! — вздохнул Фай. — Она лежит и спит, а может быть, она давно умерла — не знаю. Она ничего не отвечает… Никогда не отвечает…

— Веди нас к ней! Я хочу увидеть ее!

Карлик остро взглянул на вольного бойца.

— Хорошо, я отведу вас к ней. Но сначала дайте хоть каплю ее вина.

Грон быстро подошел к суме, резко перевернул, вытряхнул содержимое на пол. Опять присел перед карликом, горячо сказал, глядя в его печальные глаза:

— Фай, могу поклясться самой страшной клятвой, какой только ты захочешь; я и Рения поклянемся вместе. Поверь, у нас нет вина Асканты. И вообще нет никакого напитка счастья, а есть напиток забвения. Он навевает прекрасные сны, но не может изменить жизнь человеческую; напротив, он ведет к смерти. Такой напиток никому не нужен, Фай, и его у нас нет. Вот здесь, в этой комнате, вся наша одежда, все, что мы имеем, — ты можешь проверить сам.

— Неправда, — прошептал карлик и поводил пальцем перед лицом Грона. Неправда, этого не может быть. Не может быть!..

— Это правда, Фай, — с грустью сказал вольный боец. — Клянусь, это правда. Отцом своим клянусь.

— Это правда, — подтвердила Рения.

«Зачем Асканта прилетела сюда, зачем взяла с собой это вино? — подумал Грон, глядя на окаменевшее лицо Фая; даже щеки карлика перестали трястись, а глаза превратились в узкие щели, утонув в складках кожи. — Кто и где придумал этот напиток, рождающий ложь? Неужели она хотела создать мир грез, стать владычицей счастливых, господствовать в стране обмана, даруя своим подданным ложное счастье?.. Кто она, Асканта?..».

— Я действительно нашел вино Асканты, — сказал Грон. — Я знал заклинание. Невидимая стена исчезла, белый шар растворился, и я забрал сосуд с напитком…

— Где, где он? — выкрикнул карлик, блеснув глазами.

— Выслушай меня, Фай. Я забрал сосуд и попробовал напиток. Тот самый, что называют вином Асканты. Поверь, я увидел всего лишь сон. Приятный сон, в котором сбылось то, о чем я думал. Но всего лишь сон, который мог кончиться смертью, если бы Рения не привела меня в чувство. Во сне вернулся Вальнур Рай, ожил Колдун, ожил мой конь, но на деле-то ничего не изменилось, Фай. — Он помолчал. — Покажи ее. Отведи нас к ней.

Карлик долго оставался неподвижным, и в тишине было слышно только его хриплое дыхание. Наконец он поднял голову, с усмешкой обвел глазами вольного бойца и девушку и сказал бесцветным голосом:

— Мне все понятно. Каждый думает только о себе. Никто не думает о других, никому нет дела до других. Никому ни до кого нет никакого дела…

— О чем ты, Фай? — Грон отошел к дивану и начал натягивать сапоги.

— Все о том же… Вы ведь выпили вино Асканты. — Карлик обвиняюще поднял руку, и Рения, которая тоже направилась одеваться, остановилась и огорченно посмотрела на него. — Выпили его сами, потому что вам нет никакого дела до других. И с Крутом вы расправились, чтобы не делиться с ним. Впрочем, точно так же и он, если бы сумел, расправился с вами.

— Ты ошибаешься, Фай, — возразил Грон, но карлик не слушал его.

— Выпили сами, — опустошенно повторил он и медленно поднялся, подобрав подсвечник с оплывшей свечой. — Отдай мне ключи. Я покажу вам ее, вы увидите ту, что исполнила ваши желания. Ведь это ее вино уберегло вас этой ночью от смерти, не так ли?

Грон молча протянул карлику связку ключей. Возражать было бесполезно. Карлик был несчастен, карлик потерял последнюю надежду и никогда уже не поверит, что надежда его была несбыточной.

В полном молчании они вновь пустились в путь по длинным темным коридорам. Повороты, низкие арки, узкие лестницы, ведущие вниз, в подземное чрево замка; покрытые копотью каменные стены, неожиданные струи прохладного воздуха, чуть слышно шипящего в черных дырах отдушин; большие крючья в сводчатом потолке…

Фай, не оборачиваясь, вперевалку шел первым, и его сгорбленная фигурка казалась несчастной. Рения, держась за локоть вольного бойца, осторожно ступала босыми ногами по потемневшим от времени доскам, поглядывая на гулкие провалы пустых ниш. Грон отсчитывал повороты, запоминая путь в этом лабиринте, и мысленно стараясь представить, в каком месте замка они находятся. Когда карлик остановился у перехваченной железными полосами двери с засовом и большим висячим замком, вольный боец довольно уверенно предположил, что они спустились глубоко под землю и очутились под боковой башней, расположенной слева от ворот.

— Подержи, — буркнул Фай, протягивая Грону свечу.

Выбрав нужный ключ, он с громким щелчком открыл замок, с усилием отодвинул тяжелый засов. Толкнул отворившуюся со скрежетом дверь.

— Вот она, исполнительница ваших желаний.

Стены небольшого помещения, выложенные из белого камня, искрились от света. Высокий потолок, конусообразно сужаясь, словно втягивался в широкое отверстие, которое, возможно, колодцем пронизывало всю башню до самого верха. Каменный выступ за дверью образовывал неширокую площадку, отвесно обрывающуюся в темную глубину. А неподалеку от края площадки, прямо в пустоте, ни на что не опираясь, и не подвешенный ни за какие цепи, парил светящийся ровным неярким светом прозрачный ящик, подобный большим аквариумам, в которых приезжающие в Искалор торговцы держат живую рыбу.

Но в этом ящике не было воды, и не было рыбы. Там, сложив руки на груди, лежала женщина. Приблизившись к самому краю площадки, Грон впился взглядом в звездную жительницу, которая покоилась с закрытыми глазами посреди помещения, словно вырубленного в толще горного льда. Строгое спокойное лицо с тонкими бледными губами и округлым подбородком; узкие дуги бровей, прямой нос. Лоб обрамлен слегка вьющимися темными волосами, крупные локоны прильнули к впалым щекам. Красивое женское лицо, чем-то похожее на лицо мамы… Только отчужденное, равнодушное ко всему окружающему, словно плывущее сквозь нездешний, неведомый, непрерывный сон… Странная одежда, какая-то блестящая серая ткань, облегающая узкоплечую фигуру… Тело до пояса закрыто таким же блестящим серым покрывалом, и ни единой складки, ни единой морщинки на нем, будто и не покрывало это, а туго натянутая кожа… И странный свет, струящийся ниоткуда свет, подчеркивающий полную неподвижность тела…

— Асканта… — прошептал Грон, вглядываясь, до рези в глазах вглядываясь в застывшее строгое и красивое лицо.

«Она словно спит… А вдруг она и вправду спит, сама отведав свой напиток? Спит и видит бесконечные счастливые сны…».

Фай внезапно рухнул на колени, протягивая руки к светящемуся ложу Асканты.

— Асканта, я каждый день приходил к тебе, — глухо заговорил он, — я просил тебя, но ты не выполнила мою просьбу. А теперь твоего вина больше нет, его выпили вот эти чужеземцы — и их желания исполнились… Почему ты не услышала меня, почему ты никогда не слышишь меня? Почему ты предпочла этих чужеземцев мне, ведь я ежедневно взывал к тебе, я никогда надолго не покидал тебя?.. Вот так ты отвечаешь на преданность и верность? Прошу, у-мо-ля-ю, смилуйся надо мной, дай мне хоть глоток твоего вина, хоть одну-единственную каплю!..

Вольному бойцу на мгновение показалось, что ресницы Асканты чуть дрогнули, и у него перехватило дыхание — но нет, по-прежнему неподвижным было бледное лицо женщины со звезд, лицо, словно изваянное изо льда. Карлик застыл у края площадки, продолжая простирать руки над темным провалом, ожидая чуда, — и вдруг вскочил и взвизгнул:

— Ненавижу!

Он бросился к открытой двери, и прежде чем Грон успел что-либо сообразить, с лязгом выдернул из скоб железный засов.

— Ненавижу-у!.. Ты не хочешь выполнить мою просьбу!

Вопль Фая взметнулся под потолок. Промчавшись с засовом наперевес мимо Грона, карлик прыгнул в пустоту и, размахнувшись в полете, с невероятной силой обрушил удар на верхнюю поверхность ложа Асканты. Раздался громкий треск, свет померк, и карлик, скользнув на животе по наклонившейся усыпальнице, с криком сорвался вниз. Через несколько мгновений крик резко оборвался, и из глубины донесся звук глухого удара.

Сияние, идущее от ложа Асканты, померкло, но стены помещения продолжали гореть холодным неярким огнем. Грон подался вперед, вглядываясь в покрытую сеткой трещин поверхность усыпальницы.

— Духи рассвета!..

Усыпальница была пуста. Тело Асканты исчезло, словно растворилось вместе с покрывалом. Прозрачные стенки — и пустота…

— Где она? — срывающимся голосом проговорила Рения.

«Неужели она такой же обман, как и сны, которые навевает ее вино? потрясенно думал Грон. — Неужели ее не было там, в усыпальнице, а была всего лишь видимость, наподобие призраков? Видимость, рассеявшаяся в пыль, распавшаяся от удара несчастного Фая… Бедный Фай… Неужели все обман?.. Зачем она когда-то сошла со звезд?..».

— Пойдем. — Он взял за руку Рению, зачарованно глядящую на померкшую пустую усыпальницу. — Будем искать выход и собираться в путь. Фаю мы уже ничем не поможем.

— Хранители лесного костра, мне кажется, что все это сон! — тихо сказала девушка.

«Сон… Чей-то долгий печальный сон…».

…Небо уже светлело, растворяя усталые звезды, когда Грон и Рения, захватив с собой припасы из кладовой карлика, выехали из ворот. Над выжженной пустошью стелился легкий туман, в предрассветном полумраке проступали далекие деревья и кусты, и заброшенной казалась дорога, с которой ветер давно уже стер следы копыт. Дорога услужливо ложилась под ноги коней, дорога была извилистой и длинной, но не бесконечной — в конце пути возвышались знакомые Снежные Горы, а за ними начиналась пустыня, а за пустыней — много других дорог, и все они вели в Искалор.

«И все-таки вино Асканты есть, — думал Грон, глядя на Рению. — И оно действительно приносит счастье. Кто знает, может быть, не глотни я вина и Рения никогда не вернулась бы ко мне, не оживила меня — и нам не суждено было бы вернуться… И быть вместе…».

Предстояло еще много трудных, печальных и опасных дел, но вольный боец знал: он и Рения всегда будут вместе.

Уже въезжая в лес, они услышали отдаленный шум за спиной и обернулись. Под безмятежным небом рушились башни и стены мрачного замка. Рушились и таяли в воздухе, не успев коснуться земли. Через несколько коротких мгновений ничего уже не напоминало о том, что на равнине только что вздымалась угрюмая громада — и только стая черных птиц, взбудораженно крича, металась в вышине.

Грон крепко прижал к себе побледневшую Рению и они проводили глазами унесшихся к горизонту птиц.

— Кажется, все позади, милый, — прошептала она, пряча голову у него на груди.

— А мне кажется — все впереди, — ответил вольный боец, касаясь рукой ее дивных волос.

Дорога текла сквозь лес, и редел, исчезал невесомый утренний туман.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЧАША МЕДЕИ.

1.

В просторном дворе росли дубы и тополя. Двухэтажный дом, с рябых стен которого кусками отвалилась штукатурка, был окружен кустами цветущей сирени; ее густой аромат растекался в воздухе. В окнах застыли отблески уходящего за сараи солнца. На скамейке возле крыльца сидела пожилая женщина и вязала. Взглянула поверх очков на тех, кто вошел в ворота, и спицы замерли в ее руках. Щурила глаза, ждала, когда двое мужчин подойдут поближе.

— Здравствуйте, тетя Люба. Сосед ваш дома?

Женщина молчала, поджав губы. Наконец узнала, отложила вязание, поправила очки.

— Здравствуйте, здравствуйте. Чтой-то редко вы к приятелю-то наведываетесь. Поди уж с прошлой осени не были?

— Дела, тетя Люба, дела. Мы ведь опять проездом. Дома он сейчас?

Женщина оглянулась на окно, под которым рос смородиновый куст, пожала плечами.

— Редко я его вижу, чем-то он там занят все время, и в будни, и в выходные. То стучит чем-то, будто ящики колотит, а то чтой-то вроде жжет паленым тянет. Дня четыре уже не видела, и сегодня вроде бы не выходил. Я, правда, с утра на рынок, а потом по магазинам. Да вы зайдите, позвоните, звонок-то у него работает вроде. В вообще затворником человек живет — сам никуда, и к нему никто. Спросишь: чем живешь? — улыбается. Не надо, говорит, Любовь Егоровна, для души заботиться, что есть и пить; лучше, говорит, посмотрите на птиц небесных. Не сеют, мол, не жнут, а Бог их все одно кормит. Только уж больно задумчивый приятель ваш, больно неразговорчивый. Жениться бы ему надо, я давно ему советую, так он только рукой машет…

— Хорошо, тетя Люба. Пойдем мы, посмотрим на эту лилию полевую.

В узком коридоре застоялся полумрак, слегка пахло чем-то горелым. Под лестницей у стены громоздились картонные ящики с каким-то хламом, поблескивал спицами велосипед без заднего колеса. Дверь наискосок от лестницы была обита черным изодранным дерматином, из-под которого торчали свалявшиеся клочья серой ваты.

— Дверь — зеркало души, — с усмешкой заметил один из них и нажал на кнопку звонка.

— Плевать он хотел на дверь, — отозвался другой. — Он же внутри себя живет.

Сквозь дверь слышно было прерывистое глухое жужжание звонка.

— Спит, что ли? — с сомнением сказал звонивший и потянул на себя дверную ручку.

Дверь неожиданно легко и беззвучно отворилась, и запах горелого стал сильней. Двое вошли в полутемную тесную прихожую. Всю стену напротив вешалки занимали деревянные полки. Они поднимались от пола почти до самого потолка и были тесно заставлены книгами вперемежку с пухлыми картонными папками, из которых высовывались загнутые края исписанных мелким почерком листов и помятые ученические тетради.

Распахнутая дверь справа вела на кухню. На газовой плите одна в другой стояло несколько кастрюль, небольшой тазик и еще какая-то утварь, просторный стол у окна тоже был завален множеством предметов. Создавалось впечатление, что все эти чашки, ступки, флаконы, термосы, мензурки, банки, металлические реторты, разнообразные пакеты и газетные свертки кто-то грудой вывалил из необъятного мешка и так и оставил, даже не пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка. Здесь тоже было много книг и тетрадей, стопками сложенных на двух перекошенных табуретках возле раковины.

— Последний день Помпеи, — пробормотал один из гостей и, пройдя вдоль книжных полок, открыл дверь в комнату.

И застыл на пороге. Второй заглянул через его плечо.

В комнате теснились старомодный круглый стол, покрытый свисающей до пола скатертью, и такой же допотопный диван, неуклюжий исцарапанный шифоньер с мутным расколотым зеркалом, этажерка с книгами и несколько венских стульев с закругленными темно-коричневыми спинками. Торшер с тумбочкой стоял впритык к еще одному столу — полированному, с красной настольной лампой, усеянному книгами, журналами и исписанными мелким почерком обрывками бумаг. Окно, выходящее в палисадник, было закрыто и воздух в комнате был спертым и каким-то горьковатым.

— Господи, что с ним? — встревоженно сказал гость, вошедший первым, и начал пробираться к дивану, разгребая стулья.

На диване лежал на спине человек средних лет в сером свитере и помятых брюках. Глаза его были закрыты, сухие губы плотно сжаты, запавшие щеки покрывала черная щетина. Руки, обращенные ладонями вверх, безвольно лежали вдоль тела. В позе человека было что-то безнадежное…

— Беги, вызывай скорую!

Один из гостей выскочил из квартиры, толчком распахнул дверь на крыльцо, возле которого продолжала сидеть женщина с вязанием.

— Тетя Люба, откуда здесь можно позвонить?..

2.

Белый «рафик» с красной полосой выехал со двора, увозя в больницу хозяина захламленной квартиры; вместе с больным или пострадавшим уехал и один из гостей. Тетя Люба, забыв про вязание, охала на скамейке, а второй гость остался в комнате, ожидая приезда милиции. Открыл форточку, бесцельно подошел к полированному столу с раскрытыми книгами, журналами и грудой бумаг. Придвинул стул, сел, скользнул взглядом по строчкам, подчеркнутым красным карандашом.

«Сгущались сумерки. Прекрасная Дева в небесно-голубом одеянии и с чудесным факелом в руке начала зажигать фонари вдоль дороги к внутренним Вратам. Я поспешил дальше, но был напуган ужасным львом, сидевшим на цепи и загородившим мне дорогу. Как только он увидел меня, тут же поднялся и двинулся ко мне со страшным рыком…»

Человек почему-то оглянулся на диван, перевернул несколько страниц и вновь обнаружил следы красного карандаша.

«В нагретой ванне у Птицы вылезли все перья и жидкость растворила их, став от этого голубой, а Птица вышла голой, как новорожденный младенец. Затем мы продолжали нагревать ванну, пока вся жидкость из нее не испарилась, а на дне не остался голубой камень…»

Человек отложил книгу, посмотрел на название.

«Химическая свадьба Христиана Розенкрейца в году 1459».

Придвинул другую, тоже раскрытую, с полями, испещренными непонятными карандашными пометками.

«Дракон и тигр — это свинец и ртуть, свинец и ртуть — это вода и огонь, вода и огонь — это девица и отрок…» «Если в промежутке имею пятно мелькнувшего света, ощущаемого в поле киновари — это на дне воды сокровенная жемчужина, внутри земли желтый росток, в это время один ян приходит снова, как будто красное солнце начинает подниматься, освещает бирюзовое море, как туман и как дым, как скрытое и как явное — тогда свинец-огонь рождается!»

Человек, нахмурившись, перебрал стопку журналов — между ними лежали отдельные вырезки, потертые на сгибах.

«Простой здравый смысл принуждает нас взять для изготовления нашего философского камня ртуть и серу…» «Солнце, луна, агат суть камни. Но наши камни мертвы под землей. Сами по себе они не действуют…»

Он попытался разобрать мелкий почерк на бумажных обрывках.

«Сны, приходящие к нам воротами из кости слоновой, Лживы, несбыточны, верить никто из людей им не должен».

Внизу было написано:

«Гом. Одиссея».

А рядом, в столбик, шла еще одна цитата:

«Белые створы других изукрашены костью слоновой, Маны, однако, из них только лживые сны высылают».

И чуть ниже:

«Верг. Энеида».

На отдельном листке крупными печатными буквами было трижды написано одно и то же:

«Чаша Медеи. Чаша Медеи. Чаша Медеи».

Под этим словами был изображен сосуд, похожий на древнегреческую амфору. Сбоку, наискосок, размещалось несколько фраз:

«Тезей появился в Афинах и Медея разгадала его тайну. Уговорила мужа отравить Тезея. Получила согласие. Приготовила в своей чаше отраву».

В нижней части листка вновь было написано:

«Чаша Медеи»

— и нарисована карандашом обыкновенная чайная чашка.

Человек опять оглянулся на диван. Там, на полу, возле диванной ножки, стояла чайная чашка без ручки с остатками какой-то жидкости на дне.

3.

Губы лежащего на простыне мужчины шевельнулись, и фигуры в белых халатах замерли, прекратили свои манипуляции.

— Завтра… будем… в Искалоре, Рения… — прошептал он. — Отец… обрадуется…

Шепот стих. Глаза лежащего так и не открылись.

4.

— Ну что, есть надежда?

Человек, который ожидал в коридоре, шагнул навстречу врачу, вышедшему из стеклянных дверей, до самого верха закрашенных белой краской.

Врач, не отвечая, достал сигарету, закурил и бросил спичку в угол.

— Что с ним? Он… будет жить?

Врач молча курил.

5.

День был теплым и безветренным, и дремали, распростершись под солнцем, луга с высокой зеленой травой. Кони вынесли седоков на плоскую вершину холма, у подножия которого блестела нитка ручья. Грон приставил ладонь ко лбу, рассматривая возникшую вдали светлую стену, плавающую в легкой дымке. Стена окаймляла горизонт, нависая над далекими лесами.

— Снежные Горы, — сказал вольный боец и повернулся к девушке. Видишь, Снежные Горы. Осталось совсем немного.

Они, пришпорив коней, помчались вниз по склону, по единственной дороге, ведущей из этих пространств к пещере, тоннелем пронизывающей толщу гор. Мир был переполнен солнцем, мир дышал им в лица теплым ветром скачки, мир расстилался лугами и вздымался горами, мир жил, пульсировал яркими красками дней и темными красками ночей, его освещали солнце и звезды, и бродили в вышине облака, и проливались дожди… Небо накрывало его синей чашей, но было не властно над ним. Мир жил…

Кони несли Грона и Рению навстречу новым событиям, и все ближе был Искалор.

Другой мир, мир вне времени и пространства — это мир вашей собственной души. Герман Гессе

НАЙТИ ЭДЕМ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. К ЗАКОЛДОВАННЫМ ДЕРЕВЬЯМ.

Слабый шум возник в ночи — это ветер шел с Иордана, заставляя шелестеть Умирающий Лес — и гнилью понесло с болота. Павел поморщился. С самого детства, после случая с медведем, болотный запах вызывал у него отвращение, и он просто заставлял себя лезть в болота, но так и не мог к нему привыкнуть. Да, и днем тут не пахло цветами, а уж ночью… Правда, ночью он был в этих местах только раз, года четыре назад, возвращаясь из Броселиандского леса. Тогда он чуть не сбился с пути — небо было беззвездным накануне сезона дождей, — но все-таки выбрался к могиле Безумной Ларисы, прошел вдоль болота к дому Хромого Яноша, да там и заночевал, хоть до города было всего ничего — устал, набродившись по чащобе. И вот опять пришлось…

Он потуже стянул пояс крутки, перекатился со спины на живот, скрипнул зубами от злости. Злость и не думала уходить, злость переполняла его темной холодной водой. «Куклы безмозглые, — подумал он, выдирая пальцами из земли неподатливую шершавую траву, — всех бы вас в это болото! Нашли дьявола…».

Что делать дальше, он не знал. Не оставаться же до конца дней своих в лесу и жить отшельником, как тот же Хромой Янош или Иону из-за Байкала… А Петр с ручья Медведя-Убийцы? Изгнали из Вифлеема за нежелание работать так что, хорошо ему теперь живется? Опух от своего горького пойла. И как оставить родителей? Ладно, пусть отец если не на работе, то в питейке, но мама… И почему это он должен уходить из города и скрываться? Из-за кучки этих подвыпивших завсегдатаев питейки, напуганных и направленных, без сомнения, Черным Стражем?.. Предупреждал ведь Черный Страж!

Павел вжался лицом в кулаки и заскреб ботинками по жесткой траве. «Не та-кой, не та-кой… — билось в висках. — Да, не такой! А вы почему такие, вы, дорогие жители Города У Лесного Ручья, и вы, Плясуны, и вы, Могучие Быки, и вы, иерусалимцы? Кто виноват, что я не такой, как вы?..».

Он лежал в низком кустарнике возле Болота Пяти Пропавших, деревья шелестели все тише, потому что сгущалась ночь, усыпляя ветер, и только звезды спокойно горели во славу Создателя Мира.

Как все-таки легко можно запугать кого угодно! Несколько слов — и все поверили, что он, Павел, — враг. И кто поверил? Те самые парни, с которыми он не раз сидел в питейке, и бок о бок махал кайлом в шахте, и валил лес, и укладывал шпалы, и ворочал глыбы в каменоломне, и восстанавливал мост, снесенный в сезон дождей взбесившимся Иорданом. Считал приятелями… А когда зазвенели стекла в окнах его дома и покатились по полу камни, и вздрогнул огонь свечей, когда с грохотом рухнула выбитая дверь — кого он увидел за окнами и в дверном проеме? Не Авдия ли, не Богдана, не Давида, не Вацлава, не Иоанна?..

Он успел только вскочить из-за стола, а они лезли, лезли, размахивали палками и автоматами, кричали: «Враг Создателя!» — и крепким синим пивом разило от них, и тени их, кривляясь, прыгали по стенам, выталкивая из комнаты дрожащий свет свечей, и встревоженно шуршали страницы лежащей на столе книги.

Их враждебность отозвалась в висках острой болью, и он понял, что сейчас ему придется туго, и не потому, что он так уж ненавистен им ничего плохого он никому не сделал, даже наоборот, вспомнить хотя бы Йожефа Игрока, — а потому только, что так приказал Черный Страж. И вот тогда от испуга он разозлился. Да, он сначала испугался от неожиданности а кто не испугается? — но злость мгновенно вытеснила испуг, и под кожей лба, выше переносицы, привычно закололо, словно он ткнулся лицом в колючую сосновую ветку. Он выпустил из руки табурет и пристальным и злым взглядом обвел их потные искаженные лица.

Словно видение Иезекииля предстало перед ними — вмиг исчезли из разбитых окон и от двери. Только глухие удары о землю и об изгородь, да раза два — погромче, будто по пустой бочке — видно кого-то угораздило перелететь во двор к родителям и врезаться головой в автомобиль, мама там держала всякий хлам. Только сдавленные крики и испуганная ругань. И еще треск — значит, беседку сломали, куклы безмозглые, хорошая была беседка, сам мастерил, сосны тащил аж от Пустоши Молнии, и ведь не прошло и полдня, как доделал.

Он метнулся к вешалке, сорвал куртку — быстрее, пока не опомнились! подхватил ботинки и бросился к двери. Выскочил в темноту и по шевелящемуся, охающему пробрался к изгороди. Подумал с сожалением о том, что дом ведь могут подпалить, дикари иорданские, а жалко дома, еще и года не простоял, но, добежав до первых деревьев, решил: побоятся, ведь так и город запросто полыхнет, не потушишь. Сзади бестолково кричали во дворе. Началась стрельба — сперва захлопали одиночные выстрелы, потом затрещали очереди, пули с визгом рвали листву, то ближе, то дальше — и он, стараясь не шуметь, взял левее, к Скользкой Поляне, то и дело натыкаясь на невидимые в темноте стволы. До облавы дело вряд ли дойдет, думал он, какая там ночью облава? — но лучше все-таки не рисковать, не искать шальную пулю и переждать до утра где-нибудь у болота — туда-то они уж наверняка не сунутся.

Вскоре автоматный перестук прекратился, лес приглушил все звуки, и только биение сердца сопровождало его на пути к Болоту Пяти Пропавших.

Павел вздохнул и потер лоб ладонью. Как там в сказках: утро вечера мудренее? Эх, если бы в жизни было, как в сказках…

Ночь словно бы стала еще чернее, превратилась в настоящую тьму египетскую, и звезды не в силах были справиться с ней. Что-то вздохнуло, чавкнуло в болоте за спиной, потом затрещало впереди, там, где могила Безумной Ларисы — холмик под соснами, поросший зелеными розами, а на холмике крест. Медведь? Вряд ли, медведей они давно распугали, загнали вглубь Броселианда, да и треск не тот. Вот волк — да, похоже, волки недавно и на лесоповал забегали, Гжегош в питейке рассказывал. Только что ему, Павлу, волки? Мало он, что ли, с ними встречался за восемь лет, когда бродил по лесам? И он ведь не безоружный. Павел опять потер лоб и зло усмехнулся. Здесь, вот оно, здесь, его оружие — так ударит любого волка о дерево, куда там Самсону с ослиной челюстью! Безотказное. Проверенное.

А если это на могиле что-то творится?..

Павел передернул плечами, машинально перекрестился и прошептал:

— Будь со мной, Создатель!

Затаил дыхание, прислушиваясь, но треск больше не повторялся. И сразу нахлынул стыд, да такой стыд, что ушам стало горячо. А еще презирал эту перепуганную ораву! Сам-то, сам… Ведь убежден, давно уже убежден, что нет никакого дела Создателю до мира, сотворил его когда-то и удалился, и рассчитывать надо только на себя, на собственные силы, но вот ведь что делает привычка: чуть что — и пальцы сами складываются для крестного знамения, словно подталкивает кто-то, и губы сами собой бормочут: «Будь со мной, Создатель…» Где он, этот Создатель, помог ли кому-нибудь хоть раз? Ну, создал и создал — и нет его больше с нами. Разве что явился однажды Небесным Громом, да и то можно поспорить… Самим, самим действовать надо.

И потом, мало ли что с пьяных глаз могло когда-то привидеться Длинному Николаю? Ну чего это он вдруг очутился ночью у могилы? Ясное дело, хватил лишнего в питейке и потянуло прогуляться в лес. А там заснул, а ночью пришел в себя и примерещилась ему какая-то черная фигура. Шла, видите ли, мимо могилы. Во-первых, на то и ночь, чтобы все черным казалось, а во-вторых, с чего бы это Ларисе в могиле не лежалось? Ну, повесилась на сосне, ну, там же и похоронили, и розы посадили, и крест поставили — факт? Факт. Никто еще после смерти не гулял и гулять уже не будет. Это тоже факт. Ведь только в сказке Лазарь выходил из пещеры в пеленах и платке, а на деле никто никогда сюда уже не вернется. Кладбища все растут и растут, а в городах, как старики говорят, раньше было гораздо многолюдней. Взять тот же Иерусалим — ведь половина домов уже пустует, а то и больше. Или Устье. Да что говорить, на собственной-то улице много людей насчитаешь? Так кто из тех, умерших, вернулся? Верить в это чепуха, он давно не верит. А бояться — чепуха вдвойне. В себя надо верить.

Павел сел, подтянул колени к подбородку, обхватил руками. Злость проходила, словно истекала из него и растворялась в ночи.

Черная фигура… Ну так что с того, что черная фигура? Может быть, это Черному Стражу не спалось, если он вообще спит…

Разговор с Черным Стражем и послужил причиной того, что ему, Павлу, теперь приходилось отсиживаться в кустах у болота. Случилось это только вчера, нет, уже позавчера, в пятницу, тридцать третьего февраля. Он с другими парнями отработал свой месяц на ремонте деревянной дороги за Иорданом, там, где развилка к Холмам и Эдему. Дождались новую бригаду, направленную городским Советом, передали, как положено, инструмент, погрузились на дрезины и направились с ветерком к городу. У моста случилась заминка. Шла снизу лодка из Иерусалима, с ткацкой фабрики, и то ли гребцы были с похмелья, то ли груз сдвинулся к борту, то ли по какой-то другой причине, но перевернулась она у моста, хорошо, что недалеко от берега. У воды суетилась полиция, маячил кто-то из членов Совета, обсыхали на солнышке удрученные гребцы, а городские парни вылавливали мешки из воды и грузили на телеги. Лошади недовольно ревели, рыли землю когтистыми лапами, надрывали горло полицейские, на мосту толпились любопытствующие. В общем, пришлось задержаться. Зато уж потом — прямиком в питейку.

Они сидели в питейке, рассеченное пожарной каланчой солнце сползало за Иорданский лес, белокурая улыбчивая Ревекка шариком каталась по залу, разнося пиво и водку, и Богдан так и норовил задрать ей юбку, когда она пролетала мимо него, а Лайош с Авелем Шевчуком уже расставили шашки и сгорбились над доской, как парочка роденовских мыслителей. Наступал обычный вечер после окончания работы и впереди был целый месяц безделья.

Павел потягивал кисловатое пиво, строил планы на будущее. Через месяц он собирался просить Совет направить его в полицию, а до того доделать беседку во дворе, а потом подняться на лодке по Иордану до Устья, а дальше по Ховару, и попробовать добраться до истоков — так далеко в той стороне он еще не бывал. Пиво слегка туманило голову, напротив него за рассохшимся скрипучим столом деловито поднимали и опускали кружки Длинный Николай, Авдий и Вацлав, и Павла опять потянуло порассуждать, поделиться своими мыслями — хотя бесполезное это было занятие — тем, о чем думалось давно, еще с юношеских лет. Тогда он не мог общаться с людьми, но теперь, спасибо Колдуну, был совершенно здоров, а в пеших походах по Лесной Стране вообще не имел равных.

Питейка наполнялась гулом, подручные Ревекки (в этом месяце помогали голубоглазая Ирина с набережной и степенная Агарь Филипенко) распахнули окна, но все равно над столами клубился сизый табачный дым. Дверь то и дело открывалась, впуская жителей близлежащих кварталов. Павел увидел отца, помахал рукой, приглашая, но отец был с приятелем — постоянным плотником Иштваном — и направился вместе с ним в дальний угол за бочками, где собирались любители крепких напитков и игры в «подкидного дурака» на интерес.

— Слушайте, парни. — Павел подался через стол к Длинному Николаю, Авдию и Вацлаву. — А все-таки Создатель чего-то недодумал, я уже говорил.

Он действительно это уже говорил, только всякий раз ему выпадали другие собеседники, потому что состав рабочих бригад постоянно менялся. Авдий с Вацлавом переглянулись и продолжали молча и медленно потягивать пиво, а Длинный Николай не сводил затуманенного взгляда с голубоглазой Ирины.

— Смотрите сами, — настойчиво продолжал Павел, возбужденный пивом. Создатель сотворил Лесную Страну, подцепил в небе солнце, развесил звезды и дал жизнь предкам-основателям. А зачем, спрашивается? — Павел поочередно оглядел лица слушателей. Лица оставались довольно-таки безучастными, но ощущаемый им общий фон был благожелательным. — Все мы работаем, все одеты, обуты, захотим — вот тебе и яблоки, вот тебе и апельсины. — Он кивнул на блюдо со слегка удлиненными коричневыми и нежно-голубыми пушистыми плодами, которое только что поставила на стол Агарь. — А есть мы редко хотим. Все, слава Создателю, здоровы…

— А говорят, в Эдеме двое на той неделе поплыли через Геннисаретское, и обоих мачтой пришибло чуть не до смерти, — лениво произнес Авдий, поднявшись, чтобы прикурить от свечи.

— Да я же не о том! — воскликнул Павел, обрадованный, что его, оказывается, слушают. — Здоровы — то есть, не болеем. То есть, почти не болеем, — поправился он, потому что все-таки была Безумная Лариса (хотя безумная ли?), и был когда-то немой и все равно что безногий мальчик Павел Корнилов. — В общем, жить бы и жить. Но вы смотрите, что делается: на десять умерших приходится только один родившийся, и врачи бессильны что-то изменить. Я специально не подсчитывал, конечно, но примерно так оно и есть. Что же получается? Создатель сотворил людей, люди создали города, дороги проложили, мосты построили — а в итоге нас все меньше и меньше, и если так дальше пойдет — через сотню-другую лет тут будут сплошные кладбища. Вся Лесная Страна будет сплошным кладбищем, понимаете?

— Ты бы не очень шумел, — сказали рядом.

Павел повернул голову и обнаружил незаметно подсевшего к столу Седого Даниила, как всегда подтянутого, выбритого, в белой куртке с аккуратно заштопанным рукавом. Седой Даниил сидел неподвижно и прямо.

— А что? Я просто рассуждаю. И это еще не все. Возьмем предков-основателей. Они ведь были творцами, они же фантазировать умели, и как фантазировать! Мы разве сможем написать такие книги? Новую Библию сможем придумать? Мы разве что-нибудь вообще можем написать? Какой же фантазией нужно было обладать, каким громаднейшим воображением, чтобы создать, продумать до деталей, до мельчайших подробностей целые миры, выдумать и расписать так, что в них просто хочется верить! А мы? Мы даже не знаем могил этих людей. Умеем ли мы так фантазировать? — Павел навалился грудью на стол, ожидая ответа от полудремлющих слушателей.

У Авдия и Вацлава был скучающий вид, они даже пиво пить перестали и моргали в дыму, а Длинный Николай дремал, привалившись спиной к столбу, подпирающему потолок. Потом Авдий вытер рот рукавом и неторопливо сказал:

— Безумная Лариса, помнится, тоже стихи писала.

— Какие стихи? — удивился Павел.

— А не помню какие. — Авдий вяло пожал плечами. — Да только писала.

— Я помню, — сказал Седой Даниил. — Но сейчас говорить не хочу.

— Ладно! — Павел стукнул по столу ребром ладони. — Одна Безумная Лариса — и все. Может быть, еще два-три человека на все наши города. Не маловато ли? Пойдем дальше. Рисунки в книгах. Опять та же самая неукротимая фантазия, поистине неисчерпаемая и непостижимая выдумка. Кто подсказывал предкам сюжеты, как могли они сотворить то, чего нет и никогда не было? Какие-то невообразимые города, странные люди и животные, и множество вообще непонятного. Мы ведь просто не знаем, что же там изображено…

— Ну, художники-то у нас есть, — заметил Седой Даниил.

— Есть-то есть, но они рисуют только то, что видят.

— Понимаю. — Седой Даниил заинтересованно посмотрел на возбужденного Павла. — Позволь продолжить твою мысль. Мы не представляем, как основатели создавали автомобили и танки, каково назначение телевизоров, радиоприемников и магнитофонов. Мы знаем, что название этих маленьких коробочек — радиоприемники. От родителей узнали, а те от своих родителей. Как и многие другие слова. Танки. Автомобили. Бронетранспортеры. Радиоприемники находятся в автомобилях, но для чего служат — не имеем ни малейшего понятия. Так?

— Именно! Именно! — От громких возгласов Павла Длинный Николай очнулся и сразу же потянулся за кружкой. Авдий и Вацлав уже перешли на водку, принесенную легконогой Ириной. — Мы на десять голов ниже основателей, но почему? Чем мы от них отличаемся? Почему медленно вымираем?

Седой Даниил придвинулся вплотную к Павлу, покосился на потерявших всякий интерес к разговору Николая, Авдия и Вацлава (исчезновение интереса Павел почувствовал, потому что фон изменился) и прошептал, почти касаясь его уха гладким подбородком:

— Наверное, все дело в том, что Создатель сотворил Лесную Страну совсем другой. Именно такой, как она изображена в книгах. А потом изменил свой замысел и сегодня мы имеем то, что имеем. Почему он это сделал и зачем мы идем туда, куда идем — знает только он, а нам знать не дано. Даже Посвященным. Даже Стражам.

Седой Даниил откачнулся и вновь превратился в столб. У Павла мурашки побежали по спине, он уловил отчужденность этого худощавого девяностолетнего мужчины, который лет через двадцать-тридцать успокоится на городском кладбище и не доживет до того, до чего имеет шансы дожить он, Павел: до заброшенных городов, которые будут слепо глядеть внутрь себя стеклами окон пустых домов, до рухнувших в воду мостов, выброшенных на берег паромов, сгнивших деревянных дорог, заросших лесной травой. Такова воля Создателя… Но почему именно такова воля Создателя? И есть ли она эта воля? Может быть, дело здесь в людях, а не в Создателе?..

На этот вопрос у Павла не было ответа.

Может быть, Седой Даниил и прав, думал Павел, и действительно Создатель сотворил мир совсем другим, таким, как его видели основатели, а потом почему-то переменил свой замысел. Подобная история о сотворении, только в искаженном виде, изложена в сказочной Библии, книге, написанной, возможно, одним из предков-основателей по имени Моисей, хотя Библия все-таки не более, чем сказка. Может быть. Тогда получают хоть какое-то объяснение эти видения, вот уже три года посещающие его после ночи, проведенной у Странного Озера… Оцепенение — и видения, именно видения, а не сны, ведь во сне можно увидеть, пусть даже преломленно, как сквозь плохое стекло, только то, что когда-то пережил, почувствовал, ощутил сам но как может присниться то, чему нет никакого подобия в Лесной Стране, чего не читал в книгах и не видел на рисунках? Если согласиться с точкой зрения Даниила — тогда хоть что-то прояснится. Он, Павел, приобрел способность видеть то, что видели когда-то его предки-основатели в том, первом варианте мира, измененном потом Создателем по неведомой людям причине, а может быть и вовсе без причин. Просто, действительно, такова была его воля…

Павел покосился на застывшего собеседника. Может быть, Седой Даниил поймет и другое? То, что ему, Павлу, пришло в голову давним дождливым вечером в родительском доме, в маленькой комнате с книгами и медвежьей шкурой — подарком Колдуна в честь невероятного исцеления. То, от чего тогда перехватило дыхание и похолодело внутри. То, что потом хоть и не перестало казаться нелепостью, потому что искажало незыблемое учение о Создателе Мира, но непрерывно цепляло, задевало душу, словно заноза, словно венец из терна, возложенный на голову сказочного страдальца Иисуса. То, что хоть и считал он сказкой, но сказкой очень заманчивой…

— Даниил, — тихо позвал Павел.

Мужчина с длинными седыми волосами взглянул на него внимательными серыми глазами, словно ждал, когда сквозь гомон и звон кружек, сквозь цокот быстрых каблучков, нестройное пение и ругань к нему пробьется голос Павла.

— Даниил, у меня еще один вопрос. Как ты думаешь, может быть, эта Франция, Изумрудный Город, Нью-Йорк, Назарет… Россия, Королевство Кривых Зеркал… Чермное море, Тихий океан… все это… то, что в книгах… Павел перевел дух. Даниил, не мигая, смотрел на него. — Может быть, эта Земля… и вправду… была где-то… и основатели… — он сглотнул, помнили ее?

Глаза Даниила на мгновение расширились и вдруг погасли, словно в их глубине кто-то задул свечи. Он поднялся, навис над Павлом и сухо произнес:

— Никогда не говори такое никому — иначе можешь…

Даниил оборвал себя и быстро направился к двери, высокий и худой, словно мачта, и полы его расстегнутой белой куртки трепетали, как парус. Дверь за ним закрылась, а Павел все смотрел вслед. Рядом вели громкий спотыкающийся разговор Длинный Николай и Авдий; Вацлав уже спал, зарыв лицо в блюдо с раздавленными яблоками и апельсинами. Павел улыбался, потому что сухость и строгость Седого Даниила не могли скрыть благожелательный фон, который Павел воспринял как невесомое теплое дуновение — и это значило, что Даниил тоже верит в Землю, только никому не говорит о своей вере.

Даниила можно было понять. Он боялся Посвященных, боялся, что его обвинят в посягательстве на учение о Создателе Мира. Боязнь эту Павел тоже ощутил, она шла вместе с фоном благожелательности, почти перекрывая его. Да, такие обвинения — дело серьезное. Посвященные могут поставить в известность Совет, довести до тюрьмы. Хотя, если вдуматься — за что? Если учение ложно — его следует заменить другим, истинным. Кому станет от этого хуже? И ведь он, Павел, не отвергает саму веру в Создателя, просто исправляет ее. Допустим, кроме Лесной Страны была еще и Земля, откуда Создатель по каким-то своим соображениям перенес предков-основателей. Может быть, он создал не один, а два мира… или больше? Значит, Создатель еще могущественнее, чем думали раньше. Посвященные должны только похвалить его, Павла, за такое расширение границ учения. Так что бояться тут нечего, нет никаких оснований распинать его на Голгофе, и можно говорить об этом во весь голос.

И вот почему он никогда раньше не высказывал то, что высказал Седому Даниилу: его никто не слушал. Никогда никто не слушал, не слышал и не хотел понять. Все были заняты своими делами, всем было наплевать на будущее Лесной Страны… Что это — леность ума? Непробиваемое равнодушие? Средство самозащиты?

Он никогда не беседовал с Даниилом, как-то не приходилось… А Даниил оказался единомышленником. И может быть, не единственным…

Павел радостно крутнулся на скамье, поймал за подол проплывавшую мимо Агарь и снял с подноса кружку пива. На душе было весело, хотелось присоединиться к пению сидящих возле бочек грузчиков. Он сделал только несколько глотков, когда внезапно пение оборвалось, стихла ругань картежников, и общий гомон понизился в тоне, сник, развалился на отдельные неуверенные голоса, которые звучали все тише. Он обернулся, не отрываясь от кружки, и увидел неторопливо идущего от двери прямо к его столу Черного Стража.

Стражи были самыми загадочными жителями Лесной Страны. Каждый город имел своего Стража: Город У Лесного Ручья — Черного, Капернаум — Желтого, Устье — Зеленого, Могучие Быки — Красного, Иорданские Люди — Фиолетового, Эдем — Коричневого, Холмы — Оранжевого, Город Матери Божьей — Голубого, Вавилон — Розового, Город Плясунов — белого, Иерусалим — Серого и так далее, до городов за Долиной Трех Озер и Гнилым Болотом, за реками Ховар и Фисон. Никто не знал их имен, и они никому, насколько было известно Павлу, не сообщали свое имя, и называли их по цвету неизменных длинных плащей с капюшонами. Никто не знал, почему они Стражи и что охраняют, но все называли их именно так, и заведено это было, наверное, еще со времен предков-основателей. Стражи не участвовали ни в каких работах, и единственной, по наблюдениям Павла, их обязанностью было освящение всех новых строений. Павел не раз видел, как Черный Страж в одиночку заходил в пропахший свежим деревом дом, а новоселы терпеливо ждали во дворе, а потом долго кланялись вслед. Черный Страж в прошлом году освятил и дом Павла.

Стражей сторонились и относились к ним боязливо и неприязненно, хотя никому они не делали ничего плохого. На еженедельных общих молениях в храмах Посвященные никогда не забывали упомянуть Стражей как самых угодных Создателю Мира слуг, которые когда-то помогли ему справиться с силами Внешней Тьмы. Бытовало мнение, впрочем, ни на чем особенном не основанное, что Стражи бессмертны (просто долго живут, потому что бездельничают, давно уже думал Павел), что они не спят и совсем не едят, как обычные люди, которые хоть и редко, но все-таки нуждаются в пище. Возможно, Черный Страж и спал, и ел — но кто входил в его дом? Дом Черного Стража стоял за пять улиц от дома Павла, но у Павла никогда не возникало желания зайти в гости. Как и у других. Никто и никогда, даже напившийся вдребезги Лука Громила, не осмеливался поднять руку на Черного Стража. Черный Страж стоял выше Посвященных. Кто знает, может быть и вправду Стражи с давних времен были слугами Создателя Мира?.. И все-таки осознание своих необычных способностей ставило Павла в собственных глазах как минимум вровень с Черным Стражем, который подобных способностей не проявлял.

Тем не менее, отголосок давней непонятной боязни Стражей заставил-таки чуть сжаться сердце и Павел невольно напрягся, исподлобья наблюдая, как Черный Страж приближается к нему, шурша по рассохшимся доскам длинным, тускло блестящим плащом. Ревекка застыла у бочки, не замечая, что пиво льется на пол через край кружки, Ирина с подносом выглядывала из-за колонны, Агарь, не отрывая глаз от Стража, на ощупь собирала со стола огрызки яблок. Павел отчетливо ощущал фон почтительности и боязни, растекшийся в питейке. Насколько он знал, Черный Страж никогда еще не появлялся здесь, разве что в тот день, когда питейка впервые открыла свои двери перед посетителями.

Длинный Николай и Авдий отпрянули от стола, а Павел поднялся навстречу Черному Стражу. Он почему-то был уверен, что тот направляется именно к нему. Страж остановился, как будто наткнулся на невидимую преграду. Бесстрастные глаза на узком бледном лице под капюшоном смотрели в упор, словно не замечая ничего окружающего. Павел не чувствовал никакого фона; создавалось впечатление, что Страж не испытывает эмоций.

— Павел Корнилов, — утвердительно и равнодушно произнес Страж, глядя на Павла снизу вверх.

Последние разговоры смолкли. Вся питейка превратилась в единое ухоглазое существо, вслушивающееся и всматривающееся в явление Черного Стража Павлу Корнилову. Павел молча ждал продолжения.

— Возникла необходимость побеседовать.

— Если возникла — давай, побеседуем, — не без вызова отозвался Павел и похлопал по скамье рядом с собой, где недавно сидел Седой Даниил. Пива?

Черный Страж отрицательно покачал головой.

— Предлагаю выйти отсюда и побеседовать в другом месте.

Павел пожал плечами, поставил кружку и выбрался из-за стола. В молчании питейки они направились к двери — поскрипывали доски пола, с легким свистом шуршал плащ — и вышли на улицу, на каменные плиты небольшой площади перед питейкой. Уже почти стемнело, кое-где светились окна, издалека доносилось пение — это пели женщины у ручья.

— Туда. — Черный Страж поднял и тут же опустил руку, словно ему трудно было держать ее на весу. — Там не помешают.

«Кто бы это осмелился тебе помешать?» — подумал Павел и пошел вслед за слугой Создателя Мира на другую сторону площади, где в окружении тополей темнела длинноствольная туша вросшего в землю танка.

Он молча сел на скамью за танком, а Страж остался стоять, почти сливаясь с толстым стволом тополя.

— Чем обязан вниманием? — вспомнив фразу из книги, спросил Павел, пытаясь ироничностью обращения преодолеть неуверенность перед Стражем и непонятно откуда взявшуюся тревогу. Никакого фона по-прежнему не ощущалось, как не ощущалось его, скажем, от того же танка за спиной.

— Необходимо побеседовать, — незамедлительно отозвался Страж, размеренно роняя слова. — Я должен это сделать. У Совета много забот, однако он обязан держать в поле зрения каждого горожанина. Павел Корнилов, тебя это тоже касается.

— А при чем здесь Совет? Ты что, выполняешь поручение Совета?

— Считай, что так, — после некоторой заминки ответил Черный Страж.

Павел хорошо знал функции выборного Совета. Совет занимался всеми хозяйственными делами, Совет заботился о порядке в городе, но чтобы Совет лез в дела каждого горожанина?.. Но чтобы Совет давал поручения Черному Стражнику вести какие-то там беседы?.. Вообще давал поручения — кому? Черному Стражу? Это не укладывалось в голове, такого еще не бывало, по крайней мере, на памяти Павла, но он решил не выпытывать. Вероятно, слуга Создателя Мира знал, что делал.

— Ну-ну, какая же это беседа? — Павел был заинтригован и удивлен.

— Вопрос. Излагал ли ты в этом заведении, — Черный Страж показал на приземистое здание питейки, из окон которой опять раздавались пение и ругань, — свои мысли о том, для чего создан человек?

— Ах, во-от оно что, — недоуменно протянул Павел. — Ну, говорил кому-то, уже и не помню, кому. Так и что из этого? Кажется, ни Совет, ни Посвященные разговаривать не запрещают.

— И зачем же, по-твоему, создан человек?

— Это что, и есть предмет нашей беседы? — с легкой насмешкой спросил Павел.

— Я хочу, чтобы ты сформулировал свое мнение, — невозмутимо ответил Страж.

— Ага, Совет, значит, хочет. Могу повторить.

Черный Страж был очень непонятным человеком и ссориться с ним не стоило. Да и повода не было. Мыслей своих, того, о чем думалось в комнате по вечерам и в долгих странствиях по Лесной Стране, Павел никогда и не собирался скрывать.

— Может быть, я не совсем н-ну… не так гладко, как, например, Моисей… — Павел замялся. — В общем, если посмотреть вокруг — все постепенно разрушается, правильно? Иордан подмывает берег, обрыв Ванды вон уже куда отступил, и так после каждого сезона дождей. Тот же Умирающий лес: сухие деревья падают, рассыпаются в труху, в гниль — и уже не поднимутся в Иосафате… Галилейское море постепенно высыхает, Капернаум раньше у самой воды стоял, а теперь где? Деревянные дороги без нашего вмешательства и года не продержатся. А овраг в Вавилоне? Он же после дождей все шире и шире, в прошлом году туда дом свалился…

— Знаю, — перебил Черный Страж. — Какие выводы?

— Вот и выводы. Мир сам собой разрушается, приходит в упадок, поваленные деревья никогда без вмешательства человека в дом не превратятся, камни в набережную не уложатся, наоборот…

— Все стремится к хаосу. Возрастание энтропии, — прокомментировал Черный Страж.

Павел не знал, что такое «энтропия», но спрашивать не стал.

— Так вот, — увлеченно продолжал он, — коль мир сам собой рушится нужно что-то такое, что препятствовало бы разрушению и являлось силой созидающей. Поэтому, и для этого Создатель сотворил людей. Ясно?

— Ясно, — ответил Черный Страж после некоторого молчания и опять добавил что-то непонятное Павлу: — Создание нэгэнтропийного механизма.

— Ну вот! — воскликнул Павел. — Мы боремся с разрушением. Что, я не прав?

— Дальше. — Голос Стража был по-прежнему бесстрастен. — Куда идет человек?

— А вот куда идет?.. — Павел посмотрел поверх головы Стража. Сквозь ветви тополей, усыпанные белыми пушистыми шариками будущих кисло-сладких плодов, проглядывали звезды. — Я говорил сегодня, да и раньше говорил… Мы почему-то вымираем. Каждое рождение ребенка для нас событие, и очень редкое событие. Мы какие-то вялые, инертные, нам ничего не интересно. Представляешь, Страж, никого ничем не расшевелить! Предлагал, давно ведь предлагал: давайте организуем экспедицию, узнаем, что за Гнилым Болотом, что за Небесным Громом, за Глубоким Ручьем. И разве кто-то откликнулся? Сидим здесь — и сидим. Где исток Иордана, куда он впадает? Я плыл — не доплыл. Ты знаешь, Страж? Тебе интересно?

— Я знаю, что это интересно тебе, — ответил Страж, сделав ударение на последнем слове. — Тебе, Павел Корнилов, очень многое интересно. И ты слишком часто говоришь о том, о чем никто не говорит. Ты не такой, как другие. Я прав?

— Да! — Павел вскочил на ноги и придвинулся к Черному Стражу, всматриваясь в лицо, белеющее под капюшоном. — Да, мне все интересно, мне думать интересно, бродить интересно, задавать себе разные вопросы и искать ответы. Я перебрал уже десяток работ, ты это знаешь, и хочу попробовать еще десяток. Мне жить интересно! И я никак не пойму, ну почему мы такие… скучные, как лошади… что с нами происходит, почему мы тусклее предков-основателей? Какие-то вялые тени, какие-то отражения в болотной воде… Нам ведь думать лень, нам бы вон туда, в питейку, да с девчонками в Тихой Долине… Да, я не такой, как другие, может быть, это болезнь меня таким сделала, не знаю… Но к Колдуну в подручные не хочу, я еще не все увидел и узнал, у меня десять тысяч вопросов…

— А как с перемещением предметов? — внезапно спросил Страж.

Вопрос был задан все тем же безразличным тоном, но почему-то не понравился Павлу. С перемещением все было в порядке, он продолжал упражняться в лесу, легко валил деревья, с корнем выворачивал пни, заставлял расступаться воду Лесного ручья, словно сказочный Господь воды Чермного моря. Но зачем Стражу об этом знать? Зачем знать другим? И так достаточно тыкали пальцами… Тогда, шесть лет назад.

— С тех пор — ни разу. Как пришло — так и ушло, что дал Небесный Гром, то он же, наверное, и взял, — ответил он, мысленно благодаря Создателя за то, что в темноте Страж не видит его лицо — и заторопился, стараясь проскочить эту тему, потому что было ему как-то неловко: — Я все-таки хочу продолжить. Я долго думал, но никак не могу вот что понять: если Создатель почему-то решил извести нас, уничтожить — то зачем создавал?

— Или зачем перенес с Земли, — неожиданно вставил Страж.

— Что? — Павел ошеломленно опустился на скамейку. — Откуда ты?.. Я ведь никому еще…

Черный Страж подошел к скамейке и наклонился над Павлом. Только сейчас Павел обнаружил, что плащ этого загадочного человека не совсем сливается с темнотой, а чуть заметно светится глубокой синевой.

— Кроме Даниила Бойко.

Удар был силен. Некоторое время Павел молчал, собираясь с мыслями, а Черный Страж безмолвно нависал над ним. Из питейки кто-то вышел, побрел с бормотанием через площадь, спотыкаясь и громко шаркая подошвами по камням.

Вот оно что! Выходит, Седой Даниил прямиком побежал к Стражу… Вот оно что…

— Я сегодня не видел Даниила Бойко, — словно прочитав его мысли, сказал Черный Страж. — Но я знаю весь твой с ним разговор от начала до конца. Поэтому и возникла необходимость провести беседу. Между прочим, первую такую беседу в Лесной Стране. И, надеюсь, последнюю.

Черный Страж замолчал, шагнул назад и вновь слился с тополями. Молчание его было многозначительным.

— Откуда ты мог узнать о нашем разговоре? — пробормотал Павел.

— Я мог бы и не отвечать, просто пересказать его, чтобы ты убедился в моей искренности. Но я отвечу. Даниил Бойко в разговоре с тобой упоминал о телевизорах, радиоприемниках и магнитофонах предков-основателей. Есть еще и другие аппараты. Действующие. Это все, что я скажу тебе, Павел Корнилов. Делай выводы.

— Та-ак…

Свое состояние после слов Стража Павел мог сравнить с ощущениями после Небесного Грома, поразившего его шесть лет назад за Болотом Маленького Войцеха. Вряд ли тогда было хуже.

— Ты все понял?

Черный Страж дотронулся до его плеча, и этот вопрос и прикосновение словно привели Павла в чувство.

— Нет, не все! — Он неожиданно вскочил, так что Страж невольно попятился. — Не все! Не буду говорить насчет порядочности подслушивания чужих разговоров, но рот себе затыкать не позволю. С какой стати я должен молчать? Какое несчастье случится, если все узнают, что основатели — не беспочвенные безудержные фантазеры, что Создатель перенес их сюда с Земли, и Земля действительно была? Что, рухнет мир, развалятся храмы, вода в Иордане превратится в кровь? Ну что страшное случится от расширения учения о Создателе, от того, что все-таки — была?..

— Павел Корнилов, — ровным голосом сказал Черный Страж. — Слушай и делай выводы. Учение о Создателе не нуждается в изменениях и мы не потерпим изменений. Это первое. Второе. Никакой Земли нет и не было, а есть Лесная Страна, которую ждет такая судьба, какую даст ей Создатель, и не нам судить о помыслах его. Книги основателей — это всего лишь фантазии, это такие же сказки, мечты, как царствие небесное из их же собственных сказок. Это место, куда они стремились в те тяжелые времена, когда здесь были только леса, болота и реки и только начиналось строительство городов. Земля — это придуманный сказочный мир. Нам не нужна сказка о Земле, потому что у нас есть реальная, созданная и благоустроенная нашими руками Лесная Страна, где мы будем жить столько, сколько посчитает нужным Создатель…

— Никто не заставит меня молчать! — с вызовом выкрикнул Павел. Учение нуждается в новом знании.

— Учение не нуждается в новом знании, Павел Корнилов. Если ты не прекратишь подобные разговоры, то первое, что тебя ждет — это проклятие в храмах всех городов. Ты будешь объявлен Посвященными врагом Создателя Мира — заметь, единственным в истории Лесной Страны — и тебе придется перебираться в Броселианд или еще дальше, и рассказывать о Земле волкам и медведям. Подумай.

— А теперь слушай ты, Страж! — ответил Павел, едва удерживаясь от желания взглядом расплющить тело Черного Стража о танковую броню. — Прямо в это воскресенье, в храме, я всем расскажу о Земле, а там пусть верят, как им больше понравится: по-старому или по-новому. Но молчать не буду, я не такой слюнтяй и покорная лошадь, как другие!

Он прошел мимо Черного Стража, от злости изо всей силы сжав кулаки, и, не оборачиваясь, направился через площадь.

— Ну, смотри, Павел Корнилов, — равнодушно сказал ему вслед Черный Страж. — Когда будет трудно — приходи за советом.

Наутро после этого разговора Павел зашел к родителям, но отец спал из-под сбившегося в кучу одеяла торчали ноги в ботинках, — а мамы не было. Он растолкал отца и из нечленораздельных звуков, которые тот издавал, не открывая глаз, сумел только понять, что мама в Иерусалиме. Для того, чтобы узнать, зачем она туда уплыла и когда вернется, нужны были терпение и настойчивость, но Павел решил оставить отца в покое. Отец еще глубже зарылся в одеяло, а Павел побродил по комнатам, потом перелез через изгородь к себе во двор и принялся доделывать беседку. Потом занимался стиркой, вымыл полы в доме и посидел немного за столом, перечитывая Библию.

Особенно он любил книгу Судей Израилевых о жизни Самсона. «И сказал Самсон: умри, душа моя, с филистимлянами! И уперся всею силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нем. И было умерших, которых умертвил Самсон при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей».

Вот так. Павел бережно закрыл книгу — страницы были протерты чуть ли не до дыр, отдельные слова уже невозможно было разобрать, но он знал их наизусть, — задумчиво посмотрел в окно, где за изгородью и неширокой полосой бледно-желтой травы стояли кривые тонкие сосны Умирающего Леса. А мог бы совершить такое хоть кто-нибудь из знакомых парней? Даже Лука Громила? Даже Виктор Медведь из отцовской бригады? Очень сомнительно. Сели бы с этими филистимлянами в карты играть, да пиво попивать, вот и все. Ничем, ну ничем не расшевелить…

Он опять заглянул к родителям — там уже никого не было, одеяло валялось на полу у кровати. Отец, пользуясь выходным, несомненно, ушел в питейку. Павел застелил отцовскую кровать и пошел по тихим улочкам мимо пустых домов, здороваясь с теми, кто попадался навстречу или возился во дворах; кивнул полицейскому, прохлаждающемуся в теньке у колодца, и обсудил перспективы облавы на волков, повадившихся на лесоповал, с Лысым Михеем, который вез от пристани глиняные кувшины.

У Иордана было не так жарко, как в городе, но так же сонно. Лениво копошились на отмели два мальчугана, из Тихой Долины на том берегу к бледно-голубому небу поднимался редкий дымок — видно, кто-то отдыхал на мягкой высокой траве, кипятил веселящий напиток; со стороны Иорданских Людей шла по течению одинокая шестивеселка — рыжий парус обвис, люди лежали на тюках, белокурый бородач у руля курил, подставляя солнцу широкую загорелую спину.

Павел спустился к воде, к лодке, поднял и опустил, проверяя, парус, придирчиво осмотрел весла, простукал борта. До Иорданских Людей было сорок семь километров, да до Устья — еще шестьдесят, да вверх по Ховару мимо Заброшенного Поля еще полсотни, а дальше кто знает? И все на веслах, ну, и если повезет с ветром — под парусом. Зато в обратный путь понесет течение и можно будет лежать и смотреть в небо, и думать о чем угодно. Сил на путешествие хватит — Павел присел, уперся руками в изогнутый деревянный нос лодки и без особого напряжения поднял над водой переднюю часть ее тяжелого корпуса. А за месяц можно многое разузнать и все-таки добраться до истоков Ховара. Городов там нет, а если и есть — о них никому ничего неизвестно. После его путешествия незнание станет знанием. Пусть не суждено ему, как апостолу Павлу, чьим именем назвала его мама, нести слово Господне в другие края, пусть даже это знание и не интересует никого, кроме него самого — но, вернувшись, он все-таки расскажет. Сделает подарок Совету. Исправленные карты Лесной Страны — это более достоверные карты. Может быть, когда-нибудь кому-нибудь и пригодятся его путешествия, хотя вряд ли…

А еще одно знание он даст им завтра, в воскресенье, перед тем, как отправиться в путь. Пусть Черный Страж от злости хоть повесится, как Безумная Лариса, или прыгнет с обрыва в Иордан, как Ванда Флоринска (хотя Ванда, возможно, просто оступилась с перепоя) — он, Павел, завтра же в Восточном храме скажет слово о Земле. Если этого будет мало — повторит, вернувшись с Ховара, в Западном храме, и в Северном, и в Южном. В Эдеме, Капернауме, Холмах и у Плясунов. Создателю от этого хуже не будет, да и где он, Создатель? Давно уже и думать не думает о Лесной Стране…

Вернувшись домой, Павел начал собираться в дорогу — укладывал вещи, точил нож, штопал куртку — а вечером сел почитать за столом и читал до тех пор, пока не зазвенели, разбиваясь, стекла и не полезли в дверь парни с перекошенными физиономиями, размахивая палками и автоматами…

Под куртку затекала ночная прохлада. Павел встал, сделал несколько энергичных взмахов руками, походил, разминая ноги, с силой вдавливая в землю подошвы.

Да, Черный Страж опередил его, нанес еще один удар, не дожидаясь воскресенья. Подслушивание разговоров… Так вот зачем он посещает новые строения! Работающие, до сих пор работающие, непонятные ему, Павлу, но понятные Стражу технические устройства предков-основателей… Нетерпимость в вопросах учения о Создателе Мира… Кто он, Черный Страж? Почему такая нетерпимость? Что плохого в знании о действительном существовании в давние времена действительной, а не сказочной Земли? Кому невыгодно подобное знание — Совету? Но Совет — это такие же горожане, возможно, более толковые, но такие же. Стражу невыгодно? Но почему? Непонятно, совершенно непонятно…

И нападение этой перепуганной оравы, натравленной Стражем… Хорошо, что у него, Павла, есть свое особенное оружие, ему просто повезло, что он не такой, что он иной. А почему — иной?

…Все началось восемнадцать лет назад, в августе, спустя чуть больше месяца после того, как пять зажженных мамой и отцом свечей в его комнате с окном, выходящим в Умирающий Лес, отметили пятый день рождения Павла тридцать четвертое июня.

До этого все шло обычным чередом. Павел помнил, как отец, покачиваясь, приходил домой, вытаскивал его из кровати и обнимал, обдавая запахами табака и пива. Отец и тогда уже работал грузчиком на пристани, делом своим был доволен и ни разу не просил Совет перевести его в какое-нибудь иное место, как зачастую поступали другие, отработав на погрузке-разгрузке установленный месячный срок. Дома он и тогда уже редко бывал, предпочитая коротать время в питейке за «подкидным дураком».

Еще Павел помнил, как мама брала его с собой на берег Иордана или в Тихую Долину. Женщины разжигали костер, пели, а малышня возилась в траве, отнимая друг у друга игрушки.

Их дом тогда был самым крайним в городе, сразу за изгородью начинался Умирающий Лес, и ветви сосен лезли прямо в окно. В тот день пятилетний Павел играл во дворе, копал ямку куском железа, оторванным от старого автомобиля, с незапамятных времен стоявшего возле дома. Он задался целью сделать удобную пещеру, выстелить травой, и там, а не в комнате, продолжать свое существование. Мама зашла в соседний дом к деду Саше. Павел сидел на корточках спиной к изгороди, увлеченный своим занятием, и не обратил внимания на раздавшийся совсем близко в соснах треск сухих ветвей. Почувствовал резкую боль в спине, словно полоснули десятком ножей, что-то схватило его, сжало, так, что затрещали кости… Он успел повернуть голову и впился взглядом в страшную лиловокожую слюнявую морду медведя с широко расставленными красными глазами, с четырьмя черными кривыми клыками, торчащими из-под оттопыренной лиловой верхней губы, усеянной желтыми пятнами. Медведь тянулся через изгородь, редкая синяя шерсть топорщилась на его огромном теле. Помнил Павел, что закричал, ткнул своей железкой прямо в зубастую пасть, от которой несло тяжелым болотным запахом — и все куда-то провалилось…

Уже потом он узнал, что мама и дед Саша, ее отец, услышали крик, выбежали на крыльцо — и маме стало плохо, а дед Саша не растерялся, схватил деревянную острую пику, догнал медведя и бил, бил, бил под ребра, пока медведь не выпустил из лап ребенка.

Потом городские врачи промыли и перевязали раны от когтей на спине, крепко привязали к груди сломанную руку, а синяки на боках прошли и так. Другого не смогли сделать врачи, хотя справлялись с вывихами, переломами и полученными после посещения питейки ушибами, и принимали роды, и вправляли челюсти, и откачивали залезших после водки и пива в Иордан. И все-таки они не смогли вернуть Павлу речь и поставить на ноги.

Да, в пять лет Павел онемел и у него отнялись ноги. Он лежал в своей комнате и плакал, возле кровати сидела мама, в дверях стоял угрюмый отец… И каждую ночь Павлу снилась слюнявая красноглазая морда, и откуда-то накатывался болотный запах, выворачивая наизнанку желудок. А по утрам за окном раздавались стук, треск и шорох ветвей — это отец валил деревья, отгоняя лес от изгороди.

Когда сошли синяки, и зажили раны на спине, и срослась рука, мама понесла Павла к Колдуну. В полутемной комнате Колдуна приятно пахло сухими травами, в углу горела единственная свеча, стояли кувшины, из которых выползал плотный, щекочущий ноздри дым, и ладони Колдуна с растопыренными и чуть согнутыми пальцами порхали над головой Павла, источая дремотное тепло. Колдун шептал какие-то непонятные слова, его бородатое сухощавое лицо склонялось над лежащим Павлом, губы улыбались, глаза под мохнатыми бровями смотрели добро и в них трепетал огонек свечи. Слова сливались в шелест волн Иордана, отражения свечи превращались в ласковое солнце, дымили костры в Тихой Долине, лодка покачивалась на воде, а потом налетал ветер, и дым заволакивал теплое небо, и хотелось встать и побежать, побежать по воде, и бегать вокруг костров, и шалить, и валяться в траве, и перегнать, обязательно перегнать коротконогого Вацлава…

И мерещилось Павлу вот еще что: он вставал, выпрямлялся во весь рост в лодке, поднимал руки — и струи дыма послушно отступали от его рук и белым облаком скользили вдаль над Иорданом, и он поднимался над лодкой, обнимал руками солнце, сжимая, сжимая, сдавливая его ладонями — и солнце покорно уменьшалось, превращалось в маленький яркий комочек, в пламя свечи, теплое, но не обжигающее. Он держал это пламя в руках, подносил к лицу, медленно и осторожно втирал в лоб — и пламя проникало в его голову и слегка кололо во лбу, и тело становилось сильным и послушным. Он поднимался все выше в небо и сливался с ним, перетекая в бледную голубизну…

Через несколько лет мама повторила Павлу слова Колдуна. «Знаешь, сынок, что сказал мне Колдун? Он сказал мне: «Ирена, у тебя особенный сын. Мои руки чувствуют нечто, исходящее от него. Радуйся, он когда-нибудь будет моим помощником и тоже сможет давать людям исцеление».

Мама повторяла эти слова много раз, повторяла и плакала, и тогда Павел подходил к ней и молча гладил по руке. Он подходил — потому что Колдун поставил-таки его на ноги; он утешал ее, словно говоря: «Не плачь, мама», — но сказать ничего не мог, потому что Колдун не излечил его от немоты, хотя и не лишил родителей надежды, пообещав продолжать свои попытки.

Именно тогда его развлечением стали книги. Он боялся выходить из комнаты, боялся гулять во дворе, даже если мама или отец были рядом, он плакал и забивался под кровать, когда мама пыталась взять его с собой на Иордан или в Тихую Долину. Повсюду мерещилась ему страшная лиловая медвежья морда, хотя к тому времени сформированный Советом и вооруженный автоматами отряд горожан во главе с Лысым Михеем, который тогда еще не был лысым, вместе с полицейскими прочесал Умирающий Лес и Броселианд от Балатона на юге до самых Холмов Одиноких Сосен на севере. Мужчины вернулись почти через два месяца, подцепив к поясам своих курток десятки длинных черных клыков.

Мама показала ему буквы, он быстро понял, что к чему, и к ноябрю, к сезону дождей, уже не признавал никаких других игрушек, кроме книг. Мама ходила по знакомым и незнакомым людям, мама выпрашивала книги у иорданцев, в Иерусалиме и Вавилоне, оставляя в залог кольцо, которое носила, наверное, еще прапрабабушка-основательница, такое же древнее янтарное ожерелье, тяжелую коричневую пепельницу — раскрывшийся бутон с надписью «Будапешт», небольшую зажигалку в виде сказочного дракона, мечущего искры из разинутой пасти.

Книги стали его миром. Приходил сезон дождей, и за окном лило, лило, лило с серого неба, и уныло дрожали ветвями сосны, и тихо пела за стеной мама — и уходил сезон дождей, и солнце вытягивало из земли высокую жесткую траву, и расцветали во дворе крупные синие маки — а он все читал, читал, временами впадая в странное оцепенение. Вместе с Иисусом тосковал он в Гефсимании, вместе с Тарзаном побеждал грозного Керчака, держал в руках череп Йорика, пробивался в страну Снежной Королевы, умирал от жажды в песках Сахары, брел по мокрым улицам Лондона, спасал Железного Дровосека, не сводил глаз с сидящего на бюсте Паллады Ворона, пытался разгадать загадку исчезновения Лунного камня…

Многих слов он не понимал, ни мама, ни отец, ни дед Саша не могли сказать, что такое «самолет», «верблюд», «гастроном», но это не мешало ему читать, читать и перечитывать эти удивительные прекрасные сказки, придуманные теми, кого Создатель сотворил в Лесной Стране много-много лет назад и кто превратился теперь в поросшие цветами холмики на городском кладбище за Лесным ручьем и на кладбищах других городов.

Родителей тревожило его оцепенение, когда он сидел над книгами, глядя, не отрываясь, в одну точку, и ни на что не реагировал. Он словно бы выпадал из жизни, сам не ведая того, и только с удивлением отмечал, приходя в себя, что за окном слишком быстро стемнело. И тут Колдун не мог ничем помочь.

Он читал и читал, но книг было мало, слишком мало. К восьми годам он прочитал все, что смогла достать мама, многое знал наизусть, а Библию мог бы пересказать, начиная хоть с Иова, хоть с Песни песней Соломона, если бы вновь обрел способность говорить. Почти все другие книги существовали в единственном экземпляре, но Библию имели многие, и почему так получилось не знал никто. Может быть, она была главной книгой предков?

Перечитав все книги, он начал задумываться об окружающем мире. Почему солнце всегда по утрам поднимается над Броселиандским лесом, а опускается за Иорданом, а не наоборот? Почему каждый год наступает сезон дождей, и именно в ноябре, только в ноябре, а не в январе или мае? Почему в каждом месяце именно тридцать пять дней? Откуда и куда течет Иордан? Куда подевались собаки и драконы из книг — или это выдумки? Почему не могут больше ездить танки и автомобили? Почему солнце большое, а звезды маленькие? Где находится завтрашний день? Из чего Создатель сотворил мир, людей, животных и рыб? Где он теперь, почему никогда не разговаривает с людьми?..

Вопросов было множество. Павел приставал к маме, пытаясь объяснить ей что-то на пальцах, злился и плакал, видя, что мама не понимает его, а мама утомленно садилась на табурет и со вздохом говорила отцу, если тот был дома: «Сережа, я больше не могу, он меня замучил… Я больше не могу, Сережа…».

Посвященные в храме говорили о Создателе и кое-что проясняли, но говорили мало и как-то путано. Мир казался тайной, и часто по ночам Павел не мог уснуть и смотрел в темноту широко открытыми глазами, чувствуя, как где-то в глубине рождаются тени-образы, как в звездной дали слабо светит маленькое солнце, и что-то старается, старается взлететь, распахнув черные драконьи крылья, старается — и обессиленно погружается в черноту, как рыбы под высоким берегом Иордана.

И гудели, гудели в голове, печально звенели в ночи чеканные слова, заставляя беззвучно шевелиться пересохшие губы…

«Я человек, испытавший горе от жезла гнева Его… Он повел меня и ввел во тьму, а не во свет… Измождил плоть мою… Огородил меня и обложил горечью и тяготою… Посадил меня в темное место, как давно умерших… Окружил меня стеною, чтобы я не вышел, отяготил оковы мои… Извратил пути мои и растерзал меня, привел меня в ничто…».

Он тихо плакал в темноте, а за стеной вздыхала мама.

Смерть деда Саши потрясла Павла. Уже потом он узнал, что дед умер легко, словно заснул, как вообще умирали люди Лесной Страны, но умер всего лишь в сто семь лет, намного не дотянув до положенного человеку Создателем срока.

Гроб стоял посредине Восточного храма, горело много свечей, хотя в узкие окна под высоким деревянным потолком светило утреннее солнце. Люди вокруг крестились и что-то шептали, и слезы текли по бледному и красивому маминому лицу, и опустил глаза отец, подергивая свои рыжеватые усы, и Посвященные в белых накидках с золотистыми крестами на груди и спине ходили друг за другом вокруг гроба и славили Создателя, а у стены, в отдалении от всех, стояла неподвижная фигура в черном, с низко надвинутым на лоб капюшоном. Павел впервые увидел Черного Стража и испугался его.

Когда гроб выносили из храма — лицо деда Саши при этом продолжало оставаться безучастным и спокойным, — Павел вырвал свою ладонь из маминой руки, побежал за гробом и вдруг упал в оцепенении — и очнулся только дома от прикосновения ко лбу влажного холодного полотенца.

Смерть деда заставила его задуматься о том, зачем живут люди. Зачем Создатель дает людям жизнь и зачем отнимает ее, и куда уходит человек после смерти? «Редеет облако, и уходит; так нисшедший в преисподнюю не выйдет, не возвратится более в дом свой», — утверждал сказочный библейский Иов, но так ли это на самом деле? Не восстанут ли в определенный Создателем час все умершие со дня создания мира, не соберутся ли на берегу Иордана и не будут ли жить вечно в Лесной Стране?

Вопросы, вопросы…

Однажды, после Октября Свирепых Волков, когда Павлу исполнилось двенадцать лет, мама опять, как и каждый месяц, повела его к Колдуну. Вновь и вновь Колдун водил ладонями над его головой, вновь, как уже десятки раз ранее, призывал заговорить, но все попытки были напрасными. Павел молчал, только вздрагивал и издавал горлом какие-то кашляющие и стонущие звуки. Язык не хотел слушаться его.

Они уже собирались домой, Колдун вздыхая, заливал водой дымящиеся травы в кувшинах, когда к воротам подъехала телега и два врача осторожно внесли на носилках бледного Йожефа Игрока. Длинные костлявые руки Йожефа беспомощно свисали с носилок, на белой ткани, обмотанной вокруг головы, проступило засохшее кровавое пятно.

Врачи рассказали Колдуну о том, что произошло. Йожеф работал у пристани в бригаде, укреплявшей набережную накануне сезона дождей. Кто-то из стоявших наверху, на высоком берегу Иордана, нечаянно выпустил из рук тяжелый камень, тот полетел вниз и угодил в голову подходившему к лестнице Йожефу. Его быстро привезли к врачам, те сделали, что могли — промыли рану, извлекли осколки черепа, прижгли настойкой огонь-травы, перевязали и обеспечили полный покой. Но прошло уже три дня, а Йожеф никак не приходил в сознание, и пульс становился все реже и реже. Пробовали взбодрить Йожефа водкой, вдували в ноздри растолченные зерна болотных ягод, окуривали едким дымом горящих лесных роз, но никакие усилия не помогали. Йожеф холодел, едва дышал и чувствовалось, что он не собирается возвращаться из-за черты.

Колдун задавал короткие быстрые вопросы, разматывая повязку на голове Йожефа, жена Йожефа, Светлана, стояла в углу, обхватив лицо ладонями и раскачиваясь из стороны в сторону, врачи сначала виновато пожимали плечами, а потом вышли за дверь и закурили в коридоре, а Павел с мамой тихо сидели у стены, глядя на заострившееся лицо Йожефа.

Колдун напрягся, провел ладонями, будто глядя, над головой парня раз, другой… Помассировал пальцы, потом словно вынул что-то из воздуха и резко бросил в рану, еще и еще раз провел ладонями. Закрыл глаза, на его морщинистом лбу выступили капли пота. Вновь поймал что-то в воздухе, поднес к ране. Его пальцы дрожали от напряжения, всегда доброе лицо было строгим и почти неузнаваемым. Склонился над Йожефом, чуть ли не ввинчивая пальцы в рану, внезапно шумно выдохнул, открыл глаза и покачал головой.

Светлана рухнула на колени, с плачем поползла к Колдуну, ее длинные черные волосы свисали до пола, закрывая лицо. Колдун еще раз шумно выдохнул воздух, печально поднял брови, обвел комнату глазами и вдруг встретился взглядом с застывшим от боли Павлом. Поманил его согнутым, все еще дрожащим от напряжения пальцем, и прошептал: «Пробуй, Павел, пробуй…».

Светлана застыла посреди комнаты, подняв голову и резко прервав рыдания, а Павел отпустил платье мамы, встал и медленно подошел к Йожефу. Врачи, тесня друг друга плечами, переминались в дверях.

Павел вгляделся в бледное лицо с впавшими закрытыми глазами, острым носом и тонкими синими губами, сосредоточил взгляд на точке чуть повыше переносицы Йожефа — и поток чужой боли, которую он ощутил, когда Колдун совершал свои манипуляции, вдруг, словно прорвав плотину, хлынул в него, чуть не захлестнув собственное сознание Павла.

Павел застонал от этого неожиданного напора чужой боли, но, сначала неуверенно, пробуя, ошибаясь и снова пробуя, сумел отвести эту боль от своего сознания, направить в обход, следя за тем, чтобы течение было не слишком медленным и не слишком быстрым, и одновременно представляя, сосредоточенно глядя на лоб Йожефа, как навстречу этому потоку боли, скользя над ним, стремится длинное извилистое белое облачко теплоты. Поток вошел в берега, стал иссякать, а облачко теплоты, постепенно сгущаясь и заполняя безликое пространство, все уплотнялось и уплотнялось… превращалось в свечу… Свеча зажглась… Павел мысленно очень осторожно взял эту свечу и, прикрывая рукой от неизвестно откуда дующего холодного ветерка, пронес над потоком, стараясь не оглядываться по сторонам и не оступиться — ни в коем случае не оступиться! — и поставил на лоб Йожефа. Свеча мгновенно оплыла, огонек растворился во лбу — и там, где только что струился поток боли, осталась высохшая земля. Холодный ветерок поменял направление, стал теплым — и где-то загорелось маленькое солнышко.

Губы Йожефа шевельнулись и разжались. Он вздохнул. Павел опустился на пол возле носилок, и Колдун молча положил руку ему на лоб.

«Слава Создателю…» — прошептала Светлана.

И Павел впервые в жизни почувствовал чужой фон. Фон радости, изумления, облегчения и восхищения переполнял комнату Колдуна. Он посмотрел на мерно дышащего Йожефа и ощутил во лбу ровное приятное тепло…

Потом, позже, Колдун учил его надолго задерживать дыхание и изгонять боль, почти мгновенно расслабляться и засыпать, одним только волевым усилием нагревать и охлаждать собственное тело. Павел с интересом и охотой перенимал приемы Колдуна и радовался, когда тело начинало подчиняться мысленным приказам.

Год, когда Павлу исполнилось тринадцать, запомнился ему началом обучения. Он вместе со сверстниками — а таких набралось в Городе У Лесного Ручья чуть больше пятидесяти — и мастерами, определенными городским Советом, побывал на лесоповале и в каменоломне, на строительстве деревянной дороги к Городу Плясунов и в угольной шахте за Днепром, в цехах ткачей и лодочников, обувщиков и гончаров, пивоваров и табачников, на пристани и в фруктовом саду, у гребцов и грузчиков, пожарных и полицейских, плотников и патронщиков, водолазов и собирателей трав, врачей и выращивателей. За год он успел попробовать себя на многих работах, но так и не определил, какая же ему больше по душе. В конце концов он решил, что будет делать то, что сочтет необходимым Совет — и у него в запасе был ведь еще целый год до начала постоянной работы. За этот год он хотел побывать в других городах, а потом, уже официально став взрослым, попутешествовать по Лесной Стране, узнать, что там, за самыми дальними городами. Чередование месяца работы с месяцем отдыха давало все возможности для такого путешествия. Уже тогда, в тринадцать лет, его тянуло к странствиям. Он чувствовал себя вполне здоровым, только вот немота, отделяющая и отдаляющая его от сверстников и сверстниц…

В следующем году обучение продолжалось. Июль запомнился ему не только как месяц Большого Пожара Иерусалима, когда от чьей-то упавшей на пол свечи выгорело почти полгорода, а зарево было видно не то, что от Лесного Ручья, но, говорят, даже из Города Матери Божьей. Июль стал особенным месяцем по совсем другой причине.

Как-то в пятницу, вернувшись от свечников, Павел узнал от мамы, что заходил дежурный полицейский Стас и передал просьбу Колдуна навестить его сегодня вечером. Павел напился воды из колодца, надел чистую белую рубашку — она уже трещала под мышками и была коротковата — и направился к Колдуну.

Возле изгороди Колдуна сидели на камнях Стас и Янош Лесоруб, дымили сигаретами. У толстяка Стаса, маявшегося от духоты, был развязан воротник, автомат он закинул за спину и втолковывал что-то гиганту Яношу, который рассеянно кивал и поглядывал по сторонам. Павел кивком поздоровался с ними и вошел в дом Колдуна.

Колдун встретил его приветливо, провел в свою полутемную комнату, где из кувшинов привычно тянулся к потолку душистый дым, уложил на лежанку и туго обмотал до самых ног длинным куском материи, оставив открытой только голову, так что Павел стал похож на мумии сказочных египетских фараонов из книг. В довершение всего Колдун привязал Павла веревками к лежанке, приговаривая: «Сегодня работа будет долгой, готовься, терпи, долгой будет работа… Долгой будет работа, нужно лежать спокойно, пока не зайдет солнце и не догорит свеча». Павел воспринимал все эти действия совершенно спокойно, хотя в душе не верил, что Колдун может ему помочь. Слишком много было сделано попыток, слишком часто Павлу снилось, что он говорит и поет, и, просыпаясь, он пытался вслух повторить те слова, которые только что произносил во сне — и ничего не получалось, кроме сдавленных полустонов-полурыданий.

«Лежи, лежи, пока не стемнеет, пока не догорит свеча», — бормотал Колдун, вынимая из разных мешочков на полках все новые и новые пучки трав и бросая их в кувшины. В кувшинах потрескивало, дым заполнял комнату, свеча в углу горела ровно, лишь иногда подрагивая от движений бесшумно скользившего в полумраке Колдуна.

Потом Колдун незаметно исчез, и Павел остался лежать в непонятной полудреме, навеянной ладонями Колдуна и дымящимися травами. Он не представлял, сколько прошло времени и скрылось ли солнце — единственное окно в комнате было плотно затянуто медвежьей шкурой, закрыта была и дверь. По телу растекались приятные слабость и тепло. За окном крикнули: «Добрый вечер!» — и Павел узнал голос Стаса, который, оказывается, до сих пор сидел у дома Колдуна, продолжая, наверное, беседу с Яношем Лесорубом. Вдруг за дверью что-то загрохотало, что-то зазвенело, разбиваясь, раздался вопль Колдуна — и тут же оборвался. Что-то рушилось, трещало, дрожал пол, падали с полок кувшины, словно в дом ворвался свирепый великан и крушил, крушил… Коротко простонал Колдун и затих, дверь рывком распахнулась, грохнула о стену, и оцепеневший Павел увидел, как в комнату ввалился кто-то огромный, страшный, до ужаса знакомый. Разинутая пасть с черными крючковатыми клыками, длинные когти, редкая шерсть, толстые кривые нижние лапы… Болотным смрадом повеяло в комнате, встрепенулась и погасла свеча, и в тусклом вечернем свете Павел увидел лежащего в коридоре Колдуна. А огромный медведь надвигался на лежанку, протягивая когтистые лапы.

Павел рванулся, но не смог сделать ни одного движения — слишком туго охватывала его тело материя, слишком прочно были завязаны веревки. Медведь, вес тот же страшный медведь из детства, та же слюнявая пасть… Надо было крикнуть, позвать на помощь, во что бы то ни стало позвать на помощь, чтобы услышали Янош и Стас и прибежали сюда с автоматом. Крикнуть, пока не поздно!..

Медведь приближался. Павел зажмурился, набрал в легкие побольше воздуха — а сердце чуть не выпрыгивало из груди, — напряг все силы и, с размаху обрушив какую-то внутреннюю преграду, закричал: «А-а! Помогите!..».

Он не открывал глаз, с ужасом чувствуя, что вот-от смердящие черные клыки вцепятся в лицо, сдерут кожу, вырвут глаза, разворотят рот — и продолжал, продолжал кричать: «Помоги-ите! Ста-а-ас!..».

Кто-то рядом охнул и воскликнул голосом Яноша Лесоруба: «Вот так чудо! Колдун, Стас, он заговорил, клянусь Создателем! У тебя получилось, Колдун!».

Павел открыл глаза, увидел возле себя медведя с лицом Яноша Лесоруба и медвежьей мордой в руке, увидел за дверью улыбающегося невредимого Колдуна и изумленно-восхищенного полицейского Стаса — и потерял сознание.

…Колдун не раз предлагал Павлу работать вместе, но Павлу это занятие было почему-то не по душе. Может быть, потом, позже, а в пятнадцать лет его привлекало совсем другое. В тот год он начал работать, а значит, стал взрослым. Он возил доски с лесоповала на строительство дороги к Городу Плясунов, был наблюдателем на пожарной каланче, латал дощатые тротуары, смолил лодки на Иордане, а в сезон дождей сбивал табуреты в длинном теплом цехе плотников. Табуреты возили в Иерусалим, получая взамен на удивление прочные, ладные и красивые рубашки — Иерусалим всегда славился своей ткацкой фабрикой, и после Большого Пожара ее помогали отстраивать и горожане Лесного Ручья, и вавилоняне, и Плясуны.

А в месячные перерывы Павел осуществлял свою давнюю мечту путешествовал по городам Лесной Страны. Где по парусом, где на веслах, по деревянной дороге и пешком он посетил Иерусалим и Город Матери Божьей, Вавилон и Город Плясунов, Эдем и Лондон, Город Полковника Медведева и Капернаум, Могучих Быков и Устье, Город Ольги и Город У Обрыва, Холмы и Высокие Травы, Иорданских Людей и Вифлеем.

Везде, в общем-то, было одно и то же, везде жили такие же неторопливые и нелюбопытствующие люди, только, может быть, чуть отличались друг от друга дома — там ставни, а там двери с узорами, да пиво было где слабее, а где покрепче. Такие же храмы, такие же древние автомобили, выцветшие коробки автобусов с выбитыми стеклами во дворах вместо сараев, большие грузовики, танки.

Павел возмужал и вытянулся за этот год, перегнал ростом отца, и вместо худого подростка зеркало отражало теперь высокого крепкого парня с темными, слегка волнистыми волосами до плеч. У парня было открытое загорелое лицо с чуть задумчивыми карими глазами. Все чаще и чаще, проходя деревянными тротуарами городов, он ощущал на себе взгляды встречных девчонок.

Влюбился он в Эдеме. Ее звали Татьяной и ей тоже было пятнадцать. Геннисаретское озеро плескалось у их ног, и красное большое солнце медленно тонуло в нем и даже, казалось, тихо шипело, остывая. В легком вечернем тумане едва проступали тени сосен, тянуло гарью с Болота Одинокого Охотника — в тот год то тут, то там горел торф, — вдалеке стучала дрезина и бледные звезды искали свои отражения в темной воде. Он читал ей стихи фантазеров-основателей, он рассказывал о других городах, о думах своих и мечтаниях своих, он осторожно гладил ее нежные-нежные плечи, а она молча смотрела на озеро и чуть улыбалась улыбкой Джоконды, которую навеки запечатлел в книге основатель по имени Леонардо.

Он встречал ее после работы у веревочного цеха и они вновь и вновь уходили на берег озера или гуляли по Эдемскому лесу, и он шутливо называл ее Евой и предлагал вместе отправиться на поиски дерева познания добра и зла. Она смеялась в ответ и целовала его, и ерошила его длинные темные волосы.

И наконец случилось у них то, что случилось у Евы с Адамом после изгнания из сада Эдемского — был вечер, лесная поляна, сладко и остро перед закатом пахли зеленые розы, отражаясь в широко раскрытых зеленых глазах Татьяны, и улыбка блуждала на губах ее…

Потом он вернулся в свой город, но каждый вечер под одобрительное подмигиванье и шутки парней бросал кувшины со смолой, раздевался, прямо с лодки прыгал в Иордан и оттирал песком липкие черные руки, а потом бежал к мосту и, разгоняя и разгоняя дрезину, мчался к городу на берегу Геннисаретского озера, где жила, где ждала улыбчивая любовь его…

Когда миновал нескончаемый сезон дождей, Малахия Недомерок сказал ему, что видел Татьяну в Тихой Долине с тремя эдемскими парнями. Павел не поверил и примчался в Эдем, и вечером встретил ее на посиделках за тамошней питейкой. Она действительно была с тремя парнями, и улыбалась своей неяркой улыбкой, когда эдемцы били его. Опять досталось ребру, сломанному в детстве медведем, но ребро зажило, а эдемцев они с ребятами из бригады подкараулили и устроили им битву Иисуса Навина с царями Аморрейскими с принудительным купанием в Геннисаретском озере, и солнце стояло над Гаваоном… Ребро зажило и эдемцы были разбиты, но сердце ныло еще очень долго, и Павел с тех пор не отвечал на призывы сверстниц и женщин постарше. Именно в те годы потрясли его горькие и беспощадные строки стихов неведомой Эмили Дикинсон: «Говорят — Время смягчает. Никогда не смягчает — нет! Страданье — как сухожилия — крепнет с ходом лет. Время — лишь Проба горя — нет снадобья бесполезней — ведь если оно исцелило — не было — значит — болезни»…

Хотя новый год начинал он с тяжелой душой, страсть к путешествиям не пропала. Он твердо решил пройти всю Лесную Страну с севера на юг и с запада на восток и узнать, если ли где-то пределы, есть ли неизвестные города, а если пределы есть — то что там, за пределами? В Совете не знали, что находится за пределами, никто ничего не знал и не стремился узнать. Пожимали плечами, предлагали кружку пива, партию в шашки, домино или «подкидного дурака», отмахивались, отшучивались, удивлялись. А он брал острую пику против волков и медведей и шел напрямик, держась пол солнцу, через леса и ручьи, холмы и луга, обходя болота и озера, ночуя в траве, подложив под голову куртку, убивая черных волков, избегая встреч с медведями.

Переправившись на пароме через Днепр в Холмах, он в тот год побывал далеко за Болотом Маленького Войцеха и не открыл новых городов, и так и не дошел до края безымянного леса. В другой стороне, за быстрым холодным Фисоном, подмывающим Город Плясунов, тоже тянулся лес. Он хотел добраться до устья Фисона, взял лодку у Плясунов и отправился вверх по течению — но на пятый день пути, шагая по берегу и волоча на веревке лодку, с трудом преодолевая быстрину, дошел до места, где Фисон водопадом многометровой высоты обрушивался из узкого прохода в серых скалах, основания которых погружались в болото. Болото он обогнуть не сумел и вернулся раздосадованный, но не оставил намерение в дальнейшем все равно пробиться к истокам.

В феврале следующего года он миновал Долину Трех Озер и направился прямо на запад. Продолжалась вереница событий, делавших его все более непохожим на жителей Лесной Страны, потому что этот месяц стал известен всем от Лондона до Холмов и от Устья до Плясунов, как Февраль Небесного Грома.

Павел уже седьмой день шел берегом широкого лесного ручья с холодной прозрачной водой. Крупные зеленые рыбы парили над песчаным дном, едва заметно шевеля длинными хвостами, и тени их четко выделялись на песке. Небо, как всегда, было безоблачным, в бесконечном безмятежном лесу стояла привычная глубокая тишина, которую только изредка нарушал далекий стук голубого дятла-прыгуна.

И внезапно в этой тишине над лесом возник странный шум, как от сильного ветра. Потом Павел так и не смог восстановить в памяти последовательность событий. Что было раньше — страшный грохот, от которого заложило уши, или внезапный жар, опаливший лицо; огненный столб в небе, растворивший солнце, или пылевая туча, взметнувшаяся над пылающими верхушками деревьев?..

Он помнил всплески грохота, помнил, как столб пропал и вдруг возник совсем рядом, за ручьем — и словно лопнуло что-то в голове, закружились огненные круги, и в грохоте и дыме навалилась пыльная горячая темнота…

Он очнулся от боли в груди — едкий острый воздух резал легкие, над ручьем белым месивом клубился пар, с громким треском горели деревья и густой дым заволакивал небо. Голова раскалывалась от дергающей боли, глаза готовы были выскочить из глазниц. Треск горящего леса приближался, обступал со всех сторон, и оглушенный, ошалевший от случившегося страшного Чуда Павел все-таки нашел в себе силы подняться и попытаться уйти от лесного пожара.

Он пробирался назад, на восток, и вода обмелевшего ручья была черна, и несло по ручью бурую мертвую рыбу и обгоревшие ветки, и солнце увязло в дымном тумане, и пахло гарью…

С обожженными ресницами и волосами, полуоглохший, едва удерживаясь на ногах от непонятного головокружения, вырвался Павел из зоны лесного пожара. Пожар захлебнулся в болоте, преграждавшем путь к Долине Трех Озер, ушел на юг, к обширной пустоши, выгоревшей еще добрый десяток лет назад по вине охотников на медведей, да так и не поросшей больше лесом.

И наступили странные светлые ночи. Павел лежал на траве у лесного ручья, смотрел в небо и не видел звезд, потому что небо светилось необъяснимым бледным светом. И волей-неволей приходила на ум сказка Иоанна Богослова. Правда, Павел тогда уже глубоко сомневался в том, что Создатель Мира до сих пор обращает внимание на Лесную Страну, занятый другими делами. Конечно, мог он сотворить тот огненный столб и наслать на его, Павла, голову, чтобы покарать за сомнения… Да вот только не слишком ли большой почет посылать такую грандиозную шумную кару? И ведь кара-то не достигла цели. Уж наверное Создатель бы не промахнулся. Или это предупреждение? Но чем тогда виноват лес, чем виновата сварившаяся заживо рыба? Нет, думал Павел, скорее всего, грохочущий огненный столб сродни молниям, которые полосуют небо в сезон дождей. А что касается грома среди ясного неба, этих странных светлых ночей — так ведь говорил же тот любитель поразмышлять, тот сказочный принц Гамлет: «Горацио, много в мире есть того, что вашей философии не снилось…» Просто не объясненное пока явление. А почему солнце красное по утрам и вечерам? Почему приходит ночь и кто зажигает звезды? Почему Иордан течет именно с юга на север, и раз в несколько лет, но обязательно в мае, плывут по нему большие белые лепестки каких-то цветов, заполняя все пространство от берега до берега? Огненный гремящий столб — тоже из вереницы таких «почему».

Назад, к парому, Павел шел намного дольше — часто кружилась голова, временами шумело в ушах, словно налетал ветер, хотя лес стоял неподвижно, обессилев от пожара, — и приходилось делать частые остановки, лежать, обмотав голову мокрой курткой, и ждать, пока перестанут мелькать под опущенными веками размытые огненные полосы.

Очередной приступ головокружения подстерег Павла на краю болота, в котором терялся ручей. Выпала из рук длинная жердь, он оступился, шагнул мимо кочки — и упал в коричнево-зеленую жижу, почти сразу погрузившись по грудь. Пахнуло гнилой медвежьей пастью, Павел на мгновение зажмурился, сглотнул расперший горло комок и сделал отчаянную попытку резко вырваться из трясины. Жердь наклонно торчала из болота совсем рядом, но дотянуться до нее ему не удавалось. Ноги не чувствовали опоры, болото держало, сдавливало, тянуло вниз, а поблизости растопырились колючими ветками кусты и подставляла под солнце красные, словно отполированные, круглые листья высокая, чуть изогнутая береза.

Павел обвел беспомощным взглядом лесную окраину, пустое небо с равнодушным солнцем, еще раз дернулся, погрузившись по плечи, бессильно выставив ладони к пустыне неба — и его охватила злость. Он смотрел на эту безучастную березу с шершавым желтоватым стволом, и мелкие иголки зашныряли под кожей лба, чуть повыше переносицы, и непонятное тепло побежало от висков к затылку.

«Наклонись! Наклонись!..» — молча твердил он, с ненавистью глядя на дерево, представляя себе, как дрожь проходит по красным, блестящим на солнце листьям, как медленно склоняется гибкий ствол, как касается его ждущих ладоней… Дрожь прошла по листьям, и береза с шуршанием согнулась, прильнула к нему…

…Потом он долго лежал на пригорке, потом отчищал куртку от засохшей грязи, сушил ботинки, смотрел, улыбаясь, по сторонам, вдыхал пахнущий гарью, но такой восхитительный воздух, слушал, как шумит ветерок, подставлял лицо под спокойное солнце, незаметно и плавно скользящее по небесному полотну.

Потом он начал упражняться. Он сгибал взглядом деревья, выдирал кусты из болота и зашвыривал в заросшую серой травой топь. Складывал у пригорка сорванные взглядом верхушки сосен. Начал мостить дорогу в глубь болота, с шумом укладывая в ряд ветвистые стволы. Устал до тупой головной боли и заснул прямо на пригорке, уткнувшись лицом в пропахшую болотом куртку, и ему снилось, что он разгоняет воды Иордана и бредет по обнажившемуся дну на тот берег, к Тихой Долине, а толпящиеся на мосту люди безмолвно наблюдают за чудом, рожденным небесным Громом.

В тот год в питейках и храмах, в бригадах и во дворах было много разговоров и Небесном Громе. Ночи опять стали темными и звездными, и отгорели лесные пожары, а в Капернауме у Галилейского моря два десятка поклонников Небесного Грома во главе с Ависагой Сокотнюк подожгли храм и двинулись к Эдему, рассчитывая обрести новых сторонников, и на месте храмов, которые надлежало сжечь повсеместно, расчистить пустоши Небесного Грома и идти дальше, во все города. Полицейские догнали их возле Тихого Болота, и вязальщица Ависага Сокотнюк с тремя подругами угодила в капернаумскую тюрьму. Остальные разбежались в Эдемский лес и Тихое Болото, и кое-кто так и пропал там, а кое-кто остался за болотом, потому что и несколько лет спустя собиратели трав видели там дым костров, а однажды на опушке у Города Полковника Медведева обнаружили изуродованное тело старого Исаака Грановского, постоянного гончара, участвовавшего в поджоге капернаумского храма. К ранам на спине и груди Исаака прилипла синяя медвежья шерсть.

Посвященные объявили Небесный Гром знамением, посланным Создателем Мира в знак того, что он помнит о Лесной Стране, и посулили повторение таких знамений, а в Городе У Лесного Ручья передавали друг другу слова Черного Стража. Страж дополнил Посвященных, заявив, что Небесный Гром это звезда, сброшенная Создателем с неба для укрепления веры людской.

Павел имел свои соображения на этот счет, но ни с кем ими не делился. Зато не удержался от демонстрации новых своих способностей, приобретенных благодаря Небесному Грому. Все в городе уже знали, что он чудом спасся, мама опять плакала и умоляла больше не бродить по лесам, отец дергал себя за усы, хмуро сопел, кивая в такт словам мамы, и поддакивал: «Правильно, правильно, Ирена». Вечером в питейке (Павел ходил в питейку, потому что где же еще встретиться и пообщаться, узнать и рассказать последние новости?) он громко спросил Длинного Николая и сидевших рядом Захарию Карпова и Леха Утопленника: «Хотите, пиво будет прямо здесь, на столе? Смотрите на поднос Ревекки, сейчас кружки полетят».

Захария покачивался, щурился и часто моргал, Николай зевал, а Лех Утопленник хмуро сказал:

— Все шутишь, Корнилов?

— Смотри на поднос, — ответил Павел, не отрываясь глядя в сторону возившейся у бочки Ревекки.

Три кружки с пивом медленно поднялись над подносом, чуть покачиваясь, пересекли зал — пиво плескалось на пол — и, сопровождаемые напряженным взглядом Павла, со стуком опустились на стол, прямо перед раскрывшим рот бородатым Лехом. Ревекка выронила поднос, Николай продолжал зевать, так, кажется, ничего и не заметив, а Захария Карпов тер глаза.

— Небесный Гром, — улыбаясь, сказал Павел.

Лех Утопленник резко поднялся, размашисто перекрестился, чуть не угодив себе в глаз, и прошипел, подавшись к Павлу:

— За такие штучки с моста надо вниз головой!

— Что-то не пойму… — пробормотал Захария.

— А чего понимать: с моста надо! — скривился Утопленник.

— Небесный Гром… Это от Небесного Грома, — растерянно попытался объяснить Павел, но Лех сверкнул на него глазами и потащил Захарию за другой стол, подальше от Павла. Длинный Николай растерянно крутил рыжеволосой головой.

Лех что-то говорил сидящим кружком лесорубам, поглядывая в сторону Павла, лесорубы хмуро кивали, уставившись на свою водку и иногда непонимающе вскидывая глаза то на Утопленника, то на Павла, бледная Ревекка все еще стояла над выпавшим из рук подносом, неслышно шевеля пухлыми красивыми губами, и Павел понял, что зря затеял демонстрацию чудес. Никто не собирался уверовать и следовать за ним, как за Иисусом.

Он незаметно покинул питейку и ушел домой, а наутро хмурый отец спросил, собираясь на пристань, правда ли то, что вчера говорил в питейке Лех Утопленник насчет летающих кружек? Павел осторожно ответил, что, действительно, Небесный Гром как-то странно повлиял на него, однако способность эта пропала так же внезапно, как и появилась, и еще вчера он вновь стал таким же, как все.

Этот разговор, конечно же, стал известен в питейке, но еще долго при виде Павла Лех тянулся к кресту под рубахой и что-то бурчал, а Ревекка после того случая с опасением поглядывала на пивные кружки и разносила их не на подносе, а в руках, крепко сжимая полными короткими пальчиками. Павел зарекся проделывать прилюдно подобные вещи и занимался этим только в лесу. Он солгал даже Посвященному на исповеди, а потом — Черному Стражу, хорошо запомнив реакцию угрюмого Леха Утопленника, когда-то возвращенного к жизни Колдуном.

А тяга к путешествиям не пропала у Павла и после Небесного Грома. В восемнадцать лет, несмотря на уговоры и слезы мамы, он поднялся по Иордану до Иорданских Людей, дрезиной добрался до Вифлеема, переплыл Байкал и углубился в Вифлеемский лес.

Он пересек лес за девять дней и вышел к пологим холмам. Все чаще на его пути попадались островки голой влажной земли со следами какого-то неизвестного зверя.

И на закате Павел увидел его — черный силуэт на фоне заходящего солнца: четыре мощные лапы, задранный к небу хвост с кисточкой на конце, приплюснутая морда с торчащими ушами и как продолжение морды — длинный прямой рог. Павел хотел подкрасться ближе, чтобы получше рассмотреть зверя, но тот качнул рогом, коротко фыркнул и бесшумно исчез за деревьями.

Да, здесь, на юге, не было ни дорог, ни городов. Никаких следов человеческого присутствия не ощущалось в этих краях. Видно, предки-основатели не дошли сюда, ограничив свои южные владения Вифлеемом на Байкале и Лондоном на Балатоне.

Ряды холмов катились к горизонту, как застывшие волны Иордана, и спины их были пестрыми от трав и цветов, а слева темнел еще один лес, а справа блестела под солнцем поверхность безымянного озера, и огромным куполом нависало над миром беззвучное небо… Павел задохнулся в этом тихом просторе, почувствовал себя пылинкой на необъятных пространствах, и вдруг с пронзительной горечью понял, что никогда-никогда не успеет пройти их до конца, потому что на это не хватит и двух человеческих жизней. Он остро ощутил, как мало людей живет здесь, в Лесной Стране, и как безлюдно там, за теми холмами, озерами и лесами…

Но почему, почему их так мало, почему никто не идет к ним из-за дальних холмов, почему Создатель сотворил только горстку предков-основателей и оставил безлюдным весь остальной мир?

Эти вопросы он задавал себе на обратном пути, задавал — но не мог найти ответа. Никто не подсказывал ответа, и молчал странный Создатель Мира, не давая никакого знака о себе. Только сотворенное им спокойное солнце мерно двигалось по наезженной небесной дороге, только звезды молча смотрели из ночи и кололи прищуренные глаза иголками холодных лучей…

Тем не менее, Павел не бросил своей затеи как можно больше узнать о Лесной Стране. Следующий год был неудачным — однажды ночью вдруг вспыхнул Западный храм, огонь перекинулся на жилой квартал и выгорела вся прибрежная часть города от пристани до обрыва Ванды. Подозревали, что это дело рук не угомонившихся поклонников Небесного Грома, пришедших из-за Тихого Болота, но виновных так и не нашли. А потом в сезон дождей снесло мост через Иордан и размыло ведущую в Эдем деревянную дорогу. По решению городского Совета Павел вместе с другими парнями без отдыха работал на лесоповале, потом плотничал в городе, ремонтировал дорогу, восстанавливал мост. Он еще больше вырос и окреп, раздался в плечах, и как-то на спор положил на лопатки даже Виктора Медведя из отцовской бригады. Но напрасно женщины, выходя из храма, смотрели на него особенным взглядом — ему тут же вспоминалось Геннисаретское озеро и та улыбка, какой, наверное, не будет уже ни у кого…

И только в июле, когда ему пошел двадцать первый год, Павел вновь направился в путь, на этот раз на восток, с твердым намерением пройти весь Броселиандский лес и нанести новые ориентиры на карту городского Совета. Постоянный собиратель трав Стефан Лунгул доходил до самых Холмов Одиноких Сосен и однажды потратил целые сутки на дальнейшее продвижение. Еще глубже в чащобу он не полез — побоялся медведей. А вот приходилось ли кому-нибудь бывать еще дальше — никто не знал.

Держась Лесного Ручья, Павел на восьмой день пути достиг Холмов Одиноких Сосен, перевалил через них и двинулся вдоль Гнилого Болота, постепенно сворачивая на юго-восток. Миновав поляны с высокой, в рост человека травой, он попал в такую глушь, где деревья совсем закрывали небо и приходилось чуть ли не на ощупь пробираться в полумраке, ломая и отталкивая взглядом наиболее плотно стоящие стволы. На одиннадцатый день он набрел на логово медведей и решил побороться с ними по-честному, пользуясь только пикой. Медведей было не меньше десятка, а Павел был один, и пика сломалась, наткнувшись на прочный лоб пятого медведя, и пришлось помахать ножом и обломком пики, сначала упираясь спиной в толстый ствол, а затем перебегая с места на место и уворачиваясь от страшных когтистых лап. Потом он все-таки раскидал медведей взглядом и покинул поле боя, и отдыхал на поваленном трухлявом стволе, ощущая приятную истому в мышцах.

На тринадцатый день пути Павел понял, что Броселианд ему не одолеть нужно было возвращаться, ждала работа, — но из упрямства продолжал еще двое суток пробиваться на восток, с надеждой ожидая, что вот-от лес станет реже.

Но лес не стал реже. На исходе пятнадцатого дня Павел вышел к странному лесному озерцу с крутыми берегами. Деревья окружали озерцо плотной стеной, торчали из воды рухнувшие с обрыва сосновые стволы, и над тускло блестевшей поверхностью озерца висела сиреневая дымка. Ни единая волна не шевелила воду, будто и не вода это была, а вязкая смола. Озерцо было круглым и маленьким — без усилий можно докинуть пику до противоположного берега, — словно неведомый небесный Голиаф бросил сюда огромный камень, поваливший деревья и выдавивший на поверхность черную густую кровь земли.

Спуска к озерцу не было, и не тянулись сюда звериные тропы, поэтому Павел устроился над обрывом, над черной тусклой поверхностью, в которой совсем не отражалось наливающееся тяжелой синевой закатное небо, полежал немного на боку, глядя на сиреневую дымку и думая о том, что завтра предстоит долгий обратный путь. Внезапно отяжелела голова и глаза закрылись. Он словно провалился в черный колодец, словно тонул в Иордане, все глубже погружался в болотную трясину, и сжималось, сжималось сердце, и где-то далеко, за звездами, в Доме Создателя, плыла, колыхалась, расползалась дрожащими легкими тенями сиреневая дымка…

…Он не знал, что разбудило его. То ли хрустнул веткой медведь, то ли визгливо пролаял вдалеке волк… Ничего он не понимал, только чувствовал, как уплывает, утягивается куда-то сиреневая дымка, затуманившая сознание — и долго лежал с тяжелой головой, глядя то на звезды, то на черную бездну внизу, под обрывом, в которой не было отражений. Он не испытывал страха, он давно уже не боялся никого и ничего, разве что ночного кладбища за Лесным Ручьем, и ничто не угнетало его, и не гнало прочь, как у Заколдованных Деревьев, скрывавших какое-то древнее безумие, о и оставаться на этом обрывистом берегу он почему-то не мог. Чуть заметно светилась в ночи вернувшаяся сиреневая дымка. Павел проверил, на месте ли нож, подобрал обломок пики и, выставив перед собой руки, направился в чащу, так и не разобрав, что же творится с ним.

И там, в бесконечном Броселиандском лесу, когда в небе уже заплескалось прозрачной рыбой-пятихвосткой чистое утро, его вновь, как когда-то, настигло оцепенение, и не просто оцепенение — а с видениями. Он стоял, прислонившись плечом к стволу и опираясь на свою сломанную пику, и видел что-то странное, то, чего никогда не бывало ни с ним, ни вообще в Лесной Стране.

Он шел по какой-то необычной серой твердой дорожке, испещренной трещинами, сквозь которые пробивалась удивительная зеленая трава, цветом своим похожая на чешую рыб из лесных ручьев. По обеим сторонам дорожки тянулись ровные, будто срезанные ножом, зеленые кусты, а за ними возвышались невиданные деревья с широкими, тоже зелеными листьями. В небе парили сказочные пушистые белые облака, как на рисунках в книгах — таких облаков никогда не бывало в небе Лесной Страны. За кустами и деревьями виднелись разноцветные конструкции: большие вращающиеся кольца с сиденьями, вертикально стоящие лестницы, изогнутые бревна на подпорках, идущие параллельно земле, качающиеся сиденья, подвешенные между столбами, большой ящик с низкими бортами, наполненный песком. И везде, везде на этом пространстве прыгали, бегали, качались, кружились на сиденьях, лазили по лестницам и бревнам, копались в песке дети, множество детей в красивой одежде, словно сошедших с книжных рисунков. Он никогда еще не видел столько детей сразу, вместе; их было там никак не меньше тридцати… Потом он почувствовал, что на шее сидит кто-то легкий, опираясь на его голову, и понял, что осторожно придерживает руками маленькие ножки.

— Папа, — сказал детский голос над головой. — А почему солнышко такое большое, а звездочки малюсенькие?

И кто-то, кем сейчас был он, Павел Корнилов, ответил:

— Солнышко близко, Ирочка, а звезды далеко — поэтому и кажутся маленькими. Хотя на самом деле многие из них — Полярная, Бетельгейзе, Денеб — намного больше Солнца.

— Вот и нет! — радостно воскликнули над головой. — Звездочки маленькие потому, что плохо кушают!

…Сначала он все-таки думал, что это просто сон, необычайно яркий сон, навеянный прочитанными книгами. Но видения приходили к нему и потом, в августе и октябре, ноябре и январе, и не было во всей Лесной Стране таких книг, которые могли впечатать в его сознание, в его память эти образы.

Он сидел в удобном кресле и в то же время непостижимым образом двигался, парил в голубизне, втекающей через маленькое круглое окно в вогнутой стене длинного помещения, уставленного рядами кресел. Внизу, за оконцем, от горизонта до горизонта тянулся пушистый плотный туман, образуя впадины и нагромождения скал, похожий на застывший пар над горячим лесным источником. В высокой голубизне, кое-где подернутой белой дымкой, горело яркое солнце. Потом он почувствовал, что словно скользит с невидимой горы, так что захватило дух — и плотная пелена затянула оконце. Такие туманы окутывали город после сезона дождей, когда прохожие тенями вырисовывались буквально за два шага до встречи и тут же таяли за спиной.

Туман растворился, вновь стало светло. Он взглянул вниз и увидел далекую землю — расчерченные квадраты желтых и черных полей, дороги, окаймленные деревьями. Солнце поочередно вспыхивало в маленьких озерах, рассыпанных внизу, на равнине, осколками гигантского зеркала. Качнулся и накренился горизонт, вздыбилась земля — и вновь встала на место, и надвинулась широкая река с плывущей большой белой лодкой, с мостами на мощных опорах, и приблизился высокий зеленый берег, и в зелени золотились, искрились под солнцем купола, и стояла над рекой огромная светлая женская фигура с мечом и щитом в поднятых к небу руках. Наваливался, надвигался, всплывал к небесам бескрайний город — бесконечное нагромождение причудливых зданий, беспредельная путаница широких и узких улиц, ошеломительное множество автомобилей, автобусов и людей…

Да, Павел летал в своих странных видениях-снах, а еще сидел за рулем автомобиля, и шоссе уносилось, уносилось под колеса, а еще взбирался на холм, поросший деревьями, и вместе с белокурой курносой девчушкой-подростком с высоты толстостенного замка смотрел на распростершийся внизу город с остроконечными крышами старых домов и высокой белой башней на древней площади.

Лежал на горячем песке у моря… Бродил по чужому странному лесу, словно выросшему из сказок… Ел что-то белое, вкусное и холодное, сидя в тихом домике с разноцветными стеклами…

Со временем видения ослабли, стали совсем обрывочными и блеклыми, как старые, выгоревшие на солнце рисунки, но продолжали повторяться, хотя все реже и реже.

И было одно видение, воспоминание о котором долго не давало ему покоя, заставляя вздрагивать и просыпаться среди ночи, и до утра глядеть в темноту.

Видение было переполнено страхом. Холодным, скользким, беспричинным страхом, заставляющим бросать все и уходить, уходить от дома. Что могло внушить такой страх? Предчувствие того, что вот-вот разверзнется земля или обрушатся небеса, что появился на горизонте всадник на бледном коне и ад следует за ним, что вышла из дыма саранча с человеческими лицами и львиными зубами, и с жалами на скорпионьих хвостах? Ощущение конца света, гибели мира, неминуемого и скорого дня гнева, дня скорби и тесноты, дня опустошения и разорения, тьмы и мрака, облака и мглы?..

Страх. Неописуемый, неподвластный сознанию и воле страх. Он гнал, гнал людей по дороге, туда, где было спасение от страха. С белесого выгоревшего летнего неба струился зной, поля, то понижаясь, то повышаясь, тянулись к горизонту, и дрожал над ними горячий воздух, и покинутые домики в низинах у прудов, в окружении огородов и деревьев, вдыхали зной темными проемами распахнутых настежь дверей… Земля на обочинах растрескалась, неподвижна была редкая пыльная трава, и деревья вдоль дороги почти не давали тени. Пыль, пыль, пыль тяжело висела над дорогой, пыль садилась на лица людей, и пот стекал по щекам. И шум моторов, и детский плач, и грохот гусениц — сквозь пыль и жару. Ехали в автомобилях и автобусах, на бронетранспортерах и грузовиках, и облепив башни танков, и трясясь в тракторных прицепах. Шли, устало волоча ноги и толкая перед собой тележки с наваленным грудой скарбом, махали догонявшим их грузовикам и автобусам и, если удавалось, втискивались, оставляя на дороге мешки и узлы из простыней, скатертей и одеял. И тянулась, от горизонта до горизонта тянулась вереница людей и машин, в клубах пыли устремляясь под злым летним солнцем туда, где было спасение…

Надежда на близкое спасение чуть притупляла страх, но гнала, гнала вперед.

И ночью все продолжали движение, и кто-то, не выдержав, спал у обочин и в придорожных полях, и кто-то жег костры и резал хлеб, и кто-то кормил детей на ходу, и кто-то кричал, потрясая автоматом: «Бодрее, бодрее, товарищи! Уже скоро…» Светились и двигались фары…

А к утру, едва приоткрыл глаза рассвет, — появилось. Прямо в поле, на фоне проснувшегося неба, — высокий, колышущийся, переливающийся розовым и изумрудным, палевым и фиолетовым раскидистый шатер, словно старый цирк-шапито, словно мираж — и оттуда струилась, струилась надежда, манила, звала к себе, невидимыми гигантскими ладонями задерживая, отталкивая беспричинный страх, повисший над дорогами и бездорожьем.

Со всех сторон выпрыгивали из кузовов, хлопали дверцами автомобилей, выскакивали из автобусов, бросали тележки, сминали танками высокую пшеницу, буксовали — ревели моторы, сизый дым из выхлопных труб расплывался в чистом утреннем воздухе, — бежали, ехали, врывались лицами, капотами, дулами танковых пушек в переливающиеся зыбкие стены шатра — и окунались в тишину и прохладное успокоение…

…Бесшумно упала дверь, из темноты возникли хмурые лица, а вдалеке маячила фигура Черного Стража. Страж поднял руку, погрозил тонким пальцем, и Павел почувствовал неприятный холод в виске. Он открыл глаза, потер онемевшую щеку, пошарил в траве — и сразу наткнулся на широкий лист холод-корня, успевшего за эти ночные часы вылезти из земли и распластаться под головой.

Неужели он заснул? Ночь по-прежнему была темна, и опять нашептывал что-то Умирающий Лес, но, кажется, небо все-таки едва уловимо посветлело.

Что же делать? Отшельником он жить не собирался, но путь в родной город был закрыт, да и в другие тоже. «Будет трудно — приходи за советом», — сказал Черный Страж после их разговора у питейки.

«Что ж, раз так, — вновь наливаясь силой от злости, решил Павел, — я действительно пойду к Стражу. Прямо сейчас, пока не наступило утро. Но не за советом приду я к тебе, Черный Страж! Никто не сможет вынудить меня скрывать свои мысли и молчать. Я не трогаю никого, но и себя трогать не дам. Я владею неплохим оружием и если нужно — пущу его в ход. Если ты, Страж, будешь упрямиться, то я — к дьяволу робость! — переломаю тебе кости и, видит Создатель, заставлю, да, заставлю тебя сделать так, чтобы от меня отстали и позволили говорить то, что я хочу и во что верю. Я заставлю тебя посоветовать посвященным — а твои советы они слушают, я знаю! — сегодня же утром объяснить во всех четырех храмах о согласии с моими мыслями и о полной поддержке меня, Павла Корнилова! Если ты будешь упрямиться, Черный Страж, тебе будет плохо, поверь, потому что я не такой, как все, и не боюсь — слышишь? — уже не боюсь тебя…».

Он решительно и бесшумно шел к городу, огибая болото, переполненный холодной злостью, много передумавший в эту ночь и готовый на все. Он не намерен был превращаться в отшельника.

Небо все больше светлело, и Павел убыстрял шаги, спеша пробраться в дом Стража до рассвета. Подходя к пустоши Молнии, он услышал, как впереди, в лесной тишине, хрустнула ветка. Павел замер, прижавшись к стволу. Опять раздался треск, теперь уже ближе. Нет, это не медведь и не волк, не похоже… Человек? Но кто бродит ночью по лесу? Черная фигура, примерещившаяся Длинному Николаю? Черная фигура…

Павел слился со стволом, чувствуя быстрое биение собственного сердца и напряженно вглядываясь в Пустошь Молнии. На обширном выжженном пространстве, еще не успевшем порасти молодняком, было светлее, чем в лесу — рассвет набирал силу, легкими, но уверенными невидимыми взмахами стирая с неба черноту — и Павел невольно вздрогнул, заметив движущееся темное пятно. Оно приближалось, похрустывали ветки. Павел неслышно присел на корточки и, скрытый ветвями, проводил взглядом прошедшего совсем близко человека. Подождал немного и осторожно направился следом.

«Интересно, что делает в лесу по ночам Черный Страж? Ищет меня? Но откуда он знает, где меня искать? И, кажется, это у него не первая такая прогулка; ты, вероятно, прав, Длинный Николай… Действительно идет на могилу Безумной Ларисы? Зачем? Или отправился путешествовать по Броселианду? Что ж, тем лучше…».

Темнота родила полумрак, стали видны сосны, похожие на черные пальцы, грозящие небу. Павел пригибался, прятался за кустами, вознамерившись идти за Черным Стражем до неизвестной пока цели, а если предрассветная прогулка Стража окажется бесцельной — тут же, в лесу, поставить ему условия и любым путем добиться от Стража согласия.

Они прошли по краю Болота Пяти Пропавших, миновали могилу Безумной Ларисы — почерневший от дождей крест, спящие лесные розы, устилающие землю длинными стеблями, — углубились в лес, пересекли Поляну Больных Волков (вернее, пересек Страж, а Павел обошел стороной, прячась за деревьями) — и начали спускаться в низину. Когда Черный Страж свернул направо у знакомой Павлу приметной расщепленной сосны, всякие сомнения исчезли, и Павел замедлил шаги. Черный Страж явно направлялся к Заколдованным Деревьям!

Пожалуй, не было в Лесной Стране человека, кроме, разве что, малышей, не знавшего об этом месте в Броселианде. А если кто и забывал Посвященные в храмах напоминали. Заколдованные Деревья были закрыты не только для простых людей, но и для самих Посвященных, потому что являлись тайным местом Создателя Мира, где пребывала его частица, и войти туда означало оскорбить Создателя и быть навеки проклятым. Ходить к Заколдованным деревьям запрещалось, да никто и не рвался туда. Тем не менее, Павел побывал там пять лет назад и, не дойдя еще до корявых черных стволов, почувствовал непреодолимый страх и желание бежать оттуда, сломя голову. Как в том видении… Словно какая-то непонятная гнетущая сила истекала от этого переплетения ветвей с мелко дрожащими бурыми листьями… Превозмогая этот невесть откуда взявшийся страх, он в тот раз обошел деревья вокруг, держась в отдалении, но всюду было одно и то же беспричинный страх носился в воздухе, и пропадало всякое желание пытаться идти дальше.

Потом, в питейке (как-то к слову пришлось), о таком же пережитом страхе говорил собиратель трав Стефан Лунгул, заплетаясь языком от водки и испуганно крестясь. Говорили и другие. Заколдованные Деревья были, наверное, единственным запретным местом в Лесной Стране.

Но Черный Страж шел именно туда! Павлу было хорошо видно, как фигура в черном плаще, не сбавляя шага, приблизилась к темной стене стволов и ветвей — и скрылась за ней. Павел стоял, словно еще раз пораженный Небесным Громом, и не знал, верить или нет собственным глазам. Выходит, никому нельзя, а Стражу можно? Прошел… Черный Страж — прошел! Зачем? Что там, за этими деревьями?

Мысли, как молнии в сезон дождей, метались в голове, и злость и решимость нарастали и нарастали. А чем он, Павел Корнилов, хуже Стража? Кто, как не он, Павел, постоянно думает, постоянно действует? Кто сильнее и необычнее всех в Лесной Стране? Кто только что был готов переломать кости самому Черному Стражу?

«Я должен идти за ним, — сказал себе Павел, сжимая кулаки. — Я не боюсь… Не боюсь! Я тоже пройду!».

Он рванулся вперед, энергия и злость клокотали в нем, он чувствовал, что способен сейчас взглядом испепелить, уничтожить весь Броселианд! Он скрипел зубами, шумно дышал и готов был отшвырнуть со своего пути даже самого Создателя Мира, если тот вдруг вздумает остановить его, Павла Корнилова!

Страх проснулся, заворочался в глубине сознания мерзким зверем, удерживая сотней липких черных лап, страх подкашивал ноги, горячим потом проступал на спине, острыми когтями царапал горло. Давило, давило на голову и плечи, назойливо упиралось в грудь, силясь остановить, отбросить, заставить бежать без оглядки до самой Поляны Больных Волков. Павел тяжело шагал, всем телом наклонившись вперед, нагнув голову, словно выдирался из трясины, словно брел по пояс в воде против течения.

Возникло в сознании маленькое солнце и, разгораясь, повисло в вышине, разгоняя черноту. Он схватил страх за липкие лапы, потянулся вверх, вверх, к солнцу, крепко держа упирающийся страх, выкручивая, выламывая эти лапы… Подтащил к солнцу — и черным огнем загорелся страх, сморщиваясь, скручиваясь, рассыпаясь пеплом, как сухие листья в костре. Он прижался к солнцу мокрым от пота лбом — и солнце осушило лоб, и перетекло в него, и ему стало тепло, и привычно закололо чуть повыше переносицы.

С треском, со зловещим шумом рушились Заколдованные Деревья, комья земли с вывороченных растопыренных корней летели к просветлевшему небу, под свирепым взглядом Павла опадали бурые листья, и казалось — запекшейся кровью покрылась трава. Все вокруг менялось, менялось… И открылся невысокий холм, поросший поблескивающим волчьим мхом, сходим с чешуей иорданских рыб, и на покатом боку холма быстро сдвигалось, затягивалось темное отверстие. Стража не было.

Словно подхваченный ураганным ветром, бросился Павел к холму, чувствуя в себе такую силу, что казалось ему — разроет, руками разбросает холм до самого основания, забросил в небо, и низвергнется холм в Иордан наподобие пылающей огнем горы, рухнувшей в море после трубы второго ангела…

«Откройся! Откройся!» — мысленно твердил он, впиваясь взглядом в волчий мох, и тускнел и осыпался мусором к подножию холма волчий мох, и обнажалась земля.

«Откройся! Откройся!..» — напрягая все силы, чувствуя, как полыхает в голове нестерпимый огонь, как вытекает изо лба маленькое солнце и плавит, плавит землю.

«Откройся… Откройся!».

И дрогнула, посыпалась земля, трещина побежала вверх по склону, расширяясь, превращаясь в темное отверстие. Что-то клубилось там, в темноте, что-то медленно вращалось, мелькали золотистые искры, пахло утренней свежестью после дождя…

Он перекрестился, глубоко-глубоко вдохнул эту свежесть — и бросился в черный искрящийся круговорот.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СКВОЗЬ ТУННЕЛИ.

Факел на стене чуть потрескивал, дрожащее пламя освещало грубо отесанные камни. Желтоватый дым тянулся вверх, исчезая в дыре, пробитой в закопченном каменном потолке. Павел повел плечами, несколько раз напряг и расслабил связанные за спиной руки, поворочался, пытаясь поудобней устроиться на охапке шуршащей сухой травы.

«В нашей тюрьме хоть окна есть», — подумал он с неудовольствием и потерся о плечо подбородком. Подбородок был колючим, и если так пойдет дальше — того и гляди отрастут борода и усы, как у Леха Утопленника.

Он покосился на сбитую из тесно пригнанных друг к другу досок дверь в низкой сводчатой нише. В двери было пропилено небольшое квадратное отверстие, сквозь которое виднелась каменная стена коридора. Стена, казалось, подрагивала от неровного света невидимых отсюда факелов.

Запертая дверь, конечно, не помеха, думал Павел, но там, в коридорах, в переходе, ведущем к дому наместника, полным-полно охраны — вполне успеют продырявить автоматной очередью или проткнуть десятком стрел. И не спасут никакое способности. Нет, если придется уходить — то другим путем. Но пока стоит подождать возвращения Стража — может быть, он действительно скажет о Земле? Долго, однако, они там беседуют с наместником о его, Павла, дальнейшей судьбе…

Гулко прокричали в глубине коридора — видно, звали кого-то из охраны — и мимо двери протопали тяжелой рысью, на мгновение мелькнув в квадратной прорези, громко ворча на бегу. Топот удалился и снова все стихло. Павел прислонился головой к стене, ощутив виском холодную неровную поверхность камня, и закрыл глаза. Он не мог определить, сколько времени провел в этой искрящейся темноте внутри раскрывшегося холма, окруженного Заколдованными Деревьями. Не было никакого Черного Стража, никого и ничего не было, кроме черноты с то близкими, у самого лица, то далекими золотистыми искрами. Он не чувствовал под ногами опоры, не чувствовал никакого движения, словно застыл под водой, не достав дня, в темном иорданском омуте под обрывом Ванды. Он двигал ногами, разводил в стороны руки, не ощущая ни малейшего сопротивления воздуха. Золотистые искры подплывали к лицу, скользили по щекам — но не обжигали, и их прикосновений не чувствовалось, а может быть и не было прикосновений. Чернота казалась то слишком тесной, как в детстве под одеялом, когда бьет по стеклам дождь, то беспредельной, расползшейся в разные стороны, подобной таинственной библейской внешней тьме, наполненной плачем и скрежетом чьих-то зубов. Чернота была необычной, совсем непохожей на ночной лесной мрак, вообще ни на что непохожей, и Павел испугался, что умер и обречен теперь веки вечные висеть в этой темноте. Черный Страж представился ему мертвецом, который выходит из могилы и живет среди людей, а потом вновь возвращается в царство смерти. А он-то, глупец, осмелился преследовать мертвеца!

От испуга Павел начал думать и решил, что еще не поздно собрать все силы, послать мысленный приказ и вернуться в Лесную Страну, вновь стать живым. Он приказал себе не паниковать и сосредоточился.

«Откройся, откройся, откройся!».

Зашелестело, надвигаясь, зашумело недалеким водопадом, засуетились, отпрянули, брызнули врассыпную золотистые искры, только что застывшие мерцающим кругом — и исчезли. Сгустилось, затвердело за спиной, несильно толкнуло — и Павел шагнул вперед, выставляя руки, покатился вниз, приминая что-то податливое, похожее на траву — и его оглушил прежний страх, что удерживал перед Заколдованными Деревьями.

Но теперь Павел знал, как поступать со страхом. Бросил его, ослабевшего, в увеличившееся солнце, и, лежа в зарослях каких-то растений, совсем непохожих на волчий мох, начал разбираться, что к чему, и с какой стороны холма его выбросило, и почему вокруг странный полумрак, и где же утро?

Первым делом он посмотрел вверх, ища глазами источник неяркого, отнюдь не солнечного света, — и едва сдержал крик. В небе, в окружении сочных колючих звезд, висели два бледных полумесяца — один побольше, другой поменьше, — излучая мягкое приглушенное сияние. А звезды? Это были совершенно незнакомые звезды! Потрясенный Павел торопливо обшаривал взглядом небо, отыскивая привычные созвездия. Где Ноев Ковчег, где Небесная Гора, Храм, Тропа Трех Охотников, Звездное Колесо, Крест?.. Откуда эти светящиеся видения в форме полумесяцев? Неужели он все-таки умер и попал в загробный мир? Кто ждет его здесь: предки-основатели, Ванда, Безумная Лариса, дед Саша?.. Неужели такое вот оно и есть, царство смерти?

Он встал во весь рост среди высоких, ему по грудь, растений, источающих незнакомый приятный запах (что, и после смерти можно чувствовать запахи?), и огляделся. Он находился у подножия невысокого холма, поросшего все теми же душистыми растениями, вокруг в полумраке угадывалась долина, и в отдалении горели костры, полукругом охватывая холм. У костров виднелись чьи-то фигуры.

Павел поспешно присел, погрузился в растения. Даже в загробном мире следовало быть осторожным. И мертвым он себя совсем не чувствовал. Надо уйти отсюда, решил он, пробраться за костры, укрыться в долине и дождаться утра. Ведь и в царстве смерти должно же быть утро!

Растения шуршали, приходилось осторожно разводить их в стороны, и передвижение к кострам получалось очень медленным. Павел взял чуть вправо, чтобы прокрасться между двумя ближайшими к нему кострами — и остановился. Рядом тянулась широкая дорога, вымощенная каменными плитами. Дорога вела от холма в долину.

«Уж не Стражи ли по ней ходят?» — подумал Павел, вновь углубляясь в заросли.

Оказавшись, по его расчетам, между кострами, он медленно, задерживая дыхание, выпрямился и обнаружил, что уже миновал огненный полукруг. Ближайший костер, потрескивая, горел совсем близко, возле него на груде сучьев, боком к Павлу, сидели двое в темных широких накидках, перехваченных поясами, выставив к огню босые ноги. Они были черноволосы и бородаты, и очень похожи на обыкновенных людей. Павел вслушался в их неторопливый разговор — и ничего не понял. Бородачи переговаривались на неизвестном ему певучем языке.

Павлу вспомнилась библейская вавилонская башня. «И смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого». Что, в царстве смерти говорят не так, как в Лесной Стране? Он сосредоточился, пытаясь уловить фон. Есть… Расслабленность… Благодушие… И в то же время — легкая настороженность, расплывчатая тревога. Кого-то опасаются? А это что? Один из бородачей переменил позу — повернулся на бок, опустив колено, — и Павел увидел лежащий на сучьях короткоствольный автомат на широком ремне, почти такой же, какие остались в Лесной Стране еще со времен предков-основателей, и еще какое-то диковинное оружие наподобие короткого лука с непонятными приспособлениями и торчащей остроконечной стрелой.

Глубже, глубже… Вжиться в фон, слиться с ним, нащупать мысли, тот момент, когда мысль воплощается в слово, поймать, уловить эти точки, скользить от мысли к слову, проникая в смысл в миг рождения речи. Вот так, вот так… Забрезжило, налилось светом, засияло маленькое солнце, освещая сознание, была пройдена неуловимая черта — и прояснилось…

— …веришь, нет — и так весь кувшин, до дна, — говорил тот, что полулежал на боку, подперев щеку кулаком и лениво пошевеливая босой ступней. — Только сопит и багровеет. Я ему: «А второй сможешь?» А он посопел, по животу похлопал, подмигивает и кричит: «Луиджи, тащи кувшин!» Клянусь Священным Холмом! — Бородач повернулся в ту сторону, откуда пришел Павел, и перекрестился. — Представляешь такую глотку?

— Это что, — неторопливо ответил другой, подбрасывая сучья в огонь. Вот в воскресенье у Леонардо, — (Павел вздрогнул, услышав это имя, сразу вспомнив Эдем, Геннисаретское озеро, Татьяну). -…а мимо низкая идет, из этих, ткачих. Ну, раздели у бассейна, кувшинов сто прислужники налили туда, и в бассейн ее…

У костра лениво хохотнули. Павел тихо опустился на землю, вытер рукавом куртки вспотевший лоб. В небе скалились бледные полумесяцы. Дышать стало легче и перестало, наконец, болезненно сжиматься сердце. Никакое это не царство смерти. Самые обыкновенные мужики, таких в питейке у Ревекки сколько угодно. И разговоры такие же. Только вот «низкие», «прислужники»… Никакое это не царство смерти, а значит… А значит, Лесная Страна — не единственный порожденный Создателем мир, как твердят Посвященные. Вот он, другой мир, тоже сотворенный Создателем, в него можно попасть, преодолев страх перед Заколдованными Деревьями, заставив раскрыться холм, поросший волчьим мхом и выйдя из другого холма, Священного Холма, которым клялся тот бородатый… А еще все это значит, что он, Павел, прав, и действительно была где-то Земля, и предки-основатели пришли оттуда в Лесную Страну. И то видение с пыльной дорогой, заполненной машинами и людьми, то поле и шатер, источающий прохладную надежду и исцеляющий от страха, — не просто видение, а ожившая в нем, Павле Корнилове, память предков об Исходе с Земли, об изгнании в Лесную Страну, которое почему-то надумал совершить Создатель…

Ему вдруг стало жарко от еще одного предположения. А что если Земля не уничтожена Создателем, что если она есть, есть где-то, благодатная, такая же удивительная и прекрасная, как в книгах, что если предки в чем-то провинились перед Создателем и были за это лишены своей родины?..

И может быть здесь, в этом мире, знают, где искать ее? Этот мир — не Земля, в земном небе нет никаких полумесяцев, а есть Луна, единственное ночное светило… но, может быть — знают и подскажут?..

И еще в нем крепла уверенность, что загадочный Черный Страж, слуга Создателя Мира, посвящен в эту тайну. Черный Страж ушел сюда чуть раньше, значит, нужно найти его! Ночью, конечно, лучше не соваться с расспросами к этим двоим — хотя они поймут его речь, он сумеет внушить им свои мысли, но дело может не дойти до расспросов. Если у других костров — а их добрых два десятка — тоже сидят с автоматами и луками, то запросто прихлопнут с перепугу, ведь они чем-то встревожены. Нужно дождаться утра.

— …Да, Артуро послабее будет, — говорили у костра. — Ему после кувшина не то что с Терезой, с хромой Луизой не справиться.

— А кстати, хромая Луиза в этих делах ого-го, даром, что хромая. Знаешь, Чиччо, здорового такого, из охраны наместника? Который в прошлом году разогнал процессию этих рыдающих. Так вот, Чиччо рассказывал…

Павел уходил все дальше от Священного Холма, и голоса удалялись, вновь слышался ленивый смех. Он шел по чужой долине под чужими звездами, навстречу недалекому бледному зареву, похожему на отблеск лесного пожара, и сердце его радостно билось, потому что он чувствовал, знал: где-то там, за этими черными колодцами-холмами есть Земля, сказочная прекрасная Земля, воспетая, запечатленная предками. Он верил, что найдет ее.

Он шел и шептал слова, сказанные Моисею из горящего тернового куста, шел и шептал:

— И иду вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед… В землю хорошую и пространную… Где течет молоко и мед… Молоко и мед…

«Кто знает, может быть, так оно и действительно случилось когда-то, может быть, Создатель Мира не раз уже сотворял другие земли и населял их людьми, а потом уводил людей в иные места с какой-то только ему одному понятной целью?» — думал Павел, все дальше уходя от костров.

Он шел параллельно широкой дороге, ведущей к зареву над долиной, и вскоре понял, что свет идет из-за высокой каменной стены, которая уходила от него налево и направо и скрывалась в полумраке. Он различил большие закрытые ворота, прошел вдоль стены в гущу растений и устроился на земле, привычно положив под голову куртку. Он решил не пытаться проникнуть в город ночью, и подремать до утра, а утром посмотреть и послушать, оставаясь незамеченным, и потом действовать, исходя из обстановки.

Над головой горели незнакомые звезды, из-за городской стены доносился приглушенный ритмичный перестук и негромкое нежное звучание какого-то музыкального инструмента, похожего на гитару. Протяжно пел женский голос. Павел представил, как мама стоит сейчас у изгороди и ждет, что он придет или подаст знак, что жив, что прячется в лесу. Знала бы мама, в какие края его занесло… Хотя какие это края — он и сам не знал.

Проснувшись, Павел несколько мгновений не мог сообразить, где он и откуда взялись здесь невиданные фиолетовые цветы с острыми широкими листьями, возвышающиеся над ним на длинных черных толстых стеблях. Цветы шумели, качаясь на ветру. Звезды исчезли, по сине-зеленому небу тянулись растрепанные облака. Павел привстал, посмотрел налево — ворота все еще были закрыты, стена, сложенная из серых валунов, уходила чуть ли не к горизонту, и все пространство перед ней казалось колышущейся фиолетовой поверхностью озера, рассеченной каменными плитами дороги; посмотрел направо — и замер. Сквозь разрывы в облаках карабкалось в небо огромное алое солнце, и длинная алая полоса качалась, тянулась, плыла по волнам бескрайней водной поверхности, заливающей горизонт. Павел бывал на Балатоне и на Байкале, и с высокой набережной Капернаума любовался Галилейским морем, но такого простора ему еще не приходилось видеть. Даже за Галилейским морем угадывалась темная линия леса, здесь же не было и намека на то, что где-то за горизонтом может скрываться суша. Фиолетовая долина сбегала вниз от городской стены к этому необъятному морю, превращалась в широкую полосу красноватого песка. Волны жадно наскакивали на песок, их шум сливался с шумом цветов, вдоль берега над самой водой медленно летели большие пестрые птицы, плавно взмахивая широкими крыльями. На песке лежали крутобокие лодки с длинными килями.

Павел стоял, зачарованный увиденным, забыв обо всем, и очнулся только от каких-то звуков за спиной. Он пригнул голову и обернулся на звуки. Высокие створки деревянных ворот поехали внутрь, раздалось шлепанье босых ног по камням — и из ворот нестройной колонной потянулись черноволосые бородачи в коричневых накидках до колен. Вид у бородачей бал заспанный, они почти не разговаривали, бредя к Священному Холму. За ними медленно катили три длинных телеги с сучьями, запряженные неповоротливыми на вид животными с густой рыжей шерстью и квадратными безухими головами. Широко расставленные глаза животных казались стеклянными и пустыми.

Павел повернулся к кострам — кое-где в небо еще поднимался дымок, но люди, подобрав автоматы и луки, уже шли сквозь цветы навстречу неторопливой колонне. Фиолетовый от цветов Священный Холм был единственной возвышенностью в долине, которая вдали сливалась с морем. Обе группы встретились на дороге, произошла передача оружия, и вскоре ночные сторожа, переговариваясь, прошли мимо Павла — он услышал знакомый ленивый смех — и скрылись в воротах.

Павел решил не спешить и понаблюдать еще. Эта настороженность, луки и автоматы что-то ведь да значили. Ворота оставались открытыми. Монотонно шумели, качались цветы, облака догоняли друг друга, цеплялись лохмотьями, сливались, как капли воды, наваливались на солнце, подушками обкладывали его — и затянули-таки, спрятали, выкрали у ветреного утра, стерев только-только начавшую розоветь дорожку на неспокойной воде.

За воротами вновь раздались голоса, и на дорогу, стуча по камням подошвами крепких высоких ботинок, вышли широкоплечие мужчины в просторных рубашках, заправленных в подпоясанные шерстяными поясами широкие штаны. Мужчины шли по двое, один за другим, неся на плечах мачты со сложенными желтоватыми парусами и длинные весла. Они свернули с дороги, пройдя мимо Павла, и начали спускаться к морю по тропе, тянущейся вдоль городской стены. Навстречу им шел высокий смуглый парень в белой испачканной рубашке. Парень слегка покачивался и, казалось, спал на ходу. Он двигался прямо на рыбаков и те расступились, и молча пропустили его. Хрипловатый голос невидимого привратника окликнул парня у ворот:

— Славен Великий Царь! Откуда идешь, господин?

Парень устало махнул в сторону моря.

— А где же счастливица? Не может подняться? — хохотнули за воротами.

Парень неопределенно помотал головой и, пошатнувшись, исчез за стеной.

Это было уже кое-что. Павел присел на корточки, снял и сложил куртку, зажал под мышкой и выдернул шнурок из ворота рубашки. Он намеревался незаметно спуститься к морю, а потом вернуться уже по тропе и тоже войти в ворота. Но с претворением этого замысла в жизнь пришлось повременить, потому что из города неспешно выступила очередная процессия. Процессия показалась Павлу настолько странной, что он чуть не выронил куртку. По дороге, в сторону Священного Холма, шли молодые женщины с длинными, распущенными по плечам, темными волосами. Единственной одеждой женщин (если это можно было считать одеждой) были фиолетовые ленты, обвивающие шеи. У Павла слегка закружилась голова при виде такого количества голых бедер, животов, плавно покачивающихся грудей, но головокружение сразу прошло, когда между этими грудями и животами он разглядел бледно-розовый плащ с островерхим капюшоном.

Розовый Страж Вавилона? Откуда он здесь взялся? Пришел через тот же колодец? Зачем?

Павел только один раз видел Розового Стража. Лет пять или шесть назад Павел сидел на берегу за вавилонским храмом, там, где Фисон впадает в Иордан, и Розовый Страж неслышно спустился по широкой деревянной лестнице, ведущей от храма, и тоже остановился у воды неподалеку. Постоял немного, взглянул на Павла из-под капюшона и так же неслышно исчез. И вот теперь Страж здесь?

Павел проводил взглядом удалявшиеся обнаженные фигуры — размеренно покачивались белые ягодицы — и засомневался. Слишком уж блеклым был розовый плащ. А что, если это местный Страж, что, если и тут каждый город имеет своего Стража? Видно, так было нужно Создателю…

Вооруженные бородачи в праздных позах сидели по двое у черных костровищ, остальные вновь прибывшие неторопливо выгружали сучья из телег. Когда процессия приблизилась, сидевшие у костров поднялись, другие, побросав сучья, остановились, повернувшись к скоплению обнаженных женских тел. Женщины легли ничком на камни, обхватив затылки сцепленными ладонями, а Розовый Страж пробрался между ними и неторопливо направился к Священному Холму, провожаемый взглядами застывших бородачей. Остановился у подножия, повернулся к городу, медленно перекрестил воздух и, вновь повернувшись к холму, начал подниматься по склону. Дошел до конца дорожки, поднял руки с прижатыми друг к другу ладонями и резко развел в стороны. Дрогнули и словно расступились фиолетовые цветы, Розовый Страж шагнул в черноту — и исчез, и опять, как ни в чем не бывало, качались под ветром цветы.

Павел спустился вдоль стены и там, где она чуть изгибалась, скрывая городские ворота, вышел на тропу. Рыбаки расстилали на песке паруса, ставили мачты; обнаженные женщины тесной группой брели к морю сквозь цветы. Он взлохматил свои длинные темные волосы, потрогал колючий подбородок (среди рыбаков, как он отметил, были и безбородые), распахнул ворот рубашки и, держа куртку под мышкой, направился назад, к въезду в город, придав лицу, в подражание тому парню, крайнюю степень утомленности.

Он подошел к воротам и увидел за ними узкую, вымощенную камнем улицу со стеклянными квадратными фонарями на невысоких деревянных столбах, зажатую между двухэтажными домами; дома были сложены из того же серого камня, что и городская стена. Улица круто заворачивала, наткнувшись на приземистый дом с распахнутыми окнами, крытый красноватой черепицей, как на картинках в детских книгах. У одного из окон второго этажа сидела женщина в чем-то голубом и рассеянно смотрела в небо.

Привратник выскользнул словно из самой стены, направил на Павла автомат.

— Стоять!

Павел послушно остановился. Я противоположной стороны, из ниши в арке ворот, вышел второй привратник. Я руках его тоже был автомат.

Конечно, можно было без труда заставить их проверить на прочность городские стены, но Павел не собирался начинать с инцидентов. Он всего лишь хотел разузнать о Земле — или у горожан, или у Черного Стража, находившегося, безусловно, где-то в городе, — и разузнать, по возможности, без столкновений.

Оба привратника — молодой и постарше — были высоки и бородаты, в таких же коричневых, перехваченных поясами накидках, что и люди у костров. Близко они не подходили, держали Павла на прицеле, и он остро почувствовал их враждебность. Чем он успел им досадить? Или это у них профессиональное?

Он перебросил куртку на плечо, широко развел руки и, продолжая играть роль, устало спросил, мысленно внушая им свои слова и не сомневаясь, что они его поймут:

— В чем дело?

— Руки за спину, — скомандовал тот, что постарше. — Дино, обыщи его.

Молодой смуглый привратник со шрамом, протянувшимся через всю щеку от верхней губы до виска, медленно двинулся к Павлу, не снимая рук с автомата. Павел подчинился приказу, краем глаза уловил какое-то движение и обнаружил, что сзади стоят еще трое вооруженных мужчин — двое с луками и один с двуствольным ружьем. Откуда они появились, Павел так и не понял, но почувствовал, что и от них струится враждебная волна. Дино приблизился, жестом потребовал куртку, тщательно прощупал ее заученными движениями. Перебросил второму автоматчику, зашел Павлу за спину — у того неприятно заныл затылок, но он не шевелился, всем своим видом демонстрируя миролюбие, — охлопал Павла сверху донизу и бросил одно слово:

— Порядок.

Павел почувствовал, как на его запястьях стягивается веревка, и попытался возмутиться.

— Что все это значит? — сказал он, обращаясь через плечо к Дино. Иду с берега, устал, спать хочу — с чего это вы вдруг?

— Господин наместник Великого Царя тебе разъяснит, — мрачно ответил Дино, затягивая узел. — Думаешь, со стены незаметно было, как ты в цветочках прятался, шпион лаодийский?

Причина враждебности стала понятной. Что ж, почему бы не поговорить с наместником? Павел пожал плечами, опустил голову, изображая полную покорность, и пробормотал, чтобы Дино услышал:

— Ничего не понимаю. Какой шпион?

Дуло автомата толкнуло его в спину.

— Вперед! Шаг в сторону — стреляю.

— Куртку отдайте, — сказал Павел, но второй автоматчик только ухмыльнулся и, поторапливая, повел стволом.

— Оставайтесь, мы с Джованни его доведем, — сказал Дино остальным. Идем, разберемся, шпион лаодийский.

Джованни шел впереди, Дино следовал за спиной Павла. Павел слышал стук его ботинок, ощущал фон удовлетворения и злорадства и не сомневался, что привратник в случае чего будет стрелять без размышлений.

Они дошли до дома, крытого черепицей, и женщина в голубом встретила их равнодушным взглядом. Свернули за угол и направились по узкой улочке без тротуаров, сдавленной двухэтажными серыми домами. Вместо деревьев у домов стояли фонари, за черными от копоти стеклами бледно горели факелы, и маленький курчавый старичок стоял на верхней перекладине лестницы, накрыв факел колпаком на длинной ручке, и протирал стекла фонаря. Павел следовал за неторопливо шагающим Джованни и с любопытством смотрел по сторонам.

Поначалу город был однообразен и тих, но чем дальше они уходили от ворот, тем больше он преображался. Павел на всякий случай считал повороты и запоминал места, мимо которых вели его конвоиры. Вот широкая улица, по обеим ее сторонам каменные ступени уходят вверх, и там, за оградами, видны большие здания, и из одной каменной чаши в другую маленькими водопадами бежит вода. Вот площадь, окруженная невысокими деревьями с аккуратными желтыми кронами, — и в центре возвышается памятник какому-то толстому бородачу в длинной одежде. У бородача надменное лицо, толстые губы и что-то вроде короны на голове. Вот дом с массивным балконом на столбах, на балконе висят мокрые простыни, и наголо обритый круглолицый парень, чем-то похожий на Виктора Медведя из отцовской бригады, стоит, облокотившись на перила, и рассеянно плюет вниз. Вот длинное, во весь квартал, здание с колоннами, огромные каменные ванны, наполненные водой, широкие полукруглые скамейки, амфитеатром уходящие вниз, к небольшой пустой площадке… Дом с овальными пыльными окнами… Вот несколько хмурых мужчин лениво выковыривают камни из мостовой, а рядом, переминаясь с ноги на ногу, скучает рыжее животное с квадратной мордой и стеклянными глазами, и в телеге громоздятся серые валуны… Опять здания на холмах и неподвижные фигуры на балконах…

Павел чувствовал, что начинает задыхаться в этом каменном Броселианде. Серое небо сливалось с серыми зданиями, уныло шаркали подошвами прохожие, а лица у всех были сонными, словно горожане провели бурную ночь и теперь просто принуждали себя переставлять ноги.

Павел слушал обрывки разговоров, вглядывался в лица, — и его начинало что-то тревожить. Говорили о разном. На Десятой улице еще позавчера канализацию прорвало, а эти бездельники все никак не починят, вонища стоит страшная, но никто и не шевелится… Ночью опять гуляли на Третьей горе, кувшины швыряли из окон, какого-то низкого пришибли чуть ли не до смерти… Говорят, в канцелярию наместника доставили указ Великого Царя всю охрану разогнать и поменять, будто бы заговор в столице раскрыли… Лес скоро начнут морем возить… И чего только они с ней не делали, ведь до самого утра куролесили — и ничего, а сейчас она туда же — к Священному Холму, провожать… Вон опять вроде шпиона поймали, ух, и будет ему, вредителю, из-за них вот, из-за Лаодии этой мерзкой и женщины рожать почти перестали, из-за отравителей…

Павел невольно замедлил шаг, посмотрел в спины двух удалявшихся женщин с высокими вычурными прическами, и тут же получил тычок в поясницу.

— Пошевеливайся, мерзость лаодийская, — почти добродушно сказал Дино.

Павел зашагал дальше, в раздумье опустив голову. Он понял, что именно тревожило его. Горожане были очень похожи на жителей Лесной Страны. И не только внешне, это как раз не главное, Создателю просто незачем, наверное, было населять два мира двумя разными типами людей. Горожане походили на любого иерусалимца, лондонца, капернаумца какой-то внутренней вялостью, вполне возможно, незаметной им самим, но заметной ему, Павлу. Поразительное сходство… И эти слова о переставших рожать… Вряд ли в этом виноваты враждебные лаодийцы, причина здесь иная и, скорее всего, такая же, как и в Лесной Стране. Чего-то не учел Создатель… Пропала у людей та жизненная энергия, которая буквально бурлит в книгах предков-основателей, врывается в душу с их рисунков… Что-то потеряно, но кто подскажет — что?..

— Где найти Черного Стража? — обратился он к Дино. — Он где-то здесь.

Дино споткнулся и зашипел испуганной скороговоркой прямо в затылок Павлу:

— Ты что, лаодиец, ненормальный? Ты чего орешь? Черный Страж ему примерещился!

— Так и скажи, что не знаешь, бестолочь! — огрызнулся Павел.

Видимо, к Стражам и здесь относились с испугом и почтением. А Черный Страж, подумал Павел, выходит, или миновал город, чтобы, например, покататься по морю на лодке, или вошел через другие ворота. Жаль.

— Шпионов каких-то ненормальных засылают, — тихо ворчал Дино. Черный… Розовый ему Черным примерещился… Гореть тебе в геенне огненной, мерзость лаодийская, клянусь Священным Холмом!

За углом открылась широкая площадь, ветер гонял по камням какой-то мусор. Площадь замыкало массивное трехэтажное здание с двумя рядами колонн. На ступенях, прислонившись к колоннам, стояли люди с автоматами, одетые все в те же коричневые накидки.

«А вот и дом местного Понтия Пилата», — подумал Павел, вслед за Джованни поднимаясь по ступеням.

— Стоять здесь! — приказал Джованни, пошептался с охраной и махнул рукой. — Вперед!

Коридоры, коридоры, длинные скамьи, мужчины и женщины с сонными лицами. Джованни скрылся за дверью, высунулся, мотнул головой и Дино в очередной раз подтолкнул Павла стволом автомата. Павел удержался от искушения врезать ботинком по его смуглому лицо со свежим шрамом и вошел в комнату.

Напротив высокого, овального, выходящего на глухую серую стену окна от пола до потолка, за широким столом сидел лысеющий толстяк с полным, обиженно поджатыми губами. У стола, почтительно согнувшись, стоял Джованни, по-прежнему не снимая рук с автомата.

— Та-ак, значит, лаодийский шпион? полувопросительно-полуутвердительно протянул человек и потер ладонями щеки.

— Могу ли я с тобой поговорить, наместник? — спросил Павел.

Толстяк поморщился и стал еще больше похож на обиженного.

— Во-первых, не наместник, а господин наместник Великого Царя, во-вторых, господин наместник Великого Царя… м-м… пока отсутствует и ты, ничтожество, видишь перед собой его помощника — с каждым делом к господину наместнику Великого Царя не бегают. А в-третьих, говорить здесь буду я, а ты будешь отвечать на вопросы. Понятно?

— Понятно. Только я не лаодийский шпион, — сдержанно ответил Павел, решив сразу взяться за дело, потому что положение арестованного ему уже надоело. — Я вообще не шпион. Поскольку ты здесь, как я понял, власть, ответь на два вопроса: что известно о Земле и где Черный Страж? А потом я кое-что расскажу.

Он ощутил шквал недоумения, испуга и возмущения, налетевший от конвоиров, и непонятное ликование помощника господина наместника Великого Царя. Джованни с негодованием вскинул автомат, но толстяк стукнул по столу кулаком, крикнул: «Спокойно!» — и зачастил скороговоркой, не отрывая взгляда от Павла и нашаривая шнурок с кисточкой, свисающий вдоль стены за его спиной:

— Так-так-так… Так-так! — Он несколько раз дернул шнурок и продолжал вкрадчивым голосом: — Значит, запрещенные книги? Значит, Черный Страж? — Последние слова он произнес чуть ли не шепотом. — Не Розовый, не Белый, а именно Черный?

— Именно Черный, — подтвердил Павел, не понимая причину такого ликования.

— Та-ак. — Толстяк откинулся к стене и сложил руки на животе. — Это интересно. Пожалуй, есть смысл дождаться господина наместника Великого Царя. — Последнюю фразу он произнес с сосредоточенным видом, словно прислушивался, ждал чего-то.

В коридоре застучали быстрые шаги, дверь распахнулась и в комнату ввалились четыре молодца с автоматами.

— Свободны! — Толстяк махнул рукой в сторону Джованни и Дино, словно отгоняя невидимое насекомое. — Отметитесь в канцелярии, там распорядятся. Вам, — он обвел взглядом вбежавших автоматчиков, — ждать за дверью.

— Куртку верни, — напомнил Павел, но Джованни торопливо выскочил из комнаты.

Когда они остались вдвоем, толстяк вновь потер ладонями щеки и тихо сказал:

— Оставим пока в стороне разговор о запрещенных книгах. Это позже. Не знаю, чем ты руководствовался, задавая свои вопросы, и какую ведешь игру. Начальник охраны Южных ворот доложил, что ты прятался у стены, а потом пытался проникнуть в город. Повторяю, логика твоя мне непонятна, но она, несомненно, понятна тебе. Заметили тебя случайно, шансы попасть в город были велики, а все эти случаи с лаодийскими шпионами… сам знаешь. Помощник сделал неопределенный жест. — Неясно, почему так, в лоб, о Земле — ну, это, возможно, связано с рыдающими, хотя, по-моему, здесь что-то глубже… Можешь пока не отвечать! — Помощник выставил перед собой ладони, заметив движение Павла. — Но вот Черный Страж… Это что, пароль? — Он понизил голос, посмотрел на дверь, потом на ничего не понимающего Павла. Тебя неправильно проинструктировали? Или ты сам ошибся? У господина наместника Великого Царя восемь ближайших помощников, восемь, понимаешь? Для убедительности толстяк показал на пальцах, сколько ближайших помощников имеется у господина наместника Великого Царя. — Я не тот помощник, верно? К кому ты шел? Не бойся, — он заговорил еще тише, — у меня тоже есть свои интересы и я тоже хочу жить, а не кончить, как… Последовал взгляд в сторону окна. — Я ведь давно подозревал, что Филиппо ведет двойную игру. Я тоже готов…

— Я что-то не пойму… — пробормотал вконец обескураженный Павел. Фон был вполне доброжелательный, толстяк, кажется, не пытался его запутать. Я только хотел узнать о Земле и Черном Страже.

— Ясно, ясно, — закивал помощник. — Понимаю. Хочешь, чтобы выводы сделал я сам, а ты словно и ни при чем. Не говорил, не вербовал. Хорошо. Итак, ни в одном из городов ни одного из пяти царств нет никакого Черного Стража. Раз. Великий Царь становится невыносимым, ты это прекрасно знаешь, все вы там это прекрасно знаете. Два. — Он загибал пальцы. — Значит, если Черного Стража нет ни в одном из городов пяти царств, то где он есть?

— Где? — спросил Павел. Его начинали занимать абсолютно безосновательные рассуждения помощника господина наместника.

— А! — Толстяк прищурился. — Там, именно там, в городе на острове, слухи-то доходят. Я не прав?

Павел молча пожал плечами.

— В том-то и дело, что я прав. Ведь ты же не один здесь? Конечно, не один… Я согласен содействовать. С последующим… н-ну… после всего… отблагодарением. Устраивает такой вариант?

Павел с сожалением посмотрел на навалившегося грудью на стол толстяка.

— Даже если бы в твоих предположениях была хоть доля истины — такой вариант меня бы все равно не устроил. Я с детства презирал иерихонскую блудницу Раав, спрятавшую разведчиков Иисуса Навина и тем спасшую себя при падении Иерихона.

Толстяк долго молчал, перебирал пальцами по столу. Поднялся с отчужденным каменным лицом. Павел чувствовал, как изменился фон.

— Что ж, разговор не состоялся. Жаль. Господин наместник Великого Царя должен быть к вечеру. Пусть он и решает.

Он хлопнул в ладоши и в дверь немедленно вступили автоматчики.

— В обычную.

И добавил, приподняв бровь, когда Павел уже выходил:

— Если вдруг понадоблюсь — я на месте.

Потом Павла долго вели коридорами, открытым переходом над наполненным грязно-желтой водой бассейном с высокими гладкими стенами, пока не привели в холодную камеру с охапкой травы в углу. Он решил поговорить с наместником, а если и этот разговор ничего не даст — выбраться на волю, вернуться к Священному Холму и разбираться с Черным Стражем уже дома, потому что, оказывается, это не так легко — попытаться разузнать что-то в чужом мире.

Он лежал у холодной стены, еще и еще раз вспоминая происшедшие за последние сутки события, вновь и вновь спрашивая себя: почему медленно и незаметно гибнут миры? — и по-прежнему не находил ответа на этот вопрос. Потом дремал, томился от безделья, но, дав себе слово дождаться последнего разговора, опять дремал — и проснулся от скрипа двери. Повернувшись, он увидел, что к нему приближается не охранник, и не наместник, а Розовый Страж.

— Славен Великий Царь, — сказал Страж, остановившись перед Павлом.

В свете факела его плащ чуть заметно переливался. Бледное лицо под надвинутым на лоб капюшоном было Павлу незнакомо. Он опять, как и при общении с Черным Стражем, не ощущал никакого фона, словно Страж был не человеком, а дверью или каменной стеной.

«Капюшон! — внезапно догадался Павел. — Все дело в плаще и капюшоне. Возможно, сам Создатель сотворил такое непроницаемое одеяние для своих слуг…».

— Помощник господина наместника Великого Царя известил меня о том, что сегодня утром, когда я удалился для общения с высшими силами, при входе в город задержан человек, — продолжал Розовый Страж глухим невыразительным голосом, глядя на Павла холодными глазами. — Возможно, лаодийский шпион. Человек этот необычен; он спрашивал о пресловутой Земле, являющейся вредным мифом, вокруг которого группируются небезызвестные силы, а также о некоем Черном Страже, хотя высокие круги знают: среди Стражей всех пяти царств нет никакого Черного Стража. Ты действительно задержан сегодня утром?

— Да. Хотя я не лаодийский шпион и вообще не шпион. Вижу, у вас тут только и забот, что о шпионах. — Павел оттолкнулся плечом от стены и сел прямо. — Послушай, ты не развязал бы мне руки? Я же безоружный, а убежать отсюда трудновато.

Розовый Страж оставаясь неподвижным:

— Я не вмешиваюсь в правила, установленные высокими кругами. Не отвлекайся. Ты действительно задавал сегодня такие вопросы?

— Задавал. И тебе хочу задать. Мне почему-то кажется, что Стражи знают гораздо больше, чем другие.

Раздался шорох плаща. Розовый Страж отступил на шаг.

— Как твое имя?

— Павел.

Наступило долгое молчание. Потрескивал закрепленный на стене факел. Павлу показалось, что Страж растерялся, хотя бледное лицо под капюшоном было по-прежнему невыразительным и застывшим, как маска.

— Павел Корнилов, — тем же невыразительным голосом произнес Страж.

Теперь уже оцепенел Павел. Потом невольно кивнул.

— Откуда ты знаешь?

— Павел Корнилов. Лесная Страна, Город У Лесного Ручья, — монотонно отчеканил Страж. — Необыкновенно способный. Мощные направленные биоэнергетические импульсы, способные подавить источники наведенной гиперфобии и даже вызвать принудительную трансфокацию. Ты прошел туннель. Снял лингвобарьеры в обоих направлениях. Ты действительно необыкновенно способный, Павел Корнилов.

— Ага, понял, — с облегчением выдохнул Павел, хотя на самом деле не понял и половины того, что сказал Страж.

И вообще речь Стража воспринималась как-то не так, словно это не он, Павел, вживался в чужое сознание, как было с другими, а, напротив, Страж вторгался в его сознание и поэтому слова его становились понятными… Хотя смысл последних фраз, произнесенных Стражем, ускользал.

Ему стало ясно главное: Розовый Страж сегодня видел Черного Стража и узнал о непокорном Павел Корнилове. Стражи входили в созданную для каких-то пока неизвестных ему целей единую организацию двух миров. Стражи — он был почти уверен в этом — знают о Земле, но почему-то скрывают свое знание и более того — запрещают даже высказывать предположения о Земле. Почему? Какая тайна связана с этим запретом?

— Да, я Павел Корнилов. И я хочу знать правду о Земле. Ведь Земля существует? Ведь существует?

Страж наклонился к нему, растягивая тонкие губы в непонятной улыбке.

— Обещаю тебе, Павел Корнилов, что господин наместник Великого Царя не прикажет казнить тебя, как лаодийского шпиона. Ты не лаодийский шпион. Сейчас я поговорю с наместником и объясню ему, что ты не шпион.

— А как с Землей? — нетерпеливо поинтересовался Павел.

— Я вернусь от наместника и если ты захочешь — постараюсь ответить на твои вопросы.

Розовый Страж, пригнувшись, вошел в сводчатую дверную нишу скрипнула дверь, в отверстии возник чей-то глаз и мохнатая черная бровь, стукнул засов и шаги в коридоре постепенно затихли.

Павел, сощурившись, задумчиво смотрел на дымящийся факел. Лгать ему в жизни почти не приходилось. Разве что в юности, после сломанного в Эдеме ребра, когда сказал маме, что опрокинулась дрезина. Разве что Посвященному, и Черному Стражу на вопрос о перемещении предметов. В Лесной Стране можно было прожить без лжи. И Посвященные тоже, скорее всего, не лгали, рассказывая в храмах о единственном мире, сотворенном Создателем. Они просто не знали. Но ложь все-таки могла существовать. Ведь не зря даже в сказке сказок сам Господь Бог говорил человеку: «А от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь», — а потом оказалось, что это не так. И даже если Страж действительно знает о Земле, он, вернувшись от наместника, тоже будет лгать. Но, возможно, что-нибудь все-таки прояснится. В любом случае, решил Павел, шанс упускать не стоит.

Дверь опять заскрипела — Павел встрепенулся — и в камере стало светлей. Вместо Розового Стража вошли двое с автоматами. Один держал факел и осматривался, обшаривая взглядом камеру, другой уставился на ботинки Павла. Павел ощутил их решительность, смешанную с ненавистью и презрением, и вдруг почувствовал боль в затылке, будто кто-то, подкравшись сзади, ударил его ножом. С необычайной ясностью он понял, что сейчас его будут убивать. Он с трудом подавил желание размозжить их головы о стену (они ведь только выполняли приказ, и было ясно, кто стоял за этим приказом!) и сказал с напускным возмущением, поднимаясь со связанными руками с шуршащей травы:

— В чем дело? Почему до сих пор не идет господин наместник? У меня важные сведения для него.

Он говорил, внутренне готовясь к дальнейшим действиям, почти не осмысливая сказанное, потому что это было неважно, и охранник с факелом успел только повернуть к нему одутловатое лицо с расплющенным носом, а второй, с курчавым чубом до бровей, резко сказал:

— Не двигаться!

Больше они ничего не успели. Павел прыгнул, сильно оттолкнувшись обеими ногами, сработавшими слаженно и мощно, в полете положил тело параллельно полу и с ходу таранил подошвой левого ботинка подбородок одутловатого, а правой ногой, согнув и тут же выбросив ее вперед, ударил в живот курчавого, носком ботинка отшвыривая автомат. Он изловчился упасть на бок, подтягивая колени к подбородку, больно ударился плечом, вскочил и мгновенно оценил обстановку. Одутловатый лежал у стены, не двигаясь, факел, разбрасывая искры, все еще катился к дверной нише, курчавый согнулся чуть ли не пополам, но уже понял голову, хватая ртом воздух, уже пытался вскинуть автомат. Павел бросился в падении на курчавого, вминаясь макушкой в его захрустевшее чем-то лицо. Курчавый ударился затылком о стену, затих, из его разбитого, сломанного носа и губ потекла кровь. Павел поднялся, для верности пнул ботинком в челюсть одутловатого, прислушался, стараясь успокоить дыхание — в коридоре было тихо — и лег на пол, спиной к дымно горящему факелу, выпавшему из руки охранника. Болело плечо, нестерпимый жар опалил связанные запястья, и он стиснул зубы, чтобы не застонать. Представил себя как бы со стороны, словно выбравшись из собственного тела, — человека со связанными за спиной руками, лежащего на каменном полу рядом с факелом, — и усилием воли превратил боль в черную ленту, которая тянется из обожженных рук и растворяется в воздухе — и боль действительно затихла.

«Вот и пригодились уроки Колдуна», — подумал Павел и, напрягшись, разорвал горящую веревку. Подскочил к одутловатому, который уже тихо постанывал, и сорвал с него автомат. Бросил взгляд на курчавого — тот дышал, не открывая глаз, и выдувая из ноздрей кровавые пузыри — и повернулся к противоположной от двери стене. Под его сосредоточенным взглядом по стене побежали трещины, повторяя контуры камней, — застучало, загремело, вываливаясь, обрушиваясь, — и Павел рванулся в образовавшийся, затянутый пылью проем, сжимая в руке автомат.

Он бежал по пустынным улицам с редкими цепочками горящих фонарей, небо было темным и беззвездным, кое-где светились трепещущим светом окна домов и на балконах сидели люди. Люди встречались на улицах, но никто не бросался наперерез, не пытался задержать — оглядывались на топот, прижимались к стенам, а идущие навстречу останавливались и молча сопровождали его взглядами.

Звуков погони пока не было слышно. Он миновал площадку с амфитеатром широких скамеек, длинное здание с колоннами, площадь с памятником толстому бородачу, углубился в лабиринт узких улочек. Вдали, наконец, раздались выстрелы. Он свернул, потом еще раз, чуть не сбив с ног стоящих у фонаря мужчину и женщину, перешел на быстрый шаг. По его расчетам, ворота были совсем рядом. Редкие выстрелы доносились все ближе — видимо, преследователи бежали другой, более короткой дорогой, и стреляли, конечно, не наугад, в надежде на случайную удачу, а явно предупреждая охрану у ворот.

Павел опять свернул, рассчитывая, что теперь прямо в конце улицы покажутся ворота, но вместо этого обнаружил незнакомый, совсем узкий переулок, перегороженный грудой валунов. Он пошел назад, стараясь ступать бесшумно, прислушиваясь к выстрелам, — но выстрелы внезапно прекратились. Опять свернул. Не то. Двинулся еще дальше, забирая влево, миновал неосвещенный переулок, вышел на небольшую площадь, от которой расходились в разные стороны сразу пять или шесть улиц. Посредине площади отражал кольцо фонарей маленький круглый бассейн. Возле него на коленях стоял человек, положив голову на каменный парапет.

Павел пересек площадь, косясь на редкие освещенные окна, и подошел к бассейну. Мужчина спал, даже чуть похрапывал, и беззвучно шевелил губами. Павел огляделся и похлопал его по плечу.

— Вот именно… именно… — пробормотал мужчина, потерся щекой о камень, но не проснулся.

Тогда Павел применил совет Колдуна. Он положил автомат, сел рядом с горожанином, зажал его голову между своих коленей, сдавив щеки, и принялся сильными энергичными круговыми движениями тереть уши утомившемуся от возлияний. Вскоре горожанин затряс головой и замычал, пытаясь вырваться, и тогда Павел схватил его за шиворот просторной светлой рубахи, покрытой большими темными пятнами, и несколько раз окунул лицом в бассейн.

Горожанин отфыркивался и отдувался, мотал головой, недоуменно озирался.

— Где городские ворота? — спросил Павел, наставив на него автомат.

— А… О… — сказал горожанин. Взгляд его почти мгновенно стал вполне осмысленным. Он еще раз осмотрелся и пробормотал:

— Восьмиугольная… Как я здесь?.. Вон там стена… Значит, — он с пьяной задумчивостью поводил у носа пальцем, — значит, там ворота… По Кривому подъему… — Он ткнул пальцем куда-то вправо.

— Какая стена — городская? — быстро спросил Павел.

— А какая же еще? — возмутился было горожанин, но тут же опустил голову и старательно выговорил, набрав воздуха. — Я… никого… не тр-рогаю…

Павел вскочил и бросился через площадь, но не вправо, к Кривому подъему, а прямо, к городской стене. Незачем лезть в ворота, где ждет целая армия лучников и автоматчиков. Есть стена, а он попытается сыграть роль иерихонских труб! Только бы они не сообразили, куда он стремится, и не окружили кольцом Священный Холм.

Он остановился в тупике между домами, смерил взглядом высокую темную стену и перекрестился. Пусть затрубят трубы, воскликнет народ громким голосом — и обрушится стена Иерихона! Хватит ли сил?

Сил хватило. С грохотом покатились камни, открывая путь к холму. Павел выбрался через пролом и побежал сквозь шумящее под ветром цветочное море к далеким кострам. От пережитого напряжения у висков плескалась горячая боль. Застучали выстрелы от ворот. Вскочили на ноги люди у костров, стали бросать сучья в огонь, так что шлейфы искр взметнулись в темное небо; несколько раз выстрелили в ответ. Затем начали уходить от костров, потянулись к дороге, по которой от городских ворот бежал кто-то с факелом. Павел понял: Розовый Страж пытается отрезать его от спасения, и потому послал гонца предупредить охранников Священного Холма. Если отрежут — начнут выслеживать, а дальше все понятно…

У костров было пусто, и Павел, напрягая все силы, прорывался сквозь заросли, благодаря Создателя за разгулявшийся ветер — в шуме цветов тонули все другие звуки. За линией костров страх на мгновение уперся ему в грудь, заставляя замедлить бег, но тут же увял, испепелился, пропал, потому что Павел уже четко представлял, как с ним бороться. У подножия холма он оглянулся. Факел, зажатый в чьей-то руке, горел на дороге у линии костров; смутно выступали из темноты толпящиеся люди. Он лег на живот, прижал к себе автомат и, превозмогая жгучую боль в висках, которую некогда было отстранять, послал мысленный приказ.

И вновь погрузился в черную, вспыхивающую искрами, необъяснимую круговерть, которую Розовый Страж назвал туннелем.

Над низиной висел плотный сизый туман. По красноватой поверхности речной воды, неприятно напоминающей кровь, сновали многоногие блестящие насекомые, то и дело выскакивая на пологий берег и зарываясь в мокрый песок. Небо за рекой тоже наливалось краснотой, и медленно багровели белые облака. Деревья на холмах казались черными, вокруг стволов кольцами лежала опавшая за ночь ржавая листва. Рубашка Павла была влажной от утренней сырости и он, вновь вспомнив уроки Колдуна, сосредоточился, представил себя костром — и почувствовал, как по телу постепенно растекается тепло.

Согревшись, он еще немного постоял на берегу, закинув за спину автомат и наблюдая, как плещутся, выскакивают из воды длинные змеевидные рыбы, заставляя разбегаться блестящих насекомых. Он ждал, когда туман исчезнет под солнцем — шагать к туннелю по мокрой траве во влажном маслянистом тумане, отдающем болотом, ему не хотелось. Да и спешить было некуда. Он стоял на берегу рядом с танком, до самой башни оплетенным вьющимися черно-зелеными растениями с колючими крючками-коготками, словно приклеенными к броне, стоял и смотрел, как мечутся по воде блестящие искорки-насекомые.

Искорки… Золотистые искры туннеля… Неужели он обрек себя на вечные скитания по разным мирам? Где дорога к Земле, где дорога в Лесную Страну? Как найти ее в этом дьявольском туннеле?

Да, Создатель потрудился на славу. Лесная Страна оказалась отнюдь не единственным миром. Теперь, после пяти суток, проведенных под новым медлительным солнцем, Павел был уверен, что миров больше, чем три. Возможно, их десятки, сотни. И где-то среди этих миров есть земля, скрытая за туннелями прародина людей. После долгих размышлений Павел пришел к такому выводу: когда-то люди жили на Земле — книги не были выдумкой предков-основателей, и действительно существовали в старые времена земной «изумрудный» Город и Эльсинор, Москва и Эдемский сад, Франция и Королевство Кривых Зеркал, действительно жили Карл Великий и Золушка, принцесса Маркасса и Гамлет, Ромео и Эдгар По. Судя по книгам, люди жили на Земле очень интересной жизнью, и сами были гораздо интересней, чем живущие сейчас — но Создатель изгнал их с земли (почему?..) и расселил в других мирах, и потускнела память о прародине… Да, все они — потомки общих предков, говоривших когда-то на разных языках (у него теперь были все основания так думать), но живших в одном мире, и покинувших его, потому что так захотел Создатель. А в Создателе ли дело? Может быть, причина кроется в чем-то другом?

Обо всем этом могли не знать простые люди — простые люди вяло несли бремя повседневных малых и больших забот — но могли знать и наверняка знали загадочные Стражи, хранящие тайну туннелей — ходов в другие миры и готовые заткнуть рот любому, кто вздумает говорить о Земле, заткнуть старым и очень надежным способом…

А значит — нужно искать любого Стража и тоже не стесняться в выборе методов, с помощью которых можно дойти до истины. Стражи первыми нарушили одну из заповедей, данных Богом предку Моисею на вершине горы Синай, они пытались убить его, Павла Корнилова, и он при необходимости будет поступать с ними так же.

Но в этом мире он за пять суток не встретил ни одного Стража. Вообще никого не встретил, Он прошел по заросшим травой дорогам через семь городов за холмами и везде видел одно и то же: полусгнившие, обрушившиеся деревянные дома; изъеденные ржавчиной остовы автомобилей; заросшие черно-зеленой травой дворы; упавшие столбы городских стен; скелеты лодок на берегах… и другие скелеты, белые, тысячекратно омытые дождями скелеты в истлевших лохмотьях под рухнувшими крышами, застеленными остатками плетеных покрытий… Этот мир не был Землей, разве в земных городах деревянные тротуары? Разве земные города такие маленькие, хрупкие и неустроенные?

Семь городов. Пять дней и пять ночей — по дорогам, по лужам с зеленой водой, по рассыпающимся под подошвами бурой трухой доскам тротуаров, мимо домов, опутанных черно-зелеными вьющимися растениями с колючими коготками…

И только один раз среди этого всеобщего гниения, распада и забвения пятиярусная деревянная постройка с высоким, чуть покосившимся шпилем. На площади, в окружении мертвых трухлявых груд, когда-то бывших домами. Он сразу вспомнил рисунки, иллюстрирующие японские сказки, однажды в детстве принесенные мамой, и вспомнил, как назывались подобные здания. Пагоды. Они назывались пагодами. Он обошел вокруг одинокого здания, которое все еще держалось, все еще стояло, вздымаясь над мертвым миром, хотя тоже было уже безнадежно больным — и с изумлением и радостью обнаружил на стене за деревянными колоннами несколько досок с глубоко вырезанными знаками, покрытых чем-то скользким и прозрачным. Знаки на семи досках были ему неизвестны, а на восьмой он с бьющимся сердцем узнал слова одного из старых языков, на которых были написаны книги предков-основателей в Лесной Стране. Он прочитал короткие строки — и у него почему-то перехватило дыхание. Покосившийся шпиль вонзался в низкое небо, чуть не вспарывая набрякшие от сырости туши облаков, уплывая, стремясь оторваться от тела пагоды.

«Кто строил храм… тот умер, — шептал Павел, разглядывая деревянные узоры. — Ветер столетий… пронзает душу… Падаю в мох… вместе со снегом…».

Нет, этот мир не мог быть Землей. Здесь не шел снег…

Как и в Лесной Стране. И в мире неизвестного Великого Царя тоже, наверняка, не было снега.

«Ласковое солнце, теплая погода… Мы не болеем, мы долго живем, думал Павел, глядя на проступающую сквозь туман речную долину. — Создатель или кто-то другой, или что-то другое, позаботился о нас, сотворил для нас очень удобные миры… или отдал лучшие из своих миров… Почему же он все-таки изгнал нас с Земли? И почему мы медленно угасаем?.. Этот мир уже угас».

Конечно, люди могли просто по каким-то причинам бросить эти семь городов и переселиться в другое место. Но чувствовал, чувствовал Павел, что мир, в котором он очутился, безлюден.

Туман постепенно бледнел, становился прозрачным, лишь кое-где еще цепляясь за траву. Утреннее неяркое солнце освещало покосившиеся редкие столбы, за которыми находился вход в туннель.

Павел обвел взглядом тихое пространство — на холмах среди деревьев рылись лапами в листве какие-то мелкие черные животные с длинными хвостами, — сдвинул автомат за спину и направился к туннелю, давя хрустящие крючочки-коготки, цепляющиеся за ботинки. Подойдя к лежащему в травяных сетях столбу, он наступил на что-то твердое, раздвинул ногой спутанные стебли и поднял небольшую статуэтку. Очистил ее от грязи рукавом, и она засияла на солнце мягким золотым блеском. Полуголый мужчина с тяжелыми веками, массивным носом и крупными губами, с выпуклостью над переносицей сидел, разведя в сторону колени, выставив перед собой одну ладонь, а другой словно держа что-то невидимое. Круглое лицо мужчины было задумчивым и отрешенным. Чувствовалось, что он погружен в себя, и нет ему дела до мира. Павел сразу узнал его. Это был Будда из книг.

Он аккуратно поставил статуэтку на землю и шагнул за столбы.

Хоровод золотистых искр был уже почти привычным. Хоровод рассыпался и по мысленному приказу Павла открылся выход. Уверенно и почти машинально подавив страх, Павел зашагал по пружинящим, словно вздыхающим под подошвами, ярко-зеленым растениям, похожим на короткий губчатый мох, направляясь к высокому забору из широких светло-коричневых досок, который огораживал пространство вокруг туннеля. Над забором нависали длинные белые ветви высоких деревьев с продолговатыми наростами, заменяющими листья. Подойдя ближе, он разглядел, что внутри полупрозрачных наростов медленно колышется темная масса. Вздрагивала то одна, то другая ветка, наросты покачивались, уменьшаясь и увеличиваясь и издавая тихий протяжный свист. Масса выталкивалась из наростов и медленно текла внутри ветки к стволу, сливаясь там с другими потоками. Потоки зигзагами струились вверх. Темные узоры на белом стволе постоянно менялись, и воздух за забором был наполнен почти непрерывным тихим посвистыванием.

Павел на ходу разглядывал эти узоры, подняв голову к безоблачному небу, очень похожему на небо Лесной Страны. Неназойливое солнце пробивалось сквозь частокол ветвей, воздух был теплым и чуть горьковатым, от него поначалу слегка пощипывало в носу. Из-за деревьев неторопливо вылетела розовая птица и вдруг суматошно забила крыльями и умчалась обратно, роняя пушистые перья в изумрудный мох.

Доски были плотно подогнаны друг к другу, в этом Павел убедился, пройдя вдоль забора шагов пятьдесят в поисках хоть какой-то щели. Можно было, конечно, без труда ускорить себе выход — что там забор по сравнению с городской каменной стеной, рухнувшей от взгляда! — но он был осторожен. Поскольку Стражи, как он убедился, беспрепятственно проходили в туннели и попадали в другие миры — Розовый или Черный Страж вполне могли успеть уже побывать здесь и организовать засаду. Очень даже возможно, что по ту сторону забора день и ночь дежурят местные головорезы, поджидая, когда появится бунтарь Павел Корнилов. Конечно, никто не заметил его ухода из страны Великого Царя — и тамошние охранники, все эти Дино, Джованни и прочие удальцы, выполняя указания Розового Стража, и до сих пор, возможно, ищут его, Павла, на суше и на море. Возможно. Но он не хотел рисковать. Стражи теперь имели достаточно полное представление о его способностях и, в случае чего, церемониться не будут.

Забор возвышался над головой, и не за что было уцепиться, чтобы подтянуться до верха, и нечего было подставить под ноги. Павел продолжал идти по кругу, внимательно разглядывая доски и прислушиваясь — никаких подозрительных звуков, только вздыхал мох под ногами и разносился в воздухе тихий протяжный свист. Где-то должен находиться вход, думал он, ведь не по воздуху же местные Стражи попадают сюда, к туннелю.

Он, наконец, обнаружил калитку, подошел к ней мягкими крадущимися шагами, какими когда-то с пикой наперевес подбирался к медведям, и осторожно надавил пальцами на гладкое дерево. Он собирался только посмотреть, и если там действительно караулят местные удальцы, дождаться наступления темноты и только тогда попытаться незаметно выйти из-за забора. Калитка не поддавалась, Павел нажал немного сильней — зашуршали трущиеся деревянные поверхности и калитка приоткрылась. Он присел, передвинул под руку автомат и выглянул в образовавшуюся щель. Обзор был ограниченным, но кое-что все-таки удалось рассмотреть. Между белыми стволами расстилался все тот же изумрудный губчатый мох. Наискосок от калитки деревья расступались, образуя небольшую поляну. На поляне, в куче пепла и обугленных веток, возвышался желтый столб с едва проступающими узорами, а возле столба, зарывшись четырьмя бревнами-основаниями в пепел, стоял перекошенный деревянный помост. Мох вокруг кучи съежился, потерял свой изумрудный цвет и был таким же серо-синим, как пепел. В стороне, под деревьями, аккуратным штабелем лежали обгорелые остатки других желтых столбов.

«Еще одно священное место, — подумал Павел, разглядывая поляну. Приходят какие-нибудь голые женщины со Стражем, ставят на помост какого-нибудь литого тельца из золота, наподобие того, что сделал Аарон, когда Моисей долго не спускался с Синая, приносят ему всесожжения, и потом Страж уходит в туннель, женщины падают вокруг костра, а из-за деревьев появляются голые мужчины и начинается самое интересное…».

Он долго сидел, слушая тихий пересвист деревьев, — ни на поляне, ни вокруг нее не было никакого движения, — потом стволом автомата открыл калитку чуть пошире. Сердито крикнула в ветвях розовая птица, спланировала на поляну, принялась расхаживать по помосту, смешно покачивая маленькой плоской головкой. От поляны шла тропинка, которая раньше была скрыта калиткой. На тропинке стоял бородатый старик в короткой черной куртке, распахнутой на волосатой груди, и черных штанах с бахромой, заправленных в невысокие сапоги. Он держался за длинные ручки одноколесной тележки с высокими бортами. Старик встретился с Павлом взглядом и, выпустив тележку, внезапно упал ничком и закрыл голову руками. Из тележки выпала деревянная лопата.

Павел подождал, держа автомат наизготовку, но старик не шевелился. Решившись, Павел бросился в щель — от толчка плечом калитка распахнулась, со стуком ударилась о забор, — несколько раз перевернулся, откатываясь от нее, прыгнул за ближайший ствол и осторожно выглянул, положив палец на курок. Розовая птица, всполошившись, унеслась за деревья, издавая скрипучие звуки, старик продолжал неподвижно лежать на тропинке. Все было спокойно, но удаляться от калитки Павел не собирался, дабы обеспечить себе отступление.

Он напрягся, стараясь включиться в чужое сознание. Изумление… Только изумление — ничего больше. Ни страха, ни неприязни, ни угрозы.

— Эй, иди сюда! — негромко позвал Павел и сразу сообразил, что старик, скорее всего, ничего не поймет. Надо заставить его заговорить и попытаться уловить смысл чужой речи в миг ее рождения.

После слов Павла старик поднял голову, и Павел приглашающе махнул рукой. Старик быстро встал, глядя с недоумением, коротко произнес что-то в ответ, но слишком быстро — Павел не успел включиться и понять.

— Я оттуда, из-за забора. — Павел показал за спину. — Иди сюда, я хочу с тобой поговорить.

Он снял с плеча автомат, умышленно медленно прислонил к доскам, и вновь махнул старику рукой. Тот похлопал по коленям, отряхивая пыль, перешагнул через упавшую на бок тележку, вышел на поляну и остановился, сложив руки на животе. Опять произнес что-то, переводя взгляд с распахнутой калитки на Павла и обратно, и на этот раз Павел его понял.

— Приветствую Стража, — сказал старик. — Люди Верховного Стража-Правителя ничего не говорили о том, что кто-то появится здесь, покинув Сферу Владык.

Павел настроился, вжился в чужое сознание; поток, наконец, нашел свое русло, и маленькое солнце вспыхнуло в ночи. Контакт был налажен, и они могли теперь понимать друг друга.

— Подойди ближе, поговорим. — Павел встал, но по-прежнему старался не высовываться из-за дерева и был готов мгновенно схватить автомат и отступить к калитке.

Старик почесал заросший рыжеватой щетиной подбородок.

— Разве Страж не знает, что я туда не могу?

«Тем лучше», — подумал Павел, а вслух спросил:

— Тут поблизости никого нет, кроме тебя?

— А кто здесь должен быть? — Старик удивленно поднял брови. Приобщающаяся к Сфере Владык прибудет только через день. Люди Верховного Стража-Правителя сообщили, что это некая Джудит Шерилл, свободная танцовщица.

Павел прощупал фон. Старик не лгал, здесь действительно больше никого не было. Впрочем, старик мог просто не знать…

— Вернись на тропу, я подойду к тебе, — сказал Павел, поднял автомат и осторожно пошел от дерева к дереву, внимательно глядя по сторонам и стараясь уловить чужой фон. Фона не было, и это значило, что вокруг пустынно. По крайней мере, поблизости.

Старик молча ждал возле тележки. Павел сел, похлопал по мху рядом с собой.

— Устраивайся.

Старик послушно опустился на мох напротив Павла. Хотя лицо его перечеркивали многочисленные морщины, был он крепок, чуть поуже Павла в плечах, и серые глаза под редкими седыми бровями смотрели осмысленно и спокойно. Хотя и мелькало в них изумление, но не было страха. Старика, видимо, смущал необычный для Стражей вид Павла и неурочное его появление, но все-таки он не боялся.

Павел немного поколебался, раздумывая, стоит ли оставлять старика в заблуждении или говорить прямо — и протянул открытую ладонь.

— Давай знакомиться. Павел Корнилов. Лесоруб, плотник, грузчик, немного врач и путешественник. А как твое имя и кто ты?

Старик осторожно пожал руку, с недоверием посмотрел на Павла и потер впалую грудь.

— Грегори Воэн, смотритель пути к Сфере Владык. — Он помолчал, покосился на автомат, на далеко не первой свежести рубашку Павла. — Так ты не Страж?

Павел покачал головой.

— Не Страж. Меня зовут Павел. Павел Корнилов.

— Павел… Совсем как тот Савл из Деяний святых апостолов… пробормотал старик, что-то обдумывая.

Павел с интересом взглянул на него. Да, сомневаться не приходилось: у них были общие предки. И многие книги создавались не предками-основателями в Лесной Стране, а еще на Земле.

— Вот-вот. Меня и назвали в честь этого самого Савла-Павла.

— Что-то не то… — Старик нахмурил редкие брови, посмотрел в сторону калитки. — Ты пришел из Сферы Владык?

— Н-ну, в общем-то, да, — уклончиво ответил Павел. — А что тебя смущает?

— Я смотритель пути в Сферу Владык уже семьдесят девять лет, торжественно сказал Грегори. — Еще в эпоху раздора, до того, как Страж стал Верховным Правителем, люди Мартина, Одноухого Джаспера, Гордона Безбородого и Элмера Брэнда собрались в старой колонии за ущельем Черных Медведей и назначили меня, Грегори Воэна, слугу Господа нашего Иисуса Христа, смотрителем пути. Я сменил ушедшего к Господу Тимоти Вулфа. Я помню всех, вытащивших счастливый жребий и преданных здесь огню, всех, ушедших в Сферу Владык. Раз в три месяца, четыре раза в год. Бывало и так, что счастливый жребий не доставался никому. И все равно — двести сорок четыре человека, эта девочка-танцовщица Джуди станет двести сорок пятой и я помню каждого. Помню, как его звали и кем он был. — Старик открыто взглянул на Павла. — Но я не помню Павла Корнилова, лесоруба, плотника, грузчика, врача и путешественника. Я перевез сотни тележек с пеплом, я закопал множество останков бренной плоти, но твои обожженные кости я не закапывал, Павел Корнилов! Или ты ушел еще до меня?

— Их… сжигали насильно? — запинаясь, спросил потрясенный Павел.

Старик непонимающе посмотрел на него.

— Как это насильно? Ты что, разве не стремился вытащить счастливый жребий?

Павел некоторое время молчал, с трудом усваивал это сообщение, потом решительно ударил себя по колену.

— Хорошо. Перейдем к делу. И давай спрашивать буду я нравится тебе это или не нравится. — Павел выразительно посмотрел на автомат. — Знакомо ли тебе такое оружие?

— Знакомо, — вздохнул Грегори. — Святая Кристина умудрилась с помощью подобной штуки уйти к Господу прямо во время службы у дома веселых красавиц. Нужно было видеть это зрелище. Представляешь, выходят…

— Представляю, — перебил Павел разговорчивого смотрителя. — Я тороплюсь и давай-ка все-таки перейдем к делу.

Грегори опустил руки и как-то сник, словно обвисший в безветрие парус.

— Спрашивай. Только зачем ты вернулся из Сферы Владык? Ошибался ли Иов, говоря: «Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает: так человек ляжет и не встанет; до скончания неба он не пробудится, и не воспрянет от сна своего»? Разве уже наступило скончание неба и не только Стражи выходят из Сферы Владык?

— Послушай, Грегори, — терпеливо сказал Павел. — Я готов говорить с тобой сколько угодно, но пойми: я очень спешу. У нас в Сфере Владык свои раздоры. Я не угодил кое-кому и в любой момент меня могут выследить и устроить веселую жизнь. Будет время — мы с тобой поговорим, а теперь, пожалуйста, не отвлекайся и отвечай на вопросы. Ну, скажу тебе, как Экклесиаст: всему свое время, и вот сейчас для меня время искать, а для тебя — время молчать и только отвечать на мои вопросы. Ты понял, Грегори?

— Понял, — опять вздохнул смотритель. — Готов отвечать. Я же не…

— Первый вопрос. Есть ли здесь Стражи, кроме Верховного Правителя? Павел понимал, что с Верховным у него ничего не получится, не пустят его к Верховному, а если и пустят — не дадут поговорить с глазу на глаз, а если и дадут — не выпустят. Оружие в этом мире тоже имелось. — Если есть — где они, как их найти?

Грегори удивленно посмотрел на него, но промолчал.

— Ты не расслышал?

— А что — уже можно отвечать?

— О, Создатель! — теперь вздохнул Павел. — Можно.

— Тогда позволь тебя спросить: ты разве не встречался со Стражами в Сфере Владык? Они только недавно вернулись оттуда, я как раз сколачивал новый помост.

«Так-так, — подумал Павел. — И Розовый Страж, провожаемый голыми женщинами, тоже недавно побывал в Сфере Владык. И, возможно, где-то там и встретился с Черным Стражем, там, а не в городе у моря. И здешние Стражи тоже только что оттуда…».

— Сфера Владык обширна, — неопределенно ответил он. — И часто туда уходят Стражи?

Грегори поскреб щетину на подбородке.

— Да как сказать… В прошлом году уходили один раз, в мае, а до того — накануне Дня поминовения, помню, тогда еще Линда…

— Где их можно найти, как с ними встретиться?

— То есть как это где найти? В городах, где же еще! В долине, да за большими порогами, да за горой Одноухого Джаспера. А вот встретиться — это вряд ли, их люди тебя не пропустят. — Грегори кивнул на автомат. — И даже с такой штукой не получится. Натаниэль Велигурски, рассказывали, тоже пытался таким образом… нет, наши Стражи неприступны, незаметны и даже не поддерживают ни одну партию! — Последнюю фразу старик произнес с насмешкой.

— Ты что, не боишься Стражей?

— Пусть их боятся те, кто не укрепился в вере. Грегори Воэн идет по пути, указанному Господом нашим Иисусом Христом, и ему нечего бояться, — с достоинством ответил смотритель, расправляя плечи. — Грегори Воэн впервые проникся словом Господним еще тогда, когда люди Мартина отделились и ушли за большие пороги…

Грегори продолжал говорить, но Павел не слушал его. Выходило, что в этом мире до Стражей добраться не так-то просто. В отличие от малозаметных Стражей Лесной Страны здешние Стражи, судя по словам Грегори, были фигурами значительными. До них добраться сложно, размышлял Павел, — и все-таки оставалась еще одна возможность. Сделать вид, что уходишь в Сферу Владык, то бишь в туннель, закрыть за собой калитку и поджидать кого-нибудь из Стражей у входа в туннель. Вот только каким будет срок ожидания?.. Или попытать счастья в других мирах?

— Грегори, еще один вопрос, — остановил Павел подобную водопаду речь смотрителя. — Сколько суток в году?

Старик помолчал, словно не понял вопроса, потом пожал плечами.

— Четыреста девять. Двенадцать месяцев по тридцать четыре и День единения. Что, разве раньше было не так?

Павел прикинул. Если Стражи ходят сюда раз в год и только что были… Ладно, тогда еще один вопрос.

— Скажи, Грегори, тебе что-нибудь известно о мире, который называется Земля?

Смотритель откачнулся от него, чуть не упав, и Павел почувствовал его возросшее изумление. Впрочем, и так было ясно, что смотритель изумлен достаточно было посмотреть на его лицо.

— Позволь и ты вопрос. В Сфере Владык теряется память?

— Увы. — Павел развел руками. — Там очень многое теряется.

— Печально, печально, — пробормотал Грегори. — Значит, ты не помнишь о Земле?

— Не помню, Грегори! — нетерпеливо выдохнул Павел.

— Мы живем на Новой Земле, — отчетливо произнес смотритель, но Павлу показалось, что он ослышался.

— Что-о? А где старая Земля, где просто Земля?

— Там, — коротко ответил старик и ткнул пальцем в мох.

Павел растерянно уставился на изумрудный губчатый покров, потом медленно поднял голову.

— Где — там?

— На другой стороне, — сочувственно пояснил Грегори. — Здесь — Новая Земля, там — Старая.

— Расскажи, — потребовал Павел, не зная, плакать ему или смеяться. Неужели? Неужели?..

— Пожалуйста. На другой стороне, под нами, находится Земля. Нью-Йорк, Филадельфия, Коннектикут, Иллинойс, Флорида и прочее. Все, как в книгах. По преданию, наши предки чем-то прогневали Господа, и наслал он на них всякие страшные болезни. Уж не знаю, какие, но, наверное, что-нибудь наподобие моровой язвы и воспалений с нарывами, как при Моисее в земле Египетской. Выжили только праведники, и пришлось им идти сюда, на эту сторону. А там все так и осталось, и давно уже пришло в запустение. Здесь тоже поначалу было несладко, еще бы чуть-чуть — и друг друга перебили, но Верховный Страж-Правитель не допустил…

— Подожди! — раздосадованно воскликнул Павел. — С чего ты взял, что там и есть та самая Земля из книг? Там кто-то бывал с тех пор? Видел эти самые Нью-Йорк и Филадельфию? Изумрудный Город видел?

— Господь с тобой. Кто же пойдет? Да и зачем? Раз Господь наказал значит, за дело, и нечего соваться.

— А Луна, Грегори? Луна здесь есть?

— Так ведь и звезд хватает.

— Ну какая же это Земля, Грегори? Какая же это Земля без Луны? Вот же, вот, ты же знаешь: «И создал Бог два светила великие: светило большое, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью». Это же о Луне! А Джон Китс тебе неизвестен? «И вот Луна сама, сияя, в небосвод вплывает синий… О ты, поэтов светлая богиня, всех нежных душ отрада и краса…» А Шекспир? «Чем объяснить, что, бездыханный труп, в вооруженье, ты движешься, обезобразив ночь, в лучах Луны…» А мог ли Ромео клясться «сияющей Луной, посеребрившей кончики деревьев», если бы не было Луны? Тебе нравится Шекспир? Ты читал?

Грегори хладнокровно смотрел на возбужденного Павла.

— Мне нравятся Матфей, Марк, Лука, Иоанн. Что касается луны — Господь вполне мог убрать ее после людских прегрешений.

— С таким же успехом он мог убрать и солнце, — возразил поникший Павел.

— Мог, — охотно согласился Грегори. — Но убрал луну. И не нам об этом судить.

Павел вздохнул. Спорить было бесполезно. Ясно одно: старик тоже ничего не знает о Земле.

— Но почему, почему вы даже не пытались проверить? — Павел с досадой ткнул в мох кулаком. — Неужели всем безразлично, правда это или выдумки?

— Лично мне все равно, — равнодушно ответил смотритель. — У других, думается, свои заботы.

— Пусть выдумки, но проверить-то надо, — не унимался Павел, с горечью думая о том, что и здесь, судя по всему, никто не стремится ничего узнать. Как разительно отличались герои книг от ныне живущих! Когда, почему и что утрачено людьми? И можно ли восполнить утрату?..

Бесполезно, совершенно бесполезно расспрашивать о Земле. Даже если кто-то где-то и размышляет об этом — как его найти? Стражи. Только Стражи. Нужно браться за них.

— Почему выдумки? — с оскорбленным видом спросил смотритель. — А где же, по-твоему, Старая Земля, коль не на той стороне?

— Если бы я знал, где… — Павел некоторое время раздумывал, стоит ли говорить старику о туннелях, за которыми скрыта Земля, и решил, что не стоит. — Может быть, где-то там. — Он посмотрел на безоблачное небо.

— Где-то там! — Грегори хмыкнул. — Был такой Айзек Штясны. Говорил, что звезды — это огромные огненные шары, которые горят тысячи лет, и горели еще до сотворения мира. А маленькими они кажутся потому, что очень далеки отсюда. — («Солнышко близко, Ирочка, а звезды далеко», — вспомнил Павел давнее свое видение). — Так вот, там везде пустота, и в пустоте звезды, а возле звезд кружатся такие же миры, как наш. И там, возможно, тоже есть люди.

— А можно встретиться с этим Айзеком?

— Его убили девять… нет, уже десять лет назад.

— Кто?

Грегори пожал плечами.

Все. Павел почувствовал усталость. Хватит расспросов. Нужно уходить не караулить же в самом деле за забором целый год! — уходить и искать более доступных Стражей.

Он уже собрался встать и распрощаться с Грегори, но вдруг понял, что уходить ему не хочется. И дело не в том, что возникло желание остаться в этой Новой Земле. Он попытался разобраться в своих чувствах. Что-то мешало, что-то царапало, словно осколок стекла, что-то тревожило, словно заноза. Павел вслушивался в себя, стараясь добраться до источника этой внутренней неустроенности, вслушивался, отстранившись от Грегори, который опять неумолчно говорил, размахивая руками, — и наконец облегченно вздохнул.

— Грегори, — перебил он старика, — а что, те, кого сжигают здесь, действительно сами этого хотят?

Смотритель, кажется, уже привык к вопросам Павла. Он прервал свой рассказ на полуслове и внятно и медленно ответил, словно разговаривал с несмышленым ребенком:

— Конечно, они хотят этого. Счастливый жребий — прямой и самый верный путь в Сферу Владык. Не нужно себя ни в чем ограничивать, не нужно ежедневно возносить молитвы Господу нашему Иисусу Христу, не нужно придерживаться никаких заповедей. Очень удобно. Немного удачи — и ты переходишь в Сферу Владык.

— Вот что, Грегори. — Павел решительно поднялся и подобрал автомат. Если ты не возражаешь, я немного погостил бы здесь.

Морщины на лице старика пришли в движение, глаза засияли, губы разъехались в широкой улыбке. Грегори с необычайной легкостью вскочил на ноги.

— Мой дом к твоим услугам, Павел. Если бы ты знал, каково мне здесь годами одному. Тут же редко кто бывает, Стражам не до меня, а приобщающимся к Сфере Владык вообще ничего не надо. — Глаза смотрителя влажно заблестели. — Если бы не мои обязанности перед Господом, если бы я не верил, что нужен ему именно здесь… А! — Грегори махнул рукой.

— Я бы не прочь помыться и постирать, — сказал Павел, рассматривая грязный рукав.

— Конечно, конечно! — Грегори засуетился, поднял тележку с тропинки, бросил в нее лопату. — Все будет, и переодеться есть во что. Когда-то, лет двенадцать… нет, лет четырнадцать назад был у меня такой случай…

Павел шел по тропинке следом за радостно болтающим смотрителем, машинально нащупывая чужой фон, — но, кажется, они действительно были одни — и больше не ощущал занозы в душе. Он знал, что не уйдет отсюда до тех пор, пока не спасет от огненной смерти хотя бы одного человека. Пусть вопреки желанию Джудит Шерилл. Пусть ее одну. Пусть это не спасет других безумцев, и не прекратится эта дикость. Он знал, что уйти сейчас просто не сможет.

Дом Грегори стоял под белыми деревьями. В трех шагах от высокого крыльца с перилами тек прозрачный ручей с каменистым дном. Из щелей в дощатых стенах вылезал изумрудный мох, одно из окон было затянуто пестрой тряпкой, заменяющей стекло.

Внутри оказалось прохладно и просторно, все четыре комнаты отнюдь не изобиловали мебелью. Кровать, стул да стол, да несколько больших деревянных ящиков вдоль стен — видимо, этих предметов вполне хватало Грегори Воэну для нормального существования. На столе лежала толстая книга в потертом светло-коричневом переплете. Пока Грегори грохотал крышками ящиков, роясь в поисках куртки, Павел полистал книгу. Одни буквы были ему знакомы, другие нет, но по расположению текста, по привычным цифрам перед каждым коротким абзацем Павел понял, что это Библия. Книга была ветхой, и Павел подумал, что предки Грегори или того, кто жил здесь до него, взяли ее с собой при том давнем непонятном Исходе…

Потом он долго с наслаждением мылся в ручье, примерял черную куртку-безрукавку — она трещала по всем швам при каждом его движении, но оставалась целой. Потом Грегори, не переставая говорить, угощал его тягучим, удивительно ароматным коричневым напитком, который приятным теплом растекался по телу, чуть кружа голову…

За время, проведенное в обществе старика, Павел узнал всю историю Новой Земли, выслушал невероятное количество рассказов о жизни самого Грегори, а также многочисленных людей, с которыми смотрителю доводилось иметь дело за последние сто с лишним лет. Старик хлопотал по дому, вывозил и ссыпал в яму пепел с поляны, подправлял помост, сооружал вокруг столба гору из припасенных у ручья сучьев, не уставая изливать на Павла потоки слов. Даже ночью, в темной тишине, Павел, лежавший на сдвинутых ящиках в другой комнате, слышал, как Грегори что-то бормочет во сне.

И чем больше Грегори говорил, тем яснее становилось Павлу: и в Новой Земле что-то неладно. Пустели города и поселки, рождение каждого ребенка было особым событием, многочисленные партии хотя и боролись друг с другом — каждая считала единственно правильной только себя и поносила все другие, — но борьбу эту трудно было назвать борьбой. Так, слабая возня. Верховный Страж-Правитель не вмешивался в эту возню, а большинство жителей Новой Земли, кажется, и вообще ее не замечало. Дни проходили за днями, годы за годами — медленно, размеренно и вяло тянулась жизнь в Новой Земле, ограниченной Туманными Горами на севере и Средиземным морем на юге, Долиной Горячих Источников на востоке и Входом в Сферу Владык на западе. Грегори жил на самом краю мира, а что там дальше — не знал и не стремился узнать ни он, ни другие. Жители Новой Земли, как и жители Лесной Страны, поразительно отличались от героев старых-старых книг… И вновь и вновь Павел задавался вопросом: что же было такого в той Земле, чего не хватало в других мирах?

На второй вечер Павел, после долгих сомнений, посвятил старика в историю своих странствий, рассказал о туннелях, поисках Земли и предположениях насчет Стражей. Грегори слушал его недоверчиво, хмыкал, поднимал брови, тер подбородок и впалую грудь, и вставлял бесконечные замечания. На призыв Павла искать Землю, Грегори умиротворенно ответил, что обрел Господа нашего Иисуса Христа, и этого ему вполне достаточно, и не нужны ему ни Земля, ни даже Сфера Владык. Кроме того, заметил Грегори, все поиски Земли — дьявольское искушение, и надлежит в жизни следовать Иисусу, который, по свидетельству Матфея, заявил искусителю: «Отойди от меня, сатана; ибо написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и ему одному служи». Подобным заблуждением Павел, по мнению Грегори, был обязан Сфере Владык, поскольку любой здравомыслящий человек прекрасно понимает, что Земля находится там, на другой стороне, и не людского это ума дело рассуждать о ней.

Утром, накануне прибытия приобщающейся к Сфере Владык танцовщицы Джудит Шерилл, Павел взял у смотрителя инструменты и проделал в заборе рядом с калиткой узкую, почти незаметную снаружи щель для наблюдения за поляной. Потом вернулся и попрощался со смотрителем. Старик, расстроенный столь быстрым расставанием, крепко пожал ему руку, перекрестил на прощание и вытер заслезившиеся глаза.

— Если получится, я обязательно тебя навещу, — искренне пообещал Павел и, забрав автомат, направился к забору.

— Удачи тебе, — пожелал Грегори, оставшись стоять на своем высоком крыльце.

Павел плотно закрыл за собой калитку и устроился у щели в заборе с твердым намерением дождаться прибытия Джудит Шерилл.

Он даже успел вздремнуть в тени свистящих ветвей и был разбужен звуками, которые доносились из-за забора. Он прильнул к щели и увидел, что поляна оживает. Грегори успел рассказать о церемонии подготовки к приобщению, поэтому Павел не удивился, когда на поляну выехало десятка полтора всадников в одинаковых черных кожаных куртках. За ними показался украшенный гирляндами багровых листьев обшарпанный двухэтажный автобус без лобового стекла, влекомый шестеркой лошадей. Конечно, название «лошади», перешедшее из книг, только условно подходило к гужевым животным как Новой Земли, так и Лесной Страны. На самом деле в ныряющий на ухабах громоздкий автобус были впряжены мускулистые горбатый звери с бесшерстной пятнистой кожей и большими слоновьими ушами. Звери медленно переставляли короткие сильные ноги, подчиняясь вожжам сидящего в кабине автобуса погонщика. Замыкали процессию несколько закрытых и открытых повозок, заполненных мужчинами и женщинами. Сопровождающие, судя по их оживленным разговорам, громкому смеху и размашистым жестам, не теряли в пути времени даром, повторяя деяния Ноя после возделывания земли и посадки виноградника; в одной из повозок взлохмаченный мужчина, обняв за плечи хихикающую соседку, продолжал глотать из длинного узкогорлого сосуда, зажмурившись и запрокинув к небу лицо.

Всадники спешились, отвели лошадей к краю поляны. Автобус остановился напротив помоста, повозки расположились у деревьев, оживленные сопровождающие заполнили поляну. Двое в черном вынесли из автобуса приобщающуюся к Сфере Владык, за ними на мох спрыгнули еще трое с длинными, блестящими на солнце трубами. Люди в кожаных куртках окружили помост, поправляли сучья, проверяли, прочно ли держится столб. Двое в черном, держа Джудит Шерилл за голову и ноги, взобрались на помост, усадили спиной к столбу, принялись привязывать веревками. Следом за ними на помост поднялись трубачи. Притихла ярко одетая публика, разгуливавшая по поляне. Павел заметил Грегори Воэна. Старик стоял возле автобуса, крестился и шевелил губами.

Джудит шерилл была одета в длинное белое платье, на рыжеватых волосах лежал венок из багровых листьев. Грегори рассказывал, что приобщающихся к Сфере Владык еще в автобусе по пути к поляне поят сонным отваром и, собственно, тогда же начинается и переход, поскольку сожжения на костре они уже не чувствуют. Правда, говорил смотритель, несколько раз приобщающиеся приходили в себя на помосте, когда уже полыхал костер, и из огня неслись страшные вопли, а однажды, двадцать четыре года назад, счастливчик Люк визжащим огненным факелом рухнул с помоста и пополз к отпрянувшей толпе, но сердобольные сопровождающие вновь бросили его в костер и он попал-таки в Сферу Владык…

Павла передернуло. Он не разглядел лица Джудит, но Грегори говорил, что ей двадцать, и что моложе ее был только Кристофер Бакли, ушедший в Сферу Владык семнадцать лет назад.

Раздался низкий печальный звук труб, заглушивший неумолчный свист деревьев. Трубы протяжно и заунывно пели над девушкой, уронившей голову на грудь, их пение тяжелыми волнами плескалось над оцепеневшей толпой. Грегори ушел за автобус, замерла черная цепочка вокруг помоста, и только лошади у деревьев беспокойно бродили, дергая узкими гладкими головами. Трубы рыдали, трубы выматывали душу, их прощальный стон был бесконечен. Из-под сучьев пополз в небо густой белый дым.

Павел взял автомат, распахнул калитку, вышел и выстрелил в воздух. Резкий звук выстрела прокатился по поляне, подбросив над деревьями ворох розовых птиц. Испустив последний стон, резко смолкли трубы. Все, кроме безучастной Джудит Шерилл, смотрели в сторону калитки, на идущего к помосту Павла. Он шагал, поводя автоматом, хотя стрелять больше не собирался: со слов смотрителя он знал, что участники проводов в Сферу Владык безоружны. При полном молчании ошеломленной толпы — плотный фон всеобщего изумления накрыл поляну — Павел прошел мимо расступившихся кожаных курток, вспрыгнул на помост и, обойдя трубачей, принялся развязывать веревки.

Длинные рыжеватые волосы закрывали лицо девушки, золотистым потоком струились по тонкому полупрозрачному платью. Павел отбросил венок, поднял безвольное, расслабленное тело и громко сказал с помоста, обводя взглядом замерших людей:

— Я забираю ее с собой в Сферу Владык. Она будет последней приобщившейся. Сфера Владык больше не примет людей Новой земли, вытащивших счастливый жребий. Прекратите жечь погребальные костры — отныне это не откроет путь в Сферу Владык. Запомните: желающие приобщиться должны умирать своей смертью.

Он спустился с помоста и, прижимая девушку к груди, прошел к калитке. Повернулся к поляне. Там по-прежнему царило зачарованное молчание.

— Сфера Владык отныне открыта только для умерших своей смертью, а не по жребию! — громко и торжественно повторил Павел.

Грегори Воэн метнулся от автобуса к нему, упал на колени посреди поляны, закричал, воздевая к небу руки:

— Господи! Слава тебе за благую весть! Слышали, вы слышали, люди? Это ведь добрый вестник Господень, это же посланник Господа нашего Иисуса Христа! Господь больше не хочет наших костров, молитесь!.. Мне было видение…

Павел закрыл за собой калитку, одобрительно кивнул и направился к туннелю, ощущая тепло легкого тела Джудит.

«Куда занесет на этот раз?» — подумал он, уже привычно погружаясь в искрящуюся черноту.

На этот раз оказалось — под дождь. Сплошная низкая серая пелена наглухо закупорила, забила небо, истекая мелкими каплями, совсем непохожими на ливни сезона дождей в Лесной Стране. Вокруг нахохлились низкие кусты с черными короткими иголками. Кусты выглядели жалкими. Серое промокшее пространство показалось Павлу очень неуютным и он с трудом подавил желание сразу же покинуть этот мир, с горечью подумав, что опять не попал назад, в Лесную Страну…

Он поскользнулся на мокрой траве, чуть не выпустив из рук безучастную ко всему Джудит, и медленно, стараясь обходить коричневые лужи, направился сквозь черный кустарник. Тонкое платье Джудит быстро стало влажным, прилипло к телу девушки, и Павел обнаружил, что на ней, кроме платья, больше ничего нет. Он присел, держа девушку на коленях, положил автомат, ухитрился стянуть с себя рубашку, действуя одной рукой, и набросил на Джудит. Мелкие капли неприятно холодили спину, но укрыться от дождя было негде. Никакого фона вокруг не ощущалось, а спящее сознание Джудит воспринималось Павлом как глубокий-глубокий омут, на дне которого, забившись между камнями, застыли ленивые рыбы.

Кустарник расступился, открывая пологий склон, и в образовавшемся просвете показалась неприветливая поверхность воды. Павел остановился у начала спуска, вглядываясь в серую даль. Река была не очень широкой, но довольно быстрой, по ее серой спине, вращаясь, скользили воронки, в сгустках желтоватой пены плыли какие-то раскидистые кружева, изредка вспыхивая зелеными огоньками. За рекой угадывалась равнина с редкими купами невысоких деревьев, а дальше все пропадало в серой промозглой пелене. К воде вела тропинка, обрываясь у неширокой, усыпанной мелкими камнями прибрежной полосы. На пологом противоположном берегу, ниже по течению, лежали небольшой черный плот и длинный шест.

Лезть в воду не хотелось, но другого выхода не было — Павел не сомневался, что именно на плоту местный Страж (а он здесь, безусловно, был, это он ходил по тропинке к туннелю) переправлялся через реку и возвращался в свой город или селение. И искать его нужно было там, на другом берегу.

Он вздохнул, разложил на траве уже промокшую рубашку, бережно опустил Джудит, стараясь не глядеть на ее облепленное мокрым платьем тело, приказал исчезнуть, сгинуть, раствориться непонятно откуда прихлынувшей к голове упрямой будоражащей огненно-пронзительной волне, участившей биение сердца. Разделся донага, ободряюще похлопал себя по окрепшим в путешествиях бедрам и направился к реке.

Вода оказалась теплее, чем он ожидал, и сразу исчез легкий озноб, усеявший пупырышками кожу на плечах. Дно было илистым, идти по нему было неприятно, ступни разъезжались, как на скользкой лесной тропе, течение ощутимо толкало в бок, вокруг тела сразу обвились липкие кружева в желтой пене. Павел оценил расстояние до плота и поплыл под острым углом к течению, держа голову над водой, делая мощные широкие гребки обеими руками и настойчиво проталкивая тело сквозь набегающий поток. Расчет оказался правильным — его снесло, но не дотащило до того места на берегу, где лежал плот, и в конце переправы он уже позволил себе расслабиться и, перевернувшись на спину, отдаться течению. Поравнявшись с плотом, он сделал еще несколько гребков — и колени его погрузились в прибрежный ил.

Плот был сколочен из толстых черных бревен, скрепленных несколькими поперечинами он оказался на удивление легким, словно бревна были полыми внутри. Раньше Павел не имел дела с плотами, поэтому его немного покрутило в начале обратного пути к Джудит, но он быстро освоился. Упираясь подошвами босых ног в поперечины и с усилием отталкиваясь шестом от дна, он довольно уверенно справлялся с течением, продвигаясь к противоположному берегу. Отсюда, со стороны реки, было видно, что выход из туннеля располагается на далеко вдающемся в воду полуострове или даже острове.

Дождь явно пошел девушке на пользу. Она сменила позу и лежала теперь на боку, сжавшись в комок, и шептала обрывки каких-то слов. Павел натянул мокрые брюки, перебросил через плечо автомат и связанные шнурками ботинки, поднял Джудит на руки и вновь направился к плоту. Он наконец понял, кого же напоминает ему девушка. Лицо спящей танцовщицы Джудит Шерилл было очень похоже на милое спокойное лицо спящей Венеры, изображенной предком-основателем Джорджоне, как значилось под рисунком в той же книге, где улыбалась Джоконда. Но, в отличие от Венеры, Джудит не прикрывалась рукой.

Павел опять, в который раз, вспомнил Геннисаретское озеро, Эдемский лес, зеленые глаза своей несравнимой… — и ожесточенно налег на шест, отталкивая плот от берега.

Переправа прошла без приключений, хотя на середине реки плот сильно качнуло, и Павел едва устоял на ногах от толчка снизу. Из воды показалось что-то черное, лоснящееся — то ли бок, то ли спина неведомого речного обитателя — и пропало почти без всплеска. Павел представил огромного зубастого подводного зверя, который вполне мог отхватить ему ногу или распороть живот, когда он вплавь боролся с течением, добираясь до плота за рекой, представил — и поежился.

Плот он оставил на прежнем месте, обулся, вновь поднял девушку и направился к ближайшим деревьям, разглядев, что их широкие желтоватые листья с загибающимися кверху краями образуют подобие навеса, под которым можно передохнуть, обсушиться и переждать дождь, если, конечно, он не льет здесь дни и ночи без перерыва.

Бурая земля под навесом была теплой и сухой, лишь кое-где покрытая мокрыми пятнами от тонких струек временами стекавшей с листьев влаги. Павел положил Джудит — веки ее задрожали, она сказала что-то невнятное, но не проснулась, — опустился на колени возле нее, представил себя костром, полыхающим на продуваемой ветром вершине холма, и принялся осторожно водить горячими ладонями по плечам девушки, чтобы согреть ее и высушить платье. Ему стало жарко, вновь нахлынула будоражащая волна, и как ни старался он прогнать ее — волна продолжала упорно биться, заставляя дрожать ладони, бережно гладившие плечи, грудь, живот, бедра девушки. Волна хлестала в виски, волна неугомонным вихрем кружилась в голове, волна вдруг принялась управлять его ладонями, и ладони уже не просто скользили по влажной ткани, а ласкали, спешили добраться до теплого тела, ощутить нежную кожу, норовили проникнуть туда, куда упрямо толкала их непокорная волна…

Девушка шевельнулась, раскинула руки во сне, подалась к нему всем телом, принимая эту ласку — и Павел отдернул ладони, отвел взгляд от проступивших под тканью набухших сосков, отодвинулся подальше, повернулся спиной к девушке и уткнулся горячим лбом в поднятые колени. Стиснув зубы, зажмурившись, он боролся с волной — и она, наконец, отхлынула, затаилась до поры, но так и не исчезла. Он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и постарался придать своим мыслям другое направление.

Вот и еще один мир, подумал он. Сколько же всего миров сотворил Создатель? И все ради того, чтобы расселить там изгнанников с земли? А почему не всех вместе? Почему… почему… почему?.. Ответов на эти вопросы Павел не знал, а кто знал ответы? Стражи? Кто такие Стражи? Почему им открыт доступ в туннели? Зачем они уходят в туннеля? Почему они такие непонятные?

Прижать Стража к стенке и вырвать ответы. Во что бы то ни стало вырвать ответы, не стесняясь в выборе средств.

Он все-таки не выдержал и оглянулся. Джудит лежала спокойно, но веки ее опять трепетали.

Как с ней быть? Да, он спас ее от смерти, даже вопреки ее желанию но что дальше? Водить ее с собой из мира в мир до тех пор, пока не будет раскрыта тайна? Но захочет ли она странствовать вместе с ним? Оставить ее в этом мире? А что, если она потребует вернуть ее назад, в Новую землю? Или попытается покончить с собой, чтобы попасть-таки в Сферу Владык?

Павел еще крепче обхватил руками колени и попробовал задремать под жесткий шорох дождя, хоть на время избавиться от всех этих безответных вопросов.

И в полудреме привиделось ему, что лежит он на берегу Иордана и смотрит в небо, а в небе, шурша, плывут птицами черные буквы, складываясь в знакомые с детства слова: «Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти…» А на краю обрыва возникла вдруг Татьяна в белом платье, и зеленые глаза холодно посмотрели на него. Потом Татьяна отвернулась и со стоном шагнула с обрыва. Павел рванулся, чтобы удержать ее, открыл глаза. За спиной стонала Джудит. Он вскочил на ноги, подошел к ней. Девушка смотрела на него отрешенным страдальческим взглядом.

— Тебе плохо?

Девушка продолжала стонать. Павел вспомнил излеченного им Йожефа Игрока, сосредоточился и начал пристально всматриваться в точку над переносицей Джудит.

И опять все произошло, как тогда — сначала в его сознание просочился едва заметный ручеек чужой боли, а потом боль усилилась и Павел почувствовал, что у Джудит буквально раскалывается голова. Он направил боль в обход, и вот уже навстречу неширокому потоку порхнуло облачко теплоты, превратившееся сперва в свечу, а потом в маленькое теплое солнышко, — и Джудит перестала стонать и в глазах ее заплескалось удивление. Она приподнялась на локте, быстро огляделась, с недоумением вытащила из-под головы смятую рубашку Павла, поджала босые ноги, закрывая их подолом платья, и вновь повернула к нему лицо с широко раскрытыми темными глазами. Проснувшаяся Венера была столь же обаятельна, как и спящая.

Павел представил, каким выглядит сейчас в глазах Джудит: высокий, полуголый мускулистый разбойник в грязных ботинках, с длинными волосами и густой темной жесткой порослью на лице. А рядом лежит автомат.

— Где я? Кто ты? Это Сфера Владык?

Голос у нее оказался низким и чуть хрипловатым, контрастирующим с нежным лицом, когда-то изображенным мастером Джорджоне. Павел медленно присел на корточки, ответил, стараясь быть предельно мягким, чтобы не испугать ее:

— Я Павел Корнилов. Мы с тобой в Сфере Владык.

Он решил не открывать истину сразу, потому что прежде чем впасть и полудрему, вспомнил другие читанные-перечитанные в юности строчки Эмили Дикинсон. Он повторил эти строчки недоверчиво и испуганно глядящей на него Джудит, надеясь, что она поймет и внутренне настроится на то, что желанная Сфера Владык оказалась совсем не такой, как, наверное, мечталось. И вообще не Сферой Владык.

— «Всю правду скажи — но скажи ее — вкось, — медленно начал цитировать он. — На подступах сделай круг. Слишком жгуч внезапной Истины луч. Восход в ней слишком крут. Как детей примиряет с молнией объяснений долгая цепь — так Правда должна поражать не вдруг — или каждый — будет слеп!» Я твой сопровождающий, — улыбаясь, добавил он.

Джудит еще раз осмотрелась, теперь уже более внимательно, вслушалась в еле слышный шорох обессилевшего дождя.

— Понятно, — медленно сказала она и прищурилась. — Мне все понятно. Я за Туманными Горами, меня похитили по пути к Сфере и… — Она вскинула голову. — Ну, где же твои сообщники, чего же вы ждете? Давайте, пользуйтесь!

— Джудит, успокойся. Повторяю: я твой сопровождающий, здесь больше никого нет. Встань, посмотри.

Она легко поднялась и, раздвинув ветви, некоторое время молча смотрела на унылую равнину. Дождь окончательно выдохся и почти перестал, над землей, окутывая деревья, поднимался туман. Девушка повернулась к Павлу, произнесла с горькой иронией:

— Как ты говоришь: «Слишком жгуч внезапной истины луч?» Не бойся, не обожгусь. Ты знаешь, сколько раз я тянула жребий? Ты знаешь, как завидовала Кристиану и этой беспросветной дуре Каролине? Знаешь, что я пообещала Флоренс похлопотать за нее в Сфере Владык? Она, гневно сдвинув брови, медленно наступала на сидящего на корточках Павла. — И вместо этого — за Туманные Горы? Я твоя добыча, да? Ты будешь пользоваться мной, да? если уже не пользовался…

Павел поднял руки, пытаясь возразить, но Джудит внезапно метнулась ему за спину — только мелькнуло мимо белое платье, задев его лицо, схватила с земли автомат. Павел, падая, успел поймать ее руку, прижал девушку к себе, молча отшвырнул оружие за деревья. Он чувствовал, что Джудит дрожит, и спокойно сказал, не выпуская ее из объятий:

— Если можно, без стрельбы. Хорошо? Я здесь тоже впервые и лучше уж нам на всякий случай не шуметь.

— Впервые! — непримиримо фыркнула Джудит. — Расскажи кому-нибудь другому.

Она недоверчиво посмотрела на Павла и перестала дрожать. Попыталась вырваться из его рук, но Павел продолжал прижимать ее к себе.

— Я столько раз молила Бога, ты даже не представляешь! Так просила его…

— Неужели хотелось умереть?

— Еще бы! — Девушка вздохнула. — Скучно. Все скучнее, самой скучно. Нужны кому-то мои танцы!.. Разве что этим слюнявым… Надоело.

— Думаешь, в Сфере Владык интересней?

— Конечно! Зачем бы я тогда все это?..

— А если нет никакой Сферы Владык?

Девушка посмотрела на него, как на сумасшедшего, и еще раз попробовала освободиться. Павел разжал руки. Джудит отодвинулась, убрала от лица волосы.

— Ладно, хватит говорить вкось и делать круги на подступах. Рассказывай все, как было. И откуда тебе известно мое имя?

— От смотрителя пути Грегори Воэна. Знаешь такого?

Джудит пожала плечами и еще раз потребовала:

— Рассказывай, у меня с нервами все в порядке.

Павел поднялся, неторопливо надел рубашку, подобрал автомат и спрятал его в ветвях. Девушка молча наблюдала за ним.

— Слушай, только не перебивай, — наконец начал Павел. — Не знаю, сколько у меня времени, но боюсь, что мало. Итак, хочешь правду? — Джудит решительно кивнула, хотя и закусила губу. — Вот тебе правда, подробности расскажу по дороге.

Это другой мир. Не Новая Земля, не страна за Туманными Горами, а совсем другой мир. Я действительно забрал тебя с помоста, ты уж извини, не люблю таких костров. Сейчас я уйду и попытаюсь отыскать одного странного человека и поговорить с ним, а ты останешься здесь.

— Вот еще! — Джудит передернула плечами. — Ты меня что, привяжешь?

— Можешь, конечно, идти, куда хочешь, но повторяю: я здесь тоже впервые и местные нравы и порядки мне неизвестны. Поэтому лучше бы ты меня здесь подождала, ну, а если не вернусь… — Павел развел руками.

Джудит встала, подошла к нему, посмотрела снизу вверх загоревшимися глазами. Медленно покачала пальцем перед его носом.

— Теперь послушай ты. Это что же такое выходит: в Сферу не пустил, а теперь собираешься бросить Бог знает где? Не получится. Правду ты мне говоришь или все еще осторожничаешь — не знаю, но зато ты знай: я иду с тобой. Что это за странный человек? Кто еще здесь есть?

Павел улыбнулся. Джудит нравилась ему все больше, в ее словах неожиданно обнаружился сплав решительности и любопытства, совершенно не свойственный людям.

— Кто здесь есть — пока не знаю, но собираюсь узнать, — ответил он. И если здесь кто-то живет — значит, живет и странный человек. Пойдем, пока дождь перестал, а по дороге я расскажу о себе.

— Куда идти?

— Не знаю. Думаю, вдоль реки. Если здесь и живут, то, скорее всего, у воды.

— Я готова! Кстати, напомни, как тебя зовут?

— Павел Корнилов.

— А меня Джуди. Я бывшая свободная танцовщица. Если захочешь как-нибудь и тебе станцую.

— Хорошо, — улыбнулся Павел.

«Невероятно, — подумал он. — Мне постоянно хочется улыбаться…».

Они шли по колено в тумане по влажной теплой земле, серое небо чуть-чуть посветлело, и воздух был свежим и тоже теплым, словно чья-то ласковая ладонь. Вскоре они набрели на дорогу, которая тянулась неподалеку от берега почти сплошной цепочкой луж. Павел рассказывал, а Джудит шла рядом, то и дело замедляя шаг, и судя по ее сосредоточенному лицу, напряженно обдумывая его слова. От спящей Венеры не осталось и следа, теперь рядом с ним медленно шла босиком по лужам сама богиня размышлений. Потом Джудит и вовсе остановилась и, не сводя глаз с его лица, выслушала все до конца.

— Поэтому мне нужно встретиться со Стражем с глазу на глаз и любой ценой выбить признание, — закончил Павел.

Девушка долго-долго молчала, покусывая губы, а затем превратилась в богиню вопросов и предположений. Зачем был нужен Исход? Почему предков расселили в разных мирах? Откуда взялась вера в Сферу Владык? Может ли он прямо сейчас показать силу взгляда? Как это он понимает чужой язык и чем чувствует опасность или ложь? Почему Стражи не такие, как все, и почему они именно Стражи? Что, если Господь изгнал с Земли не всех, а только великих грешников, а остальные и сейчас живут там, припеваючи? Что, если смертная тоска и скука, которой маются люди, — это продолжение наказания за грехи предков? И по той же причине многие женщины не могут иметь детей, хотя нет для них желания сокровенней. Что, если Стражи — надсмотрщики, назначенные Господом? Уж не к Господу ли они возносятся по этим туннелям?

Павел смотрел на порозовевшее лицо девушки и с радостью думал, что нашелся, наконец-то нашелся человек, который способен задавать вопросы и думать. Думать! Нервам ее действительно можно было позавидовать. Джудит не изумлялась, не ахала, не крестилась от страха — она рассуждала! Словно какой-то скрытый огонь вспыхнул в ней, и отблески этого огня полыхали в ее больших, чуть удлиненных глазах.

Он поднял руку, прерывая девушку, показал на одиноко стоящее у дороги засохшее черное дерево.

— Смотри.

Раздался треск выдираемых из земли корней, дерево наклонилось и, словно подхваченный ураганом домик девочки Элли, пронеслось по воздуху, косо перечеркнув серое небо, и упало в воду. Течение подхватило, завертело его, и девушка, как зачарованная, провожала взглядом черный ствол, пока он не скрылся за поворотом.

— Понятно, — восхищенно сказала она и оглядела Павла с ног до головы. — Это почище Господа. Я, кажется, буду теперь молиться не ему, а тебе.

— Тем более, я тоже как-никак спаситель, — улыбнулся Павел.

— Так объясни, почему…

— Стоп! Нужно спешить. Давай поищем людей, разузнаем о Страже, я с ним поговорю, а потом мы с тобой все обсудим. Согласна?

— Да. Идем.

Джудит решительно шагнула в лужу, обернулась и сказала с лукавой усмешкой:

— Надеюсь, ты не будешь пробовать свои способности на мне?

Рассмеялась и белой золотоголовой птицей заскользила над дорогой. Павел опять улыбнулся и последовал за ней.

Дорога повторяла все повороты реки, потом удалилась от нее и плавно заструилась в низину. Сверху им открылось селение — деревянные серые домики за низкими, кое-где покосившимися, а кое-где и упавшими заборами, лужи возле калиток, небольшие дворики, в которых висело на веревках белье, стояли бочки с водой, кривоногие столики с кувшинами и тарелками, и конечно же, то тут, то там виднелись под ветвями ржавые корпуса автомобилей. Многие дворы выглядели такими запущенными, что было ясно: в них уже очень давно никто не бывал. Это подтверждали распахнутые покосившиеся двери, провалившиеся дырявые крыши. Кое-где во дворах занимались своими делами люди, а возле ближайшей к путникам калитки стоял бородатый мужчина в серой рубахе поверх серых штанов, широко расставив над лужей ноги, обутые во что-то непонятное, перевязанное веревками. Мужчина смотрел на них, приставив ладонь ко лбу, словно закрываясь от солнца, которого не было и в помине.

— Ну что, пойдем? — сказал Павел. — Нас, кажется, уже ждут. Значит, так: разговор веду я. Если что, ты — глухонемая, а идем по своим делам.

Джудит кивнула и они начали спускаться к селению, стараясь не поскользнуться на размытой дождем дороге.

Мужчина продолжал неподвижно стоять у калитки. Руку он опустил и молча ждал, когда Павел и Джудит приблизятся.

— Издалека идете? — спросил он дребезжащим голосом, когда Павел остановился напротив, поддержав под локоть оступившуюся девушку.

Павел с изумлением обнаружил, что сразу понял оба слова. Мужчина говорил на языке жителей Лесной Страны!

— Издалека. — Павел неопределенно махнул рукой в сторону реки. — Там у нас селение, совсем маленькое, никого уже почти не осталось.

— Ага, за рекой, значит? — мужчина покивал, поворошил бороду, поглядел на заляпанные грязью босые ноги Джудит. Павел ощущал его недоверие. — То-то говор у тебя чудной. В город, значит? — Он говорил медленно, чуть растягивая слова.

— В город, — ответил Павел. — У нас важное дело к Стражу. Где там его искать?

Мужчина подозрительно глянул на него из-под кустистых бровей, поддернул штаны.

— Вы там что, без ангела Господня живете?

«Это он о Страже», — сообразил Павел.

— Я же говорю, нас совсем мало осталось. А что, Стражи действительно ангелы Господни?

Мужчина старательно троекратно перекрестился, задрав бороду к небу, и задребезжал нараспев:

— Господь послал к нам своих ангелов, чтобы жили они среди нас, чтобы было нам с кем делиться обидами своими, бедами своими и желаниями своими. Все выслушает ангел, а потом направится к Иордану, — («Ого-о! — изумился Павел. — И тут тоже Иордан!») — взойдет на свой плот и поплывет к Господу, и передаст ему все, с чем мы шли к ангелу. И будет Господь судить, и воздаст каждому по вере его. А коли не исполнилось твое желание — значит, сам виноват, значит, слаб в вере своей. А нет у тебя детей — значит, плохо любишь бога, значит, грешишь в мыслях своих. Трудись в поте лица своего и укрепляйся в вере своей — и воздастся тебе. А вы крепки в вере своей? Мужчина опять подозрительно посмотрел на них.

— Стараемся, — уклончиво ответил Павел. Джудит молча переводила взгляд с одного на другого, пытаясь по лицам угадать содержание разговора. — Где же можно найти ангела Господня? Очень важное дело.

— Ищите его в храме Господнем. Как войдете в город, так все прямо и прямо, его миновать никак не получится. Крест издалека виден.

— Спасибо. — Павел взял за руку Джудит. — Поспешим к ангелу Господню.

— Куда же вы на ночь-то? — вдруг встревожился мужчина и распахнул калитку. — Переночевали бы здесь, а уж поутру, отдохнув, да выспавшись… Небось, долго шли-то? А через Иордан-то как же?

— Долго шли, — скрывая нетерпение, ответил Павел. — А через Иордан вплавь, а то как же еще? Селение наше у озера, так что плаваем хорошо. Ему хотелось избавиться от докучливого бородача, просто-таки переполненного недоверием. — Спасибо за приглашение, но мы пойдем. Дело-то не терпит.

— Ага, ага, — покивал мужчина. — Ну, Господь с вами.

Павел легонько потянул Джудит за собой, и она, улыбнувшись и приветливо кивнув недоверчивому бородачу, пошла, не выпуская ладони из руки Павла. Павел чувствовал, что бородач стоит и смотрит им вслед, но не оборачивался. Лишь пройдя селение и вновь очутившись на равнине под темнеющим небом, он пересказал девушке содержание разговора.

Неожиданно быстро начали сгущаться сумерки, и Павел уже подумывал о том, что придется ночевать под деревьями, но в это время сквозь наконец-то расползшийся в стороны серый занавес неба прорвался мягкий свет вечернего солнца, задержав исчезающий день. И в этом робком свете, выйдя из очередной прохладной низины с притаившимися в кустах клочьями тумана, они увидели вдалеке покатые крыши домов, обративших к равнине слепые темные стены без окон, и высокую белую башню, увенчанную крестом.

Солнечный свет быстро угас, испугавшись подступающей ночи, небо померкло и пропиталось беззвездной темнотой, неслышно хлынувшей вниз, но Павел и Джудит уже пробирались по безлюдной грязной улице мимо тихих домов с закрытыми ставнями, прямо, прямо, к храму Господнему, следуя указаниям недоверчивого бородача.

Храм громоздким высоким утесом белел посреди заполненной темнотой чаши площади. Вокруг было тихо. Они приблизились к двустворчатым дверям, и Павел попытался их открыть. Двери не поддавались.

— Надо попробовать с другой стороны, — понизив голос, чтобы не расплескать эту темную тишину, посоветовала Джудит.

Они направились вдоль стены и вскоре обнаружили еще одну дверь, к которой вели каменные ступени. Павел осторожно толкнул ее, и она с легким скрипом приоткрылась. Над их головами послышался шум, словно захлопало белье на ветру, раздалось отрывистое гортанное урчанье — и вновь все стихло.

«Какие-нибудь голуби Господни», — подумал Павел и тихо произнес, наклонившись к стоящей у ступеней девушке:

— Ну все, Джуди. Жди меня здесь, только отойди к домам, не стой у двери.

— Нет, я с тобой!

Джудит легко вскочила на ступени, но Павел остановил ее, положив руки ей на плечи.

— Я пойду один. — Он помолчал, ему захотелось вдруг прижаться щекой к волосам девушки, от которых едва уловимо пахло чем-то незнакомым, приятным, оставшимся там, в ее доме в Новой Земле. — Я не знаю, на что способны Стражи. Мне будет проще одному, понимаешь?

— А если ты не вернешься? — яростно прошептала Джудит. — Что я буду делать, если ты не вернешься?

— Я должен вернуться. — Он на мгновение сжал ее удивительно нежные плечи, вдруг явственно увидел безмятежную гладь Геннисаретского озера, услышал легкий шум деревьев — и легонько оттолкнул девушку. — Я пошел.

Он подождал, пока белое платье растворилось в молчаливой темноте, и осторожно вошел в храм, выставив перед собой руки, пошарил во мраке и нащупал узкую гладкую деревянную поверхность, косо уходящую вверх. «Перила», — догадался Павел, поставил ногу на невидимую ступеньку и начал медленно и бесшумно подниматься по лестнице.

Очутившись наверху, он опять расставил руки, двинулся вперед и, пройдя несколько шагов, нашарил пальцами ручку двери. Постоял, прислушиваясь, — из-за двери не доносилось ни звука — и медленно-медленно, затаив дыхание, начал открывать ее.

В темноте за дверью смутно белели стены. Никакого фона не ощущалось, хотя Страж все-таки мог быть здесь, надежно укрытый плащом с капюшоном от восприятия Павла. Павел успел сделать несколько шагов по комнате — и замер, потому что в темноте раздался бесстрастный негромкий голос:

— Не ожидал увидеть тебя так скоро, Павел Корнилов.

В голосе не чувствовалось ни удивления, ни радости, ни злости, и по манере говорить Павел сразу понял, что это Страж. Мышцы его мгновенно напряглись, в глубине сознания поспешно раздвигались невидимые стены, за которыми скрывалось маленькое жалящее солнце. Он сдержался, подавил желание незамедлительно действовать, прыгнуть в темноту, вцепиться в Стража — и когда ответил, голос его звучал почти спокойно.

— Неприятно разговаривать, когда не видишь собеседника.

— Возможно, — согласился из темноты Страж. — Вытри пока ботинки, они все в грязи, а я позабочусь о том, чтобы тебе стало светло. Поговорить действительно необходимо.

Павел отступил к порогу, повозил подошвами по чему-то мягкому, напряженно вслушиваясь в знакомый шорох. Так мог шуршать только плащ Стража. Судя по началу разговора, Страж видел в темноте.

Загорелась свеча — и возникла привычная фигура в зеленом плаще с накинутым на голову капюшоном. Павел молча наблюдал, как Страж медленно движется вдоль стены и, подняв руку, зажигает свечи. Комната оказалась узкой и длинной, напротив двери находилось небольшое окно, закрытое ставнями, сбоку стоял сбитый из досок стол, рядом — кресло с изогнутыми подлокотниками и высокой спинкой. На столе аккуратными стопками лежали книги в потрепанных переплетах. У другой стены, возле второй двери, притулился трехногий табурет.

— Проходи, садись, — сказал Страж, показывая на табурет. — Здесь я принимаю жаждущих утешения жителей Города Святого Михаила и окрестных поселков.

Он поставил на стол подсвечник, сел в кресло и, поблескивая глазами из-под капюшона, смотрел, как Павел устраивается на табурете, а затем повторил:

— Не ожидал такой скорой встречи.

— Почему? — хмуро спросил Павел. Ему не нравилось поведение Стража. Здесь явно таился какой-то подвох, но фон, как и прежде, отсутствовал, а это значило, что поблизости никого нет.

— Ты ведь действуешь в туннеле наугад, Павел Корнилов, и вероятность того, что ты сразу угодишь именно в наше Десятиградье, довольно мала. Но существует. Вот и получилось: только что был чуть ли не лаодийским шпионом, отсиделся где-то — и попал к нам.

«Да, они, безусловно, общаются, — подумал Павел. — Обо мне знают во всех мирах, куда ведут туннели. Им неизвестно только, что я был в безлюдном мире и в Новой Земле. Но после очередной встречи они будут знать и похищении Джуди…».

— А что, есть какая-то система? — поинтересовался Павел, карауля каждое движение Стража. Он никак не мог понять, почему Страж так словоохотлив, и поэтому был начеку.

— Безусловно. Во всем должна быть система. Сейчас покажу.

Страж опустил руку в складки плаща, и Павел мгновенно дернулся в сторону, чуть не слетев с табурета.

— Не двигаться! — крикнул он, готовый броситься к столу.

Страж застыл, на лице его появилось подобие улыбки.

— Павел Корнилов, никогда ни один Страж не поднял руку на… другого человека.

Его короткая заминка была непонятна Павлу, но после этих слов он почему-то успокоился и с любопытством смотрел, как Страж извлек из-под плаща небольшой черный шар, похожий на детский мячик. Страж поднял шар над столом, и Павел увидел, что в глубине его мерцают золотистые искорки. Совсем как…

— Что это? — выдохнул он, подавшись к столу.

— Если хочешь — телевизор. Сказочное яблочко, катающееся по блюдечку. Впрочем, не то и не другое. Узнаешь?

— Да. Туннель…

— Правильно. — Страж сделал движение рукой, искорки померкли, словно удаляясь, и навстречу им из черной глубины выплыли новые, разгорелись, застыли треугольником. — Этот знак — вход в наше Десятиградье. А вот, — он опять шевельнул рукой, и треугольник рассыпался, превратился в искрящийся круг, — страна Великого Царя с тайным именем, где тебя приняли за лаодийского шпиона.

«Вот оно что! Для каждого мира — свой знак…» Страж катал в ладонях черный шарик, а Павел вдруг понял: Страж отвечает на его вопросы и так разговорчив только потому, что уверен — ему, Павлу Корнилову, не удастся воспользоваться этими знаниями.

Что ж, если Страж действительно так думает, то ошибается. Главное побольше узнать, а потом незамедлительно действовать. Опасности пока нет, здесь никого, кроме них…

— Почему туннели закрыты для всех, кроме Стражей?

Страж спрятал шарик, положил руки на подлокотники.

— Это туннели Стражей. Скомактифицированное пространство, способное разворачиваться при определенном воздействии.

— Кто создал туннели? Почему люди заперты в разных мирах, словно в клетках зоопарка? Кто и зачем изгнал наших предков с Земли? Как ее отыскать? — Павел выпалил эти вопросы на одном дыхании. — Только не лги, я чувствую ложь и сумею заставить тебя говорить правду. Учти, я готов на все!

— Хорошо, я отвечу, — согласился Страж, то ли напуганный угрозой, то ли продолжая быть уверенным в том, что Павлу не придется воспользоваться этими знаниями. — Но мне известно очень немного. Я не знаю, кто создал туннели, почему люди живут в разных мирах и кто и зачем изгнал их с земли. Я не знаю, как ее отыскать.

Павел медленно встал, чувствуя, как жаркие волны заплескали в виски, подошел к столу и уперся руками в шершавые доски, не сводя глаз с неподвижного Стража.

— Ты издеваешься, Страж? Я же предупредил, не лги. Или ты бессмертен? Хочешь, чтобы я это проверил?

— Я не лгу, Павел Корнилов. — Голос Стража звучал все так же монотонно и безжизненно. — Я действительно не знаю, как отыскать Землю. Могу сказать одно: в туннелях есть один тупик, вот его знак.

Он опять извлек шарик. Засуетились, замелькали искры — и успокоились, сложившись в замысловатую фигуру, напоминающую три переплетенных кольца, подвешенные на вписанном в треугольник полумесяце.

— Там не выйти. Но, возможно, когда-то тупик был выходом.

— Выходом с земли и входом на Землю, — прошептал Павел. — Кто ты, Страж, кто вы такие, Стражи, почему вы знаете больше нас, почему вы другие?

— Мы — Стражи. Теперь тебе понятно, почему я говорю с тобой? Ни один Страж не может пробить выход из тупика, даже если использует весь энергетический потенциал. Там принципиально иное… то есть, нет никакого решения. Выхода нет. И мой тебе совет, Павел Корнилов: возвращайся в Лесную Страну и постарайся забыть о Земле. Живи, как все. Надеюсь, ты понял, что задача невыполнима?

— Живи, как все… — задумчиво повторил Павел. — Почему вы так боитесь, что люди поверят в Землю, почему преследуете меня?

— Потому что мы — Стражи. Другого объяснения не получится. Преследовали и будем преследовать, пока… — Страж сделал неопределенное движение рукой. — Возвращайся. Ты убедился, что взялся за непосильное дело? Тебя убьем не мы, тебя убьют другие люди. Вернись — и забудь.

— Нет выхода? Принципиально иное решение? — Павел сверлил глазами непроницаемое бледное лицо под капюшоном. Отговорка Стража подкрепляла правильность предположения Павла. — Выход закрыт, но должен быть ключ. Где ключ?

Страж беззвучно пошевелил тонкими губами, словно повторяя про себя вопрос, сдвинул брови.

— Не знаю. Почему ты считаешь, что должен быть какой-то ключ?

— Почему? Потому что это выход с Земли, через него ушли наши предки. Выход кто-то закрыл, но ключ должен остаться. Где он?

— Не понимаю, — холодно ответил Страж. — Мне ничего неизвестно о каком бы то ни было ключе. Ты ошибаешься, Павел Корнилов.

Через мгновение он вместе с креслом рухнул на пол, потому что Павел одним прыжком перемахнул через стол и резко толкнул его в грудь. Раздался хруст, Страж застонал, попытался подняться, путаясь в плаще, хватаясь одной рукой за другую, повисшую вдоль туловища.

«О дьявол, я, кажется, сломал ему руку! — подумал Павел, срывая капюшон с головы Стража и впиваясь взглядом в перекошенное чужое лицо. Сейчас я узнаю правду».

На гладкой, чуть сплюснутой с боков голове Стража не было никаких признаков волос. Павел пытался проникнуть, прорваться в чужое сознание, но ничего не получалось, фон по-прежнему отсутствовал.

«Значит, капюшон ни при чем… Надо что-то сделать с его рукой, перевязать…».

Страж, сгорбившись, сидел на полу. Павел засучил до локтя рукав его плаща — и едва удержался от изумленного крика. Гладкая безволосая бледная кожа лопнула, из раны торчал обломок кости, окруженный каким-то серым студенистым веществом, пронизанным тонкими лиловыми прожилками. Ни крови, ни обычной человеческой плоти — только невообразимый серо-лиловый студень… От растерянности и страха Павел выпустил руку Стража и, почти ничего не соображая, смотрел, как погружается в студень белая кость, как на глазах затягивается рана, покрываясь гладкой бледной кожей.

Он перекрестился, внезапно остро и запоздало ощутил опасность — фон буквально взорвался близкой угрозой, — услышал непонятный шорох над головой, приготовился отпрыгнуть в сторону, но не успел. Кто-то с криком обрушился сверху ему на плечи, оттолкнув от Стража, ударил по затылку…

Он очнулся от боли. Казалось, в голове бродит бригада плотников и стучит, стучит, с размаху стучит по костям увесистыми молотками. Он обнаружил, что лежит на боку, связанный по рукам и ногам. Глаза закрывала тугая повязка. Усилием воли он приглушил боль, собрал ее в узкое русло и заставил вытекать в наспех придуманное черное холодное пространство. Боль подчинилась и медленно отпустила, и в мерно звенящей тишине стал слышен голос.

— …ни в жизнь никто оттуда не приходил. — Голос был надтреснутым, дребезжащим, Павел сразу узнал его. Говорил тот встреченный недавно бородач из селения. — Вижу, дальше пошли, а у меня просто из рук все валится. Ну, я бегом сюда, к господину офицеру безопасности, прямо через овраг.

— Что, не зря я настаивал на люке в потолке? — перебил его чей-то уверенный самодовольный бас. — Внезапность во многом способствует успеху операции.

— Благодарю, господа офицеры, — прозвучал бесцветный голос Стража. Благодарю, Федор Карелин. Вы спасли Десятиградье от очень большой опасности. Он не простой человек, он орудие сатаны и мог принести неисчислимые несчастья. Веревки и повязку не снимать — он способен на злые чудеса. Надеюсь, бюро примет правильное решение.

— Без всякого сомнения, — прогудел бас. — И да упокоится в Иордане-реке…

Стучали каблуками, прохаживаясь по комнате, переговаривались, смеялись. Затянутые на совесть веревки больно вгрызались в тело. Павел почувствовал, что его странствиям, судя по всему, пришел конец. «Джуди! кольнуло в сердце. — Что будет с ней?..».

— Медлить нельзя, — сказал Страж. — Господин офицер Синицын, распорядись прямо сейчас послать за моими братьями. Думаю, они не откажутся присутствовать. Скажи, что на рассвете.

— Я бы девчонку приласкал, — просительно задребезжал бдительный бородач Федор Карелин. — Мне бы за девчоночку подержаться…

Захохотали нестройным хором.

— Уж больно кусачая, — проговорил кто-то сквозь хохот. — И господину Синицыну лоб расцарапала; слава Богу, — не что-нибудь другое…

— Девчонка обыкновенная, — размеренно сказал Страж, обрывая смех вокруг. — Я уточню у братьев, откуда она и как попала к этому орудию сатаны, а пока пусть побудет в гостях у тихих матерей. Но под замком.

Павел, напрягая шею, вжался щекой в пол, осторожно провел головой по доскам, пытаясь хотя бы приподнять повязку. Лишь бы удалось открыть хоть один глаз, лишь бы удалось взглянуть — и разметать, расшвырять взглядом, разбить головы о стены, задушить это чудовище, эту нелюдь, принявшую облик человеческий…

— Ага, очнулся, — пробасил офицер.

— Успокой его, — распорядился Страж.

Павел слышал и чувствовал, как, прогибая доски, приближается к нему кто-то тяжелый, внутренне сжался, осознавая полнейшую свою беспомощность и беззащитность, застонал от неожиданного резкого удара ногой по лицу, а от второго удара в затылок вновь потерял сознание.

В стране теней было тоскливо и неуютно. По сырому полу длинного полутемного сарая метались сквозняки, через щели в дощатых стенах затекала черная густая жижа, превращаясь в застывшие студенистые серо-лиловые лужицы. Пространство под крышей казалось вязким, медленно пробирались к стенам серые тени, цеплялись пальцами за доски, раздвигали их и беззвучно вываливались в темноту. Между лужицами бродили Стражи в серых плащах, сближались, скупыми заученными движениями молча отрывали друг другу головы вместе с капюшонами, бросали на пол, но головы тут же вырастали вновь. Сарай был переполнен пульсирующей болью.

Он дополз до стены, с усилием оторвал доску и выпустил боль в наружную темноту. Темнота всосала боль, хлынула в сарай, поглощая несчастные немые тени с туманными пятнами на месте лиц, поглощая ненавистные серые плащи. Темнота застыла перед глазами, спеленала по рукам и ногам, не давая пошевелиться. Павел вновь ощутил тугую повязку на лице, а еще через несколько мгновений убедился, что руки его тесно прижаты к бокам, а ноги упираются во что-то твердое. К лицу прикасалась ворсистая грубая материя. Ему стало ясно, что он лежит в зашитом мешке, перевязанном веревкой снаружи, и в ногах у него большой гладкий камень. О назначении камня можно было догадаться без особого труда, даже если не слышать разговора насчет Иордана-реки в комнате Стража…

Когда первый яростный и бесполезный порыв немедленно освободиться угас, столкнувшись с неумолимой прочностью веревки, Павел перестал метаться, не расставаясь, однако, с надеждой на лучшее будущее. Хотя для такой надежды не было ровным счетом никаких оснований. Его, связанного, просто сбросят с какого-нибудь обрыва или моста после приличествующей случаю церемонии — и оружие сатаны навсегда погрузится на черное дно здешнего Иордана, избавив мир от опасности.

Он проиграл, он был слишком самоуверен, слишком рассчитывал на свои силы и недооценивал возможностей других, этих господ офицеров безопасности, он не имел опыта подобной борьбы, а теперь приобретенный опыт ему уже вряд ли понадобится…

Мысль пришла, вонзилась — острая, как пика: именно Стражи, именно эти чудовищные нелюди с серо-лиловым студнем вместо плоти, способные почти мгновенно залечивать свои раны, когда-то изгнали людей с Земли, расселили по клеткам других миров, заперли выходы-туннели и поставили сторожей в каждой клетке! Да, здесь, в других мирах, остались именно сторожа — Павлу стало жарко от внезапной догадки, — а очищенную от людей Землю заняли другие нелюди с бесстрастными голосами и студенистыми внутренностями. И поставили сторожей в клетках. Вот оно что! Вот почему свершился Исход…

Сознание работало с пронзительной ясностью, в канун смерти находя ответы на все вопросы. Вот почему люди стали другими, вот почему они выглядят бледными отсветами предков, тенями теней героев книг, вот почему постепенно пустеют миры — люди находятся в клетках и чахнут в неволе, сами не замечая этого! Только на Земле, только в единении с ней возможен прежний расцвет, потому что человек — неотъемлемая часть земли… но никто не знает об этом, а тот, кто, наконец, догадался, кто понял — скоро ляжет на речное дно, и тело его будут рвать на куски гладкоспинные черные твари…

Увы, он не осознал всех сложностей поисков разгадки, был неосторожен, нерасчетлив — и проиграл… Жалко маму, отца, Джуди — что ее ждет здесь, в Десятиградье? — жалко всех, живущих, нет, прозябающих в Городе У Лесного Ручья, эдемцев, плясунов, жалко всех, угасающих в разных клетках и даже не задумывающихся о своем угасании. Жалко, что не сумел дойти до конца, уничтожить студенистых, заполонивших родину предков, — запертую за туннелями землю, без которой просто не могут прожить люди…

Застучало, заскрипело, послышались шаги.

— Берись, вынесем сатану.

Его ухватили за плечи и ноги, подняли. Павел вслушивался в шарканье подошв и тяжелое дыхание несущих мешок, понимая, что это его последний путь — и все-таки продолжая надеяться и готовился бороться. Он ничего не собирался говорить им, потому что знал: любые слова бесполезны, он не убедит их ни в чем, и бесполезно просить пощады. Да и не думал он просить пощады, унижаться перед этими студенистыми… А люди — что люди? — вот они-то как раз и есть беспомощные орудия сатаны. Доносчики…

Зазвучали, приближаясь, негромкие голоса.

— Давайте сюда, — скомандовал знакомым густым басом бравый офицер безопасности, которого, подумал Павел, он никогда не видел и вряд ли теперь увидит. — Аникин, помоги ребятам.

Подхватили поперек спины, положили на что-то жесткое, пошатывающееся. Раздалось чавканье тяжелых ног по грязи, хриплый короткий рев какого-то животного. Кто-то крикнул раздраженным голосом:

— Ну, куда с конем, осади! Не видишь — груз везем.

В ответ раздалось зычное:

— Страж, брат из овражных просит не ждать и благословляет.

В ответ прозвучало медленное и бесстрастное:

— Хорошо. Остальные братья ждут у пяти тополей. Прошу занимать места. Вокруг телеги — господа офицеры; поклоняющиеся — сзади, в десяти шагах. Господин офицер Корнеев, скачи в квартал звонильщиков, пусть готовятся, а оттуда прямо к Иордану. Место освятили?

— Заканчивают, там Синицын.

— Тогда в путь.

Телега дернулась, взвизгнули колеса.

«Кажется, все», — холодея, подумал Павел, отчаянно и безрезультатно напрягаясь всем телом.

Ехали медленно и молча, телега переваливалась с боку на бок, ударяя жестким днищем ему в спину. Потом что-то забормотали вокруг — непонятное, но, кажется, почтительное, Страж громко сказал: «Приветствую вас, браться», — послышался отвратительный жесткий шорох плащей и вразнобой зазвучали одинаковые монотонные голоса: «Приветствую тебя, брат… Приветствую тебя, брат», — сливаясь в унылый серый поток. Дальше ехали, негромко переговариваясь о своих делах, о том, что Господь одобряет решение бюро, да что опять вот дожди зарядили, Игорь Литвинов ногу вывихнул у Антоновых безбородых, а стеклодувы коней упустили в Протухшей низине; что за старыми банями всю ночь копали, да бестолку, а три господина офицера в Змеином городке забрели под окно к лежале и с веселых глаз пытались перевернуть бронетранспортер…

Потом остановились. Хрипло зарявкали животные, вокруг телеги зашуршали шаги по траве.

— Дождь будет, — озабоченно сказал кто-то.

— Святое дело сделаем — и разъедемся, — отозвались медленно и монотонно. — Несите, только на край не становитесь — может обвалиться.

— Скажу ему кое-что напоследок, — вмешался другой бесстрастный голос.

— Осторожно, брат. Павел Корнилов не то, что твои господа офицеры он-то может перевернуть бронетранспортер в твоем Змеином городке.

— Не беспокойся, брат, проблема снята. Завтра соберемся по отмене мер предосторожности.

Жестко зашуршало, приближаясь. Павел почувствовал, что Страж остановился у телеги — и рванулся навстречу этому чудовищу, до боли закусив губу от бессилия. Если бы он мог, если бы он только мог!..

— Сожалею, Павел Корнилов, — тихо сказал Страж. — Поверь, я искренне сожалею, но мы просто не можем поступить по-другому. Мы ни в чем тебя не обвиняем и не желаем тебе зла. Но иначе нельзя. Вся твоя беда в том, что ты пришел слишком рано. Еще не время…

— Ого, там уже полило! — басом воскликнули в стороне.

Павел почти не воспринимал слова Стража, он понял только, что это конец, конец, он навсегда уходит из жизни, не разломав клеток, не выпустив этих несчастных из клеток, охраняемых чудовищами, изгнавшими людей с Земли… Он понял, что нет никакой надежды на спасение, потому что чудес, к сожалению, не бывает — и изо всех сил забарахтался в мешке, пытаясь разорвать веревки и побороться за свободу, и вцепиться в жизнь. В жизнь!..

Навалившись, сдавили шею, так, что хрустнули позвонки, схватили за ноги, ударили кулаком в пах. Понесли, бормоча ругательства — и замолчали вдруг люди и Стражи, и падала, падала тишина, безжалостная вечная мертвая тишина, Боль, наконец, отхлынула, и он вспомнил Создателя Мира и попробовал мысленно воззвать к нему, но и это не получалось. Создателю не было никакого дела до него, Павла Корнилова, и не было ему никакого дела до этих миров-клеток, сотворенных вовсе не им, а злыми студенистыми чудовищами…

До боли, до крика жаждал Павел жить и продолжать свой путь, разум отказывался принимать страшную реальность, не хотел сдаваться, признавать свое поражение, полный, окончательный и бесповоротный разгром — но заунывным ужасным звуком врывался в уши плеск быстрой воды.

«Увижу ли хоть кого-нибудь там?..».

— Бросаем, — буднично сказал один из палачей.

— Близко не подходи, видишь — трещина, — отозвался другой. Раскачаем.

«Конец, — с тоской подумал Павел. — Несчастные вы люди…».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КЛЮЧ.

Шуршал, шуршал по стеклам дождь, словно, цокая коготками, без устали кружил в пространстве, ограниченном оконной рамой, невидимый маленький зверек. За стеной нараспев бубнили чьи-то бесцветные голоса, иногда обессиленно затихая и вновь принимаясь разматывать блеклую вереницу непонятных слов. Сквозь щели просачивался оттуда тусклый свет, дрожа от слабости припадал к полу, покрытому узким грубым половиком, ведущим от запертой двери к кровати. На стене висела небольшая темная доска с нарисованным изображением худощавого мужчины с длинными вьющимися волосами и бородкой, с золотистым кругом над головой. Лицо мужчины было задумчивым и слегка утомленным, большие глаза смотрели строго, их взгляд настигал в любом углу. Наверное, это был чудаковатый Иисус Христос. Кровать и табурет у окна составляли всю обстановку комнаты. За маленькими стеклянными квадратиками окна, обрамленными узкими деревянными планками, быстро погружалась в темноту стена дома, за дорогой — грязным месивом, в котором едва угадывались две извилистые, залитые дождем колеи.

Темная фигура, возникшая за окном словно ниоткуда, заставила Джудит вздрогнуть, вместе с табуретом качнуться вперед, прижаться лицом к деревянным планкам. Она разглядела смутно белеющее лицо, черный платок на голове, длинную темную одежду с широкими рукавами. Фигура приблизилась, подняла руки. Хлопнули, закрываясь, ставни, в ответ задребезжало окно, стукнул засов — и в комнате стало еще темнее. Голоса за стеной на мгновение стихли, а затем опять затянули заунывное полупение-полупричитание.

Джудит вздохнула, поднялась с табурета и пересела на жесткую кровать, застеленную колючим одеялом, подобрала под себя босые ноги и облокотилась на плоскую, тоже колючую подушку. Хотелось плакать. Опять хотелось плакать. Вновь накатывалось привычное и такое давным-давно опостылевшее глухое отчаяние, как и раньше, длинными-длинными ночами, когда утомленно стихала музыка, утыкались носами в столы все эти упившиеся зануды, разгребая пустые стаканы, и она спускалась со сцены, надевала платье и брела домой, и, словно в колодец, погружалась в равнодушную тишину спальни.

Никому не нужны были ее танцы, тот неповторимый ритм, что рождался в ней на замызганной сцене, те движения, что приходили будто ниоткуда, сами собой, когда тело начинало жить своей особенной жизнью и плыло, летело сквозь музыку, содрогаясь от творимого в этот миг танца, стремясь зажечь сидящих за столами унылых подобий людей. Она мечтала о Сфере Владык, где все должно быть совсем по-другому, она отчаянно верила, что ей повезет…

Повезло… Джудит уткнулась лицом в подушку. Явился некто с живыми глазами, некто чувствующий и думающий, сильный и смелый, некто, готовый перевернуть вверх дном, сотрясти и разбудить все миры — и пропал. Осталось унылое бормотанье за стеной, запертая комната, дождь и грязь в темноте за окном. Вторая ночь навалилась — и если он не придет…

Нет! Девушка стукнула ладонью по подушке. Только не раскисать! Пусть только отбормочут и заснут эти унылые женщины в черных платках — и она попробует выбраться отсюда. Плечом разобьет окно, кулаком вышибет ставни. А пока…

Она подтянула к лицу подол платья, оторвала зубами длинную полосу. Белое платье… Ох, подвело ее белое платье! Любое другое, только не светлое — и она могла бы остаться незамеченной в темноте, когда ворвались на площадь с разных сторон. Не хватило ей выдержки, бросилась от забора, прочь от чавкающего топота, от плеска потревоженных луж. Догнали, схватили, сопя, что-то возбужденно говоря приглушенными голосами на незнакомом языке. Царапала заросшие жесткими волосами лица, кусала чужие кисло воняющие руки, но вцепились сзади в ее длинные волосы, ударили по пояснице, а потом в живот, так, что ночь словно стала еще темнее. Дальше мокрый холодный каменный пол, и опять вокруг темнота. И наконец, уже утром, двое здоровяков в коротких штанах, серых вязаных свитерах и грязных сапогах до колен повели ее, босую, непролазными кривыми улочками, похохатывая, переговариваясь, помахивая длинными ножами и шаря жадными взглядами по разорванному на груди платью.

И вот — унылое низкое строение, просторный двор, темные платки в два ряда, до самых дверей, а под платками бесцветные женские лица. Полупустая комната. Бородатый Христос на темной доске. Клетчатое окно. И тоскливое бормотанье за стеной — весь день, до вечера. И даже сейчас, ночью…

Он придет, он конечно придет, он сильный, от его взгляда падают деревья! Что эти громилы против него? Разве помогут их ножи? Он просто до сих пор ищет ее, ищет ее в этом грязном сером городе с подслеповатыми окнами. И сейчас она попробует подать ему знак.

Джудит спрыгнула с кровати, подошла к окну. Ломая ногти, попыталась потянуть на себя узкую планку, удерживающую маленький квадратик стекла. Планка долго не поддавалась, хотя и пошатывалась, а потом вдруг легко отскочила, с негромким стуком упав на пол. Девушка принялась за другие, настороженно прислушиваясь к тихим голосам за стеной. Из-под ногтей сочилась кровь, но все-таки ей удалось полностью освободить от переплета и вынуть стеклянный квадрат. Она опустила в образовавшееся отверстие длинный белый лоскут, разжала пальцы. Лоскут застрял между окном и ставнями и его пришлось протолкнуть оторванной планкой. Теперь он лежал под окном на земле, и Джудит верила, что Павел увидит его и все поймет. Если же не увидит… если он вообще… Она боялась своих мыслей, она просто не хотела ни о чем думать.

За стеной вдруг повисло длительное молчание. Потом заскрипели половицы, зашелестели слабые голоса. Робкий свет в щелях пропал, опять что-то заскрипело и раздался тихий стук. «Ушли, — подумала Джудит. Неужели наконец-то успокоятся, уснут?».

Она лежала ничком на колючем одеяле, положив голову на руку, и захлебывалась темнотой. Ей казалось, что она находится на дне глубокого черного колодца с гладкими стенами, под холодной толщей черной воды. Колодец вырыт в дремучем лесу, в самой его глубине, куда никогда не пробраться ни пешему, ни конному. Постепенно в этой безысходной черной толще началось едва заметное движение, колыхнувшее, приподнявшее, заставившее медленно вращаться ее тело, словно кто-то там, наверху, под солнцем, опустил в колодец огромную длинную ложку и принялся помешивать черную воду, стараясь растворить ее тело, как кристаллик соли в стакане.

Она плыла, вращалась в черноте, и вот уже исчезло, провалилось дно, и черный водоворот кружил ее все быстрее и быстрее, засасывая, затягивая в мертвую необъятную бездну… «Джуди… — далеким эхом раздавалось в бездне. — Джуди…».

Она открыла глаза, приподняла голову, ничего не соображая в темноте, с лихорадочно колотящимся сердцем вслушиваясь, стараясь уловить хотя бы слабый отзвук того чудесного голоса.

— Джуди, — опять прошептали за окном.

Девушка едва сдержала радостный крик, бросилась к окну, больно ударилась ногой о табурет, со стуком упавший на пол.

— Павел, милый, я знала… знала!..

Она протянула в окно руку и почувствовала нежное прикосновение его пальцев.

— Ты одна?

— Да. Выломай эти деревяшки, только тихо: я не знаю, где они спят.

— Кто? Тихие матери?

— Не знаю. Ну, эти, в черных платках.

— Сейчас, Джуди.

Павел, нажимая ладонью, быстро выдавил планки вместе со стеклами и подхватил на руки девушку. Она обняла его за шею, крепко поцеловала невидимое в темноте лицо, ощутив губами неожиданно гладкую щеку Павла.

— Ой, где же твоя борода?

— Пришлось менять внешность и одежду. И тебе тоже не помешает.

Он отпустил девушку, вложил ей в руку какой-то мягкий сверток.

— Держи. Плащ накинь на платье, сапожки тоже там, в рукаве. Думаю, должны подойти.

Пока Джудит надевала плащ, вытирала ладонями ноги и с трудом натягивала тесные сапожки, Павел закрыл ставни, задвинул засов и, взявшись обеими руками за нижние края ставней, рванул их на себя. Засов с треском отскочил, ставни опять распахнулись.

— Быстрей!

Он взял девушку за руку и уверенно повел прочь от дома. Джудит спешила за ним, поддерживая полы слишком длинного для нее плаща, оскальзываясь в грязи, но все-таки не удержавшись от вопроса:

— Зачем ты раскрыл окно?

— Они должны думать, что ты выбила ставни изнутри, без посторонней помощи. Они тут все очень заботятся о безопасности, только вот не знаю, кого они так опасаются. Так что искать будут тебя одну, искать здесь, в городе, и не сообразят, что надо блокировать остров.

— Какой остров? Куда мы сейчас? А тебя не будут искать?

Павел остановился, бережно провел ладонью по ее волосам.

— Джуди, вопросы потом, договорились? Давай доберемся до туннеля и там я тебе все расскажу. Если они нас узнают, и если у них есть автоматы мне же с ними не справиться.

Они торопливо шагали по скользкой жиже мимо домов и заборов, петляя по узким улочкам, и по уверенной походке Павла девушка поняла, что он знает путь. Дождь перестал, но воздух был сырым и прохладным. Темнота, казалось, немного расступилась и в небе то тут, то там тусклыми свечами замерцали звезды, рассматривая землю сквозь разрывы в черных облаках. Последние безмолвные дома остались позади, и Павел с Джудит вышли на равнину, окунувшись в тревожный шум невидимых деревьев, которым не давал спать порывистый влажный ветер.

Когда они молча миновали первую низину, Павел, слыша сбивчивое дыхание девушки, немного сбавил шаг. Звезды все настойчивее расталкивали облака, отвоевывая пространство, и по обеим сторонам дороги несмело замигали желтые огоньки каких-то растений, покрыв равнину дрожащими причудливыми узорами. Прокатилась слабая волна горьковатого запаха, выжимая слезы из глаз, потом повеяло чем-то острым и свежим.

В полной тишине они осторожно прошли по уже знакомому селению черные силуэты домов едва угадывались в темноте — и начали подниматься в гору.

— Хорошо бы зайти к другу Федору Карелину… — хмуро сказал Павел.

Джудит не ответила. Она, закусив губу, тяжело переставляла ноги, уцепившись за локоть Павла. Он молча взял девушку на руки, но она решительно оттолкнулась от его груди.

— Нет, я сама!

Но Павел сжал ее еще крепче, и Джудит, чувствуя, что ей не вырваться, перестала сопротивляться и виновато прошептала:

— Когда устанешь — отпусти.

— Обязательно, — заверил Павел. — Ты уж прости за эту спешку.

— Прощаю, — улыбнулась Джудит, со сладким замиранием сердца чувствуя, как поддерживают и несут ее крепкие руки.

Потом она сидела на траве, укутанная поверх своего плаща плащом Павла. Сапожки она, морщась от боли, сняла и забросила в темноту. Белое пятно рубашки медленно перемещалось возле деревьев. Там шуршало и трещало, словно Павел боролся с невидимым врагом.

Белое пятно приблизилось, Павел присел на корточки рядом с ней.

— Нет там никакого автомата. Наверное, не то место, не разберешь в потемках. — Он помолчал, дотронулся до ее волос. — Как ты?

— Все в порядке.

— Отлично. — Павел резко поднялся. — Ладно, обойдемся без автомата. Если нужно будет — достанем другой. Пойдем искать плот.

Вид ночной реки заставил их остановиться.

— Как красиво! — вырвалось у Джудит, мгновенно забывшей о натертых ноющих ногах.

Неугомонно плескалась невидимая черная вода, и по всей реке беспрерывно вспыхивали и гасли зеленые огоньки, скользящие по течению, и это зеленое безмолвное мерцание завораживало и притягивало, приглашало погрузиться в него и плыть, плыть, плыть сквозь бесконечную равнину.

— Красиво… — тихо повторила Джудит и шагнула вперед, не в силах противиться странному наваждению.

Но Павел хорошо, до озноба помнил холодную глубину под обрывом здешнего Иордана, и неприятное слепое прикосновение густых водорослей к лицу. Он поежился и взял девушку за руку.

— Надо искать плот, он должен быть где-то здесь. Кстати, ты умеешь плавать?

Джудит, не отвечая, смотрела на искрящийся зеленью поток.

— Идем, — настойчиво сказал Павел и потряс ее ладонь. — Как у вас с плаваньем, в Новой Земле?

— Что? — наконец очнулась Джудит.

— Ты умеешь плавать?

— Немножко. В бассейне.

— Понятно.

Он решил ничего не говорить о гладких черных спинах речных обитателей. Он был просто обязан без происшествий переправить ее к туннелю. Вот только как довести ее до входа?..

— Идем, Джуди, — повторил Павел и повел девушку вдоль берега.

…И наконец настал момент, когда они, поднявшись на высокий противоположный берег, оказались среди кустов. Внизу сонно шумел Иордан, надежно защищая от возможных преследователей. Ночь не желала кончаться, отгоняя своими черными крыльями робкое утро, которое никак не могло пробиться из-за горизонта.

Павел снял мокрые ботинки, обнял одной рукой девушку, положившую голову ему на колени.

— Рассказывай, мой дважды спаситель, — сонно и устало сказала Джудит, устраиваясь поудобнее под плащами.

«Рассказывай…» Павел усмехнулся. Разве можно рассказать, что чувствует человек в зашитом мешке, когда его собираются бросить с обрыва в воду с камнем в ногах? Разве это расскажешь? И нужно ли рассказывать?

В голове его вновь зазвучал будничный голос палача.

— Бросаем, — сказал палач.

— Близко не подходи, — предостерег напарник. — Там трещина. Раскачаем.

Они говорили о Павле так, словно он уже был мертвецом. Его качнули два раза — раздалось короткое натужное «ы-ых!», вырвавшееся из двух глоток, — и Павел почувствовал, что летит вниз. Ударило холодом по ногам, мешок погрузился в воду, но Павел уже успел сделать глубокий вдох и, помня уроки Колдуна (спасибо, Колдун!), медленно, в несколько приемов, выпустил остатки воздуха сквозь сжатые губы. Тогда, в юности, он мог просидеть под водой довольно долго, так что нужно постараться… Нужно успеть!

Мешок опустился на дно, мокрая одежда прилипла к телу. Павел напряг мускулы, стараясь хоть немного ослабить размокшую веревку. Раз… Еще раз… Изо всех сил, до звона в ушах, до огненных кругов в голове. Так… Еще одно усилие… Теперь пошевелить рукой. Мышцы чуть не лопались от напряжения, тело налилось силой — организм при угрозе смерти ввел в бой все ресурсы. Еще немного…

И, уступив этой отчаянной силе, лопнула веревка. Павел продвинул руку вперед, протащил ее в тесноте мешка вверх вдоль тела, к голове, сорвал мешающую повязку и, не открывая глаз, поднял голову и попытался вцепить зубами в грубую ткань. Ткано ускользала, он никак не мог ухватить ее ртом, и тогда попробовал сделать по-другому: поднял над головой обе руки, нащупал пальцами шов и, собрав остаток сил, разорвал зашитый край. Выбрался из мешка, ощутил на лице противное прикосновение мохнатых водорослей и с трудом подавил желание рвануться наверх, к воздуху. Он приказал себе успокоиться и терпеть, и повис в глубине, отводя от лица водоросли, и молча внушая себе: «Не спеши! Не спеши. Не спеши…» Невысказанные слова гулко бухали в сознании и медленно замирали в такт редким коротким ударам сердца.

И только когда чуть закружилась голова и застучали в висках маленькие злые молоточки, он начал медленно всплывать, подняв вверх лицо. Бледный свет пробился сквозь воду. Там, наверху, где растекался этот свет, был воздух, была жизнь. Он без всплеска вынырнул у самого глинистого обрыва, отвесно уходящего в реку, жадно, до боли в груди, втянул сладкий воздух и вцепился пальцами в податливую глину. Шумело, шумело в голове, но отдышавшись и вновь обретя чувство собственной реальности в мире, он понял, что это дождь с шумом хлещет по серой текучей спине реки прутьями-струями, вырастающими из серого неба.

Он поплыл вдоль обрыва в поисках места, где можно выйти на берег. Нашел такое место — узкую отмель у оврага, промытого стекающими в Иордан дождевыми потоками, — выполз на мелкий, удивительно гладкий песок, нежный, как кожа девушки, перевернулся на спину и подставил лицо под ласковый дождь, брызжущий с доброго серого неба.

Теперь он отчетливо представлял, что будет делать дальше. Во-первых, вызволит Джудит. Во-вторых, вместе с ней отыщет в туннеле знак Земли, тот тупик, тот запертый выход — и постарается открыть его. Если получится. Страж утверждает, что это невозможно, но почему нужно верить Стражу? Можно ли верить этим нелюдям?

Но даже если ничего не получится — есть некий Страж некоего Змеиного городка, сказавший то, чего не должен был говорить. Страж был уверен в том, что с Павлом Корниловым покончено. Но с Павлом Корниловым не покончено. Если попытка открыть путь на Землю ни к чему не приведет, он, Павел Корнилов, разыщет Змеиный городок и добудет ключ. Любой ценой. Не может быть, чтобы они не общались с теми, другими, захватившими Землю. Ключ есть. Главное — открыть вход, а потом начать борьбу за возвращение Земли людям.

«Вся твоя беда, Павел Корнилов, заключается в том, что ты пришел слишком рано. Еще не время…» Выходит, если бы он пришел позже, в то самое неизвестное время, все было бы по-другому? Приняли бы по-другому? Почему? Какое время еще не пришло?

Это оставалось непонятным. Но он заставит Стража поделиться знаниями!

Джудит шевельнулась, сонно потерлась щекой о его колено. Он натянул на ее плечи сбившийся плащ, положил ладонь на теплую щеку девушки.

Дважды спаситель… А она разве не спасительница? Разве она не спасла его надежду, давнюю надежду на то, что должны, обязательно должны быть чувствующие, задающие вопросы, неудовлетворенные?

Вспомнилась вдруг Безумная Лариса. Отчего она повесилась там, в лесу? Сочиняла стихи… Может быть, Лариса тоже терзалась, думала, спрашивала себя и не находила ответа?..

Облака за рекой начали едва уловимо светлеть, сливаясь с туманом, закрывшим равнину. Давно унесло за поворот зеленые мигающие речные огоньки, поверхность реки потускнела и посерела. Иногда доносился оттуда громкий плеск, как будто падали камни в бегущую воду… «Или мешки с камнями», — подумал Павел. Отделялись, отслаивались от увядающей темноты силуэты черных колючих кустов. В подвижных небесных озерах, окаймленных стремящимися за горизонт облаками, догорали звезды. Мир казался пустым и заброшенным.

Павел осторожно, боясь потревожить девушку, высвободил затекшее колено и лег рядом, подложив руку под голову Джудит. Надо было хоть немного отдохнуть перед штурмом.

Ему казалось, что полет в черноте был бесконечным, но, открыв глаза, он понял, что спал совсем немного — стало чуть светлей, но звезды еще угадывались, и туман таким же плотным одеялом укрывал равнину, хотя и выступали уже из него верхушки деревьев. Оказывается, и во сне беспокоила мысль: как провести в туннель Джудит? Конечно, можно было просто запеленать ее в плащ, взять на руки и, не давая вырваться, перенести через невидимую черту, за которой обрушивался невыносимый страх. Но что, если она сойдет с ума от этого мутного страха? Нет, нужно придумать что-то другое… Сюда Джудит попала без труда, потому что выпила сонный отвар перед своим несостоявшимся сожжением. Попала спящей. Сможет ли он опять усыпить ее — так, как это делал Колдун с получившими увечья людьми? Надо попробовать…

— Ой, наконец-то стало светлее. — Девушка села, осмотрелась и повернулась к Павлу. — А мне снилось, что я танцую и вокруг тихая-тихая музыка. Не так, как Рыжий Тедди играет, а настоящая, понимаешь? — Она погладила Павла по плечу. — Прости, я уснула и так тебя и не выслушала. Рассказывай. Клянусь, больше не буду спать.

— А где твои сапожки? — только сейчас заметил пропажу Павел.

— Оставила еще там, на том берегу, — смущенно призналась Джудит.

Он посмотрел на девушку, нежно провел ладонью по ее босым ступням со стертой кожей.

— Достанем другие.

— Ну, рассказывай же, Павел.

— Может быть, сначала умоемся?

Джудит поежилась, сказала с сомнением, закутываясь в плащ:

— Вода, наверное, холодная? — но Павел вскочил, подхватил ее на руки и широкими шагами направился к реке, несмотря на шутливые протесты девушки.

Вода оказалась вполне подходящей, Павел даже разделся до пояса и с удовольствием ополоснулся, а Джудит оттерла с ног дорожную грязь.

— Сначала ты, — сказал Павел, когда они бок о бок сели на плот, который Павел оттащил подальше от воды. — Рассказывай. Как они с тобой обращались?

— Нормально. Особых почестей, конечно, не воздавали, но и не трогали. Сунули в какую-то каменную дыру, а потом с эскортом отвели к этим… певицам. Вот и все.

— Страж собирался с тобой побеседовать…

— Пусть беседует с кем-нибудь другим. А ты?

— У меня еще проще, разве что шишка на затылке. — Павел осторожно притронулся к голове. — Разговаривал со Стражем о всяких интересных вещах, только нам помешали. Наш знакомый из селения в низине, Федор Карелин, спутал меня с Христом, а жилье Стража с Гефсиманией, и привел господ офицеров. Не дали договорить. А потом совсем просто — мне их компания не понравилась, и мы распрощались. А поскольку вышло так, что они меня хорошо разглядели, а я их нет — решил не попадаться им в городе на глаза и навестил селение Федора. В заброшенном доме нашел вот это, — Павел кивнул на плащи, — побрился, а то все никак не удавалось, и к вечеру назад, за тобой. Встретил приличную горожанку, сказал, что с поручением к тихим матерям; из Змеиного городка, мол, иду — есть тут, оказывается, такой городок — и она рассказала, как пройти. А там твоя подсказка — лоскуток от платья… Вот и все. Но главное другое. Оказывается, есть в туннелях один ход, ведущий на землю. Страж, правда, сказал, что его нельзя открыть, но все-таки попытаюсь. Я не очень верю Стражу.

— А если не получится?

— Буду искать ключ.

— Мы будем, — уточнила девушка.

— Да, конечно. — Павел задумчиво отвел со лба волосы. — Если не откроем — наведаемся в гости к Стражу Змеиного городка, он много знает. Теперь мне легче — я для них мертвый. — Павел хмуро усмехнулся, и Джудит окончательно убедилась, что он сказал ей далеко не все. И его разбитые губы тоже что-то значили. — Теперь они будут думать, что им некого бояться — орудие сатаны уничтожено. Ошибаются. Если для того, чтобы узнать, где находится ключ, придется разрубить Стража на куски — видит Создатель, я это сделаю!

Девушка отстранилась. В ее больших темных глазах застыли недоверие и испуг.

— Ты… действительно способен… убить человека? Можешь убить человека?

Павел взял ее лицо в свои ладони, мрачно сказал, глядя прямо в глаза девушке:

— Стражи не люди. Не люди, я не предполагаю, я — знаю. — Джудит вздрогнула, а Павел продолжал монотонно чеканить, словно сам превратился в Стража: — Они выгнали наших предков с Земли, разбросали по разным мирам и сами теперь живут на Земле. На нашей Земле! — Маска Стража слетела с Павла, теперь он почти кричал. — Я должен хотя бы взглянуть на землю, потрогать ее, понимаешь? Увидеть этих тварей! Извести, истребить, сжечь, утопить, разрубить на куски — и вернуть Землю нам, людям! И я найду ключ…

— Но…

Джудит попыталась что-то возразить, ей стало холодно и жутко от немыслимых слов Павла, но Павел, еще крепче сжав лицо девушки в горячих ладонях, продолжал:

— Сейчас я попробую усыпить тебя и заберу в туннель. Ты будешь спать, а я постараюсь открыть вход на землю. Если Страж не лгал, и у меня действительно ничего не получится — мы пойдем дальше. Смотри мне прямо в глаза и слушай. Ни о чем больше не думай. Тебе хочется спать. Ты проснешься только тогда, когда я скажу: «Джуди, проснись». Ты поняла? Ты согласна?

— Я готова.

Она послушно легла на плот. Павел сел рядом, сосредоточил взгляд на точке чуть выше переносицы Джудит.

— Тебе хочется спать. Ты проснешься только после моих слов: «Джуди, проснись». Тебе хочется спать…

Он чувствовал, как копится, копится где-то внутри теплая тяжелая сила, поднимается, вспучивается гладь тихого озера, готового разразиться бурей, удлиняясь, течет в небеса, блестит под пронзительным маленьким солнышком, и падает, падает, проливаясь теплыми струями, на бледный лоб девушки, втекает в широко раскрытые глаза — и глаза глядят все туманней и отрешенней… закрываются… иссякает поток…

— Тебе хочется спать, Джуди… Тебе хочется спать…

Плавали, плавали в темноте золотистые искры, удалялись и приближались, кружились медленным хороводом, гасли и вновь появлялись в черном безмолвии. Он бесконечно долго висел в темноте, держа на руках застывшую, словно окаменевшую девушку, подобную оглянувшейся на испепеленный Содом Лотовой жене, и напряженно вглядывался в постоянно меняющиеся золотистые потоки. Время от времени потоки, как по команде, растворялись в черноте, оставляя после себя неподвижно висящие узоры; потом узоры медленно исчезали и их сменяли новые хороводы искр.

«Сколько же их? — потрясенно думал Павел. — Каждый новый узор — вход в новый мир, и везде, везде, везде — люди… Как могли придумать такое эти студенистые твари?».

Менялись, менялись узоры… Вот! Павел чуть не уронил девушку. В черноте то ли далеко, то ли близко, у самого лица, повисли три переплетенных кольца на полумесяце, вписанном в треугольник.

От напряжения застучало в висках. Вновь всколыхнулась, вспучилась тихая гладь, взметнулась к небу, к маленькому солнцу, пронзившему ее насквозь острыми лучами. Распрямился, наливался силой огромный, бешено вращающийся столб, протянувшийся от земли до солнца — и вспыхнул лесным пожаром, и всей своей клокочущей раскаленной силой рухнул на застывший узор.

«Откройся, откройся, откройся!..».

И столб взвивался в небо, и снова и снова падал, падал, пытаясь разбить узор, заставить рассыпаться мелкими искрами, и снова вздымался, все раскаляясь, сжигая солнце своей чудовищной силой.

«Откройся! Откройся…».

Но не дрогнул узор, выдержал отчаянный натиск. Медленно исчез — и вновь черноту заполнили беспорядочно кружащиеся искорки. Замок не открывался без ключа.

Дрожали руки. Пусто и холодно было в груди, а во лбу словно полыхал огромный костер, и пот стекал по щекам. Он собрал остаток сил, и когда золотистые потоки вновь иссякли, превратившись в треугольник — знак покинутого недавно Десятиградья, — еще раз послал мысленный приказ. Зашумело порывом ветра в лесу, невидимый каменный великан подтолкнул в спину твердой рукой. Павел вышел на свет, машинально подавив страх, не страх даже — брызги страха. Посмотрел на Джудит — лицо ее было спокойной холодной маской, волосы маленьким водопадом струились, текли к земле — и понес ее сквозь черные кусты к берегу Иордана.

Солнце уже поднялось высоко над островом, туман рассеялся, и река шумела умиротворенно, словно все-все на свете было прекрасно. Павел опустил Джудит на траву, сел рядом и склонился над девушкой.

— Джуди, проснись.

Смягчились застывшие черты, маска превратилась в живое лицо. Девушка очнулась легко, словно давно с нетерпением ожидала этих слов. Взгляд темных глаз остановился на Павле, взгляд был полон нетерпения и надежды.

— Нет, — вздохнув, ответил Павел на молчаливый вопрос девушки. — Не получилось. Я чуть не лопнул от напряжения, но ничего не мог сделать. Что ж, будем искать Змеиный городок.

Джудит сбросила плащ, заметила взгляд Павла и прижала руку к груди, к разорванному платью. Павел отвел глаза, пробормотал, чувствуя, как щекам становится жарко:

— Не бойся, свои способности проявлять не буду.

Девушка рассмеялась, отняла руку от груди и погладила его по колену.

— Я и не боюсь, глупенький ты мой спаситель.

Они помолчали, прислушиваясь к тихому свиристению какой-то пичуги. Солнце отражалось в реке, на пригорке оранжевыми факелами пылали высокие цветы.

— Королевство Ста Факелов, — задумчиво сказал Павел.

Девушка проследила за его взглядом, увидела цветы и улыбнулась.

— Король Павел Спаситель и его супруга королева Джудит Златовласая.

Павел улыбнулся в ответ.

— Это было бы неплохо. Только нам с тобой нужно земное королевство. Земной Эдем. — Он подумал и медленно добавил: — Ты посмотри, как все получается. Возможно, Библия вовсе не выдумка. Возможно, что-то именно так и было. Когда-то Господь изгнал Адама и Еву из Эдемского сада и поставил у входа херувима-стража и волшебный пламенный меч, чтобы не пускать людей к дереву жизни. С нашими предками поступили точно так же, только не Господь, а эти студенистые, Изгнали, приставили Стражей и закрыли ход к дереву нашей жизни… Не знаю, почему Адам подчинился и не пытался вернуться в Эдем — может быть, не хотел ссориться с Господом или боялся пламенного меча… Но мне бы только найти ключ — и какой бы там ни был меч…

— Боюсь, что мы не сможем…

— Должны. Идем, не терпится мне поговорить со Стражем.

— Только теперь я тебя одного не пущу.

— Посмотрим.

Плот лежал у воды, там, где они оставили его. Они вновь пересекли реку, и Павел, наконец, отыскал автомат. Однако ствол автомата выделялся под плащом — и Павел решил идти без оружия. В конце концов, главное оружие всегда было при нем, а случившиеся события научили его осторожности.

Выйдя на дорогу, они направились вверх по реке, удаляясь от несчастливого для них Города Святого Михаила и надеясь у кого-нибудь разузнать путь к Змеиному городку, где так славно гуляют господа офицеры. Вскоре им повезло. Маленький человечек в телеге, заваленной туго набитыми мешками, казался добродушным и безобидным, и Павел, прощупав фон, — фон был спокойным, — завел с ним разговор. В разговоре он очень удачно упомянул стеклодувов, упустивших коней в Протухшей низине, Игоря Литвинова, вывихнувшего ногу у Антоновых безбородых, и господ офицеров Корнеева и Синицына, пославших его с поручением в Змеиный городок вместе с этой вот девушкой.

Человечек, то и дело похлопывая вожжами по спине неспокойно рявкающей лошади, поведал, в свою очередь, о том, что держит путь из Голого Холма, везет сыпучку шептальщикам, и недоуменно спросил, почему хороший человек не свернул к Змеиному городку, а идет прямиком в Голый Холм? «Приказано ее там оставить», — быстро нашелся Павел, кивая на безмолвствующую Джудит. «А-а, стало быть, при отделе», — догадался человечек, степенно распрощался и поблагодарил Павла, вытолкнувшего из лужи тяжелую телегу.

Павел и Джудит вернулись к развилке и продолжили путь сквозь жаркий безветренный день. Вскоре местность стала понижаться, образуя лощину с пологими склонами, поросшими низким желто-зеленым кустарником. По дну лощины тек неширокий, в два шага, ручей. Пронизанный солнцем воздух дрожал и, казалось, сгущался, сиропом втекая в легкие, а солнце без устали возносилось все выше и выше в бледнеющую синеву. Кусты отпрянули в стороны, открыв склон, ныряющий в небольшое прозрачное озерцо. Над озером с криками носились длинноклювые птицы, планировали на воду, шумно хлопали крыльями, разбрасывая сверкающие брызги, ныряли, выскакивали на поверхность и вновь зигзагами устремлялись в воздух, роняя капли с широких перепончатых лапок. Ручей с тихим плеском падал в озеро с округлых белых камней, похожих на безволосую голову Стража Города Святого Михаила.

— Искупаться бы, — мечтательно сказала Джудит и посмотрела на Павла, вытирающего лоб рукавом.

Павел свернул с дороги, медленно прошел вдоль берега, внимательно глядя на воду и суетящихся крикливых птиц, потом так же внимательно оглядел кустарник. Девушка молча ждала его решения.

— Попробуем, — наконец ответил Павел. — Только так: далеко в воду не лезть, у берега. И купаемся вместе.

— Так-так, — лукаво прищурилась Джудит. — Значит, вместе? По соображениям безопасности.

— Именно. — Павел слегка покраснел. — Предлагаю такой вариант: я раздеваюсь, захожу в воду и отворачиваюсь, потом заходишь ты — н-ну, не рядом, а поблизости, а потом так же выходим. Устраивает?

— Вполне, — улыбнулась Джудит. — Можно внести дополнение? Я прополощу нашу одежду и эти плащи — а то от них… ну, как от залежалых вещей. Искупаюсь, разложу сушить и пойду в кусты. А ты можешь по соседству. Согласен?

— Ты решаешь не хуже нашего городского Совета и царя Соломона, шутливо ответил Павел, бросая плащи на траву.

Вода приятно холодила разгоряченное тело. Павел с удовольствием плавал и нырял, не забывая внимательно наблюдать за озером, кустарником, дорогой и Джудит, которая барахталась неподалеку, смеясь и шлепая ладонями по воде. Птицы, приветствуя их купание дружным криком, сбились в шумное белое облако и перелетели к дальнему берегу. Потом Павел по команде Джудит отвернулся и стоял, глядя на вновь ныряющих и взлетающих вдалеке птиц до тех пор, пока из кустарника не раздался звонкий голос девушки:

— Уже можно!

Павел направился к берегу, разводя ладонями прозрачную воду, всматриваясь в кусты, но Джудит не было видно.

— Джуди, где ты?

— Здесь, — откликнулась девушка из-за кустов. — Устраивайся.

Он лег на траву, подложив руки под голову. Закрыл глаза и ему сразу представилась обнаженная девушка, которая была совсем рядом, в нескольких шагах, за кустами. Он сделал несколько медленных глубоких вдохов-выдохов и позвал негромко:

— Джуди!

— Что? — очень быстро отозвалась она напряженным голосом.

Он сжал кулаки, помедлил с ответом, а потом сказал с напускной деловитостью:

— Можешь подремать, а я послежу за дорогой. А потом пойдем дальше. Я должен сегодня же найти этого…

Он натянул мокрые брюки и сел лицом к дороге. Осмелевшие птицы вернулись и вновь метались, кричали у берега. Он думал, что девушка действительно задремала, но она вдруг негромко сказала:

— Павел! Как они могли изгнать предков с Земли? Разве такое возможно?

— Возможно. — Он вспомнил свое давнее видение, переполненное необъяснимым страхом. — Понимаешь, они каким-то образом — это я так думаю — внушили людям страх, и еще внушили, что спасение возможно только в туннелях. Они открыли туннели, и люди бросились туда. И Земля досталась этим…

— Господи, — сказала Джудит после долгого молчания. — Я вот все думаю: откуда у тебя силы берутся, почему ты взялся за это? Почему ты такой… особенный? Мне ведь необыкновенно повезло, я ведь могла… Знаешь, когда ночь… Лежишь — и такая тоска… Почему ты необычный, Павел?

— В книгах пишут о том, что иногда рождаются необычные люди, медленно ответил Павел. — Почему? А почему среди цветков с пятью лепестками попадается один с семью? Очень редко, его трудно найти, — но попадается. Может быть, таких, как я, немного. Но дело в другом, Джуди: почему другие не такие, как я? Почему никому ни до чего нет дела? Какие-то бледные тени… Бесчувственные бледные тени.

Джудит молчала. Он вновь представил ее, и опять жарко стало щекам.

Озеро… Геннисаретское озеро и зеленые глаза. Наверное, действительно, не было болезни — опять вспомнились стихи Эмили. Время все-таки исцелило… Золотистые волосы представлялись ему, золотистые волосы спящей Венеры, спокойно лежащей совсем рядом.

— Ты не уснул? — тихо спросила невидимая девушка.

— Нет.

— Не сердись на меня, — тем же немного напряженным голосом произнесла Джудит. Потом заторопилась, заговорила сбивчиво: — Я все-все понимаю, только… Ты меня спас, ну и я вроде как должна отблагодарить… и вот поэтому не могу…

Павел нахмурился, но слушал ее, не перебивая.

— Ты будешь думать, что я… вроде как долг отдаю… за спасение. А я не хочу, чтобы ты так думал. Ну, как будто я специально — ты спас, а я одолжение делаю… Я ведь с этими никогда… Кажется, любила… одного… Не знаю. Он понимал хоть что-то… Только он ушел и… Наверное, любила. А ты… любил?

Зеленые глаза. Острый и сладкий запах зеленых роз на закате, поляна в Эдемском лесу. Татьяна-Ева…

— Любил, — ответил он коротко и резко, словно поставил точку. Последнюю точку.

И замолчал, потому что пришли воспоминания. Воспоминания были пронзительными и горьковатыми, воспоминания были тихими и чуть печальными, как ночной дождь за окном, как голоса женщин на кладбище за Лесным Ручьем.

«Хватит! — приказал он себе. — Надо идти. Подниматься и идти. Искать Стража. Нас оторвали от Земли, словно воздуха лишили. Это ведь все равно, как если бы отрубили руку и ждали, что рука будет жить самостоятельно, без тела… Надо искать Стража».

Павел ходил по комнате из угла в угол — прогибались прогнившие доски, качались под низким потолком какие-то пыльные гроздья. Полураскрытые перекошенные ставни едва держались на петлях, пышный куст затыкал оконный проем, оплетая подоконник тонкими гибкими ветвями. Ветви сползали на пол, пролезали в широкие щели между половицами и, казалось, сделав еще одно усилие, куст, перевалившись через подоконник, рухнет в комнату. В доме было еще одно окно, но оно выходило на улицу, вместе с покосившейся стеной нависая осколками стекол над протоптанной в грязи тропинкой. Появляться там Павел опасался — могли заметить, пригласить господ офицеров, чтобы выяснить, кто это там объявился в заброшенном доме на окраине? Стены комнаты потемнели от сырости, в углах под потолком лепилась скользкая на вид бурая плесень. Пахло кислым, пыльным, нежилым. Зато в доме было два выхода — один на улицу, а другой во двор, заросший кустами и отделенный полупроваленной изгородью от соседнего, тоже заброшенного двора. Миновав кусты и обогнув развалившийся сарай, можно было нырнуть в овраг и выбраться из города.

Он постоянно ощущал слабый фон Джудит и держал, держал его, не упуская из сознания. Хотелось действовать, подкрадываться, хватать Стража за горло — но приходилось прятаться в заброшенном доме, ожидая девушку. Накануне вечером дорога, наконец, привела их к неказистым домишкам на окраине какого-то то ли города, то ли селения. Они пробрались в это заброшенное строение и переночевали, завернувшись в плащи, и коротая ночь в разговорах, потому что трудно было заснуть на подгнивших, но все еще жестких половицах.

А наутро девушка ушла. Нужно было разведать, действительно ли они попали в Змеиный городок и где найти Стража. Павлу идти было нельзя — его могли узнать. Невзирая на протесты Джудит, Павел пожертвовал куском рубашки, и девушка скрыла под импровизированным платком свои золотистые волосы. Кто знает, может быть и сюда уже дошла весть об исчезнувшей пленнице тихих матерей?

И вот тянулось, тянулось время, и Павел измаялся уже вышагивать по комнате и тревожиться за девушку, а за окном то перекрикивались через изгородь женщины, то взревывали вдалеке диковинные здешние лошади, то доносился откуда-то протяжный звон. За ночь погода изменилась и в воздухе вновь висела водяная пыль.

Он постоянно чувствовал фон Джудит, и ему представлялось, что какой-то невидимый луч исходит от его головы и, пронизывая стены домов и заборы, освещает девушку. Луч этот перемещался вслед за Джудит, словно связывал их невидимой прочной нитью, и Джудит, освещенная этим лучом, могла понимать слова чужого для нее языка, потому что их понимал он, Павел. Эта связь открылась еще при разговоре с человечком из Голого Холма, когда Павел захотел, чтобы девушка тоже понимала их разговор. И — будто сдвинулось что-то в сознании, и пришла внезапная уверенность: надо просто направить на Джудит невидимый луч…

Он размышлял о той веренице удачных случайностей, которая в конечном итоге привела его сюда, к местному Стражу, владеющему ключом. Если бы не Небесный Гром… Не уроки Колдуна… Не слова, произнесенные Стражем Змеиного городка… Его пытались застрелить, пытались утопить. Но он добрался, он все-таки добрался до цели. А если бы Страж не произнес этих слов — что, так безуспешно и закончились бы поиски? Нет! Он прошел бы клетку за клеткой, мир за миром, нанизывая их, как черные медвежьи шкуры, на тесьму своего стремления, и раньше или позже — но все равно отыскал бы ключ. Или погиб.

Закачался, зашуршал куст возле дома, руки Джудит легли на подоконник. Павел подошел к окну, помог ей перебраться в комнату.

— Ну что?

— Все в порядке. — Девушка сняла платок и, досадливо сдвинув брови, осмотрела заляпанные грязью полы плаща. — Хоть бы доски какие-нибудь положили, что ли! Задание выполнено, господин Корнилов. — Ее глаза весело блеснули. — Страж живет, конечно же, в храме Господнем, через три дома от отдела безопасности, сегодня он принимал с самого утра. Сейчас отправился к возчикам.

— Молодец! — Павел обнял девушку за плечи и на мгновение прижал к себе. — Умница, Джуди. Откуда такие подробности?

— За конюшнями у них что-то вроде постоянного собрания. Знаешь, такие длинные скамейки под навесом, и сидят там с утра до вечера, делятся новостями. В основном, конечно, женщины, но и мужчины захаживают. Женщины вяжут, шьют… Кстати, — Джудит внимательно посмотрела на Павла, говорили, что позавчера утопили в Иордане у Последнего Обрыва посланника сатаны. Это, случайно, не о тебе?

Павел улыбнулся.

— Разве я похож на посланника сатаны?

— Возможно, тебя и послал кто-то, — медленно и серьезно ответила девушка. — По крайней мере, чтобы спасти меня. Да, возможно, ты действительно кем-то послан, только сам этого не знаешь. Смотри: никому и в голову не приходит искать Землю, а ты ищешь. И пока тебе везет. А вдруг ты — главная фигура в игре потусторонних сил, вдруг ты делаешь именно то, что нужно им, выполняешь их волю?. Представь…

Павел задумчиво потер колючий подбородок, ответил неуверенно:

— Потусторонние силы — это дело неясное… Может быть, Небесный Гром действительно… — Он помолчал и твердо закончил: — В таком случае, намерения потусторонних сил совпадают с моими собственными, так что нам по пути. А там посмотрим.

— Ох, Павел, поосторожней! Тебе не кажется, что за нами могут следить из Сферы Владык?

— Вот что, Джуди: давай пока забудем о Сфере Владык, о Создателе Мира и всяких потусторонних силах. Есть я, есть ты, есть Страж с ключом — и нам нужно этот ключ добыть. Будем действовать без оглядки на потустороннее. Хотя, вполне возможно, я и выполняю чей-то план… Ладно. — Павел махнул рукой. — Значит, о казни посланника сатаны здесь уже знают. А о побеге от тихих матерей?

— Никто ни слова.

— А как отнеслись к твоему появлению?

— Никак. Я ведь не сразу, сначала понаблюдала. Приходят и уходят, и не только местные там, но и пришлые, из Сергеевки, Голого Холма, Страж-города. Между прочим, вчера господа офицеры наказали двадцатью плетями какого-то парикмахера — за то, что по рассеянности назвал Страж-город старым именем.

— Это что — они в честь Стража название города поменяли? — поразился Павел.

Джудит пожала плечами.

— Я тоже удивилась. У нас даже наши зануды до такого бы не додумались.

— В общем, картина ясная, — подвел итог Павел. — Сидим до вечера, потом я иду и беседую со Стражем — дорогу ты мне покажешь. А ты ждешь…

— Нет! — Джудит решительно шагнула к нему. — Уже ждала, хватит. Идем только вместе. А то опять будут рассказывать, кого они там утопили.

— Но, Джуди…

— Нет, никаких «но». Беседовать можешь сам, но я буду рядом.

— Хорошо, — сдался Павел. — Постоишь у входа и предупредишь, если что. Думаю сделать так: мы придем к храму, когда начнет темнеть, с разных сторон, ты раньше, я — чуть позже. Зайду к нему, как простой человек, поделиться своими проблемами, а там уже начну действовать. Под люком в потолке постараюсь больше не стоять. И еще, Джуди: повяжи мне платок на лоб — хоть Страж и прибыл, когда я уже в мешке лежал, но лицо мое все-таки может знать. Думаю, мой портрет теперь есть у Стражей всех миров.

— Нагнись, — сказала Джудит, складывая в узкую полоску кусок белой ткани. — Давай твою отважную голову.

Он наклонился, его лицо оказалось напротив лица девушки, и совсем нечаянно сблизились их губы, и руки его, словно заблудившись, сомкнулись на спине Джудит, а теплые ладони девушки в поисках опоры обняли его шею. Их губы соприкоснулись…

— Ах, Павел, — переводя дыхание, прошептала Джудит, прижавшись щекой к его груди. — Так хочется танцевать…

— Ты обязательно станцуешь, — ответил он, пытаясь удержать несущуюся на него теплую волну.

Он прошел по тропинке вдоль покосившегося забора и остановился напротив храма. Покрытые потеками стены белели в серых сумерках, над запертыми двустворчатыми дверями растопыривал перекладины крест. Возле длинного приземистого дома неподалеку от храма терлись друг о друга узкими мордами привязанные к изгороди лошади. Пробирались по лужам две женщины, подобрав длинные юбки, балагурили с закрывавшим ставни высоким одноруким парнем. Из-за забора доносились глухие удары, словно кто-то изо всех сил колотил палкой по подушке.

Павел постоял немного, затем поправил повязку и неторопливо направился к храму. Джудит сидела на крыльце, сложив руки на коленях, и моментально вскочила, когда Павел показался из-за угла.

— Кажется, все спокойно, — тихо сказала она. — Только у отдела безопасности лошади, ты видел?

— Ничего. Спрячься за дверью и наблюдай. Если что — кричи, я успею. Нужно будет — весь этот городок разнесу по бревнышку.

— Павел, милый, будь внимателен. Мне ведь без тебя…

Павел провел ладонью по щеке девушки, заботливо поднял воротник ее плаща.

— На этот раз все будет в порядке, Джуди. Я теперь ученый. Обещаю быть внимательным, осторожным и больше не попадать в мешок. Там почему-то чувствуешь себя несколько неуютно. Все, вперед. Храни нас Создатель.

Они поднялись на крыльцо, вошли в темноту за дверью.

— Стой, смотри и слушай, — прошептал Павел и начал подниматься по слегка поскрипывающей лестнице.

Дверь у Стража была приоткрыта, оттуда на темные доски пола падала полоса света. Павел тихо приблизился к двери, заглянул в комнату, сразу заметив очертания люка в потолке. Обстановка жилища Стража Змеиного городка была такой же скудной, как и у Зеленого Стража: стол в углу, кресло с высокой спинкой, три табурета и несколько настенных полок у окна, заваленных какими-то кулечками и узелками. На столе горела толстая свеча и еще две — на стене, по обеим сторонам кресла. Страж в сером плаще неподвижно стоял боком к двери, упираясь ладонями в стол, и смотрел на голую стену напротив. Он казался большой страшной куклой для непослушных детей.

Павел постучал в дверь и негромко спросил:

— Можно войти?

Страж медленно повернул к нему бледное невыразительное лицо. «До чего же они все похожи, — подумал Павел. — Как бесконечные отражения…».

— Входи.

Павел плотно прикрыл за собой дверь и направился через комнату к столу Стража, на всякий случай поглядывая на люк. Страж продолжал стоять, согнувшись и опираясь на дощатую столешницу. Его широко раскрытые немигающие глаза наблюдали за приближающимся Павлом.

«Смотри, насмотрись напоследок, нелюдь…».

— Представлять не надо? — Павел холодно усмехнулся, сел на край стола, отрезав Стражу выход, и сорвал со лба повязку.

Страж медленно выпрямился, убрал руки за спину. Павел был готов поверить, что Стражи, как и люди, тоже могут от неожиданности потерять дар речи.

— Сядь! — приказал Павел. — Руки перед собой.

Страж молча повиновался и замер, обхватив ладонями подлокотники кресла. Страха на его лице не было, но обычная бесстрастная маска все-таки изменилась, словно поток, наконец, подточил скалистый берег. Павел пересел на другой край стола, спиной к закрытому ставнями окну, чтобы держать в поле зрения люк в потолке.

— Значит, ты остался жив, Павел Корнилов, — с запинкой проговорил Страж, и его серый капюшон дернулся, и дернулась тень на стене — и вновь застыла.

— Как видишь.

Павел подался к Стражу. Он хотел ошеломить, запугать его, кое-что присочинить, но только не дать Стражу прийти в себя.

— Меня не так легко убить, разве тебя не предупреждали? Учти, Страж, вы знаете обо мне далеко не все. Я могу не только открывать туннели, разрушать взглядом стены, не утонуть, не гореть в огне и оставаться живым, даже если меня застрелят и закопают в самой глубокой могиле. Я могу и другое. Например, уничтожить Змеиный городок. Весь, целиком, понимаешь? Сразу. Вместе с тобой, господами офицерами и всеми другими. Я не Господь, но Змеиный городок ваш превращу в пустыню, и сделаю это не хуже, чем он, когда пролил серу и огонь на Содом и Гоморру. Думаешь, я случайно дал себя утопить? Ошибаешься. Просто хотел, чтобы вы успокоились и прекратили меня искать. Я добился этого, не так ли?

Страж молчал, то ли все еще не придя в себя, то ли обдумывая все, сказанное Павлом.

— Я могу уничтожить любой город. Могу просто переходить из одного мира в другой и все уничтожать. Клетки вместе со Стражами. И это не все, что я могу.

— Чего ты хочешь?

В вопросе Стража Павлу почудилась тревога.

— Чего я хочу? Сейчас узнаешь. Только сначала послушай, что я сделаю, если ты ответишь отказом. Сначала я убью тебя, а потом пройду по всему Десятиградью и уничтожу других Стражей. Никакая охрана не поможет, уверяю тебя, Страж. Потом отправлюсь в другие миры и буду делать там то же самое. — Павел хорошо продумал разговор, вышагивая по комнате в ожидании Джудит, и поэтому говорил спокойно и убедительно. — А чтобы ускорить уничтожение тайной организации Стражей-нелюдей, неизвестно каким адом порожденной, я продемонстрирую людям свои способности. Я стану для людей новым Господом, и они поверят мне, и будут почитать и слушать меня, и перестанут бояться и боготворить вас, и преклоняться перед вами. Представляешь, Страж, я явлюсь перед городом, раздвинув воды реки или озера, от моего взгляда будут рушиться деревья, а из моей ладони вырвется молния и сожжет дом Стража. А потом возвещу всем, что нелюди-Стражи захватили родину наших предков, изгнав их с Земли. Как ты думаешь, мне поверят?

— Почему ты решил?..

— Подожди, Страж! Когда жители города, выслушав меня, растерзают своего Черного, Зеленого или Серого Стража и, не веря своим глазам, как я недавно не поверил своим, увидят этот серо-лиловый студень — как ты думаешь, буду ли я там еще нужен или смогу спокойно отправляться дальше? А, Страж?

Человекоподобное существо в сером плаще с капюшоном передернуло плечами и медленно подняло голову.

— Чего ты хочешь от меня, Павел Корнилов?

— А ты еще не догадался?

— Чего ты хочешь? — монотонно повторил Страж.

— Мне нужен ключ от входа на землю. Разве Зеленый Страж не передавал тебе содержание моего с ним разговора? Надеюсь, там у тебя не сидят господа офицеры? — Павел показал на люк. — Мне нужен ключ. Или мы вместе идем за ключом к туннелю — или я сломаю тебе шею, а потом сожгу тебя, чтобы ты не ожил.

— Какой ключ? Какой выход на землю? Изгнание, захват… Я тебя не совсем понимаю, Павел Корнилов.

— Не притворяйся, Страж! Ключ есть, он находится у тебя — я в этом уверен. Более того, я уверен, что такой ключ не только у тебя. Вдруг ты потеряешь его, уронишь в Иордан или вместе с ним провалишься в болото и сгинешь? Запасной ключ находится в другом месте, у другого Стража… а может быть и не один. Допускаю, что ты не знаешь — у кого именно. Но ты проговорился, когда меня собирались искупать в вашем Иордане. Поэтому слушай: сейчас я убью тебя и начну искать ключ здесь, в храме. Если не найду — продолжу поиски в других местах. Свой путь я тебе обрисовал довольно подробно. Или я получу ключ — или все Стражи будут уничтожены. А ключ я все равно найду, не сомневайся. Устраивает?

Страж долго смотрел на него.

— А если никакой Земли нет?

Павел начал терять терпение.

— Слушай, Страж, — процедил он, сжимая кулаки, — мне не нужны твои «если». Считаю до десяти. На счете «десять» я получу твое согласие или буду действовать уже без тебя. Я видел Землю, видел изгнание, понимаешь? Это были не сны, это были именно воспоминания.

— Генная память, — пробормотал Страж. — Телекинетическое воздействие… Биоэнергетические импульсы… Почти невероятно. Откуда все это у тебя, Павел Корнилов? Почему такая непредвиденная флуктуация? Ты не мог стать таким, Павел Корнилов. Это не укладывается в рамки вашего биосоциального развития…

— Возможно и не укладывается, — нетерпеливо согласился Павел, — но я именно такой, и я начинаю считать. Раз…

— Подожди. Попробую объяснить. Я знаю только то, что мне положено знать. На Земле нет никаких Стражей. Стражи не захватывали Землю. Моя функция — наблюдать за событиями здесь, в Змеином городке. Я создан для этой функции. Ну и еще, конечно, сбор информации из других мест и координация действий. Я биомашина. Другие биомашины выполняют такие же функции в других местах. На Земле нет биомашин, потому что пребывание на Земле не входит в наши функции…

— Стоп! — Павел жестом остановил Стража. — Что такое биомашина?

— Квазиживой организм, в определенной степени обладающий свободой воли, но созданный для выполнения ограниченных функций.

— Кем созданный?

— Я знаю только то, что мне положено знать, — повторил Страж. — Я создан с готовым набором данных, и весь мой приобретенный опыт нисколько не пополняет, а тем более не изменяет и не объясняет этих данных.

— Ясно, — кивнул Павел. — Завязанный мешок с разными предметами. Дальше.

— Действительно, выход на Землю можно открыть. Есть некая сложная структура, действующая на принципе фокусировки подпространственных лучепроекций, которую можно назвать ключом. Которая может выполнять функцию ключа — остановимся на этом названии. Возможно, подобные ключи есть и у других — мой набор данных не позволяет мне утвердительно или отрицательно ответить на этот вопрос.

— Что ты должен делать с ключом? Какое у тебя задание?

— В определенное время я должен открыть туннель и прибыть на землю. Там получу дальнейшую информацию.

— От кого? Когда придет это время?

— Источник информации мне неизвестен. Содержание тоже. Знаю только, что, получив информацию в виде определенной команды, либо вновь закрою туннель, либо оставлю его открытым. Данными о том, когда именно наступит время моих действий, также не располагаю. Ключ должен просигнализировать мне об этом моменте.

Все происходящее казалось Павлу совершенно нереальным; действительность как будто незаметно и плавно перетекала в сказку. Он чувствовал, что Страж не лжет и говорит о том, что знает. Но знает он далеко не все. Ключ, который сам скажет о нужном моменте… Созданная кем-то нелюдь, какая-то биомашина, живая машина, имеющая задание сторожить… Сотворенная кем-то биомашина… И сотворил Бог биомашину по образу своему, по образу Божию сотворил ее… Значит, этот бог и изгнал с земли людей?

— Кто и почему вынудил людей покинуть Землю?

Страж молча развел руками.

— Ладно, допустим, не знаешь. Почему стараетесь уничтожить меня, почему вообще пресекаете разговоры о Земле? Тоже не знаешь? Просто вложена такая команда?

— Ты прав, Павел Корнилов. События могут развиваться в двух направлениях. Осознание того, что Земля действительно существует, может привести либо к всеобщей апатии, деградации и, в конечном итоге, к вырождению, либо, напротив, послужит стимулом к ускоренному развитию и даст возможность вернуться на землю раньше определенного срока. Оба результата нежелательны.

— Так мы же все равно медленно вымираем! — раздраженно воскликнул Павел. — Я уже видел один мертвый мир. Мы в детстве ловили в лесу серых длинноносиков — таких пушистых зверьков, — сажали в клетки, кормили, таскали на руках, играли с ними — а они отказывались от еды, не хотели играть, понимаешь? Вот так и мы…

— Процесс неочевидный и длительный. По нашим данным, основная часть должна уцелеть.

— Основная часть! — горько усмехнулся Павел. — Скажи, Страж, ты можешь жить вечно?

— Я биомашина, созданная для определенного задания. Мы функционируем только потому, что задание пока не выполнено. Мы прекратим функционировать, когда задание будет выполнено.

— Так в чем же заключается это задание, скажи ради Создателя!

— Я не располагаю такой информацией. Возможно, данная информация находится на земле или заложена в ком-то из нас. Могу только предполагать. В соответствии с программой я периодически принимаю других Стражей и мы информируем друг друга о положении дел, но имеет ли кто-то задание, отличное от заданий других, — я не знаю.

— И все-таки вы смертны, — с угрозой сказал Павел. — Вас можно убить, не так ли?

— Да. Биомашины поддаются разрушению, хотя в определенной степени способны регенерировать. Слушай, Павел Корнилов. — Страж опустил голову и голос его стал приглушенным. — Биомашина не может страшиться разрушения, поэтому твои угрозы ничего не значат. Но твоя реализованная угроза сделает невозможным выполнение моей функции. Наших функций. Поэтому я вынужден принять твое требование, Павел Корнилов. Я открою туннель, ведущий на Землю.

Павел едва сдержал восторг. Ему хотелось смеяться, немедленно броситься к Джудит, чтобы сообщить радостную весть, схватить ключ и помчаться к туннелю. Но внешне он остался спокойным.

— Рад, что биомашина способна принимать разумные решения, — холодно сказал он. — Бери ключ и пойдешь вместе с нами. Я буду твоей тенью, пока не доберусь до Земли.

— С нами?

— Да, я не один. Со мной девушка. — Павел посмотрел на нахмурившегося Стража и многозначительно добавил: — Тоже… способная. Так что действуй без обмана.

— Хорошо. — Страж поднялся. — Жди меня здесь, я принесу ключ.

— Только вместе, — отрезал Павел и тоже встал. — Я же теперь твоя тень.

Страж обогнул стол и молча направился к узкой двери в стене. Павел, взяв свечу, последовал за ним.

Они прошли длинным коридором, спустились по лестнице и оказались в каком-то темном помещении. Босые ноги Павла холодил плотно утрамбованный земляной пол, белели высокие колонны, а стены и потолок терялись в темноте. Павел понял, что Страж привел его в зал богослужений и поднял свечу над головой. Дрогнули, передвинулись по полу тени от колонн, темнота вокруг колыхнулась и вновь застыла, и слабая свеча не могла справиться с ней. Они миновали колонны, подошли к стоящему на полу длинному узкому ящику, обтянутому черной материей и усыпанному засохшими цветами. На стене над ящиком чернел небольшой деревянный крест. Павел не сразу сообразил, что это не ящик, а гроб.

— Чей это? — спросил он, машинально крестясь.

— Строитель храма Андрей Пинаев. — Страж присел на корточки, просунул ладонь в гроб. — Почитается как Андрей Благодетельный. Тело залито воском из Чистой пещеры и не разлагается.

Гроб внезапно дрогнул, поехал в сторону — материя со зловещим шорохом терлась о стену — и остановился. Страж, сидя спиной к Павлу, согнулся, провел ладонью по полу. Что-то негромко щелкнуло, и Страж вдруг спрыгнул вниз, словно провалившись сквозь пол. Опять раздался щелчок. Павел растерянно шагнул вперед и увидел слабо отражающую пламя свечи стекловидную темную плиту. Страж обманул его и скрылся.

— Ах ты, сатана! — выругался Павел и начал поспешно мысленно концентрировать все силы.

Уже горячило кожу знакомое покалывание над переносицей, в черноте медленно, но неотвратимо разгоралось маленькое солнышко. Павел прищурился, собираясь обрушить на плиту всю свою необъяснимую чудесную мощь — и в этот миг вновь щелкнуло, плита отъехала в сторону, скрылась под земляным полом, и в темном отверстии показался остроконечный капюшон.

Страж выпрямился и легко выбрался из тайника. Плита закрыла отверстие и черный гроб с нетленным телом Андрея Благодетельного вернулся на место.

— Почему исчез? — Павел в сердцах замахнулся на Стража. — Почему без меня?

— Этого требовали заданные условия функционирования хранилища, — сухо отозвался Страж, подставляя под свечу раскрытую ладонь. — Вот ключ.

Павел на мгновение замер, потом медленно приблизил свечу к небольшому предмету в руке Стража и удивленно поднял брови.

— Это и есть тот самый ключ? Вот эта щепка и есть ключ?

На ладони Стража лежала короткая плоская палочка, клиновидно суженная с одного конца. Она вовсе не была похожа на ключ, каким он представлялся Павлу, она не могла быть ключом, которым можно открыть выход на благословенную Землю, и не могла она быть ключом от кладезя бездны, данным звезде, упавшей с неба после трубы пятого ангела, придуманного Иоанном Богословом или действительно ему явившегося, и не могла она быть золотым ключиком Буратино…

— Что ты мне показываешь, Страж? Разве это ключ?

— Ключ. Вернее, та часть ключа, которую можно фиксировать в пределах данного континуума. Остальное — в других измерениях.

— Поясни, — потребовал Павел.

Страж немного помолчал.

— Находясь на улице, ты видишь одну стену дома. Ты не видишь того, что находится внутри, и как выглядят остальные три стены, хотя они и существуют.

— Смотри, Страж! — угрожающе сказал Павел. — Если это не ключ…

— У меня нет оснований обманывать тебя.

— Проверим. Сейчас мы идем за Джуди, потом берем лошадей — и на остров, к туннелю. Учти: любое твое неосторожное движение, любое слово, попытка позвать на помощь — и мы с Джуди моментально превращаем городок в груду бревен. У меня тоже нет оснований обманывать тебя, так что поверь мы это сделаем. Ничто тебе не поможет. Где нам достать лошадей?

— Идем, Павел Корнилов. Я уже сказал, что подчиняюсь. Подчиняюсь, конечно, не тебе, а обстоятельствам. Сейчас лошади будут.

И мчались сквозь теплую ночь лошади, расплескивая лужи и хриплым голосом будоража мерцающую равнину, и с шорохом развевались плащи седоков, и обтекал лица мягкий ночной воздух.

Потом был быстрый Иордан, и Павлу пришлось раздеться и плыть, держась за плот, которым под надзором Джудит управлял Страж, потому что втроем они не помещались на плоту, а отпускать девушку одну с неведомой биомашиной Павел не решился. Брошенные на берегу кони тревожно рычали в темноте, словно просили взять их на Землю.

На острове Павел вновь усыпил Джудит и, подняв на руки, понес к туннелю, нетерпеливо подгоняя бредущего первым Стража.

И сгустилась томительная, томительная, томительная чернота, и невообразимо медленно возникали и рассыпались узоры, и Павел крепко держал Стража за широкий рукав плаща. Время, казалось, застыло, время погрузилось в черноту и бесследно кануло на вязкое дно, словно камень, брошенный в болото. Грохотало, надрывалось сердце, вопило беззвучным воплем, умоляло беззвучной мольбой, пытаясь разбудить время, оторвать от липкого черного дна и всплыть, подняться в бесконечное небо…

Сто дождей пролились над Лесной Страной, рухнули от древности стены города Великого Царя, прахом рассыпалась старая пагода, и пронзил душу ветер столетий, сгнил помост у костровища, соединяющего Новую Землю и Сферу Владык, сполз в овраг и по самые крыши зарос мерцающей травой Змеиный городок. Звезды и луны всех миров сгорели дотла и осыпались мелкими угольками на бескрайние леса безлюдных миров. Расползался под пальцами от ветхости скользкий и жесткий плащ Стража. Навсегда уснула Джудит…

Так казалось Павлу, застывшему в немыслимой черноте за пределами всех миров.

И все-таки возник, ослепительной вспышкой ударил в глаза причудливый узор — три переплетенных кольца на полумесяце, вписанном в треугольник! Загрохотало, зазвенело в ушах, горячие звезды безжалостно пронзали мозг и струились, струились, вращались в черноте, и кольца, полумесяц и треугольник вытягивались в один дрожащий сверкающий поток, пролившийся на засиявшую голубизной клиновидную палочку в руке Стража.

Отпрыгнула, мгновенно исчезла чернота, и бесконечным ласковым водопадом обрушился свет, свет, свет…

И все было, в общем-то, обычно. Было невесомое неярко-голубое высокое небо в легких разводах облаков, был прохладный ветер, пропитанный запахом сухих трав, и была вершина зеленого холма, который поднимался над столпившимися внизу деревьями. Зеленые, желтые, красные краски. Тонкие блестящие нити, плывущие в воздухе. Разноголосая птичья кутерьма. Деревья мощным валом устремлялись в долину, словно отталкиваясь от холма, и там, вдали, редели, разбегались мелкими группками, усеяв высокую траву грудами листьев. А дальше, за этой шелестящей, поющей, свистящей массой вздымались к небу высокие серые стены, оплетенные зелеными побегами, испещренные черными провалами окон. Многоэтажные здания печально смотрели на лес десятками погасших глаз.

И не было никакого страха, даже намека на страх, и не было никакой изгороди вокруг холма. Только высокая чуть пожелтевшая трава. Только разноцветные сухие листья. Этот туннель не был окружен кольцом страха.

Павел стоял, держа на руках девушку, чьи волосы были похожи на опавшие листья, стоял рядом с неподвижным Стражем и вдыхал, вдыхал незнакомый воздух. Он смотрел вокруг и вслушивался в себя, ожидая, что вот-вот память предков заполнит сознание и подскажет: да, это Земля.

Но память молчала. Сердце продолжало биться взволнованно и упоенно, прикосновения ветра холодили лицо. Память предков молчала, но Павел знал: это — Земля…

— Проснись, Джуди, — нежно сказал он и притронулся губами к ее губам. Словно коснулся лепестков цветка.

Девушка тихо вздохнула и открыла глаза — и в них отразились высокие облачные разводы. Сняла руку с шеи Павла, ступила босыми ногами на траву и огляделась. Задержала взгляд на веренице высоких серых зданий.

— Земля? Павел, Земля?..

— Земля, — ответил Страж, повернув к ней застывшее лицо. — Как видите, Стражей здесь нет.

— Стражей здесь нет, — медленно повторил Павел, вытягивая из-за пазухи две уздечки и подходя к Стражу. — Подставляй руки.

Страж шевельнул губами, но ничего не сказал и вытянул перед собой руки. Павел крепко связал их уздечкой.

— Садись.

— Твои действия безосновательны, Павел Корнилов, — медленно проговорил Страж, но покорно сел и дал связать себе ноги.

— Так надежней. — Павел усмехнулся. — Сейчас мы с Джуди пойдем и посмотрим, есть ли здесь кто-нибудь. А ты нас подождешь. Когда же ты получишь свою информацию?

— Не знаю.

— Ладно, жди. — Павел повернулся к зачарованно глядящей вдаль девушке. — Снимай плащ, Джуди.

Они бросили плащи в траву рядом с неподвижно лежащим Стражем и начали медленно спускаться по склону холма.

— Мне как-то странно, Павел, — тихо произнесла девушка. — Словно я еще сплю и снюсь себе… И все вокруг снится, и ты… И хочется танцевать…

Они ступали босыми ногами по ломким шуршащим листьям, и шумели деревья в вышине, и порхало, порхало в траву — красное, желтое… красное, желтое… Все вокруг было — особенное, незнакомое, но — желанное. Все обещало долгий-долгий покой…

— Помнишь, я обещала станцевать для тебя? — Джудит остановилась, прижалась к локтю Павла. — Я хочу танцевать для тебя. Сейчас. Здесь. На Земле.

Девушка легко отпрянула в сторону, прохрустев листьями, — и белое платье взметнулось над телом, повинуясь быстрым движением ее рук, и упало в траву. Павел прислонился спиной к стволу, чувствуя, как сердце подпрыгнуло к самому горлу, и жарко стало щекам.

Обнаженное тело девушки казалось беломраморным изваянием, созданным самым лучшим в мире скульптором. Изваяние застыло в густой траве, и только золотистые волосы, стекающие по плечам подобно потоку веселящего вина, пошевеливались под ветром. Неожиданно изваяние ожило, белый мрамор потеплел от солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву. Дрогнули, качнулись бедра, руки плавно воспарили над головой, открылись глаза — и возникла улыбка. И словно нежные, непрерывно струящиеся, легкие волны поплыли по поляне, расширяя круги, — это танцевала под высоким небом прекрасная девушка с волосами цвета опадающих листьев, это скользила над травой, кружась и простирая к небу ладони, возвращенная на землю удивительная богиня Земли. Белое невесомое тело порхало под изумленно шуршащими деревьями, очарованные птицы затихли в ветвях, и ветер играл, играл золотистыми волосами, никак не решаясь унести богиню в безлюдный Эдемский сад…

Павел не мог оторваться от дерева и завороженно смотрел на танец богини, подобной Венере, пробудившейся наконец ото сна. Танец создавался на его глазах, чудесный плавный танец, сотканный из неба и шума крыльев, из прозрачного воздуха и падающей листвы, памяти о далеких краях и радости, ожидавшей в конце пути. Из темных глаз богини сотнями тысяч глаз смотрели на потерянный и вновь обретенный мир сотни тысяч предков, разбросанных по бесконечным чужим мирам. Шелестела трава, шуршали листья, шумел ветер, звенели птичьи голоса, сплетаясь, сливаясь, преображаясь в тихую музыку, словно медленно павшую с неба и объявшую поляну медленным своим колыханием. Музыка нарастала, расцветала все новыми и новыми красками и тонами, музыка звучала в голове Павла и, повинуясь ее бесконечному потоку, плыло, плыло над травой обнаженное прекрасное тело…

Музыка накатывалась, захлестывая его, рождая внутри волшебную теплую головокружительную волну. Волна подхватила и растворила его, и подогнулись ноги, и качнулась поляна, и совсем рядом он увидел вдруг ласковые задумчивые глаза. Он поднял руку — и коснулся кончиками пальцев теплого нежного лица богини.

…Ветер летел и никак не мог охладить их разгоряченные тела, листья падали и никак не могли закрыть их обнаженные тела, птицы кричали и никак не могли заглушить стук их сердец… Вокруг расстилалась Земля, и были они на Земле — Адамом и Евой, вернувшимися в Эдем, избегнув ударов пламенного меча обращающегося.

Голова девушки покоилась на его руке, а над головой сквозь ветви и листья неслышно текло, просачивалось, обнимало спокойное небо.

Потом они рядом шли по траве, и деревья расступались, открывая путь к серым зданиям. Они, взявшись за руки, подошли к дороге и остановились. Серое покрытие, которое он помнил по своим видениям, было испещрено широкими трещинами и ямами, и на дне ям желтел песок. Кое-где, разбросав куски покрытия, прямо из дороги тянулись вверх деревья. Здания за дорогой казались заброшенными. Черные окна, балконы в серых потеках, какие-то подобия покосившихся тонких крестов на крышах, заросших кустами; черные веревки, болтающиеся вдоль стен, ступени, ведущие в провалы подъездов, а вокруг — большие ржавые баки, скелеты автомобилей и колышущиеся под окнами удивительно красивые цветы. Диковинные высокие столбы фонарей и опять длинные веревки, свисающие с них на землю. Что-то громко хлопало на ветру, нарушая давнюю-давнюю тишину.

Павел и Джудит медленно углублялись в тихие сумерки древнего города-леса, давным-давно покинутого изгнанными отсюда людьми. Тихо, тихо было вокруг, словно город погрузился в бесконечный сон и снилось ему шумное, беспокойное, многоголосое прошлое, резко оборвавшееся в одно солнечное утро или дождливый вечер. И всходило солнце, и заходило солнце, и тягучим вязким потоком струились дни, и черными листьями падали и улетали под ветром немые ночи, и медленно дряхлело, рушилось, рассыпалось прахом все то, что было когда-то создано людьми, — и обновлялось, набирало силу, тянулось ввысь и вширь, захлестывало город все — другое, сотворенное в начале времен внезапным порывом того, кто был раньше неба и звезд, раньше рыб и птиц, кто вдохнул дыхание жизни в первого человека.

Так думал Павел, медленно продвигаясь рядом с Джудит по городу-лесу, обходя битые стекла, перешагивая через узкие канавы, промытые в сером покрытии дождевой водой. И город совсем не казался ему мертвым. Город просто спал, дожидаясь возвращения людей.

Тянулись, тянулись высокие здания, подобные зеленым холмам, перетекали одна в другую улицы, тесные от деревьев и кустов, исчезая в желто-красно-зеленой завесе поворотов, дробя город на пустынные кварталы. Павел и Джудит молчали, словно боялись неосторожно сказанным словом всколыхнуть дряхлого гиганта, который мог рассыпаться при пробуждении и с грохотом повергнуть свои оцепеневшие стены в буйную плоть растений. Город нужно было будить осторожно и не сразу…

В молчании вышли они к неширокой реке, ступили на теплые плиты набережной. Приземистый мост нависал над водой, на века уперев в дно крепкие каменные ноги, и его насупленный неприступный вид говорил о том, что стоять ему так — столетия, и вода не в силах что-либо сделать с ним. С полуразрушенных каменных берегов опускались в воду ветви кустов, и по темной воде неспешно плыли листья.

— Неужели здесь никого нет? — прошептала Джудит, тревожно вглядываясь в окна зданий за рекой.

— Пока только мы с тобой. Но скоро…

Павел внезапно замолчал и замер, глядя поверх головы девушки, и Джудит резко обернулась. По поросшим травой широким каменным ступеням, ведущим на набережную с моста, неторопливо спускался кто-то темноволосый, в распахнутой на груди белой рубашке. Ошеломленный Павел услышал короткий встревоженно-изумленный вскрик Джудит и почувствовал, как пальцы девушки впились в его руку. Ему казалось, что разум оставляет его. Неслышно ступая по выщербленным временем плитам, к ним приближался высокий плечистый парень с невероятно знакомым лицом. Павлу казалось, что кто-то придвигает все ближе и ближе невидимое зеркало, и отражение в зеркале все увеличивается. Именно отражение — потому что неторопливо идущий к ним длинноволосый человек в белой рубашке и черных брюках был абсолютно похож на него, Павла Корнилова! Откуда возникло здесь зеркальное королевство?..

— Кто это? — неестественно ровным голосом спросила Джудит и тут же не выдержала, перешла на крик. — Почему она так похожа на меня, почему?

Этот крик словно спустил какой-то курок, взведенный внутри. Павел сосредоточился взглядом на приближающемся белом пятне рубашки и рванулся в мысленную атаку. Невидимый залп пронзил воздух — и с треском рухнули деревья, а подобие Павла Корнилова продолжало подходить все ближе с легкой улыбкой на загорелом лице.

— Почему она улыбается? Павел, мне страшно, — прошептала Джудит, едва шевеля губами.

Но Павел уже не слышал ее. Слегка присев и оттолкнувшись от земли ногами, он одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от двойника, и нанес мощный удар, целясь в лицо и грудь невероятного видения.

Ему удалось сгруппироваться и относительно удачно встретить соприкосновение с землей. Проехав по траве, он вновь вскочил на ноги и повернулся к оцепеневшей Джудит и двойнику, смотревшему на него все с той же легкой улыбкой. Больше Павел нападать не собирался. Двойник был бестелесным — Павел просто пролетел сквозь него, не встретив ни малейшего сопротивления, — а значит, или просто снился, или казался — так может померещиться ночью или в тумане, — или же был настоящим ангелом. Как бороться с ангелами, Павел не знал, да и можно ли с ними бороться? Павел стоял напротив двойника, растерянно опустив руки, а девушка медленно пятилась от подобия Павла Корнилова, и лицо ее было таким же белым, как и платье…

И в голове Павла вдруг зазвучал голос. Спокойный негромкий голос.

— Вы пришли раньше срока.

Вероятно, Джудит тоже услышала этот голос, потому что перестала пятиться и широко открыла глаза.

— Кто ты? — выдохнул Павел, не зная, снится ему это или кажется, или действительно стоит напротив него в древнем земном городе его таинственный двойник.

Двойник перестал улыбаться, чуть сдвинул широкие брови и отошел к каменной ограде набережной. Павел заметил, что даже сухие листья не шевельнулись под ногами двойника, словно тот проплыл над землей.

— Я Наблюдатель, — ответил двойник, не размыкая губ.

— Павел, это мое отражение, — простонала Джудит, с усилием растирая пальцами виски. — Я, кажется, схожу с ума…

— Я наблюдатель, — вновь раздался в голове Павла голос двойника. — Я не зеркало и не сновидение. То, что каждый из вас сейчас воспринимает как свое собственное отражение, — не более, чем приемлемая для вас проекция одной из систем размещенного здесь контрольного устройства.

Павел внезапно успокоился. Ну конечно, Наблюдатель был просто хитроумной неосязаемой конструкцией захвативших Землю нелюдей! Он был бесплотен, а значит, не мог причинить вреда. И никаких ангелов или призраков отца принца Датского…

Он отряхнул с рубашки сухие травинки и, решительно подойдя к двойнику, попытался дотронуться до его плеча. Пальцы прошли сквозь плечо, ничего не ощутив.

— Подходи, — облегченно сказал Певал недоверчиво наблюдавшей за его действиями девушке. — Это же дым, отражение солнца в воде.

— В некоторой степени такое утверждение верно, — согласился Наблюдатель и вновь улыбнулся.

Джудит осторожно приблизилась, повторила жест Павла и легонько вскрикнула, когда ее рука тоже насквозь проткнула Наблюдателя.

— Зачем ты меня копируешь? — спросила она, держась на всякий случай за рукав Павла.

— Это приемлемая для тебя проекция, — повторил Наблюдатель. — Будь здесь кто-нибудь третий — он воспринял бы меня как свое собственное отражение. Но никого больше нет.

— Ты хочешь сказать, что Земля пуста? — насторожился Павел. — Ни людей, ни Стражей?

— Ни людей, ни Стражей, — подтвердил Наблюдатель. — С вами обменивается информацией посредством данной проекции одна из систем контрольного устройства. В силу всеобщей взаимосвязи элементов устройства система обладает информацией в том же объеме, в каком обладает информацией все устройство.

— Подожди, подожди. — Павел нахмурился, соображая. — Значит, тут никого нет? Тогда кто и зачем изгнал отсюда людей, зачем существует это контрольное устройство, и раньше какого срока мы сюда пришли? Кстати, ты не совсем точен. Кроме нас на земле находится по крайней мере один Страж. На холме у туннеля. Я его связан на всякий случай.

— И почему она говорит с закрытым ртом? — добавила Джудит. Девушка вновь владела собой и щеки ее приобрели нормальный цвет.

— Передаю необходимую информацию, — ответил Наблюдатель, никак не реагируя на то, что сквозь его тело спланировал на плиты засохший листок. — В настоящий момент кроме вас двоих на Земле больше нет ни одного разумного существа. Внешний элемент наблюдения, который вы называете Стражем, в прежнем своем виде ликвидирован и приобщен к системе непосредственно здесь, на Земле. Функции его преобразованы, поскольку он сработал раньше срока.

О сроке. Внешние элементы наблюдения, Стражи, должны войти в контакт с контрольным устройством только в определенный программой момент, который еще не наступил, и получить соответствующую команду: либо разблокировать все имеющиеся на земле туннели, либо отсрочить возвращение людей до очередного определенного программой момента.

— Кто все это придумал? — воскликнула Джудит.

— Контрольное устройство приступило к выполнению программы после ухода людей, хотя уход людей заложен в нее как исходные данные. Устройство действует в пределах программы и другой информацией не располагает.

Павел с отчаянием подумал о том, что Наблюдатель почти дословно повторяет объяснения Стража Змеиного городка. И тот, и другой знали свои задачи, но не знали, кто задал им такие задачи…

Ему вдруг стало холодно и жутко, словно порыв пронизывающего до самого мозга ветра подхватил его и бросил в бездонное ущелье, наполненное угрюмой темнотой. Ему представился безликий великан, распирающий небо, великан с огромной метлой в когтистых уродливых лапах. Великан шагал по земле, давя необъятными медвежьими ступнями застывшие от ужаса города, и своей метлой сметал людей к черным воронкам туннелей, как сметал сор с крыльца городского Совета рыжеусый Бормотун Соломон.

Кто-то или что-то безликое и страшное в своей нездешней силе вымело род человеческий с Земли, и приставило Стражей к развеянным в разные стороны сынам и дочерям человеческим, и соорудило на земле неведомое контрольное устройство. Такое было под силу библейскому Господу, изгнавшему Адама и Еву из сада Эдемского, но Павлу почему-то казалось, что не сказочный Господь устроил все это, а совсем другие могучие неведомые силы… — так ты и не объяснила, зачем существует контрольное устройство? — обратилась девушка к своему двойнику, бывшему одновременно отражениями Джудит Шерилл и Павла Корнилова, словно они оба с двух сторон смотрелись в приставленные друг к другу зеркала.

— Контрольное устройство, действуя через Наблюдателей, анализирует состояние биосферы и на основе этого анализа может в момент, определенный программой, дать команду внешним элементам открыть туннели. Состояние биосферы постепенно улучшается.

— Биосфера… — пробормотал Павел, чувствуя, как что-то обрывается и падает у него внутри. — Ведь это… Джуди, биосфера — это… это…

— Единая термодинамическая оболочка Земли, в которой сосредоточена жизнь и осуществляется постоянное взаимодействие всего живого с неорганическими условиями среды, — отчеканил Наблюдатель.

— Состояние постепенно улучшается, — медленно повторил Павел слова Наблюдателя. — Выходит, оно было плохим. И поэтому людей… метлой…

Он ухватился за Джудит, единственную опору в расползающемся, несущемся под откос мире.

— Совершенно верно, — подтвердил Наблюдатель. — Нужно было устранить основной вредоносный фактор. Он был устранен — и контрольное устройство приступило к выполнению программы. Сейчас можно говорить о преодолении критического состояния воздушной и водной оболочек, тенденции к восстановлению растительного покрова. Процесс регенерации биосферы протекает с максимальной интенсивностью, на пределе возможностей. Прогнозы положительные.

Вот оно что. Основной вредоносный фактор… Павел внезапно осознал всю истину. Он сел на теплые плиты набережной и закрыл глаза. Он не хотел больше открывать их, потому что и с открытыми глазами всю жизнь был слепым. Он размышлял, он строил самые разные предположения, пытался найти ответы на свои вопросы — но все равно был слепым.

— Павел, тебе плохо? — Джудит теребила его за плечо. — Как это людей — метлой? Почему? Какой такой вредоносный фактор?

— Вредоносный фактор — это люди. Наши предки, — ответил он, не поднимая головы. — Я тебе все объясню.

Когда-то в детстве он любил по утрам лежать, разглядывая стену возле кровати. На оструганных досках темнели пятна сучков, вились нити древесных волокон, виднелись следы рубанка. Он всматривался в эти пятна и линии, и в какой-то предвкушаемый им момент зрение словно преображалось — и переплетения линий и пятен превращались в головы медведей, лодки с гребцами, причудливых обитателей иорданских омутов, перекошенные незнакомые лица, странные цветы. Целый мир проступал из обыкновенной стены — стоило только внимательно приглядеться. Какой-то неуловимый миг — и из хаоса рождались картины…

И вот сейчас тоже — родилась картина. Нет, не Бог, и не безликий чудовищный великан изгнал людей с земли. Подметальщики вроде рыжеусого Бормотуна Соломона, совершая свой повторяющийся раз в миллионы лет обход всех миров, дошли до Земли и обнаружили, что воздух, вода и почва страшно загрязнены потомками некогда изгнанных из Эдемского сада Адама и Евы, и пересохли моря, и леса превратились в пустыни, и погибает зверье, и нечем дышать на Земле. Подметальщики заставили людей уйти по туннелям в другие миры, а чтобы люди не погибли там — избавили их от болезней и даровали способность почти не нуждаться в хлебе насущном. Да, люди медленно чахли, оторванные от родной почвы, но по-другому, наверное, было нельзя поступить. Подметальщики закрыли Землю, помогая природе залечивать тяжелые раны. Они спасали людей и спасали Землю от людей.

«Господи, я ведь не мог даже представить!.. — с отчаянием думал Павел. — Стражи здесь ни при чем, Стражи — просто слуги неведомых хозяев, и не Стражи виноваты, и не хозяева их, а мы, именно мы, люди, человечество, уничтожившее рай земной…».

Накатывалась горечь и ложился на плечи тяжелый груз вины. Общей вины.

Изгнали — виноватых. Никому не ведомо, кто были эти подметальщики может быть, подметальщики Господни? — и где они сейчас, и что побудило их наводить чистоту — но сделали они, вероятно, единственно правильный шаг. Просто вымели метлой, всех подчистую, всех неразумных людей, отравивших собственный единственный и неповторимый мир…

Кто они, неведомые подметальщики? Длится их день миллионы лет — и чистыми становятся миры. Вновь придет человек — чтобы все повторить?.. Человек вернется на землю — когда?

Павел поднял голову.

— А ключ? Ключ от туннеля остался?

Наблюдатель удивленно посмотрел на него, и так странно было видеть удивление на отражении своего собственного лица! Павел сбивчиво пояснил:

— Страж открыл туннель ключом — а где теперь ключ? Ведь Стража нет. Туннель открыт?

— Мы можем вернуться? — торопливо добавила Джудит.

Лицо Наблюдателя стало серьезным.

— Туннель закрыт. Закрыты все туннели. Тот артефакт, который вы называете ключом, больше не существует. Программой не предусмотрено возвращение людей на Землю раньше срока. После вашего появления, вероятность которого даже не предполагалась, проведена коррекция программы. Внешние элементы наблюдения, то есть Стражи, владеющие пятью остальными ключами, смогут открыть туннель только в срок, определенный программой.

— Значит, мы не сможем вернуться за другими? — растерянно спросил Павел.

— Именно так. Туннели откроются только в срок, определенный программой.

— Но когда, когда наступит этот срок? — Павел вскочил и оказался лицом к лицу со своим невозмутимым двойником. — Контрольное устройство, программа знает этот срок?

— Момент контакта внешних элементов наблюдения с остальной системой заложен в программу, но станет известен только при его наступлении.

— Понятно, — с горечью сказал Павел. — Другими словами, неизвестно, через сколько лет…

— Именно так.

«Совсем как начало сезона дождей», — обреченно подумал Павел. Раз в год под вечер наползают из-за Иордана тяжелые черные тучи, всегда появляясь со стороны геннисаретского озера, и растекаются по небу, и тащат за собой ночь. И два, и три, и четыре дня может быть затянутым небо, но земля еще остается сухой, и непонятно, когда же начнется долгий, долгий дождь. И только когда на обращенное к небу лицо упадет первая капля, и только когда зашуршит по деревьям, и застучит по крышам, и защелкает по капоту автомобиля во дворе, и забулькает в бочке с водой — станет, наконец понятно: начался сезон дождей.

Горько, горько, горько было на душе… Рушить преграды, лезть напролом, прощаться с жизнью — и в результате оказаться в одиночестве на долгожданной Земле. Сколько бродить им, одиноким, вырвавшимся из клеток, по пустым городам? До смерти? А как будет жить оставшийся в живых, и кто похоронит его?

«Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас». Выходит, ты прав, Проповедник? Вот появились вновь на Земле Адам и Ева, такие же одинокие, как те, самые первые люди, но кто расскажет о них, Павле и Джудит, пришедших на безлюдную Землю?.. И первым ли был Адам? Может быть, подобное уже было в веках, прошедших до того, как Господь вдунул в лицо его дыхание жизни?

Закрыты в Эдеме… Навсегда закрыты в Эдеме. Ну почему за грехи предков всегда приходится расплачиваться потомкам? Кто установил это несправедливое страшное правило? Почему, почему они должны страдать по вине тех, кто был до них на земле? И почему — кто ответит? — почему те, ушедшие, жили только своим днем? Почему не думали о тех, кто придет позже? Кто уже пришел…

Не было ответа…

Не хотелось верить. Ни о чем не хотелось думать. Бледное лицо двойника маячило рядом — и Павел замахнулся. И не смог удержаться от бесполезного удара по воздуху.

— Не верю! Я открою туннель! — выкрикнул он в неподвижное бледное лицо напротив и схватил за руку печальную девушку. — Вот увидишь, я открою туннель!

Он быстро зашагал по плитам, и Джудит молча последовала за ним. Прежде чем вновь углубиться в полумрак спящего города-леса, Павел оглянулся. Наблюдатель застыл у ограды набережной и смотрел им вслед. С сожалением?..

…В высокой траве, уже загладившей их утренние следы, лежали два плаща. Над холмом тараторили птицы, будоража пронизанный солнцем, но все же прохладный воздух. Холм казался самым обыкновенным, он молчаливо возвышался над деревьями, словно и ведать не ведал о каких-то туннелях, соединяющих миры.

— Ну, держись!..

Павел чувствовал, как копится, собирается сила, как разгоняет мрак пронзительное солнышко.

«Откройся! Откройся! Откройся!..».

Девушка смотрела на него со страхом и мольбой, и он неустанно посылал и посылал мысленные приказы — но холм ничуть не менялся, и все так же качалась под ветром желтеющая трава.

— Нам не вернуться, Джуди, — с отчаянием сказал он, вытирая горячий пот, разъедающий глаза. — Мы ничем не сможем им помочь. Я бессилен, понимаешь? Бессилен!..

И опять горечь, всепоглощающая горечь хлынула в сердце, и с ненавистью взглянул он на созданный бездумными предками дряхлый город, застывший под небом бесполезным нагромождением старых домов. Его ненависть ураганом промчалась над деревьями — и деревья падали, заставляя пестрым облаком упорхнуть в небо перепуганных птиц, его ненависть вгрызлась в равнину — и прочертили землю глубокие борозды, обнажая переплетения бурых корней, его ненависть обрушилась на серые здания — и рухнули старые стены, и клубящееся облако пыли встало на месте города и затмило солнце. Крик Джудит, ее расширенные от ужаса глаза, ее горячие руки, хватающие его за шею, пригибающие к земле… Грохот, треск… Слабее… слабее… Тишина…

Он обессиленно упал в траву и почувствовал, что превращается в облако серой пыли…

…И были какие-то долгие-долгие видения, проступали туманные бледные лица с глазами, переполненными печалью, и чьи-то руки неуверенно простирались к невидимому небу и бессильно опускались, пропадали в унылой мгле. Накатывался волнами печальный гул, то усиливаясь, то растворяясь в безмолвии. Стелилась над пустынным серым пространством унылая мгла, и холодом веяло от нее, холодом и безысходностью. Это длилось вечно…

Он рванулся, закричал, пытаясь выбраться из холодной мглы, — и вдруг почувствовал теплое прикосновение. Теплые руки обняли его, и возникло встревоженное лицо девушки, и длинные золотистые волосы щекотали его губы.

Он бережно и крепко прижал к себе Джудит — и печальный сон улетучился, исчез в утреннем воздухе. Занималось очередное чистое тихое утро и парили в небе розовые облака, и что-то серебрилось на траве под бледным солнцем. Утро было холодным, и близилось время зимы.

Они стояли на вершине холма, и печальное утро обтекало их, наливаясь светом, заполняясь проснувшимся ветром. Вокруг простирался Эдемский сад, и пусто, пусто было в саду, и не было Господа Бога — только холодное чистое небо, залечившее раны свои и давно забывшее тех, кто жил здесь когда-то.

Павел обвел взглядом деревья, поверженные его бессмысленным яростным порывом.

«Я должен вернуть людей. Я должен открыть туннель. Я должен вновь встретиться с Наблюдателем и разузнать все-все о контрольном устройстве, и открыть, обязательно открыть туннель. Постараться вернуть людям Землю…».

Он выпрямился навстречу ветру. Девушка с надеждой смотрела на него.

— Что будем делать, милый?

— Будем жить.

— Будем жить… — повторила Джудит и неуверенно улыбнулась.

Холодный ветер с разбега бросался на холм и шуршал, шуршал сухими листьями, и серая птица металась над ворохом сломанных ветвей и жалобно кричала, словно оплакивала гнездо, уничтоженное человеком, который вновь, после многих-многих лет, появился на Земле.

БЕЗ МАСКИ.

«…Он выпустил из рук горячий лучемет и бросился к оплавленной выстрелами стене, перепрыгивая через холмики пепла, оставшиеся от хранителей Черных Книг. Девушка лежала на каменном возвышении в углу полутемной пещеры и измученно улыбалась, глядя на него полными слез глазами. Он разорвал веревки, опутывающие ее запястья, и придвинулся губами к ее губам…»

Я хмыкнул и поставил на полях знак вопроса. Герой рукописи явно тянулся в супермены, он не только голыми руками рвал не гнилые, надо думать, веревки, но еще и перемещался с помощью губ. Если, конечно, я правильно понял автора. Как бишь его зовут? Я разыскал первую страницу этого шедевра. Ага, Александр Константинов. «Время собирать камни». А также грибы и зерновые культуры.

Все. На сегодня хватит. Если начинаешь злиться по пустякам — значит, пришло время собирать бумаги и кончать работу. И, между прочим, было уже без чего-то там шесть. Я уложил в папку недочитанную рукопись фантастической эпопеи Александра Константинова и встал. Протиснулся между столом Галки (у нее простудился Славик и объявления пока принимал я) и столом Цыгульского (он умчался лепить интервью с каким-то залетным то ли йогом, то ли экстрасенсом, и отвечать на телефонные звонки, адресованные ему, приходилось тоже мне), итак, я протиснулся между столами, присел на подоконник и выудил из печки сигарету.

Распахнутая форточка всасывала уличную сырость, в туманном ореоле парили над мокрым асфальтом похожие на НЛО фонари, безнадежно атакуя полумрак ноябрьского вечера, прохожие брели по лужам, прикрываясь щитами зонтов. Я глядел в окно и думал о том, что сроки подписки уже на излете, а страничка фантастики готовящегося субботнего номера пока похожа на снега Килиманджаро. Александру Константинову явно придется собирать свои камни в другом месте. Не у нас. Не в нашей славной профсоюзной газете. Впрочем, на моем столе, в толще бумажных завалов покоились целых две рукописи, которые я еще не успел просмотреть. Но если и они окажутся на уровне творения собирателя камней…

Оставалась надежда только на четверг и пятницу — и если надежда не оправдается, думал я, придется срочно затыкать дыру чьим-нибудь переводом, который еще можно раздобыть. Мда-а… Я выщелкнул окурок в форточку. Великое, сложное, удивительное дело — битва за подписчиков. Второй год я применял в этой битве оружие фантастики и толк, судя по тиражу, все-таки был. Не буду утверждать, что газету читали только из-за фантастики всякой интересной и полезной информации хватало, — но мой камешек все-таки лежал в этом фундаменте.

В конце концов, можно было залепить пробоину собственным рассказиком о детях, играющих в звездоплавателей, но, честно говоря, он мне не нравился. Писал я его, в общем-то, для галочки, дабы реализовать пришедшую в голову идею — не пропадать же ей, бедняжке, невоплощенной — вот и получилось именно для галочки. Кто-то из известных или полуизвестных, помнится, писал, что нет, мол, для него большего удовольствия, чем создать в воображении завершенное произведение, а потом дать ему возможность раствориться без следа. Рисовался ли тот известный или так и поступал на самом деле — неведомо никому, кроме Бога, как говорил платоновский Сократ. Итак, дети-звездоплаватели не годились, а очередную идею я собирался воплощать только с утра в субботу, потому что на работе занимался работой, а вечерами не хотелось ничего делать, а хотелось спать — вероятно, влияла гнусная ноябрьская сырость. Было в моей почте и кое-что другое, но все не то, не то…

За стеной размеренно запищало радио («Московское время — восемнадцать часов»), я закрыл форточку и направился к вешалке забирать свою одинокую куртку. И в это мгновение дверь распахнулась, с шорохом затрепетали бумаги на столах, лампа дневного света под потолком несколько раз мигнула, и даже радио за стеной, кажется, начало заикаться — потому что произошло явление Залужной. Залужная никогда не входила и не врывалась, и не влетала. Она именно являлась. Многое теряет тот, кто не знает Залужную. Я замер, не дойдя до вешалки.

— Леха, привет! — с ходу сказала Залужная. — Автоматы, сволочи, не работают, не дозвонишься. Вот тебе клевая тема: пришельцы, сволочи, явились из супергиперполя и специально портят автоматы, чтобы никто не мог ни к кому дозвониться. Ни в милицию, ни к этим… А потом порабощают и устраивают тут всякие штуки, знаешь, по Шопенгауэру?

— Здравствуй…

Это было все, что я успел вставить. Залужная почти никогда не слушала того, кого избрала объектом словесной атаки. Напор ее слов был подобен девятому валу с картины Айвазовского или даже цунами.

— Я тебя два часа вызваниваю, пришлось переться через полгорода, продолжала Залужная, водружая на Галкин стол полупрозрачный пакет с какими-то бумагами. Говорила она без запятых и прочих знаков препинания, они просто не поспевали за ее стремительной речью. — Едем к Наташке на Хутора, Сашка Назаренко сказал, что она взяла одну клевую штуку для Гриши на пару дней, и ты тоже посмотришь. Какой-то медный или кафельный, не помню. Надо кафель в ванную где-то раздобыть.

Залужная уже сидела возле Галкиного стола, распахнув пальто, положив ногу на ногу, дымя «примой» и стряхивая пепел в корзину с бумагами. И продолжая говорить. Я не спеша натянул куртку и покосился на бумажные Эвересты моего рабочего места. Все-таки нужно бы найти те две непрочитанные рукописи и посмотреть дома после традиционной вечерней яичницы и чая. А вдруг?..

— …представляешь? — развивала какую-то тему Залужная. — Проступила какая-то черная жидкость прямо сквозь линолеум, около холодильника, а там ведь пол бетонный, Олька перепугалась, соседа позвала, а тот бухой, как обычно, кошка лакала — и ничего…

— Олька… — машинально пробормотал я, роясь на столе в поисках рукописей. — Что за Олька?

Ларису Залужную я воспринимал как стихийное бедствие. Я стоически выслушивал все ее бесконечные истории о полуизвестных или вовсе неизвестных мне Сашках, Надьках, Наташках и Валерках. Эти истории были той самой словесной рудой, в которой попадался иногда грамм-другой радия. Именно Лариса натолкнула меня на идею «Музыки желаний» — по-моему, самого удачного моего рассказа.

— Ты что, Леха, совсем заработался? Васильева Олька, какая же еще! И вообще, мы будем ворошить макулатуру или мы поедем к Наташке?

Я, наконец, разыскал рукописи, повернулся к Ларисе и ответил неторопливо, вдумчиво и убедительно, как и нужно было отвечать Ларисе:

— Ты можешь ехать к Наташке, равно как к Ольке и Надьке, а я не поеду сразу по трем причинам. Во-первых, я никогда не слышал о Наташке с Хуторов, во-вторых, Хутора — края неблизкие, а в-третьих, нет материала в номер. Почитаю сегодня вот это, — я помахал свернутыми в трубку рукописями, — и если там белиберда — придется где-то добывать перевод. Так что… — Я развел руками.

— Тебе явно нужно отдохнуть, — заявила Лариса и встала. — Я же тебе объясняю, у Наташки клевая штука для Гриши, вы с ним договоритесь и он переведет. Ну тот, медный какой-то, что ли, я же тебе говорила, чем ты слушаешь?

— Кто медный? — переспросил я. К Ларисе все-таки трудно было привыкнуть, хоть я и пытался уже не первый год. — Медный змий в пустыне? Медная гора вместе с хозяйкой?

— Чувак медный! — воскликнула Лариса, хватая свой пакет. — Чу-вак, понимаешь? Написал эту штуку Медный. Роберт или Рональд, нет, Роджер, веселый Роджер! Роджер Медный! Или Чугунный. В общем, какой-то металлический. Фамилия такая.

Я, кажется, наконец-то сообразил и тихо произнес, подавшись к нетерпеливо постукивающей носком сапога Ларисе, боясь поверить ворвавшейся в комнату удаче:

— Желязны? Роджер Желязны?

— Точно, Желязны. — Лариса рассмеялась. — А я — Чугунный! Будешь с тобой чугунным! Очугунеешь, пока до тебя дойдет.

Да, это, кажется, была удача. Роджер Желязны. Незнакомая мне Наташка раздобыла для Гриши книгу знаменитого американского фантаста. Гриша спец в английском, значит, речь, скорее всего, идет об оригинале. И если Гриша мне быстренько переведет, хотя бы отрывок — дадим с продолжением, — то субботний номер вытащен.

— Почему мы еще находимся здесь, а не у Наташи? — поинтересовался я, увлекая Залужную к двери. — По-моему, Наташа уже заждалась!

И по пути к остановке, и во время долгого ожидания на остановке, и в переполненном автобусе, пропахшем сырой одеждой и содрогающемся от простуженного кашля и переругивания пассажиров, Лариса ухитрялась тараторить не переставая, словно неугомонное радио в пустой квартире. Если бы я ее исправно слушал, то усвоил бы целые блоки информации и дезинформации в количестве, достаточном для возведения крупноблочного жилого массива типа этих самых Хуторов. Но я почти не слушал Ларису, занятый своими мыслями, и лишь иногда улавливал знакомые имена. Залужная рассказывала что-то об Ольке, Волкове и Гурьянове.

Это были действующие лица из круга нашего общения. У нас вообще была довольно своеобразная компания совершенно разных людей, не более похожих друг на друга, чем стеклышки в калейдоскопе, но, как те же самые стекляшки, составляющих оригинальный и радующий глаз узор. Судите сами. Бывший учитель Волков, ныне процветающий работник прокатного пункта видеокассет при каком-то там молодежном объединении, которых сейчас развелось как саранчи египетской. Человек думающий, склонный пофилософствовать, хотя и несколько подкошенный нынешней тотальной переоценкой ценностей. Художник Гурьянов, Иероним Босх нашего времени, любитель крепко выпить как в обществе, так и без. Еще один художник, Грига, он же по совместительству переводчик с английского. Личность неопределенная, бородатая, проживающая (кажется, даже без прописки) в предоставленной райисполкомом мастерской в оклеенном газетами полуподвале. Труженица завода бытовых машин Люда Каледина, одинокая и ненавязчивая, но тянущаяся к интеллектуальному общению. Люда приехала к нам в Степоград сравнительно недавно и временно ностальгически рассказывает о милых ее сердцу Тетюшах, оставшихся без нее где-то то ли в Удмуртии, то ли в Башкирии. Экс-балерина Васильева, «Олька» по терминологии Залужной, некогда битая мужем и ушедшая от него. Она время от времени становится свидетельницей полета и посадки на окраинах города разнообразных НЛО; случалось ей присутствовать и при других странных явлениях и именно у нее, по рассказу Залужной, проступила сквозь пол на кухне некая черная жидкость, явный признак полтергейста. Музейный работник Карбаш, умеющий интересно рассказывать и изображать в лицах, но вечно занятый какими-то своими производственными проблемами и потому довольно большая зануда. Еще один представитель славного племени художников, учительница Ира Жантария, натура любопытная, но для меня несколько туманная, поскольку я редко вижу ее в нашей компании (а встречаемся мы нерегулярно, заранее такие встречи не планируя, в разных местах и в разном составе).

Залужная. О ней разговор особый. Кроме работы воспитателем подростковой группы в нашей психбольнице, она еще пишет стихи, философствует похлеще Волкова, экстрасенствует на уровне Джуны, а еще вычисляет будущее на манер Ванги, общается с барабашками и этими самыми микролептонными структурами, образующими неведомое поле после ухода из жизни биологического объекта, как это делает полтавская журналистка Машкина, контактирует с инопланетянами всех мастей и оттенков, буквально заполонившими нашу скромную планету, демонстрирует пресловутое прилипание утюгов к коже и вообще… И вообще, если где-нибудь появляется сообщение о чем-то необычном, идущем вразрез с нашей старой доброй ортодоксальной материалистической наукой, — спустя некоторое время такое же необычное, по рассказам Ларисы, происходит и с ней. Не человек, а средоточие самых разнообразных чудес.

И, наконец, я. Теперь уже одинокий, бывший широкопрофильный корреспондент заводской многотиражки, а ныне сотрудник областного издания, не имеющий, не пребывавший и не участвовавший. Но склонный считать себя писателем-фантастом. Конечно, не уровня Роджера Желязны, но, хочется верить, и не уровня этого Александра Константинова.

На Хуторах мне еще не приходилось бывать и, следуя сквозь грязь за целеустремленной Ларисой, я сделал вывод, что думал об этом отдаленном районе несколько абстрактно и слишком хорошо. Как о крупнейшем достижении в решении жилищной проблемы. Еще совсем недавно здесь лежал чуть ли не самый плодородный в мире чернозем — но кто-то где-то когда-то утвердил очередной генеральный план развития Степограда — и чернозем сняли бульдозерами и куда-то увезли (может быть, отправили на экспорт за валюту?), и бывшие поля превращались в котлованы, и с грохотом вгонялись в землю сваи, и разбегалась, разлеталась и расползалась местная живность, и двинулась в степь армада подъемных кранов, этих железных зверей нашего века.

Вот так и поднялись в бывшей степи однообразные многоэтажные здания, сбившись в унылое стадо, застывшее среди всякого строительного мусора, открытых канализационных люков и коммуникационных траншей, небрежно забросанных землей, просевшей после первого же дождя. Хутора были обычным «спальным» микрорайоном, и каждое утро несколько тысяч человек, ругаясь и проклиная советскую власть, отправлялись отсюда в город на работу, и каждый вечер, продолжая ругаться и проклиная советскую власть, возвращались в свои квартиры. Основания для проклятий были, потому что на Хуторах царило абсолютное бездорожье. В этом я убеждался все больше и больше, пробираясь в дебри многоэтажек и уже не выискивая в полумраке, где посуше, потому что посуше не было нигде. Мир был очень сырым, мир был переполнен грязью, и в этом мире приуныла и умолкла даже неугомонная Лариса, лишь время от времени издавая невнятные восклицания. Я, чтобы не очень расстраиваться от соприкосновения с действительностью, пытался сосредоточиться на мыслях о теплой и сухой квартире неведомой мне Наташи, где ждет нас книга известного фантаста, и отбрасывал, как несвоевременные, мысли о предстоящем обратном пути.

Вокруг светились многочисленные окна, словно какой-то великан развесил в ночи разноцветные гирлянды. И вновь, как не раз уже, вспомнились мне строки давнего моего неудачного рассказа, написанного четыре тысячи вечеров назад, тысячу отпечатанных на моей серенькой «Любаве» страниц назад, двадцать тысяч нужных и ненужных встреч назад. Вот они, примерно: «Известным он решил стать после того, как ехал однажды на электричке из Москвы в аэропорт, возвращаясь из командировки. Уже стемнело, за мутным стеклом вагона проплывали гигантские коробки новых домов и светились тысячи окон. И вдруг его ошеломила отчетливая, горькая и пронзительная мысль: он затерян в огромном мире. Никто из людей, живущих за этими тысячами окон, не знает и никогда не узнает, что есть на свете некий человек, который едет сейчас в полупустом вагоне пригородного поезда и скоро улетит туда, где никто, кроме горстки сослуживцев и соседей по лестничной площадке, тоже его не знает.

«Что значит мое имя для миллионов людей? — думал он, как завороженный глядя на вереницы окон. — Мое имя для этих миллионов — ничего не значащий звук».

И ему стало на мгновение неуютно и страшно. Потом он начал читать захваченный в дорогу журнал, и эта острая и горькая мысль растворилась, затихла в глубине. Но не надолго…».

— С-собаки! Гегеля на них не найдется! — с чувством произнесла Лариса, возвращая меня к действительности.

Мы брели мимо мусорных баков, обломков плит и куч земли. Кое-где под балконами стояли самодельные скамейки, и на скамейках, и на бортиках детских песочниц, призванных символизировать здешнее счастливое детство, и на обрезках каких-то труб группками сидели подростки в куртках и спортивных шапочках — сидели как-то тихо и обреченно, словно и не надеясь на то, что когда-нибудь ударят морозы и ляжет поверх грязи чистый-чистый снег, и великодушная природа скрасит неприглядность творения рук человеческих.

— Дурдо-ом, — утомленно и протяжно выдохнула Лариса. — Похлеще нашей психушки. Я у Наташки месяца полтора назад была, так ведь сухо же было! Знала бы — хрен бы поперлась!

— В земле и небе более сокрыто, чем снилось твоей мудрости, Лариса, ответил я бессмертными словами шекспировского героя. — Что там по этому поводу говорит твой Шопенгауэр?

— А! — отмахнулась Лариса. — Я с Наташки за такое путешествие коньяк сдеру. Могла ведь и предупредить! Ну все, последний бросок. Вон ее подъезд — там, где мотодрын.

Я огляделся. Уличные фонари, вероятно, не были предусмотрены проектом, основным источником освещения служили окна и редкие прожекторы на крышах домов, расположенных без всякой видимой системы. Справа от нас мигал неоновой вывеской стеклянный куб какого-то магазина, голубые дрожащие буквы складывались в явно не наше слово «Стеогад», в котором, как в примитивной телевикторине, можно было при желании угадать название нашего славного города. Слева вырисовывалось что-то аморфное, недостроенное, может быть, детский сад, а может — пивбар на сотню посадочных мест. Прямо по курсу за трансформаторной будкой вздымались две многоэтажки, почти соприкасаясь боками, и возле одного из подъездов стоял мотоцикл с коляской.

— Ура! — сказал я, с трудом переставляя ноги (к подошвам прилипло по пуду первосортной грязи). — Да здравствует твоя Наташка, Роджер Чугунный и коньяк!

У Наташи мне понравилось. У Наташи было хорошо. У Наташи не было грязи, унылой измороси и коричневых луж. Коньяка, правда, тоже не было, но зато имелся изумительный горячий кофе — раритет по нынешним голодноватым временам. Наташа оказалась очень миловидной улыбчивой блондинкой того неопределенного возраста, когда, по-моему, можно дать женщине и двадцать пять, и на десяток больше. Чувствовались в ней уют и та умиротворенность, что лежит на ликах созданных иконописцами богородиц. Подтверждением моего первого впечатления о Наташе явилась стоящая на столе швейная машинка и круглая плетеная корзиночка с разноцветными клубками ниток и вязальными спицами. Непонятно было, что же помешало Наташе создать семью или что привело к распаду семьи — а в том, что в этой однокомнатной квартире Наташа живет одна, у меня не было никакого сомнения — Лариса никогда не общалась с замужними.

Когда поток ларисиного красноречия по поводу погоды и коварства Наташи иссяк, она в присущей ей манере представила нас друг другу. («Это моя Наташка. Клевая чувиха. А это тот самый Леха, я тебе говорила, старается Лема перепрыгнуть, только прыгает не туда, а вообще нормальный чувак. Дай ему этого американского чувака и гони коньяк»). И ушла в ванную отмывать свою, а заодно и мою обувь. Помнится, когда впервые, лет десять назад, я прочитал стихи Залужной, то не поверил, что вот эти проникновенные, паутинкой бабьего лета парящие строки, сотворила громоподобная бесцеремонная женщина, во времена былинные бывшая игроком сборной города по ручному мячу.

Наташа вручила мне аккуратно обернутую белой бумагой книгу и незаметно вышла — где-то в отдалении зазвенела посуда и захлопала дверца холодильника — а я сел в кресло под торшером, спрятав ноги в промокших носках под полированный журнальный столик, в центре которого лежала красивая вязаная белая салфетка.

Да, это был именно Роджер Желязны. Страшно подумать, сколько уже лет назад я учился в школе, как тогда говорилось, «с английским уклоном». Этот английский уклон давно пропал за ненадобностью, но кое-что еще осталось по углам — на уровне понимания отдельных слов и даже предложений — и я с грехом пополам одолел первые страницы. Потом появилась говорливая Лариса, потом Наташа принесла кофе и бутерброды, и я отложил книгу, уверенный в том, что Роджер Желязны с помощью Гриши, безусловно, спасет мой субботний выпуск.

В общем, вечер удался на славу. И сухо было, и тепло, и кофе… И безотказно работал словесный брандспойт Залужной, и темнота ласково терлась в стекло сырым боком, и Наташа все чаще встречалась со мной взглядом и едва уловимо улыбалась, медленно перебирая пальцами светлые волосы у виска. Так начиналось…

Я сидел и прислушивался к себе, я удивлялся себе, я не мог поверить себе. Я давно жил один, я запер прошлое в тяжелый старый сундук, и ночью, распахнув окно, выбросил ключ в душную темноту, а потом тащил огромный сундук по спящим улицам, спотыкаясь, падая и разбивая колени, — и столкнул с моста. И бродил до утра, искренне желая, чтобы рассвета больше не было в этом мире. Я давно жил один, я привык жить один, я дал себе слово ни о чем не вспоминать, и дал себе слово больше не повторять этот путь. Мне казалось, что я навсегда сыт по горло своим прошлым…

Но встречались наши взгляды, и Наташа едва заметно улыбалась, перебирая светлые волосы. Был вечер. День первый.

Мы пили кофе в уюте и тепле, а Залужная вдруг заторопилась, заспешила домой, словно только сейчас вспомнив, что завтра не воскресенье, а четверг и всех нас ждет работа. Чертовски не хотелось уходить — вновь предстояло пересечь без подручных средств какое-то совершенно венерианское Море Грязи, и разве только потому?.. Я попробовал было намекнуть на еще одну, кажется, пятую или шестую чашку кофе и Наташа, бросив на меня быстрый одобрительный взгляд, уже поднялась и направилась в сторону кухни, но Лариса вскочила с дивана и решительно заявила:

— Нет, Наташка, хватит кофе лакать! Нам еще переться, да еще автобуса ждать. Мне завтра к семи к моим недоразвитым. Леха, собирайся! Книжку не забудь.

Мы с Наташей улыбнулись друг другу на прощание, и я успел узнать ее телефон, и сразу и намертво запомнил эти шесть цифр, а потом Лариса потянула меня к лифту, бормоча что-то о кофе, грязи и погоде.

А погода ничуть не изменилась, в этом мы убедились, выйдя из подъезда. Было все так же сыро, да еще и холодно вдобавок, потому что с окрестных полей дул неприятный порывистый ветер. Часы мои показывали половину двенадцатого, однако, несмотря на столь позднее время и премерзкое состояние атмосферы, подростки продолжали нести вахту в этих междудомных пространствах, которые язык не поворачивался назвать дворами. Я подумал, что мы в пятнадцать лет не сидели возле дома, мы шумной оравой болтались по вечерним улицам, лихо курили и гоготали под фонарями на перекрестках, и пели под гитару дурацкие песни, которые тогда вовсе не казались нам дурацкими, и наперебой острили вслед спешащим в общежитие студенткам.

Подростки Хуторов не имели возможности бродить по окрестностям слишком грязными были окрестности.

Я вновь переживал только что состоявшуюся ничем, на первый взгляд, не примечательную встречу. Я пытался разузнать у Залужной о Наташе: кто она, что она, давно ли знает ее Залужная, но Лариса по обыкновению своему меня не слушала, чертыхалась, говорила о чем-то своем и временами восклицала: «Нет, Леха, признайся: спасла я тебе субботний номер или не спасла?» — и я признавался, и мы договорились, что Лариса завтра разыщет Гришу, отдаст книгу и в пятницу принесет перевод, сколько там Гриша успеет, а как воздать Грише — это уже моя забота.

Так мы добрались до остановки и перекурили в ожидании автобуса. Ноги у меня совершенно промокли, и я чувствовал себя очень неуютно. Вокруг было тихо и пусто, все, кому надо было покинуть Хутора, уже покинули их и давно сидели у телевизоров или и вовсе спали. Утекали последние минуты очередных суток и я уже начал подумывать о том, что никакой автобус до утра не забредет в эти окаянные края, и придется идти к цивилизации по выбитому дождями и колесами асфальту, уповая на шальное такси. Лариса повествовала о происшедшем с ней очередном приключении. Будучи дома на больничном по случаю простуды, она вдруг, по ее словам, почувствовала необычайную слабость и желание немедленно бросить пост у газовой плиты и лечь на диван. Она подчинилась этому странному то ли желанию, то ли даже требованию, легла — и глаза ее сами собой закрылись и в голове замигала огненная формула: дубль-ве или, скажем, дабл-ю в квадрате. А потом формула пропала, но непонятная слабость не давала возможности подняться с дивана, и только запах сгоревшей картошки… Тут Лариса прервала рассказ, потому что из-за поворота огненной приятной формулой полыхнули фары автобуса.

Автобус переплыл лужу и с треском распахнул дверцы. Из салона, брезгливо морщась и подбирая полы плащей, посыпались в грязь последние поздние хуторяне. Лариса вскочила на подножку, я собирался последовать за ней и нашаривал в кармане талоны, и вдруг заметил в маленькой колонне, двинувшейся в нелегкий путь, Костю. Костя удалялся, засунув руки в карманы короткой куртки, в своей обычной бело-голубой динамовской спортивной шапочке, и смотрел под ноги, хотя и не делал никаких попыток выбирать, где почище.

Двери с шипением начали закрываться и я заторопился в автобус. Попытался еще раз увидеть Костю из окна, но увидел только свое нечеткое отражение. Автобус рывком тронулся и я едва удержался на ногах. Извлек талоны, клацнул компостером и сел рядом с Залужной.

— Кого ты там обнаружил? — зевая, поинтересовалась она.

— Соседа. Парень в десятом классе, завтра в школу, а пошел куда-то на ночь глядя.

— Пассия, — расслабленным голосом отозвалась Лариса. — Самый возраст по пассиям ходить, стихи в подъездах читать. Пейзанки, то бишь хуторянки, тоже любить умеют.

Я покосился на нее и промолчал. Конечно, Костя вполне мог направляться на свидание, я в пятнадцать лет тоже околачивался под окнами одноклассниц, но вот только время… Как-никак, первый час новых суток.

Так получилось, что в свою теперешнюю квартиру, доставшуюся мне после развода по обмену, я въезжал в то же время, когда в соседнюю въезжали Рябчуны. До этого они несколько лет жили в столице, но вынуждены были вернуться в полупровинциальный Степоград, дабы присматривать за одолеваемой болезнями матерью Бориса. Костиного отца. Борис устроился в наш сельхозинститут, Марина работала в школе. Нельзя сказать, что мы уж очень дружили, но друг к другу захаживали и были в хороших отношениях. Чаще всего я общался с Костей — спокойным, рассудительным долговязым подростком, увлекавшимся, как это ни странно в наше время, чтением. Не восточными единоборствами, и не тяжелым роком вперемешку с «Ласковым маем», и не хождением в видеосалоны, где на экранах однообразно восклицали и всеми возможными способами лупцевали друг друга мускулистые человекоподобия, а именно чтением. Книгами. Книг у меня было немало. Пожалуй, они были единственным богатством, которое я накопил, не считая серенькой моей «Любавы», и Костя иногда вечерами заходил ко мне, возвращал прочитанные книги и брал новые. Мы обменивались мнениями, просто говорили, и мне были интересны наши разговоры, потому что я на двадцать с лишним лет обошел этих сегодняшних подростков, и хоть и помнились мне мои пятнадцать — далеко уже уплыли мои пятнадцать… Видимо, наши разговоры были интересны и Косте, потому что он никогда не торопился уходить. Правда, последние недели две он не появлялся.

И вот еще почему мне нравилось общаться с Костей: он напоминал мне мою дочь. После размена квартир Ира ко мне не заходила, и не звонила на работу, и я тоже не искал встреч с ней, потому что считал: если не звонит и не заходит — значит, ей неплохо и без меня.

— Ты что, Леха, заснул? — сказала Лариса. — Фантастические сны наблюдаешь? Нам выползать.

Мы выползли неподалеку от центра, прошли к стоянке такси, занятой исключительно частными предпринимателями, и пожилой автоизвозчик согласился за пятерку доставить Ларису до самых дверей, хотя езды там было от силы на полтинник. Лариса забрала у меня книжку и укатила, посулив забежать на днях, а я направился домой по тихим улицам, мечтая о теплом душе и постели. Рукописи я решил прочитать на работе, на свежую голову не мог я заставить себя читать их перед сном, да и необходимость в этом отпала, потому что у меня теперь был надежный американский фантаст. И выходило, что я зря протаскал их весь вечер.

Я шел под неяркими уличными фонарями и прокручивал в памяти сегодняшнюю встречу с Наташей. И какие-то странные полузабытые воспоминания всплывали из глубины, словно не я это шагал по мокрому асфальту, и словно не было еще тысяч прожитых вечеров, а было одно безмятежное утро.

Однако наступившее утро оказалось далеко не безмятежным. Во-первых, Цыгульский явно решил обзвонить половину города, причем эта половина состояла из людей с дефектами слуха, потому что он кричал в трубку, багровея от напряжения, и заглушал все остальные звуки мира. Во-вторых, меня накрыл насморк во всем великолепии — с носовыми платками, головной болью и безудержным чиханием. В-третьих, Цыгульский в поисках своей ручки — дешевенького шарикового писала — разметал и перепутал все бумаги на моем столе и теперь повествование Александра Константинова о космическом советском супермене, перманентно полуобнаженной девушке и нехороших хранителях зловещих Черных Книг смешалось с грустной историей о каком-то Никитине и русалке, а следующий безымянный листок с ходу огорошивал залпами самоходных орудий и штурмом таинственного Дома, охраняемого инфернальными белыми полотнищами со смертоносными красными глазами…

Разобраться в этом хаосе было трудно, насморк отнюдь не способствовал улучшению настроения, а голова от криков Цыгульского болела еще сильней. Но ругаться с Цыгульским было бесполезно, вернее, нецелесообразно, как, скажем, нецелесообразно раздражаться по поводу разбитой соседским ребенком милой сердцу чашки. Он ведь не ведал, что творил. Работать в такой обстановке было невозможно, и я покинул этот бедлам и устроился в маленьком холле возле кадушки со старомодным фикусом, полной окурков и обгорелых спичек. Развернул шаткое кресло и устроившись спиной к коридору, а лицом к окну с видом на наш паршивенький дворик с покосившимся туалетом, этакое «патио» на степоградский лад, я получил возможность вдоволь начихаться и прочитать, наконец, изрядно помятые вчерашние рукописи.

На рассказ Николая Мигаева «Точка бифуркации» у меня ушло минут сорок. Мигаева я помнил еще по школе, он был на два класса старше меня и неплохо играл в хоккей. Вот уже лет десять подряд его заметки время от времени появлялись в нашей областной «молодежке». А теперь Николая потянуло на фантастику. Идея рассказа явно была обнаружена им в одной из популярных брошюр общества «Знание». Я даже помнил эту брошюру, в ней излагалась теория бельгийского ученого Ильи Пригожина. Суть ее в том, что вблизи критических точек эволюции системы, так называемых точек бифуркации, происходят значительные флюктуации. В такие моменты система словно колеблется перед выбором одного из нескольких путей дальнейшего развития, и небольшая флюктуация может дать начало эволюции в том или ином направлении. По-видимому, в такие моменты и можно сравнительно слабым воздействием направить развитие системы в нужную сторону.

Так изъяснялся и Николай Мигаев, по-своему понявший бельгийца. Вернее, его герой. Этого героя почему-то тревожило непрерывное расширение Вселенной и он решил вычислить то мгновение, когда силы разбегания сравняются с силами притяжения, то есть когда Вселенная начнет раздумывать — расширяться ей до бесконечности или прекратить это дело и начать собираться в комок. Естественно, этот момент он вычислил, выехал в нужную точку и в нужное время запустил в небо прихваченным с собой кирпичом.

И дело было сделано — процесс расширения Вселенной затормозился. О таком вот невероятном, уж действительно фантастическом событии сообщил в конце повествования автор, упомянув к тому же главнокомандующего Иисуса Навина, который, оказывается, по мнению автора, во времена библейские произнес свои знаменитые слова именно в точке бифуркации… Все. Можно ставить знак изумления. И ведь написано было на полном серьезе!

Вот такой рассказ я прочитал, расположившись под фикусом. Хорошего настроения он мне не прибавил. Я представил будущий не очень приятный разговор с Николаем Мигаевым, вздохнул, и, кончив чихать, принялся за вторую рукопись, присланную из района неким А.Демиденко.

Тут была фантазия иного рода. С помощью многочисленных слов и сложных оборотов, зачастую вступавших в конфликт с нормами правописания, автор повествовал о том далеком-далеком туманном будущем, когда люди добьются невероятных успехов в своей плодотворной мирной деятельности. И не будет, конечно, голода и болезней, и засияет в небе искусственное солнце, и на полюсах заведутся цветы, и обратятся в прах наши убогие ГЭС и зловещие АЭС, поскольку люди научатся использовать энергию времени, и с помощью чудесных приборов-репликаторов из биомассы удастся получать все-все-все, от общепитовских шницелей до суперсинхрофазотронов (опять брошюрки славного общества «Знание»!), и только звезды останутся недосягаемыми, потому как не дано человеку дотянуться до звезд и обязан он веки вечные жить на Земле, как обязаны жить в воде рыбы. И вот тогда человечество всенепременно вымрет от скуки, тихо скончается среди богатств своего изумительного рая. Такое вот печальное будущее нарисовал А. Демиденко из района.

Мне стало совсем не по себе и я уже подумывал о том, что хорошо бы уйти домой, выпить горячего чаю с водкой (адское, но иногда помогающее пойло) и залезть под три одеяла или последовать совету, вычитанному в какой-то газете: ровно минуту простоять в холодной воде, потом надеть шерстяные носки и пятнадцать минут походить по комнате (а полезный ли это совет — вот вопрос!) — но тут примчался Цыгульский и позвал меня к телефону.

Звонил художник и переводчик Гриша. Оказывается, рано утром к нему в мастерскую нагрянула страшно спешащая Залужная, подняла с раскладушки, сунула книгу, что-то протараторила взахлеб и, опрокидывая загрунтованные холсты, подрамники и банки с краской, умчалась в свою психушку. Гриша понял только одно: книга каким-то образом связана со мной — и, восстановив порядок, улегся досыпать. И вот только сейчас голод погнал его в магазин, и вот он звонит из автомата, а потом намерен продолжить сотворение шедеврально-эпохального аллегорического произведения «Свиньи периода опосля перестройки».

Частое общение с Залужной не прошло для Гриши бесследно. Он тоже начинал страдать обилием слов. Я вежливо прервал его, разъяснил суть дела и попросил бросить все и заняться переводом. Гриша некоторое время отнекивался, ему не хотелось заниматься переводом, а хотелось рисовать своих аллегорических опосляперестроечных свиней, но потом согласился. Он всегда потом соглашался — и в этом была его прелесть. Я положил трубку, на нее тут же набросился Цыгульский, нетерпеливо сопевший мне в затылок на протяжении всего нашего с Гришей разговора, и принялся лихорадочно накручивать диск, листая свой потрепанный блокнот.

Я решил навести на столе хоть какое-то подобие порядка, прежде чем идти принимать процедуры с чаем или холодной водой, пробрался на свое место и начал копаться в бумагах. И домой так и не пошел, потому что минут через двадцать к нам впорхнула Катюшенька с сегодняшней почтой, и на мой стол легли два письма. Не знаю, кто как, а я привык читать письма сразу. Другое дело, что после этого они могут проваляться у меня на столе и неделю, и две.

Цыгульский крикнул в трубку: «Через десять минут буду, а ты его тормозни!» — это был последний залп канонады, — схватил блокнот, буквально ввинтился в плащ, бросил мне от двери: «Алик, я у фотонщиков», — и, судя по скорости исчезновения, вероятно, канул в нуль-пространство. И наступила приятная тишина, приправленная легким рокотом голосов, доносящимся из отдела информации.

Кто такие «фотонщики» я не знал, но не сомневался, что Цыгульский раскрутит их на всю катушку и выжмет до упора, потому что он иначе не мог. Я повертел в руках заказное письмо, посмотрел на обратный адрес. Письмо прислал И Крикуненко из нашего райцентра Малая Лиска. Второе письмо, совсем тонкое, было местным, адресантом его значился Гончаренко Валерий Васильевич. Я нашарил в ящике стола ножницы и аккуратно вскрыл послание И. Крикуненко. И. Крикуненко представлял на строгий, но справедливый суд редакции (он так и писал в сопроводиловке: «строгий, но справедливый суд редакции») рукопись, объемом не более печатного листа, с названием, похожим на цитату:

«…И сладок сон воспоминаний».

Сегодня явно был день рукописей. Сжимая в руке носовой платок, я пробежал глазами первый абзац.

«Аверин медленно шел по вечерней улице, по грязному месиву, в которое прекратился снег под ногами прохожих. Натужно гудели переполненные автобусы, в домах зажигались окна. Люди возвращались с работы и деловито шли навстречу, и деловито обгоняли Аверина, спеша в гастроном, а он продолжал размышлять, и не знал, что же делать дальше…»

Потом я заглянул на последнюю страницу («Аверину представился бесконечный зал, тысячи кресел, тысячи экранов, и в каждом кресле опутанный проводами человек, и на каждом экране — чье-то воспоминание, как самая прекрасная в мире картина. А зрителей в зале нет. Нет»), а потом не спеша прочитал всю рукопись.

В общем-то, в литературном отношении рассказ был сделан неплохо. Правда, попадались длинноты, кое-где шла слабая пропись, и «заусеницы» не радовали глаз, но ведь была, как теперь говорится, вполне читабельна. Но вот идея… Ученый Аверин изобрел мнемовизор — аппарат, при помощи которого каждый может увидеть на экране воссозданное в цвете и звуке любое свое воспоминание. Бывший однокурсник Аверина, Швец, исписавшийся писатель, просит подключить его к опытному образцу мнемовизора, дабы вновь пережить тот вечер юности, когда впервые пришло к нему вдохновение, и вернуть таким образом способность к творчеству. Швец подключается к аппарату и не хочет возвращаться к реальной жизни. Аппарат вновь и вновь воспроизводит воспоминание Швеца, и все попытки Аверина отключить мнемовизор убеждают ученого в том, что если аппарат прекратит работать Швец умрет. Так день за днем и работает мнемовизор, воспроизводя воспоминание неудачливого писателя, без сознания сидящего в кресле, и что делать дальше — никто не знает.

«Что может быть интереснее прошлого глазами, в полном смысле глазами тысяч и тысяч очевидцев?» — думал Аверин, приступая к разработке аппарата. А получилось вот что: «Все равно, что с телевидением: мечтали о новом средстве связи, а приобрели великолепный инструмент для оболванивания. Или взять лазер: рассчитывали на применение для сугубо мирных нужд сугубо мирной промышленности, а получили очень даже эффективное оружие». Выходит, размышляет Аверин, его аппарат — тоже палка о двух концах? Сколько таких вот, подобных Швецу, в районе, области, республике и так далее?..».

И Аверин приходит к выводу, что похож на Швеца. «Все похожи на Швеца. Кто раньше, кто позже — но все сделают главное дело своей жизни — а дальше? Дальше что? Не лучше ли навсегда остаться в самом счастливом дне? Стоит ли обманывать себя надеждой на будущие лучшие времена? Неужели Швец, сам того не ведая, оказался прав?».

Я задумчиво уставился на стену, оклеенную Галкиными календарями со звездами советской эстрады. Все, вроде бы, в рассказе на месте, но вот только что-то подобное я уже где-то читал. Уход в прошлое… Воплощение прошлого… Ученый, не сумевший предвидеть последствия своего открытия или изобретения. Конечно, в фантастике, и в фантастике особенно, трудно придумать нечто действительно новое. Различные варианты контакта с внеземным (или земным, но нечеловеческим) разумом, космические путешествия, машины времени, звездные злодеи и положительные герои, а теперь еще и проблемы экологии, выживания человечества. Все это было, было, рассматривалось в разных плоскостях, под разным углом зрения, и зачастую только лихо закрученный, крепко сколоченный сюжет выручал, вытягивая бледную или давно уже неоригинальную идею.

Так ничего и не решив в отношении малолисковца И.Крикуненко, я положил рукопись на вершину бумажной горы, вздымающейся над моим столом, и распечатал второй конверт. Внутри обнаружились три листка машинописи, строк этак на семьдесят пять — восемьдесят.

Рассказ назывался «Лунными ночами», я прочитал его буквально не переводя дыхания и забыв о насморке, я прочитав, мысленно поблагодарил автора. Это было то, что надо. Я не претендовал на роль верховного судьи в вопросах фантастики, но имел свой взгляд на эту ветвь литературы, свой вкус и пристрастия. Рассказ мне понравился. Грише можно было не спешить с переводом, потому что я хоть сейчас был готов запустить рассказ в номер.

Усевшись боком к столу и крутя в пальцах незажженную сигарету (не могу курить при насморке), я еще раз прочитал эти несколько десятков строк.

«Каждый раз с приближением полнолуния он терял сон. Вечером он как всегда ложился рядом с женой и ждал, когда она заснет. Он лежал и смотрел в окно, предвкушая момент появления луны из-за крыши соседнего дома. Луна заглядывала в комнату, бледными бликами отражаясь от полированной поверхности стола, и на полу прорисовывалась четкая черная тень оконной рамы. Он осторожно сползал с дивана и шел на балкон.

В мире царили ночь и тишина. Спали дома, спали тротуары и газетные киоски, спали деревья и скамейки у подъездов. Только фонари и светофоры несли свою ночную службу. И все вокруг заполнял лунный свет.

Он сидел на балконе, подперев щеку ладонью, пристально смотрел на луну, словно стараясь изучить и запомнить все ее пятна, и мысленно был уже там, на светлых лунных равнинах, расплескавшихся до подножий изъеденных временем гор, на склонах которых жили луняшки — маленькие пушистые зверьки с круглыми изумленными глазами.

И наступал миг, когда лунное сияние окутывало его, и отрывало от старого трехногого табурета, и мгновенно переносило на лунную равнину, в мягкую светлую пыль, в которой по щиколотку утопали ноги. Конечно, он знал, что на Луне нет воздуха, но воздух все-таки был, и он дышал им, и подставлял лицо легкому ветерку, дующему из-за изломанных горных вершин. Над горами в черном небе горели роскошные звезды, окружая немигающее солнце, а сбоку тепло голубела Земля.

Он стоял посреди лунной равнины, а с горных склонов длинными прыжками спускались мохнатые луняшки, подбегали к нему и затевали хоровод на равнине под звездным небом. Луняшки терлись о его ноги пушистыми боками, прыгали через его протянутые руки, совершая замедленные сальто в лунном воздухе, гонялись друг за дружкой, зарывались в лунную пыль, прятались за его спиной и кувыркались, кувыркались на лунной равнине.

Луняшки считали его другом, он чувствовал их доброжелательное отношение и тоже бегал и возился вместе с ними в лунной пыли под недремлющим оком голубой соседки по космосу, на которой, в комнате на четвертом этаже блочного дома, на широком диване спала его жена.

Эти игры вел он с луняшками каждое полнолуние. И ждал, постоянно ждал, когда оно придет.

— Пойдем со мной, — сказал он луняшке, доверчиво вскарабкавшемуся ему на руки. — Посмотришь, как у нас. — Луняшка тихо сопел, прижавшись к его груди. — А потом назад.

Луняшка заморгал изумленными желтыми глазами и свернулся клубком.

Лунное сияние охватило их и мягко перенесло с лунной равнины на земной балкон. Луняшка вертел головой, рассматривая фонари и светофоры. Луна сияла.

Распахнулась балконная дверь и на балкон ворвалась жена, всклокоченная, в распахнутом халате.

— Где ты был, негодяй? Где ты был, я спрашиваю! — Свистящий шепот каждое мгновение готов был перейти в крик.

Он стоял в трусах на балконе, прижимая к груди замершего луняшку.

— Лазишь к этой суке-одиночке? — Жена мотнула головой в сторону соседней лоджии. — Ничего, я ей устрою!

— Вот, — сказал он, протягивая к ней руки. — Смотри, какой забавный. Это с Луны. И никуда я не лазил.

— Скотина!

Резким движением жена выбила из его рук луняшку, ударила по лицу. Луняшка перелетел через балконные перила и неслышно исчез в пустоте.

Несколько мгновений он оцепенело разглядывал свои руки, потом перегнулся через перила, всматриваясь в кусты, растущие возле дома. Ни шороха, ни звука в лунном свете.

Он оттолкнул жену, бросился в комнату, оттуда выскочил в прихожую, ударившись коленом о стул, распахнул дверь и босиком помчался вниз, перепрыгивая через ступени.

Долго шарил в кустах под балконом, порезал ногу осколком стекла и нашел бельевую прищепку и кузов от игрушечного грузовика. На балконе громко и зло плакала жена. В доме загорались окна.

Он посмотрел на луну и побрел к подъезду.

— Надо милицию вызвать, — говорили вверху.

Отныне каждое полнолуние он уходит на кухню, включает свет, садится у стола и курит, курит… Жена грозится вызвать врачей, а он молчит и смотрит на голую стену».

Не знаю. Мне не очень по душе «научно-техническая» фантастика. Мне по душе вот такая фантастика. Даже вроде бы не фантастика, а что-то… В общем, не в терминах дело.

Эта фантастическая миниатюра вернула мне рабочее настроение, и поколебать его не могли ни насморк, ни головная боль. Первым делом я отнес рассказ в секретариат, заглянул на обратном пути в машбюро и авансом выдал несколько комплиментов Шурочке и Раисе Григорьевне. Потом, пользуясь тишиной, угнездившейся в комнате в отсутствии Цыгульского, с ходу написал четыре ответа на письма любителей фантастики и вообще постарался полностью реализовать первую часть знаменитого социалистического принципа «от каждого — по способностям, каждому — по труду». В результате своей активной деятельности бумажный айсберг на столе основательно подтаял. Состоялись у меня и полезные разговоры в отделе писем и в отделе информации, и телефонная дуэль с руководством комбайнового завода по поводу увеличения количества призов победителям задуманной мной викторины.

В итоге, вечером я возвращался домой с приятным ощущением не напрасно прожитого дня. «Срывай день», — так, кажется, советовал Гораций? Это приятное ощущение не стерлось в длинной и нервной очереди за колбасой, и не пропало в толкотне за свежим хлебом. Я сохранил его до самого дома и легко взбежал на свой второй этаж, прижимая к боку полиэтиленовый пакет с гастрономической добычей. Дверь квартиры Рябчунов была распахнута настежь, в прихожей горел свет, на стуле, словно брошенный впопыхах, лежал женский плащ, свисая рукавами до пола, а из глубины квартиры доносились охающие рыдания Марины. Я, не мешкая, вошел в прихожую соседей, заглянул в комнату и обнаружил сидящую в кресле Марину с расплывшейся от слез косметикой на лице и стоящего у окна хмурого Бориса в распахнутой штормовке. Марина мяла в руке носовой платок, Борис курил и стряхивал пепел прямо на роскошный желто-красный полосатый палас. Я оглянулся. Дверь в Костину комнату тоже была распахнута настежь и там тоже горел свет, но Кости там, кажется, не было.

— Что случилось?

Плечи Марины затряслись от рыданий, а Борис, не глядя, ткнул окурок в горшок с кактусом, нервно дернул узел галстука и мрачно ответил:

— Костя пропал.

Я опустил пакет на пол и сел на диван.

— Когда?

— Вчера утром ушел в школу, потом, видимо, появился, сумка лежит. Борис мотнул головой в сторону Костиной комнаты. — Мы с Машей были на работе, пришли вечером…

— Мы уже и в милиции… — прорыдала Марина, с отчаянием глядя на меня. — Ни записки, нич-чего-о!..

— Вы с ним не ссорились? Не качали права, на психику не давили?

Борис растерянно пожал плечами.

— Вроде нет.

— Какая психика? — воскликнула Марина. — Мы и общались-то только за ужином. Он вечерами из комнаты своей не выходил, я на кухне, а Боря лабораторные всю неделю проверяет. Какая психика-а?..

Печально, когда плачет ребенок, но еще печальней — когда плачет женщина. Я вспомнил слова Ларисы о пассиях и чтении стихов в подъездах и высказал соответствующее предположение.

— Какая любовь? — с плачем воскликнула Марина. — Из комнаты ведь не выходил, какая любовь?..

— А у одноклассников не спрашивали? — продолжал допытываться я, стараясь выяснить как можно больше, прежде чем поделиться своей информацией.

Борис опять закурил, сунул обгоревшую спичку в карман штормовки.

— Был я сегодня в школе, говорил. И с учителями, и с ребятами. — Он устало потер лоб. — Ничего.

Я смотрел на растерянных соседей и размышлял. Марина едва заметно шевелила губами, словно неслышно шептала заклинания или молитву, словно неслышно взывала к кому-то… К заступнице-троеручице? «Ты спаси меня, Царица-свет Небесная! Сохрани меня, Микола многомилостивой!..» К милосердному Аллаху? К Буддам и бодхисатвам, сострадательным, всеведущим, одаренным пятью родами зрения, любящим покровителям всех живых существ?.. «О Будды и бодхисатвы, да не умалится могущество вашего сострадания к нему. Охватите его милостью своей, не дайте живому существу попасть во власть злой кармы…».

Почему уходят из дома подрастающие дети? Из года в год, с давних времен. Тяга к странствиям, неразделенная первая любовь, сложности с друзьями, раздоры в семье… В четырнадцать лет я разругался с мамой, чем-то (не помню уже чем) обидевшей меня, и октябрьским днем навсегда оставил дом. Весь день бродил по городу, замышлял даже уплыть на катере в родной пионерский лагерь, но не уплыл, а ночевал на ящиках в подвале пятиэтажки у вокзала, дрожа от холода и до тошноты накурившись собранными на трамвайной остановке окурками, злой и упрямый… А если и Костя шел ночевать в какой-нибудь подвал? Но ведь не было раздоров, не давили на психику… Или у каждого в шкафу свой скелет?

В конце концов, думал я, что мы, взрослые, знаем о мире подростков, о законах этого мира, которые, возможно, кажутся нам нелепыми, но для них, подростков, являются такими же непреложными, как для нас законы Ньютона? Да, я тоже сам был подростком и, кажется, не так уж давно, и помнил законы, по которым мы жили тогда — но меняются поколения, и вместе с ними меняются законы. Может быть, я ошибаюсь — и хорошо, если ошибаюсь, но, по-моему, сверстники Кости более жестоки, чем были мы в их возрасте, и развлечения у них куда похлеще наших.

«А ведь Косте могли «включить счетчик», — подумал я в тяжелой тишине прокуренной комнаты, переполненной отчаянием. Меня уже тоже начинало разбирать, я тонул в этом отчаянии. — Вполне могли».

Знаете, что это такое? В наше время все было проще и… милосерднее, что ли, хотя вряд ли уместно здесь это слово. Тебя, идущего из кино или от одноклассника, встречала в сквере или на пустыре компания удальцов из чужого района, предлагала попрыгать на месте и, определив по звону наличие мелочи в карманах, ненавязчиво советовала поделиться. И все. Никаких угроз или оскорблений. И забирали не подчистую, а оставляли последний гривенник. А то и два. Подленький, конечно, был приемчик, и далеко не все им пользовались, но у нового поколения приемчики стали подлее. Итак, «включение счетчика». Опять же компанией встретить одного. Потребовать деньги. С угрозами. И не спасает, даже если нет у тебя денег или отдашь ты их этой компании. Тут суть в другом. Они заявят, что нужны еще деньги. Скажем, рубль. Дадут тебе день на поиск этого рубля. И предупредят: включаем счетчик. С этой минуты за каждый час будет набегать двугривенный. Встретиться с тобой условятся завтра на этом же пустыре. Но завтра не появятся. И послезавтра тоже. А через неделю, когда ты уже успокоишься, сами найдут тебя. И потребуют по счетчику.

Как вам приемчик? Нет, до такого мы в наше время не додумались. Просто не могли додуматься. Не заплативший «по счетчику» — а где взять такие деньги? — должен выполнить любое условие этих ухарей. Лю-бо-е. Согласиться на все. Иначе…

Я еще немного подумал и решил не распространяться насчет «счетчика». И не предполагать чего-то другого, гораздо худшего. Они были уже на грани. Я просто сказал, когда и где видел Костю.

Их реакция последовала незамедлительно.

— Что же ты молчал до сих пор? — зло выкрикнула Марина, словно мое сообщение, прозвучи оно минутой раньше, могло хоть что-то изменить в Костиной судьбе.

Борис оттолкнулся от подоконника, быстро пересек комнату, бросив на ходу:

— Позвоню в милицию.

Хлопнула дверь в прихожей и от короткого сквозняка заколыхалась табачная пелена под потолком. Марина помчалась следом и я остался один. Вынул сигарету, снял с полки у дивана пепельницу и закурил.

Они вернулись быстро (две телефонные будки стояли наискосок от нашего дома) и на лицах их появилась надежда. Казалось, сам факт, что я видел Костю на Хуторах живым и здоровым, гарантировал счастливую развязку. Интересно, как им удалось уговорить милицию принять заявление — ведь не прошло еще трех суток с момента пропажи… Они громко наперебой рассуждали о том, что же Костя мог делать на Хуторах, но в глазах их плескался страх, и у Марины просто губы тряслись от страха, и страх заставлял Бориса терзать и терзать пальцами шнурки штормовки, потому что знали они и знал я: даже если какое-то крайне неотложное дело повело Костю ночью в далекий микрорайон — он давно уже должен был вернуться. И если он до сих пор не вернулся…

Я знал, что они проведут бессонную ночь, и Борис будет курить, а Марина рыдать, и мне было неловко сидеть вот так, словно созерцатель, словно наблюдатель, не совершая каких-то действий, способных помочь… Ничем я не мог им помочь, и не хотел давать советы, потому что единственный совет — поместить объявление в газете — предполагал бы уже, что действительно случилась беда.

— Если будет нужно — я в вашем распоряжении, — сказал я, уходя. — И не очень его ругайте, когда заявится.

— Пусть только заявится, — пробормотал Борис, а Марина опять заплакала.

Последняя пятница месяца у нас по традиции — день не совсем обычный. Это день Великого Хурала. Ровно в девять все мы собираемся у шефа, в его просторном кабинете с высоким потолком, украшенным сохранившимися с прошлого века лепными крылатыми младенцами и какими-то химерными физиономиями, и обсуждаем дни минувшие и дни грядущи. Проводим смотр наших достижений и проколов в месяце текущем и вырабатываем генеральную линию на месяц очередной. Великий Хурал длится часа четыре, а то и больше, и иногда напоминает до боли знакомые парламентские наши дебаты, над которыми, думаю, благодаря телевидению, потешается весь мир.

На этот раз мы управились еще до полудня, и хуралили на удивление спокойно — сказалось, видимо, то, что основной запас копий был переломан на предыдущих сходках, практика нас все-таки чему-то учила, да и не были мы врагами, а были единомышленниками, и хоть и не поступались принципами, но достигали того самого состояния, что ныне обозначается модным и уже захватанным странным неудобоваримым словечком «консенсус». В общем, голые крылатые младенцы остались нами довольны, и подобрели химерные потолочные физиономии, и шеф подвел итоги — а потом народ, вынося прихваченные с собой стулья, начал разбредаться по своим делам. Я тоже разбрелся, то есть пошел к себе и, пользуясь отсутствием Цыгульского, который прямо с Великого Хурала умчался добывать таинственных «фотонщиков», решил отработать кое-что для себя на грядущий декабрь.

Но что-то не клеилось у меня работа. Думалось мне о другом. Уходя утром из дома, я постоял, прислушиваясь, у двери Рябчунов. За дверью было тихо. Но чудилось мне, что я слышу приглушенные всхлипывания Марины и вздохи Бориса. Конечно, только чудилось, но тишина за дверь была напряженной. Той, что готова взорваться. И напряженная эта тишина преследовала меня даже в переполненном утреннем троллейбусе, где люди, заряжаясь отрицательной энергией от соседей, и передавая свою отрицательную энергию другим, не стесняются в выражениях насчет неустроенности этого мира.

Работа у меня не клеилась, и я покрутился в нашем загроможденном мебелью отсеке, забрал со стола Цыгульского свою оплаканную на прошлой неделе венгерскую ручку и направился в машбюро к Шурочке и Раисе Григорьевне, где хранились подшивки газет.

В машбюро стрекотали пишущие машинки, шуршала копирка, Раиса Григорьевна и Шурочка умудрялись, не отрываясь от производственного процесса, перебрасываться гастрономно-рыночно-промтоварными новостями, и я, устроившись у окна, листал местные газеты, быстро пробегая взглядом колонки объявлений на последних страницах. И среди сообщений о сеансах экстрасенсов, наборе в группы желающих изучать идиш, излечиться от алкоголизма, обучиться маркетингу и менеджменту, овладеть основами садоводства, среди реклам видеозалов и кооперативов, некрологов и призывов приобрести учебные пособия по восточным единоборствам и технике секса я нет-нет да и натыкался на объявления о розыске людей. Не тех, что разыскиваются милицией за совершение преступлений, а обыкновенных людей, которые ушли из дома и не вернулись. Детей и взрослых, с описанием внешности и одежды. Неуютно делалось от таких объявлений, хотя я понимал: не за каждым таким исчезновением кроется какая-то трагедия. И все-таки, все-таки…

Между прочим, с недавних пор масло в огонь начали подливать уфологи, эти специалисты по летающим тарелкам и блюдцам, которых у нас нынче развелось видимо-невидимо. Я имею в виду как тарелки, так и уфологов. Запомнилась цифра, прозвучавшая в одной из телепередач из уст нашего главного кандидата «тарелочных» (пардон, технических) наук Ажажи: оказывается, из девяноста с чем-то там тысяч пропавших без вести в стране за год не менее пяти тысяч похищено экипажами НЛО! Такая вот арифметика. Не знаю, где взял эти данные Ажажа и насколько они верны, но цифры, конечно, впечатляли. Предполагать, что Костю похитили инопланетяне, было, пожалуй, рановато, хотя мода на НЛО не обошла и наш город. «Вечерний вестник» сообщал о ярком шаре, парившем над Ровенским кладбищем, «Народное слово» публиковало интервью с человеком, видевшим летающие черные шляпы над новым мостом, «Степоградская правда» рассказывала о колхозном шофере, совершившем путешествие на другую планету в летательном аппарате пришельцев. Мы шли в ногу…

Накануне обеденного перерыва в машбюро заглянул кругленький Пятахин и, подозрительно глядя на меня, сообщил, что звонят из психбольницы и требуют немедленно разыскать меня.

Звонила, конечно, Залужная. Первые пять минут она рассказывала о том, как накручивала номера всех наших отделов и нигде не могла меня обнаружить. Вторая пятиминутка ушла у нее на краткое изложение содержания приобретенной втридорога очередной книги по парапсихологии. Когда я мягко посоветовал ей не злоупотреблять телефонной связью (Пятахин перебирал какие-то фотографии и недовольно поглядывал на меня), Лариса вспомнила, наконец, зачем, собственно, звонит.

— Гриша сделал тебе твоего веселого Роджера, — сообщила она. — Через пару часов вырвусь, занесу. И вечно я из-за тебя бегать должна, суетиться!

Я посоветовал ей не суетиться и объяснил, что завтрашняя страница готова, потому что есть на свете люди, пишущие неплохие вещи, и есть люди, дающие этим вещам возможность выйти в свет. Спасибо за содействие, сказал я, но Желязны пусть подождет. Считайте с Гришей, что за мной должок.

Лариса возмутилась по поводу напрасных хлопот и бросила трубку, не желая выслушивать мои оправдания. Я угостил Пятахина сигаретой, зашел к себе, набросил куртку и направился перекусить в кафетерий.

Вторая половина дня догорела стремительно, словно бенгальский огонь. Я сколотил завтрашнюю страницу, да еще отвоевал приличный кусок у объявлений и вновь мог поздравить себя с тем, что день прожит не зря. А за ночным рубежом ждала суббота, и я планировал поработать, наконец, над собственным рассказом, давно уже обдуманным и выношенным, и предпринять кое-что еще. Тихий голос Наташи, назвавший шесть цифр телефонного номера, звучал в ушах подобно наваждению Германна. Дождавшись, когда Цыгульский умчится в секретариат, я набрал эти врезавшиеся в память шесть цифр, недоверчиво вслушиваясь в себя — там, внутри, происходило нечто очень похожее на замирание сердца.

— Технический, — сказала трубка суровым мужским голосом, и я сообразил, что знаю о Наташе только то, что она Наташа. Ни отчества, ни фамилии. Но приходилось полагаться только на эту скудную информацию и, поздоровавшись, я чуть заискивающе попросил: — Мне Наташу, если можно.

— Звоните еще раз, в лабораторию, — буркнула трубка. — Я не буду снимать.

Информация принимает почти лавинообразный характер, думал я, крутя диск. Наташа, оказывается, работает в лаборатории.

На этот раз мне не пришлось никого просить, потому что голос женщины, отозвавшейся на мой звонок на другом конце провода, был голосом Наташи.

— Слушаю вас.

— Добрый вечер, Наташа. Это я.

— Здравствуй, Алеша, — после секундной заминки ответила Наташа и мне показалось, что ее голос потеплел.

Черт возьми, оказывается, я волновался как старшеклассник! Откашлявшись, я решил не тратить время на словесную паутину и сразу внести конкретное предложение. Об этом я и сказал Наташе. Я сказал:

— Наташа, я решил не тратить время на словесную паутину — у меня конкретное предложение.

Говорил я, словно дрова рубил. Не знаю, что уж на меня нашло, но, ей-Богу, почему-то невыносим мне стал разный там вербальный, так сказать, охмуреж.

— Готова выслушать твое конкретное предложение.

Тон у нее был отнюдь не шутливый. Как и у меня.

— Наташа, хотелось бы с тобой встретиться. В субботу. Не возражаешь?

Теперь я уже не дрова рубил. Я прыгал в прорубь. Вылезал — и снова прыгал.

— Не возражаю. Жду в гости, только не раньше трех.

Я немного растерялся. Собственно, ни на какие гости я не рассчитывал, а рассчитывал на прогулку по городу, на обед в ресторане. Гос-споди, да оказывается, я просто извелся от одиночества, хотя никогда не задумывался об этом. Не позволял себе задумываться.

— Нет-нет, не раньше, — торопливо сказал я, замялся, потом неуверенно добавил: — Ты извини, может быть, я навязываюсь, может быть, у тебя какие-то свои планы?..

— Я бы так и сказала, не переживай. — Я чувствовал по голосу, что на улыбается. — Я же не приглашаю тебя раньше трех, потому что там действительно свои планы… Ой, тут уже телефон нужен. До завтра, Алеша.

— До завтра.

Я положил трубку и некоторое время сидел с закрытыми глазами, пребывая в каком-то невесомом состоянии, из которого меня вывел взъерошенный Цыгульский. Он ворвался в комнату и сразу закричал в телефон, собирая свою братву на уик-энд. Меня он не приглашал. Он знал, что у меня свой уик-энд. Устоявшийся, традиционный, нарушаемый лишь в исключительных случаях. А именно: постирать и погладить все, что можно, чтобы хватило на следующую неделю. Помыть полы. Сварить большую кастрюлю нехитрого супчика, чтобы хватило, опять же, на всю неделю. И с утра сесть за письменный стол. Как там у Лермонтова или Пушкина? «В уме своем я создал мир иной и образов иных существованье…» Сидеть и создавать миры. Да, модус свой вивенди я старался выдерживать педантично, хотя и не всегда получалось.

Домой я опять шел в невесомом состоянии. Что-то со мной творилось, удивительное творилось, давно забытое, навсегда, казалось, вычеркнутое из жизни. Когда-то я возвращался домой по рассветным майским улицам и, с разбегу подпрыгивая, срывал с веток нежные зеленые листья. Чистыми были улицы, и чистым было небо, и впереди расстилалась почти бесконечная счастливая жизнь… Где-то сейчас эти улицы, где безмятежное небо?

И пускай сегодняшний вечер будет сплошной постирочно-помывочной прозой, думал я, шагая в вечернем сыром тумане, зато завтра меня ждет поэзия. Поэзия творчества. Поэзия свидания. Я поймал себя на этих сентиментальных мыслях, способных слащавостью своей заменить сахар вместе с талонами, сконфузился и весь оставшийся до подъема путь деловито размышлял о том, стоит ли отдавать в химчистку серые брюки или проще и быстрее будет постирать их самому.

В окнах Рябчунов горел свет, на балконе застыла фигура Бориса. Огонек сигареты разгорался и угасал, словно сигнал бедствия.

— Ну что? — спросил я, остановившись у фонаря.

— По-прежнему, — коротко ответил Борис, бросил окурок в черные кусты под балконом и, ссутулившись, ушел в комнату.

В почтовом ящике оказались газеты и письмо. Я сунул корреспонденцию под мышку, поднялся по лестнице и осторожно миновал квартиру Рябчунов. И только открывая свою дверь понял, что невольно стараюсь производить как можно меньше шума, как это бывает, если в доме большое несчастье…

Утром меня действительно ожидала поэзия. В прямом смысле. Закончив гладить и подготовив к работе письменный стол — стопка бумаг, ручка, пепельница, сигареты и спички, — я налил себе чашку чая и направился было в комнату, но обнаружил на холодильнике так и непрочитанные вчерашние газеты и письмо. Проведя весь вечер в трудах праведных, я совсем позабыл о своей почте.

Письмо было адресовано мне, написал его некто Мифрид В., живший, судя по обратному адресу, в трех кварталах от меня. Мифрид, как явствовало из письма, была особой женского пола, сочиняла стихи, и опустила письмо в мой почтовый ящик «для верности», как она поясняла, чтобы оно не затерялось в редакционной почте и попало по назначению. То есть, в мои руки.

Я не делал секрета из своего домашнего адреса, как некоторые. И если звонили в машбюро Шурочке и Раисе Григорьевне, которые были и нашим отделом справок, и спрашивали мой домашний адрес — они давали мой адрес. Пусть пишут, пусть приходят — к счастью, на десяток граммофонов всегда находится один одаренный. Хорошо бы, конечно, если бы больше…

Слово «Мифрид» было мне откуда-то знакомо. Поразмыслив, я извлек из стола одну из своих справочных тетрадей, куда заносил самые различные сведения, и между выписками из «Нравственных писем к Луцилию» Сенеки и родословной предков Одиссея нашел список названий звезд, а в нем обнаружил искомое. Слово «Мифрид» было названием светила из созвездия Волопаса и в переводе значило «единственная». Конечно, все могло быть, я лично знал студентку нашего пединститута по имени Ассоль Кислая, а в школе у дочери преподавала математику Изольда Бедро, но все-таки, прочитав стихи, я был почти уверен в том, что «Мифрид В.» — это псевдоним.

Потому что стихи были не простые, а фантастические. Поэзия — не моя парафия, и я не мог оценить творения Мифрид В. с литературной стороны. Я стоял у холодильника, читая выписанные каллиграфическим почерком слова и думал, что надо будет показать стихи нашим ребятам из литературной студии. У поэзии свои критерии.

Кое-что мне понравилось с чисто сюжетной стороны. Ну вот хотя бы такое:

…На экранах — планета Без облаков, как без грима. Неужели окончен наш путь? Что? Назад повернуть? Да. Назад повернуть И умчаться со скоростью, чуть меньше скорости света На земной звездолетный вокзал, Потому что по радио голос сказал: «Обойдемся без вас. Пролетайте, пожалуйста, мимо». Или вот это, названное Мифрид В. «Встреча в пространстве»: Сошлись и расстались, Лишь всплеск на экране. Одни сомневались, другие — смеялись. Заспорили громко, потом обсуждали Что значит загадочный всплеск на экране. Одни говорили: простая комета, Другие кричали: чужая ракета! Пока совещались, обильно болтали Тот, встречный, растаял в космических далях.

В общем, я долго рассматривал, перечитывал, обдумывал стихи милой, судя по всему, девочки Мифрид В., начитавшейся фантастики. Хотя, возможно, совсем и не девочки, а солидной дамы или и вовсе не дамы, а средних лет лысеющего инспектора отдела кадров какого-нибудь управления «Маштяжстрой». Все могло быть. По стихам нельзя судить о внешности и профессии человека. И наоборот.

Сделав такое глубокомысленное заключение, я положил рукописи на холодильник, решив в понедельник передать их нашему члену СП, известному городскому поэту Юре Фоминскому, и направился к письменному столу с твердым намерением приступить.

Самым трудным для меня всегда было начало. Да, наверное, и не только для меня. Минут двадцать я курил, прихлебывая остывший чай, смотрел на стену, перекладывал с места на место чистые листы. Потом барьер был все-таки преодолен и я начал писать, и писал, не разгибаясь и забыв о времени, полностью уйдя в мой мир.

«…Боль, наконец, перестала пульсировать резкими горячими толчками, — писал я, — чуть сгладилась, хотя и не отпускала ни на мгновение, и он, опираясь на здоровую левую ногу и уцепившись обеими руками за какие-то невидимые в темноте ветки, все-таки вылез из этой проклятой ямы, прополз немного по мертвой траве и наткнулся на что-то твердое и холодное.

Конечно, лучше всего было бы дожидаться рассвета в своем кресле, но его молодое и здоровое тело жаждало действий — и вот результат: в худшем случае перелом, в лучшем случае вывих, и теперь придется на ощупь огибать эту чертову яму и действительно сидеть в кресле до тех пор, пока не найдут.

«Чего тебе не сиделось, Сережа?» — мысленно спросил он себя и досадливо плюнул в темноту, продолжая ощупывать твердое и холодное и держа на весу поврежденную ногу.

Вокруг было черным-черно, хотя светящиеся стрелки наручных часов показывали только начало одиннадцатого. Но стояла середина ноября, всю неделю небо было упаковано в плотный слой серых туч, и как он ни вглядывался в сырую темень — нигде не угадывалось и намека на какой-нибудь огонек. И еще моросил холодный дождь, шурша по ветвям невидимых деревьев.

Прыгая на одной ноге, он кое-как обогнул непонятный объект, исследовал пальцами твердые зубья с налипшей мокрой землей и негромко буркнул в темноту:

— Докладываю, товарищ капитан Белов: обнаружен колесный трактор «Беларусь» с ковшом для рытья ям, в которых ломают ноги.

Звук собственного голоса показался ему таким неестественным в шуршащем мраке, что он решил вслух больше ничего не говорить. Опустившись на четвереньки и тихо шипя от боли в ступне, капитан Белов двинулся прочь от трактора.

Он продвигался к своему креслу очень медленно, опасаясь других ям, но вместо ямы взобрался на какой-то бугорок и стукнулся лбом обо что-то деревянное и мокрое. Изучив деревянную конструкцию, капитан Белов шепотом выругался и поспешно слез с бугорка.

Он понял, что приземлился на кладбище.

Добравшись до кресла, он снял с сиденья гермошлем, положил на землю, сел, расшнуровал ботинки и осторожно ощупал ступню. Ступня распухла и оставалось надеяться, что это все-таки вывих. Дождь усиливался, и хотя комбинезон не промокал, в нем было не так уж тепло. Капитан подумал, что можно закутаться в парашют и просидеть так до утра, но решил сделать это позже, чтобы не тревожить ногу, еще сильней разболевшуюся после долгих перемещений вокруг трактора и могил.

Он сидел ночью на заброшенном кладбище, а вокруг простиралась безлюдная Зона, и мысли приходили какие-то невеселые. Белов до верха застегнул «молнию» комбинезона, обхватил себя руками поперек груди, спрятав ладони под мышки, и еще раз проанализировал свои недавние действия.

…Левый двигатель заглох на высоте шесть семьсот и истребитель повело влево и вниз. Он даже не успел среагировать, только бросил взгляд на индикацию на лобовом стекле кабины, да что там он — не успел среагировать и бортовой компьютер, потому что за спиной раздался взрыв, и самолет свалился в пике. Кувыркаясь, промчался мимо кабины охваченный пламенем двигатель, устремляясь вниз, понеслись навстречу распухшие спины ноябрьских туч. Он доложил земле о случившемся и тут же получил команду катапультироваться. Тем не менее он тянул до последнего, пытаясь укротить погибающий истребитель. Потом парашют долго тащило ветром, он опускался в дождливую ночь, и по непроглядной тьме, растекшейся внизу, понял, что его отнесло в безлюдную Зону…

Он вытер ладонью мокрое лицо и посмотрел на часы. Без пяти одиннадцать. До рассвета еще далеко. Капитан вздохнул. Кладбищ он не то чтобы боялся, а просто испытывал к ним некоторую неприязнь, как и всякий нормальный здоровый человек. Еще больше это касалось ночных кладбищ. Когда-то давно, в пионерском лагере, он с ребятами пошел после вечерней линейки на деревенское кладбище обрывать черемуху и позорно бежал вместе со всеми, обнаружив за одной из оградок что-то белое и шевелящееся. Отбежали они, правда, недалеко, так что выскочившая из-за кустов белая дворняга с черным пятном на озорной морде успела их лениво облаять.

Белов, морщась от боли, осторожно устроил ступню поудобнее. В голову лезла всякая чепуха, и капитан вдруг поймал себя на том, что напряженно вслушивается в шум дождя, словно стараясь различить какие-то другие звуки. Он закрыл глаза, попытался думать о рыбалке и вздрогнул, потому что за спиной раздался отчетливый протяжный стон.

Белов замер.

Стон повторился, теперь уже слева от кресла. Был он каким-то скрипучим, безжизненным, безнадежным и довольно жутким. Так могли бы стонать покойники или привидения.

Белов невольно старался дышать как можно тише, ему было уже не холодно, а жарко, и сердце колотилось у самого горла.

Сбоку мелькнуло что-то бледно-голубое, похожее очертаниями на человеческую фигуру. Белов вжался в кресло… Опять раздался стон… бледно-голубое переместилось в кромешной темноте — и пропало, словно провалилось в могилу. Еще один полустон-полухрип — и только шорох дождя и сумасшедший стук сердца.

«Это же Зона, здесь же нет никого, — пытался убедить себя Белов, а сам, скрипя зубами от боли, уже выбирался из кресла. — Однако так и до петухов не дожить!».

Собственная способность иронизировать немного приободрила его, но тем не менее он знал, что ни за какие коврижки не будет сидеть здесь всю ночь. Он даже думать не хотел, что значат эти стоны и бледно-голубое, перемещающееся, жуткое, а думал о другом: как найти подходящий ствол или толстую ветку, чтобы, опираясь на нее, уковылять подальше от этой обители мертвецов. И еще он думал, что где-то здесь должна быть дорога и какое-нибудь село, и лучше пересидеть в заброшенном селе, чем рехнуться на кладбище.

Когда он, опираясь, как на костыли, на планки, оторванные от могильной ограды, пробирался между крестами, обелисками, скамейками, кустами и деревьями, сзади вновь раздался сдавленный хрипящий стон…

— О господи! — выдохнул военный летчик Белов, сам едва удерживаясь от стона — боль опять пульсировала резкими толчками, пронзая всю ногу, — и с утроенной энергией заковылял по мокрой траве, слизывая с губ дождевые капли, смешанные с потом.

Он долго бродил по полю, с трудом выдирая костыли и здоровую ногу из липкой земли. Временами ему хотелось плюнуть на все, лечь и лежать до рассвета, но задул холодный ветер — предвестник зимних вьюг, и дождь полил еще сильней. Внезапно он услышал слабый далекий стрекот, пришедший от горизонта и растворившийся в шуме ветра.

«Ищут, чертяки!» — с облегчением подумал он и улыбнулся.

Треск вертолетов канул в ночи, но Белов был уверен, что его продолжат искать до тех пор, пока не найдут, и эта уверенность придала ему силы.

В конце концов ему повезло, и он набрел-таки на асфальт, и дело пошло веселей. Дождь поутих, словно осознав собственную бесполезность, только ветер с непонятным упрямством продолжал свое нехитрое занятие. Белов монотонно передвигался по асфальту, автоматическими уже движениями выбрасывая вперед костыли и подтягивая к ним тело — и увидел впереди несколько зеленых огоньков. Огоньки светили холодно и недобро, и Белов остановился, соображая, а когда сообразил — замахнулся штакетиной и закричал, сам чуть не пугаясь собственного голоса:

— Прочь с дороги-и!..

Огоньки мигнули, раздался дружный вой, и стая, цокая когтями по асфальту, бросилась в сторону и еще раз провыла из глубины незасеянного и неубранного поля. Все-таки это были собаки, а не волки, но кто знает, какими стали собаки в Зоне..

Зона давным-давно была безлюдной, поэтому летчик не сразу поверил своим глазам, когда увидел слабо светящееся окно в стороне от дороги. Свет падал на скамейку, стоящую у стены, на прямоугольники редкой, прибитой дождем травы, ограниченные черными тенями от переплетов оконной рамы.

Сразу вспомнился кладбищенский вой и бледно-голубое мелькание… Белов, раздумывая, стоял посреди дороги, опять напряженно вслушиваясь в темноту, тяжело опираясь на штакетины и не отводя взгляда от окна. Свет был каким-то тревожным, его просто некому было здесь включать, но тем не менее он горел. Белов подумал, что ветром могло как-нибудь по-особому соединить провода, почему-то успокоился от этого нелепого предположения и направился к дому.».

Да, самым трудным делом было заставить себя сесть за стол. Но так же трудно было потом вырываться из создаваемого мира, вновь возвращаться к окружающей реальности. Тем не менее, внутри словно прозвенел какой-то звонок и, взглянув на часы, я распрощался с моим капитаном Беловым, рассчитывая, впрочем, вновь встретиться с ним вечером. Пора было собираться в гости к Наташе.

Я даже догадался купить цветы. (Боже, как давно я не покупал цветов!) Я пробирался по венерианским Хуторам, держа в руке завернутый в газету букет розовых гвоздик. Небеса были серыми, но сухими, и ничего не капало на голову, и видимость была хорошей, без тумана. Окна домов тоже были серыми, но под окнами жизнь продолжала свое неуклонное поступательное движение к всегда обнадеживающему и почти всегда обманывающему будущему. Все те же пестрые стайки подростков расцвечивали унылые хуторские пространства. Сидели, стояли, курили, щелкали семечки, разговаривали, смеялись, словно свыклись, смирились, сжились с нагромождением железобетонных коробок, которые, представлялось, бездумно уронил в бывшую степь, как кубики, какой-то равнодушный великан, не принадлежащий к роду человеческому.

Только сейчас, в сером свете вялого ноябрьского дня, я определил истинные размеры Хуторов и понял, что идея, пришедшая вчера перед сном, вряд ли осуществима. Хутора были целым городом в городе, хаотично застроенным многотысячным городом, и отыскать здесь пропавшего человека…

И все-таки я должен был хотя бы попытаться. Я двигался галсами или, скажем, зигзагами, переходя от одной компании подростков к другой, и пусть медленно, но все же приближаясь к Наташиной квартире. Я спрашивал о Косте. Я описывал Костю, его короткую серую куртку, его бело-голубую спортивную шапочку, я показывал ребятам фотографию — на фотографии были запечатлены Костя, я, Борис, Марина, еще одна семейная пара, глазастая девчушка лет шести — дочка этой пары, и еще одна женщина, кажется, Лена. Это были приятели Рябчунов, а фотографировал нас муж этой Лены на маленькой прошлогодней вечеринке по какому-то поводу. Фотография хоть и была любительской, но Костя получился похожим на себя.

Я предполагал, что подростки могут принять меня за работника милиции и вряд ли что-нибудь скажут, даже если знают — так делали и мы в юности, сплоченные в своем противостоянии миру взрослых, а тем более взрослых при исполнении — поэтому захватил и свое журналистское удостоверение. Я показывал фотографию и удостоверение, я объяснял, что действую сам, без чьего-либо приказа, что хотел бы просто поговорить с Костей и выяснить причину его ухода. Я, кажется, находил сочувствие и понимание, и кто-то даже вспомнил мой рассказ «Рулевой с «Пинты» с нашей последней страницы, и было несколько заинтересованных вопросов — но не более. Или никто из них действительно никогда не видел Костю и не знал о нем — а такое, учитывая пространства Хуторов и ограниченное количество опрошенных, было очень даже вероятно, — или же кто-то что-то знал, но говорить не хотел.

И все-таки мне почудился намек на тень надежды. Хотя, скорее всего, мне просто очень хотелось поверить в такой намек. Тень надежды мелькнула, когда я беседовал с группой ребят, расположившихся на штабеле бетонных свай неподалеку от Наташиного дома. Ребята встретили меня как-то неприязненно, к удостоверению моему отнеслись скептически, и черноглазый рослый паренек в красной куртке, украшенной множеством «молний», прямо мне заявил, что соорудить, мол, можно любое удостоверение. И еще он мне сказал, что если человек ушел из дома, значит у него есть на то основания и не нужно его искать. Никому. Ни родителям. Ни милиции. Ни журналистам.

Что-то такое было… Серьезные лица, слишком серьезные лица. Почему у них были такие серьезные лица? Неприязненные лица. И почему один из них отвел глаза?

Мнительность… Подозрительность… Неужели подозрительность передается у нас из поколения в поколение, неужели уже проникла в гены? За эти десятилетия мы настолько привыкли подозревать всех и каждого, и самих себя, и не верить, не верить… Пришедшее в голову соображение привело меня в такое замешательство, что я остановился перед Наташиным подъездом и уставился на заляпанные грязью ступени. Я поймал себя вот на чем: если бы у меня имелись соответствующие полномочия — я был бы готов забрать всю эту группу и допрашивать до тех пор, пока они не признаются. Понимаете? Из-за моего подозрения. Из-за одного отведенного в сторону взгляда. Из-за того, что мне почудилось… Понимаете? Я, считающий себя вполне интеллигентным человеком, оказывается, внутренне, потаенно, в подсознании или где-то там еще, всегда вполне готов не только подозревать окружающих, но и любыми средствами добиваться подтверждения собственных подозрений. Не в этом ли одна из коренных причин именно такой сегодняшней нашей несладкой жизни, именно такой, потому что подобных мне — большинство?..

«Ну-у, брат, понесло, — поспешно подумал я, стараясь настроиться на другие мысли. — Лучше вот грязь с обуви отлепи».

Я занялся этим с особым усердием, попробовал отвлечься от Кости и подростков, не знающих, конечно же, ничего о Косте, я попробовал думать только о предстоящей через несколько минут встрече с Наташей и, войдя в подъезд, извлек гвоздики из газетного кулька и начал подниматься по лестнице, и действительно отвлекся от всего, что не было связано с Наташей.

…Казалось мне, что после этих часов, проведенных у Наташи, я вновь и вновь буду воспроизводить в памяти все подробности. Все жесты. Все интонации. Все взгляды. Казалось, это единственное, что я смогу сделать, прежде чем заснуть. Но получилось не так. Потому что подойдя к своей квартире — а было уже начало первого, меня здорово выручило пойманное у Хуторов такси, — я услышал приглушенный женский плач, доносившийся из-за двери Рябчунов.

Да, получилось не так. Когда я покинул Наташин подъезд, венерианские пространства Хуторов были безлюдны и жизнь теплилась только за железобетонными стенами, сигнализируя о себе множеством освещенных окон. Я осмотрелся перед тем как пуститься в обратный путь под черным уснувшим небом и в свете установленного на крыше прожектора увидел, как по ступеням, прикрытым навесом, к двери подвала соседнего дома быстро спустился, скрывшись от меня, кто-то в красной куртке. Красная куртка сразу напомнила мне о черноглазом рослом пареньке, о серьезных неприязненных лицах, и оказалось, что я опять думаю о Косте. Оказалось, что я подсознательно постоянно думаю о Косте, словно каким-то необычным чувством ощущая прикосновение странной тревоги… Может быть, выражение неудачно, может быть — слыша отзвук тревоги, видя тень тревоги? Не знаю… Дело не в словах, а в том непередаваемом ощущении.

Потом был плач Марины за дверью соседней квартиры, потом бесполезные попытки уснуть — и когда, устав ворочаться на диване, я понял, что уснуть не удастся — я встал и сел за письменный стол. Шел третий час ночи. Я постарался отбросить все и заглушить тревогу работой. Мне не хотелось корпеть над рассказом, но я знал, что другого средства нет. Я буквально заставил себя переключиться на капитана Белова, решив во что бы то ни стало до утра написать все до конца, и минут через сорок все-таки выдавил из себя первые слова продолжения.

«Белов подумал, что ветром могло как-нибудь по-особому соединить провода, почему-то успокоился от этого нелепого предположения и направился к дому». Это была последняя фраза, написанная прошедшим днем.

«Зашел он все-таки сбоку», — вывел я на бумаге, придвинул поближе настольную лампу и вновь ушел в придуманный мной мир.

«Зашел он все-таки сбоку, вскарабкался на скамейку и осторожно заглянул в окно, настраивая себя на любую неожиданность. Комната оказалась самой обыкновенной. Накрытый потертой клеенкой стол, одинокий табурет, обрывки газет на полу, старомодная этажерка в углу, какие-то тряпки в помятом ведре, тряпки под столом. Надорванная коробка «Беломора» на подоконнике. Прикрепленная кнопками к стене репродукция «Гибели Помпеи», вырванная из журнала. Тусклая лампочка без абажура, свисающая с потолка на длинном перекрученном проводе. Все.

Внезапно Белов ощутил странную тяжесть в затылке и невольно пригнул голову, просто физически чувствуя чей-то взгляд из темноты. Он медленно развернулся всем телом, держась рукой за скамейку. Спина под комбинезоном взмокла. Тысячью невидимых глаз на него смотрела угрюмая ноябрьская ночь.

«Черт побери! — Он перевел дыхание. — Ты же не в тылу врага, в конце концов, ты же на своей советской территории! Так какого хрена ты дергаешься? Ведь обычная же земля…».

Но Зона не была обычной землей.

Тусклая лампочка продолжала бесстрастно освещать заброшенную комнату, и трудно было поверить, что так она говорит вот уже почти четверть века. Не могла она гореть четверть века! Тем не менее она горела, и это значило, что кто-то ее включил.

Белов почувствовал опустошающую усталость. В ступне дергалась боль. Он бросил последний взгляд в окно — страшно и неотвратимо падали статуи на журнальной картинке, — сполз со скамейки и пошел дальше, думая только о ночлеге. На пороге соседнего домика он оглянулся — и ничего не увидел. Окно погасло и затерялось в темноте. Белов передернул плечами, шагнул в темный коридор, закрыл скрипучую дверь и накинул крючок.

…Через четверть часа, собрав в потемках все тряпье, которое нашлось в трех комнатах и коридоре, летчик в изнеможении опустился на мягкую груду, снял ботинки и закрыл глаза. Заснуть по-настоящему он не мог мешала боль, но все-таки погрузился в зыбкий полусон-полуявь, и явью была темнота и холодная сырость, а сном было все остальное.

…Ему казалось, что он уверенно ведет машину вверх, к ослепительному солнцу, пробивая облака, и вот-вот раскинется над головой необъятная голубизна, только ботинок слишком тесен и сжимает, сжимает ступню… Ему казалось, что он босиком идет по заснеженному Крещатику и у него мерзнут ноги, а люди удивленно смотрят на него из окон троллейбусов… Ему казалось, что он заблудился в подземных ходах Киево-Печерской лавры, свет не горит, и по ногам гуляет ветер… Ему казалось, что за истребителем увязалась «летающая тарелка» из видеофильмов: словно притянутая магнитом, спланировала на крыло самолета, из тарелки высунулась зеленая рука и застучала по фюзеляжу…

Капитан пришел в себя. Тарелка исчезла, а непонятные звуки продолжались. Наконец капитан понял, что кто-то дергает закрытую на крючок входную дверь. Спросонок он подумал, что это прилетели за ним, но стоячая, как болотная вода темнота быстро привела его в чувство. Дверь рванули раз, еще раз и еще, потом звякнуло, заскрипело, и в коридоре раздались шорохи и приглушенные стуки.

Белов нашарил штакетину и сел, прислонившись спиной к стене. Шуршало, постукивало в коридоре, слышались чьи-то осторожные шаги, что-то пощелкивало, и словно бы сыпали на бумагу песок. Белов до боли сжимал пальцами деревяшку и вглядывался, вглядывался в темноту, стискивая зубы и проклиная свой учебный полет, свои истребитель и проклятую, проклятую Зону…

Заскрипела, заныла, открываясь, дверь в комнату, метнулось под потолок бледно-голубое сияние, и раздались протяжные вздохи и протяжный знакомый стон.

Нервы у капитана не выдержали. Забыв про больную ступню, он рывком вскочил на ноги, изо всех сил метнул штакетину и заорал, оглушая себя этим истерическим криком:

— Вот отсюда!

Штакетина грохнула о дверь как артиллерийский снаряд. Бледно-голубой силуэт расплылся, и перед глазами капитана замаячило тусклое пятно. Белов упал от боли, ударившись локтем об пол, успел услышать еще, как в другой комнате что-то зазвенело, словно камнем высадили окно — и предохранители, которыми природа заботливо снабдила человека, отключили его сознание.

…Вертолет с треском снижался над дорогой, сиротливо пробирающейся среди черных унылых полей. На дороге ничком лежал человек. Руки его были неловко подвернуты под туловище, и вся его неудобная поза однозначно говорила о том, что человек не просто прилег отдохнуть.

Он распахнул дверцу и спрыгнул на асфальт. Подбежал к лежащему, приподнял и повернул его голову с широко открытыми остекленевшими глазами. И обмер.

Мертвецом был он сам, капитан Белов!..

Он застонал и оторвал лицо от холодного пола. За окном по небу катился, удаляясь, знакомый треск, за окном хмурилось серое небо. Белов оттолкнулся от пыльных половиц и сел, стараясь не тревожить тупо ноющую ступню. Серый утренний свет разливался по комнате с ободранными обоями, отражался в осколке зеркала на стене, тонул в темных углах, где попрятались ночные сны. Яблоня за окном дрожала ветвями на ветру.

Треск удалялся, глох в сером небе. «Парашют!» — подумал Белов. Они должны увидеть на кладбище яркий купол его парашюта, сесть, подойти к креслу и брошенному гермошлему и понять, что он решил переждать дождливую холодную ночь в покинутом селе.

Покинутом?

Капитан посмотрел на приоткрытую дверь, ведущую в коридор, подобрался к стене, взял штакетину, вернулся к груде тряпья, которое оказалось пестрыми половиками, рваной телогрейкой и белым, но очень грязным халатом, взял вторую штакетину, поднялся и направился к выходу.

Он проковылял по коридору, задержался у двери, беззвучно шевеля губами, толкнул ее — заскрипело, заныло — и вышел на улицу.

…Потом, уже полулежа в уютной тесноте вертолета, он спросил, подавшись к сидящему рядом светловолосому усатому крепышу из группы поиска:

— Слушай, а тут мог кто-нибудь остаться?

Крепыш покосился на него и пожал плечами.

— Были случаи, возвращались, только давно. Так ведь прочесывали и выселяли. А что?

Теперь уже Белов пожал плечами. Вертолет с треском молотил лопастями серый неподатливый воздух, плыл внизу черный лес. Пилот курил и что-то насвистывал.

— Может, кто и сховался в погребах, — продолжал крепыш. — Слыхал, что постреливают на постах. А вообще, чего ты хочешь, капитан? Зона ведь, тут же все одичали. Лисы без шерсти, лысые, как… — Крепыш повел глазами на лысину пилота. — Куры стаями бегают, уже и двухголовые попадаются, опять же собаки…

— Часто приходится здесь бывать?

Крепыш сделал непонятное движение головой, как-то странно посмотрел на Белова.

— Случается…

— Ну и как?

Крепыш бормотал что-то, но Белов не расслышал его в стрекоте мотора.

— Не понял!

Крепыш в упор взглянул на него серыми колючими глазами, рупором приставил ладонь к губам.

— Зона, капитан! Двадцать с гаком стукнуло, соображаешь? Поколение. Мы здесь работаем, понимаешь? Работаем. Так что всякое бывает.

Белов кивнул, передвинул поудобнее забинтованную ногу и закрыл глаза.

И представилась ему дверь того дома с выдранным крючком. Прежде чем выйти на улицу, он прочитал неровно обведенные красным карандашом строчки, напечатанные на пожелтевшем листке районной газеты, прикнопленной к двери, и тем же карандашом написанное на полях матерное слово.

— Но, упорно сражаясь за мир, мы убеждаемся тысячу раз, — прошептал он концовку виршей какого-то местного жизнерадостного поэта, — верим, что покоренный и мирный атом будет работать на нас…

Крепыш, играя желваками на скулах, смотрел прямо перед собой. Под вертолетом лежали поля, и от горизонта до горизонта тянулась железобетонная стена, и над стеной в пять рядов ощетинилась колючая проволока».

Все. Я выжал из себя все, остатки энергии ушли на то, чтобы поставить финальную точку, в голове, груди, животе было пусто, как в обреченном на снос доме, который уже покинули последние жильцы. «Выпитость» — называл такое состояние Александр Блок. Я не был, конечно, Александром Блоком, но прекрасно ощущал, что значит это его определение. Произведение как бы истекло из меня, и уже отделилось от меня, и вот лежало передо мной на столе листками исписанной бумаги, воплощенное… Лежало рядом с пепельницей, утыканной окурками, рядом с будильником, показывавшим начало шестого.

И вот обидно, думал я, всегда обидно, что воплощенное постоянно оказывается только отблеском того, о чем думал, что хотел сказать. И всегда остается недовольство собой.

Я распахнул окно и немного постоял, вдыхая сыроватый воздух. Я не спешил ложиться, потому что знал — все равно сразу не усну, все равно буду лежать в темноте и еще и еще раз прокручивать в памяти только что завершенный рассказ, и повисший в комнате табачный дым заставит неровно биться сердце.

И снились мне ступени, ведущие вниз, вниз, к обитой железом двери подвала, серым прямоугольником проступавшей в полумраке. Я спускался по этим холодным ступеням, а дверь не становилась ближе. А потом ступени исчезли и я оказался перед ней и застучал кулаком по ржавому железу, но дверь была заперта. Я стучал и стучал, настойчиво и монотонно, и дверь медленно приоткрылась. Из темноты потянуло холодом.

Я поднял голову, пытаясь определить источник настойчивых звуков, и не сразу сообразил, что это стучат соседи сверху. Возможно, они занимались мелким ремонтом. Или подрабатывали изготовлением ящиков. Я заставил себя встать и, завернувшись в одеяло, подошел к окну и захлопнул раму. Потом бросился назад к дивану со всей скоростью, возможной для завернутого в одеяло человека, упал на него и поджал колени к животу, пытаясь согреться. В комнате было холодно как где-нибудь на Луне или в Поясе астероидов. Зато полностью выветрился табачный дым, и голова почти не болела от недосыпу а шел-то всего лишь одиннадцатый час воскресного утра.

Интересно, думал я, постепенно согреваясь, почему посторонние звуки, которые мы слышим во сне, так хорошо увязываются с содержанием сна? Почему сюжет сна словно подводит нас к этим звукам, хотя мы не можем знать, когда они раздадутся и какими будут? Ну вот возьмем сон с этой дверью в подвал. Я спускался к ней до того, как раздался стук соседей, поднял руку, намереваясь постучать — и прикосновение моей руки к двери, произошедшее во сне, совпало с тем моментом, когда сосед начал сколачивать свои ящики. Или, скажем, сон со звонком. Я во сне прихожу в гости к Залужной, нажимаю звонок — и его мелодичные переливы оказываются реальным звонком в дверь моей квартиры. Это было не так давно, когда ни свет ни заря мне нанес визит музейный работник Карбаш, чтобы поплакаться об очередных проблемах с очередной псевдоженой. Выходит, во сне мы как бы предвидим будущее? Узор сна с самого начала выстраивается так, чтобы подвести нас к этому будущему. Что-то в этом, наверное, есть? А вещие сны? Проскопия, дар предвидения событий… Это уже дело парапсихологии… Есть ли какое-то объяснение?..

Я и не заметил, как уснул, согревшись, и проспал еще около часа. Когда я покончил с домашними делами, воскресное утро уже давно и неотвратимо кануло в небытие или просто сместилось по оси времени. Я убрал свой опус в ящик стола отлежаться и бодро выбежал на улицу, где поджидала меня серенькая сырость уходящего ноября.

Мы с Наташей договорились встретиться в центре, в сквере напротив «Детского мира», и ровно в двенадцать тридцать я уже прохаживался по мокрым плитам вдоль мокрых скамеек, заложив за спину руки с букетом в жестко шуршащей упаковке и поглядывая в сторону автобусной остановки. Наташа, как это и положено, опаздывала, канонически, можно сказать, опаздывала, хотя винить ее было трудно — в воскресные дни общественный транспорт посещал Хутора с большими интервалами. Да я и не собирался винить ее. Черт возьми, я давным-давно уже не ждал никого в сквере, не ждал вот так, с цветами, а все мои прежние ожидания… Где они были, мои прежние ожидания?

Она подошла и немного виновато улыбнулась, и я преподнес ей жестко шуршащий букет, и словно растаяло что-то внутри, растаяло и обернулось ровным безмятежным теплом, теплом и сиянием. «Милых ласковых глаз нежный взор» и прочая патетика, было дело, грешил юнец влюбленный, думавший, что навечно это, до последней дрожи вновь ушедшего в Илем мира — и что нам были эти мокрые плиты и скамейки, эти грустные ивы и небо цвета позднего ноября…

Тихие воскресные улицы в легкой пелене тумана. Уютное тепло малолюдного кафе на набережной, и безмолвный разговор — глазами, как разговор двух звезд, летящих в пространстве по сближающимся траекториям, и улыбка — словно знамение библейского завета, словно облако висело над землей и вот — явилась радуга в облаке, и…

И вновь — мокрые, но словно бы похорошевшие улицы, и влажный воздух, кажется, превращен в вино кем-то всеблагим и всемогущим, потому что начинала кружиться голова и расплывались очертания городских кварталов.

Было еще светло и мы шли домой к Наташе, потому что она отказалась идти ко мне, а предложила прогулку на Хутора — что-то кому-то хотела доказать? Или отомстить? Или утвердить? «Если прошлого вдруг — вспыхнут огни — гони его, друг, — гони…» Упаси вас боже от расспросов о прошлом, от выяснения подробностей, от попыток попасть туда, куда тебя не зовут. Я и Наташа были друг для друга — сегодняшним, настоящим — и оба мы пока носили свое прошлое в себе.

Знакомые уже подростки тосковали у штабеля свай неподалеку от Наташиного дома, и тот, в красной куртке, даже отвернулся, увидев нас. Впрочем, возможно, это никак не было связано с нашим появлением и я опять грешил мнительностью.

А потом вновь, как вчера, была Наташина комната, где все было неброско и аккуратно, по-настоящему домашняя комната, из которой не хочется уходить, где можно сидеть в кресле у торшера и читать или просматривать и править рукописи, или негромко постукивать на верной «Любаве»… Мне не хотелось уходить, мне очень не хотелось уходить и в тысячный раз сотворять яичницу и хлебать супчик на своей кухне, мне просто не хотелось уходить — и я не уходил. Вечер залил Хутора темнотой и дождем, дождь зашуршал по стеклам — противный и довольно сильный дождь, неожиданный в конце ноября, — и когда я засобирался домой, опасаясь, что позже вообще не выберусь из здешней трясины, Наташа склонилась над креслом, положила мне руки на плечи и просто и мягко сказала: «Ну куда же ты пойдешь под дождем?».

…Отзвучал уже по радио гулкий голос кремлевских курантов, ускользнуло в прошлое еще одно звено непрочной и короткой цепочки наших дней. Я курил на балконе, гасли окна в соседних домах, словно тоже проваливались в прошлое, в ставший вчерашним день, дождь угомонился, уяснив полнейшую свою ненужность в преддверии зимы, и прожектор обреченно освещал безлюдное пространство, когда-то бывшее колхозным полем. Безлюдное? Я непроизвольно задержал дыхание, потому что вдоль дома пробежал кто-то в красной куртке — опять в красной куртке! — и вновь, как вчера, скрылся в подвале соседнего здания. И когда этот «кто-то» пробегал мимо Наташиного подъезда, я разглядел сверху, с пятого этажа, какой-то сверток в руке бегущего. Бегущий был похож на того подростка…

А потом кто-то опять торопливо прошел внизу, вынырнув из полумрака снова это был подросток в темной короткой куртке, кажется, из джинсовой ткани, и под мышкой у него тоже был зажат сверток. Я проследил его путь до подвала и почувствовал ту самую лихорадку сыщика, о которой до этого знал только из книг. Зачем по ночам ребята ходят в подвал и что они туда носят? Держат там собак или, скажем, кроликов? И кормят их в полуночный час? Собаки или кролики… А может быть, люди? Человек. Один вполне определенный человек по имени Костя. Мой сосед Костя Рябчун.

Вот ведь удивительнейшее стечение обстоятельств, думал я, продолжая наблюдать за пространством около подвала. Такое может случиться только в жизни, потому что в книге это было бы слишком надуманно, притянуто за уши, слишком бесцеремонно выпирало бы из текста. Вы только посмотрите, какая причудливая вырисовывается картина, какой совершенный получается механизм, все детали которого пригнаны друг к другу, друг друга обусловливают и дополняют. Сначала — крайняя моя нужда в материале для субботнего номера. Потом визит Ларисы Залужной и знакомство с Наташей, у которой есть этот необходимый материал. С другой стороны — исчезновение соседа Кости, исчезновение именно на Хуторах и именно тогда, когда я был там, а был я там впервые в жизни. Опрос подростков и вчерашняя и сегодняшняя мои встречи с Наташей. Все линии сходятся в одну, все происходит там и тогда, где и когда это необходимо для развязывания узла, каждый кирпичик здания держится на другом — а ведь вынь хоть один или положи не на то, единственно правильное место — здание рухнет, а точнее, просто не будет никакого здания. Не-ет, тут волей-неволей поверишь в предопределение и в написанное еще в начале времен полное собрание Книг Судеб.

Еще я думал о том, что дело, видимо, серьезное, если Костя скрывается там, в подвале, и не возвращается домой. Я не хотел даже ничего предполагать, я просто боялся что-то предполагать, и еще я хотел и верить в то, что в подвале именно Костя, и не верить в это… А если наблюдаемые мной ночные посещения подвала в доме на Хуторах не имеют никакого отношения к Косте?..

— Ты все куришь?

Наташа вышла на балкон, встала рядом, положив руки на мокрые перила, легонько прижалась плечом к моему плечу и тут же отстранилась, словно испугавшись чего-то. Я осторожно прикоснулся рукой к ее светлым волосам, провел по ним — и замер. Двое поднялись из-под подвального навеса, быстро пошли мимо окон, засунув руки в карманы курток, без свертков, миновали Наташин подъезд — и исчезли в хаосе Хуторов. Наташа задумчиво смотрела на беспросветное небо.

— Наташа, ты извини, я сейчас вернусь, — сказал я, стараясь заглянуть в ее глаза. — Отлучусь минут на пятнадцать и вернусь.

Как-то по-глупому прозвучали эти мои слова, но ничего более убедительного я просто не успел придумать. Не до дипломатии мне было. Я хотел спуститься в подвал и по-мужски потолковать с Костей.

Наташа несколько мгновений смотрела на меня, глаза ее чуть расширились от удивления.

— Я тебе все потом объясню, — заверил я, погладил ее по плечу и устремился в прихожую.

Выйдя из подъезда я нашел глазами Наташин балкон — ее темный силуэт вырисовывался на фоне освещенного окна — помахал рукой и направился к подвалу, нашаривая спички в кармане куртки.

Спустившись по ступеням, я вспомнил сегодняшний сон. Да, дверь действительно была обита железом и действительно начала открываться от нажатия моей руки. В подвале было темно и душно как в лесах какой-нибудь пятой планеты Сириуса, в нос бил очаровательный запах кошачьего общежития, чего-то кислого, преющего и гниющего. В недолгом свете горящих спичек материализовались из мрака и вновь погружались во мрак переплетения труб, холмики стекловаты, обрезки линолеума, изуродованные плоские ящики, набитые стружками, обломки ржавой арматуры, сплющенные консервные банки, сломанные стулья, доски, облепленные засохшей землей, нечто похожее на упавший с высот стратосферы сейф, бесформенные куски пенопласта, перекошенная дверь, лежащая на куче окаменевшего бетона, разбросанные по бетонному полу секции батарей парового отопления, обезображенные почти до полной неузнаваемости корыта с остатками раствора, разодранные самым невероятным образом плиты, которые называются «ДВП», заляпанный краской унитаз… Трубы вели в безнадежную темную пустоту, и чем дальше я продвигался под зданием, расходуя и расходуя спички, спотыкаясь о самый разнообразный твердый и мягкий хлам, тем больше сочувствовал грядущим поколениям, которые придут сюда после нас. Как мы не смогли пройти до конца пирамиду Хеопса, ничем, кстати, не захламленную, так и потомки не смогут преодолеть наши подвалы, и будем мы непонятны им, беззаботным жителям завтрашних светлых веков. Да что потомки — я, современник, не мог разобраться в этой кисло-прело-гниющей свалке. И ничего похожего на свертки я не обнаружил. Можно было, конечно, лезть все дальше в дебри, осваивать эту самую пятую планету Сириуса, но с меня было довольно. Я бросил под ноги последнюю спичку и прокричал в темноте, остро почувствовав вдруг всю тяжесть девяти или десяти громоздящихся надо мной этажей.

— Костя! Костя, где ты? Костя, иди сюда, это я, Алексей, твой сосед.

Что-то в ответ прошипело в трубах и зов мой замер в стекловате, словно подвальная темнота схватила и моментально задушила слишком голосистое эхо. Никто не откликнулся, будто и не было в подвале ничего живого — и я застыл в мерзкой темноте, беспомощный без спичек, прислушиваясь и ничего не слыша, словно уши мои заткнули этой самой колючей стекловатой.

Кавалерийская атака с ходу не удалась, однако я не спешил терять надежду. Я неуверенно побрел назад, пригнувшись и выставив перед собой руки с растопыренными пальцами, оступаясь и тихонько ругаясь, я на ощупь побрел к выходу, но знал, что вернусь сюда. Вернусь днем.

…Я стоял на лестничной площадке возле горящей кнопки отключенного на ночь лифта, а Наташа обходила вокруг меня, как планета вокруг тусклого остывающего солнца, и счищала щеткой с моей куртки подвальные пыль и грязь. Она ни о чем не спрашивала, и я ничего не говорил. В глазах ее не было удивления, в ее распахнутых глазах…

Я вошел в прихожую и медленно снял куртку. И долго отмывался от подвальных запахов. И шагнул в комнату, где посреди белого-белого… было ее лицо…

Перед началом рабочего дня я попользовался электробритвой Цыгульского — он держал ее в своем столе на всякий случай, и таких случаев, по-моему, было у него немало. Эх, молодость, что с нее взять? Цыгульский ворвался в комнату ровно в девять и, разложив блокноты, принялся что-то лихорадочно писать. В начале десятого пришла запыхавшаяся Галка и около получаса обстоятельно рассказывала о здоровье Славика. Потом я просмотрел субботний номер. Моя страничка выглядела неплохо: ответы читателям, рассказ Гончаренко, НФ-новости, подготовленные клубом любителей фантастики при областной библиотеке, адреса книгообмена, рецензия на новый столичный сборник «В королевстве Кирпирляйн». Все было на своем месте и радовало глаз.

Хотелось позвонить Наташе, позвонить просто так, услышать ее голос, но я не решался. «Я тебе сама позвоню», — сказала она сегодня утром и взгляд ее был непонятным. Сомневалась она в чем-то или хотела в чем-то разобраться, или прислушивалась к прошлому — а все мы сотканы из прошлого — или было тут что-то еще?..

Я все-таки набрал ее номер, но сразу же положил трубку. Никогда не следует набиваться. Назойливость — одно из неприятнейших качеств людских. И торопить события тоже не надо — каждому событию уготован свой срок и свое место под солнцем. Проведя такой сеанс самовнушения, я неожиданно для самого себя позвонил в справочное бюро и узнал у безымянной «восьмой» телефон горотдела милиции. Вообще-то я был уверен, что никаких сведений мне по телефону не дадут и, скорее всего, придется пользоваться связями, которые есть у каждого газетчика (да и все наше общество, увы, держится на связях), но все-таки решил начать со звонка. В любом деле я предпочитал идти от простого к сложному. Диалектически.

Я представился отозвавшемуся на мой звонок сотруднику горотдела капитану Симоненко — так он отрекомендовался — и коротко изложил суть вопроса: могу ли я, как журналист, получить сведения о пропавших детях и подростках?

— Обращайтесь к замначальника, — отчеканил капитан Симоненко. — Он у нас по связям с прессой.

Записав телефон и имя замначальника, я продолжил свою телефонную разведку. Номер был долго занят, я уже терял терпение, накручивая и накручивая диск, но наконец дозвонился и получил согласие на аудиенцию.

— Приходите, посмотрим и разберемся, — несколько туманно ответил мне заместитель начальника горотдела.

— Думаешь, у нас объявился гаммельнский крысолов? — насмешливо спросил Цыгульский. — То есть, конечно, не гаммельнский, а резидент с Альфы Центавра.

— Возможно и объявился, — сказал я, застегивая куртку. — Я в милицию.

Щелкавшая на счетах Галка молча кивнула, а Цыгульский, конечно же, промолчать никак не мог.

— Леша, передай мильтонам — брать только живым. Мы с ним пресс-конференцию организуем.

Я на Цыгульского не обижался. Насмешничал он автоматически, просто по привычке, а на деле лепил материал, копаясь в своих блокнотах, и материал у него явно не шел. Я знал Цыгульского.

В небольшой очереди я был пятым. Вдоль и поперек изучив стенную газету с названием «наша служба», напомнившим мне песенку из популярного некогда многосерийного теледейства, я, наконец, попал в кабинет, где за столом у окна сидел грузный седеющий мужчина в милицейской форме.

Разговор у нас, к моему удивлению, получился. Сейчас демократия и всем все можно — примерно так сказал замначальника. Грифы «секретно» снимаются, информация предоставляется. Только не надо дешевых сенсаций, сказал замначальника, изучив мое журналистское удостоверение. Газеты любят давать сенсации, причем непроверенные сенсации, подчеркнул замначальника. Откуда «Вечерний вестник» взял, что депутата горсовета Мартынова избил ветеран партии? Зачем писать такие вещи? И чуть что — милиция виновата, куда смотрит милиция, почему нет порядка в городе? Нужно быть объективными, подытожил замначальника.

Я заверил его, что пока не собираюсь давать никаких материалов, а просто произвожу некоторые изыскания предварительного характера. Я обещал ему, что если даже буду использовать какие-то полученные сведения, то обязательно занесу рукопись и только после его согласия и одобрения отдам для публикации.

В общем, времена действительно несколько изменились, и вскоре я листал различные бумаги в другом помещении горотдела, запомнив такую цифру: за неполный год в розыске числится по городу около полусотни детей и подростков. Заявлений в течение года было гораздо больше, но милиция отнюдь не дремала. Те, кто исчез, находились. В городе. Или за его пределами. Живые. Или мертвые…

Заявления о пропавших. Не вернувшихся из школы, из кино, ушедших в магазин, на футбол, к приятелям. Подробные приметы. Биографии пропавших. Сведения о родителях. Поварихи, разнорабочие, токари, шоферы, кладовщики… Я пролистал эти полсотни папок-скоросшивателей, среди которых было и дело об исчезновении Рябчуна Константина Борисовича, учащегося средней школы номер пять.

Интересно, подумал я, вновь просматривая печальные серые папки, оказывается, десятка два этих пропавших мальчишек и девчонок не коренные степоградцы, а приехавшие вместе с родителями из других мест. Кстати, и Костя ведь тоже приезжий. Связь тут, конечно, была примерна такой же, как между известной бузиной, растущей в огороде, и родственниками в Киеве, просто это было единственное подобие некой закономерности, присущей исчезновениям. Правда, пропали еще два мальчика — десяти и тринадцати лет, жившие на одной улице — улице Попова, не изобретателя радио, а космонавта, но в этом, в общем-то, не было ничего странного, потому что улица Попова на самом деле была большим жилым массивом, примыкавшим к Хуторам. Больше всего исчезновений приходилось почему-то на апрель и август — но это, опять же, ни о чем не говорило и вряд ли здесь можно было предполагать какую-то закономерность.

Я сидел за столом, заваленным папками, многие из которых, без сомнения, были документально оформленной, но пока еще не установленной трагедией, я сидел и задавался вопросом: что, собственно, побудило меня заняться сбором сведений, так сказать, не по профилю? К моей-то фантастической страничке все эти пропажи не имели ровным счетом никакого отношения. Костя? Да, безусловно — как первый толчок. Но Костя скрывался на Хуторах, в этом я почти не сомневался, он был жив и, наверное, здоров. Дело было не в Косте. Не только в Косте. Это же страшно — когда пропадают дети. Я представил, что бы почувствовал, пропали, не дай Бог, моя Ира — и мне стало нехорошо. Вот ведь материал, мимо которого нельзя пройти, от которого не отмахнуться. Нездорово то общество, в котором пропадают дети. И надо бить во все колокола. Не допускать. Ну а Костя… С Костей мы попробуем поговорить всерьез и начистоту.

…Но всерьез и начистоту не удалось. Вообще никак не удалось. Из горотдела я позвонил Галке, сказал, что буду после обеда и вновь отправился на Хутора.

Однако я глубоко ошибался, думая, что днем в подвале окажется немного светлей. Да, из отдушин под потолком действительно просачивались в подвал призраки дневного света, но уж очень немощными были эти призраки. Хаос продолжал оставаться хаосом и, убив полчаса на безрезультатную борьбу с ним, измазавшись и пропылившись до першения в горле, я вновь отступил. Я был раздосадован, но не побежден. Я выбрался из этого не описанного Данте подобия круга ада, снял куртку и принялся отчищать под взглядами проходивших мимо обитателей Хуторов. Я чистил куртку, отряхивал брюки, отплевывался, но не унывал. Да, подвал тянулся под всеми четырьмя подъездами, он был разделен на секции, но из секции в секцию можно было попасть, протиснувшись в отверстия, проделанные для труб — это я установил экспериментально. Да, подвал был завален хламом, и Костя мог таиться в дальней секции — ну и что? Я решил действовать другим методом: вечером подстеречь подростков в подвале и проследить их путь до Костиного убежища. А потом дать им уйти и поговорить-таки с Костей всерьез и начистоту.

Кое-как приведя себя в божеский вид, я покинул Хутора, перекусил по дороге к областной библиотеке и часа два общался с активистами КЛФ, обсуждая разные наши специфические вопросы. Затем вернулся в редакцию и оседлал рабочее место.

Катюшенька оставила на моем столе несколько конвертов. Я отложил самый пухлый, в котором явно скрывалась рукопись, и принялся поочередно читать письма потоньше. Цыгульского на горизонте не наблюдалось, его блокноты грудой лежали на подоконнике, а Галка при моем появлении схватила свою безразмерную сумку и ринулась в скудные недра торговых точек.

Письма были, в основном, практического, так сказать, плана: где достать «Солярис» без финальной купюры, как раздобыть сборники молодогвардейского объединения, правда ли, что в районе швейной фабрики красной шаровидный НЛО чуть не сбил идущий на посадку пассажирский самолет, почему не печатаем фантастику ужасов и так далее. Я с ходу настрочил несколько ответов и вскрыл пухлый конверт. Там действительно оказалась рукопись объемом не более четверти листа. Анатолий Шевчук, «тихие игры».

Один из создателей интеллектроники — самоорганизующихся и самообучающихся кибернетических систем приехал в отпуск в родной поселок. Его немного удивила непривычная тишина на вечерних улицах — подростки не бренчали на гитарах, как в юности героя, не гоняли на велосипедах, не сидели на скамейках у Дома культуры в ожидании фильма. Дети и подростки куда-то исчезли. (Тут я начал читать очень внимательно — тема, сами понимаете, была мне сейчас весьма близка.).

«— А что-то тихо нынче на Бродвее, — заметил Дорохин, в очередной раз опустошив блюдечко с клубничным вареньем. — В наши времена вроде веселее было, а?

— Э-э, в ваши времена! — Тетя Лена махнула рукой. — В ваши времена сколько ты с Борькой Шелепиным лампочек побил? А кто гонки на мопедах по ночам устраивал?

— Было дело, теть Лен! — Дорохин засмеялся. — Веселилась молодежь.

— То-то, веселились. А теперь вот у нас другое веселье. Компьютерное веселье у нас.

— Что-о?

Дорохин недоуменно посмотрел на соседку, потом на маму. Мама отмахнулась, продолжая счастливо улыбаться:

— А! Каждому времени свое. Теперь вот по-таковски развлекаются.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересованно зачастил Дорохин. — Что за развлечения у молодых? Сидишь, понимаешь, в глуши сибирской, не успеваешь за всеми этими веяниями, переменой нравов. Выходит, лампочки теперь не бьют и собак дотемна по Бродвею не гоняют?

— Не гоняют, — отозвалась тетя Лена. — Некогда им гонять. Я же говорю, компьютеры теперь у каждого, у Кольки вон Чудинова, у Лариски Осиповой дочки, да у всех. Как раньше магнитофоны. Внук, пятиклассник, от горшка два вершка, а от компьютера не оторвешь. Прибежит из школы и к нему — обедать не дозовешься. Нашли себе игрушки! На улицу не выгонишь.

— Да, Витюша, — подтвердила мама. — Пойдешь за хлебом и, ей-Богу, не по себе становится. Ни одного сорванца не видать, словно кто-то их всех увел».

Я вспомнил утренние слова Цыгульского о гаммельнском крысолове. Кто-то уводит детей и подростков. Здесь, в рассказе — компьютерные игры. В фантастическом рассказе. А на самом деле, в жизни? Не попали же Костя и те остальные пять десятков, известных в горотделе, в плен к какому-нибудь кибернетическому дракону? Не ворует же их инопланетный монстр? И не продали же их в рабство в подпольные кооперативы? Хотя… Хотя времена наступили такие, что ничему уже не приходится удивляться. Сил не хватает удивляться…

«Дорохин лежал и смотрел в окно, на черные силуэты деревьев, и представлял домики поселка, и домики соседнего райцентра, и солидные здания областного города. В каждом доме жили дети, и в каждом доме стоял компьютер, не дороже швейной машины, и перед каждым компьютером сидел мальчик или сидела девочка. Вот экран, вот клавиатура. Вставлен диск с программой, нажата кнопка — и заметался между ящиками на складе маленький смешной человечек. Он хватает ящики, грузит на конвейер, а мохнатое чудовище катится к нему, стреляя на ходу, и надо суметь убежать от чудовища, уклониться от пуль и спасти, непременно спасти товар. Забыты книги и даже всемогущий телевизор, валяются без дела футбольные мячи, гитары и теннисные ракетки, и никто не сходится по вечерам у качелей за школой, и не надо им никаких других развлечений. Наигрывают волшебные дудочки современных крысоловов и дети уходят, уходят…

«Творцы интеллектроники» — броские заголовки в газетах. Это — о таких, как он, Дорохин, продолжателях дела отцов-основателей Раймунда Луллия, фон Неймана, Винера, Шеннона, Колмогорова… И — побочный эффект. Попытка наладить контакт с машиной — и разрыв контактов между людьми. Такая вот получается раскладка?

Над райцентром висела ущербная луна. Луна поплевывала свысока на земные проблемы. Она оттуда, сверху, навидалась уже столько всего, что ее трудно было чем-либо удивить.

Дорохин посмотрел на луну и опять задумался».

Концовка мне не понравилась. Концовка была слишком «лобовой», еще раз назойливо подчеркивая то, что и так вытекало из повествования. Да и тема… Палка в колесо прогресса? Боязнь первых паровозов или автомобилей, пагубно влияющих на нервную систему крупного рогатого скота, пасущегося вдоль дорог? Передать ребятам из КЛФ, пусть обсудят, выскажут свое мнение?

Я пробежал глазами приложенное к рукописи письмо. Ага, рассказ уже обсуждался в редакции районной газеты и Анатолий Шевчук был бит за попытку противостояния процессу поголовной компьютеризации, которую громко объявили в не столь далекие времена спинным хребтом реформы школы. Ага-ага, автор пытается скомпрометировать направление, призванное вывести страну на передовые рубежи — это уже шел пересказ состоявшегося в редакции разговора. Ату его, ретрограда!

Ну что ж… Я побарабанил пальцами по столу. Старая знакомая песня, и ведь многое потом действительно выходит боком. «Мы не можем ждать милостей от природы» — и не стали ждать, вытряхивать стали у нее эти милости, и результат, так сказать, налицо. «Даешь химизацию!» — и дали, да так дали, что не только мы — белые медведи не рады, пингвины — и те отведали нашего передового ДДТ. Про мелиорацию вообще говорить не хочется. «Наш мирный советский атом — на службу народу!» Хорошо послужил, спасибо ему, а вернее, не ему спасибо, а тому, кто его, наш советский атом — бездумно на службу… И примеров таких сколько угодно.

А что касается безобидности компьютерных игр… Я порылся в своем шкафу, перебирая журналы, просматривая закладки с надписями и нашел то, что искал. Пробежал глазами короткую заметку. «Синдром видеоигровой эпилепсии — так назвали японские врачи новый вид заболевания детей, которые увлекаются современными компьютерными играми. Характерные признаки его — головная боль, длительные спазмы мышц лица, временный паралич глаз, а также ухудшение зрения. В общем видеоболезнь протекает доброкачественно и не приводит к уменьшению интеллектуальных способностей. Однако беспокойство у врачей вызывают те негативные черты, которые формируются у подростков под влиянием видеоигр — в частности, подозрительность, недоверчивость, горячность и враждебно-агрессивное отношение к родителям, друзьям, знакомым и близким — собственно, типичные приметы эпилепсии». Вот так-то…

Конечно, думал я, повальная компьютеризация нам, слава Богу, пока не грозит и при нашей разворотливости еще долго грозить не будет. Но долг писателя, писателя-фантаста — уловить тревожные тенденции в настоящем, экстраполировать в будущее и художественными средствами показать, во что они могут воплотиться. И даже если опасения кажутся необоснованными кого-то ведь заставит задуматься такое предупреждение, кого-то натолкнет на создание механизма страховки. Надо показать нашим «фэнам», решил я и положил рукопись в особую папку, где накапливались материалы для обсуждения.

День уже клонился к финалу, и вернулась уже из магазинов умаявшаяся Галка, когда наш тихий уголок посетил экс-учитель Волков. Мы с ним перекурили в холле с фикусом, поговорили о жизни, обменялись последними новостями с международной арены и из области внутренней политики, обсудили итоги футбольного первенства и поделились известиями, касающимися наших общих знакомых. И выяснилось, что Волков явился как исполнитель поручения Залужной, которая звонила-звонила ко мне из своей психушки, да так и не нашла, разыскала по телефону его, Волкова, и направила сюда, в редакцию, чтобы оставить мне записку. Поскольку я оказался на месте, записка не понадобилась. Дело в том, сказал Волков, что из столицы прибыл Юра Ботнарь и Залужная по этому поводу устраивает раут в своей квартире. Сегодня после работы, потому что Юра завтра утром уже отбывает.

Юру Ботнаря я не видел лет пятьдесят, если не больше, с той самой поры, когда он развелся и, захватив все свои картины, переехал в столицу к новой жене. Юру я оценил давно, еще по иллюстрациям к «Марсианским хроникам». Поэтому я отправил Волкова в гастроном и тоже начал закругляться.

На раут прибыли художник Гурьянов и музейный работник Карбаш, отставная балерина Васильева, уроженка Тетюшей Люда Каледина, томная Ира Жантария и мы с Волковым. Гришу разыскать не удалось — вероятно, укатил куда-нибудь за идеями, такое с ним бывало. Залужная хлопотала на кухне, бегала с тарелками и рюмками, то и дело прерывая светскую беседу. Вернее, не беседу, а рассказ Юры Ботнаря, бывшего в центре нашего внимания. Юра повествовал о своем участии в недавней выставке в Канаде, показывал фотографии и красивые каталоги. И хоть и был он по-прежнему бородат и носил, кажется, все тот же свитер, чувствовалась в нем некая удаленность, некая отстраненность от провинциалов, от Степограда, из которого он когда-то вырвался в горний мир.

Потом внимание всех присутствующих было перенесено на рюмки и тарелки, точнее, на их содержимое, потом начался общий разговор, позже распавшийся на отдельные ручейки — по интересам; Гурьянов даже успел задремать на диване, Карбаш принялся растолковывать Юре свои семейно-бытовые проблемы, Лариса успевала общаться сразу со всеми, а мы с Волковым, Людой и томной Ирой Жантарией удалились перекурить на кухню, потому что травмированная бывшим мужем Оля Васильева не переносила табачного дыма. У меня еще было время, в подвал я собирался прибыть к половине двенадцатого, ограничив возлияния двумя уже выпитыми рюмками.

Мы превратили тесное пространство кухни в нечто похлеще пресловутого лондонского смога и прибежавшая Лариса начала разгонять газетой этот смог, а потом, бросив ее на заставленный посудой столик, устремилась в комнату с кличем: «Юрка, я тебе клевейший сюжет подскажу для картины, у ваших умников глаза на лоб полезут!..» Я потянулся к пепельнице, взглянул на газету — и увидел фотографию Кости. Газета была сегодняшней. Наклонившись к столу, я прочитал несколько строк под заголовком «Найти человека». «23 ноября с.г. учащийся Степоградской средней школы N_5 Константин Рябчун не вернулся домой. Вечером того же дня его видели в районе улицы Героев Сталинграда. На нем — серая куртка, коричневый свитер, темно-синие джинсы, обут в коричневые ботинки. На голове бело-голубая спортивная шапочка. Рост — 177 сантиметров. Родители обращаются ко всем, кто видел их сына (или, возможно, что-то знает о нем) сообщить по адресу…».

— О господи, Машкин сын! — воскликнула, оттирая меня от стола, Ира Жантария. — Леша, это же твой сосед.

— Сосед, — подтвердил я, разглядывая чуть напряженное перед фотообъективом Костино лицо. — А ты знаешь Марину?

Все было типично для нашего полупровинциального города, где многие знали многих лично или слышали друг о друге от знакомых, знакомых своих знакомых, знакомых знакомых своих знакомых и так далее. Ира начала объяснять, откуда она знает Марину Рябчун, Залужная совершила очередной челночный проход и сразу включилась в разговор. Последовали воспоминания об аналогичных случаях исчезновений, как-то незаметно мы перешли на обобщения, свернули на все тот же хрестоматийный Бермудский треугольник, а присоединившийся к нам Юра Ботнарь поведал о похищениях людей с целью продажи почек, легких и желчных пузырей в зарубежные клиники. Залужная просто не могла остаться в долгу и тут же напомнила нам о предрекаемом на исходе второго тысячелетия конца света. Обрисовав эту эсхатологическую концепцию, она убежденно сказала, обводя нас округлившимися глазами:

— Ну неужели вы не понимаете, елки-палки? Забирают лучших, элиту, потому что здесь мы уже обречены. Экология ведь, елки-палки, вот-вот ведь катастрофа!

— Кто забирает? — испуганно спросила Каледина.

Залужная фыркнула, выхватила у меня недокуренную сигарету.

— Кто-кто… Ясно кто — эти, которые за нами наблюдают.

— А может быть, они уходят в параллельный мир, — часто-часто моргая сказала Каледина. Ее вздернутый носик слегка порозовел от вина.

— Возможно, дело тут не в этом, — задумчиво протянул Волков, поглаживая Ларисину кошку. — Не в похищениях. Просто природа, агонизируя, отторгает здоровые клетки. Все наоборот, понимаете? Умирающий организм биосферы отторгает то, что еще может существовать. Отторгает — и прячет в какой-нибудь Антарктиде. А скорее всего, они сами уходят, потому что понимают, чувствуют: финал не за горами, цивилизация обречена. Озоновые дыры растут, пустыни наступают, в океане сплошная нефть и так далее набор фактов общеизвестен. Между прочим, потому и НЛО зачастили, это ведь космические шакалы, стервятники, это же обыкновенное воронье, они же нутром чуют, что близится пир. Чем не гипотеза? И, заметьте, ничуть не хуже других.

На некоторое время в прокуренной донельзя кухне повисла тишина и слышно было, как в комнате Карбаш бубнит и бубнит Оле Васильевой о тяготах бытия человеческого вообще и его, Сережи Карбаша, в частности. Я выжидающе посмотрел на Залужную. Она не могла оставить без внимания этот выпад Волкова. И она не оставила. Она бросила окурок в раковину и протянула руки к Волкову, как панночка к несчастному Хоме Бруту, и кошка сочла за благо убраться под стол.

— А ведь кто-то, помнится, не так давно учил школьников победоносному марксизму-ленинизму — знамени нашей эпохи и ни о каких таких предстоящих трагических финалах даже не заикался. Это у них там хищнически относились к природе, а у нас просто имели место отдельные случаи бесхозяйственности, а вообще партия была лучшим другом и защитником животных, лесов, земных недр и атмосферы. Не так ли, душа моя?

— Учил тому, чему меня учили. Все течет, — по-гераклитовски отозвался Волков. — Брэк, Лора! Давай лучше к столу, Ольгу будем выручать из паутины Карбаша.

— А мне пора, — заторопилась Ира Жантария. — Олеська полную хату навела, надо разгонять.

— Подождите, подождите. — Лариса с грохотом распахнула окно. — Волчок здесь гипотезу измыслил не хуже других, и я тоже хочу не хуже.

— Давай, Лорхен, — миролюбиво и несколько покровительственно отозвался Юра Ботнарь, подмигивая задумавшейся Калединой. — Измысли в духе твоего дорогого Шопенгауэра.

— А я без Шопенгауэра, Ботя. Вам не кажется, господа хорошие, Лариса обвела нас глазами, — что это набирается рать дьявола? Сатаны, Вельзевула, Люцифера, Падшего Ангела, Воланда, как хотите…

— Ну-у, занеслась в потусторонние сферы, — разочарованно сказала Каледина.

— Это дело надо обмыть, — сказал столичный художник Юра Ботнарь.

Однако Лариса не сдавалась.

— Ладно, отменим мобилизацию в войско сатаны. Леха, ну что ты молчишь, фантаст ты долбаный? Почему не скажешь о ВРММ? И нечего на часы глазеть, еще не вечер!

— А что такое ВРММ? — спросил я.

Честно говоря, поначалу от всех этих гипотез мне стало чуть-чуть не по себе. Что если в них, подумал я, есть хоть какая-то доля правды, и подростки исчезают из дома не просто так, не потому что не сошлись характером с родителями, и не потому что их повлекла муза странствий? Однако я тут же осадил себя и решил, что все мы, испив немного веселящих напитков, просто дурью маемся на этой кухне — речь-то шла об исчезновении конкретного человека, конкретного Кости Рябчуна, хорошего паренька, моего соседа, а мы кинулись во вселенские обобщения и такого тут понавертели…

— Не знаешь, что такое ВРММ? — поразилась Лариса. — Вот такие у нас сейчас пошли горе-фантасты — ничего не знают о Вселенской Разумной Мыслящей Материи.

— Лора, ну тебя в баню с этой материей! — возмутился Юра Ботнарь. Пошли к столу. Знаем мы о твоей материи.

— А вот и не знаете. Не уважаете Порфирия Иванова, а ведь его система подключает человека к ВРММ. Человек становится частью Вселенной, он же невидимым становится для окружающих, елки-палки! Понимаете?

— Знаю одно, — сказал я. — Система Иванова сейчас очень кстати, недаром о ней и заговорили на всех углах и перекрестках. Все та же пропаганда. Он ведь призывал чуть ли не голыми ходить круглый год и питаться одной травой, а к этому нас сейчас и готовят.

— Фанта-аст, — презрительно протянула Лариса.

— Эй, народ, куда вы все подевались? — раздался из комнаты голос проснувшегося Гурьянова.

Мы вернулись за стол, правда, уже без покинувшей раут Иры Жантария, и вновь слушали рассказы Юры Ботнаря, а потом я посмотрел на часы и решил, что уже пора.

И как всегда бывает, когда тебе что-то очень нужно, начались неудачи. Сначала я долго и безуспешно дожидался автобуса. Потом бросился ловить такси и ничего не поймал, а частники не обращали внимания на мою отчаянную жестикуляцию. Пешком я дошел бы до Хуторов только к утру… Я понял, что смогу попасть в подвал к полуночи только при помощи телепортации, мысленно наградил себя разными эпитетами и отправился домой.

А Наташа, между прочим, так и не позвонила…

С утра опять шел дождь, словно покалеченная нами природа стала путать времена года и забыла, что послезавтра по календарю должна уже наступить зима. Цыгульский оглушительно чихал, заставляя Галку вздрагивать, и все комкал и комкал и бросал мимо корзины исписанные листки. Передо мной лежала рукопись с красивым названием «Сын золотого дождя», я читал ее не слишком внимательно, потому что думал о Наташе и с надеждой посматривал на телефон. И телефон зазвонил.

— Это панов? — спросили в трубке приглушенным голосом.

— Совершенно верно, — без особого энтузиазма подтвердил я, потому что голос был не Наташин. — Слушаю вас.

— Если не хочешь больших неприятностей — не суйся в подвалы. — Голос стал еще глуше, словно говоривший прижимал к трубке носовой платок — так ведь обычно делают, судя по книгам. — Можешь потерять здоровье. И вообще…

Все это было настолько неожиданно, что я не нашел ничего лучшего, чем задать традиционный, опять же, вопрос:

— Кто это говорит?

— Не суйся в подвалы, — повторили в трубке и связь прервалась.

Я взял сигареты и побрел под фикус. Итак, мои посещения подвала не остались незамеченными. Это раз. Мне угрожают. Это два. А значит, я на верном пути. Кто и как мог меня разыскать? Могли проследить, куда я вчера направился после посещения Хуторов, но направился-то я не в редакцию, а в библиотеку, к фэнам. Значит, решение — как в задачке для первоклассников: нашли меня по моему же удостоверению, которое я показывал обитателям Хуторов, и значит, полезные советы по телефону дает мне кто-то из тех добрых молодцев-старшеклассников и пэтэушников. А еще это значит, что дело серьезное. Конечно, рассуждал я, можно прямо сейчас позвонить в милицию и предложить прочесать подвал — но вдруг Костя в чем-то замешан? Нет, решил я, будем идти уже намеченным путем.

Я разыскал нашего завхоза Кузьмича и, зная его страсть хранить «на всякий пожарный» в своей кладовке все что угодно, выпросил у него под честное слово хороший карманный фонарик, пообещав принести за это дефицитные нынче батарейки. Кузьмич не устоял под напором моего красноречия, но строго-настрого наказал «почем зря не светить».

День тянулся подобно пастернаковскому, только без положительных эмоций того стихотворения, я что-то читал, вернее, скользил глазами по тексту, не проникая в смысл, и старался мысленным усилием, в парапсихологическом ключе, подогнать стрелки часов, словно прилипшие к циферблату.

В обеденный перерыв я никуда не пошел, ограничившись табачной диетой под фикусом. А потом не выдержал и все-таки позвонил Наташе.

— Здравствуй, Наташа, — неуверенно сказал я, когда ее позвали к телефону. — Извини, что нарушил запрет, но мне показалось — ты исчезла насовсем… Или мне все это приснилось.

— Господи, Алеша! У меня то же самое. Все почему-то не решалась позвонить. Думала, позвоню, а мне ответят: да тут никогда такого и не было, не знаем никакого Панова. Ты не сердишься?

— Я не сержусь, Наташа. Наташенька…

Я ворковал и ворковал в телефонную трубку и оттаивало, теплело что-то внутри, словно возвращалось, вопреки всему возвращалось из прошлого то, что, казалось, никогда уже не сможет вернуться…

А потом к нам заглянула Шурочка и сообщила, что поступила телефонограмма из облсовпрофа. В шестнадцать они проводят совещание, а Чумаченко в командировке. Чумаченко был председателем нашего профкома, а я — простым членом профкома, ответственным за культурно-массовую работу, но на деле я был замом по профсоюзным совещаниям. Совещания почему-то проводились именно в те дни, когда Чумаченко бывал в командировках, и исторически сложилось так, что на них ходил я. Я уже и не роптал.

— Понял, Шурочка, — покорно сказал я, откладывая свои бумаги. — Да здравствует школа коммунизма.

— Опять звонили, твой адрес спрашивали. — Шурочка сочувствующе посмотрела на меня. — Так что жди с доставкой на дом.

Шурочка сочувствовала, потому что тоже знала соотношение между графоманами и неграфоманами.

На совещание кроме блокнота я прихватил и карманный фонарик, поскольку в редакцию возвращаться не собирался, а планировал заехать домой, перекусить и заодно переодеться, чтобы не таскаться в единственных приличных брюках по грязи Хуторов. Совещание прошло на удивление быстро, в духе недавней перестройки, и еще до шести я посетил продмаги, разжился в «Кулинарии» пельменями и возвращался домой даже раньше обычного.

Свет у Рябчунов не горел. На лестничной площадке возилась толстая почтальонша, рассовывая по ящикам корреспонденцию. Я взял у нее газеты и все-таки открыл свой ящик — кое-кто ведь поступал так же, как фантастическая поэтесса Мифрид В. И вытащил неподписанный конверт. Вероятно, я все-таки слегка нервничал после утреннего анонимного звонка или, возможно, предчувствовал что-то не очень хорошее. По этой или по какой-то другой причине я решил сразу определить содержимое конверта. Поставил пакет с «хлебом насущным» на ступеньку, отвернулся от шуршащей газетами почтальонши и вскрыл конверт.

В нем обнаружилось следующее. Кружок черной ткани. Статья из какой-то газеты, судя по шрифту, из «Комсомолки». Листок бумаги с наклеенными буквами, неаккуратно вырезанными из заголовков газет. Буквы складывались в уже знакомый текст: «Пойдешь в подвал пожалеешь». Без знаков препинания. Я пробежал глазами статью и вспомнил ее. Это была прошлогодняя, кажется, публикация о сибирском журналисте, погибшем, как говорится, при неизвестных обстоятельствах.

Я проводил взглядом удалившуюся почтальоншу и закурил. Задачка вновь оказалась переписанной из учебника для первоклашек. Кружок ткани — это, конечно же, «черная метка». Стивенсон, «Остров сокровищ». Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Трактир «Адмирал Бенбоу» и Билли Бонс. Фраза из наклеенных букв — тоже классика, только уже не Стивенсон, а Конан Дойл. «Собака Баскервилей». «Если вам дорога жизнь — не ходите ночью на торфяные болота», — кажется, так. Ну а статья из «Комсомолки» — небось, вырезали в читальном зале — это уже для того, чтобы стало совсем ясно. Если я вдруг окажусь абсолютно тупым.

Стиль запугиваний выдавал индивидуумов с незаконченным средним образованием. Только вот почему меня так упорно запугивали?

В квартире меня поджидало кое-что еще. Окно в кухне было разбито, осколки валялись на подоконнике и на полу. На полу лежал и кусок кирпича, метко запущенный со двора. Это уже попахивало мелким хулиганством.

Я, не снимая куртки, присел на табурет у кухонного стола, ногой придвинул кирпич. Угроза была недвусмысленной. Что дальше? Дальше, вполне возможно — подожгут входную дверь. Дальше — уронят что-нибудь на голову. Очень даже может быть.

Я сидел, возил ногой обломок кирпича и медленно распалялся. Я готов был поймать этих малолетних гангстеров и отлупить так, как меня когда-то учили в нашей боксерской секции. Наверное, мне стоило пойти в милицию, но сделать это не давало самолюбие. Чтобы я испугался каких-то слабоумных сопляков? Да я сегодня же надеру им уши! В юности, на танцплощадке в горсаду дрались мы отчаянно, улица на улицу. Вот подкараулю в подвале, свирепо думал я, — и откручу им головы.

Но тем и отличается человек в тридцать шесть от человека в пятнадцать, что может хоть чуть-чуть управлять собой и рассуждать более или менее здраво. Я остыл и решил не отказываться от своего замысла: проследить за подростками, найти Костино убежище и поговорить с ним на полном серьезе. Я снял куртку, выбросил кирпич в мусорное ведро, собрал осколки стекла и занялся ужином. Ровно в десять тридцать я решил направиться на Хутора — и никакие угрозы не могли меня остановить.

Автобус, расплескивая лужи, неторопливо катил по черным улицам, ненадолго замирая на остановках и у светофоров. Улицы уже опустели, в окнах домов трепетал свет телеэкранов. Вновь пошел дождь, унылый ноябрьский дождь, по стеклам потекли грязные ручейки. Дождь… Внезапно вспомнился рассказ «Сын золотого дождя», который я читал и перечитывал с утра и все никак не мог сосредоточиться, думая о Наташе. Хотя рассказ был тоже созвучен. На мгновение стало холодно, словно струйка дождя затекла за воротник. Что если это как-то связано?.. Приезжие… Не такие… Глупости! Я сразу отказался от этого предположения, мысленно погрозив себе пальцем: мол, засел ты, уважаемый, по уши в своей фантастике и предположения строишь какие-то мрачно-фантастические.

Выйдя из автобуса и преодолев хляби Хуторов, я в начале двенадцатого добрался до подвала. Посветил фонариком, выбирая наблюдательный пункт, и решил устроиться наискосок от входной двери за приставленными к трубам досками. Расчистил себе место, сложил куски дерматина, сел на них и выключил фонарик. И стал ждать.

Сидеть в душной темноте, пропитанной запахами гнили, было не самым интересным занятием. В голову лезли какие-то несуразные мысли, вновь вспомнился прочитанный утром рассказ и мои полубредовые предположения. «Предлагаю в порядке бреда», — так любил выражаться один сибирский фантаст, с которым мне доводилось встречаться на семинарах. Темнота, тишина и вынужденное бездействие настраивали на своеобразный, не очень приятный лад. Я внезапно поймал себя на том, что невольно вслушиваюсь и вглядываюсь в темноту, совсем как мой капитан Белов на кладбище. На душе было тревожно. Видно, не зря утверждают полярники: тьма долгой ночи угнетающе действует на психику и порождает чувство безотчетного стража. А возьмем французского спелеолога Сифра, два месяца в одиночестве просидевшего в пещере: в конце эксперимента он стал ощущать, что не один в пещере, что кто-то невидимый ходит буквально за ним по пятам.

Потом мне почему-то подумалось о том, что вот живем мы на Земле, со всеми своими каждодневными малыми и большими проблемами, со своими радостями и горестями, а вдруг и не живем мы вовсе, а просто снимся какому-то иному и жизнь наша, и весь наш мир существуют только до того мгновения, когда проснется это иное — и мы исчезнем без следа. Мысль была не новая, но я продолжил ее: что если и наши сны — это тоже чья-то Вселенная, чья-то жизнь, и мы, просыпаясь по утрам от будильников, каждый раз, не зная этого, действительно уничтожаем приснившиеся нам миры? Я принялся обдумывать это предположение, рассматривать со всех сторон, попытался прикинуть один, другой сюжетный, так сказать, эмбрион — и услышал звук шагов. Кто-то спускался в подвал.

Я моментально вернулся в наше пространство-время и замер в своем укрытии. Заворчала, открываясь, дверь, захрустело под чьими-то подошвами битое стекло. Вошедший чиркнул спичкой и направился в глубь подвала. Я, приподнявшись, выглянул из-за досок и убедился в правильности своего предположения: сквозь нагромождения рухляди, подняв спичку над головой, пробирался высокий подросток со свертком, удаляясь от меня. Я дал ему возможность перейти в следующую секцию и осторожно последовал за ним.

Подросток продвигался вперед медленно, то и дело зажигая спички. Я шел еще медленнее, тщательно ощупывая путь носком ботинка, чтобы, не дай Бог, не зацепиться за что-нибудь в темноте.

Так мы миновали две секции подвала. У прохода в третью я остановился, потому что хлопец свернул в сторону, пролез под трубами и задержался у стены. Спичка погасла, в темноте послышались какие-то звуки: шорох, постукивание, негромкий скрежет. Я стоял у бетонной перегородки и, задерживая дыхание, вслушивался в эти звуки. Я хотел услышать Костин голос. И действительно до меня донеслось что-то похожее на приглушенные голоса! Несколько неразборчивых слов. И почти тут же вновь негромко скрежетнуло и зашуршало. Зажглась спичка и я отпрянул за перегородку. Не знаю, как чувствовал себя мифический великан, когда Геракл временно подменил его, приняв на свои плечи всю тяжесть мира, но я чувствовал огромное облегчение. Все остальное — потом, потом, главное — Костя здесь, Костя жив… И еще оказалось, что я буквально взмок, я чувствовал, как пот стекает от висков по щекам, совсем так, как это описывают в книгах.

Очередная спичка погасла, подросток, шурша курткой, пробрался в секцию, где я поджидал его. Он прошел рядом со мной, я включил фонарик и моментально вывернул ему руку, заставив согнуться чуть ли не до бетонного пола. Он вскрикнул от неожиданности и попытался вырваться, но я держал крепко.

— Спокойно, молодой человек, — сказал я в лучших традициях милицейских романов и добавил, чтобы он сразу уяснил, кто напал на него в темном подвале: — Черные метки можете посылать, сколько хотите, а вот окна бить нехорошо. Материальный ущерб. Так что завтра придете и будете вставлять стекло. Всей бригадой. Понял?

Хлопец сопел, но молчал. Я посветил ему в лицо фонариком — нет, это был не тот черноглазый в красной куртке, этот был рыжеватый — видно, ходили по очереди. Повторил, повысив голос:

— Понял или нет?

— Понял, — угрюмо ответил он, хмурясь от света.

— Ну, а теперь веди к Косте. Расскажете, в чем дело.

Он посмотрел на меня, теперь уже не щурясь, и от этого взгляда мне стало не по себе. В его глазах не было страха или раскаяния. Что-то другое было в его глазах.

— Не ходите туда, — очень серьезно сказал подросток. — И руку отпустите, убегать не собираюсь.

— Хорошо.

Я разжал пальцы. Подросток выпрямился, одернул куртку и повторил:

— Не ходите, пожалеете. Лучше уходите отсюда и делайте свои дела.

— А если не уйду? Тогда что, санкции примените? — насмешливо спросил я, продолжая освещать его фонариком. — Устроите мне автомобильную катастрофу или крушение поезда? Или новый «Нахимов» для меня зафрахтуете?

Подросток опять посмотрел на меня долгим угрюмым взглядом и по-стариковски тяжело вздохнул.

— Зря вы это, товарищ журналист. Все равно ведь никто не вернется.

— Даже так? — Удивление мое смешалось с любопытством и тревогой. Почему это никто не вернется? Он там что, не один?

— Не ходите, — упрямо проронил хлопец, оставляя мои вопросы без внимания. — Ведь жалеть будете…

Я оборвал его:

— Ну хватит! Разберемся, буду я жалеть или нет. И угрозы свои оставь при себе, паренек.

— А я и не угро…

— Оставь при себе, говорю! — отрубил я. — Убежище покажешь сам или мне придется искать?

— Я вам не Иван Сусанин.

— Ладно, Сусанин, дело твое. — (Был бы я на его месте и было бы мне пятнадцать — я бы тоже отказался.) — Сам найду.

Я направил луч фонарика в проем и протиснулся в третью секцию. Пробрался под трубами и остановился у стены. За спиной было тихо, хлопец, не пожелавший быть Сусаниным, вероятно, так и остался стоять по ту сторону прохода. В луче клубилась пыль, пол был завален каким-то ссохшимся тряпьем.

— Не надо, вернитесь, — донеслось из темноты.

— Ты лучше думай, где оконное стекло достать, — ответил я, разгребая тряпье носком ботинка. — Дефицит, однако.

Под тряпьем обнаружилась выцветшая потертая клеенка, разложенная на бетонном полу. Я приподнял ее и нашел, наконец, то, что искал: замазанный раствором и почти неотличимый от пола обитый жестью щит, который, несомненно, закрывал вход в подземное убежище.

Я посветил назад — подросток застыл в проеме, закусив губу, неподвижное лицо его походило на маску отчаяния — и, присев, негромко постучал пальцем по щиту, как недавно это делал он: «тук-тук, тук… тук-тук… тук…» Прислушался, постучал еще раз. Под щитом послышался шорох, словно снизу отодвигали засов. Край щита с легким скрежетом приподнялся, подталкиваемый из подземелья, и я резко рванул его на себя. В лицо ударил затхлый запах.

— Не надо, слышите? — закричал подросток за моей спиной и крик его почти мгновенно утонул в душной темноте.

Я встал на колени, просунул в отверстие голову и руку с фонариком, повел им из стороны в сторону — и увидел бледное лицо с немигающими глазами. Второе… Третье… Бледные лица…

«Сын золотого дождя». Эпиграф: «Увы, под маской доброй тая повадку волчью, Мир угощает медом, который смешан с желчью. Снаружи мир прекрасен: он зелен, розов, бел, Но смерть и мрак увидел, кто в глубь его глядел… Вальтер фон дер Фогельвейде, ХII — ХIII вв.».

— Господи… Милый, если бы ты знал, как мне с тобой хорошо. Как хорошо… Ой, смотри, пошел дождь! Красиво, правда? Солнце — и дождь. Сейчас открою окно. Как чудесно — майский солнечный дождь. Поцелуй меня еще, пожалуйста… Ми-илый… Ми…

…Майский солнечный дождь, совсем теплый. Как теплый душ. Подставь ладонь. Чувствуешь? И я. Золотой дождь, правда? Я твоя Даная, да? Ждала, ждала, так и сижу в четырех стенах. Ну, работу не считаю.

…Нет, милый, дары приносили данайцы. Это совсем другая история, это Гомер, Троянская война, Одиссей. А Даная… Да, милый, картина. Рембрандт.

…Ну и пусть звонят, никому не открою. Это Нинка. Заходит по выходным, тащит прогуляться. Знаешь, как одиноко вечерами? Хожу из комнаты в кухню, что-то делаю и сама не замечаю, что делаю… Нет-нет, не буду… Я не жалуюсь. Спасибо, что ты есть, милый. Все-все понимаю… Сейчас встанем и будем пить кофе и смотреть на дождь, да? Только поцелуй меня еще раз, ми-и…

…Дождик просто прелесть, правда? Налить еще кофе? Господи, приезжай хоть чуть-чуть почаще… Не буду, не буду… Прости, милый, я все понимаю. Что? Почему — Даная? Потому что она тоже была одна в четырех стенах и к ней проник золотой дождь. А ты — мой золотой дождь, милый, мы здесь с тобой — и вдруг этот дождь за окном, и солнце… Что? Сейчас расскажу тебе эту историю, а ты пей кофе. Слушай.

Жил да был в Аргосе царь Акрисий и была у него единственная дочь Даная. Ему напророчили смерть от руки внука и Акрисий запер Данаю в медную башню. Но Зевс все-таки проник в башню в виде золотого дождя, и Даная родила сына Персея. Потом получилось почти как у Пушкина: Акрисий приказал заключить дочь и внука в ковчег и бросить в море. Но Персей спасся, отрубил голову Горгоне Медузе… Да-да, той самой, которая взглядом превращала в камень все живое. Освободил от морского чудовища царскую дочь Андромеду, женился на ней, вернулся на родину и на состязаниях в метании диска случайно убил Акрисия. Так что предсказание сбылось…

…Славный дождик, правда? Все капает и капает… Поцелуй меня, милый. Иди ко мне, мой золотой дождик… Если бы ты был мой… Если бы ты знал… все-все, не буду. Поцелуй меня…

«Мне страшно, любимый. Ты далеко, я одна… Нет, уже не одна. Я мечтала, милый… Я знала, что ты никогда не сможешь бросить семью, но ты избавил меня от одиночества. Не бойся Данаю, дары приносящую (помнишь наш разговор перед твоим отъездом?), я не буду тревожить тебя. Только приезжай хотя бы иногда — я буду год жить ожиданием встречи, а потом еще год вспоминать. Не бойся…

Но твоя Даная боится, милый, я боюсь, боюсь! Помнишь тот золотой дождь, помнишь? Кто бы мог подумать, господи, кто мог подумать? Неужели нам теперь суждено бояться дождей, бояться воздуха, воды, земли? Милый, мне страшно. Неужели мы заслужили такое — за какие грехи? Врачи успокаивают, а я боюсь, боюсь… Вдруг с ним уже что-то случилось, когда он еще во мне? Ты знаешь, милый, я все время чувствую его, прислушиваюсь к нему. Он будет похож на тебя. Если бы ты был рядом, милый, если бы ты успокоил меня…».

«…Я понимаю, что ты не можешь, я все-все понимаю. Конечно, неразумно вот так вот ломать налаженную жизнь. Я понимаю. Но если вдруг получится — приезжай, посмотришь на нашего малютку. У него твое имя, ты не возражаешь? Спокойный, спит хорошо и похож на тебя. Кажется, все нормально, а я так боялась…».

«Я давно уже все поняла, но не могу отказаться от писем к тебе. Все-таки верю, что ты хотя бы раз в месяц заходишь на почту и получаешь мои письма. Востребуешь… Я давно не жду ответа — каждый сам выбирает свою судьбу — и не ради ответа пишу тебе. Просто привыкла к этому мысленному общению с тобой, мне так легче. Будь счастлив…».

«…Пять лет прошло. Помнишь, было солнце и шел дождь, ты пил кофе, а я говорила тебе о Данае? Пять лет. Знаешь, я все еще на что-то надеюсь, любимый, хотя это, наверное, и глупо…».

«…Он начал смотреть, понимаешь ты, он СМОТРИТ. Господи, это проклятие, но за что, за что?.. Никогда раньше такого не было. Подходит и смотрит в упор на разные предметы, понимаешь? Смотрит в упор, и словно каменеет, ничего не слышит, лицо бледнеет, а глаза… Господи, какие-то дикие глаза, мне жутко, жутко, понимаешь? Страшно писать такое, но у него нечеловеческие глаза! Врачи пожимают плечами, но я-то видела, понимаешь, видела! Помнишь герань на подоконнике? Два месяца подряд, целых два месяца он вот ТАК смотрел на нее. Она засохла, совершенно засохла, господи, я сойду с ума… За что, господи?».

«…Я боюсь его, боюсь, мне кажется, что по утрам он не спит и смотрит на меня из-под одеяла, я чувствую его взгляд. Больше месяца лежал в больнице, врачи бормочут что-то невразумительное…».

«…Сплю на кухне, закрываю дверь, слышу, как он ходит за дверью, зовет, а я боюсь. Уезжала в санаторий, оставляла его с моим отцом. Милый, это какой-то кошмар! Отцу совсем плохо… Он вот ТАК смотрел на отца…».

«Боже, я не могу оттащить его от зеркала. Он смотрит, смотрит — ТАК. Выбросила все зеркала… Но вчера вечером он тихонько зашел на кухню и смотрел на свое отражение в окне. Я не могу больше! Врачи шарахаются, как от прокаженной, посылают из кабинета в кабинет… да я и есть прокаженная, что-то проникло в меня (помнишь тот золотой дождь?) — и вот… Господи, я ничего не могу сделать, с бессильна…».

«Не знаю, читаешь ли ты мои письма. Даже если не читаешь, даже если их выбрасывают как невостребованные — все равно. Это последнее мое письмо. Не беспокойся, действительно последнее.

Он был похож на тебя. Но он был другим. Не таким, как все мы. Я уже не плачу, у меня просто нет слез, да и не нужны они мне больше. Будь проклят тот страшный золотой дождь, будь проклято солнце! Ненавижу этот уродливый мир, злой мир, перекроивший на свой собственный лад даже безобидные древние мифы. Да, мой Персей убил собственного деда, моего отца, но не победил чудовищную Горгону Медузу, а сам превратился в нее. Его больше нет, и меня тоже больше нет. Постарайся быть счастливым, любимый, только не открывай окна, никогда не открывай окна и не подставляй ладони под дождь. Прощай…».

Кто это написал, кто сочинил такое? Сочинил?.. Мрачная фантастика стала мрачной реальностью, не напрасно я думал об этом в автобусе, не случайно каким-то тайным зрением видел отблески близкого будущего. Силы небесные, я то в воображении своем посылал космические корабли в другие звездные миры, я отправлял своих героев в прошлые и будущие времена, я жил в стране своих и чужих фантазий и не видел того, что находилось буквально под носом, рядом, вокруг — страшную изнанку нашего реального мира! Именно этого мира, нашего сегодняшнего мира. Вот ведь она, фантастика. Вот она не светлое будущее, а страшное настоящее, ее не надо измышлять, сидя за письменным столом — достаточно спуститься в подвал и увидеть бледные лица существ, которые уже не были людьми — и медленно уходили от нас.

Приезжие… Приехавшие из тех мест, по которым прошел ядовитый след Горькой Звезды Полынь. Беспощадной Звезды Полынь.

Кто был первым, кто первым почувствовал в себе это страшное НЕЧТО, кто внезапно с ужасом открыл в себе способность увидеть собственное будущее, близкое будущее, за которым — смерть? Кто первым ушел из дома, чтобы забиться под черное дно многоэтажных железобетонных громадин и ждать конца? Первых уже нет, они уже зарыты в земле под подвалами — такой подвал не один! — и другие тоже ждут смерти, да и не живут они уже…

Слушайте. Им не нужен свет — они видят в темноте, они мало едят и не разговаривают друг с другом. Они читают мысли друг друга, и когда где-то в городе очередной подросток переступает невидимую черту и превращается в нечто другое, и постигает скорбное откровение о скором грядущем шаге в ничто, и обретает понимание, что нет лекарства от страшной болезни — они призывают его, он чувствует их — и приходит к ним, чтобы в тишине подземелья провести последние дни…

Они ни о чем не жалели, и не печалились ни о чем, и не было у них ни уныния, ни надежды — начавшиеся в какое-то мгновение метаморфозы изменили их, и не мальчишки и девчонки укрывались в затхлых подземельях, а существа, только с виду похожие на людей. Люди-За-Гранью, всходы Звезды Полынь…

А другие, те подростки, которых миновала чаша сия (пока?), по ночам рыли подземелья, украдкой носили еду и никому, ни-ко-му не открывали тайну. Убитые горем родители терзались и мучились, и не находили себе места, — но родителям ни к чему знать эту тайну: пусть считают своих детей пропавшими без вести и верят, что они найдутся когда-нибудь… И ведь это родители виноваты, это их страшная вина, их страшный грех — и всегда, всегда, под любыми небесами за грехи отцов отвечают дети. Кто придумал такую несправедливость? Неужели тот, всеблагой и всемогущий?.. «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина…» Давно, давно уже говорилось это, в веках, что были до нас.

И вздыхал, и рыдал горький душою Иеремия, восклицая: «Отцы наши грешили: их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их…».

…Не помню, о чем еще я говорил с ними, впиваясь глазами в строгое бледное лицо Кости Рябчуна… того, кто недавно был Костей Рябчуном. Я просто не мог до конца осознать черное безумие, затопившее подземелье. «В больницу, к врачам! — помнится, кричал я. — Бить тревогу, мы будем бить тревогу, мы спасем!..» И слышал в ответ: «Бесполезно. Мы попросили скрывать нас от вас. Мы знаем, что все — бесполезно, и вся ваша возня ничего не даст… Это пришла волна, — слышал я, обессиленно сидя на земляном полу в окружении отрешенных теней с бледными лицами. — Она схлынет не скоро, мы ЗНАЕМ. Она схлынет — без нас. Если схлынет… Возможно, — шептали они, — миру суждено захлебнуться в собственных помоях. Знайте, фантаст: никакие пришельцы не помогут и не в силах помочь. Раньше все зависело от людей, все всегда зависело от людей, а теперь и от них не зависит. Волна уже пошла…».

Они были рассудительны и серьезны, смертельные лучи Горькой Звезды сделали их мудрее нас — и увели от людей, поставили вне пределов понятия «род человеческий», и обрекли на быстрое исчезновение. Кто следующий? Сколько еще их будет, вот таких, кто почувствует страшное нечто завтра… через день… два — и придет сюда, в эти подвалы, откликаясь на зов? Чтобы остаться там навсегда…

И — никаких надежд… Слепая, сотворенная взрослыми Горькая Звезда была беспощадной.

Что делать? А что, что здесь можно было сделать? Что можно сделать ТЕПЕРЬ, когда уже поздно? Волна пошла… И можно ли что-то сделать вообще?

Да, они пришли сюда умирать, потому что обрели способность узнать свое будущее, и они умирали в темноте… У стены, на которую падал свет фонарика, лежала лопата, лежала на рыхлой земле. Чья очередь следующая? Этой девчушки с отрешенным лицом?.. Этого паренька с закрытыми глазами?.. Школьника Кости, моего соседа?..

«Вам надо вернуться, — бормотал я. — Мы спасем, надо надеяться на лучшее…».

Бледные лица — словно отражение в зеркале, висящем в темной комнате. Немигающие глаза — словно окна в доме, где погасили свет, уходя навсегда.

— Мы спасем! — крикнул я в отчаянии, но крик тут же погас в безнадежной тишине.

Бледные лица словно окаменели.

— Спасем, — повторил я, обводя взглядом ушедших из человеческого мира.

Лучами Горькой Звезды Полынь сожжена была маска…

Вокруг застыли бледные пятна… бывших лиц…

…Вот такое грезилось мне осенними долгими вечерами, когда шелестел на улице дождь, и сигаретный дым стелился над письменным столом, и пепел падал на белые листы. Я писал — для себя. И рассказ о капитане Белове я тоже писал для себя. Эта тема просто рвалась из меня. И теперь, когда поставлена последняя точка, можно убрать рукопись в письменный стол. Навсегда убрать в письменный стол. Чтобы не сглазить, не накликать беду. И к тому же вокруг и так достаточно пессимизма и угрюмых пророчеств. Не стоит вносить свою лепту.

Я не мог не написать о Горькой Звезде Полынь. Эта тема просто задушила бы меня. А теперь можно перевести дух.

И пусть простят меня милые соседи Рябчуны за то, что втянул я их в свою мрачную фантазию, пусть ничего не узнает об этой повести долговязый подросток Костя. И какие такие подземелья могут быть в недрах наших железобетонных коробок?

Тема, наконец, отпустила меня. Можно взять картонную папку с тесемками, сложить в нее все написанное — вот так — завязать и убрать в ящик стола. Вот так… Ну, может быть, прочитать кое-что Наташе. И нашей компании — их-то я не выдумал.

Все. Первый час ночи. Зайти на кухню, хлебнуть чайку — и на боковую, ничего больше не перечитывая и не исправляя. Утром намечается очередной редакционный Великий Хурал и надо пораньше встать и помыслить о перспективах.

Все перелилось в слова, воплотилось в образы — и отошло, отгорело, застыло. Будем жить дальше.

Только отошло ли?

Коротко и встревоженно звякнул звонок в прихожей. За дверью зареванная Марина Рябчун, за ее спиной хмурый Борис.

— Костя пропал… Ни записки, нич-чего-о!..

Чашка выпала из моих рук. В комнате кто-то невидимый, железный копался в папке, с шорохом листая страницы.

Неужели и я обрел способность видеть будущее? Неужели и я — тоже?..

НА СИЯЮЩИХ ВЕРШИНАХ.

1.

Тихим сентябрьским вечером Виктор Белецкий мастерил полки на своем балконе, на четвертом этаже серой десятиэтажной коробки, возведенной строителями на окраине города. Он работал пилой и стучал молотком, тихонько насвистывая себе под нос, изредка бросая взгляд на тускнеющее небо с бледным отпечатком луны, повисшей над котлованами, такими же серыми недостроенными коробками, долговязыми подъемными кранами и экскаваторами, застывшими на кучах земли. Среди строительного мусора с криками и визгом бегали дети, а за котлованами простирались еще не тронутые ножами бульдозеров поля.

Виктор хотел преподнести сюрприз жене, которая должна была утренним поездом вернуться из командировки. Для него командировочная пора пока прошла: он находился в отпуске и, отрешившись на время от суетливых журналистских дел, занимался домашними хлопотами, сочетая их с вылазками на рыбалку, чтением и расслабленным созерцанием — сам в кресле, вытянутые ноги на стуле — телевизионных программ. Сегодня он справился с искушением поваляться на диване с томиком давно не читанного Бодлера и взялся за сооружение хороших крепких полок для всяких нужных в хозяйстве вещей.

Увлеченный работой, Виктор не обратил внимания на внезапно наступившую тишину, почти сразу же вновь нарушенную удивленно-восторженно-испуганными воплями детворы, и лишь когда на соседний балкон выскочила женщина, крича кому-то, оставшемуся в комнате: «Иди быстрей, смотри!» — он перестал пилить и поглядел туда, куда показывала соседка. Происходящее настолько поразило его, что он уронил пилу. За свои тридцать лет он видел подобное только в фантастических фильмах. «Ой, прямо сюда летит!» — визгливо кричала женщина на балконе.

Со стороны полей приближались к дому дискообразные летательные аппараты, бесшумно скользя в темнеющем небе и быстро снижаясь, как идущие на посадку самолеты. Белецкий еще не успел ничего сообразить, когда первый диск, подняв тучу пыли и мусора, завис над землей напротив десятиэтажки и медленно опустился рядом с грудой обломков железобетонных плит. Через несколько мгновений в котлованах и на свободных площадках у строящихся домов приземлились остальные семь или восемь дисков. Они были похожи на «летающие тарелки» из вечерних видеопрограмм местного телевидения, они казались диковинными небесными животными, прибитыми к земле невидимыми воздушными бурями. Они были совершенно невероятны рядом с корытами для раствора, обрезками труб и погнутой арматурой. Их стремительное вторжение из окололунных пространств было столь же удивительно, как появление здесь, на обычной городской окраине, стаи каких-нибудь золотистых журавлей или эскадрильи ковров-самолетов.

Дети бросились к застывшим летательным аппаратам, раздался внизу, под балконом, испуганный мужской голос: «Димка, назад!» — и Белецкий почувствовал тревогу. Черные диски могли быть чем угодно, и совсем не обязательно нужно было ждать от них добра, потому что добро, кажется, почти уже вывелось на земле… Непроизвольно пригнувшись, Белецкий продолжал наблюдать за неподвижно лежащими дисками, остро ощущая собственную уязвимость и беззащитность — молоток и пила не в счет! — и внезапно осознав, что вокруг царит напряженная тишина.

Еще мгновение — и стоп-кадр ожил, и происходящее на другой стороне улицы вновь показалось сценой из фантастического «видика». Или это действительно шли съемки очередного фильма, рассчитанного на стандартного, средней тупости потребителя?

Мысль мелькнула и исчезла, потому что было уже не до мыслей. Виктор готов был броситься прочь с балкона, закрыть все двери и форточки, запереться в ванной, залезть в кладовку… — но ноги не слушались от страха. Над всеми черными дисками одновременно вспыхнуло похожее на огонь электросварки трепетное сияние, заставившее остановиться бегущих детей. Диски словно растворились в этом сиянии, но почти сразу появились вновь и от них быстро направлялись к уже заселенным домам высокие белые фигуры с большими кубообразными головами и чем-то напоминающим луки в длинных руках. Фигуры без лиц были нелепы, неправдоподобны, фигуры казались случайно угодившими в реальность образами чьего-то безумного сна, галлюцинациями… или вестниками Страшного Суда… воинством Сатаны… Они растягивались в шеренгу, словно шли в атаку. Охваченный ужасом Белецкий наблюдал, как отряд привидений просочился сквозь кучку оцепеневших детей и пересек улицу. Навстречу кубоголовым выскочил парень с лопатой наперевес. Белецкий знал его в лицо, парень жил в одном с ним подъезде, только двумя этажами ниже и весь день вместе с напарником копал погреб напротив окон своей квартиры, а потом там же угощался «с устатку» и угощал напарника. «Стоять!» — заорал парень, размахивая лопатой. — Куда претесь?».

И тут случилось… Один из белых взмахнул своим «луком», метнулось в воздухе что-то, похожее на светлую нить, на тонкий луч — и отважный и безрассудный нетрезвый копатель погреба исчез вместе с лопатой, превратившись в белый кокон, повисший над тротуаром. Еще одно движение «лука» — и кокон, убыстряя ход, заскользил в воздухе к одному из прилетевших дисков. Вновь над диском полыхнуло сияние — и кокон пропал.

Белые чудища продолжали шагать к домам.

«Вторжение, — подумал вышедший наконец из столбняка Белецкий. — Это же вторжение, это же по-настоящему, не в кино… Господи, их же должны были засечь… Где же войска?.. Опять прозевали?..».

Светлые коконы плыли и плыли к черным дискам, и пропадали в них, и целые и невредимые дети молча провожали их глазами.

«Они же нас похищают… Они же нас воруют, как кур… Зачем? Для супчика? Куриный супчик?! Господи, и позвонить неоткуда…».

Он зачем-то натянул футболку и, так и не разгибаясь, очень осторожно покинул балкон. Медленно закрыл балконную дверь и сел на пол, не в силах справиться с дрожью.

— Спо…койно, Ви…тя, спокой…но… — прошептал он и замер, услышав женский визг, донесшийся с улицы.

«Они сюда не доберутся… Господи, кто-то же их должен был заметить!.. Они меня не найдут… Спокойно, Витя…».

Мыслей было теперь слишком много, они теснили друг друга, ускользали и возвращались, мешая действовать. Он так ничего и не успел предпринять, и когда запертая входная дверь с шумом упала на пол прихожей, продолжал сидеть у балкона, обхватив колени руками. Кубообразная голова без лица просунулась в комнату, огромное белое тело перегородило дверной проем. Он выставил вперед собой ладони, пытаясь защититься от летящей светлой нити, почувствовал мгновенный жар — и провалился в темноту, растворившую сознание.

2.

…Безликие гиганты в белых плащах бродили по городу, перешагивая через дома, настигая и топча удирающие автомобили, и огромными кувалдами с грохотом били по крышам, вгоняя в землю перекосившиеся крошащиеся стены…

Этот грохот заставил Виктора открыть глаза. Приподнявшись на локте, он обнаружил неподалеку знакомого парня с лопатой. Парень с размаху молотил своим инструментом по облицованной дымчато-белым кафелем стене, плавным изгибом переходящей в сводчатый потолок, и яростно, со всхлипом, приговаривал:

— Я т-те, бляха, покажу!.. Я т-те, бляха, покажу!..

— Кончай уродоваться, — посоветовал кто-то из-за спины Белецкого, и в словах этих, казалось, заключалась некая магическая сила, потому что черенок лопаты с треском раскололся и сосед Белецкого по подъезду вынужден был прекратить свое шумное занятие.

Виктор поднялся, ощущая легкую слабость в ногах. Голова немного кружилась, словно после трех бутылок пива, но в общем самочувствие было вполне нормальным. Он вспомнил предыдущие события и к нему вернулся страх, смешанный с радостью. Он радовался тому, что остался жив, и нет вокруг никаких белых чудищ с квадратными головами, и не рассекают воздух странные светлые нити…

Обширное помещение, в котором он находился, показалось ему похожим на станцию метро: гладкий пол, белые, холодные на вид стены, высокий белый потолок. Только в отличие от станций метро, тут не было ни туннеля для поездов, ни ведущего наверх эскалатора. И никаких дверей, ворот или хотя бы маленькой калитки. В зале было светло, хотя источника света Виктор не обнаружил. Зал был похож не просто на метро, а на метро времен Великой Отечественной из старых кинофильмов, потому что повсюду сидели, лежали и бродили люди. Кое-кого Виктор узнал: мужиков, собирающихся по вечерам у гаражей на доминошно-самогонные мероприятия; двух соседей по площадке мужчину и женщину; высокую грудастую девицу, которую он, спеша на работу, встречал в любую погоду выгуливающей огромного мохнатого пса. Лежащие, видимо, еще не пришли в себя, а те, что сидели и бродили, растерянно разглядывали странный зал. Белецкий на глаз определил, что в зале находится человек сто-сто двадцать. Многие, как и он сам, были в домашней одежде: мужчины в спортивных брюках и майках или и вовсе без маек, женщины в халатах, а одна сидела сгорбившись, обмотав бедра полотенцем и прикрывая голую грудь сложенными крест-накрест руками.

«Взяли прямо из ванной, — подумал Белецкий, сочувственно глядя на ее испуганное моложавое лицо. — Похватали нас, как лиса цыплят…».

Однако он уже успел определить, что похватали не всех. Потому что среди соседей по городской окраине, очутившихся вместе с ним в плену неизвестно у кого, он не обнаружил ни одного ребенка или подростка, и ни одного пожилого человека. Все присутствующие были в возрасте примерно от двадцати до сорока-сорока пяти лет. Это давало кое-какую пищу для размышлений. Виктор почувствовал, как ожила, зазвенела в нем журналистская струнка, и с нетерпением, хотя и не без тревожного замирания сердца, ожидал дальнейшего развития событий.

— Повязали, значит, козлы недоделанные, и радуются, — вновь раздался за спиной Белецкого тот же голос, что советовал парню с лопатой «не уродоваться». — Е-мое, какие-то жидовские штучки!

Белецкий обернулся и наткнулся на злой взгляд коротко стриженного босоногого смуглого парня с плечами штангиста, сидящего по-турецки и уже заплевавшего весь пол вокруг себя. Парень был одет в красно-синий добротный спортивный костюм.

— Что, скажешь, не так? — прищурившись, спросил он Белецкого.

Виктор пожал плечами и отвернулся. Для более-менее основательных версий пока не хватало исходных данных. Хотя почти не оставалось сомнений в одном: летающие черные диски вряд ли были самолетами нового образца, которые использовали для вторжения в страну недружественные соседи или какие-нибудь международные террористы-фундаменталисты. Белые страшилища, словно вылезшие из экранов телевизоров, не очень-то походили на воздушных десантников. Земных десантников. И оружие их (если это было оружие) никак не вписывалось в один ряд с «калашниковыми» или «узи». И если только черные диски не были пришельцами из неких параллельных или перпендикулярных миров, разговоры о которых частенько и на полном серьезе велись в разных газетах и журналах, потакающих читателям-любителям всяких найтаинственнейших тайн, то оставалось, пожалуй, единственное предположение: эскадрилья пришла из космоса. Вторжение и захват землян из разряда полумистических-полуфантастических историй перешли в разряд реальности.

«А система ПВО и ухом не повела», — подумал Виктор.

Но цель? Какова цель? Для чего их перенесли в этот зал без окон и дверей? И где находится этот зал? На Земле? На Луне? Или где-нибудь в окрестностях Сириуса? И что все-таки с ними собираются делать? Не дай Бог, если и впрямь — куриный супчик…

«Жидовские штучки… — Виктор невесело усмехнулся. — Если бы жидовские, уж как-нибудь разобрались бы. Неизвестно чьи штучки — а это, возможно, гораздо хуже».

— Да что же это такое? Что же это они с нами делают, изверги? вскочив, заголосила пышнотелая женщина в длинном ярко-красном халате. (Белецкому ее голос был знаком по гастроному, где она частенько скандалила в очередях.) — У меня же Ленка одна на улице осталась!

Ее визгливый крик словно всколыхнул всех запертых в зале, послужив сигналом к началу всеобщего гвалта. Зал почти мгновенно ожил, зашумел, пришел в движение. Со всех сторон зазвучали возмущенные и испуганные голоса, оханье, плач и истеричные матюги. Стучали кулаками в стены, пытались проломить пол, грозили кулаками потолку. «Пидоры гнойные, доносилось до Белецкого. — Они же нас уморить собираются…» «Выпустите меня отсюда! Мамочка моя родная, за что? Выпустите-е!» «Вот вам ваша самостийность, добрались, господа! Прилетают какие-то и хватают…» «Эй, вы, сволочи, а ну, открывайте! Открывайте, подлюки!..» «Это нам за все прегрешения наши…» «Да ведь это камера, газовая камера. Сейчас газ пускать начнут…» «Кровь высасывать будут…» «Вот вам ваша самостийность…» «Ой-ей-ей, дышать уже нечем…» «Допрыгались, скотины, со своей демократией…».

Белецкий, подавленный этим внезапным взрывом страстей, стоял, обхватив себя руками за плечи, и сам с трудом сдерживал рвущийся бессмысленный крик. Хотелось броситься к стене, поднять обломок лопаты — и колотить, колотить по ненавистному кафелю, похожему на облицовку общественных туалетов.

— Козлы недоделанные! Козлы недоделанные! — исступленно вопил вскочивший на ноги парень со злыми глазами. — Бить их всех, жидов поганых!

Виктору казалось, что это всеобщее безумие длится бесконечно долго, и ему вдруг подумалось, что им всем действительно суждено сойти здесь с ума. Надо было попробовать что-то предпринять, попытаться утихомирить взбесившуюся от страха и непонятности случившегося толпу. Но разве можно ее утихомирить? Разве можно обуздать это стоголосое, заходящееся в крике, перепуганное многоликое существо?

— Прекратить истерику! Замолчать! — пробился сквозь этот вороний грай простуженный басовитый голос. — Прекратить истерику, м-мать вашу за ногу! Никто не собирается нас тут убивать!

Последняя фраза произвела должное впечатление и зал притих. Усатый мужчина с седеющими висками поднял над головой руки, добиваясь полного внимания. И хотя облачен он был в вылинявшую футболку с непонятным рисунком и надписью «Горы зовут», стандартные спортивные штаны и шлепанцы на босу ногу, в нем чувствовалась армейская выправка.

— Неужели непонятно, что если бы нас собирались уничтожить, то сделали бы это непосредственно при нападении? — принялся втолковывать усач. — Техника у них задействована приличная, средства поражения тоже наверняка имеются. А если нас всех сюда доставили — значит, задача у нападавших совсем другая…

— Какая? — со страхом выкрикнула заплаканная девчонка в розовых шортах.

«Горы зовут» пожал плечами.

— Противник может решать разные задачи. Например, захват заложников для обеспечения выполнения его условий противостоящей стороной. Это раз. Очистка объекта нападения от нежелательных лиц. Это два. Захват в плен. Три. Возможно, это превентивные мероприятия, но возможен и другой вариант: нас захватили в ответ на какие-то неизвестные нам действия со стороны нашего глубокоуважаемого правительства или минобороны.

Толпа зачарованно слушала. Белецкий с уважением глядел на оратора. Как легко, оказывается, можно подчинить людей! Люди не могут без лидера, а вернее — без поводыря. Привлеки внимание, найди пусть неуклюжие, но убедительные слова, держись спокойно и уверенно, давая понять, что ты знаешь больше других — и тебе поверят, и пойдут за тобой, и сделают все, чего хочешь ты, потому что будут убеждены: именно этого хотят и они…

— В любом случае наше пребывание здесь имеет какую-то абсолютно определенную цель, — командирским голосом чеканил усач. — Поэтому попрошу без паники и безобразных истерик. Думаю, с минуты на минуту нам эту цель доведут. А пока предлагаю всем построиться вдоль стен — для начала определимся с численным составом.

Это предложение было встречено с оживлением. Люди, получив возможность заняться хоть каким-то делом, начали суетливо выстраиваться по периметру просторного помещения. За них подумал и решил кто-то другой, они услышали вполне убедительное объяснение — и почти успокоились; по крайней мере, плач, ахи и охи больше не повторялись. Только тот самый парень рядом с Белецким, что видел во всем случившемся некие «жидовские штучки», в очередной раз плюнул на пол и протянул неприязненно и вызывающе:

— А ты чего это, дядя, здесь распоряжаешься? Мы что, на зоне, да?

Однако, прежде чем «Горы зовут» собрался ответить, парня осадили сразу несколько человек: «Не хочешь строиться, так и не стройся, а к другим не цепляйся!» «Ты, приятель, дома у себя можешь выступать, а тут делай, как тебе велят» «Не мешай командиру делом заниматься».

Усатый уже стал в глазах толпы командиром, отметил про себя Виктор. Как охотно люди готовы подчиняться командам…

— Иди сюда, умный, я тебе пасть заткну, и твоему командиру тоже, — с угрозой посулил парень, медленно закатывая рукава спортивной куртки.

Неизвестно, чем закончилось бы это выяснение отношений, но сверху внезапно посыпались большие белые хлопья, с шорохом опускаясь к ногам оцепеневших людей. Через несколько секунд этот снегопад закончился так же неожиданно, как и начался. Кое-кто вновь заохал, кое-кто испуганно отшатнулся, а усатый командир присел возле одного из белых свертков и принялся разворачивать его.

— Ну, что я говорил? — торжествующе воскликнул он, поднимаясь и размахивая белой одеждой, похожей на свитер с длинными рукавами; в другой руке он держал брюки наподобие обыкновенных спортивных шаровар. Спецодежда. Нам предлагают переодеться в спецодежду.

— Это как, прямо здесь, перед всем народом прикажете халат снимать? подала голос чернявая бабенка, блестя золотым зубом.

— Сейчас не время и не место стыдиться, — отрубил командир. — Пока необходимо выполнять те условия, которые нам диктуют. А женского пола без халатов я видал немало, и другие, наверное, тоже. Думаю, чем быстрее мы переоденемся в спецодежду, тем быстрее узнаем, чего от нас хотят. Делай, как я!

Командир без колебаний стянул свои пузырящиеся на коленях спортивные штаны, выставив на всеобщее обозрение синие плавки и загорелые волосатые ноги, и быстро облачился в «спецодежду».

— Мужчины, вы бы хоть отвернулись или глаза закрыли на минуту, попросил из глубины зала женский голос. — Скажи им, Петрович.

— Эй, мужики, слушай мою команду: всем закрыть глаза! — распорядился усатый командир Петрович.

— Словно саван белый на себя натягиваешь, — со вздохом сказал кто-то рядом с Белецким.

Виктор переоделся вместе со всеми, внимательно изучил тонкую, скользящую под пальцами прохладную материю. Это была даже не ткань, а нечто наподобие пленки; она легко растягивалась, но затем вновь приобретала прежние размеры. Теперь все вокруг было белым: пол, потолок, стены и люди, ставшие похожими друг на друга, почти безликими.

«В лагере все в полосатом, здесь все в белом… — мелькнула мысль. Действительно, как в саванах…» Происходящее казалось Белецкому причудливым сном, где все возможно, где нужно ожидать любых неприятностей, где спецодежда падает сверху, неведомо каким образом проникнув сквозь потолок.

— Козлы недоделанные, — проворчал смуглый парень, тоже облачившийся в белое. — Сортира-то нет у сволочей. Прямо на пол отливать, что ли?

— Построиться вдоль стен! — вновь приказал Петрович. — Будем разбираться с численным составом. Дамочка, положите, наконец, свой халат. Никто его отсюда не унесет, не беспокойтесь. Построились, построились, поживее!

«Все-таки иногда хорошо, когда за тебя думает какой-нибудь Петрович, а тебе остается только выполнять команды…» — Белецкий усмехнулся и вслед за другими направился к стене.

Но дойти не успел, потому что в дальнем конце зала раздались возбужденные голоса. Он посмотрел в ту сторону и увидел, что торцевая стена зала исчезла и там появился выход.

3.

Виктор выпрямился, потер ноющую поясницу, со вздохом провел рукавом по взмокшему лбу. Вокруг, присев на корточки или согнувшись, трудились соседи по микрорайону, медленно продвигаясь, каждый вдоль своей борозды, по необъятному полю, уходящему за горизонт. То тут, то там раздавалось тихое пощелкивание. Низкое небо было затянуто сплошной облачной пеленой, в воздухе со странным сладковатым привкусом не чувствовалось никакого намека на ветерок. Было душно как перед грозой, и если бы не остававшаяся все такой же прохладной одежда, сил для работы хватило бы ненадолго. Хотя работа была не из самых тяжелых — не картошку копать, и не готовить огород к зиме, как приходилось Белецкому на даче у тещи. Всего-то и дела расчистить кисточкой мелкую лунку, дно которой покрывает какая-то стекловидная полупрозрачная масса с сиреневыми прожилками, а потом тереть жесткой губкой это стекло до тех пор, пока прожилки не исчезнут. До щелчка. И переходить к следующей лунке. Очень похоже на «секреты», в которые играли в детстве: выкопаешь ямку, положишь туда цветок, этикетку или красивую пуговицу из маминой коробки, закроешь осколком стекла и засыпаешь землей, отметив место «секрета» каким-нибудь только тебе известным знаком. А потом придешь, докопаешься пальцем до стекла, протрешь окошко — и смотришь, любуешься сокровищами… Только здесь, на этом поле, сквозь стекловидную массу была видна всего лишь серая земля, и лунки шли одна за другой с полуметровым интервалом, прокопанные в неширокой борозде, оставленной каким-то здешним плугом.

«Старики на уборке хмеля, или Трудовой десант по оказанию помощи местным колхозникам в выращивании рекордного урожая», — думал Виктор, размеренно и с нажимом водя губкой по дну лунки. Иронизировать ему совершенно не хотелось, потому что из головы не выходила одна очень печальная мысль: их действительно захватили в качестве обыкновенной рабочей силы. И если это «десант» — полбеды, трудовые десанты рано или поздно возвращаются к месту основной работы; а вот если это пожизненное рабство…

Виктор оглянулся на зал метро, оказавшийся снаружи серым сооружением внушительных размеров наподобие аэродромного ангара, сравнил пройденный в приседаниях-вставаниях путь с тем расстоянием, которое оставалось до застывшей вдалеке белой фигуры, и вновь со вздохом вытер пот. Хотелось пить, хотелось есть, и тоскливо было чувствовать себя рабом на плантации.

В однообразной работе притупилось ощущение времени, и было трудно определить, час, два или все четыре прошли с того момента, когда им дали возможность покинуть «ангар». Белецкий вышел в числе последних и по царящей в толпе тишине понял, что ничего особенно страшного люди не обнаружили. Но и ничего особенно веселого тоже. Поле раскинулось от горизонта до горизонта, в каждой борозде, вытягиваясь в ровную линию, лежали нехитрые орудия труда — кисточка с длинной ручкой да бесформенная губка — и в нескольких метрах от первого ряда пленников возвышался безликий Кубоголовый в плащеподобном белом облачении.

— Мать честная, сейчас же он нас всех постреляет! — крикнул кто-то из вышедших последними. — Назад-то уже никак!

Белецкий обернулся. Ничего похожего на двери или ворота в стене ангара уже не было.

— Кончай орать, в душу тебя колом! — взвился над толпой простуженный голос командира Петровича. — Сейчас нам будут ставить задачу. Женщины, не толпитесь, не на рынке. Станьте посвободнее, места хватает. Послушаем здешнего начальника.

Но «здешний начальник» не стал ничего говорить. Он просто наклонился, протянул выскользнувшую из-под плаща длинную руку и взял кисточку и губку. Поднял над своей странной головой («Может быть, это не живые существа, а какие-нибудь кибернетические устройства?» — подумал Белецкий), поводя рукой из стороны в сторону, словно демонстрируя, а потом резко согнулся, как будто переломился, и показал, как пользоваться инструментами: кисточкой смахивать, губкой тереть. Раздался щелчок, Кубоголовый выпрямился и перешел к следующей лунке. Вновь при полном молчании наблюдающих последовала демонстрация приемов труда. Затем Кубоголовый положил инструменты на место и быстро зашагал прочь от ангара, будто потерял всякий интерес к столпившимся людям.

— Куда это он? — растерянно спросили из первых рядов, но никто ничего не ответил. Все молча провожали глазами удаляющуюся зловещую фигуру.

Дошагав чуть ли не до горизонта, Кубоголовый, наконец, остановился, резко взмахнул руками и застыл, словно превратился в памятник повелителю этих неярких мест.

«Господи, какой-то сюр в пролетарском районе…» Белецкий поежился. Однако он уже понял, что никакой это не сюр. И Кубоголовый — не памятник повелителю, а надсмотрщик. Надзиратель.

Сообразили это и другие, потому что в толпе раздался чей-то удрученный голос:

— Поздравляю вас, господа! Отныне мы — рабы.

— А пошел бы ты в задницу, — отозвался стоящий неподалеку от Белецкого протрезвевший копатель погреба. — Хрена я ему вкалывать буду! Пусть удавится, падла безмордая!

— Ироды окаянные! — запричитали в передних рядах. — И тут горбатиться заставляют!

— Отставить! — вмешался Петрович, выйдя вперед, туда, где недавно стоял Кубоголовый, и повернувшись лицом к толпе. — Товарищи, не надо делать непродуманных заявлений. Надо выполнять то, что от нас требуют, и ждать, что будет дальше. Сопротивляться, не подчиняться, не зная возможностей противника, есть занятие бессмысленное и пагубное. Пока надо подчиняться и пытаться сориентироваться в обстановке. Вот так.

— Бежать надо отсюда, а не плясать под их дудку! Прямо сейчас!

— Куда? — Петрович приподнялся на носках, цепким взглядом выискивая оппонента. — Думаю, если бы в данный момент существовала возможность побега или какого-либо сопротивления, нас не оставили бы здесь просто так. А если вокруг что-нибудь вроде минного поля? Нет, товарищи, пока необходимо подчиняться. По крайней мере, мы теперь знаем, чего от нас хотят. А дальше будем действовать по обстановке. Предлагаю разобрать инструменты и начать. Пока к нам не приняли меры.

Рубанув напоследок воздух рукой, Петрович поднял кисточку и губку и склонился над лункой. И бросил через плечо:

— Кстати, кто не будет работать, того, возможно, не будут и кормить. Неужели непонятно?

Слова Петровича произвели впечатление: толпа колыхнулась, глухо забормотала — и вот уже от нее неуверенно отделились первые группки, разбрелись по сторонам, подбирая с земли орудия производства. Кое-кто, последовав примеру Петровича, начал работать, другие вертели в руках и разглядывали кисточки и губки. Однако основная масса все еще продолжала нерешительно топтаться на месте.

— Могли бы, козлы, и сортир поставить! — Смуглый парень плюнул и направился за ангар.

— Внимание! — мгновенно среагировал Петрович. — По нужде, во избежание конфузов, будем ходить группами, мужчины отдельно, женщины отдельно. Сейчас идут мужчины, затем пойдут женщины.

И постепенно прекратились причитания, вздохи и разговоры. Люди, длинной цепочкой растянулись по полю, принялись за работу — и воздух наполнился тихим пощелкиванием. Лишь пяток непокорных, среди которых оказались копатель погреба и босоногий плевальщик, остались сидеть на земле у стены ангара. А на горизонте все так же неподвижно белел Кубоголовый.

Белецкий переходил от лунки к лунке, расчищал и тер, тер и расчищал, и снова расчищал, и снова тер, и раздумывал над словами Петровича. В них был резон: наверное, действительно глупо сопротивляться, не зная, на что способен противник, и что последует за неповиновением. Правда, на головы «сачков» у ангара пока не сыпались громы и молнии, но кто его знает, как там будет дальше? Может быть, на самом деле оставят с голодным брюхом? Подойдет этот Кубоголовый и заявит на манер святого апостола Павла: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь». Если он способен что-нибудь заявлять… Нет, не это главное. Главное — если в планы захватчиков вообще входит кормежка стариков на уборке хмеля. А вдруг там, за полем, овраг — и всех туда, вниз головой?..

Энтузиазма подобные размышления отнюдь не прибавляли, и Белецкий попытался думать о чем-нибудь другом. Завтра вот Танюшка вернется. Усталая, но довольная. Как всегда привезет своему ненаглядному какой-нибудь полезный сувенирчик. Порх в комнату, порх на кухню — а муженька-то и нет. Кавардак на балконе, супчик гороховый, не убранный в холодильник, прокис на плите… Знать, ускользнул муженек прямо в тапочках брать интервью у местной знаменитости — поэтессы или там художницы очередной новой волны — и задержался до утра… А муженек-то на самом деле вовсе не у поэтессы-художницы, а неизвестно где, на каких задворках Вселенной, помогает звездным братьям выполнять местную продовольственную программу. А братишки его потом в качестве благодарности — в расход… Черт побери, опять о том же!

Белецкий досадливо поморщился и ожесточенно заработал губкой. Попробуй тут о другом! «Все будет хорошо, только не думай о белой обезьяне». А если во-он она, эта белая обезьяна кубоголовая, торчит в поле пугалом, и Бог знает, какие у нее планы на будущее? Или какая программа в нее заложена…

И вот ведь какая штука получается — пороптали, поохали, посетовали на тяжкую долю, как при очередном повышении цен, да и принялись за работу. И он, журналист Виктор Белецкий, центрист, интеллигент, какой-никакой, но все же, ценитель духовного наследия и сторонник реформ, автор статей по проблемам возрождения национальной культуры, в студенческой своей молодости не уклонявшийся от острых ситуаций — он тоже здесь, бредет по своей борозде и покорно возится с этими проклятыми марсианскими лунками. И другие возятся. Никто не желает сыграть роль подопытного кролика, героя Великой Отечественной или супермускулистой кинозвезды, ударом кулака мигом решающей все проблемы. Что-то не видно желающих…

4.

Уже начали сгущаться сумерки, когда самые «ударные» труженики молодая женщина с роскошными черными волосами, перехваченными поясом от халата, и высокий сухощавый парень — поравнялись с замороженным Кубоголовым. Надзиратель, сразу оттаяв, взмахнул рукой, приблизился к насторожившейся паре, забрал инструменты и положил на землю. Затем неторопливо отошел и вновь замер перед неровной цепочкой медленно передвигающихся по полю людей.

— Хоть бы слово промолвил, идолище поганое, — с ненавистью сказала сноровисто работающая по соседству с Белецким остроносая женщина бальзаковского возраста, знакомая ему по стихийному базарчику напротив автобусной остановки, где она торговала семечками и сигаретами. — Машет ручищами, скотина, а сам как Муму глухонемое. Эй, ты! — внезапно закричала она, распрямившись и подбоченившись. — Ты нам жрать-то думаешь давать, а? Мы тебе что, роботы, без еды горбатиться?

Кубоголовый стоял, не шевелясь, и совершенно непонятно было, воспринимает он каким-то образом или нет это энергичное обращение. Равнодушие Кубоголового словно подхлестнуло остроносую торговку. Ругаясь себе под нос, она быстро закончила свою борозду, отшвырнула кисточку и губку и, выставив перед собой руки, бесстрашно двинулась на Кубоголового с явным намерением потрепать его за плащ. Ее не остановил ни предостерегающий окрик Петровича, ни испуганные возгласы женщин.

— Ты жрать нам будешь давать, остолоп? Ты жрать нам будешь давать? гневно восклицала она, решительно приближаясь к инопланетному надзирателю.

— Валентина, не трогай его, он же всех нас сейчас укокошит, а тебя первую! — крикнула, отползая за лунку, какая-то женщина.

Не дойдя двух шагов до Кубоголового отчаянная Валентина вдруг коротко взвизгнула и резко остановилась, словно с размаху наткнулась на прозрачное толстое стекло. Стоявший неподалеку Белецкий видел, что надзиратель даже не шелохнулся, но женщина, прижав руки к груди, начала медленно оседать на землю, заваливаясь на бок. Несколько мгновений над полем висела не нарушаемая щелчками испуганная тишина — все, бросив работу, смотрели на первую жертву, — а потом Валентина зашевелилась, встала на четвереньки, молча отползла от Кубоголового, села и так же молча перекрестилась. Поморщилась, внезапно произнесла: «А ну его к черту, током бьет, зараза», — и стала деловито отряхивать свою спецодежду. Все вздохнули с облегчением.

Этот эпизод вызвал у Белецкого двойственное и противоречивое чувство: уныние, смешанное с оптимизмом. Уныние — потому что Кубоголового оказалось невозможно взять голыми руками, да что там взять — даже приблизиться. (Силовое поле? Экстрасенсорное воздействие?) Оптимизм — потому что безликий страж не убил безрассудную женщину Валентину, а просто оградил себя от ее посягательств. А значит, в планы захватчиков не входило уничтожение пленников. По крайней мере, пока, до окончания страды на этой марсианской или там альтаирской плантации. А значит — оставалось место надежде. Что-то можно было придумать, «сориентироваться в обстановке», по выражению Петровича, и перейти к действиям. Главное — оставалась надежда.

Ободренный Белецкий, забыв об усталости от непривычного труда, что называется, на одном дыхании прикончил оставшиеся лунки и тоже оказался в числе передовиков, которые, сбившись в кучку, утомленно лежали и сидели посреди бесконечного поля. Белецкий не стал присоединяться к ним. Вновь пробудившееся журналистское любопытство, усохшее было от монотонной работы, так и подталкивало его к Кубоголовому.

Памятуя о печальном опыте торговки Валентины, он действовал не спеша, всем своим видом стараясь продемонстрировать миролюбие. Аккуратно положил на землю губку и кисточку и медленно направился к безучастному Кубоголовому, опустив руки и развернув их ладонями к надзирателю, чтобы тот убедился: никаких кастетов или лазерных пушек у землянина нет и быть не может, а идет землянин для того, чтобы просто мирно побеседовать, пообщаться с долгожданным братом по разуму. Сколько же годочков ждали-то мы вас, братаны вы наши ненаглядные, все глазоньки-то свои в телескопы проглядели, все радиошумы космические-то прослушали — голосочек ваш пытались разобрать, и посланьица-то вам посылали, и в Туманность Андромеды информацию направили, и «Пионер» с картиночками запустили, все мечтали о вас, книжечки писали, бредили вами, язык космический разработали, чтобы покалякать с вами по-доброму, за чашкой чая или за кружкой пива, или за стаканчиком настоечки горькой, «Степной», ноги вяжущей, мозги напрочь отшибающей… А вы? Налетели яко половцы или хазары некрещенные, как нечисть татарская и в полон угнали. Аль у вас, нехристей, с сельхозтехникой напряженка, аль у вас вообще аграрному вопросу должного внимания не уделяется? Так закупайте, черт вас всех побери, договорчики с нами заключайте, у нас ведь в городе завод-то во-от текущий имеется бывший флагман сельхозмашиностроения бывшего Советского Союза…

Поймав себя на этих мыслях Белецкий понял, что, кажется, оправился от нокаута похищения. Впрочем, тут же поправил он себя, похищение еще не нокаут. Нокдаун. Еще можно подняться, оклематься до последнего возгласа рефери. Нокаут — это если их используют, а потом зароют прямо здесь, на поле. В большой братской могиле. Нехорошо, коли так. На Земле и без всяких пришельцев-налетчиков хватает любителей больших братских могил…

Приблизившись к Кубоголовому, Белецкий остановился и осторожно вытянул руку перед собой. («Еще один придурок нашелся!» — раздраженно прокомментировали из группы передовиков.) Пальцы его наткнулись на невидимую пружинящую преграду, и он напрягся в ожидании болезненных ощущений. Но боли не было. Надзиратель если и не поощрял эксперименты Белецкого, то и не препятствовал пока их проведению. Воспрянувший духом Белецкий нажал посильней — и почувствовал, как упругий барьер выталкивает его руку. Противодействие, как и учили в школе, оказалось равным действию.

«Мужик, не дразни гусей!» — крикнули сзади и Виктор опустил руку. Кубоголовый оставался неподвижным как столб. Вблизи он выглядел так же внушительно и безлико, как и на расстоянии: ростом под два с половиной метра, широкоплечий, облитый своим белым, скрывающим руки плащом, похожим на застывшее на морозе сгущенное молоко. Голова его представляла из себя идеально ровный матово-белый куб без каких-либо намеков на глаза, нос, рот или любые другие признаки живого существа. «Конечно, с точки зрения землян», — подумал Виктор. Потому что, возможно, с точки зрения марсиан или альтаирцев, глаза, нос или рот на лице человека отнюдь не являют собой признаки живого существа. Скорее, наоборот. «Может быть, они нас действительно за механизмы считают? — мелькнула мысль, показавшаяся Белецкому любопытной. — За эту самую сельхозтехнику?» Обидной, конечно, была такая мысль, но и обнадеживающей: вряд ли есть резон уничтожать сельхозтехнику — еще пригодится в очередную посевную или уборочную кампанию… Или все-таки Кубоголовый — кибернетическое устройство, а то и какой-нибудь там биоробот, беспрекословный и в меру сообразительный слуга неведомых хозяев? А где же хозяева? Ждут урожая, готовят закрома?

— Послушайте, — негромко сказал Виктор, глядя на белый куб и стараясь вообразить, что это нормальное человеческое лицо. — Мы все, захваченные вами и доставленные сюда, являемся разумными живыми существами. Разумными, понимаете? Мы — представители цивилизации, сообщества разумных существ, с давних времен населяющих планету Земля. Мы способны мыслить, способны своим трудом преобразовывать окружающую среду, приспосабливать к собственным потребностям.

Он старался говорить внятно и убедительно, хотя его не оставляло ощущение, что он держит речь перед столбом. Сзади никаких комментариев больше не раздавалось — народ, вероятно, прислушивался и сопереживал.

— Поймите, мы свободные граждане свободного государства, — продолжал втолковывать надзирателю Белецкий. — Независимые люди. Вот я, например, журналист. Собираю информацию, анализирую, делюсь этой информацией с другими гражданами. Н-ну… с нами нельзя так обращаться. Это же нецивилизованно, негуманно — нападать, хватать, переносить куда-то, в какие-то неведомые края, без нашего согласия… Заставлять работать. Мы люди, мы требуем, чтобы нас немедленно вернули назад. Если вы решаете такие вопросы сами — ждем вашего ответа. Если нет — передайте наши требования вашим хозяевам. В таком случае, требуем встречи с ними. А иначе просто откажемся работать и лучше умрем от голода, чем будем заниматься принудительным трудом. Вы меня поняли? Дайте знак, подтвердите, что вы меня поняли.

Белецкий ждал хоть какой-нибудь реакции минуты две, но тщетно Кубоголовый оставался неподвижным и молчаливым. Белецкий в сердцах плюнул в его сторону — плевок наткнулся на преграду и стек по невидимой стене, повернулся, собираясь уйти и не возобновлять более бесполезные переговоры, и чуть не столкнулся со стоящим позади него полноватым мужчиной в очках и с аккуратной бородкой.

— Что же вы, господин хороший, агитацию-то тут разводите? нахмурившись, прошипел толстяк. — Зачем же это вы угрожаете, зачем расписываетесь за всех? Оно и видно, что журналист. Любит ваш брат от имени народа выступать, хлебом его не корми, дай только настрочить что-нибудь от имени общественности, выразить, так сказать, народное мнение. Вы, господин хороший, от чужого-то имени не выступайте, не давали вам, видит Бог, таких полномочий.

Изложив полушепотом свои соображения, толстячок выглянул из-за плеча Белецкого и уже громко сказал, обращаясь к Кубоголовому:

— Не слушайте его, здесь не все так думают. От работы не отказываемся, поскольку понимаем, что делаем необходимое для вас дело, в котором, по-видимому, без нашей помощи вам не обойтись. Только вот нормы у вас уж очень непомерные, нельзя ли их уменьшить? И водичкой не мешало бы обеспечить, трудновато без водички. А трудиться будем, не сомневайтесь, важность этого труда понимаем и сознаем.

Белецкий, скривившись, обошел заискивающего толстячка и направился к передовикам. Небо уже готово было раствориться в темноте, но горизонт в стороне ангара не только не тускнел, а, напротив, наливался светом, словно там, за облаками, разгорались мощные прожектора или поднималось еще одно здешнее светило. Полку передовиков заметно прибыло, но над бороздами еще склонялись человек пятьдесят-шестьдесят. Белецкий прошел вдоль работающих, выбрал ряд, где монотонно наклонялся-распрямлялся самый отстающий, и, подобрав чьи-то брошенные кисточку с губкой, направился ему навстречу, привычными уже движениями обрабатывая проклятые лунки.

— И то верно, товарищи, — раздался утомленный голос Петровича. — А ну-ка, поможем!

— Не те времена теперь — помогать, хоть бы кто тебе помог, пробрюзжали из лежбища передовиков, однако люди все-таки поднялись и хотя и без всякого рвения, но все же вновь взялись за работу.

Продвинувшись метров на двадцать вдоль борозды навстречу отстающему, Виктор обнаружил, что помогает очень даже миловидной девушке лет двадцати. Впрочем, он никогда не умел определять возраст женщин и для него все они делились на «до семнадцати» и «после сорока»; в этом интервале он мог дать женщине и восемнадцать и тридцать девять — в зависимости от сложения и косметики. И все-таки его партнерша по борозде была вряд ли старше двадцати — свежее лицо не требовало никаких парфюмерных ухищрений, светлые волосы были явно светлыми от природы, а не от достижений чародейки-химии, а фигура даже в мешковатой спецодежде выглядела гибкой и стройной, радующей глаз.

— Готов пройти с вами весь этот путь с самого начала, — ничего другого не придумав, сказал Белецкий, когда его отделяли от девушки две лунки. — И при этом зовут меня Виктор.

Девушка устало и грустно улыбнулась и коротко ответила: «Спасибо», не принимая его игривого тона.

5.

Утомленной и молчаливой толпой они в полумраке брели к ангару вслед за Кубоголовым. Военный человек Петрович попытался было создать подобие колонны, но в ответ на его команду кто-то вяло послал его подальше — и Петрович притих, уяснив, видимо, неосуществимость своей затеи и решив, что лучше не нарываться. Зарево на горизонте сжалось до узкой полоски и в воздухе посвежело. Видимо, скрытое облаками второе светило уползло освещать другой бок планеты. Наличие этого второго светила безоговорочно свидетельствовало о том, что пленники находятся не только вне пределов Земли, но и вне пределов Солнечной системы. На планете у какой-нибудь двойной звезды — Кастора, Сердца Карла или Альбирео (других двойных звезд Белецкий не припоминал — увлечение астрономией, в общем-то, осталось в прошлом). А может быть и не на другой планете, а в одном из тех самых широко рекламируемых параллельных или перпендикулярных миров. В пятнадцатом измерении, буквально за углом привычного пространственно-временного континуума.

Приближалась, все более вырастая, темная громада ангара. Рядом с ним белели фигуры «саботажников».

— Загоняют, как скотину в хлев, — тихо и недовольно сказали в толпе. — Хоть бы стойла отдельные сделали, что ли..

— Вот-вот, — поддержал другой голос, — действительно, обращаются как с животными. Фашисты какие-то…

«Если будут обращаться как с рабочими животными — это еще ничего, подумал Белецкий. — Рабочих животных берегут и холят, без них ведь не посеешь, не вспашешь, не соберешь урожай. Может быть, нас мобилизовали только на время, привлекли, так сказать, для участия в сельхозработах, а потом отпустят с Богом? А может и прощальное торжественное собрание устроят с вручением грамот и ценных подарков от имени всех касториан или там альбирейцев?».

— Привет трудящимся! — Копатель погреба помахал рукой приближающейся толпе, не обращая внимания на возглавляющего шествие Кубоголового. — Как у Высоцкого в песне: «Мы славно поработали и славно отдохнем».

— А ты, Толик, славно отдохнул? — спросили из толпы.

— О, по голосу слышу — Тамара! — оживился Толик. — Я, соседка, не отдыхал. Пока вы там вкалывали, мы с ребятами в разведку ходили. И Жека ходил. — Он кивнул на босоногого плевальщика.

— Ну и как? — Петрович оживился, протиснулся к Толику. — Какие данные?

— А хреновые данные, земляк, — ответил Толик. — Взаперти мы оказались. Вокруг сплошные стенки прозрачные, их не видно, а пройти нельзя. Как в кино. Разве что самолет из фанеры сколотить и смываться к едрене фене. Так ведь и фанеры-то нет.

— Зона, в натуре, — подтвердил босоногий Жека. — Сделали они нас, козлы поганые.

Кубоголовый остановился у ангара. Люди полукругом застыли метрах в десяти от него. Никто не решался подходить ближе, помнил народ об отпоре, учиненном бесшабашной торговке. Передняя стена ангара внезапно окуталась легкой дымкой, растворилась — и изнутри ангара хлынул свет. Стоявшему сбоку Белецкому было хорошо видно, как изменилось помещение, не так давно похожее на станцию метро. Теперь от станции остался только высокий сводчатый белый потолок. Вдоль обеих стен тянулись длинные строения с плоскими крышами и множеством дверей; у дальней торцевой стены возвышалась кубовидная постройка — точь-в-точь голова надзирателя, только размером побольше — без окон, но с открытыми дверями по бокам. А посреди зала стоял длинный-предлинный стол с длинными-предлинными лавками. На его белой ничем не покрытой поверхности расположились в два раза какие-то посудины — миски не миски, тарелки не тарелки — почти до самых краев наполненные чем-то зеленым.

«А вот вам и стойла, — подумал Виктор, разглядывая преобразившийся интерьер ангара, — и столовая бесплатная». Да, похоже, их действительно умыкнули из родных пенатов дабы использовать в качестве рабочей скотинки…

— Жратва, гадом буду, жратва! — пробравшись в первый ряд, воскликнул Жека и бросился к входу. — Ох, блин! — охнул он, когда его отшвырнуло назад с такой силой, что он не удержался на ногах.

Только сейчас Белецкий обнаружил, что Кубоголовый куда-то исчез. То ли ушел за ангар, то ли растворился.

— А ну-ка, а ну-ка! — Петрович крадущимися шагами пробрался к входу, осторожно шагнул за невидимый барьер и оказался внутри ангара. Назидательно сказал, обращаясь к обескураженному атлету Жеке: — Я же предупреждал: не будешь работать — и на довольствие не поставят. Это вам наука на будущее.

Теми же крадущимися, скользящими шагами он приблизился к столу, наклонился над посудиной, понюхал ее содержимое и призывно махнул рукой.

— Заходи, кто работал. Провиант вроде бы годится.

Белецкий еще не успел усвоить это сообщение, как оказался в привычной обстановке штурма автобуса в часы пик. Стиснуло, сдавило, понесло — с оханьем и сдавленными ругательствами, несущимися со всех сторон. Толпа, забыв об усталости, ломилась в клетку за харчами. Отчаянно ругаясь, вовсю работая здоровенными ручищами, пробивался к входу Жека; в кильватере, защищенные его широкой спиной, следовали Толик и остальные мужички-неповиновенцы. Белецкого внесло под высокие своды и он вновь получил возможность свободно дышать. Люди устраивались на лавках, придвигали к себе тарелки, озирались в надежде, что вот сейчас припорхнут вышколенные официанты в смокингах и с галстуками-бабочками и принесут им вилки или ложки. Но официанты явно не спешили.

Белецкий втиснулся между наголо обритым мужиком с хмурым лицом, покрытым красноватым дачным загаром, и пареньком в очках. То, что лежало в тарелках, было похоже на холодец, только зеленый — нечто застывшее, подернутое по краям белесым слоем, прошитое коричневыми волокнами то ли мяса, то ли стеблей каких-то растений.

— Козлы недоделанные! — кричали у входа. По знакомому лексикону Белецкий сразу распознал Жеку.

Саботажники так и остались снаружи. Они сгрудились у входа, отделенные невидимой стеной от всех остальных, и сверкали глазами в сторону стола.

— Вдарили им, видно, здорово, — сочувственно сказал бритый сосед Белецкого. — Видал, как их расшвыряло? Только сейчас и очухались…

— А вдруг нас отравить хотят? — Сидящая наискосок от Виктора по другую сторону стола женщина с кроваво-красными длинными ногтями отодвинула тарелку. — Мавра сделала свое дело — и пусть уходит. На тот свет.

— Маша, перестань! — Ее сосед вернул тарелку на прежнее место. Во-первых, там еще пахать и пахать, а, во-вторых, убить нас могли и без кормежки. Ешь, Маша.

Люди недоверчиво вглядывались и внюхивались в содержимое тарелок, кое-кто осторожно пробовал «холодец» пальцем и языком. Неподалеку от Маши и ее супруга Белецкий увидел светловолосую девушку, которой помог выполнить норму — девушка сидела очень прямо, смотрела поверх голов, и глаза ее были полны слез.

— Не дрейфь, товарищи! — раскатился над столом призывный голос Петровича. — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Делай, как я!

Петрович запустил в тарелку пятерню, вырвал кусок «холодца» и отважно отправил в рот. Все затаили дыхание. Петрович прожевал, закатил глаза, анализируя свои ощущения, вытер усы и потянулся за следующим куском. Бросил его вслед за первым и изрек, оттопырив большой палец:

— «Сникерс»: съел — и порядок! Райское наслаждение!

— Заглотал — и в рай без пересадки, — мрачно заметил бритоголовый сосед Белецкого, однако, поколебавшись, последовал примеру Петровича.

«Скотина — она и есть скотина, — удрученно думал Виктор, погружая пальцы в липкую массу. — Скотине вилок не положено, сожрет и так…».

«Холодец» оказался на удивление приятным в употреблении, этаким «Вискасом» для любимой киски. Он напоминал по вкусу лимон, только не был таким кислым, он освежал, пощипывая язык наподобие фанты, он таял во рту, почти мгновенно утоляя голод и жажду. Тарелки быстро опустели, и кто-то вытирал руки о штаны, кто-то стеснительно облизывал пальцы, а кто-то (среди них и светловолосая девушка, отметил Виктор) держал руки перед собой в слабой надежде очистить их каким-нибудь другим способом. Белецкий, мысленно плюнул на все, тщательно обсосал пальцы и подул на них для скорейшей просушки. Не графья, чай…

— Козлы! — вскричал у входа неугомонный Жека. — Да я лучше с голодухи подохну, чем буду вкалывать на козлов недоделанных!

— А им бы чего-то оставить! — спохватился бритоголовый, сокрушенно глядя на свою вылизанную тарелку.

— Во-первых, все равно передать не сможем, — успокоил его супруг Маши, — а во-вторых, им полезно: поголодают до завтра и поймут, что отлынивать не надо. Что они, лучше других?

— Ой, смотрите! — воскликнула Маша, вытаращившись на свою тарелку.

Тарелка подернулась дымкой и исчезла. Как и все остальные.

— Т-телепортация, — заикаясь, стеснительно сказал паренек в очках, сосед Белецкого справа. — Как в ф-фантастических произведениях.

«Если бы это было в фантастическом произведении! — Виктор вздохнул. Увы… Только одна и надежда на то, что надышался чем-нибудь на балконе, дряни какой-нибудь от соседей, и теперь галики меня замучили». Он еще раз вздохнул, потому что на галлюцинации уповать не приходилось; скорее уж, чьи-то галлюцинации стали реальностью…

Подкрепившись, народ оживился и повеселел, и отправился занимать «стойла», а также обследовать кубовидную постройку у дальней стены. В постройке обнаружились раздельные туалеты и душевые комнаты, правда, без мыла и мочалок, но с непрерывно льющейся с потолка теплой водой.

— Соображают, сволочи! — почти восхищенно говорили размякшие под душем голые мужчины. — Если бы еще полотенцами обеспечили…

— Ага, и пивком!

— И бабу посисястей!

— Баб хватает, бери да пори.

Белецкий, блаженствуя, подставлял лицо под теплые струи, слушал шуточки распалившихся мужиков и чувствовал, как, оттаивая, сползает с сердца тяжелый ледяной ком. Судя по последним событиям, звездные захватчики не были лишены гуманности и уж, скорее всего, не ставили своей целью уничтожение пленников.

А когда при выходе из душевой он вместе с другими попал в зону сильного потока горячего, но не обжигающего воздуха, обсушившего кожу и волосы не хуже полотенца, то окончательно уверовал, что ситуация сложилась не самая плохая. Пусть даже о них заботились только как о «рабсиле», но все-таки заботились…

Финальным аккордом, почти примирившим его с действительностью (конечно, примирившим только на сегодня, когда ужасно хотелось спать), стала маленькая узкая комнатка, в которой едва умещался топчан. Тем не менее, это было отдельное помещение, в котором можно было уединиться, отгородиться от всех и отдохнуть.

Он, не раздеваясь, повалился на мягкий топчан, от которого, как показалось ему, едва уловимо приятно пахло сеном, перевернулся на спину, вытянулся и подложил руки под голову. Он собирался просто немного полежать, а потом пойти к Петровичу и обсудить ситуацию, и наметить варианты дальнейших действий… но Петровича нужно было еще найти за многочисленными дверями… Петрович мог уже спать… И можно было поприсматриваться еще и завтра… И вообще, куда спешить? Утро вечера мудренее…

Мысли спутались, размазались, исчезла…

6.

Виктора разбудил истошный женский вопль. Вскочив с топчана, он не сразу сообразил, где находится и чуть не наткнулся на стенку. Потом врубился в реальность и осторожно приоткрыл дверь. Неужели обнадеживающие предположения не подтвердились и противник начал расправу с беззащитными пленниками?

Из дверей по соседству выглядывали встревоженные заспанные лица. На столе вновь стояли тарелки с «холодцом», в широком полуовале входа серело такое же, как и вчера, беспросветное небо, а возле входа, прижав к щекам ладони, стояла женщина-приемщица обуви из мастерской быткомбината, что недавно построили неподалеку от дома Белецкого. Она уже не кричала, а молча смотрела на что-то, показавшееся Белецкому памятником. Снаружи в ангар неуверенно, но беспрепятственно вошли, озираясь, возглавляемые Толиком участники вчерашней акции неповиновения. Вошли — и тоже остановились перед «памятником».

Только пройдя вместе с покинувшими свои каморки людьми половину расстояния до входа, Виктор понял, наконец, ЧТО это был за памятник. В прозрачном цилиндре, словно вырубленном изо льда, застыл смуглолицый атлет Жека. «Заспиртованный», — невольно содрогнувшись, подумал Белецкий. И в мозгу заколотились всплывшие в памяти какие-то не то из книги, не то из фильма зловещие слова: «Для острастки… Для острастки… Для острастки…».

Жека висел в глубине цилиндра наподобие несчастной лягушки в посудине с формалином или змея в бутылке с отвратительной корейской водкой. Он совсем не казался мертвым; широко открытые глаза страдальчески смотрели на подошедших людей, а оскаленные зубы придавали застывшему лицу какое-то болезненное выражение. Выбившийся из шаровар белый свитер был испачкан землей.

— Наглядная агитация на предмет полезности послушания и пагубности действия противоположного, — удрученно прокомментировал высокий сутулый мужчина в очках.

Толик толкнул цилиндр плечом, но цилиндр даже не покачнулся, словно врос в пол.

«Для острастки… Для острастки…».

Потрясенные увиденным люди брели в туалет и душевую, пытались сесть за стол, но его окружал невидимый барьер. Петрович был не так энергичен, как накануне, усы его уныло обвисли, тем не менее он отдал распоряжение о проверке всех каморок, дабы никто не поддался искушению не выйти на работу — и, возможно, разделить участь Жеки.

Дважды прокатился под сводами короткий низкий звук, напоминающий гудок — и паренек, прислонившийся к невидимой преграде у стола, чуть не упал на тарелки.

— Это называется «кушать подано», — язвительно сказал все тот же мужчина в очках. — Через недельку у нас выработается условный рефлекс, как у павловских собачек.

Люди рассаживались за столом, придвигали тарелки. «Саботажники» тоже сели, опасливо поглядывая по сторонам, однако никаких карательных акций не последовало: видимо, здешние хозяева решили, что принятых мер достаточно, непокорные осознали свою ошибку и сделали правильные выводы. На мгновение поверхность стола исчезла в дымке, а в следующее мгновение возле каждой тарелки — а их хватало на всех — появилась ложка.

— Догадались, паразиты некрещенные, — проворчала сидящая справа от Белецкого женщина.

С левой стороны сидел Петрович, сразу же энергично заработавший ложкой. Белецкий специально выбрал место рядом с ним, чтобы переговорить. Проглотив первый кусок освежающего, растекающегося на языке «холодца», он подался к Петровичу и негромко спросил:

— Какие планы на будущее, товарищ командир?

Петрович, заподозрив, вероятно, скрытую насмешку, искоса взглянул на Виктора и буркнул:

— Я тебе, парень, не командир, понял? Военрук я из профтехучилища.

— Вы вчера призывали действовать по обстановке, все так же тихо, сказал Виктор. — Может быть, есть какие-то наметки? Надо бы как-то собраться, подумать, попробовать что-то…

— Вон, уже попробовал. — Петрович хмуро кивнул в сторону неподвижного тела Жеки. — Присмотреться надо сначала, молодой человек, оценить ситуацию. Может быть, они нас и задействуют-то всего на неделю-другую, на период обработки полей. Горячку порть не надо, много мы уже горячки напороли.

Белецкий молча прикончил «холодец». Что ж, военрук, вероятно, прав. Каждое необдуманное действие может кончиться печально, поэтому нужно пока собирать информацию и подчиняться сценарию, разработанному этими касторианами. Спешить-то действительно некуда. Там, на Земле, наверное, уже позаботились об оставшихся без родителей детях, ну а мужья и жены подождут. Танюшка подождет, побольше соскучится — побольше любить будет. Если будет, кого любить. Если, действительно, попользуются касториане бесплатной рабсилой да и вернут назад.

Хотя почему «бесплатной»? Кормят же, и не пустым бульончиком, и не перловкой какой-нибудь, и жилплощадь вот предоставили. Еще бы не конуру в полплевка от стенки до стенки, а хорошую комнату… Чтобы письменный стол, чтобы машинка пишущая, чтобы полка с любимыми книгами… А за окном березовая роща. Или зеленая-зеленая лужайка, а под горой речушка с песчаным дном. А дальше — сосновый лесочек… нет, не лесочек — лес, с грибочками да ягодками… Эх, давно мечталось, еще когда с Танюшкой мыкались по общежитиям…

Вновь дважды рявкнул гудок.

— А вот и карета подана, — повернувшись к выходу, сказал Петрович. Встал из-за стола, скомандовал зычно: — Подъем! Нас приглашают на работу. Во избежание нежелательных последствий прошу не уклоняться.

Напротив ангара распростерлась в полуметре от земли длинная широкая платформа с низкими бортами. Нигде незаметно было никаких признаков мотора, но происходящие события убедительно показали, что техника касториан на несколько порядков выше земной. Кубоголовый уже занял очередную позицию на горизонте. Судя по всему, работа предстояла та же, что и вчера.

Забирались на платформу без особого ропота — роптать было бесполезно и, возможно, небезопасно. Желающих уклониться на сей раз не оказалось. Курящие заняли угол, пустив сигарету по кругу — каждому по две-три затяжки, — остальные рассредоточились по всей платформе, держась, впрочем, подальше от бортов: вдруг полетит — костей не соберешь.

— Засекал вчера — вкалывали шесть часов без передыху, — громко говорил бородач с собранными на затылке в пучок волосами. — Ужин, сон, завтрак — еще девять. Итого пятнадцать. Или здесь в сутках пятнадцать часов, или сегодня будем пахать дольше.

— Или отдохнуть побольше дадут, — добавил кто-то.

— Ага, — отозвался Толик, выбросив совсем уж непригодный к употреблению «бычок». — А потом догонят и еще дадут.

Белецкий высмотрел в толпе светловолосую знакомую, пробрался к ней, встал рядом.

— Доброе утро, — сказал он и улыбнулся. — Как спалось на новом месте?

Девушка посмотрела на него с легким удивлением и промолчала. Глаза у нее были очень невеселые.

— Вы, возможно, дуралеем меня считаете, — продолжал Белецкий, — но, ей-Богу, лучше не будет, если все мы начнем хмуриться и рычать друг на друга. Ничего ведь не изменится, а еще тошнее станет. Так давайте веселиться. Гаудэамус игитур.

Платформа плавно тронулась с места, неторопливо поплыла над землей, направляясь в сторону Кубоголового.

— Где бы мы еще покатались на такой посудине, а? — Белецкий не отступал от намерения завести беседу. — Во всяком плохом нужно искать хорошее и оно всегда найдется.

— И что же вы здесь нашли хорошего? — наконец поддержала разговор девушка.

— А хотя бы то, что не надо давиться в автобусе. Вы ведь тоже с нашей окраины? Приходится по утрам в центр выбираться?

— Нет. — Девушка вздохнула. — Я в гости шла, на новоселье, а живу как раз в центре, возле Дома обуви.

— Ну вот, — сказал Белецкий. — Подтверждение моего тезиса о плохом и хорошем. Живете в центре — плохо, потому что если бы жили у нас, на окраине — не ехали бы в гости, а давно сидели за столом, тосты произносили.

— А что же тогда хорошо? — заинтересовалась девушка.

— А хорошо то, что я с вами познакомился. А не случись такого происшествия — и не довелось бы, меня-то ведь на новоселье не приглашали. Кстати, напомню, с вашего позволения: меня зовут Виктор, профессия у меня журналист, не судим, в выборные органы не избирался, ученых степеней и званий не имею, а вот за границей бывал и довольно часто — у сестры в Саратове.

Белецкий отнюдь не считал себя ловеласом, но и моногамию не принимал за самый правильный и самый лучший вариант. Держался, конечно, в рамках, однако при возможности не прочь был делать виражи — с обязательным возвращением в прежние рамки. Не зарываясь…

Платформа не успела проплестись еще и ста метров, а он уже узнал, что собеседницу зовут Анной, что она этим летом закончила институт, работает аналитиком-референтом в независимом информационном центре (благодаря папиному знакомству, конечно), любит вязать, слушать музыку и смотреть латиноамериканские телесериалы. Она считала, что забрали их для пожизненной работы и ни о каком возвращении не стоит и мечтать. Впрочем, Белецкий понял, что она боится всерьез подумать о будущем, не хочет о нем думать и все-таки надеется на лучшее.

Платформа плыла над обработанными накануне лунками, и Белецкий заметил, что стекловидная масса изменилась: из полупрозрачной сделалась коричневой, вспучилась, словно распираемая изнутри, и покрылась трещинами.

— Интересно, что же тут такое должно уродиться? — задумчиво сказал он, кивая на уползающую назад борозду. — Хорошо, если простая инопланетная картошечка. А если не картошечка, а какие-нибудь чудища семиглавые, десятихвостые, с железными зубами?..

Анна с испугом посмотрела на него и Белецкий осекся.

Прибыв на место люди безропотно разобрали так и лежавшие на земле со вчерашнего дня кисточки и губки и приступили к работе. Не командовал Петрович, не возмущался Толик, молча согнулась над лункой остроносая Валентина. Никто не хотел превращаться в лягушку, закупоренную в банке с формалином.

Белецкий выбрал борозду по соседству с Анной, смерил взглядом расстояние до Кубоголового и ободряюще улыбнулся девушке.

— Вперед, покой нам только снится. В конце концов, это не канаву копать.

В первой же лунке Белецкий провел задуманный с утра эксперимент. Натянув рукав свитера на ладонь, он взял кисточку и расчистил лунку, затем принялся орудовать губкой. Шло время, а прожилки не исчезали, и не было щелчка. Он поддернул рукав и хмыкнул. Все было ясно: нужный эффект давало только непосредственное, так сказать, взаимодействие руки и инструмента. Непосредственный контакт, которому препятствовала ткань свитера. А значит, все они, похищенные с Земли, не просто рабсила, а НЕОБХОДИМАЯ рабсила. И неважно, в чем тут причина: в особенностях ли кожного покрова человеческой руки; в химическом ли составе кожных выделений; в строении ли ладони… Важно то, что эту работу, в результате которой, по-видимому, похитители весьма заинтересованы, не может выполнить какой-нибудь механизм. И, возможно, не могут выполнить, например, не земляне, а марсиане. Или выполнить-то могут, да урожай будет не тот. А самого рекордного урожая можно добиться только с помощью землян. Можно строить только предположения о том, как захватчики пришли к такому выводу: экспериментировали, рассчитывали, искали по всей Вселенной наиболее подходящих для данной роли существ?.. Опять же, не это самое главное. Главное — эта работа ИМЕННО для землян. Намерены ли касториане эксплуатировать одну группу пленников или наладят работу посменно? И сколько урожаев они думают собрать? И сколько полей на этой планете? Может быть, группа землян здесь не одна, может быть, таких групп сотни. Что если сейчас на звездных плантациях касториан уже трудится половина земного населения? Судя по всему, захватчики видели в землянах только рабочий скот и не собирались вступать ни в какие контакты. Не нужны им были контакты. Собственно, людям ведь тоже не приходит в голову попытаться обмениваться взглядами на жизнь с лошадьми или ослами…

Виктор окинул унылым взглядом необъятное поле: опасаться, что в ближайшее время можно остаться без работы, пока не приходилось.

…Борозда все тянулась и тянулась, и все ближе был неподвижный Кубоголовый, и все чаще Белецкому вспоминался вкусный «холодец» и мягкий топчан в каморке. Господи, как же мало надо человеку! Какая там рыбалка, какой Бодлер, какие там полки на балконе, какие телепередачи? «Холодец» да топчан — вот и все, что нужно для счастья. Только как же он свою каморочку-то узнает, двери ведь все на одно лицо?.. Хоть бы вишенки какие наклеили или там слоника — как на шкафчиках в детском саду. Конечно, каморки-то, наверное, одинаковые, но все-таки хотелось бы лечь на свое место, а не там, где лежал кто-то другой. И комнатку, в общем-то, не мешало бы попросторней. Небось, им это было бы запросто, касторианам проклятым…

Вероятно, мысли о «холодце» пришли в голову не одному Белецкому: люди работали молча и сосредоточенно, лишь изредка разгибаясь, чтобы вытереть пот и прикинуть оставшееся до Кубоголового расстояние. Виктор старался не обгонять Анну и, передвигаясь от лунки к лунке, то и дело смотрел на нее, надеясь получить ответный взгляд — но тщетно.

Лишь закончив работу и заняв места на платформе люди немного оживились. Платформа сразу же заскользила в сторону ангара.

— Сегодня за пять пятьдесят шесть уложились, — заявил бородач с пучком волос на затылке, постучав пальцем по наручным часам. — Втягиваемся помаленьку.

— А после кормежки еще на шесть часов запрягут, — буркнул Толик. — И будем вкалывать как папы Карлы.

— Не вешай нос, ребята, — раздался от борта простуженный голос Петровича. — Нам что, привыкать вкалывать?

Толик поскреб в затылке и со вздохом сказал:

— Привыкать-то не привыкать, но не за просто же так. Согласен, земляк? Хоть бы курева, гады, подкинули, ведь хана без курева.

— И культурно-массовых мероприятий организовать, — с ехидцей подхватил кто-то из сгрудившихся у борта.

— А что — и мероприятий, — с вызовом отозвался Толик. — Самым важным из всех искусств для нас является кино, вино и домино. Что, не так? Классики иногда и кое-что путевое говорили.

— Какой же это классик, Брежнев, что ли?

— А хоть и Брежнев — плохо тебе жилось при Брежневе? Уж не хуже, чем сейчас. Довели народ, заразы!

— А кто довел-то? Кто?

— Господа, не надо о политике — и так тошно.

Закружился обычный автобусно-гастрономный общий разговор глухих с глухими, и под этот разговор платформа благополучно прибыла к ангару.

На этот раз никаких препятствий при входе не обнаружилось, и Виктор вместе с товарищами по труду благополучно вошел в ангар. На столе уже поджидал «холодец». Виктор бросил взгляд на вереницу дверей — и замер. Их одноликость, а вернее, безликость, кое-где была нарушена: коричневым пятном выделялась обитая дерматином дверь с блестящей табличкой; другая была желтой и полированной; третья — с круглым окошком наподобие иллюминатора в корабельной каюте. А еще одна — со светлой наклейкой, на которой красовались две ярко-красные вишенки, чуть прикрытые сверху зеленым листочком. Как в детском саду…

Виктор, не веря своим глазам, подошел к этой двери, взялся за круглую гладкую ручку, открыл — и вновь замер. Не было тесной каморки с топчаном, лишенного индивидуальности места для сна. Была просторная комната с диваном, двухтумбовым столом с пишущей машинкой и стопками бумаги, было кресло и полка с бритвенным прибором и зеркалом, ковер на полу и люстра под потолком, и настольная лампа, и была приоткрытая дверь, ведущая, кажется, в другую комнату, и занавешенное окно, за которым угадывались деревья…

«Принимают к сведению… Разбираются… Выполняют… Принимают к сведению… Разбираются… Выполняют…» — заезженной пластинкой крутилось в голове ошеломленного Белецкого.

Да, они были не простыми пленниками. Они были очень ВАЖНЫМИ и очень НУЖНЫМИ пленниками.

— Вот это апартаменты! — восхищенно сказали сзади. — А у меня? Маша, посмотри, что там у меня? И у себя проверь, ты же хотела, чтобы биде…

7.

Красное заходящее солнце застыло над кромкой далекого леса, воздух был неподвижным и теплым. Березы на холме возвышались подобно колоннам эллинского храма, бросая длинные тени на траву, усыпанную золотыми монетками сухих листьев. Тропинка, стекая с холма, вливалась в раскинувшееся почти до горизонта поле и терялась во ржи. В детстве Белецкий любил вместе с ребятами мчаться вниз по этой тропинке, раскинув руки как крылья и изображая гудящий самолет. Их детский сад вывозили летом на дачу — подъезжали большие автобусы, мамы целовали на прощание своих малышей, и малыши с веселым визгом устраивались на сиденьях, держа корзинки с разными сладостями.

Эта березовая роща на холме была постоянным местом их игр на даче. А чуть дальше, за березами, тянулся глубокий овраг, промытый талой водой и летними ливнями; в нем они под руководством воспитательницы Нины Ивановны добывали глину и лепили разных зверюшек… Овраг и сейчас был там, слева от Белецкого. И хотя многое стерлось в памяти за четверть века, он сразу узнал березовую рощу детства.

Анна сидела рядом с ним на поваленном гладком стволе и тоже молчала, глядя на разметавшийся по краю неба закат. Белое платье делало ее похожей на молоденькую березку — гибкую, тонкую, задумчивую… Анна была его гостьей, его спутницей здесь, в этом мире, созданном из его воспоминаний.

Они сидели и молчали, отдыхая, зная, что никуда не надо торопиться. Ужин закончился совсем недавно и до начала рабочего дня оставалось целых десять часов.

А вообще продолжительность здешних суток и установленный для пленников распорядок дня стали окончательно ясными довольно быстро: из двадцати трех часов шесть и даже меньше (в зависимости от быстроты проходки отмеченного Кубоголовым участка) отводились на работу, остальное время, кроме завтрака, обеда и ужина, состоящих из все того же «холодца», предоставлялось каждому в свободное и безраздельное пользование. Время отбоя не регламентировалось — гуляй хоть до утра, — а вот подъем производился по гудку. Жека продолжал ужасным памятником торчать у входа, и желающих поспать подольше и не выйти на работу не находилось.

Шла уже четвертая неделя их жизни в чужом мире.

Однообразная работа стала привычной, она не требовала особых физических усилий и превратилась в необходимое мероприятие по поддержанию хорошего тонуса. Кубоголовый не увеличивал норму, день за днем отмеряя совершенно одинаковые площади, и отстающих вскоре не осталось: все шли ровно, в одну линию, а если кто-то и вырывался чуть вперед, нарушая строй, его осаживал окрик Петровича. Работали хоть и без песен, но и без обреченного уныния первых дней. Поле постепенно преображалось: в лунках возле ангара появились всходы, и с каждым днем все дальше тянулись ряды странных то ли растений, то ли грибов, то ли плодов с тремя толстыми мясистыми короткими ножками цвета моркови и плоской, слегка волнистой пятнистой шляпкой, похожей на подгоревший блин. Их прозвали «блинчиками» и не трогали после того, как доминошник дядя Вася Чумаченко попытался выдернуть из лунки один «блинчик» и получил чувствительную оплеуху из пустоты. Впрочем, касториане, как про себя называл неведомых чужаков Белецкий, без необходимости не наказывали забранный с Земли «ограниченный трудовой контингент» (это уже по определению Петровича), а, напротив, заботились о поддержании его в работоспособной форме. Все убедились в этом после случая с приемщицей обуви Екатериной Михайловной, которая на четвертый или пятый день пребывания в трудовом лагере еле-еле встала по утреннему гудку, скрученная приступом радикулита. Кое-как добравшись до двери своего жилища, она убедилась, что дверь заперта. Екатерина Михайловна толкала дверь, стучала, кричала, но тщетно — сидящие за столом в зале не слышали ее. Потом женщина, испуганная тем, что может разделить участь Жеки, обнаружила у своей постели тарелку с «холодцом». Сообразив, что «прогул» ей не засчитают, Екатерина Михайловна успокоилась, позавтракала и подчинилась невидимой силе, придавившей ее к постели. Невидимые мягкие руки гладили ее страдающую поясницу, легкое покалывание сменялось волнами тепла, растекавшимися по всему телу, и в итоге, к обеду, повеселевшая женщина, избавившись от боли, не вышла, а выпорхнула к столу и рассказала всем о пройденном ею курсе лечения.

Подобным же образом было ликвидировано осеннее обострение язвы желудка у тощего бородатого мужичка лет сорока, которого знакомые называли «Батей».

После того, как пленники поняли, что, выполняя их желания, касториане вместо каморок могут предоставить им любую жилплощадь, внутренний вид жилищ совершенно изменился. За входными дверями теперь размещались просторные многокомнатные квартиры с полным набором мебели, коттеджи, виллы и даже дворцы с десятками залов, фонтанов, колонн, с висячими садами, бассейнами, зеркалами, мраморными лестницами и ажурными галереями — все зависело от воображения заказчика. Рядом с этими чудесами архитектуры зеленели полянки или простирались парки, текли реки или тянулась пустыня с египетскими пирамидами — опять же, по желанию проживающих. И после обеда, и после ужина можно было сколько душе угодно бродить по своим владениям и, если захочется, устроиться на ночлег не в своей квартире или дворце, а где-нибудь на берегу озера, в лесу, на скирде, в высокой степной траве… Даже уйдя очень далеко от жилища, не стоило тревожиться о том, что не успеешь вернуться к началу рабочего дня: сразу же после утреннего гудка рядом с жильцом из легкого облачка возникала дверь — единственное, что оставалось неизменным изнутри во всех бывших каморках, — ведущая в зал ангара с длинным столом для совместной трапезы. Кстати, выход из самого ангара тоже стал беспрепятственным, не закрытым невидимой прочной стеной силового поля, и желающие могли прогуляться вдоль подрастающих «блинчиков» под неизменно серым беспросветным чужим небом.

Изменились не только каморки. Неведомые исполнители желаний сработали и одежду по вкусу заказчиков. Куда там «Бурда-моден», куда там всем этим Карденам вкупе с Юдашкиными! К обеду выходили в самых разнообразных нарядах, хотя для работы одевались поскромнее — не очень-то удобно возиться у лунок в длинном полупрозрачном платье или замшевых брюках в обтяжку и ежеминутно откидывать узкий серебристый галстук… Наиболее приемлемой для работы оставалась выданная «спецодежда», но ее надевать перестали.

В послеобеденное время ходили друг к другу в гости, гуляли по потусторонним окрестностям жилищ, играли в возникшие по мановению все той же волшебной палочки карты, домино и шахматы, рассказывали анекдоты и вспоминали разные забавные и не очень забавные истории сексуального, в основном, характера. Мужики обрывали с деревьев листья, сушили и крутили самокрутки. Обсуждали возможность переработки «холодца» на самогон. Поблескивая глазами, жадно глядели на женщин; женщин среди пленников оказалось большинство, можно было выбирать. Женщины демонстрировали наряды и косметику, похохатывали над анекдотами, вязали, тоже играли в карты и, проиграв в «дурака», лезли под стол и кукарекали под общий восторг окружающих. В мужских компаниях с подмигиваньем и ухмылочками велись разговоры о том, какую пришлось уламывать, а какую нет, и сколько раз дала, и сколько раз взяла, и сколько раз кто смог, и какие позы перепробовали. Остроносая торговка Валентина оказалась, судя по этим рассказам, настоящей сексуальной разбойницей, наконец-то нашедшей свое призвание и раскрывшей свой талант в многочисленном мужском окружении. Ее трехэтажный коттедж с зеркальными комнатами мужики называли «секс-клуб «На Валюхе», однако саму хозяйку прилюдно величали уважительно «Валентина Санна» и не позволяли себе в ее присутствии никаких насчет нее шуточек…

Белецкий поначалу тоже ходил, смотрел и слушал. Но очень скоро почувствовал тошноту. Тошноту не физическую, а какую-то другую, но еще более неприятную. «Это Психее моей дурно сделалось», — сказал он себе и уединился в своей скромной двухкомнатной квартире с видом на березовую рощу, а иногда, по настроению и желанию — на речную долину, окруженную сосновым лесом. С этой вертлявой речушкой с грозным именем Тьма, быстро бегущей среди некошенных лугов, были связаны у него самые яркие впечатления безоблачной пионерской юности. Самое яркое и неповторимое всегда бывает в детстве и юности, и там и остается навсегда, лишь временами оживая щемящими горько-сладкими воспоминаниями..

Он запирал дверь на замок, садился в кресло или за письменный стол, размышлял, стучал на пишущей машинке, гулял по березовой роще, вдыхая полузабытые, но, оказывается, сохранившиеся где-то в глубине души запахи детства. Нынешнее его положение, дающее много свободного времени, отсутствие обычной журналистской спешки и кучи всяких важных и не очень важных повседневных дел, проблем и забот давало очень редкую в обыденной суматошной жизни возможность просто посидеть и подумать, погрузиться в себя, что-то осмыслить, что-то выразить на бумаге. Ему были неинтересны карты, домино и шахматы. Десять лет назад, в студенческие годы, он записал в своем дневнике: «В небесном воинстве своя градация: от Серафимов до Престолов, от Господств до Властей, от Начал до Ангелов. Мне, конечно, никогда не подняться до ангельских высот, но я никогда не буду и тем, что зовется «райя». Я не на небе и не на земле, я где-то между ними, хотя, вероятно, все-таки ближе к земле, чем к небу… И все-таки выше тех, кто на земле!» С годами чрезмерная самовлюбленность исчезла, но что-то все же осталось. И журналистом он себя считал не из самых последних.

Подташнивало его и от постоянных разговоров «про баб» со смакованием подробностей. Он не был ханжой, но считал, что есть вещи, о которых не стоит распространяться. А сексуальные эти разговоры повторялись каждый день. Мужики, лишенные привычных пивбаров, самогона в гараже и телевизора с политическими новостями, вели их азартно, взахлеб, с шуточками и прибауточками — и не было другой темы для обсуждения.

Вышло так, что повальная «сексуализация» умов повлияла и на изменение его отношений с Анной. Хотя он и старался всячески привлечь ее внимание, движимый скорее не чувством, а азартом («комплексом Дон Жуана», как характеризовал для себя это качество сам Виктор), девушка не проявляла к нему особенного интереса, хотя и поддерживала беседу и не отказывалась от его общества. Конечно, разница в восемь-девять лет в таком возрасте кажется большой, говорил себе Белецкий, но попыток своих не оставлял, увлеченный этой игрой. И все-таки он не ставил себя на одну доску с остальными мужиками, хотя прекрасно понимал, что доска-то такая же, только, может быть, более гладко оструганная…

А отношение к нему Анны изменилось после одной из поездок на платформе. Он, как всегда, стоял рядом с ней у борта, негромко рассказывая какую-то историю, которых у любого журналиста в избытке. Анна рассеянно смотрела на тянущиеся за бортом ряды подросших и окрепших «блинчиков» и слегка улыбалась не очень веселой улыбкой. Внезапно в ним повернулся парень с жирными, словно вымазанными маслом волосами и заведенной здесь, на сельхозработах, жидкой бороденкой. Одет был парень в салатного цвета куртку со множеством карманов и карманчиков, закрытых на «молнии» и кнопки, широкие синие шаровары «а-ля запорожский казак», на ногах имел добротные кроссовки из телевизионной рекламы фирмы «Рибок», а на шее разноцветный узкий ошейник, явно связанный кем-то из женской части «ограниченного трудового контингента». Раза два или три видел его Белецкий в той, прежней жизни, у винного отдела гастронома да у бочки с пивом, что все лето проторчала на пустыре, а уже здесь услышал, что парня называют то «Киней», то «Халявщиком».

— Слышь, чувак, — сказал Киня-Халавщик, обращаясь к Виктору, но глядя при этом на задумчивую Анну, — ты вот эти разговоры разговариваешь каждый день, ты уже достал своими разговорами, слышь? Ну че ты к солнешке этой привязался со своими разговорами? Ты че, радио, что ли, или телевизор? Ну че ты ей вкручиваешь, дядя? Небось, жинке такое не вкручиваешь, небось, жинку-то так не достаешь.

Белецкий никогда не отличался хорошей реакцией. Он относился к числу представителей того самого «остроумия на лестнице», когда удачный ответ приходит в голову слишком поздно. Не на месте события, а именно на лестнице, когда уходишь без слов, а в пространстве между пятым и четвертым этажом тебя вдруг осеняет — но поздно уже вернуться и отбрить обидчика, потому что дорога ложка к обеду и дорого слово к месту; а возвращаться и метко отвечать — бессмысленно, потому что там, в компании, уже забыли о том, что говорилось пять минут назад.

Пока Белецкий соображал, что ответить, Киня-Халявщик нехорошо ухмыльнулся и добавил:

— Ты или займись девушкой по-серьезному, а не разговорами, или отвали, дай другим заняться. Такой товарец пропадает!

Больше он сказать ничего не успел, потому что после неожиданного удара Белецкого отшатнулся к борту и свалился с платформы, зацепив ногой громко захрустевший «блинчик». Платформа тут же остановилась и Халявщик забрался обратно, громко обещая расправиться с Белецким, но его быстро утихомирили.

— Получил — и поделом тебе, поделом! — затараторила бойкая женщина, стоящая рядом с испуганной Анной. — Чего к людям пристаешь? Совсем совесть потерял!

Ее поддержали другие, Петрович призвал соблюдать дисциплину, широкоплечий бородач посоветовал Кине не лезть не в свое дело — и Киня умерил свой пыл, хотя и пробурчал что-то насчет того, что обломает Белецкому рога.

Инцидент не получил никакого продолжения, но Анна теперь старалась проводить время в обществе Белецкого, полагая, наверное, что он сможет защитить ее от приставаний.

Вот так и вышло, что в своей березовой роще Виктор все чаще бывал вместе с Анной. Временами и он заходил к ней в гости, и они гуляли возле ее дома, который стоял рядом с песчаным пляжем, полукольцом огибающим морскую бухту со спокойной прозрачной водой…

8.

Солнце уже скрылось за лесом, в наступивших сумерках белели стволы берез.

— Как здесь тихо, — задумчиво сказала Анна. — Закат погас — и все замерло.

— Я сижу один. Закат погас… — медленно начал Белецкий. — В дверь души стучатся в поздний час путники, окутанные тьмой: неосуществленные надежды с болью возвращаются домой…

— Ух ты! — Анна посмотрела на него с уважением. — Сам сочинил?

Белецкий засмеялся.

— Нет, что ты, это до меня сочинили. Тагор.

— Тагор… — Девушка пожевала травинку. — Что-то, кажется, слышала. Из древних, да?

— Да уж не так, чтобы из очень… — Белецкий вздохнул. Анна была представительницей нового поколения, которое выбирало не Тагора, а «Пепси». — Впрочем, я тоже что-то такое пытался изобразить в молодые годы. — (Не мог он удержаться от желания слегка распустить перья перед девчонкой, пусть даже и не без иронии над собой.) — Помню, закату тоже уделял внимание. «В небе закат догорал… Молча поля засыпали… Птицы ночные летали… м-м… Грустный мотив умирал… Шел, одинок и устал, музыку слушал печали… Мглою окутались дали — смерть начала карнавал…» И так далее, строф десятка полтора, не меньше. — Белецкий на некоторое время погрузился в воспоминания и вдруг встрепенулся. — Между прочим, сейчас вот вспомнил несколько своих строк, тоже давних, и, по-моему, вполне могу потягаться с Нострадамусом. Вот, послушай: «И возникнут у края — В урочный час. Пусть забирают — Нас»… Как тебе? Чем тебе не пророчество? Край — это ведь та самая окраина городская, откуда нас умыкнули.

— Господи! — Анна поежилась. — Нашелся Нострадамус на наши головы. Ну скажи, Витя, ну что они такие, ну сколько это еще будет продолжаться? Голос ее задрожал. — Почему они нам ничего не объясняют?

Белецкий осторожно положил одну руку ей на плечо, другой нежно провел по светлым волосам, по щеке, вытер мокрые ресницы девушки.

— Возможно, еще объяснят. Хотя мое мнение такое, что никто нам ничего объяснять не будет. И так ведь все понятно: они создают нам условия для приятной жизни, а мы работаем. Ты — мне, я — тебе. Взаимовыгодное сотрудничество. И длится оно будет, естественно, по мере необходимости.

— Когда же эта мера необходимости закончится, Витя?

Белецкий пожал плечами.

— Знать нам это не дано. Или им наплевать на наши переживания по этому поводу — тебя ведь не волновали бы чувства твоей лошади, которая пашет от зари до зари у тебя на поле и не знает, когда это кончится, и кончится ли вообще?. Или нас вполне осознанно и умышленно держат в неведении. Возможно, находясь именно в состоянии неведения, мы наиболее эффективно воздействуем на «блинчики». А если будем знать, что скоро домой, то эффект пропадет: «блинчики» будут уже не те. Потеряют свои вкусовые качества.

— Так они что, едят их, что ли?

— Это я для примера, Анечка. Бог его знает, что они с ними делают: может быть, едят; может быть, сушат, толкут и употребляют как средство для травли тараканов. Или как приворотное зелье. Или варят и делают губную помаду. Или в нос закапывают при насморке да приговаривают: «Матерь Божья, заступница, сними с меня сухоты и грызоты, с легких, с печени, с сердца, из-под сердца, с белых рук, с белых ног». В общем, гадать бесполезно, ясно одно: для наших работодателей это нужный продукт, и мы им чем-то очень подходим для его получения. Вот они и стараются, обеспечивают все условия для нормального быта и отдыха. — Белецкий похлопал ладонью по березовому стволу, на котором сидел рядом с девушкой. — Прямо как хороший профсоюз. Ну разве мог я предположить, что вновь попаду когда-нибудь в березовую рощу детства? Она ведь теперь изменилась, многое там изменилось — был я там лет семь назад, хотя знал: никогда не надо возвращаться, потому что вернешься уже не туда…

Лес на горизонте слился с потемневшим небом, над верхушками берез проступили слабые звезды. Анна опять зябко передернула плечами, хотя вечер был по-летнему теплый, прижалась к Белецкому.

— Не понимаю, откуда это все здесь появилось, Витя? Твои березы, мое море, розовый сад у Клавы Марченко… Как они все это сделали, откуда места столько набрали в нашем сарае?

— Миры можно из воздуха творить, было бы только умение. И желание, конечно. В каждой песчинке может находиться целая Вселенная, а то и две. Материала для сотворения сколько угодно — надо лишь уметь его обработать. Они умеют, как видишь. Ну, а насчет места в сарае… Представь себе, например, развернутую газету. Нашу «Вечернюю». Или «Диалог». Она ведь больше, чем, скажем, поллитровая банка? А вот если ее сложить аккуратно или скомкать — так ведь она же влезет в банку, согласна?

— Ты прямо как наш Дед, — помолчав, сказала Анна. — Был у нас такой преподаватель. Всегда все растолковывал, и с таким видом, будто только ему одному и известна истина. Будто он сам, как Господь, эту истину сотворил и ничего другого быть не может.

— Ну почему же… — Белецкий несколько смутился. Выдернули ему несколько перышек, ничего не скажешь. — Я вовсе не претендую на открытие истины. Всего лишь предполагаю, стараюсь как-то объяснить… Может быть, истина вовсе в другом месте находится. В противоположном направлении. На другой стороне. Может быть, мы вообще здесь не для того, чтобы «блинчики» выращивать да в карты резаться. Цель у них, у умыкателей наших совсем другой может оказаться.

— Какой другой? — Анна слегка вздрогнула. — Что ты выдумываешь?

— А вот какой: знаешь, что такое сепаратор?

— Н-ну, штуковина такая для молока. Отделяет что-то там… Сепаратный мир…

— Умница. По латыни — «отделитель». Аппарат для разделения разнородных компонентов. Вот они, касториане, и поместили нас в сепаратор, дабы отделить зерна от плевел, агнцев от козлищ и тому подобное. Попросту говоря, процеживают нас сквозь ситечко, смотрят, кто есть ху, как Горбачев говаривал. Кто чего достоин. А потом тех, кто действительно гомо сапиенсом себя показал, переселят в какой-нибудь прелестнейший мир, дадут еще одну жизнь и начнут посвящать в тайны Вселенной. А остальных — в истопники навечно, подкидывать уголек в недра звезд. Вот тебе и еще одна истина.

Девушка дернула плечом, сбросив его руку, отодвинулась и холодно сказала:

— Себя ты, конечно, к гомо сапиенсам причисляешь. А остальных — к быдлу неразумному и непросвещенному.

— При чем здесь я, Аннушка-голубушка? — Белецкий вновь привлек ее к себе. — Это я просто к примеру, насчет истины. Не дано нам найти истину, не дано узнать цель чужаков этих касторианских, если они сами нам ее не поведают. Предположений можно строить сколько угодно, и какое-то из них даже может быть правильным. Только вот какое?.. Не помню, кто из древних говорил… по-моему, Секст Эмпирик…

— О! Все красуешься, гомо сапиенс, — язвительно прервала его Анна, но второй попытки отстраниться не сделала.

— Да нет, ты послушай, мысль хорошая. Представьте себе, говорит Секст Эмпирик, что где-то есть дом, в котором находится много золота. И вот десяток воров пробираются туда ночью и ищет в потемках. Каждый что-то там нашел и думает, что нашел именно золото, но точно не знает, даже если держит в руках действительно золото. Вот так же и мудрецы ищут истину в мире — даже если кто-то из них ее и нашел, то не знает — истина ли это или нет. Хорошо сказано, а?

— Гомо сапиенс! — вновь съехидничала Анна, но Белецкий не обратил внимания на реплику, погрузившись в свои мысли.

— Их цели нам неведомы, — медленно продолжал он, глядя на звезды. Нам и свои-то цели неведомы, вот ведь беда какая. Идем куда-то, а куда?.. зачем?.. сами ли идем?.. по чьему-то велению-хотению?.. Опять же, один мудрый человек, Лейбниц, вот что сказал: «если бы стрелка компаса обладала сознанием, она бы считала свободным свое отклонение к северу». Или, если хочешь, Спиноза: «обладай летящий камень сознанием, он вообразил бы, что летит по собственному хотению»… Вот так, возможно, и с нами обстоит дело: вылезли из пещер, заполонили всю планету, загадили, обзавелись всякими техническими побрякушками, на звезды посматриваем, спутники запускаем и думаем, что живем сами по себе, как сами хотим и желаем. А на самом-то деле, возможно, кто-то или что-то нас ведет, направляет, называй ты его хоть Богом, хоть Космическим Разумом… Тянет нас куда-то, как стрелку компаса. Куда? Ты ведь только посмотри, что делается: механизация, автоматизация, роботизация, компьютеризация — пусть пока в младенческом состоянии, но в перспективе абсолютная… Тенденция определенная и устойчивая. Что дальше? Чем заниматься, когда ничем не надо будет заниматься? Всеобщая праздность, сибаритство — и в итоге вымирание. Смена караула. Человеческая цивилизация почила в бозе, цивилизация машинная осталась. Может быть, эти касториане и есть цивилизация машинного уровня… Но опять же — где цель? В чем смысл? Смена уровней, долгий путь перевоплощений — на пути к вселенскому единству, к слиянию с этим самым Высшим Разумом? Или никакой цели и вовсе не существует? Представь, что есть некий абсолютно равнодушный ко всему застывший космический океан. Иногда то тут, то там пролетает над ним ветерок — и кое-где на воде появляется рябь. Появится — и исчезнет без следа. Вот эта рябь и есть миры, в которых существует жизнь. Возникла, породила разум, разрослась в цивилизацию — у нас, на Марсе, в Туманности Андромеды, неважно где — и исчезла без всяких последствий. И вновь поверхность океана гладкая и спокойная. До следующего дуновения… Понимаешь, Аннушка-голубушка?

— А? — Девушка вздрогнула, огляделась и сладко потянулась всем телом. — О-ох, усыпил ты меня своими разговорами. Это пан Кравцов у нас любил пофилософствовать: подопрет рукой подбородок, уставится поверх наших голов и бубнит, а мы с девчонками выкройки рассматриваем, а ребята в «балду» играют. — Она погладила Виктора по руке. — Ты вот рассуждал о чем-то там, а мне приснилось, как я в магазине толкаюсь. Хорошо, что здесь магазинов нет…

Девушка потерлась щекой о его плечо, и он мысленно плюнул на все свои рассуждения и обнял ее, со сладостным возбуждением ощутив под тонкой тканью платья молодое упругое тело.

…Она не сопротивлялась, когда он раздевал ее на траве под березами и звездами. Она часто дышала, и груди ее были горячими и нежными, и губы ее тоже были горячими и нежными, и он прорвался в нее как поток, рушащий плотину, как ветер, распахивающий окно — и закачались березы, и закачались звезды, и содрогался в едином ритме весь странный ночной мир вокруг…

…Все было хорошо, все было чертовски хорошо, и не было никаких проблем, и день грядущий не нес никаких забот, не нужно было никуда спешить, задыхаться в переполненном автобусе, созерцать опостылевшие телевизионные маски, выслушивать серые слова и что-то говорить самому. Все было хорошо…

9.

Утром обнаружилось, что «блинчики» изменились. Они оплыли, словно растаявшее на горячем блюдце мороженое, осели, лишившись толстых морковных ножек, и превратились в невысокие желеобразные холмики, сохранив от прежнего вида только свою пятнистость.

— Процесс опять пошел, — прокомментировал заядлый доминошник Коля Таран и плюнул с платформы на претерпевшие очередную метаморфозу плоды трудов «ограниченного контингента». — Скоро жабы оттуда полезут с во-от такенными жлебальниками и начнут нами закусывать.

— Не мели, Мыкола! — зычно одернул его Петрович. — Никаких жаб тут и в помине нет и не будет. Работай себе да лупи по столу костяшками, дуплись на оба конца — и все дела. И не разводи тут нездоровые настроения.

Петрович, судя по его высказываниям, давно сдал в архив планы проведения рекогносцировки и разработки вариантов избавления от плена с определением направления главных ударов. Петрович оказался отменным картежником, знатоком огромного количества анекдотов и историй из жизни военнослужащих. Он пел под гитару (в его доме оказалась гитара), занимался (и, кажется, небезуспешно) «амурными» делами и сожалел лишь о том, что нет рядом бывших армейских приятелей-сослуживцев.

А вообще пленники постепенно разбились на отдельные группки, согласно, так сказать, своим склонностям и интересам, и потихоньку начали возникать даже новые семейные пары… Это дало повод к незлобивым шуточкам типа: «Ох, Людмила, забросят тебя домой, твой-то тебе ноги повыдергивает!» — или: «Смотри, Анатольевич, жинка тебе достоинство укоротит, когда вернешься, а Любаше глаза повынимает», — и прочим в том же духе.

Выгрузились, разошлись по бороздам, не обращая уже никакого внимания на Кубоголового, воспринимая его просто как деталь однообразного незатейливого пейзажа. Белецкий работал, производя заученные движения, он свыкся с ролью автомата и не думал о том, что делает: руки и ноги справлялись с работой без участия сознания. Рядом, справа и слева, выполняли производственные задачи десятки таких же автоматов, одетых и обутых кто во что возжелал, накормленных, поправивших здоровье, сексуально удовлетворенных, беззаботных и предвкушающих близкий приятный традиционный отдых.

Белецкий изредка обменивался улыбками с работающей рядом Анной и с трудом подавлял приливы желания, с замиранием сердца вспоминая ночь прошедшую и, распаляя воображение, рисуя ночь будущую. Много, много ночей!

Это ведь вовсе не измена, говорил он себе, это просто действия с учетом сложившейся ситуации. Действия, наиболее соответствующие ситуации. Кто знает, сколько еще предстоит здесь пробыть? Может быть, всю оставшуюся жизнь… А потребности-то требуют удовлетворения…

Потребности… Когда-то, довольно давно, в незабывшемся еще прошлом, людей вели тернистым, но верным путем в светлое будущее, к сияющим вершинам коммунизма. Да-да, Белецкий хорошо помнил прочитанные или услышанные в детстве восхитительные торжественные слова: «сияющие вершины коммунизма». Прекрасные вершины были именно тем местом, где каждый отдаст «по способностям» и воздастся ему «по потребностям».

И вот, выходит — дошли? Пусть не сами дошли, пусть их насильно сюда затащили — но они достигли сияющих вершин. И способности используются, и потребности удовлетворяются.

Вообще идея коммунизма, как общества, которое воплотило бы этот принцип использования и удовлетворения, была Белецкому весьма симпатична. Пусть даже это общество зовется не коммунистическим, поскольку само слово «коммунизм» считается нынче чуть ли не матерным; пусть будет постиндустриализм, пусть будет неокапитализм или что-либо другое. Не в названии дело. Дело — в воплощении принципа. От каждого — то. Каждому это. Основа. Фундамент. Краеугольный камень.

Так вот они — сияющие вершины? Вот он — блаженный край мечты? Здесь ведь лучше, чем там, у звезды по имени Солнце, в озабоченном проблемами городе озабоченной проблемами страны? Вот они, счастливые люди, попавшие-таки на седьмое небо и обретшие, наконец, прекрасную жизнь на надежной тверди сияющих вершин. Довольные. Сытые. Не беспокоящиеся о завтрашнем дне. Каждому — по потребностям..

«А ты доволен?» — спросил он себя. И ответил себе: «Нет, мне этого мало. Мне нужно что-то еще. Потому что я не такой, как они. «И все-таки выше тех, кто на земле!» Я не такой…».

Анна наклонилась над лункой в двух метрах от него, он посмотрел на ее обтянутые черными брючками ягодицы, мысленно сжал их руками и едва удержался от желания броситься к ней, обхватить сзади и… Она, словно почувствовав его неистовое желание, обернулась и, прищурившись, ласково и призывно посмотрела на него.

…Работу, как всегда, закончили в срок, придя к финишу ровной линией, ноздря в ноздрю. Сложили инвентарь и, переговариваясь, с шуточками-прибауточками направились к летающей платформе, минуя Кубоголового как пустое место. И лишь Толик-погребокопатель, поотстав, вдруг свернул к надзирателю.

— Слышь, товарищ заведующий, — сказал Толик, остановившись перед белой фигурой и подобострастно глядя на нее снизу вверх. — Я с просьбой от имени коллектива. — В голосе его звучали умоляющие нотки.

Услышав проникновенный голос Толика, Белецкий, шедший вместе с Анной в числе последних, остановился, с любопытством ожидая продолжения. Лично он никаких просьб к Кубоголовому не имел и никаких полномочий Толику не давал. Может быть, состоялось какое-нибудь закрытое собрание членов клуба «На Валюхе»?

— Вот вы нас тут обслуживаете, обеспечиваете всем необходимым спасибо вам от меня и от коллектива, опять же, — сладкоголосо зажурчал Толик, демонстрируя обнаружившиеся вдруг запасы красноречия. — Все нормально, жаловаться не на что. О здоровье заботитесь, о печенках наших-селезенках. Курева нам не даете, мы уж сами выкручиваемся. Ни винишка нам не предоставляете, ни другого алкоголя, потому что вредно, понимаем. И не просим. — Челобитчик сделал вполне театральную паузу и трагическим голосом воззвал к Кубоголовому, добравшись, наконец, до того главного, ради чего и произносилась речь: — Но хоть пива-то вы можете нам дать? Не самогоняры — пива! Оно же полезное, его же даже врачи рекомендуют. Хотя бы по кружечке после работы, а? От имени коллектива, не от себя же лично. Правильно, мужики? — обернулся он к платформе.

«Правильно, правильно!» — раздались голоса из гущи трудового контингента, с интересом слушающего новоявленного полпреда.

«Что же это за сияющие вершины такие, если хочешь пива — а его нет?» — подумал Белецкий и, подмигнув Анне, тоже крикнул:

— Одобряем!

— В общем, просим пивка, хотя бы к обеду, хотя бы по кружечке, завершил свое обращение Толик, вытер пот со лба и выжидающе посмотрел на Кубоголового, словно тот прямо сейчас должен был извлечь из-под своих одежд желтую цистерну с вожделенным напитком.

Кубоголовый как всегда остался бесстрастным, и Толик, потоптавшись немного, пошел к платформе.

— Как ты думаешь, дадут? — спросила Анна. — Я бы тоже не отказалась. Мы с девчонками в общежитии пили иногда, мальчики нам красивые такие баночки приносили. «Стэффл», что ли.

— Кто его знает? — ответил Белецкий. — Пейте пиво пенное… Хорошо бы, если бы прислушались к мнению коллектива. С их стороны будет просто некрасиво и, я бы сказал, неправильно не прислушаться к мнению трудящихся.

— Ох и язвочка же ты, Витюша, — нежно сказала Анна и ущипнула его за локоть.

Спустя некоторое время, подходя к привычно сервированному столу, на котором никакого пива не наблюдалось, Белецкий получил возможность ответить девушке.

— Язвочка — не язвочка, а все-таки очень далеки они от запросов народа. Пива им для народа жалко.

— Может, они просто его делать не умеют? — предположила девушка.

— Гады, — удрученно сказал Толик, обводя взглядом стол. — Кровь нашу пьют за спасибо. Ну ни хрена понять не могут, дятлы раздолбанные!

— Глас народа — глас божий. — Белецкий назидательно поднял палец. Не внемлющего гласу Божьему ждет возмездие. По-моему, касториане очень рискуют.

А вернувшись в свое жилище переодеться и немного поработать за письменным столом перед визитом к Анне, он обнаружил, что касториане вняли-таки гласу. На прикроватной тумбочке в спальне стояла обычная поллитровая темно-зеленая бутылка со знакомой этикеткой. Можно было подумать, что «Жигулевское» подвезли из ближайшего гастронома, если бы не одна деталь: горлышко было закупорено не стандартной жестяной пробкой, а полупрозрачной белой пленкой.

«Ну, черти, уважили, — думал Белецкий, сидя на кровати и с удовольствием потягивая прохладный приятный напиток. — Сегодня пиво дали, а завтра что давать будут по просьбам трудящихся?..».

…Появление пива стало главным предметом разговоров за ужином. Толик чувствовал себя героем, бурно радовался, шутил и тут же вместе с другими мужиками устроил экспресс-опрос на предмет выявления чудиков, что терпеть не могут «Жигулевское» и готовы отдать его истинным любителям.

— Живем, мужики! — радостно восклицал Толик. — Сегодня играем на пивко!

— Надо еще телевизор у них попросить, — заявила Маша, супруга Валерия Александровича. — Чтобы у всех желающих был телевизор, а то прозябаем, как в Африке.

«О, господи! — подумал Белецкий, глядя на радостно возбужденных людей, уминающих «холодец». — Неужели и телевизоры обеспечат?».

Сидящая рядом Анна прижалась к нему бедром и по спине Белецкого забегали приятные мурашки. Письменный стол и машинка могли подождать — еще будет время.

— Надо поставить вопрос о выходных, — басовито гудел сантехник Аркадий. — Нужно требовать хотя бы один выходной, мы же не нанимались ежедневно вкалывать.

— И чтобы картошечки с луком! — подхватил кто-то на дальнем конце стола. — И еще вареников!

— Огурцов маринованных…

— «Сникерса»…

— По две бутылки пива…

— А мне мой «москвичок», по поляне погасать!

«А ведь дадут, ей-Богу, дадут»… Белецкий не знал, откуда вдруг появилась у него такая уверенность, но что-то говорило ему: дадут. Каждому — по потребностям.

Возбужденный люд разбредался от стола, договариваясь о занятиях на вечер, группируясь по интересам, насытившийся и беспечный. Белецкого легонько хлопнули по руке и он обернулся. Киня-Халявщик осклабился, глядя мимо него, на Анну. Рядом стояли еще трое парней.

— Все солнышке зубы заговариваешь, журналист? Че ты девочку терзаешь?

Белецкий взглянул на Анну, задавая немой вопрос. И Анна поняла, и едва заметно кивнула, словно говоря: «можно».

— Почему ты решил, что я ее терзаю? — спросил Белецкий, весело глядя на туповатое лицо Халявщика. — Мы вместе терзаемся. Вот и сейчас идем терзаться.

Халявщик, судя по физиономии, слегка опешил, а потом растянул губы в улыбке и, кривляясь, поклонился.

— Ну, поздравляю, наконец-то! — Он развел руками, поворачиваясь к парням. — Пошли, ребята, нам здесь делать нечего. Тут уже забито. — И добавил, вновь адресуясь к Белецкому: — Так бы сразу и сказал.

— Извините, мальчики, — кокетливо сказала Анна и взяла Белецкого под руку. — Нам пора.

Ситуация разрядилась, парни отошли и все, казалось, разрешилось наилучшим образом. Однако у Белецкого остался в душе неприятный осадок, словно он поступил как-то не так.

…Впрочем, осадок незаметно растворился, когда вновь, теперь уже на берегу тихой морской бухты, Белецкий начал ласкать податливое и горячее молодое женское тело…

10.

Спал он плохо, беспокойно, то и дело просыпаясь от непонятно откуда навалившейся духоты и с завистью прислушиваясь к ровному дыханию лежащей рядом Анны. Обрывки снов мелькали словно кадры старого кинематографа какие-то незнакомые лица, странные здания, длинные коридоры и лестницы, ведущие неизвестно куда. Он бежал по коридорам, поднимался и спускался по лестницам, то ли спасаясь от погони, то ли догоняя кого-то, падал в темноту, просыпался и вновь, как в трясину, погружался в очередной сон.

Вырвавшись из узкого коридора, он вдруг остановился, почувствовав, что впереди — невидимая преграда. Возникший ниоткуда Кубоголовый медленно подошел к нему и замер по другую сторону преграды. И Белецкий впервые услышал его голос, ровный, монотонный, негромкий, но отчетливый голос.

«Пришло — время — возвращения».

Кубоголовый исчез, и тут же загудел гудок, не обычный, а длинный-длинны-длинный гудок…

Белецкий, хватая воздух пересохшим ртом, вывалился из постели, потянулся за джинсами, все еще не в состоянии отделить сон от реальности. За распахнутым окном дома Анны распростерлась под светлеющим небом невесть из чего сотворенная морская гладь.

— Ой, что это он сегодня? — Девушка приподняла голову, испуганно слушая гудок, и внезапно гудок умолк, оставив звенящую тишину. — Мне такое сейчас приснилось… Будто он сказал, что нам пора возвращаться.

— Значит — пора, — сказал Белецкий. — Наше время истекло.

Открыв дверь, ведущую из жилища Анны в «трапезную», Белецкий окончательно убедился, что наступила пора перемен. Длинный стол исчез, и «трапезная» вновь, как когда-то давным-давно, стала аккуратной станцией метрополитена с белыми кафельными стенами и белым потолком. На месте выхода опять выросла глухая стена. Люди неуверенно, словно опасаясь чего-то, появлялись из-за дверей и останавливались, обводя беспокойными взглядами зал, превратившийся в станцию отправления.

— Слушай, журналист, тебе ничего такого сейчас не приснилось? Растрепанный со сна любитель шахмат Филлер в незастегнутой рубашке и надетых задним карманом вперед спортивных брюках часто моргал, словно пытался удалить из глаза соринку. — А то мне, понимаешь, официальное заявление сделали.

— Мне тоже, — ответил Белецкий. — Полагаю, что каждому из нас сделали такое заявление. Сейчас подведут итоги, вручат грамоты — и «прощай, моя голубка, до новых журавлей»…

— Ты посмотри, Витя! — Анна дернула его за рукав. — Ты посмотри!

Белецкий обернулся. У той стены, где раньше был выход и где возвышался в назидание всем потенциальным мятежникам прозрачный цилиндр-саркофаг с телом бедолаги Жеки, теперь никакого цилиндра не было. Всего минуту назад был — Белецкий видел его, выходя в зал, — а теперь пропал. А Жека ворочался на гладком полу, пытаясь подняться — как будто это было так сложно! — и до оцепеневших людей долетало:

— Козлы недоделанные… Ну, козлы…

— Ожил! — ахнула активистка мессианского общества Жозефина Грановская, упала на колени и перекрестилась. — Несокрушима сила Господа нашего. Ожил, как Лазарь!

«Лазарь», наконец, поднялся и, пошатываясь, как пьяный и не переставая бормотать ругательства, направился к людям.

— Они его не убивали, они его просто заморозили, — тихо сказал рыжеволосый Филлер. — А теперь отпустили. Значит, действительно — «прощай, моя голубка»? Или пребывание наше здесь — бесовское наваждение, не более? Демоны играли нами…

Белецкий вздохнул полной грудью. Господи, неужели — свершится? Неужели закончен срок и урожай соберут без них? Кто — сами касториане? Или умыкнут кого-то из других миров, тех, кто наиболее пригоден именно для уборки урожая? Неужели — все кончилось?

А если и вправду — наваждение? Чем черт не шутит… Вот и пошутили с ними черти, напустили бесовского тумана, прикинулись инопланетными пришельцами. Может быть, не зря священники православные втолковывают: и астрологи, и экстрасенсы, и полтергейст, и явление НЛО — все от дьявола, все — проделки сатаны и слуг его?..

Все кончилось…

— Витюша, миленький, мне почему-то страшно! — Анна схватила его за руку, глядела круглыми зелеными глазами.

Белецкий погладил ее по щеке.

— Не бойся, Аннушка-голубушка. Тебе же ясно и понятно сказали…

Он не окончил фразу, потому что в конце зала, у стены, вдруг заклубился туман, превращаясь в знакомые белые фигуры с кубообразными головами. Кубоголовые держали в руках нечто, напоминающее луки, как и тогда, давным-давно, в день вторжения.

И взвился вдруг под высокий потолок пронзительный женский крик:

— Не-ет! Не хочу! Не хочу наза-ад! Не хочу-у!..

И — прорвалось. Вновь зашумели, закричали, заголосили, словно вернулись те давние минуты, первые минуты в этом зале, похожем на станцию метро.

— Да что же это? Почему они опять решают за нас?..

— Остановитесь, не надо!..

— Не хочу-у!..

— Милые, родные, не трогайте, оставьте меня здесь!..

— Мы не твари неразумные, мы — люди! С нами надо считаться!..

— Мы что, плохо работали? Я плохо работала, да? Не забирайте назад, изверги… ой!.. то есть миленькие, вы же можете… Ну, умоляю, не забирайте!

— Коллектив просит, от имени коллектива… Мы еще вам пригодимся…

— Прячьтесь от них, товарищи! Пусть попробуют поймать!..

— Мужчины, вы мужчины или импотенты недоделанные? Отнимите у них эти палки!..

— Оставьте меня зде-есь!..

Атлет Жека, по-видимому, еще не совсем пришедший в себя, оторопело замер посредине зала, недоуменно глядя на неистовствующую толпу.

Белецкий дернулся от неожиданной боли. Это Анна, не помня себя, щипала его за руку и быстро-быстро твердила, упрашивая, умоляя:

— …не хочу-не хочу домой-не хочу-не хочу-не хочу домой…

Он брезгливо отбросил ее руку, отступил на шаг. Вот он — предел желаний человеческих? Вот они — люди? Стадо… Стадо, допущенное к кормушке. И нет больше никаких желаний, и никто не хочет назад… Готовы остаться здесь навсегда, здесь, на сияющих вершинах…

Он презирал их, ему было стыдно за них перед этими кубоголовыми, так и не сделавшими еще ни одного движения.

«Я не на небе и не на земле, но все-таки выше тех, кто на земле. Выше!».

Внезапно ему стало очень плохо и тоскливо. «Ну сколько можно притворяться и лгать самому себе? — спросило его второе «я», притаившееся в черной глубине. — Они — стадо… А ты, Ты действительно хочешь чего-то еще или тоже не прочь… на сияющих вершинах?..».

Анна вновь вцепилась в него обеими руками, повторяя свою скороговорку-молитву. Толпа кричала, причитала, всхлипывала, вздыхала, умоляла…

«Не стадо, нет. Просто — люди. Человеки. Земные человеки…».

А небо?

«Небо — для птиц», — ответил ему кто-то.

Кубоголовые по-прежнему стояли неподвижной шеренгой, словно недоумевали, словно колебались, словно не решались взяться за дело.

«Оставьте нас здесь!» — разноголосо кричала толпа.