На развалинах Мира.

Повесть содержит сцены жестокости и насилия, а также откровенной эротики. Несовершеннолетним — читать Категорически Не Рекомендуется. Автор

ОБРЕЧЕННЫЕ ЖИТЬ.

Когда горный орел — Клаш — спускается на своих крыльях на равнину, когда степной мустанг — Пхай — поднимает голову к небу, а мрачный Свинорыл спешит убраться в свое подземелье — это значит, что над прериями вновь встает солнце. А еще — что мы все-таки живы… Мое имя — Даромир. Мои близкие зовут меня Даром, а все остальные — Серым Львом. Это имя я получил от Белой Совы — шамана нашего рода и всей долины. За выносливость — От времени, когда Багровое Нечто растапливает первые льдинки на застывшей траве, и до поры, когда последние из крыс-трупоедов, выходят на ночную охоту, я могу прошагать с тушей бурого Джейра на спине, неся ее к общему костру. За ярость — Шкура зверя, которую я ношу на плечах, скальпы врагов и клыки зверей, украсившие ее, рубцы от ран, исполосовавшие все тело — никто из живущих не сможет сказать, что их вождь хоть раз уклонился от боя.

Да, я — вождь. Я — глава рода, ставший им, еще не зная своего предначертанья… Но это уже было известно Старе и Сове. Я остался человеком среди лютого холода ночи, когда был один, я заслужил это, когда новое солнце осветило прерии от Синей реки и до Каньона смерти, и я останусь им, пока буду способен быть первым среди своего народа. Среди тех, кто выжил, и теперь будет жить — даже если небо окончательно смешается с землей.

Но я не один. Ната, моя верная подруга, с маленьким Диком на руках, находится подле меня. Элина — мать нашего ребенка — спокойно стоит рядом и уверенно смотрит вдаль. Угар, мощный пес, лежит в наших ногах.

Мы оставили свое прошлое. Но оно не оставило нас. У каждого из нас — своя боль, своя история и свой след, который может прерваться в любой момент…

Каждый загнал свою память в самую даль — но иногда она вырывается обратно, напоминая нам о том, как страшно, как кроваво и жутко все начиналось…

Часть первая. ОДИН.

Этот день не отличался ничем, от других, которые могли бы указать на приближение катастрофы. Никто не вещал из многочисленного сонма прорицателей, никто не предсказывал, с сомнительной точностью пророков, заставляющей поверить в их дар. Не раздавалось проповедей, призывающих покаяться и ожидать скорого суда. На самых верхах, как всегда слышались благие призывы и уверения в полной стабильности относительно тех, кто в низу. Все шло своей чередой…

Мне недавно исполнилось сорок лет. Недавно — это летом, за три месяца до начала описываемых событий. В этот город мне уже приходилось приезжать — отсутствие работы в месте постоянного проживания, заставляло искать ее везде, где только можно. Больше всего возможностей предоставлялось в мегаполисе, куда стекались и все умелые руки, и все умные головы. И, разумеется, все крупные деньги. Оставив семью, привыкшую к подобным отлучкам, я проехал в поезде несколько тысяч километров, и к обеду выходил из здания вокзала, держа в руках сумку с рабочей одеждой и другими нужными вещами. На этот раз — я работал в составе бригады — мы договорились встретиться возле городского парка, где недавно построенные офисы крупных банков, напыщенно и грубо оттесняли прочь скромные здания уходящих времен.

Там находился и наш офис, один из многих, присутствовавших в массивном сооружении прошлого столетия — наши начальники считали, что это добавляет им респектабельности. Собравшись, все вместе, мы должны были дождаться представителя компании и, получив направление, отправиться на указанный объект.

До сбора оставалось около полутора часов, и я решил пройтись по аллее, закрытой для проезда городского транспорта. Когда я приблизился к ней, то увидел, как с той стороны, которая была скрыта от меня домами, выставлена цепь людей в форме, а неподалеку стояло несколько машин, чья марка сразу указывала на особый статус их владельцев. Все стало ясно — кто-то, из очень важных, решил продемонстрировать свою близость к народу, а так как сам народ следовало допускать в дозах умеренных, то всех, не попавших на эту улицу до приезда гостей, просто-напросто, от нее отсекали. У меня не было никакого желания спорить с представителями властей, да и солнечный день, не смотря на начало ноября, располагал к прогулкам на любой территории. Совсем близко, параллельно аллее, находилась другая улица, и там людей в форме не наблюдалось. Я прошел туда и стал фланировать по ней, осматривая витрины магазинов, присутствующих практически на каждом шагу. Я зашел в один, другой, покачал головой при виде цен, недоступных моему пониманию, — невозможно было понять, как какая-то безделушка, могла стоить ровно в двадцать, а то и тридцать раз больше того, чем она стоила, где ни будь, на окраине. И все из-за того, что она продавалась в таком шикарном бутике…

Следовало возвращаться. Перебросив сумку на плечо, я остановился, чтобы купить газеты в киоске. Пока я выбирал прессу и доставал мелочь, готовясь расплатиться, очень быстро, буквально за несколько минут, испортилась погода. Все заволокло неизвестно откуда набежавшими тучами, сильно потемнело, резко усилился ветер. Прохожие, которых на улице находилось немало, недоуменно посматривали на небо — настолько неожиданно исчезло солнце, только что гревшее землю своими лучами. Некоторые поспешили укрыться от начинающего накрапывать, дождя, прячась под навесами автобусных остановок, другие ускорили свой шаг, а кто-то просто приготовил зонт. Еще больше потемнело. Создалось такое впечатление, что на улице уже вечер. Небо над головами стало свинцовым. Я в сердцах выругался — не хватало еще прийти в контору промокнувшим насквозь! Но некоторых такое изменение погоды только позабавило — проходящая мимо парочка, смеясь и дурачась, декларировала стихи известного поэта, посвященные грядущей буре.

Молодой мужчина, одетый очень стильно, брезгливо поморщился, протягивая продавщице цветов — неопрятной и немолодой тетке, у которой была явно видна грязь на ладонях — сложенную вдвое, купюру. Его спутница, для которой предназначался букет, нетерпеливо, и как должное, ожидала, пока цветы переходят из рук в руки. Мимо мчались машины, многие — с зажженными фарами. Одна из них остановилась метрах в десяти от меня, и из нее выбрался лысоватый, полненький и чрезвычайно деловитый пассажир, сразу оттеснивший меня от киоска. Он, почти не глядя, набрал такую охапку газет и журналов, что я усмехнулся — в этом киоске план на сегодняшний день реализован более чем достаточно! Стало немного светлее — загорелись фонари уличного освещения. Видимо, кто-то все же решил, что они не помешают, не смотря на столь раннее время. Дождь все еще никак не начинался, а холодных капель, которые с силой швыряло в лица, стало несколько меньше. Зато еще более усилился ветер, да так, что даже стоять на ногах становилось значительно труднее. Какое-то, смутное, неуловимое чувство тревоги, кольнуло меня, и я, не понимая почему, оторвал глаза от статьи и посмотрел по сторонам.

Что-то носилось, витало в воздухе, создавая впечатление дискомфорта и странного ощущения, которому я не мог найти объяснения — вроде покалывания кончиков пальцев, как при онемении. Хотя, на первый взгляд, все было как обычно, в знакомой суете. Стайка подростков с шумом оккупировала телефонный аппарат, висевший на углу дома, и рьяно обсуждала чей-то необычный наряд, попутно договариваясь о встрече с их абонентом на его квартире. Блестящий, серебристый автомобиль подъехал вплотную к тротуару, из него с шумом и отдышкой выкарабкалась полная сердитая дама, что-то громко и недовольно выговаривающая водителю, оставшемуся за рулем. У проезжающего на другой стороне улицы, троллейбуса, отсоединились токопроводящие уши, и шофер, нисколько не торопясь и не реагируя на сигналы стоявших позади него машин, вышел из кабины и стал развязывать узел веревки. Компания кидал, завлекла очередную жертву и теперь усиленно обрабатывала ее, не замечая ни испортившейся погоды, ни стражей порядка проходящих неподалеку. Впрочем, те словно и не видели их, направляясь куда-то по своим делам.

Я слегка поежился — ветер стал совсем уж пронизывающим, а искусственный мех куртки плохо сохранял тепло. Оставалось дождаться только конца обеденного перерыва в конторе, и я, в который раз посмотрел на часы. На табло азиатской штамповки высветились цифры — 13–27. Эти числа я запомнил навсегда…

Тучи, висевшие над головой и угрожающие нам проливным ливнем, вдруг резко сорвались с места и с немыслимой, чудовищной скоростью, стали уноситься вдаль. Ощущение было такое, словно кто-то невидимый, принялся утаскивать их своей незримой и гигантской рукой. Это выглядело так неожиданно и жутко, что у меня перехватило дыхание… Вместе с тучами, как спущенная с цепи, собака, сорвался ветер… Это был просто ураган, сносивший все и всех на своем пути. Меня ударило внезапным порывом о стену дома, отчего, на пару секунд, у меня потемнело в глазах. Вырванные из рук сумка и перчатки вместе с сорванной шапкой мгновенно исчезли где-то вдали. Куртку раздуло, из-за сорвавшейся молнии, отчего меня еще и протащило по асфальту до ближайшего столба, в который я смог вцепиться, и, лишь поэтому, не оказаться на проезжей части дороги. Поднялась такая невероятная пыль, которой вроде как неоткуда было взяться, что видимость сократилась до предела нескольких метров. И так же неожиданно, как появился, этот бешеный порыв унесся прочь, подхватив с собой тех несчастных, которые, подобно мне, не успели, за что ни будь, ухватиться, чтобы остаться на месте.

Кто-то закричал. Я поднял голову — над нами, всего в нескольких метрах, как хищная птица в бреющем полете, промелькнула тень. Сразу раздался вопль ужаса — сорванный с крыши лист металлочерепицы влетел в тот самый киоск, в котором я несколько минут назад выбирал газеты… Он вонзился острым краем прямо в окошко продавца. Откуда-то, из самых глубин подсознания пришло понимание того, что это только начало и самое страшное еще только предстоит. Это ощущение так сильно сдавило мне сердце, что я, задыхаясь от боли, упал на колени и протянул перед собой руки, словно пытаясь защититься от неизбежного конца. Резко, в одно мгновение, все залила волна слепящего света. Все стало очень отчетливым, стало просматриваться без малейших усилий то, что находилось очень далеко отсюда… и сразу за этим светом резануло — вот Оно! Началось!

Дико, невыносимо заболела голова, ноги подкосились сами собой, и я упал ничком на жесткую поверхность, потеряв возможность что-либо понимать.

Казалось, еще пару секунд, и череп разлетится в клочья — словно мозги в нем закипели от жуткого давления и стали рваться наружу, выдавливая сдерживающие их кости. Подростки, возле дома, буквально повалились друг на друга, женщина рядом с машиной упала на капот и сползла по нему вниз. У нее открылся рот, и из него хлынула густая, темная кровь. Водитель троллейбуса, успевший подняться на крышу, отпустил канат и в следующее мгновение сорвался вниз, вонзившись головой прямо в асфальт… Наверное, многие кричали, но я ничего не слышал, заполненный собственной болью до отказа. Машины на дороге начали петлять, одна за другой влетая на встречные полосы, на тротуары, врезаясь и тараня все подряд — стены домов, столбы, встречные автомобили и людей, во множестве застывших по обе стороны дороги. В какой-то момент, я упал прямо в грязь между колес автомобиля, на бурую жижу из снега, земли, окурков и дорожной соли. От удара я разбил лицо в кровь, глаза залепило всем этим месивом, и я, на несколько секунд, потерял ощущение реальности. Когда боль исчезла, я осознал, что судорожно держусь за какие-то трубки на днище машины. Одежда вся пропиталась водой и отяжелела, став холодной и скользкой. Я выбрался наружу.

Вокруг царил полный хаос. Горели столкнувшиеся автомобили, все было усеяно битым стеклом, слышались надрывные крики о помощи. Кто-то завизжал прямо над самым ухом. Я обернулся и увидел то, что осталось от звонивших подростков — двое из них, с неестественно вывернутыми конечностями, разметались на асфальте. Одна из девушек с ужасом, дрожащими руками, пыталась запихать внутрь вываливающиеся из распоротого живота внутренности. Парень, держащий трубку в руках, был вдавлен и размазан по стене дома бампером огромного джипа. Крыши у машины не было, ее, словно начисто, снесло вместе с головой того, кто находился в тот момент за рулем…

Практически отовсюду слышался многоголосый, отчаянный вопль. Собрав все свои силы, я поднялся и посмотрел туда, куда устремились глаза всех, кто находился поблизости. С дальней оконечности улицы, на нас неслась темная масса, словно земля вдруг ожила и решила встряхнуть плечами, освобождаясь от скопившейся на ней поросли зданий, возведенных людьми, а заодно — и от самих людей… Более всего это походило на волну, как если бы под ногами не находилось твердой поверхности. Громадные дома, высотой до нескольких десятков этажей, как бы резко приподнялись вверх и так же быстро опустились обратно, сразу покосившись, а кое-где и столкнувшись, своими вершинами. По ним змеились быстро увеличивающиеся трещины и они, с раздирающим души грохотом, начали обрушиваться, погребая под обломками тысячи находящихся в них людей. Волна домчалась до нас, и я словно взлетел на кромке лопнувшего по всем швам тротуара, вновь упав на колени и откатившись к стене близко расположенного дома. Еще через пару секунд волна унеслась дальше, а те, кто упал вместе со мной, опустились вниз.

Вслед за этим все вокруг потемнело от начавших валиться сверху бетонных плит, кирпичей, кусков штукатурки, обломков мебели и человеческих тел.

Угловатая, вывернутая со своего места, плита, рухнула в метре от меня, вонзившись в стонущую девушку своим торцом, превратив ее в бесформенный кусок окровавленного мяса. Брызги крови запятнали меня всего. Плита накренилась в мою сторону и уперлась высоким концом в покосившуюся стену здания, что защитило меня от продолжавших падать обломков. Хватило нескольких коротких мгновений, чтобы от дома осталась только бесформенная куча развалин. Над нею выросло облако пыли, удержавшееся, впрочем, не надолго — его быстро снес бушующий ураган. Несмотря на непрерывный гул, грохот и шум, я расслышал, как с той же стороны, откуда пришла эта волна, донесся свист. Он разрастался, становился все сильнее и, в итоге, перекрыл собою все иные звуки. Я инстинктивно прикрыл ладонями уши и вжался в стену дома. Глаза резануло непонятным свечением, и я прикрыл их, уткнувшись лицом в кладку стены. Но, даже сквозь закрытые веки, зрачки чувствовали это свечение, очень похожее на то, что исходит от сварочной дуги.

Потрясенный случившимся, я просидел так несколько минут, и не заметил, как пропал этот свет и свист. Понимая, что нужно выбраться наружу и, по возможности, помочь тем, кто еще остался в живых, я попытался сдвинуться, и замер, не в силах совладать со своим страхом. Ужас происходящего сковал меня на какое-то время, не давая пошевелиться. Потом пришло отупение, сознание нереальности того, что случилось, и я, вдруг успокоившись, разгреб завал, скопившийся возле моего убежища, и выбрался наружу.

Города больше не было… Ко мне полностью вернулся слух и меня до самых кончиков ногтей и волос пронзил непрерывный, не прекращающийся ни на мгновение, жуткий человеческий вой, в котором смешалось все — и дикая боль, и страх, и непонимание происходящего. Кричало все! Обезумевшие люди проносились мимо меня живыми, горящими факелами, бросались в тающий на глазах снег, пытаясь сбить пожиравшее их пламя. Кто-то поднимал и снова ронял оторванную по локоть руку, не понимая, что это не его рука, а того несчастного, кого разметало минуту назад под кусками крыши, свалившейся вниз. Женщина, скуля и захлебываясь, с дикими и невидящими глазами искала что-то на земле, что было ей нужнее всего именно сейчас… Ребенок, выброшенный из коляски, как в замедленном кино погружался в мутную жижу, образованную грязью и водой, вырвавшейся на поверхность из лопнувших труб.

Большой бак с горючим, сорванный с проезжавшего мимо бензовоза, угрожающе накренился, и к нему уже подбиралось пламя, обещая всем мощный взрыв его содержимого. Шофер легковушки, с неестественно вывернутой шеей, намертво ухватился за руль, а сидевший рядом пассажир, с оторванной головой, наклонился к дверце. Его голова валялась неподалеку, и кто-то постоянно пинал и отпихивал ее в сторону — люди продолжали убегать от наступившего кошмара.

Снова стало темно. Я понимал, что это не ночь — с того момента, в который все началось, прошли какие-то считанные минуты. Все застило клубами дыма от повсюду вспыхнувших пожаров. Но, кроме огня, темноту рассеивало и багровое свечение, придающее всему жуткий оттенок. Позже я вспоминал его, как струящийся пламенем свет, через который все представлялось, словно залитым кровью. Я старался не смотреть и прикрывал глаза ладонью. Но не смотреть было невозможно… Земля под ногами, продолжала волноваться, живя своей, разбуженной от вековой спячки жизнью. Приходилось все время выбирать — куда поставить ногу, чтобы этот шаг не оказался последним.

Кроме того — с неба летели куски того, что в нормальных условиях, по своей природе, вообще летать не могло. Шифер, стекло, кирпичи, арматура, оторванные конечности… Шальной осколок трубы вскользь задел меня по спине, и я взвыл от боли — куртка не спасла от удара.

Постепенно я перестал что-либо ощущать вообще. Появилось какое-то тупое ожесточение, отключение от всего и бесстрастное фиксирование происходящего, будто бы я был случайным свидетелем, а не полноправным участником этой сцены. Может быть, застывший на некоторое время, разум, оставил мне возможность делать все надлежащие движения в целях собственного спасения и не останавливаться на созерцании иных судеб, в неисчислимых количествах заканчивающихся у меня на глазах. Их были тысячи… Я видел, как с высоты падали человеческие тела и буквально разлетались в куски, после удара о мостовые. Видел, как в трещины в земле, проваливались целые группы, и, ухватившаяся за кромку земли, рука постепенно разжималась, после чего раздавался очередной крик. Пролетающее мимо оконное стекло, как бритвой, раздвоило какую-то полную женщину. Она только успела наклонить голову, что бы посмотреть, что с ней стало — и вся верхняя часть ее туловища рухнула вниз, а ноги их бывшей владелицы, по инерции, сделали шаг, чтобы затем упасть на все остальное… Все сразу залило кровавым фонтаном и засыпало летящей пылью и пеплом.

Кто-то пробегал, а через мгновение исчезал в пламени, или под лавиной падающего дома, кто-то молился, устремив свои просьбы к небесам — а оно отвечало ему обломками зданий, способными раздавить сразу десятки людей. Я падал, вставал, снова падал, а перед глазами мелькали уже не люди — тени, не успевающие обрести плоть. Был только один вой, оглушающий и жуткий, ломавший каждого, кто пытался сохранить хладнокровие. Пылающими комочками упало несколько птиц. Стихия огня настигла их в небе, где им было гораздо легче уцелеть, чем нам — а вслед за ними, переламывая своими лопастями всех, кто не успел увернуться, свалился военный вертолет. Он коснулся тротуара и на месте падения сразу раздался взрыв, скрывший в себе и экипаж, и всех, кто оказался поблизости. Кусок плексигласа от кабины швырнуло рядом со мной, а часть обшивки вертолета вонзилась в стену дома, отхватив у замершего за мной парня клок волос. Он вскрикнул и бросился бежать. Из эпицентра взрыва вылетело несколько фрагментов тел… Какой же это был ужас!

Я замечал, как ломало и скручивало в штопор, массивные, металлические балки, как от фонарей отлетали провода, и они змеями цеплялись за все подряд, мешая людям убегать от быстро возникающих очагов огня. Какое-то время я стоял в неподвижности, возле покосившейся стены одного из зданий, надеясь на то, что оно защитит меня от продолжавших падать сверху предметов. В чем-то я оказался прав, но она не спасала ни от жара, ни от несущихся толп. Раздался еще один взрыв — разорванные газовые трубы соприкоснулись с огнем, и тех, кто, подобно мне, попытался остановиться возле стены, повалило друг на друга. Я понимал, что бежать, собственно, некуда — то, чего мы боялись, происходило везде, на всей территории города. Не было и не могло существовать таких мест, которые способны бы были уберечь жаждущих спасения — ни подвалы, ни случайные укрытия, не помогали никому и лишь становились ловушками и могилами для многих, вверивших им свои жизни.

Но мне везло! Невероятно, немыслимо — но везло! По всем законам, всем примерам того, что видел, я уже не раз должен был разделить участь погибших, или, как минимум, быть, хотя бы, ранен. Но, если не считать многочисленных ушибов и ссадин, со мной ничего серьезного до сих пор еще не произошло. Хотя, еще ничего и не кончилось…

Смерть собирала свою жатву. Ее жертвы были неисчислимы. Разломилась надвое, вздыбившись вверх кусками асфальта, дорога — из отверстия полыхнуло огнем, и его языки дотянулись до тех, кто оказался в тот момент по обе стороны трещины. Живые свечи тщетно пытались сбить пламя, в агонии падая именно туда, откуда оно появилось. Куском кабеля, сорванного со столба, захлестнуло ноги у грузного мужчины, последовал рывок — и к многочисленным жертвам добавилась еще одна, повисшая высоко над землей головой вниз. Хруст, треск и гул падающего дома — и уже неразличимы в общем шуме всхлипы и стоны тех, кто оказался рядом, попав под падающие обломки. Женщина, прижимающая к груди совсем голого младенца — возможно, она успела каким-то чудом вырваться из этого дома. И чья-то рука, вдруг в тупом безумии ухватившаяся за шею и начавшая душить ее… Тех, кто поддался безумию, счет пошел на сотни! У них в глазах появился неестественный блеск, на губах выступила пена — и тогда стали раздаваться выстрелы, до той поры не слышные, либо, звучавшие вдалеке. Выстрелы, направленные не только в безумцев — это офицер, видя, как его жена дико кричит из бездны, куда она провалилась, и не в силах ее спасти, пускает себе пулю в лоб.

Громовой удар — это земля сходилась вновь, замуровывая тех, кто попал в ее объятия заживо, в общей гробнице. Самолет, с ревом пролетевший над головами и врезавшийся в город где-то впереди — эхо от взрыва перекрыло даже тот невероятный грохот, который несся со всех сторон. Неведомо как, попавшая на крышу соседнего дома, машина — и ее жуткий полет в никуда, вместе с крышей этого дома… Кто-то, ползущий по отвесной стене, пытающийся добраться до безжизненно повисшего в оконном проеме тела.

Ребенок, у которого вместо глаз остались только две зияющие выжженные дыры. Он сделал несколько шагов и рухнул в яму, дно которой стало наполняться водой и еще чем-то бурым и отвратительно пахнувшим, из оборванных труб, проходивших внизу. Другой ребенок — его подбросило вверх и нанизало на стальной стержень, и теперь он висел на нем, как страшный флаг, раздуваемый ветром во все стороны. Парень, из последних сил пытающийся спасти своего друга, упавшего в провал — и обломок дерева, рубанувший его по спине с такой силой, что он был вынужден разжать пальцы.

А потом следующий обломок, раскроивший ему голову. Девушка, у которой была полностью содрана кожа на спине — она кричала от боли и кто-то, может быть, случайно, подтолкнул ее к пропасти, вынудив упасть на колени. А затем толпа, подмявшая ее под себя, и не замечающая того, что несется по еще живому, вздрагивающему телу. Троллейбус, поднятый на высоту чудовищной волной и теперь катящийся вниз, сокрушая все на своем пути, превращающий людей в ошметки из мяса и костей… Старик, вставший на колени и взывающий к небу… а затем и милость последнего, уронившего ему на голову целый пласт вывороченной земли. Сколько же их было!

Смерть была рядом, задевая меня своими крыльями… Но она щадила, оставляя жизнь там, где остаться в живых было просто нельзя. Я прыгал через ямы, а из тех, кто пытался последовать моему примеру, никто не мог дотянуться до края и с криком летел в огненную бездну. Я пригибался — и свист осколков глох в телах тех, кто не успел пригнуться вовремя, вместе со мной. Я останавливался — и проносившаяся мимо плита, цепляясь за других, размазывала их об землю.

Повсеместно стали раздаваться взрывы. Один из них прогремел совсем рядом.

Я почувствовал резкий запах газа, рвущегося на поверхность из оборванных труб, и бросился наземь, прикрывая голову руками. Еще один взрыв вспучил остатки от уцелевшего покрытия дороги и вырвался наружу, громадным, огненным фонтаном. Внезапный, сильный порыв ветра с невероятной мощью налетел из-за спины, и я, успевший подняться, вновь был сбит с ног на землю. Я вцепился в кусок арматуры, оголившейся из обломков плиты, неимоверным усилием подтянулся к ней вплотную, пытаясь противостоять этому напору. Несколько секунд нельзя было определить — где верх, а где низ, все просто взлетело и перемешалось в воздухе в одно целое, а потом рухнуло обратно. Ударил и унесся прочь оглушительный хлопок — и я вообще перестал что-либо слышать. На моих глазах взметнулись и рассыпались в куски те дома, которые еще устояли и не развалились в предыдущие минуты. В полной тишине — я продолжал ничего не слышать — я повернулся туда, откуда налетел этот шквал, и в сердце, и без того сжавшееся от ужаса всего увиденного, ворвался леденящий холод…

Там, вдалеке, я увидел быстро растущий гриб. Он поднимался к темному небу, вырастая до гигантских размеров и закрывая собой всю восточную часть города. Я сразу вспомнил, что где-то там, среди холмов и сопок, располагавшихся за пределами города, находится центр по изучению ядерной энергии. Сколько же об этом писали… Гриб раздувался с каждым мгновением, заполняя собой всю видимую часть неба. Возле его ножки, вырастающей под все более увеличивающейся шапкой, заструились быстро изменяющиеся вихри, а в том месте, где он касался земли, во все стороны стал расползаться чудовищный вал, сметающий все на своем пути. Гриб достиг облаков и разодрал их, пробив нависшую над городом тучу из пепла и пыли. У основания, ярчайшей звездой, вспыхнул огонь, весь гриб разорвало сполохом множества молний, все они слились в один жуткий глаз, смотрящий на город с чудовищной высоты.

Это был не просто страх… Сама преисподняя показала свой лик, безумный и могущественный, неумолимый и всепожирающий. А в следующее мгновение начался ад! Не было ни верха, ни низа, ни дня, ни ночи. Все стало одного цвета — цвета смерти! Плавились и горели камни, неслись вырванные с корнями деревья, земля под ногами становилась на дыбы. Даже на следующий день я бы не смог вспомнить, как мне удалось спастись. Но, если до.

Большого взрыва я еще что-то соображал, то после, мною руководил только инстинкт…

Выжить в этом аду было нельзя! Но я не хотел этого понимать — и бежал! Это был непрерывный, непрекращающийся бег! Бездонные ямы и широкие провалы, люди, летящие в них и сгорающие, не успевая достичь дна. Тени от людей, оставшиеся на оплавленных и переломанных стенах, где их настигла вспышка от взрыва. Люди, обезумевшие и озверевшие, рвущие друг друга, чтобы вырваться, вылезти первыми из этого кошмара. Разум был бессилен — мною руководил только ужас! Раньше, чем плита, содрогаясь, исчезала в расширяющейся яме, я успевал перепрыгнуть на другую. Прежде чем испепеляющий огонь вырывался из глубин, я покидал опасное место, чтобы через мгновение покинуть и его. Сколько это продолжалось? Минуты? Часы? Я задыхался, одежда превратилась в рваные и тлеющие лохмотья, руки были изрезаны и обожжены, волосы обгорели. Сердце рвалось из груди, а легкие тщетно искали хоть глоток чистого воздуха, не замутненного чадом, копотью и пеплом…

Я видел, как в черном небе, покрытом сполохами огня и взметнувшимися вверх обломками, падал самолет. Он заваливался на одно крыло, из правого двигателя валил густой шлейф дыма. Надсадный рев сменился громовым раскатом — одно крыло отвалилось, и весь аэробус стало кружить и стремительно нести к земле. Из исполина вываливались маленькие пятнышки, едва различимые при этом свете — возможно, это были люди. Разваливаясь, самолет пересек небо, проложил себе страшную дорогу сквозь тучу и дым — и огненный столб возвестил о том, что он упал где-то за несколько километров от того места, где я находился. А точки, которыми усеяло все небо, все падали и падали на горящий город — и вскоре первые из них достигли его поверхности. Тем, кто погиб сразу, повезло больше — они не испытали тот всепоглощающий страх, который до последнего момента был спутником тех, кто летел навстречу неотвратимой гибели. А потом вздрогнуло само небо! Дернуло так, что казалось, от этого рывка погибнет все, что еще осталось. Подлетая вверх от толчка, вырвавшего у меня землю под ногами, я заметил, что в том месте, где тянулся огненный хвост, часть города, будто мгновенно исчезла, ушла в никуда. И тут же, жестокий удар о поверхность, вернул меня к действительности, сразу заставив вспомнить о спасении собственной жизни.

От жажды и сухости, от едкого дыма, буквально раздирающего внутренности, безумно хотелось пить. Пробив ногой стекло, в перевернутой вверх колесами машине, я вытащил наружу бутылку — их много валялось внутри — и, не глядя, что написано на этикетке, запрокинул ее содержимое себе в рот. Я захлебывался водой вместе с песком и дымом. Мимо проползала собака. У нее были перебиты все лапы, оборван хвост, выжжен один глаз. Уцелевшим она смотрела на меня — и в нем был такой ужас, такое непонимание всего, и вопрос, на который я не мог дать ей ответа — за что? Я вылил остатки воды ей в пасть. Собака дернула языком, пытаясь поймать сбегающие капли.

Асфальт дернуло — новый толчок разбросал нас по разные стороны. Ее зацепило за шкуру и протянуло куда-то в сторону. Она даже не визжала — скрученные мотки проволоки, невесть как оказавшиеся в этом месте, как наждаком сорвали с нее весь меховой покров, оголив кровавое полотно голого мяса, костей и мышц. Последующий толчок увлек ее в пропасть…

По спине словно простучали дробью. От острых, жалящих прикосновений я вскрикнул — это целая коробка гвоздей, падая с высоты, окатила меня своим дождем и лишь по случайности — пока я стоял, нагнувшись — не выбила мне глаза. Они были слишком мелки, чтобы причинить сильный вред, но падали с высоты и оттого вонзались с большой силой. Ослепи они меня — и любой мой последующий шаг мог означать только гибель… А ран хватало и без них.

После трубы, как плетью прошедшейся по моей спине, осталась рваная, кровоточащая полоса. После пыхнувшего в лицо огня — сгоревшие брови и ресницы. А острые углы, за которые я все время цеплялся при беге и прыжках, оставили на теле многочисленные синяки, а кое где и открытые порезы. Силы были уже на исходе — столько времени сопротивляться ежеминутной, ежесекундной возможности быть погребенным заживо, сожженным, раздавленным и искалеченным и при всем этом продолжать двигаться, держаться… Я чувствовал, что скоро сломаюсь, не смогу сопротивляться — и тогда все. Конец. Но ноги сами несли меня прочь, руки отбрасывали препятствия, а измученное и избитое тело не сдавалось, и весь я, от кончиков обломанных ногтей и до содранной кожи хотел жить! Падали горящие столбы, разверзались пропасти — я карабкался по отвесным, сползающим вниз стенам, и выскакивал наверх. Жить! До тех пор, пока есть силы, пока я могу сделать хоть шаг — я должен был жить! И эта жизнь нужна была не только мне.

— я обязан был уцелеть в этом аду, чтобы вернуться домой, к тем, кто остался далеко отсюда, и, может быть, даже не представлял себе, что сейчас тут происходит!

… Мы держались за руки, сами не понимая, на что надеясь. Мы, это те, кто оказался под завалом из нескольких деревьев, снесенных ураганом со своих мест и при падении образовавших естественное укрытие. Нас было примерно пятнадцать, возможно, двадцать человек. Мы оказались здесь случайно — в поисках спасения, сбившись в группки, мы набрели на это место, и вскоре к нам присоединились еще несколько таких же, сбегавшихся отовсюду. Над головами бушевал смерч, и лишь по счастливой случайности, мы еще не попали в его эпицентр. Из черного облака вылетело что-то массивное, и вскоре мы сумели разглядеть, что это автобус, заброшенный на немыслимую высоту, падает на город вместе со всеми своими пассажирами. Он врезался в стену дома на уровне пятого этажа и этим окончательно снес пока еще державшиеся стены. Из его сдавленных окон начали падать тела людей, но и мертвым не настало покоя — смерч подхватил их и унес с собой, как он уносил все, чего касался. Сила смерча превышала все нами виденное — он лишь слегка коснулся другого здания и развалил его пополам. Крыша дома всем своим шатром приподнялась вверх и, едва смерч покинул это место, с грохотом и лязгом упала обратно. Дом задрожал, стены стали сыпаться большими кусками… Через минуту, на месте здания, высилась лишь груда руин и обломков, перемешанная с битым стеклом, осколками кирпича, трубами, лестничными пролетами и раскрошенной в труху мебелью.

Деревья над нами вспыхнули — порыв ветра донес до листвы языки огня, и наше убежище превратилось в один большой костер. Пламя, пригибаемое ветром к низу, заживо поджаривало тех, кто оказался не в состоянии покинуть навес вовремя. Их мольбы и крики уже ничего не могли изменить — мы не в силах были им помочь из-за сплошной стены огня. Одно из деревьев треснуло, а подземный толчок сбросил его вниз, на пытающегося выползти из завала парня, придавив его голову к земле. Он судорожно дернулся, руки вцепились в дерн. Все было бесполезно — огонь уже жадно лизал его тело, и жар его был столь силен, что мы вскоре увидели, как сквозь лопнувшую кожу и обугленное мясо появились белеющие позвонки. Но и тех, кто успел выскочить, смерть не собиралась щадить!

Дикий, нечеловеческий крик раздался поблизости. И, хотя вокруг все гремело и трещало, я обернулся, уловив в этом возгласе что-то такое, на что нельзя было не отозваться. Женщина, стоявшая на коленях и протягивающая перед собой маленькую девочку трех или четырех лет, отчаянно вскрикнула:

— Помогите!

Я перескочил через кого-то, отбил рукой пытавшегося мне помешать мужчину и упал возле матери и ее ребенка.

— Ааа!

Кричала не девочка — она только широко раскрытыми глазами смотрела на все, а по ее грязному лицу текли крупные слезы. Одна из ее ручек болталась как пришитая к телу. Она должна была испытывать сильнейшую боль, но я не слышал даже стона. Ее мать, продолжавшая сжимать малютку, кричала так, что от ее криков я даже перестал слышать что-либо еще.

— Спасите!

Я сглотнул подступивший комок, и, силой разжав пальцы женщины, забрал у нее девочку. Та только подняла на меня свои глаза. В них была такая мука, что я прижал ее к себе, не в силах смотреть ей в лицо. Женщина покачнулась и упала. Я вскочил, продолжая удерживать девочку на руках. Почти сразу, на то место, где мы находились, упала целая груда пылающих досок и похоронила под собой и мать и еще несколько, случайно оказавшихся поблизости, человек. Бежать с девочкой было тяжело. Я прижимал ее к себе, что-то шептал, сам не зная как успокоить ребенка — как это было сделать при бушующем повсюду хаосе? Сильный рывок за ногу сбил меня на землю — кто-то с дикими глазами цеплялся мне за штанину зубами. Руки несчастного были оборваны по локоть, и он истекал кровью, не имея сил, чтобы вылезти из ловушки, в которую он попал. Я рванулся, почувствовав при этом, что вырвал у погибающего несколько зубов. Мимо пролетела одна доска, другая — это сыпался дом, словно сложенный из карт и теперь дрожащий на поверхности. А внизу вздымалась и опускалась земля, заглатывая и переваривая тех, кто не смог избежать ее смрадного зева. Я пригнулся — кусок стекла просвистел надо мной и пропал в трещине, из которой било пламя. Трещина угрожающе приблизилась ко мне… И это был самый лучший прыжок, который я когда-либо делал в своей жизни! Яма оказалась позади, но зато дорогу преградила целая баррикада из автомобилей, наваленных друг на друга. Лавируя между ними, обдираясь и оставляя на них остатки своей одежды, я с трудом выбрался на открытое место. Девочка, потерявшая последние силы, уронила головку мне на плечо, а ее, не пострадавшая рука, обнимавшая меня за шею, безвольно повисла.

— Держись! Слышишь! Держись! Я спасу тебя!

Я остервенело метался из стороны в сторону, уворачиваясь от множества падающих предметов, полз и прыгал, бежал и замирал на месте, вновь бежал — а девочка, словно отяжелела, и, как камень, повисла на руках, не подавая никаких признаков жизни. Где-то мелькнул белый халат — хотя белым назвать его можно было лишь отчасти. Я дико заорал:

— Врача!

Но это был не врач. А если и врач — он уже ничем не смог бы нам помочь.

Тело мужчины висело на прутьях, которые торчали из земли, один из них пробил его затылок, что придало лицу жуткое выражение… Еще один сильный удар заставил меня опуститься на землю. Очередная подземная волна приподняла все, а затем сбросила вниз, в который раз смешав трепещущие тела и тяжелые обломки в одно целое. Девочка выскользнула из ослабевших пальцев и покатилась по наклонной плите. Я рванулся следом. Пальцы почти ухватились за край ее пальтишка и соскользнули по мокрой поверхности, уже пропитанной кровью ребенка. Она на мгновение задержалась на краю и исчезла, сорвавшись в глубокую расщелину…

Плита накренилась и стала оседать. На тот край, где только что была девочка, упал телеграфный столб, другой край резко подбросило вверх, вместе со мной. Перелетая через трещину, я увидел, как подо мной разливается целое море огня. Там взорвалось что-то, хотя казалось, что в городе взорвалось уже все, что только могло. Одними зубами я вцепился в провод, оказавшийся перед самым моим лицом. Потом ухватил его рукой, подтянулся от пламени повыше, а затем, раскачавшись, перепрыгнул на дерево и уже с него, на капот горящей машины. Огненная лава осталась позади, а в ней — та, которую я так безуспешно пытался спасти…

Не только я пытался помочь другим. Многие, порой ценой собственной жизни, вытаскивали из завалов и огня своих друзей, а то и вовсе незнакомых им людей. Вот, отчаянным рывком, юноша поймал падающую в провал девушку. Вот, женщина, еще имеющая возможность спастись, отпустила веревку, чтобы не дать ей оборваться под слишком большим весом — за нее держались сразу несколько… Молодая мать, чей сын оказался придавлен большим валуном, сумела найти в себе силы, чтобы сдвинуть эту махину с места и освободить его. Старик, ставший живым мостом через трещину — по нему пробежало не менее десятка, прежде чем его руки разжались, и он рухнул в яму, где уже корчились другие. Подростки, ухватившие своего падающего в бездну друга и оттащившие его от нее. Девушка, вернувшаяся, чтобы попытаться спасти подругу, которую придавило остовом машины. Она силилась приподнять ее и с мольбами смотрела по сторонам, призывая о помощи. Поздно… А затем и ей самой пришлось взглянуть в глаза той, кто собирала на этих изувеченных улицах свою великую жатву — земля разверзлась у нее под ногами и они: и придавленная подруга, и девушка, и машина улетели в пропасть.

Но были и другие, и их было не меньше, чем первых. Они просто спасали свою шкуру, не останавливаясь в своем бегстве ни перед чем. Вот толпа пробежала, по пытающимся встать, телам — и после этого на земле остались только раздавленные трупы. Группа молодых, сильных парней, отпихивающих в стороны всех, кто попадался на их пути — в огонь, в провал, куда угодно, лишь бы они не становились им помехой. Толпа сминала, давила и разрывала все, и сила ее была столь же велика, как и сила стихии, в которой она находилась. Она поднимала на руках автомобили, с их, не успевшими вылезти, владельцами, и те летели прочь, находя себе гибель в чреве своих железных коней. Кто-то пробегал по головам, разбивая каблуками черепа и лица. Те, кто оказывался внизу, не могли этого выдержать — и в итоге падали под ноги, сминающей их толпе, а вместе с ними падали и те, кто на них напирал.

Но таких скоплений, где находилось множество людей, можно было встретить все реже и реже — им на смену поднимались покореженные завалы, холмы сложившихся стен и зданий, шатры разлетающихся крыш. Людей становилось все меньше и меньше…

Я тащил на спине кого-то, кто вцепился в меня сам — и не мог его сбросить!

Кто это был, мужчина или женщина, не имело никакого значения. Ни его веса, ни тела я не ощущал, а вскоре понял — почему. Где-то, хлесткий удар, бежавшего рядом парня, смахнул ношу с моей спины — это оказались только руки, сжавшиеся на моей шее в мертвой хватке, а их владелец уже давно остался где-то позади… Вскрикивая и хватаясь за грудь, какая-то женщина подскочила ко мне. Может быть, ей показалось что-то знакомое в моем лице?

Но, я ее не узнал, а рассматривать, кто это мог быть, не было ни сил, не возможности — меня влекло вперед, ибо оставаться на месте было равносильно гибели. Нож прорезал мне рукав, лишь малость, не достав до кожи — дикий взгляд и хохот сопроводили его, а потом еще один сверкающий блеск мелькнул перед глазами. Он промахнулся — лезвие впилось в другое лицо, и отчаянный вопль на миг вернул мне способность понимать, что это тоже опасность, которую следует избегать. Я оттолкнул владельца ножа, и тот опрокинулся на спину. Он дико заорал:

— Смерть! Всем смерть! Я демон смерти!

Кто-то, бегущий за мной, наступил на его лицо, раздавив челюсть.

Послышались хруст и вой от непереносимой боли. Набежавшие люди пронеслись по телу человека и заставили его умолкнуть. Меня они не сбили только потому, что я успел вжаться в стену, каким-то чудом еще не рухнувшую вниз.

Раздался еще один хруст — кто-то попал ногой между камнями. Ее владелец недоуменно посмотрел на себя, взвыл и схватился за оголившуюся кость. Мой порыв поспешить ему на помощь, не успел осуществиться — падающая сверху балка вдавила его в землю, раскроив ему голову до самой шеи.

На какое-то время я замер, остановился, ощутив, как по нервам, и без того взвинченным, молнией прошелся неясный сигнал… Я еще не осознал, что это, но уже понял, что ни о чем хорошем это не говорит. И эта догадка оказалась верной.

Город был погружен в хаос, измолот и сокрушен. Но, видимо и этого было еще мало, и стихия решила добить его новой, все сметающей на своем пути, бедой. И именно в этот миг я почувствовал опасность. Не разумом, не и без того постоянной настороженностью — а шестым, седьмым, может даже, десятым чувством, которое никогда раньше не проявлялось у меня так сильно. Оно возникло и уже больше никогда не покидало меня, предупреждая обо всех чрезвычайных ситуациях, в которые мне пришлось позже попадать. Я уже был готов — а глаза еще не видели, уши не слышали того, что должно было случиться!

Послышался гневный, все поглощающий собой гул. Он шел со стороны гор — оттуда, куда унеслась эта всесокрушающая подземная волна. Я уже слишком устал, был измучен и избит, чтобы удивляться новой напасти, так скоро пришедшей на смену предыдущим. И без того темное небо стало совсем черным.

Один за другим в нем пропадали отблески полыхавшего под ним огня, и вся серая, пылевая и пепельная масса, сгустившаяся над головами, стала сливаться в одно мрачное целое. И тогда появилось то, о чем предупредило меня это, возникшее ниоткуда, чувство!

Она падала на город с быстротой пикирующей птицы, со скоростью гоночного автомобиля — огромная волна, высотой не менее десяти метров. Мгновенно поглощая все очаги пламени, заливая все дыры и отверстия, образовавшиеся в земле, она приближалась так быстро, что на принятие каких-то решений уже не оставалось времени… Это уже была настоящая вода, мутная, от принесенного ею ила и водорослей, мелких и крупных камней, а так же всего того, что она жадно пожирала, погребая под собой. Под ней гибло все.

Стены, выдержавшие колоссальные нагрузки от взрывов и землетрясения, чудовищный жар огня, под ударом этой массы срывались со своих мест так, будто они не были возведены из камня и бетона, а являлись хрупким сооружением, наподобие шалаша. Рефлекторно я рванул дверцу, оказавшегося возле меня автомобиля, и вскочил вовнутрь, успев в последнюю секунду захлопнуть ее за собой…

А потом все померкло перед глазами. Машину резко рвануло вверх и поволокло вперед, в полной темноте. На нее постоянно что-то падало, ударяло, и она сама врезалась во что-то, так, что я с каждым мгновением ожидал, что она развалиться на куски, и тогда смерть точно получит то, за чем она с таким упорством гонялась столько времени — мою жизнь. Не было ни верха, ни низа, только непрерывный кошмар… В какой-то момент я различил, как врезаюсь в человеческое тело. Оно зацепилось за боковое зеркало и пару секунд неслось вместе со мной. Сквозь все щели в автомобиль поступала вода — я слышал, как под сильнейшим давлением она врывается во внутрь и очень быстро заполняет все свободное пространство. Машину корежило, сплющивало, и было удивительно видеть, что все ее стекла до сих пор еще целы и продолжают выдерживать напор, сдавливающий ее со всех сторон. Я вдоволь наглотался жидкой грязи и поступившего в салон бензина — и в итоге, совершив множество переворотов и кульбитов, выплеснул все содержимое своего желудка, сразу оказавшись перепачканным всем этим с ног до головы. А потом сильный удар остановил мое движение вперед и я закрыл глаза, предвидя, что на этот раз, наверное, точно все закончено…

Я находился в автомобиле, спасшем мне жизнь — а он, в свою очередь, немыслимым образом воткнувшись в оконный проем устоявшего здания, висел в нем как пробка. Ни стекол, ни верха у машины уже не было, и как при всем этом мне не оторвало рук или головы, было уже не понять. Более того, не было и последнего, самого страшного врага — воды, пронесшейся по городу катком. Практически не соображая, что я делаю, я перевалился через борт и вывалился вниз. На мое счастье, высота оказалась не столь уж большой — машина застряла на третьем этаже, и я упал на мягкую массу из скопившегося, возле дома, ила и песка.

Вода, проложив себе широчайшую трассу, унеслась столь же быстро, как и появилась. О ней напоминали лишь сметенные на ее пути дома и отсутствие огня в тех местах, где он недавно бушевал. Где-то далеко отсюда, в горах, находилось водохранилище, которое жители города называли Хрустальным — за чистоту воды, в нем находившуюся. Высота плотины, сдерживающей это озеро, была не менее ста метров. Я подумал об этом, понимая, что ни плотины, ни водоема больше уже не существует…

Постепенно, из многочисленных трещин и ям, в земле вновь стали появляться вначале слабые, а потом все более усиливающиеся огоньки. Видимо, в недрах было нечто такое, что давало им силы опять вырваться на поверхность, несмотря на то, что только что, по городу прокатилась эта водяная масса. А вслед за пробившимся огнем, стали раздаваться и взрывы. И тогда, едва исчезнувший было запах гари и дыма, опять стал забивать собой воздух, мешая нормально дышать.

Меня снова вырвало. Кровь, грязь, — такая смесь, что от одного ее вида я еще раз схватился за грудь, желая разодрать себе ребра, чтобы выпустить эту тошнотворную слизь, забившую мне внутренности. С мутными, плохо видящими глазами, я на дрожащих ногах отошел в сторону, и, наклонившись, зачерпнул ладонью, из оставшейся после наводнения лужи, воды. Мне не хотелось пить, но я желал прочистить горло и рот, чтобы не ощущать мучительных позывов к рвоте. Едва я поднес ладони к лицу, как у меня снова начался этот жуткий спазм, и я скрючился, больно ударившись головой о камень. Многочисленные порезы и ушибы, начали давать о себе знать — я стал их чувствовать, хотя раньше не успевал даже заметить, где и когда их получил. С разбитой брови капала кровь, заливая мне глаз и мешая нормально видеть то, что передо мной находилось. Я смыл ее водой и выпрямился.

Вода из озера не только пробила себе дорогу на улицах города, унесясь неведомо куда — она еще и принесла с собой из тех мест, где пронеслась, все, что захватила по пути. Наполовину засыпанная грязью и обломками, завалившись на один бок, передо мной лежала яхта. Совсем недавно это было первоклассное судно, мечта многих людей. Отделанная по последнему слову техники, оснащенная компьютерным управлением, украшенная и расписанная как игрушка… От всего этого не осталось, ровным счетом, ничего. Весь корпус был измят, вдоль киля шла трещина, а все надстройки на палубе были сметены. Если в ней, кто ни будь, и находился, то участь последних была уже решена — после того, как яхту протащило через полгорода, а до того она пронеслась вместе с водой от водохранилища до его границ, живых в ней быть уже не могло. Я доковылял до нее и вцепился руками в борта, дабы обрести себе опору и не упасть. С меня стекала грязь, вся оставшаяся одежда была мокрой насквозь и изорвана, так, что на мне практически ничего не осталось. Я тупо смотрел на большую рыбину, которая валялась под днищем яхты, и сам чувствовал себя такой же рыбой — выброшенной из привычной среды и задыхающейся от недостатка воздуха.

Меня снова замутило. Были ли это последствия от постоянных ударов головой, пока я переворачивался вместе с корпусом машины, или же я треснулся где-то более основательно — в любом случае, я заработал небольшое сотрясение мозга. Я посмотрел на ладонь. На ней крест накрест лопнула кожа, обнажив голое мясо. Странно, боли я не ощущал, вернее, ее было столько, во всем теле, что что-то отдельное я уже не фиксировал. Где я? Что я? Эта мысль мелькнула и пропала, вытесненная другой — я жив! Я все-таки жив! И сразу появилась такая смертельная усталость, что я опустился на грязь и бессильно прислонился к днищу яхты. Только ощущение холода постепенно стало возвращать меня к реальности. Равнодушно посмотрев, как среди мусора, в грязи валяются несколько трупов, я перевел глаза на улицу.

Впрочем, улицы, как таковой уже не было — лишь нагромождение невесть чего, во что она превратилась в результате последних событий.

Долго отдыхать мне не пришлось. Все сильнее и сильнее стал разгораться огонь, опять стала вздрагивать земля, а по небу, на какое-то время очистившемуся от пепла, опять поползли серые облака.

— Я не могу больше…

Хрип отчаяния вырвался у меня, когда я заметил, как по полосе почти скрытого обломками асфальта, начала разрастаться и вздрагивать новая трещина. В ней полыхнуло, раздался хлопок — и из провала взметнулся огненный гейзер, сразу слизнувший и яхту, и всю ту кучу мусора, что лежала возле нее. Меня зацепило лишь краем, но этого хватило, чтобы я с криком отпрянул, держа ошпаренную руку. Волна раскаленного воздуха швырнула меня на землю, в сразу начавшую высыхать лужу. Не вставая, на четвереньках, страшась оглянутся, чуть ли не скуля от жалости к самому себе, я пытался уйти от этого свирепого смрада, несущегося из провала. Я полз… Глаза уже ничего не различали, все смешалось в багровый туман. С каждым движением я чувствовал, как изнеможденное тело отказывается мне подчиняться.

Страшнейший удар вырвал землю подо мной, и я ничком упал на спину. Земля вздыбилась, словно взбешенный жеребец и поставила меня вертикально. Я ждал смерти… И она появилась, глядя мне прямо в глаза. Страх пропал — я видел, что на этот раз мне не избежать того, что должно было случиться не раз, на протяжении всего этого дня.

Разваливая все здания, расширяясь и удлиняясь, извилистой змеей, прямо к тому месту, где я находился, тянулась быстро увеличивающаяся трещина. В пропасть летело все — машины, земля, живые и мертвые тела, бревна, камни, и даже пропитанный гарью воздух, словно засасываемый внутрь гигантским пылесосом. Кромка тротуара под ногами резко ушла в бок, и я инстинктивно поднял ногу, зацепился за нее, а затем попытался отпрыгнуть в сторону. Моя нога соприкоснулась с почти занесенным обломками грузовиком, и я замер на ней, балансируя чтобы не упасть. Но я не смог на ней удержаться — она вздрогнула, а затем, с все более увеличивающейся скоростью, стала сползать в жадную пасть пропасти. Я увидел, как мелькает край земли, и почувствовал, как кабина, на которой я находился, резко уходит прочь.

Мысль о том, что это конец, просто не успела мною завладеть — иначе бы я не смог сделать того, что впоследствии так и не сумел объяснить… Я валился вниз, успевая заметить, как на одной из сторон разверзшейся земли виднеется что-то округлое и большое. Уже падая в бездну, я невероятным образом зацепился за кусок торчащей в земле трубы, и она, изогнувшись под моим весом, опустилась прямо к темнеющему отверстию. На несколько мгновений, ставших для меня бесконечными, все вокруг — и чудовищную пропасть и зияющую дыру перед глазами — залило нестерпимым, мертвенным зеленым свечением. Я ощутил страх, пронзивший все мое существо, руки стали разжиматься… Раздался тяжелый вздох ужасного чудовища за плечами, сильный толчок в спину — и все разом погрузилось во тьму, в которой я потерял сознание…

* * *

Вначале была тишина. Абсолютная, полнейшая тишина. Она была настолько глубокой, что само ее безмолвие могло убить лучше любой иной причины — своей безысходностью. И — темнота. Эти два врага, объединившись, приговорили меня к жуткой смерти. Безумие и животный ужас, противостоять которому было нечем. И невозможно описать ощущения того, кто попал в могилу живым!

Я был без сознания. В отчаянном порыве спастись, я не заметил, как ударился головой, и этот удар лишил меня чувств. Кратковременный миг, которого мне хватило, чтобы понять, куда я лечу, помутил мой разум… Избежав гибели там, наверху, я встретился с нею здесь, по мрачной иронии практически почти невредимым и способным бороться. Способным, но не с тем, что меня окружало! Это был конец. Я понял это сразу, едва оторвал голову от холодной поверхности, на которой она лежала. На волосах запеклась кровь, но я не знал — моя ли она, или чужая. Слегка поташнивало, сильно хотелось пить. И, постепенно, слабыми проблесками, начало возвращаться ощущение своего тела, а вместе с тем и боль. Меня затрясло крупной, нервной дрожью, от которой стали стучать даже зубы. Это было нелепо, этого не могло быть — я уцелел, падая в бездну, в пропасть! Я мертв, потому что нельзя остаться живым — и не видеть и не слышать абсолютно ничего! Никогда — до, и никогда — после — я не был так близок к помешательству, пульсируя на этой зыбкой грани, уход в сторону от которой, означал ничто. Затем силы вновь оставили меня и я опустил голову…

Мелькали чьи-то лица, которых я не мог узнать, руки, указывающие во все стороны сразу. Багровые отсветы, заполняющие чьи-то контуры, потом резкие, серебристые молнии, рвущие непонятные изображения пополам. Возник рот, в котором шевелился распухший и почему-то раздвоенный язык, ослепительно белые клыки… и я, лежащий в этом рту, собирающемся сомкнутся, и размолоть меня этими крепкими зубами. А сами зубы тянулись далеко-далеко, несколько сотен, или тысяч рядов, и где-то там, позади них, еле заметный, тонкий выход, пугающе черный на фоне сверкающих клыков. Потом возник бесконечный коридор, куда я проваливался, тщетно пытаясь удержаться за гладкие, светящиеся стены. А следом появился тупик, возникший из-за очередного поворота. Я пытался барахтаться, но руки скользили, и я упал в этот тупик, как в желе — оно стало всасывать меня в себя, отчего дышать становилось все труднее и труднее… На грудь давило все сильнее, потом вязкая пустота, рывок — и все исчезло…

Это не я пришел в себя — это тело напомнило о себе, отреагировав на болезненный толчок, сотрясший, окружавшее меня, пространство. Ничего не соображая, в полной прострации — будто я и мое тело существуют отдельно друг от друга, я перевернулся на спину. Сразу стало легче дышать. Рука наткнулась на выступающую небольшим бугорком поверхность — видимо, я лежал на ней, и она давила мне на легкие, вызывая те кошмары, которые я видел.

Так же, еще ничего не понимая, я попытался оторвать голову от пола и сразу уронил ее обратно, словно кто-то неведомый и тяжелый придавил ее своей тушей. Сознание возвращалось медленно. Я и понятия не имел, как долго я находился недвижимым до того момента, как глаза открылись и увидели тьму.

Ни вставать, ни шевелиться не возникало желания, полная неподвижность была мне сейчас нужнее… Так продолжалось довольно долго, до тех пор, пока меня не начал бить озноб. То, на чем я лежал, минута за минутой, вытягивало из меня тепло. И тогда я сделал попытку подняться. Вначале на одну руку, потом на другую. Потом на обе. Потом на колени. Последней я выпрямил голову, приоткрыл и сразу закрыл глаза — так казалось безопаснее, чем вообще не увидеть ничего. Некоторое время я даже опасался пошевелиться, боясь шороха, возникающего при движении. Холод еще раз напомнил о себе — через колени, которыми я опирался на жесткую поверхность. Ладонью я коснулся пола — он оказался на ощупь шершавым, с едва заметными трещинками и выемками. Это была не земля, скорее, та самая, огромная бетонная труба, отверстие которой я успел увидеть, перед тем, как стены провала сомкнулись за моей спиной. И тогда я окончательно понял, где я, и что со мной произошло…

Наверное, я закричал. Путь наверх был отрезан. Труба время от времени вздрагивала, словно кто-то дергал ее в глубине. Потом все стихло. Начал липкой пеленой подползать ужас. Я заново переживал этот день и свое падение в бездну! Еще немного — и я бы сошел с ума! Я вцепился зубами в руку, и подступившая боль отрезвила меня, не дав зациклиться на страшных мыслях. Разом, словно ожидая этой минуты, заныли все остальные, полученные мною на поверхности, раны. Казалось, на теле нет живого места. Я не смог сдержать стона, и он унесся прочь, эхом отдаваясь от влажных, пропахших сыростью стен…

Меня всего затрясло, сердце бешено забилось в груди — я заживо погребен в толще земли! Все окутывала кромешная тьма. Где я нахожусь? Мне предстояла мучительная смерть, либо от удушья, либо от голода, а, скорее всего — от начавшего заполнять меня целиком, чувства безнадежности и страха. Я взвыл, ударил перед собой кулаком, и он влетел во что-то очень твердое и жесткое, отчего я чуть было не разбил себе пальцы. Это меня слегка ошеломило — вроде бы земля не должна была быть настолько твердой. Когда пальцы еще раз притронулись к стене, я заметил, что она сухая и холодная, а главное, что-то напоминающая… Таким мог быть только бетон! Я, действительно, попал в трубу, и мне не показалось, когда я видел ее изломанные края, при падении в пропасть. Что это могло быть, я не знал. Скорее всего, внутренняя сторона колодца, только почему-то выложенного не вертикально. И он был достаточных размеров, чтобы в нем можно было стоять, почти не пригибаясь. Для чего он здесь находился, кто его выкладывал? Сейчас меня этот вопрос занимал менее всего. Зато сразу возник другой — нельзя ли по нему выбраться наружу? Стены слегка вздрагивали, а пару раз дернулись так, что я, даже стоя на коленях, не удержался и упал на бок. Катастрофа, произошедшая наверху, была столь серьезна и всеобъемлюща, что не могла не затронуть и всех, сооруженных под городом, подземных коммуникаций.

Подземных? У меня мелькнула неосознанная до конца мысль — да, подземных!

Что, если скажем, эта труба состоит из частей чего-то единого, целого, предназначенного, например, для вентиляции метро? Или для отвода канализационных, или, каких либо иных, вод? Я снова вздрогнул. Но на ощупь пол и стены были сухими, и чувствовалась лишь небольшая влажность там, где бетонные кольца примыкали друг к другу. То, что труба состояла из плотно пригнанных друг к другу колец, я уже понял, тщательно исследовав стык почти по всей его длине. Нет, это не для воды…

Я просидел некоторое время, не решаясь подняться и сделать первый шаг. У меня не хватало ни сил, ни мужества, чтобы заставить себя пойти куда-то в полной темноте. В этот момент я остро пожалел о том, что бросил курить — так в кармане могла оказаться зажигалка или спички, и я смог бы рассмотреть, куда все-таки попал? Постепенно я успокоился. Гул, изредка доносившийся сквозь стены, скоро утих окончательно. Тишина стала такой, что собственные движения и производимый мной шорох, воспринимались как гром. Мне вдруг показалось, что я здесь не один — ведь я явственно видел, как и передо мной и вместе со мной, в пропасть падали люди. Нет, я не один! Я не мог быть один!

— Эй…

Мне казалось, что кричу, но на самом деле это был еле слышный хрип.

— Эй? Кто ни будь?

Ответом было молчание. Я сглотнул солоноватую слюну и в волнении прокусил себе губу. Что-то надо было делать… Осмелев немного, я протянул ноги вперед — конечности стали затекать от неудобной позы. Ничего не изменилось. Воздух вокруг меня был не очень свежий, но пыли в нем не ощущалось. Мне нужно было на что-то решаться. Я сам себя уговаривал подняться, а потом собрался с силами и встал. Голова коснулась чего-то, и я испуганно вжал ее в плечи, только потом, сообразив, что это не может быть ничем иным, как потолком помещения. Верхом трубы — если это действительно труба. Все, по-прежнему, было безмолвно. Руками, вытянутыми перед собой, я проверял — не наткнусь ли, на что ни будь? Мне пришлось передвигаться вдоль одной из стенок, но я практически без труда доставал рукой и до второй — ширина трубы это позволяла. Пройдя несколько шагов, я наткнулся на что-то, что при ощупывании оказалось крылом того самого грузовика, который провалился в пропасть вместе со мной. Сразу вслед за ним оказался тупик. Земля плотно заполняла отверстие, скоре всего, именно то, сквозь которое я сюда попал. Я не особо расстроился, ожидая встретить что-то, в этом роде. Оставалась еще одна сторона, и я повернул назад. Раз закупорена эта — вторая должна быть свободна.

Постепенно, шаг за шагом, стал вновь наползать, сковывающий движения, страх. Я больно ударился ногой обо что-то, отпрянул в бок, задев при этом обоженной рукой шершавую поверхность, и вскрикнул. Мною снова завладел ужас: животный, всеобъемлющий, грозящий перерасти в панику, и погубить меня без всякого вмешательства извне. Я громко закричал и сразу догадался, что мой крик не унесся по трубе прочь, а уперся в какую- то преграду и в ней заглох. От сознания непоправимого я замер, потом заставил себя сделать еще несколько шагов — и руки уперлись в новую преграду. Скоре всего — громадный кусок породы, надежно закупоривший второй выход. В полном бессилии и отчаянии, я опустился на колени. Это означало смерть, от которой я с таким упорством обреченного убегал на поверхности земли. Она не смогла уничтожить меня ни падающими стенами, ни разверзающимися трещинами, ни огнем и водой… Нет, вместо всего этого она приготовила мне куда более ехидную усмешку — позволила спастись, что бы просто похоронить… живым. Я находился в подземном склепе!

У меня перед глазами опять стали появляться багровые круги, еще немного — и сознание могло отключиться, чтобы впасть в уже виденный кошмар. Стали всплывать лица покинутых мною близких… Всего несколько десятков часов назад, я был в кругу своей семьи, держал на руках сына и целовал печальные глаза жены — ей так не хотелось со мной расставаться. Что станет с ними?

Как они это переживут? И переживут ли?

От ярости я заскрежетал зубами. И тут, что-то неуловимое, заставило меня замереть, напрячься и полностью сконцентрировать свое внимание на этом, еще не осознанном полностью ощущении… Я свободно дышал! Не задыхаясь, не чувствуя постепенного удушья — а ведь воздух в замкнутом пространстве не мог быть не спертым. У него была лазейка! А раз она была у него — то, что мешало мне ее отыскать? И, вдруг она окажется такой, что будет пригодна и для меня?

Обшаривая сантиметр за сантиметром, неоднократно исцарапав себе пальцы, я проверял бетонные стены. Отверстие должно было быть! И оно действительно нашлось! Это оказалась вделанная в стену решетка. Она плохо держалась, и я без труда сорвал ее с места. Дыра была очень узкой, но я смог просунуть в нее голову — и сразу ощутил разницу между тем воздухом, которым дышал и тем, который оказался за пределами трубы. Я стянул с себя свитер — от него и так ничего не оставалось, и, изгибаясь и выворачиваясь, протиснулся сквозь этот спасительный лаз, туда, где ожидал встретить свое спасение.

Моя радость оказалась несколько преждевременной. Это опять была труба, возможно, идущая параллельно первой, в которой я оказался вначале. Но, в отличие от нее, она не могла быть замкнута с обеих сторон — иначе я не заметил бы в ней притока воздуха, позволяющего мне не задохнуться, до сих пор. Повторив все, как в первый раз — передвижение вдоль стен — я прошагал так около нескольких минут. Привыкшие к темноте глаза различили еле уловимый свет, почти не позволяющий что-либо рассмотреть. И все же это был свет, падающий откуда-то сверху. Труба закончилась. Я стоял на дне вертикального колодца и дрожал от возбуждения и сознания того, что ничего не могу поделать… Где-то там, наверху, находилось отверстие, сквозь которое просматривались огненные сполохи. Подняться по колодцу не предоставлялось возможным — он был лишен каких-либо приспособлений для этого. Ни скоб, обычно сопутствующих подобным сооружениям, ни лестницы я не заметил. Свобода была рядом — всего в паре десятков метров над головой.

Но она была недоступна…

Я просидел на дне колодца около часа. Апатия завладела мною почти полностью — я сделал все, что мог… От усталости я откинулся назад, привалившись спиной к стенке, и уперся во что-то мягкое. Отстранившись, я протянул руку, чтобы проверить, во что попал. Это был труп. Кто-то упал сюда с высоты и при падении свернул себе шею. Я, преодолевая некоторое смущение — мне еще не приходилось обыскивать мертвые тела — обшарил его карманы. И — о счастье! — в них нашлась сухая и годная к употреблению коробка спичек.

Чиркнув, я осветил место своего пристанища. Диаметр колодца оказался около трех метров. На его дне валялся всякий хлам, попавший сюда с высоты, и среди него я успел разглядеть нужную мне вещь — несколько сухих тряпок.

Как и почему сюда не попала вода при наводнении — меня не интересовало. Я намотал их, на какой-то железный прут и поднес огонек. Убогий факел осветил мою тюрьму. Воздушная тяга не давала ему потухнуть, и я еще раз убедился в том, что выбраться наверх я не смогу. Звать на помощь не имело смысла — с такой глубины мои крики вряд ли мог бы кто ни будь услышать. А если бы и услышал — на верху было такое разрушение, что судьба одного человека уже ничего не значила…

Оставался только один вариант — возвращаться по этой трубе назад, и идти по ней, до тех пор, пока она не выведет меня туда, где я смогу подняться на землю. Я собрал все тряпки, которые по моему разумению могли мне понадобиться, и, бросив прощальный взгляд наверх, отправился в этот страшный путь, в неизвестность и темноту, где единственным моим спутником оставалась только надежда…

Факел я потушил. Во-первых, хотел сберечь себе возможность применить его, когда он понадобится, во-вторых, не решался тратить спички напрасно.

Второй возможности, найти что-либо подобное, у меня уже могло и не быть. Я прошагал по трубе около трехсот шагов, пока не уперся рукой в преграду.

Это была сетка, перекрывающая всю трубу. Я пнул ее ногой — она слегка поддалась. Скорее всего, она была предназначена для того, чтобы здесь задерживался всякий мусор, который мог быть засосан мощными вентиляторами вовнутрь. А раз так — то, где-то рядом, должно быть и место, откуда этот мусор извлекают смотрители. Я вновь чиркнул спичкой… Мое предположение оправдалось полностью — в стене оказалась дверца. Но все мои попытки ее открыть ничего не дали. Она была наглухо задраена с противоположной стороны, а мои попытки ее выбить и сорвать с петель ничего не принесли.

Судьба еще раз жестоко подшутила надо мной. Либо эту дверь так задумали ее проектировщики, либо ее сплющило давлением. Что бы тому, не было причиной.

— мне сквозь нее не пройти. Оставалось только продолжать движение вперед — через сетку. Я закричал, специально, чтобы узнать, насколько далеко может проникнуть эхо. На этот раз мой голос не увяз, а унесся далеко. Оставалось лишь сорвать сетку, чтобы в который раз продолжить свое стремление спастись и выбраться из этой темницы. После всего пережитого темнота уже не пугала, и я перестал чиркать спичками. Все, что хотел, я уже увидел.

Сетка отошла со своего места достаточно просто. Мне повезло — она была сварена не из прутьев и хоть с трудом, но ее можно было порвать. Я зло дергал ее руками и добился того, что она вылезла в одном месте. Мне этого хватило, чтобы пролезть, добавив к своим порезам и ссадинам, еще несколько. А сразу за сеткой оказался провал. Я едва не угодил в него, и лишь знакомое чувство, проявившееся впервые наверху, удержало меня от рокового шага. Словно кто-то незримый удержал меня от того, чтобы опустить ногу… Я внезапно напрягся и подумал, что впереди не так уж и свободно.

Решив довериться этому неосознанному чувству, я осторожно пошарил впереди себя ногой. Колодец кончился. Вернее, он принял именно такие формы, какие и должны были у него быть. Горизонтальная труба превратилась в вертикальную. Осторожно продвигаясь по ее краю, я нашел то, что искал — поручни от лестницы, ведущие вниз. Раздумывал я недолго — если нет подъема, то пусть будет спуск. Он тоже должен был, куда ни будь, меня вывести — если на том конце опять не встретится новый завал. Перекинув ноги сквозь парапет, я ухватился за скобы, и стал спускаться. Это продолжалось довольно долго. Мне пришлось несколько раз останавливаться и отдыхать. Шахта вела глубоко вниз, и я стал опасаться того, что просто не смогу спуститься и сорвусь. Но бесконечный спуск все же кончился. Я оперся ногой о твердую поверхность и в изнеможении сел прямо на бетон.

Это тоже было замкнутое помещение, но несколько больших размеров, чем сам колодец. Спички помогли мне увидеть, что в одном месте вновь находится сетка, наподобие той, которую я вырвал наверху. А за ней темнело что-то массивное, с неясными очертаниями. Не желая расходовать спички, я вставил в сетку клочок ткани и обошел дно колодца вдоль стены, пока не вернулся к тому же месту, с которого начал обход. Иного выхода не было. По всей видимости, здесь кончалась — или наоборот, начиналась, вентиляционная шахта. Она должна была, каким-то образом сообщаться с линией метрополитена. Я немного отдохнул и, вцепившись в решетку, стал ее дергать и трясти. Та не поддалась ни на йоту. В конце концов, мне пришлось выломать одну скобу из лестницы и ею пробить себе отверстие, достаточное для того, чтобы пролезть сквозь него наружу. Как я и ожидал, за сеткой обнаружились лопасти громадного вентилятора, и я, убедившись в том, что уж их то ни за что не отодвинуть, стал пробивать скобой жестяную обшивку сбоку, от лопастей. Гул от ударов убедил меня в том, что я поступаю верно — там должно было находиться пустое пространство. Пробив дыру, я сразу понял, что воздух в метрополитене уже сильно отличается от того, которым я дышал здесь — он был насыщен пылью, и та стала скрипеть у меня на зубах.

Было очевидно, что столь крупный двигатель не мог быть подвешен просто к потолку — для таких предметов всегда делают площадку, на которой их и устанавливают. Так и оказалось. Площадка была небольшой. В одном месте я нашел приваренную металлическую лестницу и по ней спустился вниз. Сделав несколько шагов, я наткнулся на ряд толстых кабелей, и едва не упал, споткнувшись об стальной рельс. Итак, я оказался прав — это было метро…

Когда-то я работал в угольной шахте, и твердо знал одну заповедь. Если что-то случилось — искать выход там, откуда есть приток свежего воздуха. И вторую. Не пользоваться открытым огнем. Иначе, газ, без цвета и запаха — метан — превратит неосторожного в труп. Вряд ли в метро мог быть метан, он присущ все-таки именно угольным шахтам, но все же… Впрочем, никакого огня, как открытого, так и закрытого, у меня не было. Считать почти истраченную коробку достаточным осветительным средством было бы просто глупо. Они могли в чем-то помочь, но лишь на секунды. Оставалось определить — есть ли здесь хоть какой-то воздушный поток. Я смочил ладони в хлюпающей под ногами воде и приподнял их вверх. Никакой свежести, кроме холода самой воды не ощущалось. Я встал посередине путей, повернулся из стороны в сторону — безрезультатно. Этого следовало ожидать — раз не работали вентиляторы, то и свежему воздуху взяться было не откуда. Да и как они могли работать, после всего, что случилось? Метро не могло остаться нетронутым такой масштабной катастрофой… Подумав, я направился в одну из сторон, полагая, что мне под силу пройти в кромешной тьме несколько километров до ближайшей станции. Идти было очень тяжело.

Приходилось либо семенить по шпалам, вовсе не предназначенным для размеренного шага, либо пытаться идти по рельсам, держась за стену, что тоже не доставляло особенных удобств. Я стиснул зубы и упрямо двигался вперед, надеясь, что рано или поздно, все равно доберусь до того места, где смогу выбраться на свет. Я спотыкался несчетное количество раз, неоднократно падал и вновь поднимался. Глаза тщетно искали хоть какой-нибудь лучик света. Иногда, не выдержав могильной темноты, я зажигал спичку и в краткие мгновения ее жизни, осматривался. Тоннель был практически не нарушен — если судить по тому, что я успевал увидеть. Но будет ли так всегда? И все же, это было метро, и идти здесь можно было в полный рост. Вопрос был лишь в том, верен ли мой расчет? Как далеко придется мне идти без света, не зная направления. Правда, что в одну, что в другую сторону должны были находиться станции. Да, передвигаться вдоль путей было гораздо труднее, чем шагать пусть по узкой, но все же ровной трубе — тот, кто хоть однажды проделывал это, идя по шпалам, знает, как тяжело приспособиться к их неравномерному для ног расстоянию, а тем более, делать это в кромешной темноте…

Я уже заработал несчетное количество синяков и шишек. Вновь порезал ладони об выступающие из стен штыри, где крепились висящие на них кабеля. В отличие от колодца, с которого я начал свой путь, здесь было уже не так тихо, как мне показалось в впервые минуты — пару раз я даже вроде как услышал какие-то звуки, а потом что-то похожее на крик. Остановившись, я долго прислушивался, но он не повторился. Решив, что мне просто померещилось, я со вздохом направился далее — скоро, не выдержав угнетающей темноты, я и сам стану так кричать… Чтобы отвлечься, я стал думать о том, что могло произойти там, наверху. Сейчас, вдали от того ужасающего кошмара, в котором я провел предыдущие часы, все казалось несколько нереальным, словно это произошло не со мной. Но избитое тело и мое нахождение в подземелье не давали повода усомниться в том, что это не плод моего воображения… Сколько я шел? Час, два? Колея казалась нескончаемой. Мне не нравилось и другое — пыль, которой становилось все больше. Она забивалась в рот и мне, и без того мучившемуся от отсутствия воды, нестерпимо хотелось смочить горло хоть чем — ни будь.

Нога наступила вместо рельса на кусок породы. Остановившись, я сделал шаг назад и — в который раз! — достал спички. Здесь произошел обвал. В одном месте, сдавленный и почти засыпанный, туннель еще позволял пробраться на противоположную сторону, и я полез, буквально кожей чувствуя, как над моей спиной нависают многотонные глыбы, способные прихлопнуть меня, как букашку. Лишь когда я снова смог встать в полный рост — а для этого пришлось проползти около десяти метров — я смог сделать вздох облегчения.

Дальше путь был свободен, мне снова, пока еще, везло…

Иногда я присаживался отдохнуть. В такие минуты я старался услышать голоса — ведь туннели метро нередко идут вплотную друг к другу. Вдруг, как раз в этот момент, где-то рядом проходят спасатели? Ведь под землей находились сотни тысяч людей, попавших в эту ловушку еще раньше, чем я. Их не могли бросить вот так, запросто, умирать, без всякой надежды на спасение… Потом вспоминалось то, как был сметен город, и я угрюмо вставал и продолжал свое бесконечное передвижение по рельсам и шпалам. Какие спасатели? Что вообще, могло остаться целым, после того, как по городу прошлась эта чудовищная смесь из наводнения, огня и страшнейших толчков?

Иногда нога попадала в хлюпающую при этом воду. Я наклонялся, захватывал ее ладонью и, смачивая лицо, выплескивал обратно. То, что здесь было под ногами, пить нельзя… Она отвратительно воняла тухлыми яйцами — первый признак того, что она уже очень давно стоит так и гниет. Хорошо было и то, что таких мест оказывалось совсем немного — значит, тоннель пока еще не затоплен. В этом случае, мой путь вел бы в никуда.

Иногда я проверял вторую сторону тоннеля — опасался, что не замечу, как пройду мимо платформы. И вот — сердце забилось в несколько раз сильнее — ладонь нащупала гладкую, отшлифованную поверхность. Я внимательно проверил стену еще не потерявшими чувствительность пальцами, провел ими по еле заметным граням — скорее всего, это была плитка, которой часто украшают станции метро. А значит… И тут мне в голову пришла мысль. Раз это платформа — на ней неминуемо должны быть люди. Но я не слышал ни стонов, ни вздохов. Вообще ничего. А такого просто не могло быть! Я не верил, что все, кто оказался под землей, смогли бы так быстро отсюда убраться, скорее, наоборот — многие бы бросились именно сюда, в поисках спасения от всего, что творилось наверху. Я повернулся, и, в два шага, преодолев расстояние, отделяющее меня от другого края, уперся руками в холодную поверхность. Достав из кармана спички, я чиркнул… и обречено присел на шпалу. По всей длине платформа была наглухо закрыта большими, плотно пригнанными друг к другу стальными листами. Они были проклепаны на всем протяжении, и я сразу понял, что проникнуть сквозь них мне не удастся.

Скорее всего, это была одна из тез законсервированных станций, о которых так часто писалось в прессе, и которых не так уж и мало было под землей — предназначенных не для простых смертных… Видимо, слухи были не беспочвенны. Приложив ухо к листам, я долго прислушивался — не идет ли, где ни будь, поезд? Но, видимо, моя злость была несколько несвоевременной — подземные коммуникации были повреждены так же сильно, как и наверху, и никакие поезда — ни обычные, ни специальные, пройти по ним уже не могли.

А, может быть, и хуже — их некому было вести… Я подумал о диггерах — искателях приключений под землей. Вот кто, окажись в такой ситуации здесь, смог бы найти выход. Но, видимо, пути этих бродяг никогда не приводили их к этому месту. Или оно было надежно защищено от проникновения им подобных… Оставалось только удивляться, как это получилось у меня самого.

Надеяться было не на что и не на кого. Отдохнув, я поднялся и упорно стал двигаться дальше. Все же, положение не казалось мне совсем уж безнадежным.

Если мне повезло вырваться из ада, бушующего наверху, хватило здравого смысла чтобы оценить ситуацию и принять единственно верное решение, а не сидеть тупо на дне колодца — то так ли уж сложно будет отыскать выход и отсюда? Была бы еще вода… Есть мне совершенно не хотелось, но жажда мучила совсем уж невыносимо. Хоть я и не знал точно, сколько времени провел под землей, но полагал, что уже не менее десяти-двенадцати часов. И столько же — если не больше — провалялся без чувств в самом начале этого полубезумного пути.

У метро — сотни выходов на поверхность. Я знал, что рано или поздно, но доберусь до платформы, с которой смогу подняться наружу. Правда, что могло меня там ожидать? Я содрогнулся, припомнив, как спасался от кошмара, который начался в середине дня и продолжался, по-видимому, до сих пор.

Странное дело, но здесь, на глубине нескольких десятков метров, казалось даже спокойнее. И тут меня, как ножом, кольнуло подозрение, в начале не совсем ясное, а потом полностью оформившееся. Вода! Громадные ее массы не могли просто унестись за пределы города — что-то все равно должно было попасть и сюда, в подземелья! И тогда… Я даже покрылся испариной, подумав о том, что она настигнет меня здесь, а я даже не смогу понять, что случилось, как напьюсь ею так сильно, что никакая жажда мне уже не будет грозить вообще никогда…

И тогда я рванулся, позабыв, что ничего не вижу. Меня вел инстинкт, а может быть, и еще что-то, чему я не мог найти определения. Я стал гораздо реже промахиваться ногой мимо рельса, а рукой, которой я придерживался о стену, меньше натыкаться на острые концы оплетки проводов и креплений.

Чтобы отвлечься, стал считать шаги, потом сбился, вновь стал считать… И бросил это занятие, так как оно отвлекало меня от того, чтобы просто, идти. Я прошагал так около двух часов и стал подумывать, что направление, выбранное мною, не совсем уж и верно — не могли же станции находиться так далеко друг от друга? Два часа — это примерно девять или восемь километров по ровной дороге. Но, с другой стороны, не на такой… Я решил идти дальше — возвращаться было нестерпимо. Иногда я проверял другую сторону пути — но и там была все та же стена, с проводами и креплениями.

И вновь, как в первый раз, я вздрогнул от неожиданности. Рука провалилась в пустоту, и я едва не упал, ударившись грудью обо что-то. И опять возникшее чувство опасности удержало меня от последующего шага. Я замер, осветил пространство перед собой и еле сдержал крик ужаса… Впереди была пропасть. В скудном освещении невозможно было понять, как она глубока, но и его хватало, чтобы увидеть — в ней находится то, что осталось от идущего поезда и части платформы, где находились люди. Не было ни пожара, ни воды.

— только громадная яма, где лежали останки раздавленных пассажиров и придавленные большими камнями вагоны. Там были еще живые — я услышал стоны и вздохи, не различимые мною ранее, пока я не встал у самого края провала.

А за ним — та часть платформы, попасть на которую я бы уже не смог никоим образом. Для этого необходимо было преодолеть эту пропасть. Но сделать это было невозможно…

— Мм…

Я глухо взвыл. Быть так близко к спасению — и опять оказаться обманутым!

Достав тряпки, которые я нес на себе все дорогу, я разложил костер, чтобы осмотреться получше. Едкий чад и гарь от сгораемого тряпья ударили в нос.

Она была пропитана чем-то, вроде масла или мазута и горела очень быстро.

Все было верно… То, что я успел разглядеть, не оставляло надежды. Станция была наполовину завалена, а провал не позволял мне проникнуть на вторую ее часть. Впрочем, попади я в нее, еще неизвестно, что бы мне это дало.

Пробраться сквозь валуны и согнутые страшным давлением, стальные опоры, было еще очень непросто… Было удивительно, как при этом сохранилась сама колея, по которой я вышел к станции.

Что ж… иного выхода нет. Тоскливо посмотрев на пропасть и на платформу, я повернулся и зашагал прочь. Весь, проделанный до сих пор путь, оказался бессмыслен… И я не знал — хватит ли теперь у меня сил, чтобы его повторить заново. Ведь я находился под землей уже не меньше — а может и больше — суток. Без еды, без воды, крайне ослабевший и покрытый множеством ноющих ран, которые мне нечем было даже перевязать. Спину и ноги ломило от усталости, живот скручивало спазмами и пить хотелось так, что сейчас я бы не раздумывая, прильнул даже к самой гнилой воде,… Что думает муравей, передвигающийся по своему муравейнику? Для него он столь же огромен, как это подземелье для меня. Но ему не нужны глаза — он знает свой муравейник, а вот я — нет. Был бы хотя бы свет. Я сорвал с себя рубашку, майку — все равно, было уже жарко и в них не было особенной нужды. Тот, стальной прут, я выбросил еще в колодце, и теперь мне пришлось шарить под ногами, в поисках чего-либо подходящего. На мое счастье, мне попался самый обыкновенный зонт — видимо, его забросило сюда во время обвала с платформы. Тут же были какие-то тряпки, и даже, кожаный портфель. Я вытряхнул его содержимое, надеясь, что в нем окажется, что ни будь съедобное, а еще более того — пригодная для питья жидкость! Но в нем были только бумаги. Намотав на зонт ткань из разорванной майки, я долго подпаливал ее с помощью листков и кое-как добился того, что он загорелся.

Факел вряд ли стал гореть долго — но для того чтобы попытаться обойти платформу с другой стороны могло и хватить. Ведь пути за станцией почти всегда имеют сквозные выходы друг на друга. Мое предположение оправдалось полностью. Прежде, чем факел угас, и я опять остался в кромешной тьме, я заметил проход и рванулся туда, ведомый все еще не совсем пропавшей надеждой. В проходе нога сорвалась, и характерный всплеск возвестил о том, что на это раз я уж утолю свою жажду! Что это была за вода, что в ней находилось — мне было все равно. А, напившись, я сразу услышал то, что заставило меня сразу обострить все мое внимание.

Крики. Впрочем, криками они лишь казались. Это были стоны. Стоны раздавленных и искалеченных, не имеющих сил выбраться из под завалов, людей… Каким-то образом, я, все-таки, вышел к другой станции метро — очевидно, они располагались очень близко друг к другу. И на этот раз здесь не оказалось ямы, отделяющей меня от платформы. Я просто почувствовал, что передо мной преграда, и протянул руки вперед. Это был поезд. Протиснувшись мимо него, я сразу убедился в том, что моя цель достигнута. Платформа была на месте, мне оставалось только ее преодолеть, чтобы по лестницам эскалатора выйти наверх. Подтянувшись, я взобрался на нее и почти сразу наткнулся, на тело человека… Я глубоко вздохнул, и, пересиливая себя, опять опустился на колени. Второй раз за этот день мне нужно было обыскать труп — но иного выхода просто не было. Мои спички были практически израсходованы, а у него могло оказаться или то, или другое. Зажигалка, например… А свет был мне необходим, и именно на этом этапе. Ощупав его, я понял, что это мужчина, и мои надежды на удачу возросли. Не колеблясь более, я стал рыскать по его карманам и, о радость! Мои пальцы наткнулись на миниатюрный фонарик. Руки у меня задрожали, и я несколько секунд просидел в неподвижности, не решаясь его зажечь. Потом, проведя по высохшему небу языком, я вытащил его и надавил кнопку…

Очень узкий, почти ничего не освещающий, лучик уперся в мраморный пол и мои глаза, успевшие отвыкнуть от света, сумели разглядеть все так, как если бы это был мощный прожектор.

У того, кто лежал передо мной, отсутствовала половина черепа. Вся поверхность платформы была залита кровью, успевшей побуреть и покрыться усеявшей все пылью. Я направил фонарик по сторонам. Всюду, куда достигал луч, виднелись большие куски камней. Порода, вывалившаяся со своих мест, оборванные крепежи, скрученное железо, сплошные завалы в которых торчали скрюченные в последней попытке вырваться, руки… Почти весь поезд, возле которого я оказался, был погребен под обрушившейся кровлей. Я направил фонарик вверх и увидел высокий, неровный свод, покрытый многочисленными змейками трещин. Достаточно было малейшего толчка, чтобы сверху понеслась, сокрушая все, многотонная махина…

Хриплый крик вырвался откуда-то, совсем рядом, и я, вздрогнув от неожиданности, осветил вагон. В нем не уцелело ни одного окна. Все они были выбиты и во многих застряли раздавленные тела. Чье-то безумное лицо вдруг выглянуло из ближайшего окна, и я чуть не выронил фонарик, когда его увидел. Он снова закричал и его крик унесся вверх, отразившись несколько раз эхом от свода. Мгновенно, не осознавая еще зачем, я бросился от края платформы прочь и упал под уцелевшую колонну. И тотчас что-то ухнуло наверху, раздался грохот, и шум падающих камней… Я осветил поезд. То место, где находился безумец, было полностью закрыто упавшей с высоты породой, а вновь взметнувшаяся пыль не позволила рассмотреть что-либо более подробно. На ощупь — свет от фонарика мало помогал — я добрался до того места, где, по всем признакам, должен был находиться подъем. Если бы я не придерживался постоянно стены руками и не делал каждый шаг со всей возможной осторожностью — на этом, мое путешествие закончилось… Вместо лестницы нога соскользнула в пустоту, и я замер в недвижимости. Я отвел ее назад и присев, направил луч вниз. Передо мной вновь зияла яма, достаточно глубокая, чтобы преодолеть ее с наскока. На ее дне, вперемежку с обрывками механизмов, во множестве лежали людские тела. Видимо, они пытались убежать со станции и в темноте не увидели, как проваливаются в пропасть. Из ямы доносились стоны и хрипы. Но я не мог им помочь…

Света моего, более чем скромного фонарика, не хватало, чтобы рассмотреть все перед собой и по сторонам. Зачем его обладатель вообще носил с собой?

Но и по увиденному, я мог составить общую картину. Платформа была вся завалена, и, как таковая, уже не существовала. Надеяться, что где-то будет иначе, не приходилось. Мне предстояло выбираться здесь и нигде более — до другой станции я бы, просто, не смог дойти. Да и не решился бы, представив себе, что мне вновь придется идти изнуряющие километры в темноте, поминутно рискуя сломать себе ноги и шею. Мощные подвижки земной поверхности сказались и здесь. Результат — не выдержавшие колоссальной нагрузки стальные балки, рухнувшие вниз, а вместе с ними и куски породы.

Если кто и уцелел в первые минуты — он уже или выбрался отсюда, или, попал в эту яму и теперь медленно умирал внизу… Старясь не слушать стонов, я повернул в другую сторону. Было невыносимо оставлять людей так, но я не имел даже веревки, чтобы к ним спуститься, а если бы и имел — то что бы это изменило? Не имея ни бинтов, чтобы сделать перевязку, ни уколов, чтобы снять боль, ни сил, чтобы вытащить их оттуда…

Я мог лишь поражаться тому, что подобное не случилось со всем тоннелем.

Будь такое везде — добраться сюда не смог бы даже хорошо экипированный отряд спасателей. А я вовсе не относил себя к последним — хотя, когда-то, даже работал таковым, в другом городе. Но все это было давно… Я осветил тот край, где был подъем наверх. Жуткая маска смерти заставила меня сразу отвести лучик в сторону. Потом, поняв, что видеть подобное мне придется еще не раз, я вернул его обратно. Человек висел нанизанный на какой-то штырь, словно насекомое. Наверно, он падал с высоты, а это говорило о том, что там, выше, все обстоит примерно так же, как и внизу. По лицу мертвеца было понятно, что он еще какое-то время понимал, что с ним случилось, прежде чем смерть окончательно не завладела его сознанием… Трупов хватало на всем протяжении платформы. Скорее всего, я попал, куда-то, на одну из центральных станций. Но, возможно, что я и ошибся — рассмотреть что-либо более подробно у меня не было никакой возможности. Время, когда все началось, было самое оживленное — по части людских передвижений. Если то, что я видел только здесь, соответствовало тому, что могло происходить практически на каждой из многочисленных платформ метрополитена — то только под землей погибших могло быть не менее миллиона… Плюс количество внезапно остановившихся поездов, в которых людей было еще больше. Они, как и я, тоже должны были искать выход, и то, что я не встретил никого, пока шел сюда, как-то не укладывалось у меня в голове. Может быть, того времени, которое я провалялся без сознания а потом потратил на то, чтобы спуститься в туннели метро, им хватило, чтобы выйти наружу? К тому кладбищу, в которое превратился город наверху, добавилось и это, очень мало ему уступающее по численности погибших. И еще неизвестно, где было страшнее…

На время, погасив фонарь, я стал принимать решение. Как же выбраться отсюда? У станции был второй выход — остался ли он свободен? Смогу ли я по нему выйти наверх? Чтобы узнать ответ, мне предстояло пробраться на расстоянии около ста метров сквозь угрожающие завалы, практически по телам. И в любую секунду сверху могли упасть камни. Или же — искать другую станцию метро. И то и другое повергало меня в трепет — сколько же можно участвовать в этом марафоне? И там, и там — почти тупик. Гримаса судьбы, неоднократно дающая мне шанс и так же часто отбирающая его обратно… В трудные минуты во многих людях появляется что-то, что делает их жесткими и твердыми, словно стержень. И это помогает им преодолевать в первую очередь самих себя. Других же — гнет и ломает… Наверное, я все-таки был ближе к первым, хотя сам себя не считал сделанным из камня. Я прошептал:

— Я все равно вырвусь! Все равно!

Я так долго молчал, что от звука собственного голоса вздрогнул — вдруг, кто отзовется? Но в ответ были лишь стоны, глухие и мучительные…

Итак, оставалось два пути. Или здесь, каким-то образом преодолев эту яму.

Или там — куда еще предстояло добраться. Не могло же быть так, что такая же яма ждет меня и возле второго выхода. Случись такое — это уже стало бы совсем издевкой, усмешкой над всеми моими стремлениями к свободе, словно я был мышкой, с которой кто-то забавляется и заставляет ее метаться по бесконечному лабиринту. Но я не мышь! Я человек!

Ответом мне было молчание — я и не заметил, как произнес свои мысли вслух.

Пыль, поднявшаяся при падении породы, густо усеяла и мое тело. Теперь, когда я был без одежды, я сразу стал замечать все острые грани камней.

Приходилось чаще просто ползти и протискиваться сквозь загромождения из упавших перекрытий и валунов. Я то спускался по ним, то вновь поднимался, опять полз — и, сосредоточившись на том, чтобы достичь выхода, не заметил, как приблизился к нему вплотную.

Я осветил фонариком эскалатор и замер в полном отчаянии. Выход здесь был еще более недоступен, чем первый. Похоже, эта часть станции, как раз оказалась по ходу той, ужасной, воздушной волны, возникшей вслед за появлением ядерного гриба. И, в итоге, чуть ли не до самого низа эскалатора, весь подъем наверх был наглухо забит всем, что ветер смог поднять и швырнуть сюда, со всей своей сумасшедшей силой. Я увидел даже вывернутую штопором машину, а так же сплющенный киоск, несколько чугунных скамеек… пробраться сквозь эту мешанину было просто нереально. Оставалось только возвращаться обратно, к яме, и уже там думать, как ее преодолеть.

Приходилось быть очень осторожным, все время, опасаясь, что любое мое движение может повлечь за собой падение камней. Что касается порезов — я уже просто не обращал на них внимания, хотя по наступающей слабости понимал, что потерял немало крови…

Нога попала во что-то мягкое, и из-под нее послышался стон. Какой-то несчастный лежал на животе, лицом вниз. Одна рука у него была сломана и наружу торчала голая кость. Ноги человека были завалены под грудой камней.

Похоже, что я невольно наступил на него, чем вызвал стон умирающего. Я посветил ему на голову. Он больше не стонал, но по плотно сжатым губам я заметил, что он все еще в сознании. Луч осветил массивную крепь, придавившую всю груду камней, под которой он находился. В одиночку, какой бы силой я не обладал, сдвинуть ее в сторону я бы не смог. Он это сразу понял, потому что с его губ сорвался еще один стон. Может быть, он хотел что-то сказать, но сил для этого уже не имел…

Оглядевшись вокруг — насколько хватало этого скудного света начавшего тускнеть фонаря — я увидел, что ко мне со всех сторон тянутся руки. В начале я отшатнулся, подумав, что сейчас они все вцепятся в меня и уже не отпустят, но потом опомнился. Большинство уже давно были мертвы, а если кто еще и дышал — не мог ни видеть, ни понимать, уже ничего. Все они были безнадежны — я не мог вытащить ни одного. Изувеченные тела, переломанные конечности, раздробленные головы — даже этого света хватало, чтобы увидеть, что довелось им испытать в последние минуты. У кого-то глаза вздрогнули и открылись — они молили о помощи, или, хотя бы о том, чтобы я прекратил муки их владельца. Но тогда я еще не смог бы убить человека… Даже для того, чтобы избавить его от невыносимых страданий.

Глаза это поняли — говорить он уже не мог, так как все лицо человека было буквально раскрошено и залито кровью — и медленно закрылись. Стиснув зубы, я стал молча выбираться отсюда — к своей, все еще такой далекой цели. К горлу подступал непрошеный ком — я не мог не сочувствовать им, вынужденным ждать своего конца, вдали от родных, и в полном неведении того, что с ними случилось. Но я и сам был недалеко от того, чтобы оказаться в том же положении. Пару раз нога срывалась в дыры, и я едва успевал застыть на месте, чтобы не сломать ее в самый неподходящий для этого момент.

Стронутая неосторожным движением, стальная балка накренилась и проскользнула мимо головы — я чудом успел наклониться, она с грохотом ударила в стену, вызвав новую серию обвалов. Я уже не различал — по чему я иду. Снова, какое-то отупение овладело мною — как защитная пленка, сквозь которую уже ничто не могло проникнуть. Но судьбе было мало того, что я уже видел — и она преподнесла мне на прощание такой эпизод, забыть который стало невозможно…

Проползая где-то, мне показалось, что я заблудился — а это вполне было возможно среди такого нагромождения. Я метнулся в одну сторону, другую — и рука, искавшая опоры, уперлась в чье-то тело. От неожиданности я отдернул ее назад, а потом, придвинувшись поближе, направил луч фонаря перед собой.

Это была девочка, примерно десяти лет. Она лежала на спине, с закрытыми глазами. Осветив ее полностью, я понял, что она тоже навсегда останется здесь — ее живот был полностью разво- рочен металлическим штырем, а ступни на одной ноге вообще не было — ее оторвало. Обе руки она сложила на животе — боль, какую она испытывала, должна была быть, невыносимой… Я коснулся ее потемневшего лица — жалость к ней на минуту заставила меня позабыть, что нужно спешить, чтобы не оказаться лежащим рядом и том же положении.

Машинально я смахнул пыль с ее губ — и она раскрыла их, отчего я задрожал всем телом…

— Папа…

Я остолбенел. Она так и не открыла глаза — а если бы смогла, я бы, наверное, закричал…

— Ты… Здесь?

— Да! Да! Я здесь! — Я вдруг понял, что не должен ее сейчас разочаровывать.

— в миг ее последней надежды. На измученном лице появилось жалкое подобие улыбки…

— Ты… Со мной?

— Да! Я с тобой! Я вытащу тебя, и все будет хорошо! Только потерпи еще немного!

— Да. Я потерплю…

У нее шевельнулись пальцы, и я взял их в свою ладонь. Они полностью утонули в ней, такие маленькие и холодные… Через секунду она умерла. Не было ни последнего вздоха, ни слова. Она даже не дернулась. Это было так, словно вдруг разом остановились часы. Шли, шли, и сразу, без предупреждения… и все.

Я глухо застонал. Мне уже столько раз приходилось видеть смерть за прошедшие часы, во всех ее обличьях, но гибель детей, всегда была непереносима… Я стал уползать — и вовремя. Валун, до того державшийся неизвестно на чем, сполз и прикрыл собой и тело девочки и то место, где я только что был. Теперь я, уже не стыдясь, не смущаясь, обыскивал карманы попадавшихся мне трупов людей — там могли оказаться спички. А свет фонарика становился все тусклее и тусклее. И остаться без него в самый ответственный момент было нелепо. Когда я наконец-то дополз до ямы, то был вымотан так, словно преодолел длиннейшую дистанцию. Даже идти по рельсам оказалось легче, чем пробираться сквозь завалы на платформе. Сказывалось все — и сумасшедший бег на поверхности, и многочасовое нахождение под землей. Силы мои были не безграничны и я с удивлением подумал о том, что такой выносливостью просто не мог раньше обладать… Но расслабляться было еще рано — яма находилась передо мною, и теперь нужно было решить, как ее преодолеть и не присоединиться при этом, к числу лежащих на ее дне.

Нервное напряжение стало не меньшим, чем физическая усталость. Находится рядом на пути к спасению и не иметь возможности на него стать — это было слишком. Соорудить мост я не мог — хотя поблизости хватало всяческого хлама и железа, но я просто не сумел бы им воспользоваться. Прыгнуть — почти что безрассудство. Я прислонился спиной к колонне — одной из немногих, выдержавших обвал и всесокрушающую силу давления. Ничего путного на ум не приходило, а делать что-то было нужно — опять, знакомое уже чувство, стало подсказывать, что поторопиться необходимо… Я высветил противоположную сторону — до того края, где остались оборванные металлические ступени и свисающий вниз конец резинового поручня, было, по меньшей мере, четыре метра. Перепрыгнуть их — без разбега — для этого нужно иметь такую физическую форму, какую я не имел и в лучшие времена. Я вновь застонал — вынести столько всего и теперь встать перед преградой, остановившей меня почти на самом выходе из подземелья. И тогда я стал собирать все, что только могло гореть — чтобы осветить и яму, и второй ее край как можно лучше. Изматывающая, беспрерывная гонка, почти суточное блуждание впотьмах, жажда — все это доконало меня, и я в полной прострации сел на камни, даже не думая о том, что находится на открытом месте опасно.

Через минуту я забылся дерганым, нервным сном.

В чувство меня привел какой-то зловещий звук. Очень знакомый и неприятный.

В угольной шахте нашими спутниками частенько бывали крысы. Вот и сейчас, едва я направил фонарик, как его свет отразился во многих, словно рассыпанных вокруг, бусинках. Этот луч отражался в глазах серых тварей, усеявших практически весь край платформы. Их становилось все больше и больше. И тогда я вспомнил еще одну, третью заповедь горняка — что крысы, или мыши, которые в изобилии живут в рудниках, всегда стремятся к поверхности, если чувствуют опасность для своей жизни. Это могло быть что угодно — бушующий где-то пожар, газ, но, чаще всего — я сразу похолодел — вода… Я вскочил и зажег подготовленный заранее костер, который соорудил из обрывков ткани и, неведомо как попавших сюда, деревянных обломков.

Неровное, пляшущее пламя, отбрасывало тени, и при его свете я увидел, что полчища крыс скоро заполнят все без остатка. Они мелькали у меня под ногами и некоторые даже стали цепляться за штаны, вставать на задние лапки и пытаться подняться по мне повыше. Но, главное — я увидел торчащий обрывок кабеля на той стороне. Если бы мне, удалось за него ухватиться — я бы мог попытаться совершить невозможное! Я тщательно натер руки пылью, засунул фонарик в карман, чтобы он не мешал и отошел от края настолько, насколько это вообще было осуществимо. Несколько раз я собирался… и не решался, страшась упасть вниз. И все-таки, преодолевая свой страх, я прыгнул. Руки ухватились за кабель чуть ли не на самом его кончике, а я сам больно ударился о породу. Кабель выдержал. Подтягиваясь на руках, упираясь носками ботинок в уступы, я выбрался на тот край провала.

Почти сразу, после того, как я подтянулся наверх и отполз от края подальше, послышался далекий, смутный гул. Крысы, которые бегали на той стороне, как по команде остановились, а потом раздался такой отчаянный писк, что я невольно сделал несколько шагов от края, догадываясь, что визг этих созданий не спроста… Самые смелые из них попытались перебраться ко мне вдоль стены. Почти все они сорвались вниз, не удержавшись на отвесной поверхности. Гул нарастал с каждой секундой. Одной из крыс удалось по еле заметным выступам перескочить ко мне, и она, большими скачками понеслась по лестнице вверх. Я бросился следом, уже понимая, что этот надвигающийся шум ничего хорошего мне не сулит… Возможно, это была одна из самых глубоких станций — таким долгим мне показался этот подъем наверх. А еще, приходилось держать фонарик, а свободной рукой хвататься за все, что могло мне облегчить мое стремление поскорее убраться отсюда. На эскалаторе все тоже было изломано и искорежено, а во многих местах ступеней не было вовсе.

— они упали вниз и на их месте зияли темные отверстия. Я полз, прыгал, подтягивался — а снизу меня подстегивал тот жуткий гул, о причине которого уже не было сомнений. Писк, доносившийся снизу, стал совсем уж пронзительным. Лишь на мгновенье я остановился, чтобы посмотреть назад.

Что-то темное, бесформенное, стало наполнять собой впадину, через которую мне удалось перескочить. И сразу, сотни маленьких теней стали прыгать в нее, словно обезумевшие… Некоторым удалось преодолеть препятствие, и они стали рваться наверх, очень быстро догнав меня и продираясь там, где я, со своими размерами, пройти уже не мог. Приходилось перебираться с одного эскалатора на другой, наступать на что-то, очень похожее на человеческие тела. Один раз рядом раздался стон и я, не подумав о том, что делаю, протянул руку. В нее, как клешнями, вцепился кто-то, и я сразу рванул руку обратно. Человек сорвался, и я увидел, как он, кувыркаясь, летит вниз, прямо к стремительно приближающейся массе… Заорав от испуга, я дернулся прочь. Фонарик, ударившись обо что-то, разбился, оставив меня в полной темноте. Но почти сразу глаза различили узкую полоску света впереди — до выхода оставалось совсем немного! Еще несколько безумных прыжков по ступеням — и я с размаху врезался головой во что-то, оказавшееся плоской плитой. Она полностью перегораживала выход, и только в одном месте, извернувшись, можно было проскользнуть наружу. Как в исступлении, расшвыривая все, что попадалось мне под руки, я разобрал лаз, и, окончательно разодрав себе кожу в лохмотья, выполз наружу…

Здесь все было завалено. Ни одна стена в том доме, где находился выход из подземелья, не уцелела. Только в одном месте, именно там, где я выбрался наверх, упавшие перекрытия и плиты сложились так, что между ними, хоть и с трудом, но можно было протиснуться… На какое-то время я ослеп. Глаза, привыкшие к темноте, воспринимали все как сквозь призму, придавая всему расплывчатые очертания. Снизу послышался шум. Я заглянул обратно и увидел мутную, несущую всякий мусор, воду. Значит, река прорвалась в метро… И только тогда, когда я отпрянул от отверстия, я осознал, что спасся. Это было невозможно, это было вопреки всему — но это было именно так! Я остался жив среди всего того ужаса, который неистовствовал, как на поверхности земли, так и в ее недрах.

Мое зрение опять стало играть со мной странные вещи — я видел все словно сквозь призму, будто на зрачки попала и не хочет отклеиваться мельчайшая сетка, превращающая все увиденное в жуткую мозаику… Еще не привыкнув к свету, я поднялся на ближайшее возвышение, образовавшееся от падения нескольких домов, и упал на колени, на самой вершине, еле сдерживаясь, чтобы не закричать…

Повсюду, до самого горизонта, виднелись разрушенные остовы и руины зданий, горы перемешанного и битого кирпича, куски бетона, асфальта, обгоревшие остатки машин, столбы, провода, стекла, домашние вещи… Это была словно одна, бесконечная свалка, на которой в тысячи бесформенных куч было сброшено все. А изувеченные, и непонятно от чего оставшиеся конструкции, напоминали переломанные кости. Но были и кости… То тут, то там взгляд натыкался на останки и фрагменты, тех, кто еще вчера жил в этих домах и ходил по этим улицам. Небо, казалось, нависло над самой поверхностью земли, и стало неотличимо от нее. Столь же темное, мрачное и светившееся сполохами и отблесками близких и далеких огней. В воздухе носились, оседая, пыль и пепел, покрывая собой бурые пятна крови. Эта картина была повсюду, начинаясь от моих ног и продолжаясь настолько далеко, насколько вообще хватало пределов видимости для глаз. Повсюду — пожары, клубы дыма и огня, кое-где — отвесно стоявшие стены, которые вообще непонятно как смогли удержаться, когда все здание сложилось рядом, образовав собой громадный, могильный холм. Повсюду одни только руины. Автомашины, горевшие совсем или частично, рухнувшие пролеты моста, по которому шли поезда.

Поезд, над которым все еще стоял густой столб дыма — горело топливо в цистернах, и по всей вероятности должен был раздаться взрыв. Пара катеров.

— как их могло забросить сюда? Вероятно, страшная волна подхватила их и швырнула на центр города, разломав при этом надвое и завалив обломками зданий. Повсюду — трупы: обгоревшие, раздавленные, изуродованные.

Оторванные руки и ноги, разбитые головы… Все перемешано с грязью, пеплом, землей.

Мне вдруг стало плохо. Я опустился на плиту, возле которой стоял и схватился за грудь. Сердце стало давать сбои, видя всю эту картину страшного разрушения и гибели. Над руинами кружил ветер, не столь сильный, как тот, который возник во время катастрофы, но достаточный, чтобы гонять пепел и пыль над остатками города во всех направлениях. Он принес с собой первые капли, холодные и вязкие, которые привели меня в чувство. Дождь не был обычным — в нем присутствовало что-то такое, что заставило меня, собрав последние силы, искать укрытие. По голому торсу стекали грязные капли — я видел, что весь покрыт чем-то вязким и скользким. И теперь вода смывала это с меня. Но и сами капли не были чистыми — я набрал их и не смог рассмотреть кожу на ладонях. Сверху падало что-то очень похожее на разведенную в воде сажу и песок, одновременно… От сгрудившихся цистерн ухнул взрыв — в небо взметнулся большой столб огня. Черная туча смешалась с множеством ей подобных, висевших над всем городом. Я протиснулся обратно, под плиты, из-под которых выбрался — дождь становился все сильнее, и мне вовсе не хотелось оставаться под ним надолго. Стало сразу очень холодно — я подумал о том, что остался раздет, не в самый подходящий для этого сезон, и поискал глазами, что ни будь, что можно было бы на себя накинуть.

Я вдруг понял — Да, я спасся. Я остался жив, вынеся при этом нечеловеческие испытания, уцелел почти без потерь — те раны, которые я получил, были несерьезны по сравнению с тем, что я видел на других. И я так же понял другое — таких, как я, осталось мало. Очень мало. Так мало, что, возможно, их нет совсем. Ни одного живого человека, за то короткое время, какое я потратил, осматривая город, я до сих пор пока еще не увидел…

* * *

Это странное ощущение, знать, что под ногами лежат миллионы. Странное и страшное. Хотя, очень частые встречи с «ними», ничего, кроме чувства горечи и настороженности, не вызывают. Правда, было бы не совсем честно умолчать и о том, что присутствовала брезгливость — трупы начали разлагаться. Не помогал и холод. Хоть при дыхании пар шел изо рта, но и он, казалось, был пропитан этими миазмами. Воздух в городе, и без того, далеко не чистый, стал очень тяжелым: сладковатым и угнетающим — так всегда пахнет в домах, где лежит покойник. К тому же — с песком. Он носился в нем, почти не оседая и постоянно попадая в рот. В первые дни он скрипел у меня на зубах постоянно, пока я не догадался соорудить повязку из тряпья и теперь носил ее на лице, как защитную маску. А в целом… если думать об этом постоянно, то можно сойти с ума. Наверное, я тогда просто разучился сострадать. Я видел, что от «них» осталось, бродил по холмам, сливающимся с небом, и даже не ужасался тому, что произошло. Я перестал на них реагировать, хотя раньше только крайняя необходимость могла заставить меня подойти к трупу. То бессчетное количество погибших, которое было в городе, как-то сделало все не столь трагичным, каким оно являлось на самом деле. Может быть, я бы больше воспринимал смерть одного, чем миллионов…

Не отчаяние — какая-то необъяснимая тупость, будто наружу выползла непроницаемая оболочка, сквозь которую невозможно было достучаться. А не впади я в это состояние — упал бы, наверное, на землю, и стал грызть ее зубами от безысходной тоски. А так… Все, что я видел, словно проходило мимо. Пропал и растворился страх. Я был один, на изувеченной катастрофой земле, посередине враждебного и изменившегося мира — и не боялся. Страх атрофировался настолько, что я чуть ли не бездумно мог залезть туда, где малейшее, неосторожное движение, могло вызвать новую серию обвалов, а следствие того — остаться там навсегда, без всякой надежды на избавление.

И, не то, чтобы я совсем уж ничего не опасался — но я не боялся смерти.

Она настолько часто являлась мне на каждом шагу, что я перестал ее видеть.

Три или четыре раза я был в одном шаге, чтобы покончить со всем — достаточно было сделать лишь один шаг — и пылающая бездна приняла бы меня в свои объятия. Таких мест хватало среди руин. Провалы зияли либо темнотой и холодом, или, напротив, жаром огня, бушующего внизу. Там, внизу, под останками города шла работа — не та, которая была придумана людьми, а вечная, начавшаяся еще задолго до их появления. Возможно, там ковался еще один катаклизм и я бы не удивился, взлети эти останки в поднебесье при еще одном, наиболее чудовищном взрыве. Сердце билось спокойно, эмоций — ноль, все воспринималось как через толстую, бесстрастную, равнодушную ко всему корку. Пройти мимо мертвого тела, пусть даже детского — почти тоже, что и возле кучи песка. Только глаза механически отслеживали, есть ли смысл подойти и чем ни будь поживиться, или забыть об этом, как я уже забыл, про всех, увиденных мною ранее. Возможно, это был шок. Защитная реакция, которая заставляла меня все делать механически и не допускать ни единой мысли, кроме тех, которые посвящены самосохранению. Теперь я стал способен бродить среди мертвецов, и уже не пугался ни скрюченных рук, ни оторванных голов. То ли потому, что свыкся, то ли, потому, что их было слишком много… А уснув один раз, когда я впервые поднялся из затопленной станции метро, почти на трупах, я и вовсе перестал на них реагировать соответствующим образом. Наткнувшись на тело почти целиком заваленного землей мужчины, я снял с него ремень, и, обнаружив, что в его кармане находится фляжка с коньяком — забрал и ее. Мародером я себя не чувствовал.

— погибшему это было уже ни к чему. А следовать устоявшимся правилам — не те условия… Я искал глазами, что ни будь, съестное, мельком осматривал погибших — искал подходящую одежду и обувь. Мои ботинки после блужданий в метро и скитаний по руинам почти развалились. К тому же — холодно.

Натянутая на себя, в первые часы, после выхода наверх, чья-то легкая курточка, почти не грела, и я долго выбирал, на что ее поменять. А найти ей замену в тех условиях, в которых я оказался, было далеко не так просто, как я думал вначале. Где-то я подхватил измазанную грязью и кровью шубу, обрезал ей полы обломком стекла, и, вывернув мехом вовнутрь, напялил на себя, став похожим чуть ли не на карикатуру. Но мне было все равно… Перепоясанная обрывком провода, она согревала тело, а большего от нее и не требовалось. Голой оставалось только голова и запястья — но надевать на себя чужую шапку, я почему-то не решался… Что касается перчаток, то они мне просто не попадались. Иной раз мелькала мысль — почему бы, всему этому, не случиться летом? Полный бред…

Я бродил среди развалин уже две недели. Это — если считать с самого начала — с появления громадной подземной волны. Есть хотелось постоянно, так как найти, что-либо, съестное, было трудно. Зато с водой — почти без проблем.

Подходишь к луже, набираешь воду, во что ни будь, вроде бутылки, а потом процеживаешь ее содержимое, через несколько слоев тряпья. Если хватает терпения — ждешь, пока она отстоится. В такой воде запросто могла находиться, какая ни будь, зараза, но найти чистый источник было невозможно. Что ж, если бы я подхватил заразу — винить было некого. А лечить — некому.

Собственно, особо жаловаться не приходилось. Я остался жив — а миллионы моих сограждан уже не нуждались ни в одежде, ни в еде… Руки, ноги целы, особо глубоких ран не имелось, а полученные — они хоть и не заживали так быстро, как бы мне хотелось, но и не досаждали. В основном — порезы, синяки, ушибы. Ничего серьезного. Более всего пострадали руки — и я добавлял к уже имеющимся ранам новые, копаясь в том хламе, в который превратился город, в поисках нужных мне вещей. Первой и самой заветной мечтой было найти кусок хлеба. Живот сводило от голода, и поначалу я вообще ничего не замечал, полностью поглощенный только этим. Случайно попавшийся кусок смолы, которой заливают крыши, я положил в рот и жевал его так долго, что свело скулы. Да еще едва удержался от того, чтобы его не проглотить. Человек — существо всеядное. Достаточно только дать ему поголодать, пару недель, и он полностью лишиться чувства брезгливости. А из самого убежденного вегетарианца получится чуть… Да все, что угодно, может получиться из того, кто постоянно, отчаянно хочет есть! Попадись мне крыса — я и ее сожрал бы с потрохами! Но даже крысы отсутствовали на той территории, где я проходил. Очень редко я успевал увидеть, как одна или две, знакомые тени, мелькали среди всеобщего хаоса — и сразу скрывались под завалами. Если бы я тогда увидел, как кто-нибудь выкидывает кусок хлеба — мог убить не задумываясь. Организм требовал еды, и мысль об этом вытеснила все. Сколько я переворошил куч, сколько перерыл попадающихся мне рваных сумок. Когда я наткнулся на то, что меня спасло, то со мной чуть не случился удар! Под ногами хлюпали лужицы, ветер продолжал нести мокрую смесь пепла и песка, а я, укрываясь от его порывов, в который раз осматривал все, в надежде найти, хоть что ни будь… Зрение, обострившееся до предела, выделило в грязи потерявшую форму и цвет сумку. Я несся к ней, не разбирая дороги, не зная, что в ней находится. Как я смог ее увидеть во всем этом хламе — осталось неразрешимой загадкой. Только впоследствии, прожив немало времени рядом с Угаром, и повстречавшись с необъяснимыми способностями Нелюдей, я понял, что и сам был очень близок к тому, чтобы полностью потерять человеческий облик, получив взамен поистине звериные способности. И как мне повезло, что я остался человеком! Я буквально упал возле сумки и стал рвать ее руками, стремясь поскорее добраться до ее содержимого. Внутри обнаружились два батона, полусырых и начавших покрываться плесенью, несколько банок консервов и осколки от бутылки с молоком. Здравого смысла, чтобы остановится и не прекратить запихивать себе в рот громадные куски, уже не хватало — один только инстинкт смог остановить меня жестким предупреждением — Нельзя! Отравишься! С голода нельзя много есть! Рука сама собой лезла за пазуху, куда я все распихал, и отщипывала по кусочку. Что с того, что вкус хлеба уже не соответствовал тому, какой он должен быть? Он казался слаще меда… Где-то рядом должна была находится и хозяйка этих сокровищ — может быть, даже под этой кучей земли. Окидывая диким взглядом все вокруг, я вдруг заметил какое-то шевеление и замер, почуяв что я уже не один… После еды хотелось пить, и я, достав заученным движением бутылку, притронулся к ней губами. Чья-то темная тень мелькнула в камнях и я, подскочив, метнул туда булыжник.

Последующий визг и шипение подсказали, что он попал по назначению. Я быстрыми прыжками приблизился, чтобы рассмотреть, что же это было.

Загребая землю лапами, извиваясь и корчась, там лежала кошка. Худая, грязная, в подпалинах и оборванным хвостом. Она снова зашипела при моем приближении и бессильно уронила голову — камень перебил ей позвоночник.

Это была добыча, мясо, вкус которого я уже стал забывать… И это было живое существо, в чьем, не менее диком, нежели у меня, взгляде, я увидел такую же жажду жить… Я приподнял ее тельце, поразившись его почти полной невесомости. Кошка еще раз зарычала, попыталась шевельнуть лапкой, чтобы меня оцарапать, и обвисла. Жизнь еще теплилась в ней, но я догадывался, что это не надолго. Она издохла через пару часов после нашей встречи, и все это время я сидел рядом, ничего не предпринимая и уже не радуясь тому, что сделал. Это было первое живое создание, встреченное мною за столько дней скитаний, и это я превратил его в мертвое… Что-то надломилось во мне, стронув образовавшуюся корку. Впервые, после долгого перерыва, мне стало, кого-то, жаль…

На том, что должно было именоваться небом, сейчас стало натягивать все более темнеющую тучу. Очень быстро сверху стал накрапывать тягучей смесью, оставляющей на лице и ладонях влажные и маслянистые следы, дождь. Я поискал глазами укрытие. Будь это обычный дождь — он не представлял бы особой опасности. Но за эти дни я привык не доверять тому, что постоянно валилось с неба. В этих каплях могло оказаться все, что угодно. Оставив кошку там, где она лежала, я перешел под навес из плит. Мне не из чего было развести костер, да и нечем. Спички, найденные в подземелье давно уже закончились, а найти их наверху оказалось почти так же сложно, как и в метро. Греться приходилось собственным теплом. Будь сейчас настоящие морозы — холод покончил бы со мной быстрее голода. Но их не было. А ветер, пронизывающий и стылый, не мог достать меня в ямах и щелях, где я укрывался.

Что-то произошло, что заставило меня поднять голову и отвлечься от своих мыслей. Трупик кошки двигался… Я широко раскрыл глаза и в следующую секунду подскочил, не веря тому, что вижу. Тушка дернулась пару раз, и, словно ушла под землю, а среди камней я заметил мелькнувший толстый хвост землистого оттенка… Я сглотнул — каких же размеров должна была быть эта тварь, что с такой легкостью унесла тушку? И, если это крыса — в чем я не сомневался — то она должна быть как минимум вчетверо, а то и более, крупнее убитой мной кошки! Вот в чем была разгадка того, что трупы людей, лежащие на поверхности, столь часто попадались мне истерзанные так, что это не могло быть результатом бешенства стихии… Я насторожился. Крыса таких размеров — это опасно и для меня самого. Крыса ли? Одна ли? До сих пор я без особой опаски бродил везде, сторонясь только неприятных сюрпризов, вроде скрытых ям и горячих фонтанов. Похоже, что к ним присоединился еще один враг — не менее опасный. Ведь стая таких созданий сможет разорвать меня быстрее, чем я успею удрать.

Оружие! Вот что мне нужно! Отбросив несколько не совсем подходящих для этого предметов, я остановился на железной трубе, найденной на ближайшем холме, в вывороченной наизнанку, земле. Длина ее была около полутора метров, а ширина в обхвате — чуть меньше, чем черенок у лопаты.

Пользоваться ею было достаточно удобно. Мне захотелось придать ей еще более грозную форму, и я расплющил один конец большим валуном, отчего он стал напоминать обломанное копье. Мне нечем было его отпилить, чтобы придать ему вид острия, но и это я посчитал достаточным. По крайней мере, после того, как я взмахнул им над головой и услышал резкий свист рассекаемого воздуха, уверенности сразу прибавилось… Вряд ли оно помогло при встрече с волком, или того хуже — медведем, но уж для крыс оно годилось вполне. Но настоящих хищников я не опасался. Зоопарк в городе хоть и был, но его обитатели вряд ли сумели уцелеть, как и все, что находилось рядом. Хотя, кто знает… Им, с их звериным чутьем и привычками, выжить было бы проще, чем людям.

Вскоре мне повезло найти сгоревший ларек — его содержимое было почти полностью уничтожено, но среди грязи и пепла я откопал несколько заветных буханок, которые добавились к уже имеющимся у меня батонам. Вернее — одному, так как второй я съел в первый же вечер. Это не решало проблемы, но отодвигало ее на неопределенный срок. И я понимал, что решать ее надо быстро — находить, что-либо, с каждым днем становилось все труднее и труднее. Какой придурок придумал, что есть на ночь вредно? Найденная мной сумка теперь болталась у меня на плечах, и я стремился наполнить ее всем, что годилось в пищу. Уснуть, не прожевав чего-нибудь на ночь, было очень и очень непросто…

Показалось, что второй по значимости, находкой, стал мобильный телефон.

Мне представлялось, что по нему я свяжусь с остальным миром, и тогда все изменится. Но едва мое желание осуществилось — я в сердцах закинул его подальше. Какая связь? До меня вдруг дошло, что если разрушен сам город, то и все, поддерживающие его коммуникации, тоже не станут работать. И вообще, в этом, полу-реальном мире, была только одна, допустимая связь — с самим собой.

Хоть я и стал во многом похож на зомби, но все же, фиксировал все, что находилось вокруг меня. Больше всего меня поразило отсутствие ночи. Ее просто не было — я это понял, когда прошагал по руинам не менее двадцати часов кряду, и не увидел каких либо заметных изменений в освещении.

Становилось лишь самую малость темнее, и все. С небом было что-то неладное. И, даже, скорее с тем, что теперь там было вместо него. Сколько я не вглядывался наверх — там уже не было того, привычного оттенка синевы.

Да не только — синевы.

Собственно, неба не было. Наверху что-то жило своей собственной жизнью.

Это облака, или тучи, очень густые, плотные, мрачно сгрудившиеся над останками города. Тучи находились не там, где они должны были быть. Очень низко — сто, двести метров. Когда изредка попадались уцелевшие здания — я не мог увидеть их крыш, они пропадали в этой черноте… Какая-то взвесь из сырости и грязи висела прямо над головой. Казалось, протяни руку, и до нее можно дотронуться. Небо очень походило на громадную медузу, сбросившую свои щупальца вниз и теперь касающуюся ими земли. Дождь не дождь, снег не снег — время от времени начинала падать хлопьевидная слизь, и тогда я сразу старался спрятаться под ближайшим укрытием. Всеми поджилками я чувствовал в этих хлопьях, что-то такое, чего следовало опасаться. А когда заметил, как под ними начинает расползаться чье-то мертвое тело, убедился в том, что мои подозрения не так уж и необоснованны.

К тому же — еще ничего не кончилось. Время от времени земля опять начинала вздрагивать. Правда, это происходило не так сильно, как в Тот день.

Прорывались, словно лопнувшие гнойники, фонтанчики, то жидкой грязи, то газа, вырывающегося из глубин. Почти всегда он начинал взрываться и обрушивать все, что находилось возле них. На моих глазах после толчка, сбившего меня с ног, в раскрывшуюся трещину улетел покореженный остов автобуса… Через весь город протянулся длинный каньон, и однажды, я стал свидетелем, как в него сползло здание, каким-то чудом, выдержавшее ранее натиск огня и землетрясения. Устоять на самом краю провала оно уже не смогло. Обходить трещину я не пытался — другой ее край казался еще более зловещим, чем та местность, где я находился.

Сказать, что был постоянный день, тоже было нельзя. Более всего это походило на сумерки. Видимость ограничивалась расстоянием в пару километров — не больше. Если даже — не меньше. Далее все начинало сливаться в темную, прорезаемую частыми молниями, массу. Город представлял собой сплошное месиво. Все уничтожено, сметено с лица земли. Впечатление такое, словно по нему прошлась неведомая, безжалостная сила. Груды всего, что раньше составляло единое целое, а теперь стало только обрывками и обломками, завалами и холмами. Сама земля деформировалась и превратилась в горы и холмы, впадины и ямы, по которым совершенно невозможно было представить, что же тут находилось раньше. Там, где я предполагал увидеть озеро, сооруженное в городском парке — чуть ли не сопка, усеянная крошевом из деревьев, камней, и обломков зданий. А широкий проспект превратился в нечто вовсе непроходимое. Будто дорогу сначала вывернули наизнанку, а потом, с силой, швырнули обратно. К тому же — пепел и грязь, которые все сильнее и сильнее устилали все вокруг и грозили покрыть город целиком. Все переменилось: впечатление такое, что прошедшая под городом гигантская рябь, оставила после себя множество более мелких, застывших, превративших мои блуждания в почти беспрерывную череду спусков и подъемов. Что и говорить, что ходить среди руин было очень трудно… Множество провалов, откуда часто, с короткими интервалами вырывался черный и едкий дым.

Множество гейзеров, из которых выстреливала то обжигающе горячая, то, наоборот, чуть ли не ледяная вода. Видимо там, под землей, происходило что-то такое, что в корне поменяло все, на чем город отстраивался и рос раньше. Я не знал, чем это объяснить, да и не думал об этом — иные заботы волновали меня гораздо больше каких-то глобальных вещей. В частности — еда.

Я долго стоял на оползшем берегу реки. Она опоясывала почти весь город, а теперь исчезла, оставив после себя обнаженное дно. То тут, то там, виднелись перевернутые или исковерканные суда. Некоторые лежали на боку, некоторые сломались пополам. Тут были и катера, и баржи, а посередине я увидел большой теплоход. В нем, словно в мишени, торчали воткнутые со страшной силой столбы, украшающие собой раньше речной бульвар. Видимо, ураган подхватил их и обрушил прямо на судно, превратив его в жуткое подобие стального ежа. Поверхность дна, вся усеянная всевозможным мусором, только-только начала подсыхать. Скорее всего, из-за того тепла, которое подогревало весь город изнутри. Во множестве мест еще остались лужи и затоны — дно не было однородным, и вода осталась там, где естественные впадины были глубже основного рельефа. Вглядевшись, я различил темнеющие конструкции моста — он рухнул вниз и теперь лежал на дне несколькими неравномерными частями.

Хоть я и старался лишний раз не обращать на трупы внимание, но не заметить одной характерной особенности не мог. Почти у всех, которые уцелели настолько, что их можно было рассмотреть, отсутствовали глаза. Они были выжжены, словно к ним прикасались раскаленным прутом. Я вспомнил о том, каким нестерпимым блеском резало мне глаза в самом начале катастрофы, и отнес это явление на его счет — хотя, может быть, я был и не прав. Глаза не просто были сожжены — в черепах мертвых я видел пустоты, как если бы они выгорали изнутри полностью. И… до сих пор я не встретил ни одного уцелевшего человека — только трупы. Их было так много, что я стал к этому привыкать. Это цинично, безнравственно — но как можно было, по-иному, относится к тому, что изменить никто не в силах? Я знал, что не имею права смотреть на все, так спокойно… и смотрел.

Понять, что произошло, я не пытался. Война ли, ядерная бомбежка, чудовищное землетрясение? Падение громадного метеорита, наконец — да мало ли… Случиться могло все, что угодно.

Что-то необъяснимое случилось и с солнцем. Его не было видно совсем.

Сквозь нависшую над городом пелену из пепла и пыли не просматривался ни единый луч света. И это странно сочеталось с тем, что творилось на поверхности города — от земли во многих местах шло тепло, а уже на высоте человеческого роста — было пронзительно холодно. В итоге — постоянный туман, и без того затрудняющий ограниченные приделы видимости. Все было одинаково — ни дня, ни ночи. Иногда падающая с неба грязь светилась сама по себе — это было даже красиво, если бы не было так жутко. Зато отсутствовал снег — его как раз заменяли те самые хлопья.

Было еще одно — необъяснимое. Я бродил по руинам один. Никто более не взбирался по холмам из зданий, ни копался в кучах, как я. Не было вообще никого, с кем бы я мог перекинуться словом, броситься в объятия, попросить о помощи или оказать ее сам. Хотя бы спросить — что же это со всеми нами случилось? Это был город мертвых и я — единственный его обитатель. В какой-то мере, это стало для меня открытием — я вдруг понял, что быть одному плохо… и страшно. Но, изменить что-либо, я был не в силах. Где бы, не пролегал мой путь, еще ни разу он не пересекался с чужим. Сколько раз мне приходилось читать описания подобного в книгах, смотреть в кинофильмах — но ни разу я не мог представить, что такое произойдет именно со мной.

Будь над городом яркое солнце, может, стало бы легче. Но та мрачная туча, которая давила и пригибала вниз, одним своим видом уничтожала всякую надежду. Привыкнуть оказалось очень просто — достаточно не обращать внимания и все. Не было никакой определенной цели — вообще ничего. Есть, пить, спать. Идти, куда — кто знает… И, смутно — дожидаться. Чего — неизвестно. Может быть — людей. Может — что все изменится само собой. Или я смогу хоть что-то понять во всем этом безумии. Будь я религиозен — наверное, обратился бы к небу, моля о снисхождении. Но я не верил.

Воспитанный, скорее, в духе отрицания, я лишь впитывал в себя общие понятия о вере, не поддаваясь им полностью. Слишком много было сомнений, которые не позволяли просто, только — верить… К тому же, я считал, что веры, как и безверия, не должно быть по принуждению. И даже тогда, никто не смог бы меня убедить в обратном. Тем более, когда душа вся покрылась коростой, содрать которую стало очень трудно…

А потом я наткнулся на руины, где, по некоторым характерным обломкам, догадался, что это не просто два, стоявших почти друг с другом здания.

Наполовину лопнувший купол мечети привалился своим боком к маковке с крестом — единственным уцелевшим фрагментам этих культовых сооружений. Я стоял возле них и думал о том, что многовековой спор о главенстве одной из конфессий над другой разрешился самым простым способом — разметав их обе.

И никто, из числа тех, кто искал себе спасение внутри этих помещений, не нашел его — здесь все было перемолото и превращено в труху, как и везде.

Я стоял и смотрел, и постепенно злость стала наполнять меня всего без остатка. Зачем? За что? Сквозь всю мою отупелость, броню черствости, пробилась ненависть, требующая себе выхода наружу. Кто дал ему право?

Подняв руки к небу, и раздирая себе рот безумными криками, я принялся ругать того, кто, по мнению миллионов должен был оградить их от всего… Приступ прошел быстро — на него некому было ответить…

Дни шли за днями, ночи сменяли одна другую. Я перестал их считать, запутавшись и сбившись однажды, а после и вовсе решив, что мне это ни к чему. Даль терялась — либо в дымке множества пожарищ, либо в хлопьях падающих с неба. Меня стали преследовать шорохи. Не то, чтобы отчетливо различаемые звуки, вроде грохота упавших стен или треска сгорающих деревьев — к тому я привык, нет. Шорохи были иного рода — вроде неспешного шага поблизости, или хлопанья крыльев и бормотания за спиной. Обрывки разговоров… От постоянного напряжения начинала болеть голова. Я вертел ею, пытаясь избавиться от подступающего кошмара, и погружался в какое-то болото, из которого выбирался только после тяжелого и рваного сна.

Сказывалось сотрясение, полученное мною вначале. Если бы еще и ночь была такой, какой она должна была быть — мне стало бы совсем худо. Но смены времени почти не существовало, и я больше полагался на часы биологические — когда хотел спать — спал. Когда чувствовал в себе силы идти — шел.

Постоянная хмарь, висевшая с облаков, напоминала мне, что я нахожусь среди гигантского кладбища. Она сыпалась на землю в виде мокрых хлопьев, которые методично присыпали всю поверхность. Настоящих дождей не было — только такие, из пепла и грязи, которые мне уже осточертели, и капали почти безостановочно. Их я уже не боялся и старался прятаться лишь от крупных хлопьев. Это все перестало быть цивилизацией. И я сам становился дикарем, жадно усматривающим, где бы найти добычу. Я продолжал свое сражение за жизнь — не зная, нужна ли она мне вообще. Иногда я начинал разговаривать сам с собой — и пугался собственного голоса. Меня разбирал беспричинный смех, я улыбался, наблюдая, как горит какое-нибудь дерево или дом, порой захлебывался в истерике — и так же быстро успокаивался, смутно понимая, что надо остановиться. Нет, я еще не сходил с ума — я четко отслеживал все, что видел, закладывая эту память, куда-то, внутрь — но, наполовину отключенное сознание, не могло воспользоваться этими знаниями. Я мог по несколько раз пройти по одному и тому же месту, прежде чем понимал, что здесь был неоднократно. Настоящий дождь пролился лишь однажды. Ливень, сорвавшийся неожиданно, обрушил сверху столько воды, что все покрылось сплошными потоками текущей грязи. Я промок за несколько секунд. Вода, хлеставшая не переставая, уже залила все низины и теперь подбиралась выше, угрожая самым настоящим наводнением. Я поразился — такого ливня мне еще видеть не приходилось. Может, где-то там, в тропиках, такие и были обычным явлением, но здесь совсем иные широты. Вода стала касаться моих ног, и мне пришлось подняться повыше. Видимости уже не было никакой — все сливалось, в бешеных струях, и нельзя было даже увидеть собственной руки, если протянуть ее перед собой. Сплошная стена воды! Я представил себе, что крысы — если мне не показалось тогда — должны толпами валить на поверхность. Дождь закончился столь же резко, как и начался. Словно из перевернутого ведра выплеснули все, и в нем не осталось ни единой капли.

Все и всюду было залито водой. Это был первый такой ливень, который мне пришлось пережить. Он, на какое-то время, очистил небо от хмари и убрал нависшую над городом тучу смога и пепла, создающую впечатление постоянных сумерек. Стало значительно светлее, а видимость улучшилась. Вода быстро исчезала в провалах, и скоро лишь многочисленные лужи напоминали о том, что недавно бушевал такой сильный дождь. Я разделся, выжал одежду и вдруг заметил, что не чувствую холода. Однако это впечатление было обманчивым — через несколько минут меня пробил сильнейший озноб, и я стал энергично растирать себя руками, чтобы согреться. От холода мелькнуло — не надо хищников — одного мороза хватит, чтобы все кончилось… А какая, собственно, разница? Я переждал дождь и опять пустился в странствия, поглощенный только одним — вода, еда, ночлег… Где-то, в самой глубине, на самом дне сознания, теплилось — так нельзя, ты не должен быть таким.

Временами я чувствовал в себе раздвоение, и та половина, которая отвечала за физическое сохранение, подавляла другую настолько сильно, что лишь малая часть меня еще ощущала себя человеком. Может, только часы отделяли меня иногда от того, чтобы полностью впасть в безумие — и тогда, по разрушенным улицам бродило бы еще одно дикое существо. Я сам удивлялся тому, что со мной творится — не замечать изменений, происходящих в организме, было нельзя. Обострились слух и обоняние, появилась ловкость, присущая скорее кошке, чем человеку. Порезы затягивались так быстро, что не требовалось даже бинтов. То, не распознанное вначале чувство, которое предупреждало о всевозможных угрозах, теперь было со мной всегда — и не раз спасало меня от поспешного шага или поступка. Может быть, я не мог им управлять, но предвидеть опасность, по крайней мере, за секунды до ее появления — мог всегда. И, чем серьезнее была такая опасность, тем быстрее и четче я ее ощущал. Но плата за эти способности становилась все выше и выше — я постепенно забывал о том, что я человек. Я помнил свое имя, помнил все, что со мной происходило. Помнил прошлое — хотя относился к нему, как к чему-то, ничего не обязывающему… И догадывался, что если так будет продолжаться, то в один прекрасный момент я и вовсе превращусь во что-то такое, что земля еще не видела на себе. Меня это пугало — может быть, именно поэтому перерождение еще не завершилось, не приобрело такую силу, справиться с которой я бы уже не смог. Исподволь, раз за разом я терял присущие человеку черты. И, хоть пока не изменился внешне, внутри, в своих мыслях, я уже стал сравнивать себя со зверем. Соответственно, будто ни откуда, в руках появилась сила, которой просто не могло быть раньше.

Один раз, запасая себе дров для костра, я уцепился в одиноко стоявшее деревце и вырвал его с корнем — и только потом, с удивлением, заметил, что раньше такого мне сделать было не под силу. Взяв его в руки, я стал сводить их вместе — и оно хрустнуло, сломавшись посередине. Меня это больше обрадовало, чем потрясло, хоть это был один из признаков того, что я меняюсь. Я повторял этот фокус со многими предметами, а один раз решил согнуть и трубу, с которой не расставался. Она подалась легко, и я сразу решил ее выбросить — зачем она такому сильному человеку? Человеку ли? Со мной что-то происходило. Я часто впадал в оцепенение и подолгу стоял на одном месте, качаясь как маятник. Очень быстро отросли волосы на голове.

Грязные и спутанные, они защищали от ветра, и я перестал укрывать ее тряпьем. И, все же, еще оставалась какая-то грань, за которую я не смел перейти. Я не прикасался к человеческим телам, не смотрел на них, как на возможный способ утолить постоянно мучивший меня голод. И, хоть сознание атрофировалось почти полностью, но запрет на это оставался в силе даже в самые мучительные вечера, когда мне совсем ничего не удавалось найти.

Вскоре я уже мало походил на человека. Вся шелуха, налепившаяся на того кто прежде именовался разумным, слетела прочь, обнажив под собой что-то очень похожее, на звериную сущность. Я уже замечал, как просыпаются древнейшие инстинкты, и они начинают приобретать надо мной верх. Руководят моим здравым смыслом, а что еще хуже — и памятью, выбирая из нее только то, что могло пригодиться на данное время. Прошлое стало стираться — быстро и безболезненно. Было? Что было? Когда? Ну и что. Сейчас — другое… На все находился именно этот ответ, и он меня сразу успокаивал, позволяя отрешенно воспринимать изменившийся в одночасье мир. Иногда я поднимал свои руки и даже удивлялся тому, что они не стали похожими на лапы, а на ладонях вместо пальцев все еще нет грозных когтей зверя. Много после того периода, мне стало понятно, что именно в то время, невидимое излучение превратило тех, кто не нашел в себе силы остаться человеком, в монстров. А пока — я продолжал свои бесконечные блуждания по городу. Все было посвящено только поискам пищи. Я научился обходиться самым малым.

Если бы кто-то смог подняться над руинами города — он увидел бы крошечную фигурку, одинокую и сгорбленную, все время что-то выискивающую среди куч, мечущуюся то сюда, то туда. Одетую непонятно во что, грязную и с многодневной щетиной на лице. Вид у меня тогда был более чем отвратителен даже для меня самого.

Мало было еды — зато вдоволь хватало топлива. Научившись зажигать костры от постоянно полыхавших огней, я стал чаще греться, и теперь меньше боялся заморозков, которые наступили внезапно. При свете костра, темнота, окружающая меня, хоть немного рассеивалась. Тени, от костра прыгали по руинам, давая игру воображению, и превращали их в горбатые и страшные чудовища. Казалось, что те, кто погребен под ними, сейчас встанут и протянут ко мне свои руки, чтобы утянуть меня во мрак и холод вечного безмолвия. День приносил с собой тепло — ветер дул ближе к полуночи, неся с собой стылость и холод. Ночь же становилась испытанием — все покрывало инеем, и не помогало даже внутреннее тепло земли. Редко, но попадались такие места, где помощь костра не требовалась — почва сама грела так, что я спал словно в теплой постели. Я понимал, что здесь находиться небезопасно — тепло не могло возникнуть ни откуда, само собой. Под городом что-то происходило, необъяснимое и пугающее. Похоже, я скитался над вершиной, грозящего взлететь на воздух, вулкана…

Постепенно я стал расширять круг своих блужданий. Привыкнув к местности, я предпринимал дальние походы по развалинам города. Это были именно странствия — ведь пройти через образовавшиеся катакомбы с той же скоростью, с какой можно было пересечь их до катастрофы, не представлялось возможным. Чтобы преодолеть пару километров приходилось тратить не менее нескольких часов. Желая разведать как можно больше, я уходил все время в одном направлении — и так получилось, что это оказался север города.

Я поднялся на холм. С него — он возвышался несколько выше прочих, видимость немного продлевалась далее привычных границ. Однообразие и повторяющаяся бесконечность руин навевала тоску. Что-то было не так. Я уже успел привыкнуть к однообразию и теперь явно замечал несоответствие, объяснить которое пока не мог. У меня вдруг клацнули зубы — я всем нутром почувствовал, что увижу сейчас нечто потрясающее! И, хоть там, впереди, могла таиться опасность, но любопытство пересилило. Вскоре я пробирался через развалины, с каждым шагом приближаясь к разгадке неизвестной пока тайны. Она открылась совершенно внезапно, едва я только разогнулся, вылезая из-под очередного штабеля плит и балок, переплетений арматуры и телеграфных столбов, скрученных в штопор автомобилей и вывернутых пластов земли. Это было нечто…

Передо мною зияла невообразимая пропасть! Я находился почти возле ее края, не рискуя подойти слишком близко, чтобы не оказаться унесенным вниз ветром. Но и отсюда я мог видеть очень много. Величайший провал, какой я, когда-либо, встречал, терялся вдалеке, сливаясь с нависающими над ним тучами. Все, что было от города севернее этого места, оказалось в нем!

Глубина пропасти была не меньше ста метров. На всем протяжении провал тянулся вдоль отвесной стены, а та простиралась по обе стороны от того места, где я вышел. Рискуя свалиться, я подполз к самой кромке и заглянул внутрь. Отсюда еле просматривались здания, подобные тем, какие были и здесь — землетрясение прошлось по городу прежде, чем он ушел в бездну. Еще дальше было очень смутно видно, как за его пределами темнеют леса и еще что-то, очень похожее на воду. Но уверенности в этом не было. Нависший над провалом смог не давал достаточного обзора, а скудное освещение скрадывало и то, что находилось ближе. Походило на то, как целый пласт, целую область или край опустили вниз, оторвав ее от прилегающей к ней земли. Я вспомнил, как телевизионная вышка, до последнего устойчиво державшаяся при всех толчках, вдруг разом исчезла. Это случилось как раз тогда, когда второй, самый сильный удар еще раз подбросил меня с обломками домов вверх. Теперь она лежала там, внизу, и даже отсюда я мог рассмотреть ее части, расколовшиеся при падении о земную твердь. Сколько людей встретило свой последний миг, глядя на приближающуюся пропасть, видя, как далекая земля приближается… Случившемуся не было объяснения — как и всему, что произошло в Тот день. Часть континента просто опустилась, и как ее еще не затопило водой из ближайшего моря, тоже оставалось загадкой. Впрочем, вполне вероятно, что и море тоже ушло в иное место — теперь я уже не удивился бы и этому. Стало ясно, что на планете произошли такие потрясения, такие сдвиги земной коры, что весь рисунок, вся карта земли неминуемо и очень серьезно изменилась…

Недалеко с гулом обрушился большой кусок земли. Он оторвался и, как в замедленной съемке, стал сползать, а потом, набирая скорость, рухнул в пропасть. Отсюда следовало уходить. У краев провала не было устойчивой опоры. На глубину нескольких десятков метров земля состояла из пластов глины — лишь далее начиналось что-то иное, что я смог увидеть, перегибаясь через обрыв. Было очевидно — обрушения будут происходить постоянно. Еще один кусок земли зазмеился трещиной, и я с трепетом увидел, как она едва не достигла тех плит, из-под которых я выполз. Часть разрушенного дома стала съезжать, увлекая за собой груду из плит, исковерканных деревьев, мебели, человеческих останков. Я увидел, как взмахнули уже неживые руки в своем последнем полете… Это могло и должно было продолжаться по крайней мере до тех пор, пока не обнажатся более твердые породы. А до тех пор посещать этот район мне резко расхотелось, и я спешно стал выбираться назад.

Это было не единственным моим открытием. Во время поисков я однажды наткнулся на несколько вповалку лежащих тел, еще не до конца уничтоженных крысами и покрытых падающими хлопьями. Зрелище это не то чтобы меня угнетало — я огрубел и почти игнорировал подобные вещи. Но на этот раз что-то меня заинтересовало, и я решил подойти поближе, чтобы рассмотреть увиденное более подробно. Приятного было мало — полусъеденные, полусгнившие тела, жуткий оскал и, как обычно, пустые глазницы и черепа.

Все было знакомо и все же я не мог отделаться от мысли, что что-то упустил. Я подошел еще поближе и, преодолевая отвращение, перевернул ногой одно из тел. На какое-то время я оцепенел, понимая, что вижу нечто, что могло появиться только сейчас…

Труп, перевернутый мною, не был таким как все. Он тоже подвергся нападению крыс, но и то, что осталось, впечатляло… Это уже не было человеком. Или, оно им было, совсем недавно, но успело измениться, и очень сильно. Я, дрожащими руками, достал бутылку с водой и, так и не сделав ни одного глотка, убрал ее обратно, хоть разом пересохшее горло требовало воды.

Очень мощные руки, поросшие густыми, рыжими волосами, заканчивались массивными когтями. Каждым из них было легко пробить грудную клетку обычного человека. Торс, весь покрытый шерстью такого же оттенка, что и на руках, но раздавшийся вширь и рельефно обозначающий перекатывающиеся бугры мышц. Резко выступающая вперед челюсть, с торчащими в мертвой ухмылке клыками. Нос, более напоминающий собачий, такой же широкий и занимающий собой половину лица. Уши, острые и вытянутые вверх, с кисточкой из волос на концах и приросшие мочками к черепу. Странно, но глаза мертвого нелюдя были на месте — они и сейчас словно светились желтоватым блеском вытянутых зрачков. В отличие от обычных, череп этого человека — человека ли? — не был выжжен изнутри.

Сглотнув, я опять поднес бутылку ко рту. Липкий, холодный пот, волной прошел по всему моему телу, и, тем не менее, я заставил себя остаться на месте и еще раз внимательно рассмотреть это чуждое земле создание. Он не был одет, только на бедрах еще виднелись остатки того, что, по всей вероятности, являлось когда-то штанами. Видимо, их владелец, уже не нуждался ни в какой одежде. В лапе монстра был вырванный кусок мяса, в котором я сразу определил часть человеческой руки — походило на то, что он собирался пообедать… Лишь случайность прервала это занятие. Я посмотрел в сторону. Возле трупа валялась стальная балка, с прилипшим к ней пучком волос. Догадка подтвердилась — череп нелюдя был размозжен, я не заметил это сразу только потому, что был слишком потрясен обшей картиной. Но, если так — значит, оно появилось здесь уже после того, как эти люди погибли?

Балка свалилась на него, когда монстр был поглощен тем, что рвал трупы на части… А если он не один? Если, подобные ему, теперь рыщут по городу?

Вопросы молнией сверкнули в моей голове, и я сразу стал оглядываться по сторонам, со страхом ожидая появления чудовищ. Но все было тихо, лишь ветер, по-прежнему, носил тяжелые облака, кружа их над городом. Теперь, какие-то, слишком большие крысы, не казались мне грозными — по сравнению с этим…

Я покидал этот район со смешанным чувством страха и непонимания. Если общая картина разрушения еще как-то укладывалась в рамки, то объяснения этому я уже не мог найти. Редко, очень редко, случалось что-то, что стряхивало с меня равнодушие и затрагивало весь мой организм. На этот раз это был как раз такой случай. И, очевидно, он оказался тем толчком, который был необходим, чтобы стряхнуть оцепенение в моей душе — пусть, хотя бы страхом. До меня как-то сразу дошло, что я могу стать таким же, а я не хотел. Но нужен был еще один толчок, прежде чем едва не завладевшее мною перерождение в зверя оказалось бессильным перед желанием остаться человеком.

Я обыскивал очередную свалку. Практически без отвращения и брезгливости, копаясь в том месиве, которое образовалось от смешения детских игрушек, кассет, белья, сувениров и еще бог знает чего… Это было все, что осталось после целого ряда торговых киосков, располагавшихся в подземном переходе.

Дорога, как таковая, уже не существовала — трещина в земле развалила ее пополам, открыв прямой доступ в переход. Вырванные плиты нагромоздились друг на друга, и я посматривал в их сторону, опасаясь того, что они могут съехать обратно. Обычно, в подземных переходах, встречались и продуктовые киоски… Откидывались прочь тряпки, ненужная бижутерия, женские сумочки и книги. Руки работали как заведенные — я торопился, боясь, что не успею обыскать все до угрожающего начаться в любую минуту, дождя. Мне попалась кожаная сумочка, и я, открыв замок-молнию, стал выкидывать ее содержимое наружу. Ключи, сигареты, носовой платок, косметичка, брелок с литым чертенком, записная книжка… Постепенно свирепея — никчемные предметы! — я отбросил ее в сторону. При рывке сумочка зацепилась обо что-то и повисла на ремешке. Вымещая свою злость, я шагнул к ней и снова отбросил ее вдаль.

Нога при этом соскользнула, и я съехал на низ завала, упав на спину. При попытке подняться ноги разъехались в стороны, и я снова упал, но на этот раз лицом вниз. Словно из потустороннего мира на меня устремились открытые глаза… С диким криком ужаса, не понимая — что же тут такое? — я попытался вскочить. Опять упал и опять увидел глаза. Я привстал на колени и руками раскидал в стороны все, что мешало мне рассмотреть, что же я обнаружил под собой.

Внизу было что-то стекловидное, абсолютно прозрачное и застывшее. Я видел сквозь него — или в нем, что было вернее — тело полуобнаженной девушки.

Оно хранило на себе все следы тех испытаний, которые ей пришлось перенести, прежде чем оно оказалось здесь. Я вздрогнул, настолько живой она мне показалась в тот момент. Казалось, достаточно лишь разбить это странное стекло и она выйдет на свободу… Что бы рассмотреть ее лучше, я поджег страницы из книжки и осветил ими гладкую поверхность. Девушка не мучилась — жидкость, попавшая сюда из взорвавшейся цистерны, залила ее мгновенно. На ее лице не успела отпечататься маска страха и ужаса, которую мне столь часто приходилось видеть в иных ситуациях. Нет, эта была только полуулыбка, словно она с нетерпением ждала избавления и, наконец, получила его. Кое-где ее кожа была потемневшей — я отнес это за счет жидкости, в которой она оказалась. Ее волосы разметались по сторонам, одна их прядь даже вылезла наружу. Я коснулся их с трепетом. Волосы, до того казавшиеся целыми, сразу рассыпались в прах, оставив в руке серую горстку. Я осветил ее лицо — мне стало не по себе от устремленного на меня взгляда. Откуда-то из глубин появилась жалость — чувство почти столь же забытое, как и все остальные. Я не сдержал звериного воя и с силой ударил кулаками об эту стеклянную твердь. Зачем? Зачем?! Слезы, непрошеные и нежданные, лились у меня из глаз. Я растирал их по грязному лицу, поражаясь их появлению не меньше, чем виду мертвой девушки. Зачем? Какая жестокая сила убила это юное создание, которому можно было еще жить и жить? И, вместе со слезами с меня стала спадать пелена до того мешавшая все видеть и слышать. Я снова рождался на свет, чтобы чувствовать чужую боль и чужое горе, чтобы снова стать человеком… Это было мучительно — вновь понимать все, что я так старательно старался спрятать. И это было возвращением из того состояния, в которое я едва не попал навсегда. Я не мог заставить себя покинуть этот переход, не хотел покидать девушку, чудившуюся мне не мертвой, а только уснувшей. Мне хотелось вырубить ее из плена, но я понимал, что делать этого не следует — если я не хочу увидеть, как милая улыбка сменяется страшным оскалом. Лишь, когда голод властно напомнил о себе, я поднялся и ушел прочь, дав себе зарок никогда больше не спускаться в этот переход и не смотреть на это тело… А на другой день, когда я уже иными глазами смотрел на все происходящее, я наткнулся на изображение на стене. Оно отпечаталось на здании, прямо на гладкой поверхности облицовочных кирпичей. Издали это походило на тени. Но никаких теней не могло появиться здесь — при постоянном отсутствии солнца. Меня это заинтересовало, и я подошел поближе. На стене, как на негативе отпечатались силуэты нескольких бегущих людей. Угадывался кто-то, прижимающий к себе ребенка, женщина, стремящаяся спрятаться под защиту мужчины… Наверное, они даже почувствовать ничего не успели, испарившись в мановение ока, и оставили после себя только этот след, который ни падающий пепел, ни дождь еще не успели стереть. Скоро не станет и его…

Я повернулся. Город, мрачный и мертвый, лежал передо мной. И в нем, населенном только тенями, оставался лишь один человек, едва не превратившийся в зверя. Я перенес это испытание, хотя был очень близок к поражению. К тому, чтобы потерять и память, и сам человеческий облик. Нет, это не означало, что я стал другим. Я просто вернулся к тому, кем и был раньше, но стал более суровым и хладнокровным, воспринимающим все настолько спокойно, насколько это, вообще, возможно. А главное — с четким и ясным осознанием того, что жизнь не кончена. Жизнь продолжается, не смотря ни на что… И возврата к безумию больше не должно быть никогда.

* * *

Проснувшись на другое утро, я ясно понял, что если в течение нескольких часов не найду для себя постоянный и надежный источник пропитания, рассудок, вернувшийся ко мне от потрясения, снова может меня покинуть. И тогда, рвущаяся наружу дикость окажется наверху, подавит и мой человеческий облик, и мозг. Жуткий пример подобного я уже видел — монстр, валявшийся среди руин. Я был почти уверен в том, что он появился именно так. Ни какие-то полусгнившие куски, ни грязная вода из луж, которую я до сих пор пил, больше не могли меня удовлетворить. Период дикарства закончился — оставив о себе на память все приобретенные при незавершенном перерождении, навыки и способности. Сила, зрение, слух — все это осталось со мной. И неимоверная выносливость, не присущая обычному человеку…

Теперь я знал, что хочу. Найти среди скопища бесформенных руин продуктовый магазин. Или слад. Или хранилище — все равно. Не бродить по развалинам бесцельно, но попробовать хоть как-то определить свое местонахождение, и, после этого, представив, как выглядел город до катастрофы, вспомнить, нет ли поблизости искомого… Даже если те были завалены под блоками и плитами, раздавлены и попорчены — это все равно было лучше, чем питаться чуть ли с помойки. Хотя, слово — чуть — здесь было уже ни к месту…

Теперь поиски и метания приобрели смысл. Я не бросался больше из стороны в сторону, а методично, шаг за шагом, вел поиск, надеясь на то, что в скором времени зрительная память подскажет нужный объект или ориентир, от которого я смогу установить, куда идти. В многомиллионном городе хватало магазинов — и именно тех, в которых я нуждался. Но попасть в них было очень непросто. Все они были надежно спрятаны и погребены под руинами. Их содержимое могло сгореть, быть затоплено или провалилось в пропасти, которых хватало на каждом шагу. Получалось так, что я, практически единственный обладатель всех этих богатств, не мог ими воспользоваться.

Даже всей приобретенной силы не хватало, чтобы приподнять многотонные плиты, открыть себе доступ в то или иное место, которое мне хотелось обследовать. И, хоть опыт часто указывал на нужные мне здания, стихия успела позаботиться о том, чтобы проникнуть в них я не смог никаким образом.

Я пользовался простой схемой, или решением. Найти широкую улицу или бульвар. На нем должно было располагаться очень много магазинов. Но обнаружить сам бульвар пока не представлялось таким простым делом, как я решил вначале. Все они — в смысле, весь город — стали похожи на россыпи каменных барханов, где здания были перемешаны с землей и железными конечностями в виде труб, арматуры, вывернутых и согнутых балок… К тому же, подземная волна изменила весь ландшафт до полнейшей неузнаваемости.

Город больше не был ровным — везде, где я только не проходил, он являл из себя сплошную череду сопок и холмов. Одни более возвышались над другими, и в этом было все их отличие. И такая картина простиралась во все стороны — достаточно было подняться на холм повыше, чтобы в этом убедиться лишний раз.

И все-таки, я обнаружил нужный мне ориентир. Хотя его могло забросить сюда воздушной волной или швырнуть взрывом — но я надеялся на то, что такую массивную и тяжелую конструкцию, почти целиком отлитую из бронзы, не так то легко можно отнести от того постамента, на котором она стояла. Я наткнулся на нее случайно — очередной дождь, от которого я прятался, обнажил полу засыпанные остатки, смыв скопившуюся грязь с рухнувшего истукана. Это была статуя одного из правителей прошлого, выполненная раз в двадцать больше его натуральной величины. Одним словом, останься она на месте — и о лучшем маяке нельзя было бы и мечтать. Я знал, что он был установлен на самом берегу реки, а неподалеку находился городской парк. На набережной и в парке ловить было нечего, но неподалеку от статуи находился крупный супермаркет, в три или четыре этажа, наполненный всем необходимым.

Я заходил в него всего один раз — слишком кусачие цены не позволяли стать его постоянным посетителем. Но я запомнил, что ассортимент здесь был отменный. Правда, как и во всех зданиях такого рода, там могло находиться множество трупов — но это уже был второй вопрос… У меня уже не было выбора. Или, преодолевая брезгливость и тошноту, я перешагну через них, или умру. Человек не знает, сколько в нем заложено терпения и способности, преодолевать трудности. Эта трудность уже не считалась мною одной из главных…

Как бы не было сложно передвигаться по искореженному городу, примерно через километр после того, как я увидел обломки статуи, я подумал, что нашел то, что искал. Уверенности не было — расстояние, пройденное мною, указывало на то, что пора остановиться и осмотреться. Будь это обычное землетрясение — мне было бы легче. Но все осложнялось тем, что по городу прошлась и подземная, и водяная волна. Плюс — воздушная, от ядерного взрыва. А еще толчки, ставшие стихать только в последние дни. Все это превратило город во что-то совершенно неузнаваемое. Как после всего этого оставались еще кое-где держащиеся стены, или уцелевшие дома — необъяснимо…

Я ходил практически по одному и тому же месту. Где-то под моими ногами должен был находиться тот пресловутый магазин, на который я так рассчитывал. Несколько часов усердных поисков ничего не дали — я не мог найти ни малейшей зацепки, что бы его обнаружить. И, как назло, споткнувшись, я вывернул ногой вывеску, усердно приглашающую, что ни будь купить. Покупать я ничего не собирался, но и взять даром — не получалось… Потихоньку мной стало овладевать отчаяние. Магазин был здесь, я это чувствовал. Но как в него попасть? На вершине холма, где я стоял, дул сильный ветер. Он носил обрывки бумаг, какие-то щепки и вездесущий песок. Правда, я уже не пользовался повязкой — песка стало намного меньше, чем в первые дни. Пыль попадала в глаза, и мне приходилось их сильно щурить, чтобы грязь не залепила их полностью. Счастья можно было попытать и в ином месте — таких крупных супермаркетов хватало в городе. Но, как их отыскать среди этого нагромождения… и как попасть, если и в этот я никак не могу найти дороги? Так, ничего не решив, я от расстройства не стал чего-либо предпринимать и остался на ночевку здесь же — под холмом.

Забираться под кажущиеся крепкими плиты, которые иногда образовывали нечто вроде шатра, если упирались друг в друга, я не рискнул. Один раз я уже видел, как такое сооружение без всяких видимых причин, начало крениться и свалилось, поднимая тучи пыли и придавливая все, что под ним находилось.

Вдобавок, в третий раз за один день, стал лить дождь. Он долго собирался, пару часов ветер носил тяжелые тучи, и вот они разродились крупными, темными каплями. Грязь, по-прежнему, падала с неба, словно в нем скопилась вся пыль, поднятая при взрывах и так и не упавшая обратно. Так и не найдя среди всякого хлама одного единственного, пригодного зонта, я стал таскать с собой кусок ткани, который натягивал на что ни будь, если оказывался на открытом пространстве и не мог спрятаться от воды подальше. Вот и сейчас, я вытащил его из-за пояса и принялся разворачивать, кляня и дождь, и пыль, и все, что со мной случилось… Хорошо хоть, что это был не ливень — разница меж ними была различима сразу. При последнем, никакая тряпка не смогла бы уберечь меня от хлеставших потоков. Но настоящие ливни были редко — всего пять раз за все время. И, каждый последующий был немного слабее, чем предыдущий.

От злости — опять неудача — я принялся расшвыривать всякий хлам, мешающий мне попасть в подобие убежища — сгоревший автомобиль с уцелевшей крышей.

Хоть в ней и не было стекол, но от падающей воды она могла спасти — крыша ее оставалось непроницаемой. Я взмахнул рукой, отбрасывая какое-то бревно, и рассек ладонь. Охнув от боли — бревно выскользнуло и ударило меня прямо в лоб, я подскочил, и, потеряв равновесие, покатился к подножию холма.

Удар был такой силы, что у меня потемнело в глазах. На какое-то время, потеряв представление о том, где я нахожусь, я присел и схватился за голову руками. Зажившая после полученных сотрясений, она опять стала раскалываться от боли, и мне уже не хотелось ни о чем думать, кроме одного — чтобы она оставила меня в покое.

Когда боль немного утихла, я увидел прямо перед собой тоненькую струйку пара. Уже не обращая внимания, ни на дождь, ни на то, что я сижу в грязи, протянул руку, желая проверить, что это такое. Ладонь ощутила тепло. Мне вдруг показалось, что если в магазине уцелел подвал — то это свидетельство того, что он находится здесь. Вроде того, что в нем, почему-то, должен находится газ, и теперь именно он в виде этой струйки пытается вырваться наверх. Хотя, как он не улетучился оттуда по прошествии такого количества времени? Не задумываясь обо всех этих вопросах, достал спички — я обнаружил несколько коробок, обыскивая одежду на свалках — и поднес руку к этому пару. Фантазия рисовала что-то очень интересное…

Большей глупости я еще никогда не совершал! Почему меня не предупредило мое чувство опасности — отдельный вопрос. Возможно, мой ушибленный череп перестал воспринимать сигналы, и теперь, за это, жестоко поплатилось все тело. Взрыв, последовавший вслед за моим движением, отшвырнул меня шагов на двадцать, и я потерял сознание, приложившись спиной о груду булыжников.

Хоть мысль оказалась правильной…

Это была тупая, совершенно необъяснимая, идиотская логика — и при всем этом она себя оправдала! Кое-как выкарабкавшись из-под обломков, я подполз к образовавшемуся отверстию. Целый день я потратил на то, чтобы отыскать вход в магазин, и теперь вход в него был передо мной. Темный, жутковатый, пахнувший не продуктами, которых я жаждал, а гарью и еще чем-то, не очень приятным. Там могло быть все… а могло не оказаться ничего. Здание сложилось всеми своими этажами и могло раздавить все так, что я бы не смог достать то, что искал, ройся я здесь хоть месяцами.

У меня не было ни фонаря, ни факела, и лезть в темноту отверстия приходилось наугад, не зная, что меня там ожидает. И все же я ликовал, всем нутром ощущая, что мои старания не напрасны. Возле выхода валялся оторванный вентиль газового баллона. Это на самом деле оказался газ — просто ушиб головы трансформировал знакомый запах во что-то вовсе невероятное. Почему баллон открылся именно в этот момент, когда я упал возле него — это узнать было уже невозможно. Но сам баллон действительно оказался возле входа в подвал и взрыв разметал все, что в него забилось, позволив мне туда проникнуть.

Это могла оказаться просто ниша, выемка — а я полз и полз внутрь, уверенный на все сто, что это именно то, что я так долго искал.

Провалившись в итоге куда-то в яму, отчего к моим шишкам добавилась еще одна, я почувствовал под ногами твердую поверхность. Я приподнялся — ничего. Поднялся полностью — тоже. Дрожащими от возбуждения пальцами чиркнул спичками о коробок — и без толку. Коробок попал в воду, и теперь мокрые головки напрасно тратились, одна за другой падая возле моих ног.

Только одна, после десятка безуспешных попыток, на пару секунд вспыхнула слабеньким пламенем, чтобы тут же угаснуть — но, за эти мгновения, я успел заметить тянущиеся стеллажи и ряды коробок на них. В полной темноте я сделал несколько шагов и, наткнувшись на стеллаж, принялся исследовать его содержимое вслепую. Руки нащупали несколько банок. Я догадался, что это консервы. Уже это оправдывало все мои труды — а ведь дальше должно было быть еще многое, из того, что я надеялся здесь обнаружить. А вскоре пальцы наткнулись на узкий и знакомый предмет, который оказался обыкновенной зажигалкой. От волнения я долго не мог найти крышку, которой она открывалась. Но потом, справившись с сердцебиением, все-таки добыл огонь.

При ее свете я увидел на стеллаже несколько обычных свечей — и через минуту их пламя осветило помещение, в котором я оказался. Это был подвал, на первый взгляд, почти полностью сохранившийся и не пострадавший так сильно, как обычно происходило со многими другими. Двенадцать широких шагов в ширину и до семидесяти в длину — света просто не хватало, чтобы увидеть все. Увидев на стеллаже несколько засохших кусков хлеба, я молниеносным движением отправил их в рот, даже не задумываясь о том, что они могут оказаться пропавшими — голод пересиливал здравый смысл. В любой из коробок, рядами высившихся возле меня была еда — но именно хлеб был мне нужен сейчас больше всего. И, все же, я старался себя ограничить в еде, хотя сделать это было очень непросто. Я не откусывал — отлизывал эти корки до того, что они превращались в тонюсенькие полоски. Лишь после этого они отправлялись рот, чтобы быть проглоченными. А когда я покончил с ними — то почувствовал такую невыносимую жажду съесть еще, что ни будь, что едва не сдержался, чтобы начать запихивать в себя все подряд. Чтобы заставить себя успокоиться, я сел на бетонный пол и сильно сжал голову руками. Я провел так около получаса, пока бешеное биение сердца не стало приходить в норму, и я смог более или менее трезво оценивать ситуацию, в которой оказался.

Прихватив со стеллажа еще одну корку, я стал медленно прохаживаться вдоль коробок, некоторые вскрывал, чтобы убедиться в том, что их содержимое соответствует надписям на этикетках. Это было что-то! Держа свечу в руках, я прошел с ней вглубь подвала, чтобы сразу узнать насколько далеко он тянется. Подземелье оказалось большим — в конце подвала был поворот, а от него отходила еще пара комнат. Все вместе это напоминало букву Г, только с сильно вытянутой ножкой. Возле поворота потолок не выдержал — там проход перекрывала массивная плита, сдавленная громадным весом всего здания. Но в целом практически все плиты перекрытия остались на своих местах и лишь в нескольких местах узкие трещины, протянувшиеся по потолку говорили о том, что с ними может случиться тоже самое… Но и тех помещений, что оставались не раздавленными, хватало, чтобы впасть в состояние ступора. Подвал был разделен на секции — всего семнадцать, если считать с теми, которые оказались, не совсем доступны, за поворотом. И почти каждый отсек был заполнен стеллажами, а на них, до самого потолка стояли ряды банок, консервов, мешки с крупами. Запас продовольствия был такой, что я мог пользоваться им несколько лет! Только срок годности того или иного продукта ограничивал их употребление. В нескольких комнатах все стеллажи рухнули на пол и все, что на них находилось, развалилось по комнатам и коридору, образовав целые залежи, по которым ходить, просто, не поднималась нога. В трех секциях продукты отсутствовали — на стеллажах лежали рулоны различных тканей и множество теплых одеял. Еще там было много ковровых изделий и искусственного меха в рулонах. Кроме того, я обнаружил еще одно ответвление в стороне — туда вела прикрытая дверь. За ней был еще один узкий коридор и две двери по обе его стороны. За первой — что-то вроде подсобного помещения. В нем стоял стол и пара табуретов, а так же, кое-какая мелочь — очевидно, для того, чтобы их хозяева могли здесь перекусить в минуты перерывов. Вторая вела в холодильник. Едва я справился с запорами, как в нос ударил такой мощный запах разложения, что от отвращения меня едва не вырвало. Я сразу захлопнул дверь, но еще долго невыносимый запах преследовал меня, пока я спешно выбирался из этого коридорчика в основное помещение. Выждав некоторое время, пока специально подожженная ткань не вытеснит своей гарью запах тления, я вновь зашел в тот коридор и уже более внимательно осмотрел подсобку.

В шкафчике, который я не заметил сразу, я обнаружил сумку с рыболовецкими снастями — похоже, что кто-то из рабочих собирался пойти на речку половить рыбу. Ни одежды, ни обуви, к великому моему сожалению я не нашел — возможно, эти предметы хранились в другом подвале, либо были завалены за поворотом, и доступа мне туда уже не было. В подсобке я увидел в углу несколько здоровенных топоров — видимо, ими разрубали мясные туши, которые сейчас догнивали за второй дверью. Хорошо хоть, что вход туда прикрывался очень плотно… Среди больших топоров было и несколько поменьше и совсем маленьких — я не знал, для чего. Так же нашлись ножи — около двух десятков, как мне показалось при неверном освещении. Они тоже разнились по своему виду и размерам, и могли мне пригодиться в дальнейшем. Кроме удочек и снастей, я нашел еще несколько ведер для воды, моток веревки — вещь крайне необходимую в моих скитаниях, а также камни для заточки ножей и топоров.

Скорее всего, это была часть одного огромного склада — ведь магазин торговал не только одними продуктами. А, может быть, я просто попал совсем в иной супермаркет… Я еще раз прошел по обоим направлениям и везде уперся в завалы, преграждающие мне дальнейшее продвижение. На мое счастье, мне повезло провалиться в подвал почти на его середине, в уцелевшую при землетрясении часть. По межкомнатным стенам, я определил, что это очень старый подвал — гораздо старше самого здания, над ним недавно возвышавшегося. Они достигали до метра в ширину — это объясняло, почему подвал выдержал такой удар стихии.

Я снова вернулся к лазу, через который проник в подвал. Его следовало укрепить, если я не хотел оказаться замурованным в этом хранилище, при каком ни будь, очередном толчке. Хоть стены и потолок убежища могли выдержать любой толчок, в отношении самого лаза этого было сказать нельзя.

Для этого следовало выбраться на поверхность и поискать подходящий материал.

Я вылез наружу и на какое-то время ослеп — после темноты подземелья, даже скудный свет, исходящий с сумрачного неба, казался очень ярким. Деревьев, из которых можно было соорудить стойки, поблизости валялось предостаточно.

Я сразу догадался захватить с собой топор, и теперь, вовсю орудовал им, подготавливая стволы для того, чтобы опустить их вниз. У меня не было пилы.

— это могло значительно облегчить работу. Что ж, приходилось довольствоваться тем, что есть. Я вбил в лаз около двадцати стоек — этого могло хватить при не очень серьезном землетрясении. Рассчитывать на то, что они выдержат, на самом деле, что-то, очень мощное, конечно, не приходилось. Второй шаг — это расширить его и сделать более удобный спуск.

— не вылезать же из подвала на четвереньках каждый раз, когда в этом возникнет необходимость.

Покончив с укреплением хода, уставший, я спустился вниз, и, довольный проделанной работой, а еще больше — тем, что осуществилась моя мечта, стал устраиваться на ночлег. Возле стеллажей было много деревянных ящиков — я составил их вместе, а потом накидал на них кучу одеял. Впервые, за столько времени, я мог скинуть с себя все те грязные лохмотья, в которых находился уже почти три недели. Правда, следовало еще отмыть грязь — но это я отложил на следующий день. Усталость давала о себе знать…

Среди ночи я внезапно проснулся — мне стало казаться, что стены начинают угрожающе пошатываться и падать. Привыкнув все время ночевать под открытым небом, я с трудом мог заставить себя остаться в закрытом пространстве. Но все было спокойно — здесь, в отличие от поверхности города, была абсолютная тишина. Просто за эти дни я привык к присутствию постоянной опасности для себя, и ощутить, что, наконец-то, могу заснуть, не боясь ничего — это было трудно… И, кроме этого, я всем своим существом наконец-то проникся, осознал — то, что искал — найдено! Убежище, дом, склад — как угодно! Радость была такой, что остатки сна слетели мгновенно.

Проснувшись, я не стал даже есть, а сразу принялся искать еще один выход — на тот случай, если первый окажется завален. На этот раз я соорудил несколько плошек — из тех консервных банок, содержимое которых я уже опустошил. Кусок подходящей ткани, немного масла из бутылки — они, чадя неимоверно, заменили мне быстро заканчивающиеся свечи. Высота потолка достигала четырех метров, и я не ощущал прогорклого запаха — дым поднимался вверх и там всасывался во всевозможные трещинки в плитах перекрытия. Ни одна из них не представляла собой чего-то серьезного — скоре всего, эти трещинки были результатом старости самого подвала, чем недавно прошедших толчков. В четвертой, от входа, комнате — если идти к повороту — я заметил самое настоящее вентиляционное отверстие. Я случайно поднес к нему плошку — и огонь, до того горевший спокойно, сразу стал сильнее — пламя взметнулось и едва не опалило мне руку. Видимо, образовавшиеся пустоты в рухнувшем здании где-то смыкались с отверстиями, ведущими наружу холма. Это упрощало многое — не нужно было ломать голову над вентилированием подвала. Мне это было только на руку — я уже думал, где соорудить что-то вроде очага, чтобы иметь возможность греть себе еду, а при холодах — поддерживать постоянную температуру. Я разложил прямо на бетонном полу небольшой костер и стал ждать. Мои надежды оправдались полностью — дым костра сразу поднялся вверх и очень быстро исчез в одной из трещин. Туда его втягивало словно пылесосом — вентиляция, хоть и не посредством электромотора, работала прекрасно.

Второго входа я не нашел. Настоящие были завалены, а тот, в который я провалился, образовался случайно. Но, обнаружилось нечто, что сжало мое сердце неприятным предчувствием. Стоя возле второго завала — противоположного тому, где был поворот, я увидел, как вверх уходит узкое отверстие. Несмотря на то, что попытка проникнуть в него, могла мне дорого обойтись, я все же решил разведать все до конца. Соорудив из ближайшего стеллажа и ящиков возвышение, с которого можно было достать до дыры, я ухватился за ее края и поставил впереди себя плошку с горящим маслом. Она сразу ярко вспыхнула — здесь тоже чувствовалась тяга. Извернувшись, я протиснулся в отверстие и сразу остановился, раздумав продолжать свое движение.

Это был второй этаж этого здания — или скоре первый, в котором ранее располагались торговые ряды. В отличие от подвала он был полностью сметен и раздавлен — лишь местами, упавшие плиты третьего этажа, не сдавили все до самого пола. Просветы были не более полуметра, но и этого хватало, чтобы увидеть, что здесь полно трупов… Запах не проникал в подвал, только благодаря все той же тяге — она выносила все куда-то на поверхность холма.

Не будь этого — находиться в подвале, было бы невозможно. Я спустился, отметив для себя, что отверстие не заканчивалось вторым этажом — при желании можно было попытаться проникнуть и выше. Куда оно вело, я не знал, но догадывался, что оно действует как труба, вытягивающая все с самого низа. Скорее всего, оно заканчивалось, где ни будь, на самом верху холма.

Но, когда я на нем стоял, то ничего не видел… Оставив это на потом, я спрыгнул назад.

Мне предстояло очень много работы. Благоустроить подвал, превратив его не просто в хранилище, а в настоящее убежище, где бы я мог спокойно отдохнуть и набраться сил перед будущими странствиями. Я сразу решил, что не стану замыкаться здесь навсегда, а использую этот склад как свою постоянную базу для поисков людей. Соорудить очаг, позаботиться о воде, о посуде, об одежде — забот хватало.

Всю вторую ночь над холмом гремел гром. Внутри подвала он еле слышался, но, когда я подполз к отверстию, то едва не оглох — так сильно раздавались раскаты. Молнии сверкали над городом, а потом пошел ливень — такой же, какой затапливал все подряд, и мог идти до нескольких часов кряду. Мне стало не по себе — вдруг вода попадет теперь в склад и зальет все, что сейчас представляло такую ценность! Вход в отверстие располагался несколько выше подножия холма — за счет того, что вся земля в округе была поднята подземной волной и не осела назад, на ту же высоту, на какой она была до волны. Дождь хлестал яростно, превращая все в жидкую грязь.

Несколько таких мощнейших ливней — и очень скоро от города останутся только невзрачные бугры и пригорки. А пройдет пара лет — и уже никто не сможет сказать, что здесь когда-то был громадный мегаполис, населенный несколькими миллионами людей.

И все же, дождь меня напугал. Мне стало так жаль своих новоприобретенных сокровищ, что я сразу решил отложить все дела на потом, а вначале навести порядок на стеллажах и, по возможности, повыше поднять все, что могло пропасть в первую очередь если бы вода прорвалась вовнутрь. Заодно я стал их сортировать по принадлежности и датам употребления. Ведь, хоть они и хранились в постоянной температуре, но не могли лежать вечно. Мне следовало знать, что можно есть, а что стоит выбросить в первую очередь.

Подземные толчки разбросали немало коробок и стеллажей — работы хватало.

Одна секция была полностью наполнена пакетами с крупами — и, в частности, с расфасованной мукой. Это меня крайне обрадовало — я умел печь хлеб и надеялся, что в скором времени смогу сделать себе лепешки. Кроме муки, в мешках, стоявших в этой секции, была насыпана гречка, горох, фасоль — и еще около двадцати наименований, некоторых из них я даже не знал, и потому решил, что они привезены к нам, откуда-то с жарких стран. Надписи на мешках подтверждали мое решение. Вторая секция была составлена из стеклянных банок — как больших, так и маленьких. Тут присутствовали и овощные, и фруктовые консервы, соки и варенья, маринады и сироп. Даже если бы я не нашел среди сыпучих, нескольких мешков с сахаром, то одно только содержимое этих банок полностью могло удовлетворить все мои потребности в сладком. Но были и коробки, где хранились конфеты. Это был самый скоропортящийся продукт, и сохранить его можно было только в очень прохладном месте. Склад, надежно изолированный от поверхности, ощутимо отличался от нее температурой, которая составляла внутри около плюс семи-восьми, градусов. Скорее всего, таковая здесь должна была быть всегда. Кутаясь в одеяло, я перебирал коробки, укладывая их на стеллажи, а заодно придумывал, как буду отделять одну из секций — а лучше, две — для жилья. Это было необходимо, чтобы прогретый воздух не попадал в остальные комнаты и не сокращал срок хранения продуктов. Да и мне самому требовалось больше тепла — не ходить же в подвале постоянно одетым, в этой грязной и пропахнувшей потом и кровью шубе.

В подвале были не только продукты. Там же, где я нашел одеяла, находились несколько упаковок с флаконами различных шампуней, гелей, кремов и всего прочего, что составляло бы набор для целого отдела, торгующего таким вещами. Разумеется, там было и мыло — я смог наконец-то отмыть свои руки от грязи.

На одном стеллаже я обнаружил коробки, где находились лекарства. Вот было радости! Целый ряд ящиков, укомплектованный лекарствами. Здесь присутствовало очень много различных наименований, о многих из которых я не имел ни малейшего понятия. Но те, которые были мне известны, уже не могли оказаться лишними. В городе, полностью лишенном, каких либо средств защиты, это было даже главнее еды. Любая травма, любая болезнь, не остановленная вначале, могла привести только к смерти. А с помощью этих коробок я получал очень серьезный шанс уцелеть, в такого рода неприятностях.

Еще одна, очень нужная находка — это стеллаж со швейными принадлежностями.

Я вначале не обратил на него внимания, не заметив среди ткани и одеял. Там в изобилии лежали всевозможные нитки, пуговицы, иголки и прочая мелочь, без которой теперь так сложно было обойтись. А в подсобке, под столом, оказалось большое ведро, целиком наполненное длинными гвоздями. Я еще не знал, для чего они могут пригодиться, но на всякий случай залил их маслом.

— чтобы не ржавели. Гвозди были очень крепкие — скоре всего, даже не современные. Как и откуда они вдруг появились в этом магазине — это уже осталось загадкой. Но я чувствовал, что рано или поздно потребность в них возникнет.

Перебирая все это богатство, я подумывал и о другом. Рано или поздно, мне придется полагаться на себя, а не на этот склад, так кстати найденный мною под холмом. Все могло испортиться, сгореть, быть залито водой или быть раздавлено… и тогда от голодной смерти могли спасти только руки и ноги.

Но и руки и ноги, к этому времени должны были научиться сами добывать пищу для тела. Хотя, я пока не представлял, что можно найти в развалинах города, чтобы заменить этим сокровища подвала. Разрушенный город не внушал оптимизма — за все время моих странствий я очень редко видел что-либо живое — в основном, это были либо крысы, или одичавшие кошки и собаки.

Встречи с ними заканчивались ничем — обе стороны решительно и бесповоротно избегали друг друга. Я опасался слишком крупных серых тварей, боясь их численности. А кошки сами удирали от меня со всех ног, явно понимая, что я стану смотреть на них не как на домашних любимиц… Что касается собак, то те были не лучше крыс — если бродили по развалинам не в одиночку. Стая крупных и клыкастых созданий представляла собой силу, с которой нужно было считаться. Правда, встречи с ними были редки, а потом, вообще, сошли на нет — вероятно, все они покинули город в поисках пищи. Ну а встреча с людьми… Я не особо обольщался — раз за такое количество времени, нигде, ни в одном районе, я не встретил ни одного живого человека, то надеяться на то, что это произойдет сейчас — наивно. Нет, конечно, не могло быть так, что из всего многомиллионного города — да что там, всей страны, уцелел только я один! Хотя, все мои скитания убеждали меня в том, что доля истины в этом есть, и немалая… Есть ли они, эти уцелевшие люди?

Увы, в этом магазине не было отдела, торгующего оружием. А если и находился — он был для меня недоступен. Вспоминая монстра, найденного мною среди груды человеческих тел, я не мог не представлять себе, что встреча с таким красавцем станет для меня очень печальной — если мне нечем будет от него отбиться. И, на этот раз, какая-то железная труба, не могла решить проблемы. Чуть обжившись, я стал искать, из чего изготовить то, с чем можно было бы без опаски бродить по городу, а возможно — и далее…

Тем не менее, в подвале было оружие. Прежде всего — те самые топоры. В умелых руках они представляли собой грозную вещь — но вот только руки у меня не были предназначены для разбивания чужих голов. Мне никогда раньше не приходилось поднимать их на человека. И, если не считать случая с кошкой — то и на зверей. Я выбрал из топоров один, не слишком большой, и, промучившись почти весь вечер, более или менее правильно обломал ему обухом другого, слишком широкие края — так, чтобы лезвие стало более узким и удобным. При этом я отбил себе все пальцы! Тщательно заточив его на бруске, я нашел снаружи подходящее деревце, обтесал его и изготовил топорище. Я сделал его несколько длиннее, чем обычно. Теперь, таким топором, можно было действительно, кого ни будь убить! Но одного топора мне показалось мало — я принялся за изготовление копья. Для этого пригодился один из широких ножей — все равно, пользоваться им по предназначению было трудновато. Да и что резать таким гигантом? Зато, как лезвие для копья, он подходил прекрасно. Один только вид такого оружия мог напугать кого угодно — древко было почти с мой рост, плюс сантиметров сорок очень крепкой и острой стали. С этим копьем не стыдно было выйти и на медведя — если таковые вдруг появятся среди руин! Специально расколов костяную рукоять, я вставил ручку лезвия в дерево, пропилив его, соответственно, заранее. Под металл я подложил пару шайб — чтобы при ударе сталь не ушла вглубь древесины. Впрочем, на ноже, к облегчению моей работы, находился ограничитель в виде небольшой, шаровидной чашечки. Он уперся в древко и таким образом не давал всему лезвию никуда соскочить.

Залив все сваренным из костей, клеем, и, накрепко обмотав тоненькой бечевой, я высушил копье возле огня. Я попробовал испытать его на бросок — пролетев двадцать шагов, копье пробило дерево, росшее неподалеку от входа в подвал почти насквозь. Я потом с большим трудом смог вытащить его обратно… Завершило мое вооружение два ножа. Один, используемый именно как нож, а второй, приличных размеров — вроде короткого меча. Пришлось для обоих сшить из ткани и обрывков найденной кожи, ножны. Теперь я мог смело бродить где угодно, не опасаясь встречи почти ни с кем. Хотя, если задуматься, оружие, мне и раньше, как-то и не требовалось…

Раз отпала проблема поисков еды, то появилась масса свободного времени, которое я теперь мог использовать, на что ни будь другое. Следующим моим шагом в деле благоустройства подвала стал очаг и стены. Я натаскал в убежище кирпичей, предварительно собирая их отовсюду. Вместо цемента послужила глина — я надеялся, что когда в очаге станет постоянно поддерживаться огонь, то она засохнет и закаменеет, а не рассыплется, что было вполне вероятно. Выбрав среди комнат две, которые я решил использовать как жилье, я стал возводить стену, ограждающую склад от этих секций. Работа была долгой и нудной. Покончив со стеной, я навесил на проходы по несколько одеял и, таким образом, тепло, которое стало появляться в жилом помещении, не стало попадать в остальные комнаты.

Третья секция — та, в которую я попал вначале, стала промежуточной. Там был сделан подкоп — я теперь мог, лишь немного пригибаясь, выходить наружу по крутой лестнице, вырубленной прямо в земле. Хоть выход и представлял собой просто слегка увеличенный лаз, но и для него потребовалось придумать двери — чтобы никто не мог проникнуть в подвал во время моего отсутствия.

Для этого прекрасно подошла дверца от автомобиля. Я укрепил ее на ремешках, и теперь она даже стала открываться, как настоящая. Еще несколько пожертвованных одеял внутри и специально натянутая грязная тряпка снаружи — и дверь была готова. Теперь, не зная о том, что здесь вход, никто бы не смог его увидеть. Я и сам, отойдя от лаза на пятьдесят шагов, уже не различал, где просто мусор, а где хитро спрятанный выход.

Еще одна задача — вода. В подвале нашлись две больших бочки. В одной хранилось масло. Мне пришлось перелить содержимое из нее в бутылки — я собирал их очень долго, по всему периметру холма. Зато, освободив бочку, я мог теперь использовать ее как хранилище для воды. Когда придумал, как греть воду — стал устраивать себе что-то, вроде ванны и парной, одновременно. Вторая бочка была пустой, и ее я решил наполнить питьевой водой — чтобы не лазить за ней постоянно в гейзер, или, какую ни будь, лужу. Но эта проблема тоже быстро отпала — примерно в полукилометре от места, где я поселился, я наткнулся на небольшое озеро. Прямо посередине его фонтанировал гейзер. Вода была слегка теплой и довольно чистой.

Наверное, он бил откуда-то из большой глубины. Вода не успевала засориться всем, что лежало на берегах. Я пробирался прямо к центру и, дождавшись, пока начнется очередной выброс, подставлял ведро.

Когда подсохли кирпичи у очага, я испытал его — и, на мою радость, глина не растрескалась, а застыла, как литая. А, положив на боковые стены, несколько стальных прутьев — получил жаровню. Теперь я мог смело готовить на ней все, что угодно. А найти подходящую посуду среди обломков и руин — это не составляло особенных трудностей. Правда, вся она была помята или расколота. Но и среди всего этого мусора я нашел пару подходящих сковородок, несколько различных кастрюль и чайник. Ложки я вырезал из дерева — это оказалось совсем не сложно — если не учитывать, сколько времени это у меня заняло.

После всех этих забот, пришло время привести в порядок себя самого. Нагрев воду в ведрах, на очаге, я наполнил ею свободную бочку и стал мыться. Я не жалел ни мыла, ни шампуни — пена лезла из бочки во все стороны, а я нежился в горячей воде с блаженством бегемота, попавшего в родную стихию.

Найденной бритвой я соскоблил многодневную щетину и при неверном свете светильников довел бритье до логического конца. Как ни странно, но я умудрился ни разу не порезаться — хотя опасной бритвой брился в первый раз в жизни. Постепенно, по мере удаления бороды, на меня, из обломка зеркала смотрело совершенно чужое лицо… Пара шрамов, полученных неизвестно где, складки под глазами и несколько новых морщин… А более всего, впечатляли волосы — длинные, уже лежащие на плечах, и, какого-то, ненормального, светлого, вовсе не присущего мне, цвета. Они перестали быть моими — я всегда имел волосы обычного, русого оттенка. Эти же стали светло-серыми, или, скорее, стальными и даже отливали металлическим блеском. А, может, мне это только казалось при бликах огня. Я покачал головой — перемена была разительной. После купания и последующего натирания всех моих болячек целебными мазями, все мои шрамы и раны стали очень быстро сходить. Хватило пару дней, чтобы самая долго мучившая меня ссадина на руке — после того как я обварил ее в кипятке — прошла, не оставив и следа. Вернее, следов-то хватало — и руки, и все тело были изукрашены ими в достатке.

Подходила к концу вторая неделя с тех пор, как я нашел склад. Уже была изготовлена грубая мебель — из обломков досок и древесностружечных плит.

Пара скамеек — чтобы не таскаться с одной, по всем углам. Два табурета — они не особенно требовались, но я, увлекшись мебелью, заодно сделал и их.

Те, которые имелись в подсобном помещении, мне использовать не хотелось… Обновил и свое ложе. Я решил, что уж его то следует соорудить, как можно тщательнее, чтобы не так болела спина на жесткой постели. Вновь были перебраны все ящики — я расставил их поплотнее и сбил гвоздями. У меня не было молотка, но его с успехом заменял маленький топорик. Им приходилось так часто орудовать, что я стал в итоге засовывать его за пояс. Иногда я практиковался в том, что время от времени метал его в дерево — оно так и превратилось в своеобразную мишень. Как бы не были скромны мои потуги, попасть в цель, но раз за разом я стал замечать, что мне это удается делать все лучше. На ящики я наложил доски плашмя, на них.

— ковры и одеяла. Так, как я не жалел ни того, ни другого, то в итоге моя постель стала выше чуть ли не в двое. Зато я, все-таки, выиграл в том, что она стала немного мягче. Увы, но о матрасах или о том, что могло их заменить, мечтать не приходилось. Я подумал, что было бы неплохо положить на нее пару шкур, какого ни будь, крупного зверя… Но какие звери могли водиться среди этих руин? Я еще не знал, насколько я недалек от истины…

Следующим шагом стала одежда. Хоть я и сидел практически все время внутри подвала, но о том, что буду много времени проводить вне его стен — не забывал. Подвал дал мне возможность отдохнуть и отмыться от многодневной грязи, а, самое главное, полностью ликвидировал угрозу голода. То, в чем я ходил, уже невозможно было одевать. Вся в клочьях, дырах, пропахшая потом и в грязных разводах… В том месте, где у подвала был поворот, я едва не провалился вниз — там оказалась трещина, очень глубоко уходившая вниз. Я сбросил туда факел, и он пролетел около двадцати метров. Дальше трещина суживалась и смыкалась. Скорее всего, там, когда-то, уже была яма, и землетрясение лишь открыло ее. Я был этому только рад — проблема мусора и его выноса отпала сама собой. Теперь я все лишнее сбрасывал туда, а заодно стал использовать эту трещину, как уборную.

Хоть подвал и стал для меня полем чудес, но, если чего-то, в нем было с избытком, то многое отсутствовало совсем. Одежды не было — и с этим ничего поделать было нельзя. Зато, хватало ткани, из которой ее можно было сшить.

Но одними руками, без швейной машинки… тяжело, к сожалению. Все получилось по принципу — неладно скроен, но крепко сшит. Самое нижнее белье я изготовил из мягкой ткани — фланели. На изготовление ушло времени почти столько же, сколько на все остальное. Потом сшил штаны и легкую куртку. Их я сделал из более крепкой ткани — шерсти, смешанной с чем-то. В куртке использовал множество вкладок из гобеленов — если бы меня, кто ни будь, увидел, в этом наряде, то или долго смеялся, или, потерял дар речи от изумления. Но я считал, что получилось красиво. Верхняя куртка и штаны.

— из искусственного меха. Теперь я был одет и экипирован гораздо лучше, чем до того, как впервые попал сюда. Из различных тканей я сшил грубоватый свитер и еще одни легкие штаны — на запас, и, чтобы было, что поддевать в холодную погоду. Разумеется, я не старался изготавливать все слишком сложно — напротив, все мои куртки и штаны были очень упрощены. Вместо молний и пуговиц я старался все заменить пропущенными резинками — так было легче и проще. К тому же — запас всей швейной фурнитуры позволял мне экспериментировать как угодно, и с чем угодно.

Наибольшую трудность представляла обувь. Что-что, но вот ее, шить вручную, было мукой. И, как назло, я не смог найти на улицах ничего, что мог бы обуть. Все было погребено слоями постоянно падающего пепла и залито смерзшейся грязью. От лодыжек и до колена я сделал меховые лосины, а на сами ступни пришлось использовать рукава от моей же шубы. Уже к ним приспособил по паре слоев от ковра. Получилось что-то вроде меховых сапог.

Ноги сразу перестали мерзнуть. Правда, это было не совсем удобно, но выбирать не приходилось. Завершило мой гардероб создание меховой шапки и перчаток. И, если первая получилась еще кое-как, хоть на что-то похожей, то перчатки — хуже всего, что я до сих пор делал. Но и ими я гордился, как если бы это было изделие искусных мастеров… Правда, одевать их, а тем более, работать, было не совсем привычно.

Я критически оглядел свой наряд. Нелепо подогнанная, сшитая из кусков и вовсе не столь удобная, как могло показаться на первый взгляд, вся моя одежда являла собой нечто невообразимое. Я был похож в ней на медведя и обезьяну одновременно. Завершал сходство капюшон — я умудрился сшить и его. Если я одевал его на голову, то, ручаюсь, на расстоянии в двадцать шагов, эта одежда могла смутить кого угодно. Увы, но разжиться нормальными, хорошо подогнанными вещами, мне было негде. Я не оставлял надежды проникнуть на второй этаж и как следует там покопаться. Но пока, это оставалось на потом…

Однажды, когда я собирал дрова для своего очага, я откопал среди грязи ручные часы. Несмотря на все перипетии, и то, в каких условиях они находились, часы продолжали идти. Полная водонепроницаемость обеспечила работу механизма — мне на радость. Я сразу посмотрел на календарь…

Не смотря ни на что, в памяти сохранилась дата, когда все началось. Если верить часам — а сомневаться в их качествах не приходилось — я жил среди руин уже двадцать девять дней. Начиная с того момента, как все началось…

Для того чтобы случайно не оказаться без учета времени — до находки часов я об этом, как-то и не думал — я нарисовал на свободной стене календарь.

Пройденные дни и недели стал отмечать черточками мелка. Теперь, даже если я потеряю часы или собьюсь с точной даты — этот календарь поможет мне ее узнать.

Вместе с сытостью и покоем пришло состояние уверенности в своих силах. Я стал гораздо более спокойно воспринимать окружающий меня мир, обеспеченный десятками стеллажей с консервами, крупами и прочими съестными припасами, что позволяло мне не беспокоиться о пропитании. По крайней мере, их могло хватить на срок, более чем достаточный, чтобы я успел придумать, чем это все заменить. Конечно, когда ни будь, это могло стать проблемой — но не сейчас. На мою удачу, практически все, что я обнаружил в коробках, имело очень большой срок хранения. Супермаркет не позволял себе торговать несвежими продуктами…

Теперь, когда я покончил с основными задачами, я мог присесть у очага и, не торопясь, обдумать все свои действия на будущее. Прежде, чем отправляться куда-либо, надо было хоть в общих чертах представить себе, куда идти и что, собственно, могло случиться. Что произошло? Что так сильно исковеркало этот город и всю прилегающую к нему территорию? Менее всего это походило на войну. На ядерный конфликт, после которого не осталось ни побежденных, ни победителей. По крайней мере, все, что приходилось об этом слышать, как-то не соответствовало увиденному. Да и радиация, невидимая и неощутимая, уже давно отправила бы меня вслед за теми, кто сейчас находился под завалами и землей… Громадный метеорит? Как то, не верилось, что его не смогли вовремя заметить и не предупредить… Хотя, такое вполне укладывалось в схему. Правительство могло просто умолчать факт такого явления, чтобы без спешки и паники укрыться самому. Но, если даже власть сумела бы сохранить в тайне такое событие, то любители, которых во всем мире предостаточно, вряд ли бы стали молчать. А заткнуть рот тысячам заинтересованных граждан не так то просто, как может показаться на первый взгляд. Не только у нас в стране есть астрономы, и не везде власти столь всемогущи… Глобальное землетрясение, потрясшее всю планету целиком и чудовищно изменившее ее лик?

Возможно… Это уже объясняло все — но только не появление монстра! Вот тут я уже терялся, разом утрачивая всю свою уверенность. Объяснить такое мне было не под силу, так же, как и слишком уж крупных крыс. Хотя крысы все же были более привычны. Об их собратьях не раз уже писали — вроде того, что видели их, размерами с некрупную собаку, в подземельях метро. Но, лично я, когда выбирался наружу, таких что-то в подземелье, не заметил.

Они могли оказаться рядом. А могли — за тысячи километров отсюда. Люди… И какие они теперь? Пережившие ужас и кошмары первых, самых страшных дней.

Оголодавшие и покрытые увечьями, умирающие от голода и холода. Где-то там могли бушевать эпидемии и болезни, которые теперь некому было лечить. А выжженная и изуродованная земля, да еще накануне суровой зимы — это еще один неумолимый убийца, способный без особых хлопот добить тех, кто уцелел в первые минуты… Как мне их найти, и как связаться с ними? И, одновременно думая о том, что мог бы помочь многим, я опасался, что набредшие толпы сметут и подвал и меня вместе с ним…

Новые условия диктовали и новые расстояния. Век, когда многие километры, запросто можно было преодолеть на транспорте, минул… и неизвестно, когда он вернется. Если вернется вообще. Блуждания по руинам дали мне четкое представление о том, сколько времени требуется, чтобы пройти хотя бы один километр. Три часа, если все в порядке и нет особой нужды никуда сворачивать. Раньше бы я прошел его за двадцать минут… Но в городе, где прямой дороги больше не существовало, это было еще неплохо. Что же творилось за его пределами, я пока не знал, но предполагал, что там будет несколько лучше. Все-таки, там не было остатков зданий и такого множества коварных ловушек, в которые так легко было угодить. В мире, где больше не было телефонов и электричества, все стало отброшено на много лет назад… Мне хотелось немедленно идти на поиски, но я опасался оставить склад, спасший мне жизнь. Даже отойти от него, всего на несколько шагов, я не мог — не в силах был заставить себя потерять холм из виду.

А на улице, тем временем, заметно похолодало. Я выбирался из подвала и сразу ощущал, как обжигающе холоден и колюч ледяной ветер. Но это было единственное, что говорило о том, какое сейчас время года. Все также не падал снег, почти не застывали лужи на земле, даже, наоборот — в некоторых озерках вода, если не была горячей, то и не становилась слишком холодной.

Я объяснял это внутренним теплом, достигающим поверхности из глубин — и сурово сжимал брови, догадываясь, что добром это не может кончиться. Еще хватало мест, где огненные языки вырывались наружу — правда, их стало на много меньше, чем было в начале. Зато ветер… При дыхании пар вылетал изо рта, а лицо стягивало маской. По моим прикидкам, мороз достигал не менее двадцати пяти-тридцати градусов. И опять столкновение таких различных температур воздушных масс и земли, в итоге создавало пар, превращающийся в непроницаемый туман. Сумрак — небо так и не прояснилось, продолжало давить мрачными, непроницаемыми тучами — усиливался мельчайшими каплями, видимость пропадала, если не совсем, то очень сильно. В нескольких шагах все сливалось в белесую пелену, и разглядеть что-либо, сквозь нее, было невозможно. Я старался это время пересидеть внутри подвала.

И все же, я не мог оставаться в нем вечно. Прожить в моем арсенале, складе — я называл его по разному — можно было сколько угодно… Но не всю жизнь.

Мне предстояло выйти и попытаться разведать местность. И, если уж и не найти никого, то хоть иметь представление о том, во что превратился город и насколько далеко тянутся разрушения и провалы, как в нем, так и за его пределами.

Я стал готовиться к этому со всей тщательностью. Сшил из крепкой ткани мешок, который приспособил для ношения на спине. Заполнил его продуктами — из расчета, на несколько дней. Взял в основном самые питательные и легкие банки, только жестяные — стекло могло не выдержать моих прыжков и разбиться. Взял плоскую бутылку с коньяком — среди продуктов нашлось и спиртное, на всякий вкус. Тут присутствовал и ром, и виски, и джин, и водка. Но я никогда не был особым поклонником крепких напитков, предпочитая всему обычную воду. Коньяк был положен из соображений скорее необходимости, чем удовольствия. Мешок был укомплектован и небольшой походной аптечкой. Увы, но я не знал, что нужно брать в первую очередь — многие названия были мне неизвестны. Возможно, я оставлял дома то, что могло пригодиться, и брал вовсе ненужные лекарства. Но бинты и мази я взять не забыл, так же, как и средства от простуды и несколько шприцев с обезболивающими — в них я немного разбирался. Помогло то, что я работал когда-то спасателем. Умение оказать первую помощь всегда входило в наши обязанности, жаль только, что более подробное обучение не успело завершиться — я потерял работу и с тех пор был вынужден искать ее по всем краям и городам нашей, в прошлом великой, а теперь разоренной страны. И работу — любую, вроде той, какую исполнял совсем недавно. Я несколько лет был строителем — что помогло мне так быстро и качественно оборудовать мой подвал.

Прикинув, все за и против, я еще раз подумал, что мне повезло… Хотя, назвать везением то, что я упал с высоты в пропасть и лишь чудом, не на дно, а в трубу — еще вопрос. Но я был жив… А все, кто спасался рядом со мной — мертвы. Скорее всего, то, что я вылез наружу после многих часов блужданий в темноте, спасло меня, от какого-то, губительного для всего живого, излучения — только этим можно было объяснить то, что я не видел никого живого. Те, кто уцелел при землетрясении и наводнении, спасся от взрывов и огня, не выдержали чего-то еще… И, очень вероятно, что выжженные глазницы и черепа — как раз свидетельство именно этого. Но ведь не все? Кто-то, как и я, мог оказаться под руинами и завалами, и только потом, когда все кончилось, выползти наружу! Но я пока их не видел…

* * *

Можно ли к этому привыкнуть? Не рвать на себе волос, не резать вен, не броситься в пропасть, чтобы покончить со всем раз и навсегда? Сознавать, что во всем мире нет больше никого и ничего… А если кричать — то крик твой будет услышан лишь ветром. И только пепел и песок станут внимать твоим словам. Порой накатывало отчаяние… Я выходил на поверхность, с тоской смотрел на мрачные картины, простиравшиеся во все стороны от моего холма и, опустив голову, убирался обратно, в тишину и надежность подвала.

Там, занимаясь чем угодно — шитьем ли, рубкой дров, приготовлением пищи, пытался так измотать себя, чтобы уже ни какие мысли не посещали меня, кроме тех, что посвящены только насущным заботам.

Когда становилось совсем невмоготу, я одевался, закидывал за спину свой походный мешок, брал в руки копье и, плотно затворив входное отверстие за собой, отправлялся, куда глаза глядят. Я многое запомнил по своим прежним скитаниям, но с тех пор все изменилось. Пока я находился в убежище, земля еще не раз вздрагивала, старые пропасти сменились свежими, а те, которые я знал — напротив, пропали. Да и невозможно было запомнить все расположение тогда, когда я был полностью поглощен только поисками еды. Кое-что, правда, отложилось — чисто автоматически. Я приходил куда-то, и убеждался в том, что я здесь уже был.

Звериная память говорила об этом. Она так и не пропала во мне окончательно, вместе с теми изменениями, о которых я уже упоминал.

Понемногу я стал отваживаться отходить все дальше и дальше — только так можно было надеяться на то, что я кого-нибудь встречу, кому повезло так же, как и мне. Но все было тщетно. Кроме звуков моих шагов да постоянно дующего, порывистого ветра, ничто не нарушало спокойствия и мертвой тишины руин.

На первый взгляд я мог обеспечить себя всем. Город давал такую возможность, и с этим трудно было не согласиться. Но в том-то и дело, что все, что было разбросано среди холмов, уже было надежно упрятано, многократно повторяющимися слоями пепла и песка, сцементировано грязью и залито водой. Увидеть, хоть что ни будь — это уже было довольно проблематично. Все стало очень похоже — один холм сменялся другим, руины продолжались руинами. А устремленный вдаль взгляд натыкался на свинцово-серые тучи, сливающиеся с горизонтом. Впрочем, и сам горизонт располагался не так уж и далеко — всего, какой-то, десяток километров.

Смог или пылевая туча, продолжающая висеть над городом, никуда не делась.

Нужен был очень сильный ураган, чтобы ее прогнать, или, хотя бы сделать не такой плотной. А, может быть, уже ничто не могло избавить меня от этого нависающего мрака…

Сам выход в город был сопряжен с трудностями именно из-за этого. То дождь, то туман и падающий пепел, мешали правильно ориентироваться. И было очень неприятно и жутко бродить по городу, когда даже мой холм вдруг внезапно пропадал в темноте — я сразу прекращал все свои поиски и устремлялся обратно, страшась больше всего на свете потерять его из виду. Заблудиться в катакомбах можно было проще простого. И, если бы не моя прекрасная зрительная память — это уже могло случиться не раз.

Поражало полнейшее отсутствие зверья. Даже крысы, и те, словно вымерли в одночасье. Ни птиц, ни кошек, ни собак — ничего… Я был один, среди этого мира мертвых… И я искал — долго и упорно. Но что можно было обнаружить, если придерживаться все время расстояния не более километра от холма? Мне нужно было решаться предпринимать дальние походы.

Пришел день, когда я отважился не вернуться в подвал на ночь. Скорее, это получилось случайно, чем осознанно. Не так уж я и боялся заночевать в обломках, благо такого опыта у меня было немало. Да и ночь назвать ночью можно было лишь отчасти — она ничем существенным не отличалась от дня.

Или, вернее, от тех сумерек, в которых все находилось. Только часы, спрятанные в плотно сшитый мешочек и носимые на груди, указывали на смену дня и ночи. Прежде, чем покинуть подвал, я решил установить, хоть какой ни будь, знак, который бы стал мне указателем, именно на мой холм, а не на многие другие, столь похожие друг на друга. Он не мог, конечно, просматриваться отовсюду, но пригодился бы на расстоянии доступной видимости. Я поднялся на самую вершину, где поставил длинный шест, с привязанной к нему тряпкой, и укрепил его всем, что попало под руку.

Случайный порыв ветра не мог его стронуть, ну а от урагана все равно бы ничего не помогло. Я надеялся, что он будет служить мне ориентиром в моих вылазках. Сытый, отдохнувший, подлечивший свои раны, я был готов к скитаниям среди мертвого города, но на этот раз я знал, что мне есть куда вернуться, и куда идти, если в этом возникнет необходимость. Вряд ли мой шест, мог бы быть заметен на очень далеком расстоянии… Скорее, это было дополнительным средством самоуспокоения.

Первый поход был на восток. Я знал, куда иду, потому что среди всяческого снаряжения рыболова, отыскал несколько компасов. У меня не было основания им не доверять, кроме того, я проверил их самым простым способом — выложил в ряд и каждый повернув на несколько градусов. Все они строго вернулись стрелками на север, и лишь один крутился во все стороны, куда не поверни.

Его я выбросил. Правда, когда я надел на руку один из тех, которые считал работоспособными, мелькнула шальная мысль — а тот ли север он показывает?

Что, если в результате катастрофы, полюса земли сменились?

В первый раз я честно отошел на расстояние видимости своего холма, но зато, на другой день, решил продлить свои поиски на более длительное расстояние. Местность вокруг была настолько изрыта оврагами, приподнята холмами и затруднена провалами, что придерживаться прямого направления было невозможно. В итоге я просто забрался так далеко, насколько считал, что мне может хватить припасов в заплечном мешке. Получилось два дня туда, и два — обратно. Разведка на восток ничего не дала — руины, руины, и снова руины. Сколько схватывал глаз — сплошные холмы бывших многоэтажных, и не очень, домов, нескончаемо возвышались впереди и по обе стороны от моей тропы. Под ногами взлетала и опять осаживалась пыль, ветер дул то в спину, то в лицо, а вместо солнца светились жутковатые облака. Иногда что-то, похожее на молнии, прорезало их, на миг, озаряя своим сиянием весь город.

Но такое бывало редко. Я совершил несколько длительных вылазок, понемногу начал осваиваться в бескрайних руинах. Но теперь, по прошествии многих дней после того дня, все они покрылись почти беспрестанно падающими хлопьями, и все стало одного удручающего буро-красного цвета. Хлопья были невесомы, сухими на ощупь. Больше всего они были похожи на свалявшуюся пыль, а может, и являлись таковыми. Они застилали все сплошным ковром, мгновенно взлетая и перемещаясь от слабого ветерка. Следов на таком ковре не сохранялось. Зато, когда шел дождь, эти хлопья сразу становились скользкими и жирными. Наступив на них, можно было сразу упасть — так скользки они были.

Еще более, заметно, усилился холод. Сейчас должно было быть, примерно, начало второго месяца зимы. Если соотносить ее с тем, что показывали мне мои часы. Я боялся даже представить себе, какой силы могли быть ледяные ураганы, если бы не тепло, подогревающее город снизу. Но то же тепло могло погубить и тех, кто прятался сейчас, где ни будь, в подземельях — так же, как я сам, в подвале.

Я не мог согласиться с тем, что повезло уцелеть только мне. Даже, если погибли миллионы. Ведь были еще города, громадная территория всей страны, другие государства, наконец. Но, если кто-то остался жив… какой будет эта встреча? После того, как я откопал в подсобке, мясной отдел — мне все же пришлось, сжимая нос от тошноты, выволочь наружу гниющие куски и сбросить их в ближайшую пропасть — я нашел в нем еще несколько стальных крюков и топоров. Выбранные ножи и топор с длинным топорищем я всегда брал с собой. Для топора я сделал ременную перевязь и носил его за спиной, а широкий, тяжелый нож за поясом. Еще один, поменьше, с узким длинным лезвием был запрятан в рукаве. Добавляя к этому копье, я чувствовал себя настолько вооруженным, что уже не так боялся — именно тех, кого так старательно искал. Я не хотел признаваться себе в том, что это припасено именно на случай встречи с человеком…

Подступающая ночь не отличалась от дня ничем — все ограничивалось легкими сумерками, позволяющими видеть окрестности так же ясно, как днем. И я решился.

Я хотел дойти до края города и посмотреть, что там. Так же, как здесь, или, все же, не столь удручающе. И я понятия не имел, сколько мне для этого придется блуждать. Вполне возможно, дорога могла занять несколько дней, а то и больше. Расстояние ограничивалось только запасом продовольствия, находящимся в моем мешке. Местами попадались бьющие в небо гейзеры, состоящие из воды, грязи и пара. Нередко вздыбленный асфальт или плитку прорезала трещина, порой доходившая до нескольких метров, и мне подолгу приходилось искать то место, где бы я мог, без опаски в нее провалится, перешагнуть или перепрыгнуть ее. Повсюду валялись остовы сгоревших и покореженных автомобилей, сохранившиеся стволы деревьев, на которых не осталось ни единой ветки. Они торчали верхушками вверх и будто прорезали задевающее их небо. А небо… Оно не менялось. Словно сверху навис и парил гигантский студень, из которого свисали бахромой влажные и грязные космы. Опустись оно чуть ниже — и я никогда бы не смог вернутся обратно…

Я нередко менял свой путь, увлеченный отсветом дальних пожарищ, или, еле заметных, костров, но всякий раз оказывалось, что это только следы стихии.

Горели какие-то хранилища с горючим. Горел газ, вырывающийся из подземных недр, чадили сырым дымом остатки деревянных сооружений.

Компас меня все равно подвел — или же я где-то стукнул его так, что он перестал показывать верное направление. Впрочем, я и так не старался ему слишком доверять, полагаясь больше на запоминающиеся предметы. Но их всех было столь много, что я, в конце концов, запутался… Вернуться назад предстояло по своим же следам. Не в смысле — именно следам, а, руководствуясь теми местами, где я проходил. Это не позволяло сделать петлю или крюк, чтобы сократить расстояние — иначе я мог бы подолгу кружить на одном месте. Если бы эти проклятые тучи хоть немного поднялись над городом — тогда бы я смог ориентироваться гораздо лучше!

Только очень внимательно рассматривая эти катакомбы, можно было догадаться о том, что там-то и там-то была улица, а там — широкий бульвар. Здесь, возможно, — перекресток, а далее — жилой квартал. Впору было создавать карту города — хотя, это уже не было городом…

Проехать по катастрофичным последствиям землетрясения невозможно было и на танке — а я, с упорством и даже упрямством, шел и шел вперед — туда, куда меня вело и любопытство, и просто желание хоть что ни будь понять. Восток ли, юг — все равно. Картина повсюду была одинакова. Над всем этим нависло столь безрадостное небо, на удивление прекратившее поливать меня своей грязной изморосью, что от одного его вида хотелось сесть и тупо смотреть перед собой… От постоянно дующих, холодных ветров, на губах появилась простуда — а я, как назло, не взял с собой ничего именно против этой напасти. Хотя одного жира могло хватить, чтобы обезопасить меня от ветра.

Опыт подобных странствий появился у меня лишь потом.

В одном месте я наткнулся на разбитый автопарк — здесь стояло более сотни автобусов, больших и не очень, множество других автомашин, спецтехники — и все это было свалено в одну грандиозную кучу, словно это не внушительная техника, а детские игрушки, разбросанные шаловливой рукой. Но это были не игрушки… В очень многих я видел останки шоферов, кое-где — пассажиров.

Автомашины были навалены практически друг на друга, в иных местах образуя завалы, по несколько этажей кряду — тогда нижние оказывались сплющенными от многотонной тяжести. Я принялся обходить это кладбище стороной — даже на фоне всеобщего запустенья от него веяло жутью…

В другой раз я попал на строительную площадку, и, как ни странно, на ней уцелело гораздо больше, чем где ни будь в другом месте. Несколько жилых вагончиков, оставшихся от строителей, были почти полностью придавлены упавшим башенным краном — я ясно видел, как громадный крюк вонзился в одно из жилищ и пробил его насквозь. Кое-где — покореженные тачки, в которых развозят песок и землю, рваная одежда. Это походило на котлован — будущий фундамент большого дома. Теперь он был словно сплющен, а края его сильно обвалились. Все, что находилось возле — попало внутрь этой ямы. Скорее всего, там были и люди…

Почти на самом краю, на боку, лежала опрокинувшаяся фура — она вся сгорела, и ее содержимое рассыпалось по всей территории этой стройки.

Преимущественно — стекло самой различной формы и цвета. Даже многодневные осадки не смогли закрыть его полностью — так много его рассыпалось на земле сплошным ковром. Мне пришлось его обойти по кругу — иначе я рисковал, сам свалится в эту яму. Волей-неволей, приходилось наступать на содержимое этой фуры. Под ногами хрустело битое стекло — я сразу слегка паниковал, меняя направление и выискивая более безопасную дорогу — моя самодельная обувь не была приспособлена для острых граней. Но в земле — я лишь образно называл это землей — было так много всевозможных вещей, соприкосновение с которыми порвало бы в клочья любые ботинки. Приходилось только обречено вздыхать и продолжать движение, заботясь лишь о том, чтобы повреждения не были слишком сильны. На крайний случай, я нес за спиной еще одну пару меховых сапог. Непогода ли, непрестанный дождь или снег, перемешанный с пеплом, песком, и еще неизвестно чем — наступить можно было на что угодно. Если бы было тепло, светило солнце — здесь все давно бы покрылось жесткой коркой. А так ноги только утопали в этом месиве, и при каждом последующем шаге, предыдущий словно истаивал — грязь сразу заполняла след и создавала видимость нетронутого места. Да, по своим следам я вряд ли бы смог вернутся обратно… Стараясь, все-таки, запоминать особо приметные руины, я шел вперед. Никогда раньше мне не доводилось видеть ни ураганов, ни наводнений, ни вообще, каких либо стихийных бедствий, по масштабам сравнимых этому. Нет, конечно, бывало что-то — я участвовал в спасении людей во время оползней и наводнений, но такое…

Было очень непривычно молчание. Нет, всяких посторонних звуков все-таки хватало — шум воды, треск поленьев, гул, доносящийся из-под земли, взрывоподобные раскаты гейзеров… Но не было других — чириканья птиц, жужжания насекомых, обрывков разговоров. Словно на уши был надет специальный глушитель, не пропускавший эти звуки. И тогда становилось жутко — нет, не от вида мертвого города, а именно — от тишины. Бороться с ней было нечем…

Я не был в подвале восемь дней… За четыре я добрался до края — или мне так казалось, что края — города, а потом почти тем же маршрутом, вернулся обратно. То, что мне хотелось представить как край, было еще сильнее и беспощаднее уничтожено, чем центр. Я считал свой подвал центром, потому что определить, где истинный не представлялось возможным. Там не осталось вообще ничего, настолько все было перемолото, перекрошено и рассыпано одним сплошным ковром. Он тянулся до пределов видимости, теряясь на горизонте. Идти по этой пустыне мне не хотелось. Там, где мне посчастливилось найти пристанище, было гораздо спокойнее, чем в этой жуткой долине. На обратном пути я наткнулся на озеро, наполненное до самых краев человеческими телами… Кажется, я дико заорал, и бросился бежать, не разбирая, куда и зачем. Испуг прошел так же внезапно, как и проявился.

Что-то четко отпечаталось в мозгу — ну и что? Успокойся… это только лики смерти. И я вернулся, и уже действительно спокойно обошел это озеро, удивляясь лишь тому, как могло получиться, что они все нашли здесь свой конец? Может быть, они пытались найти здесь укрытие от летящих отовсюду обломков, может, спасались от языков пламени или удушающего газа — а он нашел их здесь?.. А потом вода, скопившаяся в результате дождей, затопила эту яму, превратив ее в общую и холодную могилу? В отличие от тех мест, где я обитал, здесь земля прогревалась гораздо слабее. Середина озера была застывшей, и во льду ясно угадывались очертания немыслимым образом перекрученных рук и ног. Виднелись оскалы оголенных зубов, тоска и боль в застывших зрачках… От озера исходило мрачное притяжение, словно оно не хотело меня отпускать, заманивало в себя, обещая вечный покой взамен моим скитаниям и нарастающему отчаянию…

Я поднялся на один, особо высокий холм, и осмотрелся. Безрадостная картина простиралась вокруг. Холмы, холмы и снова холмы. Дома, снесенные и рассыпавшиеся в прах. Улицы, ставшие ущельями, а весь город — хаосом. Стоя на вершине, я охватывал взором большую площадь, намечая для себя новый маршрут. Я запоминал те приметы, которые могли помочь мне запомнить нужное направление и не затеряться среди общего однообразия. И нигде: ни вблизи, ни в самой дальней дали — ни единого движения…

Эта жутковатая находка, на какое-то время отбила у меня желание бродить по руинам. Зрелище, увиденное в застывшем озере, не предназначалось для слабонервных. Вмороженные тела вставали у меня перед глазами, и я долго не мог успокоиться, меряя шагами, размеры склада, в который вернулся после путешествия. Лекарства против этого не было. Я мог бы начать заглушать все алкоголем — но, полнейшее отсутствие тяги к спиртному, не давало мне такой возможности.

Созерцая блики огня, исходившие от очага, я напряженно пытался представить себе очертания города — с тем, чтобы моя следующая разведка не оказалась бесцельным блужданием по развалинам. Если и искать кого-то — то хоть знать, где? Идея, посетившая меня, могла прийти в голову еще многим — и подобный подвал должен был стать убежищем для других. Но в том-то и дело, что такая удача, как видимо, оказалась далеко не рядовым явлением.

Сметенные дома образовывали непреодолимые завалы, сквозь толщу которых невозможно было проникнуть ни в какой подвал. И, не всякий подвал мог уцелеть при таком чудовищном сотрясении почвы, какой происходил в день катастрофы.

Ответа на этот вопрос не было. А метания по подвалу, больше напоминающие раздраженного тигра в клетке, приводили меня к тому, что я вновь собирался и покидал убежище, стремясь исследовать город во всех направлениях.

Недалеко от холма я нашел ручей — его не было, когда я уходил в первый раз. Вода, вытекающая откуда-то из-под земли, оказалась пригодной для питья. Я оградил ручей камнями и сделал над ним навес — от продолжавшего падать пепла и песка. Для этого подошла брезентовая накидка от автомобиля.

Она сохранилась потому, что сразу попала в воду. Я бы не смог ее обнаружить специально, но один из толчков выбил землю у меня из под ног, и я, падая и стараясь за что ни будь зацепиться, ухватился руками именно за край этой ткани. Поняв, что это такое, я потратил немало времени, чтобы вытащить брезент из лужи, так как его порядком завалило грязью. Было ясно, что если падающий пепел и песок будут опускаться на землю такими же темпами, то через примерно полгода от города не останется даже следов. Но, если мне не казалось, подобные высыпания становились несколько реже.

Чтобы упорядочить свои поиски, был необходим чертеж. Хоть я и запоминал все, где проходил, со временем, какие ни будь, мелочи, могли пропасть из внимания. У меня не было бумаги и карандашей — но зато были ровные, побеленные стены подвала. Уголек из очага оставлял на них прекрасно различимые следы, и я принялся наносить на стену тоненькие штрихи.

Разумеется, центром рисунка стал мой холм и все, что находилось поблизости. Восточная сторона, куда я отправился в первый раз, стала приобретать какие-то формы — хотя и там оставалось много белых — на самом деле, белых — пятен. Я нарисовал озеро, каменную пустыню, по которой не рискнул идти, пометил несколько, особенно запомнившихся, холмов. Теперь я мог через большой промежуток времени опять пойти туда — и уже знать, где буду проходить, чтобы не заплутать среди подъемов и спусков каменных россыпей.

Пока я отдыхал от похода, привел в порядок освещение. Так, как свечей было немного, я предпочитал пользоваться плошками, в которых горело масло.

Масла мне должно было хватить надолго, а ткани, из которой я нарезал лоскуты и укладывал в плошки взамен фитиля — на еще большее время.

Разумеется, они мало напоминали собой керосиновые лампы, не дающие столько чада, но другого света у меня не было. Я только добавил к уже имеющимся, еще несколько — чтобы иметь возможность не ходить с одной, по всем закоулкам склада. Там же, где я жил, свет обеспечивал очаг. Он и прогревал помещение, и освещал его.

В следующий раз я направился на север. На этот раз идти было несравнимо тяжелее. Здесь было гораздо больше трещин в земле, больше всяких скрытых разломов и предательских ям. Приходилось проверять все опасные места древком копья, и лишь потом делать следующий шаг. Что меня заставляло идти? Я не мог, не хотел даже допустить мысли о том, что я остался один…

Но одной встречи я не хотел. Память очень отчетливо удерживала в себе сцену с, изъеденными крысами, людьми, и тот, единственный, почти неповрежденный труп — тот, который не мог называться человеческим.

На смену морозам пришла оттепель. Она не выражалась в таянии снега — он просто отсутствовал. И не в капании сосулек — их тоже не было. Нет, это было видно по более теплому ветру, вдруг прекратившему свои ледяные наскоки. На этот раз он дул с юго-запада, в отличие от другого, несущего стылость и дожди — северного. Он слегка подталкивал меня в спину, и я, обрадованный такой сменой погоды, уверенно пробирался сквозь руины вперед.

Этот ветер подсушивал многочисленные лужи, ходьба по которым доставляла столько неудобств. Моя обувь лучше годилась для снега, чем для влажной поверхности.

Дорога на север проходила мимо центра города — настоящего, как я себе представлял. Я старался запомнить все, что фиксировал взгляд — когда ни будь, это могло пригодиться. Чем ближе я подходил к центру, тем яснее виднелось, что разрушения, пронесшиеся над городом, здесь были чуть слабее, чем в тех местах, где я обитал, тем более, по сравнению с востоком и тянущейся там пустыней. Уцелевших домов не было — как и везде. Но сохранилось много стен, и было не понять, почему они устояли, когда все остальное здание сложилось грудой у их подножья. Многие стены накренились — они могли упасть в любой момент, и я старался обходить их на расстоянии.

Издалека я услышал шум. Заинтересовавшись, я свернул от выбранного направления, и стал приближаться к тому месту, откуда он исходил. Это не было новым явлением — подобное ему, я уже видел раньше в своих скитаниях.

Но этот отличался своими поражающими размерами.

Водяной столб, высотой в несколько метров, бил вверх и рассыпался на тысячи мельчайших капель, которые зонтом падали вниз, создавая фантастическую картину. Гейзер — иного определения этому явлению я не мог подобрать — был толщиной с фонарный столб. Вся поверхность земли возле озера была влажной и слегка парилась — вода из гейзера падала горячая! Я осторожно опустил руку в воду и сразу ее отдернул — едва не обжегся. На первый взгляд в этой воде не было никаких примесей. Мне не хотелось, чтобы она оказалась не безобидной, и несла в себе, какую ни будь, растворенную дрянь. Я зачерпнул немного воды чашкой, подождал, пока она остынет, а потом опустил туда руки и несколько минут наслаждался теплом. С кожей ничего не происходило — видимо, нагрев и выброс воды был обусловлен какими-то подземными причинами, наподобие тех, которые заставляют работать гейзеры Исландии или Камчатки… И эта вода, поднимающаяся с больших глубин, была чистой. Он имел цикличность — несколько выбросов до середины дня, потом затишье и вечером еще пара шумных выбросов. Каждый продолжался около десяти минут — не более. После этого фонтан исчезал — так, как будто его и не было. Вода в озере, образовавшемся при падении воды, успокаивалась и на некоторое время замирала. Она быстро остывала и из-за этого, над поверхностью, было постоянное испарение.

Я наблюдал за гейзером долго — все равно, мне нечем было заняться. Когда вода достаточно остыла — я рискнул искупаться в ней, и не пожалел! После тесной бочки здесь было, где развернуться, кроме того, не нужно было опасаться, что она опрокинется, и я упаду на мокрый бетонный пол. Вода понемногу уходила — она впитывалась в отверстия в земле и просачивалась обратно, туда, откуда появилась. Но всосаться полностью она не могла — из-за большого количества. А, кроме того — ее выбрасывалось так много, что поверхность возле гейзера уже сильно напиталась ею, и с каждым разом озерцо становилось чуточку больше…

К самому центру, откуда бил фонтан, вела дорожка из нескольких крупных камней, выброшенных наружу при землетрясении. На территории города, таких просто не могло быть — из-за их величины. Я, перепрыгивая с одного на другой, приблизился к самому месту выброса — там просматривался водоворот, темный и бездонный. Это было неприятно, и я поспешил вернуться обратно — на берег. Глубина озерца не превышала моего роста — но, со временем, когда гейзер наполнит всю котловину, он мог стать большим водоемом.

Пить ее было можно. Она имела слегка солоноватый вкус — лишнее подтверждение того, что вода поднимается с больших глубин и при прохождении различных пластов обогащается минералами. Во всем этом было только одно, что несколько приводило меня в трепет — само его существование. Оно лишний раз подтверждало, что где-то там, на недоступных глубинах, куется новое, еще более страшное бедствие. Хотя, пример той же.

Исландии, где гейзеры работали уже сотни лет, показывал, что это вовсе не обязательное явление. После купания все тело стадо как бы невесомым — я смыл усталость вместе с грязью и теперь чувствовал себя значительно лучше.

Все мои ссадины и раны полностью зажили и от соприкосновения с горячей водой лишь слегка чесались. Возможно, это было воздействие тех самых солей.

Мне стало многое понятно. В городе, обойди его хоть вдоль и поперек, людей нет. И все же, я не хотел успокаиваться. Признать себя последним — из живых — на это нужно гораздо больше смелости, чем все время встречать мертвых. Трупов уже почти не было видно — их занесло пеплом, заилило грязью и перемешало с обломками зданий.

Тропа все дальше уводила меня на север. Прошло еще два дня, после того, как я наткнулся на озеро Гейзера, как глаз уловил знакомый пейзаж. Я уже был здесь когда-то — память сразу подсказала невероятную картину чудовищного обрыва. Я захотел еще раз увидеть его, и стал протискиваться сквозь каменные глыбы, оставшиеся от какого-то многоэтажного здания. Хоть и сложенное из кирпича, он не устояло, как и все подобные, а рассыпалось вдребезги, и теперь его останки возвышались над округой метров на восемь в высоту и не менее пятидесяти в окружности. Все это довольно условно называлось холмами. Они могли иметь сквозные проходы, и, наоборот — быть наглухо забиты землей. Но и те дыры, и отверстия, которые еще оставались, становились в скором времени недоступны. Их заносило пеплом и песком.

Город постепенно, медленно и верно, становился похож на бесконечную цепь больших и малых бархан. От настоящей пустыни его отличало лишь то, что песок, устилая его ковром, быстро твердел и схватывался коркой. Его не сносило ветром и не сдувало с вершин.

Я стоял у самого края. Как и раньше, я сильно боялся высоты — и хватался за выступающую над провалом плиту. Она могла упасть, как и многое, что уже отправилось в бездну. Но пока, ее зарытый в землю конец, надежно держался.

Здесь многое изменилось. Почти все, что находилось поблизости от кромки обрыва, уже рухнуло. Край стал более наклонным и изъеденным широкими рваными язвами от уже упавших в пропасть пластов. Не хватало лишь хорошего ливня, чтобы почти все, что еще держалось, последовало вслед за всей кромкой. Мягкие породы — глина и песок, вымытые водой и не выдерживающие тяжести руин, сползали в пропасть. И внизу теперь возвышались такие же холмы, какими они были здесь. Дно провала заметно приблизилось, а кромка отвесной стены, наоборот, опустилась вниз. Но и сейчас, расстояние, отделявшее меня от нижнего мира, составляло не менее шестидесяти-пятидесяти метров. И вряд ли оно могло уменьшиться еще на много, скорее всего — метров на десять, по максимуму. Подо мной уже находились твердые породы — я не мог определить, какие, потому что не был силен в геологии. Но то, что это камень, а не глина, уже различал.

Мне повезло. Погода улучшилась настолько, что даже серые тучи, висящие над головой, словно чуть приподнялись. Я мог рассмотреть остатки города, находящегося вдали, более отчетливо, чем в тот раз, когда попал сюда впервые. Были заметны большие озера — по размерам очень походившие на настоящие, а не получившиеся в результате землетрясения. Но, может быть, эта была просто вода, которая попала туда из подземных пустот, и, провалившейся в никуда, реки. Возвышались остовы зданий — все напоминало такую же картину, какая была и здесь. Отсюда было видно, что город, как бы продолжающийся в провале, одним краем упирался в темную полосу, сильно похожую на лес. Скорее всего, это и был лес — только расстояние не давало возможности различить отдельных деревьев. И, наверняка, ураганный ветер, пронесшийся везде, повалил множество из них, что образовало сплошные буреломы. Внизу тоже не было видно снега. Скорее, наоборот — если у меня, на том плато, на котором я находился, встречались замерзшие лужи, а порой и небольшие водоемы, то там я не увидел ни одного такого. Хотя, утверждать с полной уверенностью, было нельзя.

Я увидел хвост самолета, рухнувшего с поднебесья на землю. Он почти полностью ушел в нее — скорее всего, попал, как раз в момент, когда она разверзлась. Я вспомнил, как мелькали крохотные фигурки — точки в огненном небе… Я осматривал провал очень внимательно — искал место, где его высота была бы более полога и ближе к поверхности города, лежащего внизу. Я еще не знал, нужно ли мне это, но думал о том, что рано или поздно, я рискну спуститься туда и продолжить свои поиски на дне этой, невозможно глубокой ямы. Хотя, вряд ли это можно было назвать ямой…

После осмотра провала я опять отправился на восток. Я решил пройти вдоль обрыва столько, на сколько мне хватит продовольствия в мешке. Через несколько дней — а картина обрыва не менялась и была всюду одинаковой — я вышел к краю города… моего города, а не того, который все еще продолжался внизу.

Какой-то, неимоверно затхлый запах, хлюпанье, шумные вздохи… Такое впечатление, что вздыхала огромная жаба, то втягивая, то выпуская из себя воздух, загаженный испарениями болот. Это и было болото — без края. Оно начиналось от самой оконечности руин, и уходила далеко вдаль — туда, где небо сливалось с землей. Вся восточная окраина города постепенно переходила в низменность, а та, в свою очередь — в чавкающую и покрытую зеленоватой ряской, воду. Невозможно было даже представить себе величину этого затопленного водой пространства — что на восток, что на юг, оно терялось вдали. Я мог только подозревать, что где-то неподалеку болото съезжало в провал — об этом говорили шумные всплески и гул падающей земли.

Если где-то и будет со временем подходящий спуск в низину — то, скоре всего, что здесь. Как вода еще не ушла туда вся — понять было сложно. Над болотом висело сплошное облако, мутное и белесое. Оно даже было мрачнее, чем небо, к которому я привык. Облако сливалось с ним, и получалось светлое пятно на фоне взгромождающихся друг на друга туч. Я провел возле его берегов одну ночь — и уже сразу по возвращении в подвал пожалел об этом.

Моя неугомонность сослужила мне плохую услугу — я заболел. И, по всей вероятности, чем-то серьезным. Едва я вернулся домой, как почувствовал слабость и последующий озноб. Не помогало даже тепло очага, возле которого я сидел.

В аптечке было полно лекарств — но я не знал, какие мне нужны и старался употреблять только хорошо знакомые, от простуды. Но, похоже, что у меня была не простая простуда. Мне не был известен мой собственный диагноз. Я старался ограничиваться тем, что мне хорошо известно — вроде аспирина или, чего-либо, еще более безобидного. А чаше вообще предпочитал чай, заваренный на зверобое или на чабреце — запас лекарственных трав в аптеке был достаточно солидный. Меня лихорадило дней семь — а ночью, наоборот, приступы озноба сменял жар. Тогда все одеяла, которыми я укрывался, летели на пол. Внутренности ныли — словно я долгое время катался телом по камням.

Кое-как, приготовив себе ужин, я с трудом его съедал — аппетит пропал совершенно, а затем вновь прислонялся головой к холодной стенке и так сидел в полудреме и ожидании неизвестно чего…

Постепенно до меня стало доходить очевидное. Тех, кто остался в живых, столь мало, и они так далеко отсюда, что на их поиски я могу потратить всю свою жизнь… И еще больнее стало сознание того, что катастрофа неминуемо пронеслась не только здесь. Моя семья… Мы были разделены тысячами километров, преодолеть которые сейчас я бы не смог и за годы странствий. Я успел отвыкнуть от них, почти всегда находясь на работе вдалеке от дома.

Возвращение почти всегда становилось праздником — на короткий срок, после которого начиналась новая командировка. Но тогда я хоть знал, что всегда смогу вернуться туда, где меня ждут. А что могло ожидать меня теперь?

Ужас, который я пережил, не оставлял надежд ни на что…

Моя болезнь не отступала — но и не усиливалась. Ощущение слабости в членах стало привычным, и я стал подумывать, что это последствия облучения, под которое я когда-то попал. Только я не знал, какого? Одно только воспоминание, ядерного гриба, вознесшегося до облаков, говорило о том, что это более чем реально. А ведь было еще и какое-то свечение — в самом начале. Но, кроме слабости и перепадов температуры, со мною больше ничего не происходило. Я, напротив, заметил, что у меня стало острее зрение. Как бы не было темно — хоть днем, хоть ночью, я настолько привык к этим сумракам, что улавливал малейшие оттенки — и мог безошибочно распознать очень далекие предметы…

Перелом наступил сразу — я проснулся утром и вдруг понял, что болезнь закончилась. Она просто ушла, оставив меня в покое. И в то же утро у меня прорезался зверский аппетит. Я плотно позавтракал, потом, через всего пару часов снова поел — и уже окончательно почувствовал, что силы ко мне вернулись.

Здоровый человек — не больной. Мне стало скучно сидеть в убежище, и я выбрался наружу. Здесь ничего не изменилось — все то же, низко висящее, хмурое и холодное небо. От того тепла, которое продержалось всего пару дней, ничего не осталось. Вновь дул пронизывающий ветер, опять песок и пыль летели в лицо, что напомнило мне о необходимости выходить с повязкой.

Я вернулся в тишину и уют подвала.

Заняться мне было нечем — порядок в убежище был наведен еще до болезни и теперь только поддерживался мною. Воду в бочки я наполнил до предела, топливо, для очага, заготовил. И теперь мог смело покидать склад, и идти — куда мне вздумается.

Мои маршруты пролегали в основном на север и восток. Запад и юг оставались неисследованными. Восстанавливая по памяти географию области, я вспомнил, что на юге — но не так уж и близко — должна находится горная цепь, всегда покрытая снегом. До нее было не меньше ста километров, пролегавших по широкой долине. В ней была пара небольших речушек и редкие участки, поросшие зарослями кустарника или деревьев. Ближе к подножию хребта, местность менялась — там начинались леса. Я один только раз был там — когда строил загородный дом для одного из нуворишей. Бригада провела в той местности около месяца, прежде чем мы свернули все работы и не вернулись на постоянную базу возле города. Там было очень красиво… Где-то в горах протекало несколько рек, подпитывающих потом, на равнине, основную, широкую и полноводную, которая недавно пересекала весь город. Видимо, в горах тоже было немало разрушений — раз вода, питавшая реку, пропала совсем.

Вряд ли все могло остаться в том же состоянии, в каком находилось до Того дня… Я хотел посмотреть, что творится там, где ложе реки встречается с областью города. Так же ли, дно остается безводным, или вода вновь стала поступать в него с равнин?

Конечно, идти по битым камням, скрученному железу, тротуарной плитке и прочей мешанине из всего, в придачу со стеклом, обрушенными деревьями и еще много чем — не самая приятная дорога. Но другой у меня, все равно, не имелось. Да и я сам, как-то уже наловчился находить самый оптимальный вариант, и теперь искусно лавировал меж холмов, экономя силы и энергию для дальнего перехода. По моим предположениям, эта разведка могла продлиться не меньше недели.

Я остро жалел что так и не нашел настоящей обуви. Мои самодельные сапоги быстро разлезлись, и мне пришлось шить новые. На этот раз я постарался сделать к ним хоть какую-то подошву — из автомобильной покрышки. Это оказалось чрезвычайно трудно, но результат себя оправдал — я перестал беспокоиться за то, что они постоянно промокают. Но одно приобретение сразу компенсировалось другим — в них ноги стали скользить. И, пока я не догадался обжечь низ ступней, постоянно падал на землю. Лишь после того, как я сделал насечки и слегка оплавил подошвы, ходить стало намного легче.

Мое оружие постоянно было со мной. Топор висел на перевязи, за спиной, вместе с мешком. Копье в руках — я им пользовался как шестом, чтобы перепрыгивать через большие рытвины и ямы. Лезвие, отточенное до острия бритвы, было зачехлено — я не хотел, чтобы оно подвергалось воздействию постоянной сырости. На привалах я доставал точильный камень и наводил на нем острие копья не жалея сил. Той же процедуре подвергались ножи и топор.

В конце концов, я так приловчился их точить, что мог теперь составить конкуренцию любому специалисту. Я не разводил больших костров — редко встречающиеся деревья — слишком явный знак того, что топливо следует поберечь. Кто знает, насколько мне его может хватить? Правда, всяческой древесины было в изобилии — я извлекал ее из чего угодно. Но я все же думал и о будущем…

Хорошо было и то, что эти сумерки не превращались в настоящую ночь — тогда бы я вряд ли смог далеко уйти. А так — практически одно и то же состояние, в любое время суток, что утро, что вечер. Я узнавал об их наступлении больше по наручным часам, а зачастую — по внутренним, биологическим. Они развились во мне очень остро, и я почти не ошибался, когда начинал сверять время, угаданное мною, с механизмом. Благо, они работали, не останавливаясь — в отличие от часов, у которых мог закончиться срок использования батареек.

В этот раз я взял и импровизированную палатку — самую плотную ткань, что смог найти среди рулонов на стеллажах. Я пропитал ее клеевым раствором, и теперь надеялся, что это поможет мне не промокать во время ливней, если придется попасть под него там, где негде будет укрыться.

Мое предположение оправдалось — я вышел к берегам на исходе четвертого дня. Быстрее пройти к нему не смог бы никто — а я считал, что передвигаюсь очень скоро. Кроме того, я один раз остановился на пару часов, заинтересовавшись непредвиденной находкой. Пришлось переночевать под естественным укрытием — что это было, нельзя даже описать. Так, навес из перевернутых машин, упавших столбов, шифера и множества грязи над всем этим. В нем я наткнулся на большое количество книг — видимо, их выбросило откуда-то взрывом, и они целыми кипами упали в одно место, образовав насыпь из полок и самих книг. Все верхние были залеплены грязью и почти сгнили. Но, покопавшись внутри кучи, я смог извлечь несколько более или менее целых — и, даже, не с окончательно расплывшимся текстом, на страницах. В основном, это была художественная и учебная литература. Я бы предпочел в этот момент, что ни будь, более подходящее к случаю. Какой ни будь лечебник или учебник по выживанию. Но, к моему сожалению, таких книг среди этих не нашлось, и я выбросил находку обратно. Мне стало неинтересно читать о том, что было или не было с кем-то там, далеко от той реальности, в которой я сейчас находился. Настолько все это сразу оказалось далеко… На всякий случай, я отметил это место — воткнул длинный шест прямо в кучу, решив, что когда ни будь, займусь ею и покопаюсь более основательно. Но в душе я сомневался, понимая, что это обещание вряд ли будет исполнено. Мудрость и логика мыслей, выраженные на этих страницах не подлежали сомнению — но нужны ли были они мне теперь?

Я остановился на возвышении. Нет, здесь ничего не изменилось. Река не восстановилась, и воды в ней не стало больше. Но я не зря проделал этот путь. Приобретение нового знания — тоже, что-то значит. Единственное, что я сделал — добавил к своей карте еще несколько штрихов. Еще одна ночевка на бывшем берегу — и я отправился назад. Переходить на ту сторону реки мне, почему-то, не хотелось…

Возвращение было безрадостным. Я не нашел то, что искал, и с каждым днем мои надежды на встречу с людьми уменьшались… Вернувшись в подвал, я предался унынию. Зачем все, если нет никого? Представить себе, что я действительно последний… нет, это было хуже, чем любой кошмар. Едва прошел один день, одна ночь, которую я провел в подвале, как я снова собрался в поход. Я снова решил пойти на восток. Я уже знал, как выглядит его северная и центральная часть. Оставалось исследовать южную окраину, чтобы иметь четкое представление обо всем, что там находилось. И мне хотелось узнать, как далеко простирается то болото, которое я видел возле провала.

Сборы были недолгими. Оружие, консервы, веревка — я стал брать и ее, после того, как не смог спуститься в одну из трещин, на дне которой меня что-то заинтересовало. Кое-что из аптечки, воду, запасную обувь. Все вместе, мое снаряжение весило прилично, но полагаться на то, что я смогу найти необходимое в странствиях, не приходилось. Слишком часто я убеждался в том, что это неосуществимо. Хоть с грязного и мокрого неба хлопья и стали падать гораздо реже, чем в первые дни, но и того, что уже упало, хватило с избытком, чтобы надежно упрятать все под собой.

Я не стал сразу спускаться ниже — к границам города на юг. Вместо этого я снова прошел уже известным маршрутом, и, лишь отойдя от подвала на расстояние, равное двум дням пути, стал заворачивать южнее. Город закончился внезапно — развалины сменились пластами перевернутой земли. Они были гораздо меньше тех холмов, которые образовались в городе, и со временем могли выровняться и принять более равнинный вид. В этом очень способствовали проливные дожди — они опять зачастили, и мне приходилось прятаться от воды в укрытиях.

Похоже на то, что всю эту землю проборонили гигантским плугом. Иного объяснения я не находил. А затем забыли разровнять… Она простиралась далеко от города, охватывая все его видимые пределы полукольцом. Скорее всего, выйди я сразу на юг, от своего холма, то уперся бы в эту перепаханную пустошь сразу. При достаточно скудном свете было понятно, что подобное должно быть везде. Где-то там, за пределами видимости, должны были находиться горы. Мне даже показалось, что я вижу их снежные шапки — но, сколько я не напрягал глаза, подтверждения этому не нашел. Земля, которая была под моими ногами, не имела того привычного цвета, к которому я привык. Скорее, наоборот. Она стала, чуть ли не желтой, от чего я вначале испытал что-то вроде небольшого шока. Набрав земли, я помял ее в ладонях и убедился что это, все-таки, земля, а не песок — структура почвы не изменилась. Мне стало не по себе — вдруг она вся поражена радиацией и это настолько серьезно, что даже прикосновение к ней может вызвать заболевание? Я сразу разжал пальцы — и она осыпалась к моим ногам.

Что-то заставило меня еще раз нагнуться и набрать горсть. Среди комочков, растиравшихся в ладонях, обнаружилось несколько вкраплений, словно кусочков расплавленного стекла. Они были с неровными закругленными краями.

Я вспомнил о том, что нахожусь на востоке, и совсем неподалеку отсюда должны были быть те сопки, где находился ядерный центр. И взрыв, увиденный мною из центра города, произошел именно здесь… Гриб, затмивший собой все, был виден так отчетливо, что забыть такое было просто нельзя…

Я прикинул. Вся сила взрыва оказалась направлена, почему-то, именно не столько на город, сколько в сторону от него. Это было видно даже в те минуты, когда замечать что-либо, было вообще невозможно. Но я заметил — а сейчас вспомнил. Шапка, сорвавшаяся с верхушки атомной ножки, медленно и неудержимо валилась куда-то сюда — в те места, где я сейчас находился.

Нет, конечно, она затронула и весь город… особенно воздушной волной. Но, самая смертоносная, лучевая — что, если она сильнее всего проявилась именно здесь? От испуга я еще раз выронил землю… а потом горько усмехнулся. Смерть… Она столько раз была со мной, что я успел к ней привыкнуть. Возможность погибнуть мне предоставлялась неоднократно. Мне пришло в голову и другое — а что, если это излучение и погубило все живое, пока я был в подземелье метро? Все это было непонятно и сложно.

Разобраться, не имея никаких специальных знаний, рассуждая с дилетантских точек зрения… Я решил, что если и умру, то не от радиации. В противном случае, это могло случиться со мной уже сотни раз.

А земля, раскинувшаяся на километры, неровными грядами жутко вспаханного поля, хранила молчание… Не летали птицы, не бегали звери. Может быть зима.

— не самое подходящее для живности время? Но, хоть самые выносливые, могли остаться? Вороны, например…

Мне здесь больше нечего было делать. Я увидел все, что хотел увидеть и добавил к своим открытиям еще одну страницу. Пытаться пройти через эти земли — безрассудство полнейшее. В них можно было заблудиться и бродить до тех пор, пока не откажут ноги.

Я возвращался через границу города, поднимаясь к северу. Болота еще не было видно, и я хотел точно определить его края. Оно пугало меня куда больше, чем привычные развалины домов — вдруг оно станет расползаться и поглощать под собой и все эти холмы из зданий? Через три дня, после того, как я отправился на север, оно дало о себе знать — своими испарениями и чавкающими звуками, слышными издалека. Оно выступило темной массой сразу перед глазами. Мои опасения не подтвердились. Болото не проникало в город, а уходило от него — еще дальше, на восток. Я не мог знать, насколько далеко оно тянется, но полагал, что территория, охваченная затоплением, может простираться очень и очень далеко. Конечно, это было не совсем настоящее болото — но оно обещало стать таковым в будущем. Вода еще слишком свободно перекатывалась по нему, гонимая ветром и ее не сковывали заросли и осока. Все это еще должно было появиться…

С походами на восток, я изучил эту часть города более или менее подробно.

Естественно, что знать все закоулки среди развалин было невозможно. Я имел только некоторое представление о том, как сейчас все выглядит. На карту в подвале добавилось еще несколько набросков. С каждым разом я уходил на еще более дальние расстояния, и приходил в подвал все позже и позже назначенного собой срока.

Совершив несколько вылазок, я запомнил много примет, в основном, сопок и расщелин в земле. Если первые виднелись далеко от своего местонахождения, то вторые были специально помечены на стене — чтобы, планируя свои маршруты, не наткнуться на них во время похода. Мой холм и подвал под ним были действительно почти посередине, если не города, то той его части, в которой я оказался. Но к югу он был существенно ближе — на сутки, а то и более. Смотря, как идти… Я придерживался не очень быстрого шага — ускорять движение, означало сильно рисковать. Теперь я знал — с запада, от берегов бывшей реки, и на восток, до желтых пограничных песков, по прямой — было примерно восемь-десять дней. Но, по прямой — это не совсем точно.

По прямой, можно было провести линию на карте, а в действительности — дорога, вернее, ее полнейшее отсутствие, никогда не позволяла идти ровно.

Ямы, трещины, завалы, холмы — хватало и препятствий, и ловушек. Их, хоть и становилось все меньше, но ослаблять бдительность не следовало ни в коем случае.

На запад от реки город продолжался. Я видел здания и бугры развалин, видел оплывшие берега… Мне приходило в голову предпринять вылазку на ту сторону — но останавливало нежелание спускаться вниз, в ил и тину, оставшиеся после ухода воды. Оттуда несло тухлятиной и запахом гниения. Я подозревал, что там могут оказаться трясины и в них можно увязнуть. Морозы все еще не сумели справиться с ними, и я ждал, что это сделает ветер.

Высушит их или хотя бы засыплет пеплом.

Север везде упирался в обрыв провала. Пройдя по его границам на запад, я уперся в еще один обрыв — там, где исчезнувшая река, обнажив неровное дно, уходила в бездну. Земля проваливалась в пропасть уступами и по ним стекала грязевая масса, слизывая за собой всю мягкую почву и оставляя только голые и скользкие камни. Все это образовывало целый каскад, и, если когда ни будь, в реке вновь могла появиться вода — это обещало стать изумительным по красоте водопадом.

Юг тоже не преподнес ничего особенного. Земля за пределами города, вопреки моему ожиданию, оказалась не желтой, как на востоке, а обычной. Разве что, вывороченной, не столь жутко, отчего эта местность казалась менее изуродованной.

Постепенно, раз за разом, на стене подвала вырисовывалась картина города.

Хаотичное нагромождение линий, символизирующих отдельные улицы и проспекты, точки возвышенностей, крестики, указывающие на провалы и пустоты и черточки в виде шалаша — это означало укрытие. Таковые, я особенно тщательно запоминал, и обозначал на карте — они были необходимы в скитаниях по руинам. Вылазки, за пределы подвала, не прекращались ни на один день — усидеть в нем я не мог, начиная отчаянно тосковать по родным лицам. Я приходил, приводил себя в порядок — что заключалось в ванне и бритье, порядком отросшей щетины на лице, стирался и надевал запасное белье. Потом отсыпался, сколько хватало сил, и опять уходил. Не все дома оказывались разрушенными полностью — встречались и такие, в которых можно было проникнуть. Это было рискованно. Но, иным путем, найти что-либо, нужное, среди руин, было нельзя. Все было занесено пеплом, и увидеть искомое, в бурой массе, слипшейся под воздействием ветра и воды, было уже сложно. Так продолжалось до тех пор, пока я, позарившись на кресло, которое невесть как занесло на вершину, едва не свалился вместе со стеной самого дома. Она зашаталась как раз, в тот момент, когда я почти добрался до вершины. Как я успел спрыгнуть и не попасть под обломки? Такому прыжку мог бы позавидовать и горный лев. Но, слава небесам, таковые здесь не водились. Пока, не водились… Мне еще не попадались ничьи следы, и я все более становился уверенным в том, что таскаю с собой всю эту груду железа совершено напрасно. Так я стал оставлять дома широкий и длинный нож. Потом.

— копье. Оставался топор, и, если бы он не был мне необходим, чтобы нарубить дров, то я бы стал ходить только с одним ножом. Дважды я посетил и гейзер, найденный мною на пути к провалу. Он работал, не переставая, как часы. Я еще раз проверил его по времени — интервалы не сократились ни на минуту. Зато озеро, которое тогда было всего метров восемь в диаметре, превратилось в настоящее — около пятидесяти. И были все предпосылки к тому, что оно не станет меньше. Гейзер находился на небольшом возвышении, и вода скопилась в нем, как в чаше. Рано или поздно, она нашла бы себе проход, и озеро сразу уменьшилось в размерах. Но пока она просачивалась из него небольшими ручейками по нескольким краям — это обеспечивало вытекание излишков, грозящих снести плотину. В трех часах — или полутора километрах.

— от него, было очень приметное здание. Оно упало так, что все его стороны образовали как бы пирамиду. Я поднялся по ней на самый верх, и посмотрел на город с высоты не менее двадцати метров. Здание просто оказалось на горе, образовавшейся в результате подъема земной коры, и обзор с него открывался великолепный…

С высоты я увидел еще несколько озер, подобных озеру Гейзера. Они соприкасались берегами и были один меньше другого. Все — правильной, округлой формы и издали напоминали несколько монеток различного достоинства. Я так и подписал их на карте — Монетные озера. Впоследствии пожалел, что поторопился — когда встретил нечто такое, что имело к деньгам куда более близкое значение.

За озерами находился разрушенный железнодорожный вокзал. Он был снесен до основания. Не уцелели ни само здание, ни площадь, ни, даже — дороги. Все они были вывернуты из земли и скручены самым немыслимым образом. Шпалы валялись, где попало. Поезда, которые я видел, сгорели и были почти полностью засыпаны землей. Бродить там было не легче, чем в любой иной части города.

Таких примет, как эта пирамида, или вокзал, на карте накопилось уже немало. Я сносно представлял весь город, и видел, что не изученной остается только та его часть, которая оставалась за рекой. Но были еще и земли, располагавшиеся за пределами самого города. Единственным направлением, которое я считал доступным для себя, было продвижение на юг, вдоль берега реки. Ни в желтую пустыню, ни в болото я идти не хотел. В провал — это вообще, было трудно даже представить… А спускаться к южной оконечности города и пытаться преодолеть вспаханные земли, пусть и нормального оттенка — это требовало большого напряжения. Правда, за ними я увидел верхушки скал, о которых раньше и не подозревал. Было очень странно увидеть горы в такой близости. Но, может быть, лик земли изменился так сильно, что весь город каким-то образом переместился к ним поближе? После того, как я увидел провал, удивляться было уже нечему…

Отсутствие всего живого на исследованных землях меня уже не удивляло. Как бы это не получалось, из ряда вон выходящим явлением, но в городе выжил только я. Даже кошки и собаки, даже крысы — и те покинули его, насовсем.

Были только одни существа, которые могли разделить со мной право на владение руинами — тараканы. Но вот их то я хотел видеть менее всего. Я всячески проверял и охранял свои богатства от непрошеных гостей и пока не замечал в складе ни одного насекомого. Вероятно, зимнее время не давало им возможности гулять, где вздумается. А до окончания зимы оставалось около полутора месяца…

А пока… Пока я занимался тем, что целыми днями пропадал в развалинах, учился кидать ножи или метать топорик в мишень. Наносил на карту все новые и новые линии, зарисовывая белые пятна. В этих походах я привык терпеть стужу и ветер, ледяные ливни и внезапные обвалы. Стал спать на голой земле, поддерживать огонь буквально из ничего, дремать в полглаза…

Словом, учился жить той самой жизнью дикаря, которую был вынужден вести, лишенный всего, что составляло раньше все привычные составляющие прошлого бытия…

Мне попадались и интересные находки. Это произошло случайно — я вовсе не задавался целью, искать, что-либо подобное. Такая находка ничего уже не могла мне дать…

Очередная вылазка в центр, привела меня к целому ряду зданий, расположенных в виде квадрата. Они рухнули по всему периметру, и я, с большим трудом, нашел лазейку, чтобы попасть внутрь этого сооружения.

Под ногами чавкала бурая жижа, слякоть и сырость, царствующий повсюду холодный ветер — я невольно поежился от холода. Тем не менее, возвращаться назад, не посмотрев, что это мне удалось обнаружить, я не хотел.

Издалека это напоминало развалины средневекового замка. Хотя я прекрасно знал, что ни в городе, ни далеко за его пределами, ничего похожего просто быть не может — не те у нас места. Так исторически сложилось, что все памятники подобной архитектуры находились в основном в северных районах страны. Это мог быть, какой ни будь, монастырь — но руины все же сильно отличались от старых построек.

Я приблизился уже настолько, что смог разглядеть обломки отчетливо — нет, это совсем не было похоже ни на замок, ни на культовое сооружение. Хмурая пелена дождя и взвеси, с которой приходилось мириться, так как избежать ее было невозможно, чуть прояснилась — и передо мною грозно и молчаливо встали глыбы поваленного бетона и кирпича. Практически все было повалено или накренилось — не смотря на то, что толщина некоторых стен достигала метра в ширину! Но даже такая мощь не смогла вынести удар всесокрушающей стихии, перед которой, как я подозревал, не устояло вообще ничто… Я осторожно вошел в пролом. Крыша здания, уткнувшись одним концом в землю, наполовину треснула и обрушилась. Часть ее повисла на стальных прутьях арматуры, а другая — на накренившихся стенах. Она простояла так довольно долго, выдержала неоднократные последующие толчки — но кто знает? Может, тот последний запас прочности, что неведомый мне конструктор вложил в нее когда-то, именно с моим появлением окончательно закончится? И обломки рухнут мне на голову? Я не хотел рисковать…

Подцепив палкой, мешавшуюся на дороге, проволоку, я попробовал оттащить ее в сторону… и замер, обратив внимание на то, что вначале ускользнуло от внимания — это была не просто проволока. Это оказалась цепкая, скрученная кольцами, спираль, усеянная множеством острых резцов. Я прикоснулся к ней рукой — несмотря на время и воду, непрестанно поливающую эту землю, проволока даже не поржавела… У меня мелькнула мысль, что неплохо было бы притащить моток к себе, в подвал, на случай появления не званных посетителей! Хотя, какие еще гости? Вспомнив о своем полном одиночестве, я вздохнул и, потеряв всякий интерес к колючей находке, двинулся дальше.

Чуть погодя, я увидел что проволока, зарываясь в землю и выныривая вновь, как бы окружает развалины здания по всему кольцу. Мне стало интересно — что могло находиться в нем, коль его так явно старались оградить от посещения излишне любопытных, вроде меня, например? Впрочем, в то время, когда это здание стояло незыблемо, как мир, я вряд ли стал пытаться рисковать, чтобы узнать, для чего оно предназначено… Переступив через сталь и несколько особо опасных участков — над головой висели такие плиты, что упади хоть одна — и от меня не осталось бы даже пятна — я проник вглубь развалин.

Похоже, постройки глубоко уходили под землю — по некоторым признакам это было понятно. Все, что находилось выше уровня земли, было разрушено. А так, как верхние сооружения по всей вероятности достигали как минимум пяти-шести этажей, то эта гора прочно замуровала то, что находилось в ее недрах. И, все же — проход внутрь был. Он заключался в вентиляционном отверстии — его почему-то не придавило, и, если постараться, в него можно было протиснуться.

Я поискал глазами предметы, подходящие для горения — не лезть же туда без света? Мне страстно хотелось узнать, что там может быть. Я надеялся на то, что обнаружу, если не припасы — после склада нужда в них отпала — то, может быть, оружие? Мне никто не угрожал, но как будет в будущем?

Предчувствие того, что многое в дальнейшем придется решать не словами, а кровью, заставляло подумать об этом предмете поисков…

А потом, когда я, после узкого отверстия, проник в придавленные подвалы, и увидел то, от чего на некоторое время впал в ступор… я зло и тоскливо рассмеялся.

Пол всего помещения был усеян рассыпавшимися мешками, из которых виднелись стопки перевязанных между собой пачек — их предназначение не могло быть для меня секретом. Купюры — различных видов и достоинства, разных стран и времени… Вещи, более чем употребляемые, в очень недалеком прошлом.

Сейчас же пригодные, разве что, только на растопку.

Во мне появился какой-то бес разрушения — я со злорадным смехом и яростью стаскивал эти порванные мешки в одну кучу — а затем, резвясь и одновременно скрежеща зубами, чиркал спичками, старясь вызвать огонь из отсыревшей коробки. Сколько они мне попортили крови… Работа, начавшаяся в шестнадцать неполных лет, вечно тупая и вечно недостаточно оплачиваемая… Отсутствие этих самых бумажек, от количества которых зависело так много. На них нельзя было купить счастья, а их отсутствие делало его и вовсе проблематичным.

Я ненавидел деньги. Их не хватало практически всегда. Из-за них я был вынужден подолгу уезжать из дома, чтобы обеспечить, хоть в какой-то мере, свою семью. И из-за них я оказался в самый ответственный момент так далеко от нее, и теперь не имел ни малейшего понятия о том, что с ними произошло!

А они лежали, покрывая поверхность пыльного пола, хрустящие и мягкие, старые и новенькие, только что отпечатанные — и мятые, перешедшие из рук в руки сотни раз… А еще — мешки с мелочью, тяжелым и грузным ковром рассыпавшиеся на том же месте. Я не колебался — спичка, вспыхнувшая в руках, полетела в сложенную кучу — и через минуту веселый костер покарал это мерило человеческого труда и оценки его достоинств. Я не жалел — пачки летели одна за другой, вмиг покрываясь огненными язычками. В топливо шло все — и наши, и чужие, считающиеся более ценными, чем купюры собственной страны. Я сжигал целые состояния, в прошлом могущие составить чудовищное богатство. Миллионы сгорали в пламени костра — а виновник этого сидел на стопке мешков и грел свои ладони над пламенем, размышляя о том, что содержимое этого хранилища уже никогда и никому не понадобится. Меня это веселило — я тихонько посмеивался, чуть ли не впадая в исступление от того, что получил возможность сделать такое… Но, сколько я не подбрасывал в огонь новых и новых пачек, удовлетворения это не приносило.

Они не значили ничего — и это принижало всю значимость происходящего. Они были в моей власти. Впервые, за столько лет унижений и испытаний. Они, в моей — а не наоборот. Можно сколько угодно рассуждать о том, что человек независим — но всего каких-то несколько недель назад я был полностью прикован к тому, чтобы добывать их тяжелым и неблагодарным трудом. Нет, не эти бумажки были виновны — сама система, сделавшая так, что прожить, не имея их, было просто нельзя. Здесь должен был бы гореть тот, кто их придумал. Хотя, если задуматься, это было одно из величайших изобретений человечества… и самых подлых. Ценности, хранившиеся здесь, уже не имели ничего общего с теми, которые на самом деле стали нужны. И, соответственно, толку от них не было никакого. Я поужинал содержимым из банки, подогретой на костре, запил все водой…

— Что, Дар? Сбылась твоя мечта?

Я усмехнулся — вряд ли, во всем мире, еще кто ни будь, имел возможность так погреться…

* * *

Вскоре бессмысленные хождения по городу мне надоели — я хотел большего, понимая, что ничего нового среди руин не обнаружу — даже если обойду их по сто раз из конца в конец. Ничего живого в пределах досягаемости моих ног здесь не было. Люди — единственное, что я хотел найти и к чему стремился.

Не столько от чувства полнейшего одиночества, сколько от незнания того, что все-таки случилось, и что мне ждать от судьбы в будущем? Но я обманывал сам себя, считая, что смогу жить один… Нет, тоска змеей вползала в мою грудь, не давала свободно дышать, и гнала прочь — куда угодно, только чтобы не видеть этих опостылевших, белых стен.

Город был практически изучен — может быть, за малой частью, куда я не стремился особо попасть. С момента моего падения в пропасть, завершившуюся скитаниями в темноте метрополитена и последующим выходом наружу, прошло уже много времени — если мой календарь был верен, и я не сбился со счета.

Ни на востоке — где было огромное болото, ни на западе, вплоть до русла пропавшей реки, я не встретил никого. Север не пропускал — там был провал и от одной только мысли, что туда, не мешало бы, спустится, у меня, всю жизнь панически боявшегося высоты, сжималось сердце от ужаса… Оставался юг — там высились горы, там я рассчитывал на то, мои поиски окажутся более удачными, чем до этого. Там могли быть люди…

А могли и не быть — все зависело от того, удастся ли мне их встретить. И, на сколько дней дороги я смогу унести с собой продуктов, чтобы успеть вернуться назад, к моему подвалу, который так вовремя был найден мною в самые отчаянные дни! Ведь если кому-то повезло, и он уцелел при землетрясениях, пожарах и наводнении — а потом еще и испытал мощь ядерного взрыва — то последующим, не менее тяжким испытанием могло стать испытание голодом… И от этого врага было еще тяжелее спастись…

Я решил пройти по берегу исчезнувшей реки — это была хоть и извилистая, но точная дорога, где не было риска заблудится и не найти обратный путь. От подвала до берегов было три-четыре дня — в зависимости от погоды. Налегке и без груза — это одно, а с мешком и оружием — совершенно другое. Я набил свой походный мешок банками — предпочтительно мясными, так как я решил, что пусть будет их меньше, но они будут питательнее. Из оружия был отложен только большой нож. Подумав, оставил и копье. Оставался один топор.

Посаженный на прочную рукоять, он являл собой внушительное оружие, хотя я вовсе не представлял себе, против кого собираюсь его применять.

Вторая ночевка пришлась примерно на середине дороги от подвала. Дойти до русла быстрее не получалось из-за препятствий в виде ям, трещин, и всех опасных участков, которые не давали передвигаться так споро, как хотелось.

Решив сократить путь — примерно представляя себе, где нахожусь — я повернул круче на юг. Мне казалось, что если пройти оставшуюся часть пути под углом, я значительно выиграю во времени и уменьшу расстояние, отдалявшее меня от реки. Но, увы, верно говорят, что самые прямые дороги — не самые верные. Проплутав, по незнакомым местам, я уперся в преграду — овраг, образовавшийся не столько от последствия землетрясения, сколько за многие тысячелетия до него. Я находился на вершине — если соотнести ее с той стороной оврага, где я в него уперся. Я зло рассматривал эту преграду — на дне во множестве тлели огни, газы вырывались из-под земли, не давая возможности того, чтобы пересечь овраг по прямой. 0бходить его с юга — бесполезно — он тянулся далеко, и заметно сворачивал к востоку. Ближе к реке меня бы это не сделало. Интереса ради я спустился немного ниже — и сразу почувствовал характерный запах серы, а потом, легкий дурман в голове. Через минуту он превратился в круги перед глазами и сильную боль.

Меня затошнило. Я решительно поднялся обратно, и пару часов просто отдыхал, приходя в себя, после ядовитого испарения оврага. Место было гиблое — мне следовало отметить его на карте, когда вернусь…

Я обходил его почти весь день, кляня себя за то, что поддался собственной неосторожности. Ведь я только сейчас вспомнил о том, что уже видел его, когда, в полусумасшедшем состоянии, метался по руинам, в поисках пищи.

Вместо того чтобы сократить расстояние, я его увеличил… Спешка всегда могла плохо кончиться, а сломанная нога или вывихнутый палец значили для меня куда больше, чем пара часов, выигранных во времени. Случись что — кто бы мог мне помочь?

В одном месте я наткнулся на танки — было неприятно видеть их здесь, среди развалин, пусть и самих по себе жутковатых, но все же произошедших не в результате военных действий. Они стояли, засыпанные по самые башни. Стволы танков были направлены вниз — что-то очень увесистое упало на них сверху и согнуло сталь орудий. Остался ли экипаж внутри, или успел вылезти наружу — я не стал выяснять. Люки танков были тоже придавлены намертво грудами бетона. Может быть, это произошло после того, как люди успели выйти, а может…

Откуда здесь могли появиться танки? Несколько минут я стоял в растерянности — не связано ли это с тем, что уничтожило и город, и все вокруг? Может быть, военные действия, о которых уже никто не узнает, стремительные и сокрушительные… Но, подумав, отбросил эту мысль, как нелепую — нам никто не угрожал, по крайней мере, столь явно. Да и не вязалось как-то, все происходящее, с ядерной войной — в этом случае было непонятно многое из того, что я видел раньше. Танки могли оказаться здесь случайно — если рядом была воинская часть. Среди руин трудно было понять что-то, что не оставляло бы вопросов, и я, оставив свои раздумья, продолжил путь к реке — благо, до нее уже оставалось совсем немного.

Как назло, опять зачастил дождь. Бесконечная жижа черного и бурого оттенка, оставляющая грязные разводы на моей куртке и мокасинах — я переделал свои меховые сапоги по подобию индейских. Укрывшись под навесом из плит, я стал ждать, пока он утихнет. Дождь временами становился то сильнее, то реже — но не настолько, чтобы продолжать дорогу. Мой взгляд рассеянно блуждал по окрестностям — и упал на ложбину, располагавшуюся прямо передо мной. Там что-то виднелось, похожее на башни, и я заинтересованно поднялся с камня, на котором сидел. Похоже, что здесь тоже произошел провал — типа того, который был на севере. Рухнувшие здания словно находились в чаше, и мне стало интересно узнать, что там такое.

Здесь обрыв был не такой вертикальный, как там, и мне удалось потихоньку спуститься вниз, придерживаясь за торчавшие в земле куски железа и деревьев. Более всего это походило на завод — и я скоро убедился по нескольким надписям на стенах, что не ошибся. Благодаря тому, что вся цепь строений оказалась во впадине, воздушная волна не столь сильно ударила по зданиям, и все разрушения были последствиями той подземной волны, которая прошлась своей гигантской рябью по всему живому. Что-то сохранилось лучше, что-то — хуже. Я рассчитывал найти там, что ни будь — склад готовой одежды, огнестрельное оружие. Я и сам не знал, что меня больше привлекало.

Внизу, вблизи, завод оказался очень большим. Мне пришлось прошагать почти три часа по его территории, прежде чем я замкнул круг. На окраинах ничего интересного не наблюдалось — нужно было углубляться во внутрь, туда, где торчали скелеты железобетонных столбов, лучше всего сохранившихся при землетрясении. Несколько цехов ничего нового не принесли — сплошные завалы, ничем не отличающиеся от тех, которые мне попадались в остальной части города. Когда я пробрался в большой корпус и осмотрел его, то решил идти дальше, к реке. И тут опять что-то привлекло меня своим блеском.

Пришлось преодолеть несколько десятков метров, прежде чем мне удалось приблизиться к этому месту.

Сверкали тысячи бутылок, вывалившиеся из грузового вагона. Почти все они разбились при падении, но были и такие, которые остались целыми. Их не смог засыпать ни пепел, ни переносимы ветром, песок. Я не мог сдержать улыбки — как раз этот предмет меня интересовал меньше всего! Это были большие, двухлитровые бутылки со спиртом, сделанные в виде объемного бочонка, с высоким узким горлом и ручкой, за которую было удобно держаться. Я вздохнул — в другой ситуации, от этого добра, может, и была бы польза, но сейчас? Я никогда не злоупотреблял спиртным, и менее всего мне хотелось увлекаться им сейчас. Впрочем, спирт мог пригодиться — хотя бы как топливо, или в медицинских целях. Но нести его с собой — а вес даже одной бутылки был приличным — я не собирался. Посчитав, сколько примерно осталось неразбитых, я решил убрать несколько бутылок в сторону. Это на случай, если придется возвращаться тем же путем.

Сложив в яме, которая нашлась неподалеку, двадцать штук, я решил, что этого вполне достаточно, если остальные пропадут. Оставалось еще около сотни целых, но доступ к ним был более ограничен — приходилось шагать по битому стеклу и рисковать обрезаться, вытаскивая их из-под осколков. Пусть лежат… Возможно — я так подумал — что это был завод по переработке и изготовлению виноводочных изделий. Это объясняло такое количество спирта, уже разлитого в бутыли, а не перевозимого в цистерне. Или это был технический спирт, применяемый в промышленности — но тогда он становился для меня еще более бесполезным. Пробовать даже не хотелось…

Случайностей, даже счастливых, в природе не бывает — все содержимое этого вагона было уничтожено не только в результате крушения поезда, но и последующего пожара. Огонь, бушевавший всюду, не мог пройти мимо столь лакомой добычи. И как при этих условиях уцелели эти бутылки — было удивительно. Но, раз уж уцелели, более того, попались мне на пути — грех был бы не воспользоваться…

После завода, препятствий, особо затрудняющих мне дорогу, больше не попадалось — я быстро вышел к берегу реки и уже вдоль него направился на юг. Хотя, если судить по изгибу высохшего русла, путь мой пролегал скорее на юго-запад с поворотом более в сторону последнего. Но я хорошо помнил, что, в конце концов, река все равно должна будет сделать поворот в ту сторону, куда я стремился.

Впервые я так далеко отошел от города. За спиной остались темнеющие руины.

— они стали сливаться в одну сплошную, черную черту, через несколько часов после того, как я вышел из последних завалов. А ведь ушел я от него не далее, чем на семь-восемь километров. Это не было ровной тропой — земля, вздыбленная и вспоротая, упавшие деревья, ямы и рытвины… Нет, тут никоим образом не было лучше, чем в тех местах, где я привык бродить.

В одной трещине, в земле, я увидел, какой может быть сила стихии — на примере трактора, чьи остатки в нем находились. Он не просто был разбит — весь массивный скелет мощной машины, был буквально перекручен, и свернут в штопор. Ничто не могло сопротивляться жутким объятиям внезапно взбесившейся земли…

Расстояние, пройденное мною от города, стало довольно большим — и с каждым шагом скорость стала замедляться, а потом и вовсе упала — я остановился.

Если до выхода сюда я и надеялся увидеть что-либо, то мои надежды оказались напрасны. Более того — по сравнению с мертвыми холмами, откуда я пришел, эта, пологая и не столь изрезанная прибрежная полоса оказалась еще мрачнее. Я горько улыбнулся — наивный… Если уж катастрофа уничтожила целый город со всеми его обитателями, если неимоверная сила разломала и сбросила в бездну громадный пласт, вместе со второй его половиной — то разве сила, пронесшаяся тут, могла пощадить эти края? Не было, и не могло быть, ни одного, отдельного загородного дома, или поселка, который бы не постигла общая участь.

Но, один такой поселок мне попался. Он находился на той стороне, и я сумрачно смотрел в его сторону, собираясь поворачивать назад. Мне вдруг расхотелось идти дальше — зачем? Все уже и так ясно. Я остался один — нравится мне это, или нет. Это факт, непреложный и неоспоримый. Я мог рассчитывать только на себя. На подвал, с его содержимым, на свою ловкость и силу. Этого могло хватить еще надолго — но, когда какая ни будь случайность, доведет меня до конца — не пожалею ли я о том, что сопротивлялся столько времени? Тоска заполонила меня без остатка — я сел на землю и угрюмо уставился на дно реки. Можно было попытаться перейти на ту сторону — но был ли в том смысл? Никакого шевеления я не замечал — поселок был мертв, как и город.

Не помню, сколько я так просидел — может, час, может — больше. Холод, до того не чувствовавшийся из-за постоянной ходьбы, стал забираться внутрь, проникая сквозь мех и ткань курток. Я поежился, распрямил спину и встал.

Делать нечего — нужно идти обратно. Путь вдоль русла не привел никуда. Он и не мог окончиться ни чем иным. Горы, к которым я стремился, оставались далеко впереди, и мне стало казаться, что они вроде и не горы вовсе — на них не было снега. А ведь я помнил, что вершины хребта всегда были покрыты серебряным ковром — даже в самое жаркое время года. Наверное, их, как и все остальное, занесло пеплом. Впрочем, я не видел и их…

Когда я уже сделал первый шаг, поворачиваясь, чтобы идти назад, мой слух, обострившийся до предела, уловил что-то, чему не было объяснения… Я замер, боясь ошибиться — мне показалось, что я услышал вой! Повернувшись в сторону реки, я стал смотреть на поселок, не веря своим ушам — что это было? Кроме шума, производимого ветром, больше ничего не доносилось. Это могло быть бредом уставшего человека, жаждущего, хоть что-либо услышать… и все же я чувствовал, что это не так. С ветром принесло и пыль — она хрустела на зубах, забивала носоглотку и всячески засоряла глаза. Внезапно мною обуяла ярость — на погоду, на землю, на себя самого — сколько можно?

Решившись, или, вернее, даже не подумав о последствиях, я стал спускаться к кромке берега. Я съехал на пятой точке — не удержалась нога, и упал на скользкую поверхность склона. Крутизна не позволяла мне замедлить падение — и в итоге, теряя свои вещи — мешок и топор, упал плашмя лицом в грязь.

Это отрезвило меня — ныли ушибленные при падении бока, саднила кожа, разодранная о какую-то корягу, выступающую из-под земли и едва не выбившую мне глаз. Я встал, кое-как привел себя в порядок и умылся из ближайшей лужи, коих было немало на дне. Вода хоть и ушла, но оно не было сплошь сухим — постоянные дожди наполняли все впадины мутной жидкостью состоящей из ила, песка и тины. Уже жалея о своем решении спуститься, я стал искать место, где мог бы без ущерба, для и без того грязной одежды, подняться наверх. И снова — не столько слухом, сколько всей кожей — замер, услышав новые звуки, донесшиеся с той стороны. Это было необъяснимо — я стоял, как вкопанный, боясь поверить в то, что это возможно… И, тем не менее, мне не послышалось — я был уверен в том, что оттуда, откуда дует ветер, доносятся непонятые звуки, принадлежащие либо зверю, либо человеку. Теперь ничто уже не могло меня остановить. Ширина реки в этом месте была приличной — я стал искать, где бы ее перейти выше. Русло немного сужалось где-то через километр.

Сделав первый шаг, я с опаской остановился — мне казалось, что я сильно рискую, пытаясь перейти по дну реки на ту сторону. Оно очень сильно напоминало болото, с той лишь разницей, что вокруг не было растений или травы. Зато хватало грязевых затонов и просто заиленных участков — нога сразу вязла в нем и с трудом выдиралась наружу. Дно не промерзало, как многочисленные лужи в городе — видимо, оттого, что где-то под ним, грело подземное тепло. Несколько фонтанчиков, из которых со свистом и шумом вырывался кипяток, говорили об этом. Я дотронулся до одного — вода была очень горячей, и мне пришлось сразу отдернуть ее обратно.

Разглядывать дно было особенно некогда — я стремился туда, где слышал вой.

По пути пришлось подобрать длинный шест — без него переправа была бы гораздо труднее. Пользуясь им, я благополучно пересек дно, и только в паре мест, соскользнувшая с влажного валуна, нога угодила в яму, наполненную водой. А другой раз наступил на осколок бутылки и едва не располосовал себе стопу.

Наконец, река осталась позади. Я устало вскарабкался на противоположный берег и, отдохнув пару минут, устремился вдоль береговой полосы к поселку.

Здесь почему-то было темнее, чем на моей стороне — я мог различать местность перед собой на расстоянии не более пятисот-шестисот метров.

Дальше все сливалось в темноте. К этому невозможно было привыкнуть — знать, что по времени положено быть дню, а глазами фиксировать постоянную ночь… Я крепче сжал в руках шест — мне не хотелось быть застигнутым врасплох тем, кто мог издавать эти звуки…

Вскоре я подошел к развалинам строений. Очевидно, это были остатки речного порта, возможно, грузового. Была различима рухнувшая пристань и пара судов возле нее, осевших на бок и увязших в иле. Так же, упавший портальный кран больших размеров — он при падении рухнул на крышу трехэтажного дома и пробил ее насквозь. Все, что не истребило землетрясение, довершил пожар, уничтоживший все остальное. А пронесшаяся волна, которая вырвалась из водохранилища, сравняла с землей и те жалкие остатки, которые выдержали толчки и огонь.

Я приблизился к покосившемуся забору — он был выложен из бетонных плит и во многих местах пошел трещинами и проломанными дырами. Повинуясь какому-то необъяснимому инстинкту, войти, как положено — через ворота или двери, я направился вдоль забора и очень быстро наткнулся на то, что искал.

— сорванные железные двери, уже почти неразличимые из-под нанесенного водой песка и падающего сверху пепла. Это был вход в порт — но от самого порта уже ничего не осталось. Он был разрушен до основания, и то, что издали, мне показалось строениями, оказалось такими же холмами, каких было предостаточно и в городе. Жить здесь было нельзя. Но я помнил о вое, или о чем-то, очень на него похожем. И, что бы это ни оказалось, я хотел выяснить — что? Решив обойти всю территорию, я пересек двор и вышел к громадному баку — видимо, там хранилось топливо для автомашин. Он полностью прогорел, а по рваным краям я догадался, что перед этим бак взорвался. Всем, кто находился здесь в тот момент, пришлось несладко — впрочем, как и всем повсюду. Было очень тихо… Но, откуда, в таком случае, до меня донесся этот вой? Или же, это просто злая шутка — в виде осколка бутылки, случайно повернутой боком к ветру, и потому издающей такие заунывные звуки? Мне и самому приходилось подобным образом пугать в детстве соседей — до тех пор, пока они не нашли бутылку на чердаке и не сбросили ее в мусор. Однако ветер дул, хоть и с перерывами, практически всегда с одинаковой силой — если это он виновник, то звуки должны были бы повториться. Мое предчувствие говорило мне, здесь все не так просто…

Обыскав весь порт, я решил выйти с его территории — укрыться здесь было уже негде. Как ни обидно, но приходилось признавать, что звуки, принятые мною за живые, все-таки мне показались. И я напрасно прислушивался, стараясь уловить в дуновении ветра завывания неведомого мне зверя, или стоны человека…

Я находился возле забора. Здесь он сохранился чуть лучше, чем там, где я вошел в порт. Он тянулся довольно далеко, и я стал идти вдоль него, собираясь вернуться в порт, а потом направиться к переправе. И тут…

Жуткий, громкий и страшный рев — иначе не назвать — пронесся над развалинами, сразу заставив меня замереть и вздрогнуть от ужаса… Это было так дико и необъяснимо, что на какое-то время я потерял способность что-либо понимать. Только сейчас до меня дошло, как необдуманно я поступил. Еще неизвестно, чего можно было ждать от встречи с живым существом, способным издавать такой рык. И, скорее всего, несмотря на пугающее одиночество, оно было менее пугающим, нежели встреча с чем-то живым, и, скорее всего, опасным. Я обвел глазами развалины и, не найдя ничего, взобрался, по возможности осторожно и тихо, на вершину холма, возникшего на месте когда-то жилого дома. Мглистый свет не давал возможности рассмотреть окрестности толком, и я притих, прислушиваясь, не проявит ли себя обладатель этого голоса еще раз. Я был уверен, что мне не послышалось. Пришлось простоять на вершине несколько долгих минут, прежде чем тоскливый вой не пронесся над развалинами вновь. Его отголоски еще затихали вдали, а я быстро спускался вниз, на сторону противоположную той, откуда поднялся. Я ничего не увидел, но определил источник звука точно. В этом не было ничего сложного — при той тишине, которая царила вокруг, мой слух обострился до предела, и я улавливал малейший шорох. Я не увидел ничего, но по уху словно резануло скрежетание когтей по жести, возможно, останкам бывшей автомашины. Оно донеслось оттуда, где я проходил только что, и меня это сильно встревожило. Не было никаких сомнений в том, что это зверь, и, судя по мощи и силе воя, весьма крупный. К тому же, насколько всем известно, выть умеют только хищники. Я стрельнул глазами по сторонам и остановился на куске водопроводной трубы, торчавшей из завала.

После нескольких отчаянных попыток ее выдернуть, та поддалась и у меня в руках оказалась слегка изогнутая и расплющенная на конце железка, немногим больше моего роста. Кто бы он ни был, этот зверь — он шел по моему следу, и он меня найдет. Вопрос состоял в том, какой окажется эта встреча? Я оглядывался, отыскивая подходящее место, и вскоре его нашел. Эта была своеобразная ниша, образованная раздавленным автобусом и горой земли.

Получалось так, что у меня оставался свободный выход через окно автобуса, если мне понадобится удирать, а зверь будет вынужден напасть только со стороны прохода, ведущего внутрь. Создать преграду было не сложно — я поставил свой шест и трубу крест — накрест и стал швырять в кучу все, что попадалось под руки, ни сколько не заботясь о создаваемом грохоте и шуме.

Теперь я клял себя за чрезмерное любопытство — не будь его, я бы не попал в столь удручающую переделку. С плеча полетел мешок, а потом и куртка — если уж придется сражаться, то пусть на мне будет как можно меньше лишних вещей, стесняющих движения. Закончив приготовления к схватке, я прислушался — зверь, кто бы это ни был — не подавал никаких признаков жизни. А ведь не услышать меня он не мог! Кровь хлынула по моим венам — я готовился к схватке, избежать которой было уже нельзя! Никогда раньше мне не приходилось участвовать в бою — ни с человеком, ни со зверем. И, тем более — убивать! Судорожно сжимая в руках рукоять топора, я с трудом представлял себе, как буду вонзать тяжелую сталь в чье-то живое тело… и это, вместо того, чтобы найти друга, которого я так давно искал.

Послышался шорох — я обернулся. Чья-то когтистая лапа — мне показалось сперва, что она размером с лапу льва, царапнула по обшивке автобуса, оставив на ней продолговатые следы от когтей. Закричав, я вскочил с колен и сильно ударился головой. От этого удара я прикусил язык и взвыл не хуже самого зверя — ответом мне было могучее рычание, от которого у меня по телу холодной волной пронесся ужас. Я мгновенно понял, что означает выражение — волосы встают дыбом! Еще один страшный рев, многократно усиленный эхом — и я, не выдержав, сделал непростительную глупость — выскочил из автобуса и бросился бежать, позабыв о том, что собирался оказать сопротивление обладателю этой глотки, кем бы он ни был…

На несколько мгновений я его опередил — зверь рванулся вовнутрь и сразу увяз в куче хлама — я успел за это время добежать до бетонного забора, и нырнуть в одну из многочисленных дыр. За забором виднелись развалины домов.

— я понесся со всех ног туда. Топор, с которым я собирался встретить врага во всеоружии, вылетел у меня из рук — но я даже не обернулся, торопясь укрыться от мчащегося по пятам чудовища, где ни будь под плитами домов. Я не оглядывался — по шумному дыханию и быстрым прыжкам за спиной, я понимал, что мой преследователь вот-вот вцепиться мне в спину. Моя нога влетела в расщелину на земле, и я растянулся во весь рост, проехав по жиже около двух метров. Тотчас, темная тень, в сильном прыжке, перемахнула через меня и распласталась в такой же жиже впереди. Зверь собирался свалить меня с ног, и только мое случайное падение спасло меня от сокрушающего удара! Я еще раз заорал и вскочил на ноги — на мое счастье, темное чудовище никак не могло подняться из зловонной лужи. Если бы я догадался тогда применить оружие, мне было бы гораздо легче справиться с ним, так как он оказался в худшем положении, чем я. Но от страха я почти потерял остатки разума — а ведь куда более жуткие часы Первого дня, я встретил гораздо более хладнокровно, и это спасло меня тогда! Видимо, долгое пребывание в одиночестве, приучило меня не опасаться ничего, кроме стихии — и теперь я расплачивался за это.

От бетонного забора отходил деревянный — и он сохранился намного лучше. Я мчался вдоль него, сломя голову, в надежде найти лазейку — а зверь уже опять настигал меня, громко рыча от ненависти ко всему живому. Я юркнул в щель между досками. Туша чудовища с маху ударилась о забор — он пошатнулся, но выдержал натиск. Оглядевшись, я увидел двухэтажное строение.

— остатки дома с чудо уцелевшем на нем балконе. Он провис, но еще держался каким-то образом, не падая вниз. Посмотрев вдоль забора, я похолодел — совсем недалеко, в нем были настежь распахнуты ворота, и зверю не было никакой нужды ломиться на доски, чтобы добраться до меня своими зубами. А тот снова ударил и к скрипу ломающихся досок добавился ухающий и утробный лай.

От внезапной ярости у меня потемнело в глазах. Я сразу пришел в себя, поняв, кто за мной гонится. Это была собака — но очень больших, просто невероятных размеров, огромная, словно медведь! Содрогнувшись от ее вида, я на несколько секунд впал в ступор — убить ее моим жалким оружием? Это невозможно! В тот момент, я как-то позабыл, что недавно держал в руках топор, отточенный очень сильно. Я перерубал им самые крупные бревна на дрова и тем самым закалил свои мышцы до каменной твердости. Теперь, поняв, кто передо мной, я уже сознательно не стал оставаться на месте — слишком большая она казалась мне в тот момент и слишком злобной, что, впрочем, соответствовало действительности. Нужно было спасаться — но как? От чудовищного удара доски разлетелись в разные стороны — псина ворвалась внутрь! Громадный размер чудовища, его сила позволили ему без особого труда разметать преграду, и теперь он длинными прыжками быстро приближался ко мне. Ругая себя последними словами — какой черт меня понес на этот берег, к этому дому и вообще, в дорогу — я быстро бросился к дому, надеясь найти там укрытие.

— Гау! Га-а! — Раздалось позади. Огромная собака, поняв, что я намереваюсь сделать, бросилась ко мне. Последний раз я так бегал во время землетрясения… С ужасающим лязгом клацнули зубы — но я уже подтягивался на перилах балкона. Собака взвыла и бросилась в дом. Я понял — через несколько секунд она будет здесь. Бежать дальше было некуда — оставалось только принимать бой. Я посмотрел на комнату, в которой оказался — длинная, полностью лишенная какой-либо мебели, с кучей сваленных плакатов в углу — здесь собирались произвести ремонт, да не успели… Позади была рухнувшая дверная коробка, через которую я перепрыгнул, выбираясь с балкона. Впереди — две двери, вернее, два проема от них — сами двери были вышиблены и валялись на полу комнаты. Через одну из них должна была влететь моя смерть — если я не смогу одолеть это чудовище!

Но, видимо, собака изменила тактику. Я не слышал ее шагов, ее громового лая. Все было так же спокойно, как до моего появления в разрушенном порту.

Наверное, она затаилась за одной из дверей и только ждала, пока я выйду, чтобы набросится на меня сбоку. Я решил перехитрить ее и снова вышел на балкон. То, что я увидел, ввергло меня в шок — черное чудовище тащило человеческую ногу в дом. В мрачных глазах горела сумасшедшая ненависть.

Она выпустила свою ношу и, посмотрев на меня, завыла…

Отсюда, с безопасного расстояния, я наконец-то смог разглядеть обладателя этой глотки и еще более жутких клыков… Почти полностью черного цвета — из-за налипшей грязи увидеть окрас шерсти было трудно — ростом с хорошего теленка, если не крупнее, вся взъерошенная и нервно бившая хвостом по земле. Страх преувеличил ее размеры — на меня скалила зубы хоть и очень крупная, но вполне обычная собака. Она еще раз глухо зарычала, не сводя с меня своих потемневших глаз. По ее морде скатывалась пена — слишком много для здоровой собаки… и тут я понял — она безумна! Эта пена — признак бешенства! Прикосновение этих клыков означало заражение и гибель! А то, что она не оставила надежды со мной разделаться, я ясно различал в ее, хоть и замутненных, но яростных зрачках! Погоня, прекратившаяся на какое-то время, еще вовсе не окончилась…

Псина вновь подхватила свою ношу — я успел увидеть, что нога, вроде бы, не сгнила полностью. Но это могло означать только то, что обладатель ее был убит этим зверем совсем недавно! И тут у меня тоже что-то взорвалось в голове — я подумал о том, что зверь, сошедший с ума, растерзал, кого ни будь из тех, кого я так тщетно пытался отыскать. Страх разом уступил, оставив место ненависти. Теперь уже я жаждал боя с этим чудовищем — не меньше, чем оно — со мной. А зверь, вроде как, потеряв ко мне интерес, скрылся в развалинах дома, где-то подо мною. Видимо, там у него было логово, и я, совершенно случайно попал именно в него во время бегства.

Выждав, пока собака скроется, я перевалился через перила, и, как мне казалось, бесшумно спрыгнул — и сразу рванулся к топору, готовясь встретить зверюгу с оружием в руках. В доме было тихо…

Я отбежал от него, и, увидев возвышение, а на нем криво стоящее дерево, прислонился к нему спиной. Так я мог не опасаться, что собака сможет напасть на меня сзади. А лицом к лицу я мог встретить ее ударом топора — и я не сомневался, что смогу разрубить череп чудовища также просто, как до того рубил в щепки самые крепкие деревья. Раздалось громкое рычание, а затем леденящее душу чавканье — точь-в-точь, как если бы это, пожирала что-то, свинья… Она поедала останки человека! Я не выдержал и издал такой громкий крик гнева, не менее похожий на звериный, что он уже не отличался от рыка собаки. На мгновение в доме все стихло — а потом оттуда раздался ответный рев, в несколько раз превосходивший мой по злобе и ярости. Еще одно рычание — видимо, зверь решил, что сможет прогнать непрошеного гостя одной только силой своей луженой глотки! Но то, что вселяло в меня почти животный ужас пару минут назад, больше не могло подействовать на человека, самого охваченного неистребимой жаждой расправиться с людоедом! Я жаждал убийства — и наши желания совпадали!

Раздался скрип половиц, скрежет когтей о бетонный порог входа — мне навстречу, с хрипом и рычанием, вынеслось здоровенное существо, все покрытое свалявшейся шерстью. В доли секунды я изготовился, и, когда оно совершало последний, разделявший нас прыжок, я изо всех сил рубанул перед собой топором. Зверь взвыл, но по инерции врезался в меня, и я слетел с ног. Я сразу вскочил и опять подвергся атаке — косматое страшилище развернулось и снова прыгнуло в мою сторону. Топор остался торчать в его морде, заливая глаза собаки кровью и мешая ей видеть. Едва увернувшись от громадных, кривых клыков, я ухватил его за шкуру и всадил в бок нож.

Чудовище опять взвыло, на этот раз более жалобно и сделало попытку удрать.

Я опять успел ухватить его за шерсть, а потом еще раз ударил ножом…

Собака задрожала, лапы ее подкосились, и она завалилась на бок. Из-под массивной туши стало расползаться багровое пятно. Я отшатнулся в сторону, еще не веря в то, что мне удалось ее победить. Оскалившись в последней попытке, дотянутся до меня клыками, она глухо рявкнула — и глаза ее покрылись предсмертной пеленой. Дрожа и пошатываясь, я приблизился к туше.

— и застыл, поняв, какую сморозил глупость. Глаза псины открылись — она могла запросто дотянуться и успеть цапнуть меня напоследок зубами!

Это была очень больших размеров собака, напоминавшая собой кавказскую овчарку и ньюфаундленда — одновременно. Вероятнее всего — специально выведенной породы, вроде волкодава. Но таких размеров пес мог бы потягаться и с некрупным медведем… Беспощадное, дикое выражение в ее зрачках постепенно ослабевало и становилось, словно более разумным. Она несколько раз дернулась в агонии и затихла, вывалив наружу шершавый, розовый язык. Я склонился над ней, готовый вновь вонзить в нее нож, и, оступившись, поставил ногу возле ее морды. И тогда, едва оторвав громадную голову от земли, она лизнула меня по мокасину дрожащим языком, потом еще раз дернулась и затихла. От изумления у меня перехватило дыхание… Со стороны дома послышалось поскуливание. Я подобрал топор и настороженно подошел к бревнам, угрожающим рухнуть. Скулеж стал еще отчаяннее. Дверь в дом была сорвана, потолки накренились. Я, опасаясь того, что дом может развалиться в любой момент, осторожно вошел внутрь. Забившись в дальний угол, под упавший стул, на меня со страхом смотрел крупных размеров щенок, весь дрожащий и трясущийся от страха. В другом углу лежали окровавленные, обглоданные останки человека… Я все понял — собака, непонятно как уцелевшая в эти дни, обезумев от всего и отягощенная заботой о щенке, не нашла иной способ, чтобы не сдохнуть от голода. И, только когда нож вонзился в ее сердце и оборвал ее жизнь, она, на краткий миг, пришла в себя, выйдя из состояния безумия, в котором находилась. И все, что она успела сделать, это вспомнить, что она — самый близкий друг человека…

Я сделал шаг к щенку — он рванулся в сторону и отчаянно завизжал, скаля маленькие, но очень острые зубки. Мне пришлось отступить назад — еще шаг, и он от страха мог кинуться в большую дыру в полу. Падение с такой высоты ничего хорошего ему не сулило, а мне, почему-то, хотелось заполучить его живьем.

— Ну что ты, парень?

Я как можно мягче произнес несколько слов, пытаясь приучить его к звуку человеческой речи. Щенок снова ощерился и звонко залаял, призывая на помощь мертвую собаку. Я покачал головой:

— Не шуми зря. Не придет твоя мама… И не убьет больше никого.

Присмотревшись, я понял что, то, что я вначале принял за останки человека, являются таковыми лишь наполовину — а большей частью это были изгрызенные куски какого-то животного. Похоже, что овчарка охотилась здесь уже давно и на всех подряд. Но нога, все-таки, была человеческой… Щенок дернулся в сторону — из-под его ног выкатилась резиновая игрушка. Это был мячик, почти потерявший свой цвет и форму, со следами зубов на резине. Мячик подкатился ко мне, и я остановил его ногой. Я нагнулся, дотронулся до него пальцами и вновь накатил к щенку — но моя уловка не сработала. Он прекрасно понимал, что сейчас не время играть! Оставалось или выманить его оттуда, куда он забился, либо просто оставить в покое, и уйти. Но делать последнего мне не хотелось.

— Значит, не хочешь? А жить хочешь?

Щенок тявкнул — озлоблено, как затравленный и пойманный в ловушку зверек.

Едва я протянул в его сторону руку, как он рванулся — и вместо того чтобы сигануть в яму, где я потерял бы его безвозвратно, изо всех своих собачьих сил, цапнул меня за пальцы. Острые зубы вмиг прокусили слабую защиту — ткань перчаток, в которые я был одет. Я отдернул ладонь назад — на ней сразу появилась кровь.

— Вот ты как?

У меня появился азарт — теперь я, во чтобы-то ни стало, желал поймать его и забрать с собой. Он мог стать мне другом, если уж найти друга из числа людей как-то не получалось…

Я сделал вид, что ухожу — вышел из дома и присел неподалеку, на бревно. По пути я наступил на покосившееся крыльцо — ступать по нему было опасно, и овчарке везло, как и мне, что она не сломала на нем лапы, возвращаясь с охоты к щенку. Я нахмурился — какой охоты? Судя по тому, как выглядят останки, она не брезговала нападать на тех, кто, как и я, недавно бродил по руинам. А неизвестный зверь, чьи остатки я видел, вряд ли был пойман позже, чем за три-четыре дня тому назад. Но, если так — то это означает, что люди все-таки здесь есть! И не только люди — но и животные! У меня сразу пересохло в горле… Да, если это ела собака, то значит, это ел и щенок? Нужен ли мне такой приятель, который в самом нежном возрасте, уже успел отведать человечины? В доме громко завыли — кутенок горько жаловался на свою судьбу. Похоже, что мать не приучила его сохранять молчание во время своих отлучек. Такой надрывный скулеж не мог не привлечь чьего-либо внимания. Наверное, именно так и погиб тот несчастный, которого убила эта черная бестия. Пришел на вой, как и я — а нагрянувшая, внезапно, овчарка прикончила его, разжившись запасом продовольствия на месте. Скулеж стал нестерпимым — теперь щенок уже сам хотел, чтобы его вытащили оттуда, куда он так рьяно прятался. Я усмехнулся — я, все-таки, уйду отсюда вместе с ним, даже если для этого мне придется разобрать весь дом по частям.

Пришлось вскрыть банку консервов и устроить себе ужин. От тушенки исходил ароматный запах — я предварительно разогрел ее на небольшом костре. Хотя, вряд ли этот маленький, скулящий комок, мог сильно страдать от голода. Не особо надеясь, я все же выставил аппетитно пахнущую банку к крыльцу, а сам приготовился к ожиданию.

Ждать пришлось долго, ноги отекли от напряжения. В какой-то миг он высунул тупую мордочку и мгновенно спрятал ее обратно. Потом снова показался и, нелепо косолапя, спустился по ступенькам вниз. Убежать я ему уже не дал…

Я всегда носил с собой целый моток веревки — на тот случай, если вдруг придется, куда-либо спускаться, или наоборот — выбираться из ямы. Сейчас она послужила для того, чтобы связать щенку лапы и пасть. Он отчаянно сопротивлялся и несколько раз больно укусил меня за руку. Но все же силы были не равны — я с ним справился и, переводя дух, положил мохнатый комок на крыльцо. Он даже в таком положении пытался сопротивляться и угрожающе рычал на меня, яростно сверкая своими ясными глазами-бусинками…

Следующим этапом стало возвращение к убитой собаке — теперь, после того, как я впервые в жизни, одолел в смертельном поединке, существо, значительно превосходящее меня в силе и размерах — у меня появилась своеобразная гордость. Я хотел увековечить память об этом надолго — хоть хвастаться такой победой было, собственно, не перед кем…

Она распласталась на земле. Возле черной туши темнело пятно, которое быстро впитывалось в пепел и песок. Я встал возле собаки и несколько секунд раздумывал… потом резким ударом топора отсек ей когти на лапах, а затем — громадные клыки, которыми она запросто могла разорвать меня по частям. Мне просто повезло, что я смог удержать топор в руках, когда встретил ее в неистовом полете на встречу смерти. Лезвие почти раскроило ей морду, и, хоть довершил начатое нож, но главный удар был все-таки нанесен именно топором. И только теперь я до конца осознал, что впервые в жизни одержал настоящую победу в смертельной схватке, где цена проигрыша означала собственную жизнь…

Я склонился над тушей и, преодолевая брезгливость и стараясь не оцарапаться, перевернул ее на спину — для того, чтобы снять с нее шкуру.

Это был первый в моей жизни подобный опыт — но все, когда ни будь, становится впервые. Я разрезал ей шкуру на брюхе от шеи до паха и принялся сдирать ее так же, как сдирают шкуру с баранов. Мне приходилось это видеть в юности, когда я жил в совсем иных краях.

Нельзя сказать, что это было легко — скорее, наоборот. Я боялся нанести себе малейшую — из-за бешенства собаки — царапину. Ее кровь могла попасть на ранку и нанести мне столько проблем, что об иных я бы уже и не вспоминал… Через часа два — все же это был мой первый опыт, и не самый удачный — я освободил шкуру от ее прежнего владельца, и теперь не знал, что с ней делать дальше. Как обрабатывать ее, я не имел ни малейшего понятия. Так, ничего не придумав, я решил скатать ее как можно туже и разбираться с трофеем уже дома.

Жалобный скулеж, чем-то напоминающий плач ребенка, казалось, был бесконечным. Где только щенок находил силы, чтобы так настойчиво выть?

Нервы у меня не выдержали…

— Ну что ты воешь? Так плохо, да?

Мы уже отошли от поселка и пересекли русло. Я мог выпустить его на поводке, не боясь того, что он убежит. Но щенок, словно изменив свое решение относительно нашего вынужденного знакомства, вовсе не собирался убегать… Черный комок, неуверенно держась на подгибающихся лапах, сделал шаг, другой и ткнулся мордочкой мне в руку. Волна нежности к этому маленькому существу сразу затопила меня без остатка — я столько дней был один! И этот щенок, по моей вине, оставшийся без матери — и, может быть, спасенный этим от смерти, сейчас искал во мне защиту и тепло, которого я и сам был лишен. Я взял его на руки, и щенок сразу прижался к моей груди. Он перестал поскуливать, быстро отогреваясь и пряча влажный нос в искусственном меху моей самодельной куртки.

— Есть хочешь?

Я погладил его по холке. В ответ он высунул шершавый язык и лизнул меня в ладонь. Это выглядело настолько впечатляюще — как осознанная реакция! — что я на мгновение растерялся…

— Ну… Ты что, слова понимаешь? Бред какой-то.

Вильнувший хвостик слегка задел руку. Пес снова ткнулся мордочкой в шерсть и затих, подобравшись в мохнатый и пушистый клубок. Некоторое время я просидел без движения — отдыхал от длительного перехода, да и щенок, на первый взгляд не очень тяжелый, все-таки был ощутимого веса, особенно, когда проделаешь двенадцать-двадцать километров с таким грузом за спиной.

И почти всю дорогу этот груз не вел себя спокойно… Кроме того, в мешке лежала и шкура овчарки — я понапрасну надеялся, что знакомый запах сможет его успокоить. Щенок заерзал. Я опустил его на землю, слегка опасаясь, что он попытается убежать. Но ему было необходимо другое — пес отошел в сторонку, и, как бы извиняюще на меня глядя — мол, сил больше нет терпеть, а спрятаться негде! — присел и сделал лужицу. Я усмехнулся:

— Иди сюда.

Щенок послушно вернулся.

— Ну что, пообедаем? А то еще идти порядочно. Пока еще до места доберемся.

Придется тебя на ночь привязать покрепче — а то вдруг передумаешь, да смоешься от меня обратно. А там тебя уже никто не ждет…

Я достал банку консервов, вскрыл ее ножом и, посмотрев, как щенок терпеливо ждет, и только подрагивающий хвостик выдает обуревающие его желания, выложил половину содержимого на землю.

— Ишь ты, какой воспитанный. Ну, ешь!

Второго приглашения не понадобилось. Тушенка исчезла с такой скоростью, что я только рассмеялся, глядя, как пропадают куски мяса и гречневой каши с того места, где они лежали секунду назад. Нос щенка воткнулся в землю, туда, сюда — где? Ведь лежало, только что? Пришлось дать ему еще немножко.

Остаток я выскреб ложкой, отломил кусочек от сухаря и запил его водой из фляги. Щенок тоже хотел пить. Я налил воду в сложенную трубочкой ладонь и опустил ее вниз. Он вылакал ее, облизнулся, и снова лизнул.

— Ну, все, хватит. Ты и так тяжелый, а тащить тебя на веревке — только время терять. Так что придется снова в мешок. Потерпи.

В мешок пес не хотел. Он зевнул, встал на задние лапы, и положил свою голову мне на колени, просясь обратно на руки. Я приподнял его, и, не опуская, принялся рассматривать, подумав о том, что как-то не удосужился сделать это раньше. Пес был весь черного цвета, и лишь на грудке, начинаясь от шеи, и заканчиваясь где-то в районе пупка, красовалось белое пятно. Шерсть была чистой — видимо, при всем своем безумии, его мать заботилась о щенке и вылизывала его, так что он не выглядел грязным и заброшенным заморышем. У него были большие, массивные лапы, с очень широкой пятой, что говорило о том, что щенок должен, со временем, вырасти в очень крупную собаку. Об этом говорил и размер его матери, справится с которой я бы никогда не смог, если б не случайность да топор… Уже сейчас в щенке чувствовалась будущая сила и мощь. Остренькие зубки, белым снегом выглядывающие из пасти, крепкие клыки, грозящие вырасти в настоящие кинжалы. Этот щенок был прекрасной находкой — та жизнь, которую мне предстояло теперь вести, значительно облегчалась с приобретением такого товарища. Правда, в прошлом у меня никогда не было собаки, и я не знал, как ее тренировать, приучать к командам, лечить от заболеваний. Я посмотрел щенку в глаза. Пес не отвел свои блестящие черные бусинки — он очень уверенно держал взгляд, а ведь ни одно животное не может смотреть в глаза человеку!

— Ну, ну… И как тебя зовут?

Щенок тихонько гавкнул — ему надоело висеть в моих руках. Пришлось опустить его на землю, с которой он немедленно вновь поднялся на задние лапы и стал карабкаться мне на колени.

— Ладно. Придем домой — придумаем тебе имя.

Я погладил его по лобастой башке. Он затих у моих ног и внимательно слушал, что я говорю. Речной порт остался далеко позади. Где-то там, в его окрестностях, я, быть может, мог найти людей… Но весь мой новоприобретенный опыт говорил мне о том, что это пока неосуществимо. Их не могло там быть. Вся эта земля все еще оставалась безжизненной зоной, где едой могло служить только то, что не было рождено ею. До времени, когда из почвы могли появиться первые ростки, должно было пройти еще очень долго… А чтобы жить, питаться нужно каждый день. Если нет другой пищи… то едят тех, кто слабее. Сейчас слабее оказался человек. Как он забрел туда, откуда? Ответа я не знал. Он не мог быть из города — моего города, если на то пошло. Оттуда, с той стороны? Я еще не был в той части, которая находилась за дном бывшей реки. Но где, в таком случае, его вещи? Если я, решившись пойти в столь дальний поход, взял целый мешок, то и ему понадобилось бы продуктов не меньше. Или же, собака, преодолев немалое расстояние, притащила части убитого в логово? Мысли роем кружились в моей голове, и я не знал на них ответа… В одном я мог быть уверен — мое одиночество кончилось.

Домой мы добирались долго. Один бы я проделал этот путь намного быстрее, но тяжелый груз за спиной не позволял делать дальних переходов, и мне приходилось чаще отдыхать. Большую часть пути мне приходилось нести щенка на спине. Если же он пытался идти самостоятельно, то отставал из-за того, что скорость моего и его передвижения была несопоставимой. Мучаясь, ругаясь и успокаивая себя мыслями о более счастливом будущем, я преодолевал все препятствия, которые нам попадались. Дорога назад ничем не была лучше той, которую я проходил несколько дней назад. Ничто не изменилось — разве что там, где я оставил бутылки, в надежде вернуться, пришлось сделать не запланированную остановку — я укрыл их более надежно, посчитав, что спирт, даже если и технический, никогда не помешает в будущем. Нести же его с собой, взваливая на себя еще одну ношу — извините…

При подходе к подвалу, щенок особенно рьяно стал рваться наружу — он устал от долгого мотания в мешке. Он вертел лобастой башкой, приходя в себя после бесконечной качки. Что ж… что делать, еще не скоро щенок должен был вырасти в крупную собаку и сопровождать меня уже на своих четырех, так же уверенно, как я сейчас — на двух. Когда придет это время — уже не я, а он будет поджидать меня на тропе.

Я остановился, и, зажав собаке пасть, внимательно осмотрел местность — порядком испуганный, размерами его мамаши, я теперь опасался того, что что-то вроде нее может появиться и здесь. Но мои страхи были совершенно беспочвенны — никто и ничто не нарушало покой моего холма.

В подвале щенок сразу стал изучать все углы — но к моему изумлению, ни в одном из них, он не стал оставлять свои отметины, хотя для собаки такое поведение было просто удивительно. Впрочем, он ведь был еще совсем щенок и не мог знать, как ведут себя взрослые псы. Но, даже когда ему приспичило — он подбежал ко мне и, призывно гавкая, заставил выйти наружу…

Я определил ему место. Из множества, уложенных на стеллажах ковров, один был брошен мною на пол, чтобы щенок, укладываясь спать, не лежал на голом бетоне. Коврик получился гораздо больше размером самого щенка — но я решил, что так будет лучше — не придется потом заботиться об этом, когда он немного подрастет. Пришлось также озаботиться и миской для кормления — мне было как-то неприятно видеть, как он слизывал содержимое консервов с пола. У одного ведра я удалил стенки — вернее, вырубил их посередине, а потом закруглил края и оббил их обухом топора — получилась вполне приличная миска. Правда, если ее наполнить до краев, то содержимого могло хватить для нескольких таких щенков. Подумав, я отложил идею о поводке — куда он денется? Если захочет убежать, то и ремень не поможет. А потеряться, будучи постоянно со мной — вряд ли.

Отмыв его после дороги — а попутно и обследовав на предмет всевозможных болячек, которых, к моему облегчению не обнаружилось, я предоставил ему полную свободу. Пес оказался чистым — и, по-видимому, даже здоровым, если я хоть малую толику в этом разбирался. Аппетит у него был отменный — он мог есть и есть без конца, а, прикончив одну порцию, сразу начать выпрашивать другую. Он рос — этим все и объяснялось. А еды я не жалел.

Куда было ее беречь? Содержимого подвала могло хватить на много месяцев, если не лет. Скорее, оно успело бы испортиться, чем я с собакой прикончил последние запасы. Хотя, я как-то читал о солдате, попавшем волею случая в примерно такой же подвал, в результате взрыва, без всякой возможности выбраться наружу. Шла война — и он оказался позабыт в нем, как был забыт сам склад, который весь завалило. И, если я мог покидать свое убежище — то тот солдат — нет. Он прожил в нем одиннадцать лет, пока строители не раскопали его, прокладывая траншею для будущего фундамента, планировавшегося на том месте дома. Но я не ставил себя на его место — быть запертым в таком складе — это почти то же самое, что быть похороненным, заживо…

Щенок быстро обжился — и теперь мне стало гораздо веселее, чем раньше. Он носился по складу, развлекая меня своими выходками, и я нисколько не жалел о том, что проделал такой опасный и утомительный путь, в поисках живой души — хотя, искал в общем-то, совсем другое… Я старался понемногу приучать его к командам, самым простейшим, вроде — Нельзя! Ко мне! У него была врожденная чистоплотность — он не справлял своих естественных нужд в подвале, а просился наружу, сразу приняв подвал, как дом, в котором надо вести себя соответственно. Это добавило хлопот — приходилось выводить его по несколько раз за день, и, что было особенно сложно, по утрам, когда хотелось спать. Но, постепенно, я и сам приучился к такому распорядку.

Возвращаясь, я опять заваливался на постель, а щенок либо гулял по секциям, либо терпеливо ждал, пока я окончательно не поднимусь. Я так и не определился с его именем, а он, откликаясь на все подряд, спешил на зов, представляя собой полнейшее добродушие и коммуникабельность. С появлением собаки жизнь стала намного содержательнее. Теперь я не скучал без общения, и, хоть нормальный разговор присутствовал лишь с одной стороны, но и этого хватало, чтобы не позабыть человеческую речь. Без него я вообще разучился бы разговаривать, или бы стал говорить сам с собой — такое уже имело место. Даже воду этот коренастый увалень воспринял спокойно и, как мне показалось, даже пытался плавать. Сделать это в бочке было затруднительно, и я сразу представил себе, как это будет выглядеть в более широком водном пространстве — озере Гейзера, например. Теперь я еще больше стал уверен в том, что в его родословной имелись собаки-водолазы.

Находка в речном порту не только избавила меня от тягостного одиночества, но и разрешила до того неизвестную задачу — сохранились ли вообще живые существа в этом мире, кроме меня самого? Ответ мешался под ногами, требовал внимания, и звонко оглашал каменные своды подвала задорным лаем.

Если выжили собаки — тем более, такая маленькая, какой являлся на момент катастрофы, щенок — то, как можно было не верить в то, что не выжили другие представители животного, и, главное, человеческого мира? Слишком убедительные доводы я встретил возле собачьего логова… Вопрос лишь в том.

— где они? Их не могло быть в городе — в этом я неоднократно убедился, обойдя его вдоль и поперек, по несколько раз. За пределами города, возможностей остаться в живых, было больше — там не валились на голову здания и последствия сокрушительного бедствия могли оказаться слабее. Но зато там не было и не могло быть такого склада, какой обнаружил я, а, следовательно, нечего было есть. Но ведь человеческие останки откуда-то появились?! И то, что я посчитал растерзанной тушкой какого-то зверя — тоже? А на многие километры от порта, во всех направлениях, лежала безжизненная, голая и изуродованная земля…

От вопросов голова пухла, и я старался переключаться, на что ни будь иное.

Полная уверенность была только в одном — после такого вмешательства география земли изменилась, и изменилась очень сильно. Одно только то, что я мог увидеть горы, которые и в ясную-то погоду, просматривались с трудом, а теперь, при столь сумрачном и предательски все изменяющем освещении, темной полосой возвышались на юге — это что-то значило…

Я надеялся, что когда ни будь, дойду и до них — особенно, если со мной теперь будет мой щенок. К сожалению, у меня не было никаких навыков в дрессировке, и учить пса и учиться самому пришлось на ходу. Мы с ним прекрасно ладили — характер Черныша, как я его иногда называл, оказался, к моей великой радости не испорчен пребыванием с его сумасшедшей мамашей.

Болезнь не перекинулась на кутенка — в противном случае, мне пришлось бы его убить. Понаблюдав за щенком какое-то время, я успокоился на этот счет.

Породу щенка я так и не смог определить — это была какая-то невероятная помесь кавказской овчарки, ньюфаундленда и ирландского волкодава, вместе взятых — или же, что-то, вообще неизвестное. Кем бы он ни был — со временем, пес мог вымахать во что-то очень мощное и крупное. От водолаза у него был окрас шерсти, добродушие и висячие уши. Вообще, внешность ньюфа в щенке проглядывалась более всего. Сила — хоть собаки указанной породы тоже не из слабеньких! — по видимому наследовалась от кавказца. Ну а рост — явно следствие скрещивания с ирландским волкодавом. Тем более — он был самец, что означало, что щенок перерастет свою мать, шкура которой сейчас висела растянутой на палках, в дальнем углу комнаты, на просушке. За время нашего возвращения в подвал, шкура ссохлась и стала жесткой.

Приготовленный мною раствор из соли, золы, и пепла, соскобленного на улице, практически никак не повлиял и не сделал ее мягкой. Но, по крайней мере, она перестала пахнуть псиной и кровью — а в будущем я надеялся, что смогу употребить ее, как подстилку под ноги, возле кровати.

* * *

После приобретения попутчика, я стал все чаще и все дальше уходить от дома. Полагаясь на нюх, хоть и не взрослой, но все же — собаки — я уже не боялся заблудиться в однообразных подъемах и спусках, какими изобиловали окрестности. Мой пес обладал надежным чутьем, и я уже имел случай в этом убедиться. Как-то раз, когда мы играли с ним у подножия нашего холма, я спрятался за большой валун и решил не выходить из него, полагая, что щенок, нескоро меня обнаружит. Однако не прошло и минуты, как радостное тявканье возвестило о том, что мое убежище раскрыто. А в следующую секунду мохнатый комок ткнулся мне в ноги влажным, черным носом. Мне стало интересно — и я уже специально отошел подальше. Все повторилось в точности. Так родилась новая игра, под названием — потерять-найти.

Естественно, роль потерявшегося всегда доставалась мне. Я усложнял задачу.

— уходил все дальше и дальше, выбирал труднодоступные места, заметал следы и, даже, старался идти по верху. Благо, возможностей для этого было предостаточно — балки, плиты, воткнувшиеся торчком, уцелевшие стены зданий… Пес отыскивал меня повсюду — рано или поздно. Но ни разу он не усаживался на месте и не принимался скулить от испуга, что его хозяин пропал безвозвратно. Не помогало ничего, что бы я ни придумывал, чтобы сбить его со следа. Я снимал мокасины, и специально заходил в воду ручья.

Передвигался по верхушкам камней, один раз даже попробовал облиться едкими духами, чтобы совсем перебить запах — это было глупо, так как подобные способы могли вообще погубить щенку чутье — не помогало ничего! Щенок уверенно и неотступно преследовал меня повсюду. Я полагал, что он обладает редким даром — верхним чутьем, присущим только очень опытным собакам, специально натаскиваемым для охоты на зверя. Рекордом стала моя, почти пятичасовая отлучка — я ушел от него на расстояние не менее трех километров, выбирая при этом участки, почти непреодолимые для пса. Меня обуял азарт — неужели он сумеет их преодолеть? Но щенок и на этот раз не ударил мордой в грязь — он не стал идти за мной, именно, точь-в-точь, по моим следам. А, преспокойно, выбрал тропинку поблизости и настиг меня даже раньше, чем я планировал. Я надеялся, что когда он вырастет, то будет мне надежным помощником, как в походах, так и в охоте, о каковой уже следовало начинать думать… Хоть продукты на складе имелись в достатке, но, хотелось, чего-то более, свежего. И мне не давал покоя вопрос — что за зверь был пойман взрослой собакой, и где?

А то, что пес способен к охоте, я понял очень скоро. До того, как мы вернулись, вместе со щенком, из моего похода, я ни разу не встречал в городе ничего, что хоть отдаленно напоминало бы о том, что он обитаем. И, когда с помощью пса, я впервые увидел каких-то маленьких и вездесущих зверьков, изумлению моему не было предела. Они так шустро передвигались и успевали спрятаться, что, без него, я бы так и продолжал считать, что в городе царит пустыня… Щенок увлеченно, и даже яростно, преследовал невидимую мне живность, облаивая и пытаясь залезать в узкие щели, каковых хватало практически везде. Чем питались эти зверюшки, понять было невозможно — на голой земле, покрывавшей ковром руины, ничего не росло. И, хоть погода стала чуточку теплее, но еще было слишком рано для весны и до того времени, когда из земли могло что-то появиться. Выходило, что они едят либо себе подобных, либо останки людей.

Однажды мы с ним прогуливались по уже протоптанным тропинкам. Они появились в наиболее посещаемых мною местах — к ручью и в ближайшую свалку, где было много древесины. Вдруг кто-то проскочил почти у моих ног и принялся удирать в каменные россыпи — щенок мгновенно среагировал и кинулся догонять зверька. Я не успел его окликнуть, как он исчез под почти полностью осевшей плитой. Слышалось только его повизгивание, скоро перешедшее в возбужденный лай, а потом — тишина. Я испугался — вдруг он провалился, в какую ни будь яму, и теперь лежит там с переломанными лапами. Достать бы я его не смог при всем желании — в развалинах существовало множество мест, в которые пролезть было просто невозможно.

Но, щенок объявился сам, весь измазанный в глине — а в пасти у него безжизненно висела тушка, лишь немного меньше его самого ростом. Я округлил глаза от удивления. Он, не только самостоятельно справился со зверем, почти не уступающем ему в размерах, но и притащил его ко мне! Не разодрал, не бросил на месте, а, именно — принес! Хотя никто его этому не учил…

Щенок отряхнулся и деловито затрусил в мою сторону. Он положил свою законную добычу у моих ног и присел, словно исполняя заданную ему команду.

Я наклонился и стал рассматривать убитого зверя.

Он был какого-то буровато-желтого оттенка, с короткой шерстью и очень массивной головой, занимавшей чуть ли не треть всего его размера. Хвост был, но совсем короткий. Меня сразу поразила одна особенность — странные лапы этого животного. Они очень отличались от привычных, присущих всем зверям — и я даже стал тереть глаза, вначале подумав, что мне почудилось.

Они чем-то напоминали кошачьи, и, лишь вглядевшись, я увидел всю разницу необычных лап. У зверя, словно, не было ступней. Вернее, они присутствовали — но оставались почти незаметными, из-за того, что были совершенно круглыми и прикрытыми шерстью, свисавшей с лап. Более всего это было похоже на совершенно ровный и обтянутый шерстью, столбик. На концах этих лап-столбиков, имелись внушительные когти — я сразу перевел глаза на щенка, опасаясь того, что зверь успел его поранить. Но тот спокойно ждал, пока я закончу осмотр, и ничем не выражал того, что у него имелись какие ни будь повреждения. Когти могли втягиваться во внутрь — это тоже было признаком того, что их обладатель в чем-то схож с кошкой — но на этом сходство и заканчивалось. Он не был похож ни на кого, и я растерялся, не зная, кто это лежит передо мной. Я приподнял его — вес зверя был не меньше четыре килограмм! У моего щенка действительно, немало силы в мышцах…

А пес терпеливо ждал, пока я перестану изучать его добычу. Я же не знал, как поступить, и медлил… Решившись, я вытащил нож. Разрез пришелся по брюшку зверя — оттуда стали вываливаться внутренности. Мне стало дурно — хотя, когда я снимал шкуру с собаки, то не чувствовал ничего похожего.

Шкуру я все-таки стянул, но с мясом делать ничего не стал — пусть оно достанется тому, кто его добыл. Щенок не стал отказываться, и, в отличие от его хозяина, стал с удовольствием уминать мясо. Мне пришлось отойти в сторону — хруст костей и окровавленная мордашка пса, выводили меня из себя…

Зато я убедился в том, что руины, все-таки, обитаемы… Пусть, не людьми, но хотя бы животными, принадлежность которых я так и не смог разгадать.

Меня это обрадовало — жизнь вернулась в город! И это же открытие внесло коррективы и в наше, до тех пор спокойное существование. Раз имелись такие зверьки, по размерам мало уступающие моему псу, то, наверняка, в руинах водились и более мелкие. А, раз так, что мешало им проникнуть в наш подвал и учинить такой погром, от которого мы бы не смогли оправиться? Придя к этому выводу, я принялся замазывать всевозможные щели и дыры, на которые до того не обращал внимания. Я брал для этого глину, смешивал ее с битым стеклом, и, рискуя порезаться, тщательно забивал смесью все, что попадалось на глаза. Не трогал только те отверстия, через которые осуществлялась вентиляция нашего убежища. Лишь одно отверстие я не решился заделывать — то, которое вело наверх, сквозь раздавленные этажи магазина.

Я прекрасно помнил, какое зрелище меня там может ожидать…

Закончив работу, я все-таки не удержался, и, соорудив возвышение из ящиков и бревен, решил исследовать дыру на всем ее протяжении. Мое предположение оправдалось — меж плитами перекрытия, разделявшими потолок подвала и верх первого этажа здания, оказалось свободное пространство. Очень узкое, чтобы там можно было свободно пролезть, и непроходимое еще и потому, что в нем оказались останки людей… Вначале я сразу захотел спуститься, но потом, передумав, повязал на лицо тряпку и протиснулся дальше. При слабом свете свечи — масляную плошку я брать не рискнул, боясь, что переверну ее и подпалю здесь все. Я увидел обломки мебели и какие-то пакеты. Рука едва дотянулась до ближайшего, и я с трудом вытащил один. Пытаться пролезть дальше, было бы безумием — плиты могли осесть и придавить меня здесь навсегда.

В пакете оказалось женское белье. Я не смог сдержать улыбки, когда увидел, что добыл в рискованном предприятии. На многих даже стояли ценники, и я вконец расплылся — купить их в подарок, для девушки, мог позволить себе далеко не каждый! Но мне оно оказалось совершенно не нужным…

Отверстие я заделывать не стал. Кто знает, вдруг оно, когда ни будь, мне еще и понадобиться? Я пытался отыскать, где оно выходит наверх, в каком месте холма. Но, как ни старался, так и не обнаружил. Возможно, оно скрывалось, где ни будь под плитами, сдвинуть которые я даже и не пытался.

А копать специально, не сильно хотелось. Довольно и того, что я знал о его существовании.

Ну а пока — мы развлекались тренировками и прогулками по ближайшим окрестностям. Я продолжал упражняться в метании ножа и маленького топорика, добавив к этому еще и броски копьем. Лезвие, укрепленное на конце древка, пробивало деревце-мишень, почти насквозь — при особо удачном броске. От скуки я еще раз сходил в «библиотеку». Наверное, это могло показаться кощунственно, и, быть может, даже нагло — но я бы отдал все эти произведения, всего за пару-другую, неприметных тетрадок, с описанием того, как мне вести себя в данной ситуации. Те советы, которыми нас щедро снабжали, при работе спасателем, теперь мало годились… — Идите по течению ручья, и он приведет вас к реке! — но, мои ручьи впадали в провалы в земле, или могли увести меня к пропасти. Осторожно разводите огонь в лесу, пользуясь сухими веточками и мхом! — а где, собственно, тот лес, который мне следовало беречь? В городе уже давно сгорело все, что могло гореть, и огни костров поддерживались теперь чем-то иным, вырывающимся из его недр. Все это не очень-то связывалось с тем, что меня окружало. Вот как выделывать шкуры, как ставить силки, как обеззараживать воду? За эти сведения, я бы стал раскапывать эту кучу до самого конца. А классики, маститые и знаменитые, уже не привлекали ничем. Впрочем, как и более читаемые, модные и увлекательные авторы — все, что описывалось ими, в их произведениях, теперь не имело никакого смысла. Это не было даже историей… Потому, что история, теперь писалась с чистого листа. И, одним из этих листочков стал я, и все, что со мной происходило.

Впрочем, несколько книжек я вытащил и принес в подвал. Я набрал их, не рассматривая — и перебрал уже дома. Они были полуобгоревшие, сплошь сырые, и мне пришлось сушить их возле очага, на дощечках. Я и сам не знал — зачем я их достал? Читать мне не хотелось… Герои давно прошедших эпох, приключения и сражения — все это стало очень далеким. Путешествия и открытия — все это было безумно интересно. Но — раньше. А сейчас, даже той земли, которую они открывали, уже не существовало. Я знал это, хоть и не мог объять взглядом всю планету. Довольно было одного провала, чтобы удостовериться в том, что земля переменилась. Оказалось, что все то, что я всегда ценил — стало обыкновенным сборником нескольких сот мокрых листов, пригодных разве что для скручивания папирос. Но я даже не курил… Наверное, так листал сочинения, какого ни будь, древнекитайского мудреца, средневековый студент в Европе — далеко, заумно, скучно, а, главное — зачем?

А жизнь продолжалась. Щенок, узнав все о подвале и прилегающей местности, не давал мне засиживаться — он жаждал новых открытий. И мне не оставалось ничего другого, как, заразясь его энергией, отправляться, куда ни будь вдаль, зачастую покидая наш склад надолго. Иногда я разживался в этих прогулках находками — вроде фарфоровой чашки, или пары согнутых вилок, выброшенных наверх очередным подземным толчком. Сотрясения почвы стали редки и не были столь разрушительны, как в начале.

На всякий случай — я все еще надеялся, что мои выводы, относительно безлюдности руин могут измениться — натаскал на вершину холма хвороста и укрыл его пологом. Теперь я мог в любой момент развести большой костер, который был бы виден издалека. Впрочем, понятие — издалека — довольно условное, так как хмурое небо и вечные тучи на нем, не давали ничего увидеть уже на расстоянии в пять-шесть километров. Привыкнуть к этому было невозможно — казалось, что оно все сильнее и сильнее пригибается вниз, и, в конце концов, упадет… Оставалось только не поднимать голову вверх.

Я научился печь лепешки. Отсутствие хлеба заставляло изобретать методы, какими я мог его заменить. Мука просеивалась руками — сито я так и не нашел, и ограничивался тем, что просто пересыпал ее из одного мешка, в другой. Для этого была причина — я надеялся, что, таким образом, выполняю то, что требуется при просеивании — насыщаю муку воздухом. Дрожжей на складе не было, и я просто смешивал муку с водой и специями, добавляя жир или масло. Потом клал туго перемешанное тесто на стальные листы. Железа в городе хватало, и я приволок в подвал куски, пригодные для того, чтобы их можно было установить на очаге. Лепешки горели, пузырились, прилипали на сталь — но постепенно я научился печь их, как заправский хлебопек. Это был не хлеб — скорее, жареное тесто. Но и этому я был рад, и даже гордился тем, что сумел сделать. Лепешки хранились на удивление долго — и при этом не каменели, как сухари. Достаточно было подержать их над паром, и они становились мягкими и доступными для наших зубов. Наконец-то, я мог брать с собой в походы не одни только, осточертевшие уже вконец, консервы…

Мои странствия заставили меня пересмотреть рацион — носить с собой множество тяжелых банок было очень неудобно. Я вскрывал их и, на медленном огне, вытапливал жир. Оставшееся мясо, которое и так состояло из одних волокон, собирал на другой лист и вновь просушивал. Так повторялось по несколько раз. В итоге, мяса становилось очень мало, но оно занимало мало места, и не пропадало. Мне одному этого хватало надолго, что, увы, не подходило щенку. Из-за него таскать с собой консервы приходилось почти в том же объеме. Зато я отъедался по возвращении в подвал, или — дом — каким он стал для меня и моего четвероного друга.

Один раз он сильно поранил лапу — и прибежал ко мне на остальных трех, скуля и поджимая четвертую под брюхо. Занозу пришлось удалять долго и мучительно — для щенка. Она вошла глубоко, и я не видел ее через окровавленную шерстку. Щенок терпел, и только в самые болезненные моменты, прихватывал мою руку зубами — а потом сразу отпускал, словно извиняясь. Я выбросил щепку в огонь, а щенка взял на руки. Там он и уснул, а я, не став его будить, тихо просидел в кресле, возле очага, несколько часов, дожидаясь, пока он выспится. Кресло мне досталось тоже при толчке — я выкопал его из ямы в земле. Вид, конечно, у него был еще тот, но сидеть в нем было гораздо удобнее, чем на моих табуретах. Пес припадал на лапу около недели — а потом, как-то незаметно, перестал хромать совсем.

После того дня, как я вернулся в город с щенком, прошло всего несколько недель — но насколько более разнообразнее они стали по сравнению с теми, когда я был один. Блуждания по руинам, приготовление еды, починка вещей… Вместе со щенком это стало намного веселее.

Совершенно перестали сыпаться хлопья, а снаружи заметно стало теплее. Вряд ли можно было совсем раздеться, но, по моим наблюдениям, температура не превышала минус одного-двух градусов. И, даже грязное небо, словно приподнялось над головой — что сразу добавило широты в обзоре округи.

В подвале было переделано все, что можно. Перешита и починена обувь.

По-новому скроена и сшита куртка — я отпорол рукава, оставив все остальное. Теперь я в ней, свисающей на мне, как звериная шкура, еще больше стал похож, на какого ни будь доисторического человека. Вооруженный топором и ножом — не хватало лишь копья, которое стояло в углу. Нож, расшатанный частыми метаниями в дерево, в конце концов, отвалился, и мне пришлось заново его укреплять. Я помнил, как оно могло мне пригодиться. И, как неосторожно я поступил, оставив копье валяться дома… Даже обувь получилась удобной и легкой — пригодилась шкура того самого зверька, которую я снял с добычи щенка. Трудно описать, что они собой представляли, но эффект был несомненный — меховые сапоги уже не годились для этой земли, а мокасины — в самый раз.

Я поднялся на холм. Он теперь стал не то что маяком, указывающим на наш подвал, а чем-то, вроде фетиша. При виде холма, я, откуда бы ни возвращался, сразу наполнялся уверенностью в завтрашнем дне. Мне не нужно было опасаться голодной смерти или непогоды — я всегда мог укрыться в больших и надежных помещениях склада. Во все стороны от холма простирались развалины города. Где-то — выше. Где-то — наоборот, много ниже мест нашего обитания. Что ждало меня в будущем? И, ради чего я стараюсь, преодолевая все эти ухищрения природы, так осложнившие жизнь? Теперь я предполагал, что я уже не один — где-то там, в неизвестном мне направлении, могли оказаться те, встречи с которыми я так жаждал. Но сколько времени пройдет до того, как произойдет эта встреча? Слишком далеко могли оказаться такие же одиночки, как я… А из собаки, как ни старайся, не сделать человека.

Уйти в еще более дальний поход? Дойти до пределов, где земля упрется в горы — и уже там продолжить свои поиски? Но, есть ли в том смысл?

Катастрофа все перевернула вверх ногами… И, существуют ли теперь, эти горы вообще? Вдруг, они тоже провалились, куда ни будь, в бездну! В городе я мог быть уверен в своем будущем. Был, конечно, еще один путь для разведки — Большой провал. Но, даже мысль о том, что туда придется спускаться, приводила меня в трепет. Всю жизнь, всегда, я боялся высоты.

Это не была просто, трусость — а, самая настоящая, болезнь. И, когда мне приходилось, совершать поступки, связанные с лазанием по обрывистым склонам, или стенам домов, душа у меня сворачивалась в тугой комочек и пряталась куда-то еще ниже пяток…

Я обладал несметными богатствами — и не мог до них докопаться. Мог прожить годы, ни о чем, не заботясь — и с отвращением смотрел на ряды коробок и банок, забыв о том, как неистово желал их найти, каких-то несколько недель назад. Мог бродить, где мне вздумается, делать все, что хочу — и никто не стал бы у меня на пути. Но этого-то, мне и не хватало. Я был один — не считая преданного пса. Сумасшествие, один раз овладевшее мной, кажется, стало возвращаться обратно — или это действовал укус моего друга, полученный, когда я пытался его забрать с собой из логова. Дни шли за днями — я чувствовал, что если ничего не поменяется, то скоро стану сам выть не хуже пса. Спасти меня от бешенства могла только постоянная занятость — чем угодно. И, лучшее, что я мог придумать, чтобы не бездельничать — это отправиться в новый поход, куда бы он ни был направлен!

Раньше, когда я читал о том, какие испытания наваливаются на психику человека, оставшегося вдруг в полном одиночестве, то не мог понять — почему столько драматизма? Ну, нет никого… и что? Привыкнув к постоянному многолюдью, иной раз, даже хотелось, чтобы все, куда ни будь, исчезли, и появилась возможность просто побыть в тишине. Дико, но мое желание сбылось… Сбылось так, что от этой мертвой тишины хотелось выть волком!

Только мой щенок — верная и неразлучная тень — сопровождал меня в моих вылазках и путешествиях. Он терся об ноги — выпрашивал ласку и внимание. А я, забываясь, порой начинал разговаривать с ним. Да еще и удивлялся, что не слышу ответной речи!

— Что ты там опять унюхал?

Пес увлеченно копался в очередной куче хлама. Его нос вбирал в себя недоступные мне запахи — он поскуливал от переизбытка чувств, водил им по ветру, и всеми четырьмя лапами старался прокопать нору в глубине этой кучи.

— Что, талант землекопа пропадает?

Щенок не оценил моей шутки. Гавкнув что-то, он продолжал рыть свою яму. От нечего делать — мы не спешили — я присел рядом, на слежавшуюся землю. Это была не земля — пепел, но, спрессовавшись, под нескончаемыми дождями, он стал столь же крепким, как и твердая порода. Только за пределами города, там, где почти не встречалось каменных строений, он как-то разлагался в почве и не принимал столь твердой формы. Теперь я понимал, почему дикари, про которых случалось смотреть в кино или телефильмах, всегда носили на задней части, какую ни будь ткань. Повесив кусок брезента по их примеру, я сразу оценил такой способ предохранять кое-какие участки своего тела, от неблагоприятного воздействия холодных камней. А ведь присаживаться на отдых приходилось часто, и, зачастую, не на самые подходящие для этого камни или глыбы. Подумав об этом, я с грустью усмехнулся — вот так!

Одеваюсь, как дикарь, ем как дикарь, наверное, скоро стану и думать так же… Разве только что пока еще не охочусь — но что-то подсказывало мне, что это не за горами…

— Как ты думаешь, щеня — когда я начну сходить с ума?

Хорошо, хоть он меня не понял — я бы точно свихнулся, начни он смотреть на меня, после этих слов, с укоризной — что, мол, несешь, хозяин? Он рылся в яме — наружу уже торчал один хвостик.

— Смотри, морду себе не оцарапай! Как я потом тебе ее лечить буду? Не пластырь же накладывать…

Ответом было приглушенное сопение — он меня не слышал. Вдалеке, на небосводе, заметно потемнело. Первый признак того, что через несколько минут, нас опять начнет поливать, какой ни будь дрянью. Я уже научился определять, когда пора сматываться в укрытие, и решил поторопить пса.

— Закругляйся! Нам пора!

Хвост вертанулся еще разок, и замер. Из глубины донеслось приглушенное и злое рычание.

— Что, крыша поехала? Вылазь, тебе говорят!

Рычание стало еще более грозным.

— Что такое?

Какое-то нехорошее предчувствие заполонило мне грудь — я словно знал, что щенок докопался до чего-то такого, что при ближайшем рассмотрении вряд ли может мне понравиться.

— Ну, что там? — Почему-то шепотом спросил я.

Мой пес, понемногу — то ли боком, то ли пятясь, как рак, выползал из отверстия. Он высвободил голову и грозно рыкнул — в голосе щенка уже слышалась будущая мощь! Он повернулся к яме задними ногами… и полил, как метят все собаки встречные столбы во дворах.

— Ого? Помечаешь? Или, презрение выказываешь… Если последнее, то поясни, пожалуйста — на чей счет?

Он неторопливо приблизился ко мне и ткнулся мордой в ладони. Я погладил его по голове. Щенок взвизгнул — отпрянул в сторону.

— Что такое? Ты ранен?

На ладони красными пятнышками отпечаталась кровь. Я притянул его к себе и раздвинул шерсть — на голове пса был длинный, свежий рубец!

— Порезался?

Щенок снова взвизгнул — я задел края ранки пальцами.

— Нет… Не похоже. Словно, об крючок зацепился. И что там тебе было надо?

Пес повернулся к яме и зло гавкнул.

— Ага, яма виновата. Не лезь, куда не надо!

По выражению морды собаки я понял, что все не так просто, как хотелось бы… Хотелось? Я поймал себя на мысли, что уже, кажется, понимаю, откуда эта царапина…

— Ну-ка, отойди, щеня…

Я подобрался, и, выставив копье вперед, наклонился к яме. Пес прокопал около метра, а далее виднелся темный провал…

— Вот как? Дыра… а в дыре кто? Что-то, железок я не наблюдаю, о которые можно так порезаться. — Я вздохнул, вглядываясь в темноту. — А значит… В этой дырке, кажется, что-то есть. Так?

Щенок склонил голову набок, прислушиваясь к моим словам.

— Так. А вот, что ты там нашел, мы выяснять, знаешь ли, не станем. Если оно смогло тебя так уделать — извини, но и мне туда не след соваться. А яму мы прикроем, на всякий случай.

Высмотрев поблизости один из крупных валунов, я с трудом подкатил его к отверстию. Щенок спокойно сидел и наблюдал за мной, ни во что не вмешиваясь.

— Вижу, ты не против… Тогда — так тому и быть!

Я навалил валун на яму и, убедившись в том, что он плотно лег на отверстие, положил сверху еще несколько камней поменьше. Сдвинуть их с места теперь не смог бы даже очень крупный зверь, если стал бы выбираться изнутри. Сверху уже стал накрапывать, вначале легкий, а потом усиливающийся дождик.

— Пошли! А то через минуту нас выжимать можно будет!

Мы дружно побежали под ближайшее укрытие — я высмотрел его заранее, когда еще сидел на камне. Едва мы втиснулись в узкую щель, как крупные и тяжелые капли, с силой, стали барабанить по земле, и все вмиг покрылось сплошными потоками грязи. Но я знал по опыту, что стоит ему закончиться, как вся эта вода и грязь исчезнет через полчаса, полностью впитаясь, во все всасывающий, пепел.

— Что же это было, щеня?

Я смочил тряпку в воде, и осторожно промыл ранку. В ремне у меня всегда находились иголка и нитка, и я, невзирая на отчаянный скулеж и попытки вырваться, на живую зашил края этой раны.

— Терпи, родной… Не маленький уже. Или — маленький? По тебе сразу и не поймешь. Вроде, вырос малость… Но, если ты в маму — то тебе еще расти и расти.

Промокнув тряпку в йоде — имелся и он — я очень аккуратно прикоснулся к кровоточащим краям. Щенок завизжал совсем уж обречено, но остался на месте, словно понимая, что эту боль нужно вытерпеть, чтобы после не было иной, похуже…

— Вот и молодец! Потерпи еще немного — потом легче будет. Вот так!

Все убрав, я прижал его к себе. Мы пережидали ливень, лежа под одной из сотен плит, которых так много теперь валялось в земле. Под ними всегда можно было спрятаться от воды или хлопьев — я не избегал этого, предпочитая пережидать все, а не шляться на открытом пространстве. Зима, хоть и не настоящая, все же не располагала к хождению по руинам в мокром виде. Щенок грел меня не хуже грелки. Он вообще очень хорошо переносил и лютый ветер и воду. Впрочем, имея такую шубу, можно было не бояться никаких погодных изменений.

Случайно, или нет, но, однажды, бродя по городу, мы со щенком вышли к берегу реки. Я уже неоднократно бывал здесь, и всегда с недоверием и опаской смотрел на пологое дно — оно было гораздо шире, чем в том месте, когда я переходил его, чтобы посетить речной порт. И здесь очень много было всяческих ям, из которых с шумом вырывались всплески жидкой грязи, или столбы дыма. Да еще и затопленных участков, ставших настоящими ловушками, тоже хватало. Достаточно было поставить в такое место ногу, как ее начинало усиленно засасывать, словно кто-то внизу пытался ее тянуть на себя. Один раз я уже оставил так один из своих мокасин — и, если бы не пара запасных, то в подвал пришлось бы идти босиком.

Я смотрел на ту сторону, и постепенно шальная мысль переправиться на тот берег, стала завладевать мной. Мы не шли сюда специально, с такой целью.

И, даже, не были достаточно экипированы. Но, внезапно подумав, что ничего особенного мне брать в поход и не нужно, я сделал первый шаг. Продуктов нам могло хватить — при экономном расходовании, а все остальное и не требовалось. Оружие было при мне, веревка и кое-что из мелочей — постоянно. Окликнув щенка, который уже где-то копался в земле, я стал спускаться по очень крутому склону. Щенок бросился ко мне, остановился у края и заскулил — для него это казалось очень отвесной стеной. Я сурово пристыдил его, стараясь говорить без малейшей иронии:

— И что? Мне теперь подниматься за тобой? Нести на себе, да? А потом — и на ту сторону? Один раз ты уже покатался на мне, хватит. В тебе веса… А у меня еще и мешок, оружие. Давай, сам спускайся! А нет — оставайся здесь и жди.

Моя ли пламенная речь, либо что другое — щенок, решившись, кубарем скатился вниз. Я подхватил его, когда он уже пролетал мимо, и мог с головой погрузиться в ближайшую, стоячую лужу.

— Эх ты, верхолаз. Пошли уж…

Переход был труден. Тогда, в верховьях, дно на многом своем протяжении, было все же почти сухим, и не изобиловало столь многочисленными ямами и омутами. Здесь же переправа оказалась очень сложной — и я буквально упал на землю, когда почувствовал, что оставил русло бывшей реки за спиной.

Крыша здания, снесенная ураганом, упала точно посередине реки, и стала почти единственным, надежным покрытием, где была возможность посидеть и перевести дух. Щенок спокойно пережидал в мешке — я не мог пустить его самостоятельно. Постоянно приходилось прыгать и перелазить через что-либо, а любой неосторожный шаг означал гибель. Тут надо было обладать цепкостью и ловкостью обезьяны, что как-то не сочеталось с его четырьмя лапами, пригодными больше для бега по твердой поверхности.

Тот берег оказался гораздо более пологим — мне не пришлось совершать такого же подъема, какие были на моей стороне. Я спустил щенка на поверхность и мы, уже каждый самостоятельно, стали входить в развалины этой части города. Сказать, что здесь что-то сильно отличалось от моей стороны, было нельзя. Все повторялось почти с той же точностью — завалы, холмы, трещины… Возможно, здесь хватало небоскребов — очень многие холмы превосходили те, которые были у меня, по высоте. Но это могло получиться, еще и потому, что земная кора здесь не опустилась достаточно низко. Тогда все переворачивалось вверх головой… Сплошные горы бетона, камней, кирпича, породы, глины, и еще многого другого, что раньше находилось в этих домах, а теперь в виде трухи и праха хоронилось пеплом и песком.

Мы уходили все дальше и дальше. Я намеревался совершить что-то вроде круга, с расчетом, не заплутать, среди этих повторяющихся вершин. Но со мной теперь был щенок, и я надеялся, что он выведет меня обратно, даже если я не запомню дороги. Несколько раз, оставив его внизу, я взбирался на верхушки этих холмов — хотел посмотреть на город сверху. Но, ничего, кроме свинцового неба, как назло начавшего темнеть, не увидел. Я надеялся обнаружить, хоть какой ни будь след — дым костра, например. Но костров здесь было столь же много, как и у меня. И, так же, как каждый из них мог оказаться делом рук человеческих, так и обычным явлением бушующей в подземелье, стихии.

Град начался внезапно. Кроме темного неба, ничто не предвещало того, что погода испортиться. Не было шквального ветра, не покусывал за уши холод, а то, что иногда срывалось сверху, и дождем то назвать было нельзя — так, редкие капли, привычного, серо-бурого цвета, пачкающие мне одежду, а собаке — шерсть. Все началось мгновенно. Раздался сильный удар грома, эхом пролетевший по разрушенным улицам, а вслед за ним, с отрывом в пару секунд.

— настоящая бомбардировка крупными ледышками, величиной с хороший булыжник. Мы, со щенком, со всех ног бросились прятаться — попадание такого камешка могло запросто убить на месте… Град шел очень долго — что само по себе было непривычно. Я засек время — почти два часа. Вся поверхность земли была усеяна крупными, ледяными камнями. Они ломали и дробили все, что оказывалось в точке их приземления. И, так же, как и капли дождя, они не были чистыми, а походили на то, как если бы все они были слеплены из песка, глины и льда единовременно. Сколько же пыли скопилось там, наверху, что до сих пор она осаживалась на землю… Наверное, этим объяснялось все. Отсутствие солнца на небе, постоянный полумрак, странные изменения погоды, то награждающей нас нестерпимым холодом, то, вдруг, неожиданными порывами очень теплого ветра.

В атмосфере скопились последствия чудовищнейших извержений, взрывов, сотрясших всю планету. И, как при всем этом, не началась та самая, ядерная зима, о возможности которой нас так часто предупреждали ученые — было не ясно. А может, она и началась, да только я этого не понимал…

От града стало намного темнее. Хоть я и не рассчитывал на ночевку, именно здесь, но, похоже, иного выбора у нас уже не оставалось. Я достал банку с тушенкой для щенка, и лепешку с сушеным мясом — для себя. Тот сразу открыл глаза, и потянулся носом на вкусный запах. Я вывалил содержимое на землю, предварительно постелив кусок брезента, который специально носил с собой.

Позволить ему есть из банки было нельзя — щенок еще не научился этого делать, и мог порезать язык об острые края жести. Он вылизал все и вопросительно посмотрел на меня.

— Ну, нет, дорогой. Достаточно. А то нам никаких припасов не хватит, чтобы домой вернуться, не со сведенными, от голода, животами!

Запили мы все водой. Это было единственное, что мы могли себе позволить, не находясь в подвале. Там всегда был выбор — или соки, или, если не полениться — кофе или чай. А иногда я варил бульон, балуя и себя, и щенка.

Щенок не только грелся сам, но и согревал меня, своим теплым боком. На смену граду пришел дождь. Он тоже шел около двух часов. Идти куда-то было уже неразумно — мы и так находились в дороге, считая то время, которое провели до того, как вступили на дно реки, не меньше десяти часов.

Усталость давала о себе знать. Монотонные удары капель, о крышу нашего временного убежища, действовали так успокаивающе, что вскоре мы уже спали.

Потерянные во времени и пространстве, и, не имеющие никого ближе друг друга, на многие десятки километров во все стороны света.

Разбудил меня щенок. Он грыз мне руку своими острыми зубками и при этом ни издавал, ни звука. Способ, достаточно действенный, чтобы я сразу же открыл глаза и потянулся к оружию. Поведение щенка меня встревожило — я осторожно выглянул наружу. Но там все было очень тихо и спокойно — только почти истаявшие куски льда, во множестве валялись на земле. И не было никого, кто мог бы испугать пса.

— И что?

Он недоверчиво выставил вперед свою мордашку, потянул воздух, и, убедившись в том, что я ничего не опасаюсь, уже смело вылез и встал рядом.

Я подумал, что здесь, очевидно, могло пробежать одно из тех непонятных существ, которые неожиданно стали появляться на нашей стороне города.

Наверное, щенок почуял их — вот и поднял тревогу.

Лед размолотил землю, превратив ее в скользкую жижу, идти по которой было очень трудно. Ноги скользили и разъезжались, мокасины вязли. Градины таяли медленно, и, хоть вода впитывалась в пепел очень быстро, но слишком большое количество этих грязных ледышек, всячески мешало нашему продвижению. Благодаря подземному теплу, на поверхности не образовывалось сугробов из снега — зато, вместо них, появлялись сугробы из пепла. И только в очень редких местах, это тепло, почему-то, не действовало — как, например, в том озере, где я обнаружил столько вмерзших в лед, тел… Я подобрал несколько градин. В руке медленно таяли два кусочка, оставляя грязные разводы на перчатке. Все могло измениться в этом мире. Возникнуть и исчезнуть цивилизации, сместиться с мест материки и океаны — а законы природы, как действовали миллиарды лет, так и будут продолжать действовать, пока жива сама земля. И что ей до нас, прячущихся и мятущихся в жалких попытках спастись? Катастрофа стерла все, что было создано на планете человеком, а, может быть, и само человечество подошло к той грани, после которой уже не могло возродиться никогда…

Прикрыв глаза, я вспоминал ту неимоверную подземную волну, разом стряхнувшую с поверхности, самые прочные и самые устойчивые конструкции.

Все и все, кто в них находился, на тот момент, погибли. Но, похоже, что самый главный удар, людям нанесла все-таки не она — хотя эта волна могла пробудить от вековой спячки дремлющие вулканы — а нечто иное… Не взорвавшиеся атомные станции, или ракеты, не землетрясения и наступившая тьма. Я вновь и вновь представлял себе ту ярчайшую вспышку, которая тогда ослепила меня, и заставила закрыть глаза руками — сама смерть была в ней… Какое-то излучение, от которого я чудом уцелел, провалившись в бездну — именно оно прикончило всех живых, оставив лишь очень редких представителей животного мира. А людей, похоже, не оставив совсем…

Мы прошли около восьми километров, все больше углубляясь в этот, не изученный нами до сих пор, район. Дорога становилась все круче — мы словно взбирались на гору. Я уже хотел, было, остановиться, и попробовать начать идти в обход, когда мое чувство тревоги неожиданно кольнуло меня под сердце. Я остановился, посмотрел по сторонам, и, не найдя ничего подозрительного, сделал шаг…

Пес предупреждающе гавкнул, рванулся ко мне, но было уже поздно — взмахнув руками, я нелепо заваливался на бок, а под ногами, раздаваясь во все стороны, разлетались доски, на которых я стоял. Они были покрыты пеплом, и я не смог различить их на общем фоне. Яма оказалась неглубокой — около трех с половиной метров. Но этого вполне хватало, чтобы довольно чувствительно приложиться макушкой и коленом. Охнув и выругавшись от боли, я тотчас вскочил — мало ли что могло оказаться в провале? Но это была просто яма, образовавшаяся при подвижках земли и, словно специально, замаскированная сверху этими досками. Щенок стоял у края ямы и, будто сочувственно, поскуливал.

— Ну, знаешь… — я, раздосадованный, развел руками. — Мог бы и настойчивее, предупреждать. А если бы тут лететь метров сто?

Тот замахал хвостом и обиженно тявкнул. Я даже не нашелся, что ответить — настолько естественно это получилось — Сам, мол, виноват! Пыль улеглась, колено слегка ныло, но стоять я уже мог. Ничего не оставалось, как попытаться найти способ покинуть эту ловушку. К сожалению, ничего подходящего под руками не было. Конечно, можно было забросить наверх веревку — но, даже если бы щенок и догадался, что ее надо тянуть — его сил на мой вес было явно недостаточно. Доски, как назло, отлетели в сторону — на дне не было ничего, кроме обрывков линолеума и нескольких кирпичей. Еще хорошо, что при падении, я не упал на них…

Я осмотрелся: — Везде земляные стены, которые могли поддаться под руками.

Это был единственный способ вылезти отсюда — пробить в них ступени. Либо обвалить край ямы… Оружие, упавшее вместе со мной, не пострадало. Я отложил в сторону копье, и, с сожалением посмотрев на лезвие топора, которое придется затупить, стал с силой рубить им землю. Несколько хороших ударов, подсечка по низу — и из земли выпал здоровенный кусок. Лезвие высекало искры — под сталь попадались ржавые гвозди, куски раскрошенного бетона, камни, да и просто всяческий мусор. В любом случае, это была не та земля, которую рачительный хозяин, стал бы вносить на свой участок — так она была засорена всяческим хламом.

Вдруг, с очередным ударом, я, не удержавшись, крепко врезался стену плечом.

— топор, пробив кажущуюся монолитной, стенку, чуть не вырвался из рук, уйдя в пустоту. Расширить отверстие было делом нескольких секунд.

Это была небольшая ниша, в которую очень плохо попадал свет. В яме и так его не хватало, и я решил, на будущее, таскать с собой пару факелов — на вот такие случаи. Расширив пролом, я принюхался, не решаясь влезть внутрь.

Пахло сыростью и еще чем-то, неуловимым, напоминающим газ. Если так — мне следовало бы как можно скорее покинуть это место. Но любопытство пересиливало… Я протиснулся в отверстие, и попытался посмотреть, что же это мне удалось найти? Почти ничего не было видно, и я, лишь по некоторым предметам, догадался, что нахожусь возле раздавленного прилавка какого-то торгового центра. Плита, придавившая его сверху, стояла сильно накренясь, ее верх упирался в землю — она могла соскользнуть в любой момент. Когда я это понял, мною сразу овладел охотничий азарт — в недрах прилавка, могли оказаться, какие ни будь интересные вещи! Я вылез назад, обмотал лицо тряпками и, стараясь, как можно меньше производить лишних движений, полез обратно. До прилавка оставалось около четырех метров. Передвигаться пришлось где ползком, а где на четвереньках. Почти в полной темноте я шарил руками, убирая в сторону стекло, куски какой-то рамки и кафельной плитки. Что-то хрустнуло вверху. Я похолодел: Плита могла осесть, и я оказался бы завален, без всякой надежды выбраться обратно. В который раз, кляня себя за безрассудство, я остановился, подумывая о том, что не стоит так рисковать. Весь мой интерес сразу улетучился, и я пополз к выходу.

Что-то зацепилось за ногу — от испуга я дернулся, рванулся вперед — и, когда я перемахнул за проем, позади сильно ухнуло, и из отверстия шибануло осколками и пылью. Я оттер капли пота на лице, чувствуя, как внезапно похолодела спина…

Щенок встревожено гавкнул сверху. Нужно было выбираться отсюда. Я попытался встать — и сразу обнаружил, как моя нога все время за что-то цепляется. Я опустил глаза вниз — на ступне, каким-то образом обвившись вокруг, повисла ременная петля. Второй ее конец терялся в только что произошедшем завале. Я потянул его на себя — ремень не подавался. Пришлось откапывать его, отбрасывая в сторону камни и кирпич. Резать ремень я не хотел, посчитав, что он может мне еще пригодиться. Пальцы ухватились за что-то жесткое. Через некоторое время я освободил длинный предмет, очень похожий на своеобразный саквояж причудливой формы. От его ручки и тянулся этот ремень. Вскрыть саквояж было просто — ударом обуха по замкам. Я потряс его, и к моим ногам выпало что-то, завернутое в узорчатую ткань.

При этом послышался чистый звон металла. Я развернул сверток и широко раскрыл глаза от восторга — на ткани лежал прекрасно изготовленный, настоящий меч! Великолепная, костяная рукоять, украшенная вырезанным на ней лежащим, по всей длине, львом. Узкая чашечка гарды, защищающая руку от ударов, длинный, суживающийся к концу клинок, острый с обеих сторон. По лезвию шли непонятные надписи, начинаясь у кровотока, и заканчиваясь у самого кончика лезвия. Сам клинок был абсолютно прямой, наподобие скифского акинака. Мне, как человеку, много и жадно прочитавшему книг по истории войн, было знакомо описание и внешний вид различных типов вооружения. Но это был совсем не музейный экспонат! Напротив — весь вид меча говорил о том, что он был изготовлен совсем недавно. Он очень подошел бы, для какого ни будь фильма, в стиле фэнтези — его вид сразу навевал на мысли о совсем иных временах и сражениях… Было понятно, что это — изделие настоящего мастера! Я сразу испытал его, перерубив кусок арматуры, вылезший из завала и мешавший мне копать. Лезвие с такой легкостью снесло кусок железа, что я даже вскрикнул от радости. А на самом мече не осталось даже царапины! Длина лезвия достигала семидесяти семи сантиметров — ни больше, ни меньше. А длина рукояти — около тридцати. Его можно было брать как двумя, так и одной рукой. Скорее всего, в его отливке использовались очень прочные и самые современные сплавы — изделие явно готовилось не для широкой продажи. Оно могло быть только разовым, заказным. Что-то помешало его будущему владельцу, прийти за мечом… Может быть, именно катастрофа.

Это было настоящее, грозное оружие, и мне еще предстояло в будущем научиться владеть им.

В ткани оказались и ножны — не менее изукрашенные, чем сам клинок. При нужде они и сами становились оружием — были сделаны так, что их можно было использовать как дубинку. Слегка утолщенный кончик внизу, превращал ее в подобие палицы, с острым и увесистым шипом. Кроме того, в ножнах оказались два узких стилета — они хитро вынимались из него, и их можно было использовать для метания.

В футляре еще что-то гремело, и я, оставив меч, заглянул внутрь. Там находилась еще одна ткань, сквозь которую проступали очертания какого-то сложного устройства. Я вытащил и ее. После того, как была развернута и эта ткань, у меня закружилась голова…

На этот раз это был лук. И какой лук! Если меч, поразил меня, своей необычностью и качеством стали, то лук — совершенностью своих форм. Это было настоящее, не бутафорское оружие, и из него можно было застрелить очень крупного зверя. У лука имелись сложно изогнутые рога, очень крепкие и отлитые, как мне показалось, из пластика. Там же лежала, в отдельном мешочке, тугая тетива — я оказался обеспечен необходимым на много времени вперед. В футляре не было только стрел — мне предстояло изготовить их самому. Но, после того как я нашел такую находку, вопрос стрел стал казаться мне далеко не сложным — я надеялся, что справлюсь с этим достаточно быстро. О луке я уже думал — мешало только отсутствие подходящего материала и то, что его не для чего было применять.

Выбравшись наверх, я еще раз рассмотрел свои находки — и отдал им должное неуемной радостью в виде громких восклицаний. Щенок, ткнувшийся своим любопытным носом, был немедленно отогнан прочь — я опасался, что он порежется об очень острое лезвие меча. Но тот вел себя осторожно, словно знал, что дотрагиваться до него не стоит… После моего падения и нахождения футляра — всякое желание бродить по неизвестным развалинам пропало немедленно. Хотелось вернуться домой и испробовать свои приобретения в деле. Я повернул назад. Щенок, которому было все равно, куда идти, послушно развернулся и забежал вперед. Пес всегда стремился первым разведать тропинку, по которой приходилось идти. Мы никуда не сворачивали. Дорога запомнилась хорошо, и я не терялся в выборе пути к переправе.

Через пару часов должен был показаться берег. Не успели мы преодолеть эти километры, как щенок, опять убежавший вперед, остановился как вкопанный, и, поджав хвост, бегом направился в мою сторону. Очень нехорошее предчувствие стало заполнять все мое сознание…

— И что на этот раз?

Я и сам не заметил, как перешел на шепот… Щенок прижался к моим ногам и лишь сверкал своими встревоженными глазенками. Он явно что-то увидел впереди — или унюхал — что не могло ему понравиться, но вот, что? У меня от волнения взмокли ладони — А если, это люди? Но почему тогда я не чувствую радости, а, напротив, встревожен не меньше моей собаки? Эта тяжесть в груди появляется всякий раз, когда следует ожидать очередной неприятности. Я не знал, не мог объяснить, что со мной — но чувствовал, что там, куда мы направляемся, нас ждет что-то такое, встречи с чем… или.

— кем — мне вовсе не хочется.

Рука сама собой легла на рукоять топора. А потом, опомнившись, я потянул к себе футляр, в котором находились лук и меч. Оказалось, у ножен было еще отличное приспособление, позволяющее носить их на спине. Я торопливо нацепил их на себя, и сразу почувствовал уверенность в собственных силах.

Проверив, как вытаскивается меч, я, стараясь говорить спокойнее, обратился к щенку:

— Ну? Пойдем, посмотрим, что там?

При первом же моем шаге он заскулил и стал упираться — идти туда он не хотел. Мне это очень не понравилось — я полагал, что щенок не станет капризничать по пустякам. Но выяснить, что же его так могло испугать, было все же необходимо — чтобы не бояться самому!

Оставив его на месте — он даже не лаял, видимо, сознавая, что может этим привлечь внимание — я отправился вперед. Когда я прошагал шагов двадцать, щенок сорвался с места и легко меня догнал.

— А ты не такой уж и трус…

Я улыбнулся — все-таки, в этом лохматом существе, билось храброе сердце.

Тем более что я прекрасно видел, как нелегко было ему решиться на это. Но не делал ли я большую глупость, отправляясь туда, куда так отчаянно не хотел ступать пес? Решив не нарываться — мало ли — я свернул в сторону, и стал взбираться на холм. Отсюда не было видно ничего подозрительного — только наша часть города, темной полоской выделяющаяся на той стороне реки. Что испугало щенка? Мы направились к берегу. Чтобы тут не шлялось, в этой части города, ночевать я здесь больше не хотел. Та сторона все же была более родной, и хорошо изученной… и там щенок не делал таких испуганных стоек. Мы прошагали около двухсот метров, как он опять остановился, и, глухо и как-то очень по взрослому, зарычав, прижался ко мне. А потом я увидел, как на нем дыбом поднялась шерсть, отчего он стал, чуть ли не вдвое больше в размерах! От удивления у меня не нашлось слов — такое я видел впервые! Но в следующую секунду я заметил то, что заставило мое сердце сразу забиться учащеннее, и поудобнее перехватить копье в руках…

Это были следы! Менее всего они походили на человеческие… Они могли принадлежать только зверю. Вернее — нескольким. Следов было много, совершенно круглых, словно впечатанных в оплывающую грязь. Впечатление было таковым, будто туда опустили и вытащили обратно чайные блюдца. Вот только, у этих блюдечек, имелись характерные выступы — когти! Я сравнил размеры следа, с возможными размерами чудовищ — даже собака, которую мне пришлось убить, вряд ли могла иметь такие! Эти же, если верить именно следам, должны были быть как минимум раза в три больше! А главное — отпечатки появились совсем недавно — еще вчера их тут не было. Я хорошо запомнил, где мы переходили реку, и никаких следов здесь не видел. На влажной поверхности могло отпечататься все, что угодно — вот и наши со щенком следы, остались в грязи почти полностью, расплывшиеся, и уже неразличимые, для опознания. Но — наши. А эти — чужие. И — свежие. Самое малое — они появились здесь не больше трех часов тому назад. И… Я вгляделся, и по телу волной прошел жар — следы уходили в развалины, продолжая наши собственные! Звери шли по ним! Какое счастье, что мы, возвращаясь, случайно сделали небольшой крюк — иначе мы столкнулись бы с ними, нос к носу. Количество и мощь этих зверей были далеко не в нашу пользу.

Я очень плохо разбирался в следах. Всю жизнь, прожив в городе, работая в городе, я редко выбирался на природу в ее первозданном виде. А уж чтобы уметь ее понимать — для этого надо было выбирать иную профессию. Но даже моих, более чем скромных познаний, хватило, чтобы высчитать, сколько всего зверей шло по илу. Не менее шести. У пары — следы оказались несколько крупнее — это могли быть вожаки. Если скорость этих монстров высока — а сомневаться в этом не приходилось — то очень скоро они набредут на то место, где мы свернули. И тогда, по нюху, они легко определят, что идти дальше не стоит. А вот вернуться по уже нашим, более свежим следам — очень даже нужно.

Я молча подхватил щенка и бросился к переправе. Кто бы это ни был — бой лучше принимать на своей территории. А еще умнее — убежать от него, если такая возможность пока еще существует. Вряд ли они станут преследовать нас всей стаей по дну реки — там особо не разбежишься. А если и догонят… Что ж, я зло усмехнулся — мне как раз есть, чем их встретить! Становиться кормом для каких-то, пусть и очень больших тварей, я не собирался!

Это было более чем неприятно. Впервые, после встречи с большой собакой, я почувствовал страх. Но тогда я знал, с кем имею дело — а сейчас не мог даже догадываться. Впервые я видел, как поднимается шерсть у щенка — меня это встревожило не меньше, чем следы. Что такое происходит с нами? Что твориться с природой, с нашими организмами, со всем миром? Я, получивший неизвестно откуда, немалую силу и странные волосы, цвета мокрой стали.

Щенок, выказывающий очень большую, не по возрасту, сообразительность. Эти звери. Что все это значит? Нечто, совершенно чуждое всему, что я знал, гналось за нами — и хотело убить, так как иной цели у диких животных просто не могло быть.

Знал, или догадывался, об этом и щенок. Он не рвался у меня в мешке, не стремился высвободиться — молчал. Я прыгал, как горный архар, с камня на камень, с бревна на бревно, стремясь, как можно дальше успеть оторваться от этих неожиданных преследователей. Любой неверный прыжок мог занести в сторону, и мы погрузились бы в тину, или чавкающую грязь. Взорам открывались затонувшие лодки и катера, нагромождения затопленных стволов, образовавших целые леса, рыбацкие сети и запутанные в них коряги, много посуды, каких-то полуразложившихся шкур. В одной из лодок я увидел два скелета — их уже почти полностью затянуло бурой тиной и водорослями.

Занятый выискиванием безопасного пути, я не оглядывался назад — зато это делал мой щенок. Он так неожиданно рявкнул за ухом, что я едва не упал, балансируя на одной ноге, на скользком, мокром валуне. Я повернулся. Щенок высвободил свою морду и глядел на берег, покинутый нами. Я проследил за его взглядом — вдалеке, быстро спускаясь с холма, мелькало несколько почти неразличимых теней…

— Твою мать…

Я сплюнул сквозь зубы. Дело принимало дурной оборот. Нас могли настичь раньше, чем мы доберемся до нашего берега. И, сразу, земля под ногами стала уходить куда-то вбок — а я, выдергивая одной рукой щенка из мешка, а второй, стараясь, куда ни будь поставить копье для поддержки, стал падать в эту вонючую грязь. Все поплыло перед глазами — тина и вода, в которую я должен был погрузиться, вдруг дернулась — и вместо них я увидел черную яму. Копье упало плашмя, на обе стороны провала. Кляня все на свете, я сделал что-то, вроде подъема-переворота на древке, и, буквально, вышвырнул себя из этой западни. Пес захлебывался лаем, бил лапами по воде, отчаянно стараясь не утонуть в зловонной жиже. А вокруг все ходило ходуном… Началось еще одно, из сотен, этих постоянных землетрясений, которые не покидали меня уже более двух месяцев. Пусть, не столь мощных, как первое, но тоже, очень неприятных. Метрах в пяти дно вспучилось, и из кратера вылетел столб кипящей воды, обдав нас горячими брызгами. И я, и щенок закричали — каждый, по-своему.

Пес погибал. Он уже не мог самостоятельно вылезти, и только его морда торчала из жижи, в которую он погружался. Я рванулся — копье перехватил лезвием к себе — но древко не доставало до пса. Матерясь и ругаясь, я рванул из-за спины веревку. Бросок достиг цели — а щенок, сообразив, что от него требуется, вцепился в нее зубами с такой силой, что я выдернул его из трясины, как пробку из бутылки. Его, по инерции, пронесло над моей головой, и я едва успел рвануть веревку еще раз — иначе бы он прямиком угодил точно в кратер… Вся вода, которая была поблизости, стала быстро уходить в трещины на дне. Повсюду творилось что-то страшное — трещины змеились во все стороны. Возникли провалы и гейзеры, маленькие и большие, вулканы, выплескивающие кипяток и огонь. Судно, находящееся всего в метрах ста, от нас, накренилось и очень быстро ушло вниз, скрывшись в грязи. Я проследил за ним — было жутко видеть, как погибшее однажды, оно вновь погружается в бездну…

Тряска кончилась, так же внезапно, как и началась. Улеглось волнение среди луж, дыры стали заполняться водой — а там, где мы недавно прошли, появилась извилистая и широкая щель, перепрыгнуть которую было далеко не просто. Я почувствовал нечто, вроде удовлетворения — теперь нас не так просто было догнать!

— Ну, родной, у нас с тобой сегодня полный набор удовольствий! Или как?

Что молчишь, испугался?

Щенок не реагировал. Он нахлебался воды, и теперь весь трясся.

— О, да ты никак плох… Ничего, щеня. Сейчас выкарабкаемся на сухое место.

— я за тебя возьмусь.

Меня самого начало трясти. Выдержать столько в недавнем прошлом, испытать смертельный ужас при катастрофе, выжить в безлюдном городе, суметь убить здоровенную псину — а теперь, едва не пропасть, при самом обычном толчке.

Привычка всегда находиться в одном шаге от смерти, так и не сделала из меня фаталиста.

А меж тем, еще нужно было как-то добраться до своего берега — те камни, по которым я переходил дно, теперь пропали, погрузившись в трясину, и я абсолютно не знал, куда поставить ногу. До берега было не менее полутораста шагов. А до подвала — об этом и думать не хотелось! Мерить километрами расстояние не приходилось — вся ходьба больше напоминала прыжки с препятствиями, чем обычный шаг. Выждав еще, какое-то время, я осторожно стал продвигаться вперед, проверяя дно копьем. Вода доходила мне в некоторых местах до пояса, но, в основном, не превышала коленей — идти было можно. Я опять засунул щенка в мешок, оставив ему возможность высовывать голову для обзора, и принялся зигзагами лавировать меж опасных мест, все ближе подбираясь к обрывистому берегу.

Щенок насторожил уши. Поняв, что его слуху можно доверять больше, чем своему собственному, я остановился. Мы оба замерли, ожидая чего-то, что должно было сейчас произойти…

С покинутого нами берега, донесся жуткий визг — словно скрежет камнем по стеклу. Те, кто намеревался нас настичь, уперлись в невидимую нам преграду, и теперь, зло и яростно, выражали свое разочарование… Это землетрясение, создало там расщелину, преодолеть которую они не осмеливались. Но она не мешала им нас видеть, или чуять. Но я, как ни старался, никого не мог различить, стоя почти по грудь в воде. Только щенок, опять топорща шерсть, неотрывно смотрел назад, и скалил свои маленькие клыки…

А визг повторился — и наступила тишина. Весь в грязи, вымазанный тиной, я закусил губу, и вновь стал продираться к берегу. Можно было уже не торопиться — мне стало ясно, что неведомый враг не решиться повторить наш маршрут. Но ведь река тянется на много километров выше, и ниже, этого места — они всегда могли попытаться пересечь дно не только здесь!

… Мы сидели на берегу. Я сурово рассматривал русло, пытаясь увидеть и опознать любое проявление движения, между черных провалов и, тускло отражающих свет, водяных озер. Но ничто не нарушало покоя этого дна, кроме легких порывов ветра, заставляющих воду трястись мелкой рябью. Словно не было только что, ни толчков, ни нашего бегства… Это могли быть одичавшие собаки — хотя, никогда раньше я не мог представить таких больших собак. И следы — они, если разобраться, никак не могли оказаться собачьими. Но, тогда — чьими? Я тщетно ломал себе голову — выяснить, кто это мог быть, можно было, только увидев их вблизи. Те тени, которые заметил щенок, были слишком далеко…

* * *

— Ну что, Черный? Пойдем в поход?

Так и не придумав щенку имени, я называл его всякий раз по-разному. То.

Щеней, то Черным, то просто — собакой. Как-то не вязалось, с его добродушной физиономией, ни одна кличка — хотя он с готовностью окликался на любую. Но я понимал, что это все — не то… Называть его как-либо сурово — не получалось, а звать Дружком — и вовсе, глупо. Так он и оставался с кучей временных прозвищ, не имея ни одного постоянного.

После возвращения с того берега, где мне так удачно повезло упасть в яму, и не сломать при этом кости, мы несколько дней отдыхали. Едва я проснулся, после того, как мы, обессиленные и уставшие, повалились спать, как сразу потянулся к футляру. Я обладал оружием! Пусть, не современным, и не способным поражать как огнестрельное — но оружием, с которым чувствовал себя, если уж и не воином, то, по крайней мере, кем-то вроде него. В сторону ушли и копье, и топор — они не шли ни в какое сравнение с тем, что теперь висело у меня в изголовье.

Когда-то, в далекие, детские годы, я, насмотревшись исторических боевиков, изготовил себе самодельный лук. На мое счастье, упражнения с ним не закончились ничьими выбитыми глазами, или, еще более серьезными потерями.

Это увлечение продолжалось не очень долго — но приобретенные навыки, как ни странно, остались. Тогда я смастерил все сам — в том числе, и стрелы. Я долго не мог понять, как приделывать к ним наконечники, но, увидев в музее поржавевшие остатки, в не менее древнем колчане, догадался… Разумеется, настоящих мне отлить не удалось — я использовал обычные гвозди. Я плющил их слегка, отпиливал покороче и в таком виде вставлял в древко. Острие держалось и даже не выпадало после нескольких выстрелов. Но оно очень легко вынималось из мишени, так как не обладало нужными для того формами.

Сейчас этот вариант не годился. Кроме того, я хотел, чтобы мои стрелы были по настоящему убойными — так, что бы я мог поразить ими, действительно крупную цель. То, что звери не пустились за нами в погоню, еще ничего не значило. Рано или поздно, мы все равно должны были встретиться, и я желал быть готовым к этой встрече заблаговременно…

Детские ли навыки, или врожденный талант — но буквально с первых выстрелов, мои стрелы стали попадать в мишень. Если учесть, что дерево, служившее для этого, находилось на расстоянии тридцати шагов, а сам круг, вырезанный из нескольких сбитых досок, не превышал размеров крышки от большой кастрюли — это было неплохо. Для наконечников я вновь использовал гвозди — те самые, которые обнаружил в подсобке. Я пересчитал их — всех вместе, как ровных, так и слегка изогнутых, оказалось двести восемьдесят штук. Мне этого могло хватить надолго. Но, все же, это было не то. Мне нужны были более подходящие наконечники, способные не только пробить густой мех и толстую шкуру, но и удержаться в теле животного. Пока я мог рассчитывать только на то, что стрела, пущенная моей рукой, может пробить врага чуть ли не насквозь. В этом сомнений не возникало — они пробивали мишень, не то, что за тридцать — за пятьдесят шагов. Далее я не старался — не был уверен, в том, что попаду. Технология укрепления гвоздей, была такой же, как и с ножом на копье. Я вырезал в тростинке отверстие, вставлял гвоздь без шляпки, которую предварительно обрубал, все щедро намазывал клеем и заматывал тоненькой бечевой. Наконечник держался как влитый. Вместо перьев использовались жесткие кусочки пластика. На это пошло несколько ящиков, как раз отлитых из этого материала. Для самих же стрел — то же ящики, но уже из дощечек. Я выбирал самые длинные — нашлось несколько, вполне пригодных для изготовления древка. Из футляра, слегка его переделав, я смастерил колчан — теперь мои стрелы помещались в аккуратном хранилище и не путались при вынимании. Всего помещалось почти сорок штук. Вполне достаточно, чтобы держать на расстоянии любого, кто попытается покуситься на нас, или на наше имущество.

Если с луком все было ясно — я тренировался с утра до вечера, и очень быстро стал достигать неплохих результатов — то с мечом намного сложнее.

Он находился у меня на спине, и я легко мог выхватить его… и не более того. Нигде и никогда мне не приходилось учиться столь сложному делу, как фехтование. И уже, вряд ли, кто ни будь, мог меня этому научить. Но и оставлять такое замечательное оружие дома я не мог — одна только мысль, что оно со мной, уже наполняла меня уверенностью и уважением к самому себе. И все же — я старался, припоминая хоть какие ни будь приемы, проводить бой с тенью или воображаемым противником.

Большой топор был заменен маленьким — я решил не оставаться совсем без топора, так как тот всегда мог понадобиться при рубке дров в походе. Нести его было намного удобнее и легче. Кроме того, набив руку в метании, я легко мог всадить его почти с любого положения, во что угодно — как индейский томагавк. Остался дома и большой нож — хватало одного, более узкого и остро заточенного, висевшего у меня на груди. Теперь я совсем стал походить на варвара — одетый, словно по последней моде тех времен, и вооруженный, пожалуй, даже лучше, чем они. Брился я один раз в неделю, а то и реже. Скоблить быстро отраставшую щетину было трудно, да и нечем — одноразовые станки быстро выходили из строя, а заниматься этим в походах — не с руки. Но, когда я был дома, в подвале, то старался всегда иметь опрятный вид. Мне уже следовало чем-то заменить свою одежду — зимний вариант не годился, для более усиливающегося, весеннего тепла. Лучше всего, конечно, подошла бы кожа — но вот ее, как раз, на складе не было.

Среди множества различных, плотных и легких тканей, попадались всякие — от искусственного меха и до очень тонкого ситца. Все это было хорошо… если бы не отсутствие швейной машинки. Я с вздохом чинил порванные вещи, и мечтал о том, что, когда ни будь, все-таки отыщу склад готовой одежды.

Да, я полагал, что это уже весна — хотя, если считать по календарю — до нее оставался еще один месяц. Но уж больно все в округе, говорило о том что, то состояние, в котором находился город, как-то, не вяжется, с зимой… Мне не сиделось. Мы провели в подвале несколько суток — и я опять начал маяться в этих стенах, и искать выход своей энергии. Но отправляться больше на ту сторону я не хотел — не нарываться же самому на неприятности.

Я натянул возле наших тропинок несколько хитрых проволочек — и, если бы, кто ни будь, решился подойти незаметно, звон пустых банок поднял нас даже среди ночи. Но еще больше я полагался на чутье верного пса, и свое собственное, уже проверенное временем. Мне еще раз захотелось проверить, что же я видел на юге. Что это за скалы, или горы, просвечивали сквозь темные тучи на горизонте? Я не боялся заблудиться — со мной был пес, и теперь можно было отважиться на предприятие, которое раньше, заведомо, могло окончиться плохо. После того, как я прошелся вдоль русла реки, я примерно представлял себе расположение всего края — и нанес его на карту.

В отличие от города, где белых пятен осталось мало, там они изобиловали.

Единственная изученная линия — берег реки. И то — только до речного порта и разрушенной станции, где я встретил мать щенка…

Заготовив в подвале очередной запас топлива — всегда так делал, прежде чем куда либо отправиться, я пересмотрел мешок. Щенок, привыкший к обычному рациону, уже не так приставал — он тоже, будто понимал, что отъедаться будет дома, а не в походах. Но все равно — длительные вылазки требовали многое нести на себе. Мне пришлось переделать лямки таким образом, чтобы я всегда мог скинуть мешок и схватить оружие. После едва не случившегося столкновения, с неведомым мне врагом, я не хотел быть застигнутым врасплох. Я все реже старался брать консервы, стараясь заменить их сухим мясом и лепешкам — они были легче и занимали примерно столько же места, как и первые. Зато последние были сытнее. Порой, одной мне хватало на весь день. Норма щенка составляла две банки в день — утром и вечером. Из расчета на десять дней — двадцать штук. Этого должно было хватить, чтобы дойти до скал, и вернуться обратно. Но — при очень быстром темпе. Кроме этого, я создавал тайники в городе, по всем направлениям — найти их, не зная конкретного места, было невозможно. А мы могли воспользоваться ими в любой момент, случись вдруг остаться без доступа в подвал, или, задержавшись в дороге.

Заготовка дров столь сильно закалила мои мышцы, что я орудовал топором так, будто с ним родился. У меня не было пилы, и все бревна приходилось рубить. Это было трудно, и отнимало много времени — но, научившись хорошо затачивать лезвие, я практически всегда справлялся с любым стволом. Почти все, которые валялись возле холма, уже были переработаны и перетасканы внутрь, заняв целую секцию.

Погода нам благоприятствовала. Странная, то теплая, то, наоборот, перемежаемая ледяным ветром. Тем не менее, она больше не пугала меня неожиданными порывами налетающих ливней, или града. По календарному — была зима. Но, от настоящей зимы, в ней было очень мало, скорее — очень затянувшаяся осень. Зато часто стали повторяться грозы. Огненные шквалы, на небосводе, прорезали его до самой земли, и даже сопровождались взрывами! Я полагал, что в месте удара молнии, находились выходы газа — и они взлетали вместе с горами земли. Мой щенок тогда испуганно забивался в ноги, и лишь когда все кончалось, высовывал свою мордочку — Мол, страшно, хозяин! Но, видя, что я, спокойно смотрю вдаль, успокаивался, и уже храбро выбирался наружу. Пес вообще, очень поражал меня своей способностью понимать почти все мои слова — возможно, по интонации, с какой они произносились. Достаточно было дать ему команду, несколько раз ее продублировать — и он догадывался, что от него требуется. Так я научил его самому необходимому — Сидеть! Рядом! Ко мне! Ползком! Тихо… И, разумеется.

— Взять! Последняя команда исполнялась особенно рьяно — щенок с такой бешеной энергией и напускной яростью начинал рвать, смотанный в рулон ковер, что от него летели клочья. Когти щенка не уступали по длине его клыкам — а зубы обещали, со временем, вырасти во что-то, очень серьезное.

Я как-то подумал о том, что когти придется ему обрезать — что-то слышал об этом. Но, увидев однажды, как он втягивает их внутрь подушечек, опешил и сел на месте. Ни одна собака в мире не умеет втягивать когти — это я хорошо помнил! На это способны только кошачьи… Но он, что бы там ни было.

— пес! Вместе со способностью вздыбливать шерсть, это было второе, что заставляло меня посматривать в сторону щенка с некоторым недоверием…

Бродить с ним, было не в пример веселее, чем одному, когда я мог разговаривать только сам с собою. Нет, конечно, щенок не поддерживал моих случайных реплик или тирад, но его мохнатая мордочка весьма красноречиво реагировала на мои слова и жесты. Он отлично понимал все команды и, довольно, послушно их выполнял — даже, если ему не очень того хотелось.

Щенок немного подрос — хотя, может быть, мне это только казалось. Он и так был довольно крупным — как все представители больших пород. Щенок безоговорочно признавал меня вожаком нашей маленькой компании, и мне ни разу не приходилось на него кричать или сердиться. В черных бусинках светился такой недюжинный ум и понимание, что временами мне становилось не по себе.

Унылый ландшафт местности почти не менялся — а ведь мы были в пути уже третий день. Скалы, к которым мы стремились, уже виднелись вдалеке, и я рассчитывал дойти до них к исходу четвертых суток. Земля, изрытая рытвинами и ямами, изобиловавшими возле города, стала несколько ровнее.

Возможно, ее сгладили нескончаемые ливни, которых так много было в первые дни. А может, толчки не затронули так сильно именно эту область, что позволило мне идти по ней с гораздо большей скоростью.

Щенок отбегал в сторону, рылся в попадающихся земляных кучах, что-то откапывал, бросал или приносил мне. Так он приволок книжку без переплета, мокрую и насквозь покрытую плесенью. Осколок фарфоровой чашки с сохранившимся фрагментом рисунка. А однажды — ручные часы из драгоценного металла, покрытые сияющими камешками… Они были изувечены ударом, сплющившим все их внутренности, и, в отличие от моих, идти они уже не могли. Я подержал их в руке, подумав, как много могли бы они значить для их владельца, каким мерилом жизненного благополучия и богатства могли бы быть… И выбросил. Прочь. Золото больше не играло привычной ценности.

Зачем оно нужно в этом мире, где куда дороже становился рыболовный крючок или кожаный ремень? Я даже и не думал, что, если встречу людей, это может мне понадобиться. Нет, на такие сокровища уже ничего нельзя купить…

Вечером мы устроились на ночевку. Я насобирал в округе всяческого хлама и разжег костер. Приноровившись высекать искры из случайно обнаруженного кремня, я теперь пользовался им, сберегая драгоценные спички. И, хоть последних у меня еще было немало — почти ящик, в подвале, но новый способ казался мне более подходящим и экономичным. Когда ни будь, придется придумать способ получше… И я, и щенок любили сидеть возле огня, наблюдая, как язычки пламени подогревают наш ужин. Вот и сейчас, пес облизывался, предвкушая, как я вытащу банку из золы, и вскрою ее острым ножом. Я же развлекался тем, что доводил до кондиции острие ножа — оно уже спасло меня однажды, и я не забывал заботиться о том, чтобы оно было в норме. Хотелось, когда ни будь, наточить его так, что бы лезвием можно было побриться — но такого мастерства я пока еще не достиг.

Тьма сгущалась. Наступающие сумерки отбрасывали причудливые тени по ближайшим холмам и буграм, падали вниз от изломанных деревьев, занесенных сюда чудовищными силами урагана. Иногда срывался ветер, чаще дующий с востока. После того, как северный, почти перестал напоминать о себе, вместе с ним закончилось и самое холодное время. Что южный, что восточный.

— несли с собой тепло. Пес приподнял голову и стал втягивать воздух широкими ноздрями. Ветер нес запахи, неразличимые для меня, но понятные моему спутнику. Он принялся глухо ворчать, иногда вздыбливая шерсть — запахи ему не нравились. Потом он успокоился и опять положил голову на лапы. В его зрачках тоже сверкали огоньки, отражаясь от костра. Уши щенка слегка подергивались, продолжая чутко реагировать на еле слышные звуки, доносящиеся издалека. Где-то на севере, оранжевыми сполохами, черную серость неба прорезали молнии. Они не сопровождались раскатами, возвещающими о наступлении дождя — мы могли продолжать нашу ночевку дальше, не заботясь об укрытии. На всякий случай я нес с собой и тент — рассчитывать, что мы сможем спрятаться посреди голой степи, было безосновательно. Вообще, дождей становилось все меньше, и они были слабее.

Хотя, до настоящего тепла еще было довольно долго — если верить моему настенному календарю. Но стоило ли ему верить? Он отражал только привычное расписание смен времен года. А какое расписание существовало сейчас? По каким законам будет происходить смена сезонов на земле? И будет ли? Что считать зимой, что — осенью? До сих пор, сквозь мрачную взвесь, ставшую лишь немного светлее и выше, ни разу не проглядывало солнце. Я уже отвык от него…

Мы лежали, подставляя теплу костра, то один, то другой бок. Пес внимал моим речам, изредка постукивая о землю своим хвостом. Он был единственным, кто мог утолить мою жажду общения. И, возможно, именно такой собеседник, все понимающий и не спорящий ни с чем, был нужен мне тогда. Банки после ужина я бросил в костер. Это в силу старой привычки, не оставлять после себя ничего, что могло загрязнить природу. Обгорев, банка должна была рассыпаться, а кусочки жести очень скоро превратились бы в прах. Я научился такому способу давно, когда ходил в горы. Как давно это было… Словно в иной жизни. А может, это и было — в иной жизни. Только эта начиналась как-то не так. Ночь постепенно сходила на нет. Смену времени я узнавал скорее интуитивно, чем, глядя на небо. На нем вряд ли можно было вообще что-либо увидеть — то свинцово-стальное, то серое, то буро-коричневое — ни одного светлого тона. Ветер иссушил землю — даже редкие следы от давно прошедших ливней, в виде скоплений стоячей воды, теперь испарились. Хорошо, что я тащил на себе несколько фляг — нам бы хватило их, чтобы дойти до скал, где я рассчитывал пополнить запасы. Ну, а если нет — придется очень жестко экономить на обратном пути.

Забросав остатки костра землей, я поправил снаряжение, и кивнул псу:

— Хорошо тебе… Я таскай, а ты — лопай. Вот, навьючу как ишака, узнаешь, что почем.

Пес забегал вперед, поджидая меня на склонах, разведывал все интересные, с его точки зрения, места, и недовольно повизгивал, если я слишком медленно поднимался на очередной пригорок. Неожиданно он звонко залаял, устремившись в одну из ближайших впадин.

— Что такое?

Я вскарабкался наверх. Впадина была больших размеров — не меньше стадиона, если такое сравнение было допустимо. Что-то раздражало, мешало сосредоточиться и внимательно осмотреть местность. Я ни как не мог понять, что? До тех пор, пока щенок, весело лая, не стал подпрыгивать и пытаться поймать что-то зубами. Я застыл на месте, позабыв опустить занесенную для следующего шага ногу.

— Ты что, каши объелся?

Но щенок и ухом не повел, продолжая свои нелепые скачки. Присмотревшись, я ахнул — и на земле, и в воздухе мельтешили мелкие, почти прозрачные существа, более всего походившие на мошкару. Вместе с тем, за ними гонялись существа покрупнее — и, поймав, пожирали на месте, оставляя только почти не видные, слюдяные блестки-крылышки. Ни тех, ни других, я раньше не встречал. Щенок пытался поймать, какое ни будь, из тех, что больше, но у него ничего не получалось. Они так быстро передвигались, что я не мог уследить глазами ни за одним. Я, пораженный, тем, что было за чем гоняться, тупо смотрел по сторонам, и с натугой соображал — Как? В зимнее время? Насекомые? Насекомые — ли? Щенок гавкнул и бросился прочь, махом взлетая на возвышенность из камней и вывороченной земли. Он ткнулся в кучу носом, и энергично заработал лапами, хвост моего приятеля закрутился, как маховик. А через пару секунд он негодующе взвыл и пулей помчался обратно.

Я остановил его, успев ухватить за загривок.

— Ты бы постоял, что ли…

Щенок потер нос лапой. На влажном, черном пятне, проступила капелька крови.

— Укусили?

Он мотнул башкой, извернулся, и вновь побежал на холм. Я из любопытства проследовал за ним. Что там творилось… То ли, гусеницы. То ли, черви — совершенно не похожие ни на что, когда-либо виденное в прошлом. Некоторые очень крупные — чуть ли не с ужа, но не имеющие ни глаз, ни рта. Они напоминали дождевых червей — но сильно отличались по цвету и размерам.

Такие же скользкие, быстро сжимающиеся и мгновенно вползающие в землю.

Когда мы подошли, многие стали проникать в рыхлую почву. Я придавил одного древком копья, и сразу отпрянул назад — этот, то ли червь, то ли змейка, вдруг приподнялась на хвосте и метнулась ко мне. Он коснулась копья, обвил его и сразу бросился обратно — под спасительные комья.

— Вот значит, кто тебя цапнул.

Пес взвизгнул. Он вовсе не чувствовал себя расстроенным, и собирался продолжать раскопки…

— Нет, приятель. Нам надо идти дальше. Бросай это дело… Рядом!

Щенок заартачился — как можно покидать такое интересное место? Но, видя, что я удаляюсь, сразу спустился и бросился вдогонку.

— Значит, не все погибло? То, что было в земле — сохранилось? И — приняло вот такие непонятные обличья. Что-то, не очень привлекательно… — я разговаривал вслух, не обращая внимания на взгрустнувшего пса. — Конечно, тем, кто был спрятан под землей, легче всего было уцелеть. Но что-то я не припоминаю — вот таких. Или это — не отсюда? Мутация? Под землей… Кое-кто, тоже выжил — под землей!

Щенок опять залаял. Его звонкий голос далеко разносился по степи, и я от неожиданности вздрогнул. Он отбежал на несколько шагов, подпрыгнул и стал призывно гавкать в мою сторону. Я увидел, что он, удерживает лапой что-то, издали очень похожее на клубок шерсти. Пес, наученный горьким опытом, больше не пытался обнюхивать все подряд, а лаем призывал меня подойти и посмотреть самому. Я подбежал — меня тоже интересовало, что могло водиться в безжизненных, на первый взгляд, просторах этого поля. Но не успел — этот клубок извернулся и буквально истаял среди камней, приняв их расцветку и вид. От обиды пес вновь зашелся лаем и стал кидаться на все камни подряд.

Пришлось его привлечь к себе и успокоить.

Мы продолжали идти вперед. С каждым шагом я настороженно вглядывался по сторонам — природа преподнесла нам сюрприз, и, следовало ожидать, что на этом они не кончаться. А мне не хотелось сюрпризов — особенно, слишком крупных. Таких, для кого мы со щенком, сами можем стать сюрпризом.

Пес, по-прежнему бросающийся из стороны в сторону, теперь уже не пытался сразу засунуть свой нос во всевозможные дырки. Ничего не скажешь — учился прямо на глазах.

Почва здесь была более влажной, чем в покинутом нами городе. Если там часто встречались участки, покрытые словно черепашьим панцирем — и это, не смотря на то, что воды в развалинах хватало, то здесь земля была почти везде рыхлой. Теперь, после встречи с этими насекомыми, и слишком крупными червями, я стал замечать нечто похожее почти всюду — нужно было только внимательно вглядываться по сторонам. Жизнь в степи была, пока странная и непривычная. Но — была. И, раз здесь водились такие существа — то, со временем, могли появиться и иные, еще более странные и большие. Я был почти уверен, что если мы зайдем еще дальше, то обязательно увидим, что ни будь, в этом роде…

Становилось жарко. Я давно стянул с себя безрукавку и оставался в одной легкой куртке, на голое тело. Впечатление, что греет солнце, было таким, что я не раз поднимал голову наверх, пытаясь рассмотреть его сквозь бесстрастную завесу облаков. Но, если солнечный свет они и не пропускали, то тепло — пожалуйста. Жарко было и псу. Он высунул язык, и стал посматривать на меня, а, в частности — на флягу, привязанную к поясу.

— Погоди. На привале.

Я проследил его взгляд и проверил, как фляга держится на ремне. Вода слишком много значила, чтобы случайно ее лишиться. Он вздохнул, совсем как человек, и поплелся позади. Щенок устал.

После однообразия каменных пейзажей города, идти среди далеко просматривающихся полян и круч, было даже интересно. И не так мешали, вечно попадающиеся под ноги, обломки — как в развалинах. Но, даже здесь, на расстоянии не менее сорока километров от него, попадались какие-то части от машин, сорванные крыши киосков — все, что могучая сила ветра, сумела приподнять и унести на себе, чтобы затем сбросить здесь. Я не ошибся — ураган пронесся над городом именно в этом направлении. И то ядерное облако, которое я видел на востоке — оно тоже было снесено ветром, не успев упасть на город всей своей мощью…

Очень редко стали попадаться какие-то ростки — они выглядывали из земли совсем немного, чуть-чуть, но и им я обрадовался, как цветущим деревьям.

Есть ростки — будет и растительность! Лишь бы только не вернулась стужа, и не погубила их раньше, чем они войдут в силу! Да, если когда ни будь придется уходить из подвала — то сюда, где жизнь, похоже, вновь вступает в свои права.

Я чувствовал себя разведчиком. Только не было тех, кому я мог рассказать, про все, что я видел. Но, даже если вокруг — одна, невероятно огромная зона, я хотел ее пройти, чтобы быть уверенным в этом до конца. Но вряд ли это было зоной. Где-то впереди, сливаясь с тучами, улегшимися прямо на вершины, вздымались ввысь скалы. На них отсутствовал снег — я уже хорошо различал это. По настоящему, до них было еще около двадцати километров, не более. И, если бы видимость, была не настолько скудной, я мог бы разглядеть практически все в округе, не предпринимая таких усердных попыток, все обойти самому. Но у меня не было такой возможности. Мир, ограниченный горизонтом, заканчивался быстро. Если сравнить с тем, что было вначале — я мог только радоваться. Тогда видимость не превышала километра, не более… Сейчас расстояние увеличилось, и были все предпосылки к тому, что эта тенденция останется и впредь. Может быть, со временем появится и солнце… Но это уже было из разряда почти несбыточных надежд.

Идти здесь было несравнимо легче, и я думал, что мы успеем добраться до скал, как раз ко времени ночевки. Если, конечно, то, что я принял за скалы, не окажется принявшими их форму, облаками. Я так и не мог припомнить этой гряды — мне казалось, что до гор должно быть еще довольно далеко. Но что же это тогда может быть? Как много я бы отдал за простой бинокль — владение им очень облегчило мне жизнь.

Дорогу преградил глубокий овраг. Я выругался — такие препятствия всегда смешивали все планы. Пес остановился возле него и вопросительно посмотрел на меня.

— Пошли, пошли. Обходить не будем.

Я спустился по насыпи вниз. Дно оврага было покрыто камнями, из-под которых почти не проглядывала земля. Крупные и помельче, серые в прожилках красного цвета, они имели острые грани, и приходилось быть осторожными, чтобы не изрезать обувь и ноги. Некоторые валуны достигали размеров автомобиля. Пес заметался — ему, не снабженному обувью, передвигаться по режущим кромкам, было невмоготу…

— Иди ко мне.

Я взвалил его на плечи, увеличив свою, и без того нелегкую, ношу. Пройдя овраг поперек, мы стали подниматься на другую сторону. Следовало запомнить и нанести его на карту — овраг продолжался далеко на восток, и неизвестно, где заканчивался. Западная же его часть тянулась еще около метров семисот, после чего плавно выходила наверх. Можно было его обойти, но так бы мы потеряли во времени. После оврага, уклон поля стал резко вздыматься вверх, начался подъем. Мне это показалось хорошим знаком — значит, то, что я принял за горы, действительно — горы? Но тогда и предположение, о том, что они, каким-то образом, сместились и стали ближе — тоже реальность?

Но это были не горы. Через два часа, когда мы пересекли каменную пустошь, я смог рассмотреть их более отчетливо. Это были скалы — очень крутые, высокие и, как мне показалось, абсолютно непроходимые. Они возвышались сплошной грядой, и ни в одном месте этой высокой стены не было видно ни единого просвета.

— Вот это номер… Откуда?

Я смущенно посмотрел на пса. Тот, выжидающе — на меня.

— Похоже, мы в тупике. Что ж, придется исследовать эту стену вдоль ее протяжения. Куда пойдем? На восток, к желтой пустыне? Или к реке, на запад? Река предпочтительнее — все-таки, мы там уже были.

Щенок почесал у себя за ухом лапой. Ему было все равно. Решать пришлось мне.

— Тогда — на восток. Разведка, так разведка.

Скалы тянулись сплошной китайской стеной, по обе стороны света — только высота их, кое-где, была не меньше десяти-пятнадцати метров, что не могло быть сопоставимо ни с какой стеной в мире. Походило на то, что она возникла ниоткуда — сама собой, словно вдруг вылезла из земли. Щенок скучал. Он водил носом и ждал, когда же я дам команду, хоть куда ни будь, идти. Ему хотелось есть и пить, и я решил устроить небольшой привал.

Отсюда открывался хороший вид — мы были на возвышенности, и вся, пройденная нами степь, лежала, как на ладони. Мы словно находились на краю чаши, и, примерно до середины, могли все в ней разглядеть. Развалины города уже не просматривались — не хватало света. На западе клубился туман.

— скорее всего, над руслом, где продолжалась работа гейзеров и грязевых, горячих источников. На востоке — какое-то светлое пятно. Вряд ли это могла оказаться та самая, желтая пустыня. Но иного объяснения я не мог предположить. Вполне вероятно — это было свечением от остаточной радиации.

Пес зевнул и потянулся — ему надоело лежать, и он встал. Щенок подошел ко мне и положил свои лапы мне на ноги.

— Приглашаешь вперед? Ну, ладно…

Я поднялся. Припасов и воды у нас оставалось еще достаточно, и можно было попробовать пройти какое-то время, в любом направлении. Выбрав, все-таки, восточное, я стал спускаться со склона — вдоль линии оврага идти было легче. Отдохнувший пес резво трусил впереди. Я все больше ловил себя на мысли, что знаком не со всеми его талантами, и, кто знает, чем он удивит меня в будущем… Во всяком случае, его преданность внушала надежду, что, когда он вырастет, и станет таким же большим и грозным, как его мать, то не превратится во врага.

Кое-где, из почвы, вырывались побеги ярко желтого и красного цвета. Это было столь непривычно, что я сорвал один и стал разминать его в пальцах.

На коже появилась розоватая жидкость — сок растения.

— Ну и ну. Все больше чудес…

Направо от нас возвышались темные скалы, возле которых я не решился идти.

С верхушек могли сорваться здоровенные глыбы — таких немало лежало вокруг, и я боялся, что мы можем попасть под одну из них. Теперь я понимал, что это совсем не те горы, которые я так хотел увидеть. Даже чудовищное землетрясение не могло так изменить все, чтобы они стали настолько ближе.

Но и этих скал я не помнил — вот они-то, как раз, появились совсем недавно. Это было понятно и по тому, что они словно выросли из земли — та разверзлась, выпустив каменных исполинов. Они преграждали мне дорогу на юг, и, если бы я решил все же добраться до пресловутых гор, мне предстояло найти проход, или вернуться к реке. Но, предварительно, я хотел узнать, как далеко они тянутся по направлению к желтой пустыне. Земля не казалась больше мертвой — чем дальше мы уходили от руин города, тем больше встречалось нам следов пребывания всяческой живности в степи. То, это были, какие-то норы, то, насекомые роем начинали кружиться возле самого лица. Пес начинал с лаем метаться по сторонам — и я был вынужден окликом призывать его обратно, боясь, что он нарвется на укус. Связываться с этими насекомыми, не зная, что они из себя представляют, как-то не хотелось…

Далеко впереди было видно резкую грань, между небом и краем этой земли.

Это было красиво и несколько жутковато. Странно видеть желтые ростки, слышать одну только тишину, нарушаемую нашими шагами.

Щенок, убежавший вперед, крутанулся на месте, и что-то схватил зубами. Я позвал его к себе и, сжав ноздри, заставил выплюнуть добычу. На земле, копошась в слюне и пытаясь расправить надломанные крылья, возился большой жук. Таких я еще не видел…

— Да, впечатляет. Вот теперь кто претендует, на то, чтобы стать хозяином этого мира. Ну и зверюга…

Жук поражал своими размерами. Почти с мою ладонь, с украшением на овальной голове в виде длинного, зазубренного рога — как только щенок не поранил себе небо? У него были мохнатые, крепкие лапки и вроде, как подобие гребня на спине… Он перевернулся на брюшко, отполз на сухое место, задергал жесткими крыльями, и — полетел! От его полета раздался приглушенный гул, словно вдали ударили в колокол. Собака бросилась было за ним, но я осадил ее суровым окликом:

— Назад!

Пес резко затормозил, и, вернувшись, как бы независимо поплелся за мной, с сожалением оглядываясь в сторону посадки насекомого.

— Нет, приятель. И не думай. Кто его знает — вдруг, он ядовитый? Слопаешь ненароком, а потом сдохнешь здесь, в коликах. Видел, какой у него рог?

Застрянет в брюхе, и — ау…

Пес посмотрел на меня скептически и забежал вперед. Я подумал:

— Так… Не знаю, как насчет разговаривать, но, односторонняя связь, кажется, уже установлена. Меня он понимает прекрасно. Если еще, со временем, я услышу внятный ответ… Стоп, лучше не надо.

Ночевать я остановился возле большого валуна, вывернутого из глубин, и теперь возвышавшегося в поле. Он достигал размеров одноэтажного дома, и в его выемке мы могли укрыться от дождя, если тот бы вдруг начался. Я решил на следующий день пройти столько, на сколько хватит терпения — а потом, перейдя овраг, направиться домой. Под терпением, подразумевалось, что ни будь интересное, вроде разрушенного жилья. Найти его, честно говоря, в этой степи, было нереально.

Ночь прошла быстро. То ли не спалось, и я провел большую ее часть, ворочаясь на подстилке, то ли, просто рано встал. Мы быстро позавтракали — я хотел пройти, как можно больше, чтобы успеть вовремя повернуть к развалинам. Я с неохотой — все приелось, зато пес — с нескрываемым удовольствием. Он так обожал свою неизменную перловку с мясом, что я не мог сдержать улыбку, видя, как он поглощает содержимое банки. Я погладил его по холке — щенок сразу завалился на спину, подставляя живот. Пришлось погладить его и по туго набитому брюху.

— Что-то ты, разъелся, милый. А растешь медленно. Может, ты таким и останешься?

Тот блаженно задергал лапами, и лишь приподнявшееся ухо, выдало его интерес к моим словам.

— Правда, ты и так не очень-то маленький. Или, я не замечаю, как ты тянешься. Станешь с медведя — как тебя потом кормить? Ладно, разнежился.

Пошли. Нечего валяться. Еще местных блох нахватаешься — остригу потом налысо, будешь знать!

Он кувыркнулся через плечо, и, встав на лапы, ткнулся мордой мне в ладонь.

— Ну — все, все… Нежности тут развел. Пошли!

Еще полдня мы шли по склону оврага, который, казалось, тянулся нескончаемо. Яркая полоска на востоке сильно приблизилась, и теперь занимала почти все видимое пространство. Все больше становилось побегов — все таких же красных, или желтых. Я еще раз сорвал один, и понюхал:

— Запах, как запах. Травой пахнет, зеленью… Или, как теперь правильно будет — желтенью? Так…

Пес тоже понюхал, но, не найдя для себя ничего интересного, побежал дальше. Я немного отстал, и еще раз сорвал очередной росток.

— Значит, не только животные… То есть — не одни насекомые. Те зверьки, которых ловит в городе щенок. Те звери, которые хотели поймать нас. А теперь — и растения. Почему? И почему мы с псом не изменились? Или — все еще впереди? Нет, не хочу…

Из раздумий меня вывел лай пса. Я поднял голову. Он мчался по склону, делая красивые и длинные прыжки, словно кошачьи. Собаки так не бегают. Я вновь отметил про себя — еще одно доказательство… В следующую секунду меня пробил холодный пот — что-то бесформенное, не уступающее щенку в размерах, выскочило из земли, угрожающе рявкнуло и скрылось среди камней.

Щенок в азарте кинулся вдогонку и растерянно закружился на месте.

— Стоять!

Я бросился к нему. Пес злобно гавкал и бросался на какое-то отверстие, не решаясь, однако, туда пролезть.

— Стоять!

Я еще раз крикнул, видя, как при моем приближении, у щенка появляется, исчезнувшая было, отвага. Мало ли, какая тварь могла там скрываться? Судя по мелькнувшим размерам — вполне порядочная. Из отверстия тянуло сыростью и плесенью.

— Сиди.

Оставив пса возле дыры, я сделал небольшой круг. Будь это подземный житель.

— таких норок могло оказаться немало, и второй, а то и третий вход был бы обязательно. Но осмотр ничего не дал — ни единого отверстия я не обнаружил. Вернувшись к щенку, я призадумался. Вторая половина дня обещала стать веселой — если оставаться на месте и попытаться достать этого зверя.

Но что это могло нам дать? Я посмотрел вперед — степь продолжалась еще далеко… Возможно, там, дальше, ничего и нет…

— Ко мне.

Я отошел от норы и снова скомандовал:

— Ко мне!

Пес неохотно подчинился. Я погладил его и заставил сесть возле себя.

— Спокойно… Терпение, щеня. Подождем, пока он… оно само не выползет наружу. Куда ему, такому здоровому, деться? А, чтобы больше хотелось… Сидеть!

Я опять придавил пса к земле, заставив его вытянуться и лечь, а сам достал из мешка кусок лепешки.

— Так! Посмотрим, что любят эти обитатели равнин.

Я примотал шнурок к куску и положил его возле самого входа. Мы стали ждать. Около часа ничто не нарушало кажущегося спокойствия и тишины. Когда терпение стало иссякать, и я, раздосадованный, уже хотел продолжать путь, в отверстии что-то зашевелилось. Щенок дернулся, но мне во время удалось его остановить, навалившись всем телом.

— Тихо…

Шевеление повторилось. Мелькнула бурая лапа, с длинными и массивными когтями, цапнула землю возле хлеба, и проворно убралась обратно.

— Ага! Нет, дорогой, придется показаться полностью!

Я подтянул шнурок поближе. На этот раз ждать пришлось недолго. Снова послышалось шевеление, опять мелькнула лапа, но ее хозяин упорно не желал вылезать наружу. Пес потянул воздух, и, ткнув меня лапой, осторожно высвободился. Он явно давал мне что-то понять, что я, увлеченный выманиванием зверя из норы, не улавливал. Щенок гавкнул и опять втянул воздух.

— Ну что ты, там… Ах, черт! Точно! Ветер с нашей стороны, прямо к нему!

Он нас чует, вот и не выходит. Молодец!

Мы сменили место засады. Но зверь, видимо, потеряв интерес к сухому хлебу, не проявлял больше никаких признаков жизни. Продолжать движение по равнине уже не представлялось возможным — эта незапланированная охота незаметно забрала несколько часов. Выругавшись с досады, я достал припасы и подозвал пса.

— Маху дали… Ушли бы вперед — сейчас, или подходили к окраине, или уже в город входили. Заночуем — и домой. Хватит.

Ночью нас никто не тревожил. Иногда пес вставал и водил носом по ветру, принюхиваясь к чему-то. Ветер приносил ему запахи, говорившие о многом, что было не понятно мне. Погода к утру переменилась — вместо теплого ветерка, дующего с востока, начался южный, более сильный и порывистый. Он срывался со скал и буквально обжигал — я не мог понять, почему! Но потом, потирая в очередной раз глаза, догадался. 0н нес в себе мелкие крупинки песка, врезающиеся в кожу как иголки. Я повернулся спиной к камню и сел на землю. Оставалось только ждать, пока ветер уляжется. О том, чтобы продолжать путь, нечего было и думать. Ветер мигом заставил бы и меня, и пса смотреть только под ноги — а так далеко не уйдешь. Пес чувствовал себя не лучше. Было несколько досадно — срывалось намеченная разведка, ничего особенного не найдено, и, только какой-то неведомый зверь, словно в насмешку, показавшийся из норы, оставил меня гадать, о том, кто же это был? И, в самом деле — кто? По внешнему виду, он казался даже крупнее пса.

— тех секунд, которые я его видел, не хватило, чтобы разглядеть, как следует. Не зря ли я вообще затеял эту охоту? Вдруг он обладает такой силой и свирепостью, что выведенный из себя, разметет нас обоих? Я хищно усмехнулся — ну нет уж… Животное, которое убегает — само боится! Значит — считает нас сильнее! Вот мы и должны доказать — себе, прежде всего — что это недалеко от истины. И, еще — когда представится такая возможность снова? Не так уж часто у нас появлялись звери на дороге… Правда, он мог находиться там так долго, что мы никогда бы не дождались, пока он захочет еще раз появиться на поверхности. Если он живет под землей — я в этом не сомневался — то вполне возможно, что у него там есть и кладовые, и вода — а раз так, то ему нет никакой нужды рисковать… А жаль — мне вдруг так явственно представился кусок жареного мяса, что я сглотнул. Да, не одно любопытство, а именно это заставляло меня сидеть здесь, тратя и время, и кончающиеся припасы. Желание поймать и убить зверя, чтобы попробовать его на вкус. И ничего, что он мог быть не таким уж и съедобным — это тоже нужно было учитывать. Не попробовав — не узнаешь…

Ветер тем временем продолжал дуть и, похоже, не собирался утихать, неся мельчайшие крупинки пыли и песка. Я укрыл морду пса тканью, сам достал повязку на лицо, и еще глубже вжался в землю. Пыль лезла повсюду — проникала сквозь плотно стянутые рукава, забивала рот и нос, скрипела на зубах, комом сбивалась в волосах… Мне было не очень-то хорошо, а щенку — и вовсе, паршиво. Он чихал, тер морду, и негодующе взлаивал — но ветер так и дул, засыпая нас в укрытии, и устилая все вокруг сплошным ковром. Да, в этой степи хватало сюрпризов, и этот оказался не из самых приятных. А ведь еще пару часов назад ничто не предвещало такого исхода. Ни встать, ни отыскать более подходящее место мы не могли. Когда я приоткрыл лицо, чтобы рассмотреть местность, песок буквально иссек мне его, так и не дав ничего рассмотреть. Все было в сплошной пелене.

Пылевая буря продолжалась около трех часов. У меня отекли ноги, дышать под повязкой было тяжело. Но, стоило только слегка отодвинуть полог, под которым мы прятались, как песок начинал забивать горло и легкие, отчего и я, и пес, долго откашливались.

Ветер стих так резко, что я решил что оглох — так неожиданно он прекратил дуть. О том, чтобы продолжать движение к востоку, нечего было и думать — теперь все сливалось, и даже нюх щенка мог не помочь, если бы мы заплутали среди этого песчаного однообразия. Ничего не было видно — только темные скалы с одной стороны, и, едва различимые холмы — развалины города — на севере. Я вздохнул — так хорошо начавшееся путешествие, так плохо заканчивалось. Пес тявкнул и с силой отряхнулся. От его шерсти во все стороны полетела песчаная пыль.

— Живой? И то хорошо. Все, Черный, приключения закончились. Теперь бы нам до подвала, как ни будь, добраться…

Ветер принес с собой и большое количество сухой древесины — палки, ветки, сломанные деревца. Я собрал их в охапку и забросил за спину — если не успеем до развалин, ночевать опять придется в степи. Пес уловил, чем я занимаюсь, и тоже внес свою лепту — принес в зубах несколько веток.

— Соображаешь… Спасибо, родной. Будем вечером с огнем.

Я подумал — что, если навьючить охапку на щенка? Он мог бы справится с такой задачей — сила у пса имелась. Трудность этого заключалась в том, что вот научить его что-либо таскать на спине я еще не пытался. Но представить, как это будет выглядеть, я не успел. И пес, и я, одновременно подняли друг на друга глаза — я почувствовал, как знакомая волна обостряет мой слух, а руки напрягаются для предстоящей схватки! Пес прижал уши и заворчал…

Земля, метрах в пятнадцати от нас, вспучилась, комья полетели в разные стороны, и нашим глазам предстала запоминающаяся картина — уже знакомая, внушительная лапа, показалась над образовавшимся холмиком, потом другая — и на свет вылезло что-то, очень отдаленно напоминающее крупного барсука.

Рассмотреть толком я его не успел — собака сорвалась с места и с оглушительным лаем кинулась к зверю. Я только выматерился от злости — она непременно спугнет животное, надежду, увидеть которое еще раз, я уже потерял. В итоге, так оно и получилось. Пес подбежал к яме — оттуда вылетел ком земли прямо ему в морду, отчего мой щенок на пару секунд ослеп, а затем та же лапа отвесила ему такую затрещину, что он кубарем покатился с холма. Я вскочил, судорожно нашаривая копье. Но зверь, удовлетворившись проделанным, уже спускался по выкопанному ходу обратно. Я стоял возле отверстия и яро ругал щенка, а тот виновато поджал хвост, не решаясь подойти поближе. Мы опять упустили этого странного зверя — а мне так хотелось увидеть его вблизи! Я даже не думал, что он может оказаться опасным, из-за своей величины. Хотя, обычная росомаха, которая вряд ли была больше, запросто могла растерзать и щенка и предоставить нешуточную угрозу, для меня самого. Что-то очень знакомое было в его внешности — но я так и не смог заметить — что?

Пес напрягся, навострил уши… Я подумал — это не спроста. И снова, как в прошлый раз, и далеко от нас, земля разлетелась, и на свет появились длинные когти… Я увидел их, и резко бросил:

— Стоять! Стоять, кому говорю!

Задень щенка этот зверь своими лапами всерьез — и я смело мог рыть ему могилу. Коготь зверя был в четверть размера моего ножа — а я не считал его слишком коротким… Пес, весь дрожа, рвался с места, но я был непреклонен.

Зверь не стал выползать — его лапа прошлась по краям ямы, как бы уминая землю, а затем скрылась в глубине. Он не стал показываться, видимо, чуя нас своим обонянием.

— Ну? Что делать будем?

Щенок скалил клыки, порываясь вскочить…

— Конечно. Куда тебе сейчас советовать.

Идея пришла внезапно. Я как-то читал, как лисиц, прячущихся в норах, выкуривают с помощью дыма. Как бы там не было — тот, кого мы преследовали, тоже обитал под землей. Правда, он умел рыть ходы с такой скоростью, что я диву давался… Но уйти от дыма даже ему будет непросто. Я перевел взгляд на охапку, оставшуюся на песке.

Задумано — сделано. Я сорвался с места и принялся, как угорелый, собирать все, что могло гореть. Дров, припасенных для костра, могло не хватить.

Огонь следовало устроить возле всех выходов, какие отрыл зверь, оставив только один — для тяги. Я не знал, зачем он так порывается наружу — может, песок и пыль занесли его ходы и он стремился к воде… Или пища зверька могла быть только на поверхности — неважно. Но снова сидеть и ждать, пока он соизволит выбраться — нет!

Пес привстал с места и спустился с холма, обходя его по кругу. Я не стал ему мешать, полагая, что урок пошел впрок и теперь щенок не станет напролом бросаться навстречу зверю, если тот вдруг выползет из-под земли.

Пес сделал один круг, второй, третий… Я не понимал его тактики, и с интересом следил за маневрами собаки. А он, опустив морду к земле, иногда останавливался, потом снова делал шаг и опять останавливался. Круги становились все уже — он постепенно поднимался к вершине. Он слышал зверя!

Я увидел, как из отверстия, оставленного специально, стал валить дым — внутренняя тяга работала безукоризненно. Но, на этот раз — не в пользу зверя. Кроме того, дым стал просачиваться из вовсе неприметных щелей в холме, далеко от того места, где мы находились — норы у того были солидные!

Мы оба увидели, как отвалился кусок земли, а затем, с надсадным кашлем, наружу вывалилось что-то бурое — и я не сразу понял, то это и есть тот самый зверь! Зато это понял мой пес! Он рванулся наперерез, отрезая ему дорогу к ближайшей дыре. Но и зверь оказался не менее проворен — он загреб лапами кучу земли, и так сильно швырнул ее навстречу, что щенок опять слетел с ног и откатился в сторону. Пока я вскакивал, зверь скрылся среди камней. Но теперь я знал, что он не сможет скрыться в норе — дым валил отовсюду…

Пес, отброшенный землей, беззвучно появился среди камней и, преодолев в несколько прыжков, около пяти метров, так же молча вцепился клыками во что-то… Послышалось злое, то ли рычание, то ли хрюканье, и я увидел, как бурая масса, прятавшаяся среди валунов, поднялась, словно на дыбы. Еще мгновение — и оно упало на спину, подмяв под себя щенка. Я закричал, подумав, что сейчас потеряю своего любимца. Но с ним не так-то легко было справиться — он ужом вывернулся из-под зверя и отскочил от него на пару шагов. Зверь тоже весь подобрался, не спуская со щенка настороженных, злых глаз. Я размахнулся и метнул копье. Оно впилось в землю возле самой морды.

— тот успел непостижимым образом среагировать на свист, и отскочил. И тут, щенок, до того не решавшийся нападать, сразу использовал благоприятный момент, и, догнав зверя, с ходу ударил его грудью. Это был первый раз, когда я видел, как он использует этот прием — и не мог не оценить его по достоинству. Зверь словно споткнулся и, несмотря на весь свой вес, пропахал по склону около двух метров мордой вперед. В следующее мгновение пес ухватил его клыками за шею! Но, все же, тот был гораздо крупнее и сильнее пса — мотнув башкой, он просто сбросил его с себя, а затем поднял лапу, собираясь распороть ему бок своими страшными когтями. Мне хватило мгновения, чтобы все это увидеть и успеть подбежать к месту схватки. Я выхватил лук и, почти не целясь, послал в зверя стрелу. Она чиркнула по его макушке и отвлекла на секунду от собаки. Пес успел избежать удара — лапа с когтями шарахнула по камням. Отбросив лук — на столь близком расстоянии я не отваживался стрелять, боясь попасть в собаку. Я поднял копье и с силой ткнул им перед собой. Раздался звук, похожий на скрип — лезвие пробило бок животного. Но живучесть того была на высоте! Он выдернул копье у меня из рук, и попытался пробежать с ним еще несколько метров, намереваясь скрыться в яме. Пес, улучив момент, снова сбил его с ног, предоставив мне возможность выхватить меч… Удар, второй! Зверь захрипел, не сводя с меня кровавых глаз, стал оседать на задние лапы. Он взмахнул передними — когти буквально просвистели мимо моего живота. Меч прорубил ему шею почти пополам…

Я отскочил и, вырвав из туши копье, изготовился для еще одного удара. Но он не потребовался. Зверь вздохнул еще раз и, судорожно загребая землю, вытянулся во весь рост.

Величина зверя поражала — он оказался в два раза крупнее собаки — почти доходил мне до колен! Если его резцы — у него были не зубы, а именно резцы, не казались столь опасными, то когти, на очень больших передних лапах, могли заставить позавидовать медведя… Голова тупая, массивная и чем-то напоминающая крысиную и свиную одновременно. Цвет меха, покрывавшего его полностью — бурый, с коричневыми отметинами на брюхе. Я вгляделся — если отбросить то, что размеры не соответствовали действительности, более всего он походил на крота, но со свинячьей головой, только увеличенного в сотни раз! На это указывали и глаза зверя — маленькие и подслеповатые, явно не приспособленные для того, чтобы разгуливать по земле. Зато широкий нос зверя мог очень хорошо улавливать запахи — как под землей, так и снаружи. Сходство со свиньей заключалось в странном носе зверя — он был похож на пятачок, но только черного цвета. С тех пор, как я вышел из подземелья, не считая собаки, это был первый, увиденный мной вблизи крупный зверь — и он не походил ни на что, что водилось на земле до катастрофы!

Щенок, настороженно принюхивающийся к убитому зверю, приблизился, и вопросительно посмотрел в мою сторону.

— Сейчас… — не то прохрипел, не то прошептал я — Дай, отдышусь…

Нож, столько раз наведенный камешком на привалах, оказался как нельзя кстати. Я склонился над «свиньей»… Никто и никогда не учил меня, что вначале нужно выпустить кровь. Едва я сделал надрез, как из животного она фонтаном хлынула прямо на меня — и я едва не попал под эту струю! Пес следил за моими руками, и иногда нервно облизывал морду шершавым языком.

— На!

Я отхватил небольшой кусок мяса и кинул его щенку. Тот на лету его поймал, и сразу проглотил, не жуя. Хвост восторженно заметался из стороны в сторону, и он, преданно и просяще, сделал шаг поближе, глядя мне в глаза.

— Подожди… Вначале, подождем, можно ли это есть. Но, вроде, запах не такой уж тяжелый…

Со шкурой я провозился около часа, когда она, залитая кровью и вся в дырах от ударов, оказалась у меня в руках. Я гордо приподнял ее перед собой. Вот она, первая добыча!

После разделки «свиньи», у меня оказалось несколько килограмм жира, мяса и сала. До отвала наевшийся щенок тяжело плюхнулся на землю и почти сразу уснул. Мне не было времени раньше осмотреть его — не ли на нем ран? Но ни одной отметины я не увидел — судьба оказалась к нему благосклонной. Вместе со шкурой, теперь в подвал придется нести более пятнадцати килограмм лишнего веса — нелегкая задача, если учесть, как мы были измотаны, и как далеко забрались от дома…

Поджарив на остатках догорающих дров, несколько кусочков, я и сам, впервые, после столь долгого перерыва, съел его, запивая водой — и нашел мясо вполне съедобным. Что до пса, который, развалив лапы, дрых сейчас непробудным сном, то он, слопав ничуть не меньше пары килограмм, был доволен еще больше. И, если бы я его вовремя не остановил — он, по-моему, вполне был в состоянии съесть еще столько же. Я не жалел — опасался лишь, что столь большое количество, отрицательно скажется на его самочувствии.

Но мне казалось — и я надеялся — что его инстинкт не позволит ему проглотить больше, чем нужно. Зря надеялся… На моих глазах, он умял все с такой жадностью, словно я, до этого, месяц держал его на голодном пайке.

Набив брюхо до такой степени, что оно стало волочиться по земле, он тяжело рухнул прямо возле разделанной туши. Пришлось налить ему воды перед носом.

— он ее вылакал, и сразу закрыл глаза.

— Ну, ты и обжора… — только и нашелся я, что сказать, глядя на эту картину.

Щенок рос — этим все и объяснялось. Ему было нужно очень много еды — но я не представлял, что он способен поглощать ее просто в фантастических количествах!

Меня грызло опасение, что на запах крови сбегутся все окрестные хищники — если они, конечно, здесь есть. Но уходить в более безопасное место не было сил. Схватка вымотала нас, а разделка «Свинорыла» отняла много времени. Я присел возле блаженно спящего пса, и сам прикрыл глаза…

Щенок разбудил меня, покусывая за ухо. Это был его любимый способ поднимать меня по утрам дома, в подвале. Но, если там он всегда был бодр и весел, то теперь выглядел как-то, не очень… Я усмехнулся — пережрал, скотина! Зато, если самочувствие пса, возможно, оставляло желать лучшего, то настроение у него оставалось на высоте. Его морда выглядела такой сытой, что я позавидовал — как мало нужно для счастья! Увы — человеку! Ему всегда чего-то не хватает…

Мы отправились в путь во второй половине дня. От налетевшего песка все стало желто-блеклым, дорога назад не казалось столь интересной, как вначале, когда мы шли сюда. А идти было тяжело. Ноги утопали в песке, вязли в занесенных лужах, из которых нельзя было набрать воды. Да и воды у нас почти не оставалось. Пес, после того, как я красноречиво опрокинул перед его носом флягу, и последними каплями смочил ноздри, кивнул и больше не приставал… Я подумал, что он мог бы и помочь.

— Вода. Щеня, вода. Найди, понял?

Он понюхал флягу, и вопросительно посмотрел на меня. Я устало бросил:

— Эх… То ты все слету ловишь, то, разжевывай, как ребенку. Воду ищи!

Я-то, выдержу, а вот ты, в своей шкуре, можешь и не дойти. Вода!

Я рявкнул, давая выход эмоциям, и он испуганно отпрыгнул назад.

— Извини… Ну, попробуй, ты ведь у меня умница…

Щенок еще раз облизнул горлышко фляги и кинулся куда-то прочь. Я проследил за ним и поплелся следом — мне, груженному шкурой, мясом и нашими вещами, поддерживать такую же скорость, было затруднительно.

Он вернулся через час, высунув язык, и слегка прихрамывая.

— Нашел? Ясно… не нашел. Тогда — терпи.

У меня была еще одна фляга — но там оставалось совсем немного, и я берег эту воду на привал — то, что дойти до города, мы не успеем, было понятно уже давно.

Пес еще раз убежал. Он поднял морду, вбирая в себя все запахи степи, и скрылся за барханами, нанесенными ветром. В этот раз он отсутствовал очень долго. Я стал беспокоиться — потеряться здесь, в сплошном однообразии, было очень даже просто! Но, когда у меня совсем кончилось терпение, он вернулся, и на этот раз его физиономия выражала такое удовлетворение, что я с надеждой спросил:

— Нашел? Нашел!

… Мы дошли до одной из луж, оставшихся не забитыми до конца песчаной бурей. Воды во фляге было на донышке, и я только смачивал губы себе, а щенку — протирал нос и глаза. По иному расходовать ее не было возможности.

Но пить из лужи я не рискнул — она вовсе не отличалась чистотой и свежестью. Пес, прильнув вначале, тоже вдруг фыркнул, и отвел морду в сторону — вода ему не понравилась. Там резвились какие-то мельчайшие организмы — я подумал, что пес не так уж и не прав… Тяжелая шкура упала с плеч — как она мне надоела! Мясо и жир брошены были в степи давным-давно…

— Черный… Щеня!

Пес устало присел на задние лапы. Он еще раз лизнул поверхность лужи, и, сморщив нос, отошел назад. Я покачал головой — ну уж, если он не пьет, то мне и вовсе, не следует… В нос ударил тяжелый запах — шкура стала подванивать, а до дома было еще так далеко. Щенок втянул воздух и глухо зарычал.

— Успокойся, щеня. Это — уже мертвый… мертвая… Как правильно, то? Крот?

Свинья? Что, назовем это кротом? Нет, так и запутаться недолго — вдруг, настоящих кротов еще найдем. Большой, бурый, сильный, копает здорово… на свинью похож. Свинорыл! Согласен?

Пес недоуменно покосился на меня, и на всякий случай вильнул хвостом. Он сильно устал и предпочитал лежать возле самой кромки воды, ни на что не реагируя.

— Согласен. Понятно. Хорошо хоть не против, а то пришлось бы искать другое имя. Название. Интересно, а ты бы, что предпочел, а?

Я пнул шкуру ногой, и она, соскользнув, ушла в воду, сразу погрузившись на дно.

— Ну и пусть, — вяло подумал я. — Хоть вонять не будет…

Мы заночевали прямо возле лужи. Костер разводить не хотелось. Есть — тоже.

Кроме того, в желудках ощущалась непривычная тяжесть — сказывалось мясо убитого зверя, съеденное нами в таких количествах. Пес тоже мучился, и пару раз отходил в сторону — у него было расстройство желудка. Меня же доставала неприятная отрыжка. Да, дорвались…

К утру полегчало. Ветер, донимавший нас всю дорогу своей сухостью, снова сменился, и мы опять ощутили легкое дуновение тепла, прилетевшего с востока. У нас, отдохнувших и приободрившихся при виде знакомых очертаний, вновь появилось настроение.

— Ну что, собака? Домой? Домой… Придем, искупаемся, отоспимся, посидим пару деньков — и опять. Хорошо? На юг. Или — на восток? Все же, интересно, что там творится. А может — на запад, где яма? Где мы нашли меч и лук? Ты как думаешь?

Щенок гавкнул, подтверждая мое решение.

— Ишь, ты? На запад, значит? Ну-ну… Посмотрим.

Я поглядел на воду. Что-то кольнуло меня в сознании — что-то было не так, как вчера, когда мы ложились спасть… Я присмотрелся — точно! Шкура! Она выглядела совершенно иначе, чем когда я сбросил ее в воду. Вода распушила все шерстинки, и они как бы дыбом поднялись вверх. Между ними виднелись мелкие пузырьки кислорода, время от времени всплывающие на поверхность, отчего на луже появлялись пузырьки…

— Что это? Так. Похоже, что под этой лужей… Эй! Это же гейзер, щеня!

Рванет, зараза!

Но я ошибся. Все было спокойно, хотя шкура явно колыхалась под водой, словно ее кто-то подергивал за края. Я поддел ее копьем и вытащил наверх.

Это уже была совсем не та шкура, которую я вчера сбросил. Она была словно обработана острейшими скребками, с нее исчезли все мелкие кусочки трудно сдираемого жира, частицы пленки и мяса. Исчезли и все следы крови, даже на ощупь она казалась мягче, чем была до этого.

— Знаешь что, Черный, в этой луже, по моему, кто-то есть… Или — что-то.

Дочиста обглодали. Да, правильно ты ее вчера пить не стал.

Я развернул шкуру и потряс ее, смахивая впитавшуюся воду.

— Ого! Просохнет — прекрасную шубку сшить можно! Если зима вернется…

Я подождал, пока вода стечет окончательно, но времени ждать, пока шкура просохнет, не было — жажда нас мучила очень сильно, а после произведенного эффекта, пить эту воду мы бы уже не решились ни за что…

Входя в пределы города, я обернулся, и посмотрел назад — на песчаную пустыню, из которой мы выбрались. Разведка, если не считать неудачи с бурей, в целом, прошла успешно. Я узнал главное — жизнь вернулась.

Странная, неведомая прежде, но — вернулась. Мне предстояло, либо влиться в нее, став равноправным участником, либо погибнуть, не приняв ее нового содержания. Но теперь, после стольких одержанных побед — и победы над собой, в том числе — я хотел жить!

* * *

Второе путешествие изменило многое. Я получил полное представление о земле, находящейся далеко за пределами городских руин, убедился в том, что они обитаемы — и теперь, более спокойно и уверенно, обдумывал предстоящую вылазку, на ту сторону реки. Да, я выбрал запад — не смотря на то, что там мы могли вновь столкнутся с теми тварями, от которых один раз уже убегали.

К возможной встрече я готовился…

Из всех возможных, в мишень, попадало двадцать шесть — двадцать восемь стрел. Это — из тридцати. Учитывая расстояние в сорок шагов и скорость, с какой я старался стрелять — результат не то, что, неплохой, а даже очень хороший. Силы натяжения, с которой я сгибал лук, хватало, чтобы пущенная стрела, прошивала мишень насквозь. На этот раз я приспособил для этого мешок, набив его трухой и щепками, а также кусочками, изрезанных в клочья, ковров. Эх, если бы у меня еще были настоящие наконечники! Я всячески старался усовершенствовать имеющиеся, но, к сожалению, лучшим средством для этого была их полная замена. Иначе говоря — отливка наконечников по форме. Изготовить ее было не сложно — глины под руками хватало. Но вот чем ее заливать?

Один раз я решил попробовать лук на дальность. Стрела пролетела почти триста шагов. Я усмехнулся — разговаривать, с неизвестным пока, врагом, можно и на расстоянии…

Как обычно, в снаряжении, присутствовали мешок с провизией, запасные мокасины, две фляги с водой, одеяло и накидка от дождя. Разумеется, веревка, и кое-какая мелочь, без которой обойтись порой, было трудновато — вроде нитки с иголкой или спичек, завернутых со всей тщательностью в непромокаемый мешочек. Ну, и оружие — я взял с собой все. Меч, копье, лук.

Я был уверен, что если нам придется столкнуться с этой стаей, то преимущество будет на моей стороне. Но для этого следовало не дать застать себя врасплох. Эта задача возлагалась на пса — или, на его нюх, что, собственно, было одно и тоже. На его клыки я пока не надеялся — мал. Хоть он прекрасно показал себя при охоте на «Свинорыла». Но одно дело — вдвоем против одного убегающего, и другое — вдвоем против многих — но нападающих.

От идеи навьючить, что ни будь, на пса, пришлось отказаться. Он упорно не хотел понимать, что от него требуется, и всякий раз стаскивал хитроумно связанные ремни. Я устал воевать и забросил упряжь в дальний угол, решив, что без нее он и впрямь будет мне полезнее.

… Русло реки преобразилось. Всего каких-то, несколько недель назад, на нем были только вкрапления черных, зеркальных пятен — воды, скопившейся в ямах и трещинах. Сейчас она покрывала почти все дно, оставив лишь очень узкие и обрывающиеся полоски сухой поверхности. Проход, по которому мы шли, был недоступен. Странно, но уровень воды становился выше — хотя я не отмечал, сколько ни будь сильных ливней.

— Можешь мне объяснить, — я обратился к, виляющему хвостом, спутнику. -

Что здесь происходит? Откуда эта вода… и почему у меня нет никакого желания переходить ее вброд? А я, своим желаниям, уже как-то привык доверять. Не нравится мне здесь, дорогой. Ох, не нравится… И берег тот не нравится. Правда, мы тогда здесь с пользой побывали. Вот, она, польза, — я поправил рукоять меча за спиной. — А теперь за чем идем?

Пес залаял. Эхо донесло звуки до того берега и отразило их обратно, многократно усилив…

— Ого! Вот так эффект. Вижу, по твоей лукавой морде, что ты мое мнение полностью и целиком разделяешь… И что дальше?

Я спустился к воде. Та, мутная, даже возле самой кромки, тихо накатывалась на гальку, и так же бесшумно уходила обратно. На ней была словно тончайшая пленка, не позволяющая ей слишком сильно расплескиваться. А может, так оно и было — вон, сколько цистерн и вагонов с нефтью, а также танкеров с мазутом, валялось, что на дне, что по берегам. Не все же сгорело, кое-что пролилось на почву, и теперь, постепенно, впитывалось этой многострадальной землей.

— Ну что? Идем?

Щенок тявкнул, втянул воздух, и, поняв, что шутки кончились, попробовал воду лапой. Он сморщил нос и чихнул.

— Не нравится?

Щенок принюхался к воде и недовольно отступил назад.

— Не нравиться…

Мы были вынуждены подняться вдоль берега, несколькими километрами выше — я помнил о мосте, рухнувшем в реку. Его остатки, вместе с упавшими вагонами грузового поезда, образовывали на реке завал, по которому можно было попытаться пройти. Иной переправы поблизости не было — и я не знал, плохо это, или хорошо. Если так обстоит на всем протяжении — то скоро, та сторона станет для меня недоступной. А я намеревался исследовать ее так же подробно, как и свою. Особенно — то место, где мне повезло наткнуться на оружие. Эта вылазка привлекала меня именно этим. Я хотел пройти туда и попробовать покопать — в яме могло лежать еще, что ни будь, посерьезнее лука… Не учитывать этого, ожидая появления будущих, неизвестных врагов, было нельзя.

Мост сохранился. Упав вниз, он разломался на несколько неодинаковых частей. Впадины меж ними заполняли вагоны, сгоревшие, и во многих местах почти засыпанные илом и пеплом. Но пройти было можно…

— Сам?

Я с недоверием посмотрел на пса. Тот не хотел лезть в мешок и рвался вперед, к переправе. Я подумал, что так даже будет лучше. Не всегда же мне его таскать на плечах. Пусть пробует…

Он ступал медленно, дав мне возможность выбирать направление, часто поджидал на трудных участках. Оступившись, я ухватился за поржавевшую опору, и едва не сорвался вниз. Пес щелкнул зубами, сразу ухватив меня за рукав.

— Ну, ну… Спокойно.

Он вдруг вздыбил шерсть и устремил немигающий взгляд на мутную поверхность, в которую я чуть было не ушел. Там прошла легкая рябь, вовсе не похожая на производимую ветром…

— Что там?

Он весь дрожал и тянул меня поскорее покинуть это место. Я вгляделся в мутную воду — нет, в этой луже ничего увидеть было нельзя. Но рябь мне тоже не понравилась…

К моему удивлению и облегчению, щенок довольно ловко перепрыгивал с вагона на вагон, с кочки на кочку, с опоры на опору и достиг берега раньше меня.

— Неплохо. — я сдержанно похвалил его, про себя радуясь самостоятельности своего приятеля. Он гавкнул, приглашая не задерживаться на откосе.

— Погоди…

Я поправил снаряжение, проверил, как вынимается меч из ножен, и отвязал ремень с древка копья.

— Вот теперь — готово. Ты уж, напрягайся, родной… Чтобы нас врасплох не застали. Понял?

… Возле одного из зданий я задержался. По всем признакам, здесь раньше располагалась сеть сооружений, не предназначенных для жилья. А это означало, что под плитами и балками, могли находиться магазины, в которых можно было, чем ни будь поживиться. Собака прошлась по нескольким сохранившимся залам, осторожно опуская лапы, перед тем, как наступить. По поведению щенка, я понял, что находиться в здании опасно — все могло обрушиться в любой момент. В одной яме я уже побывал, и испытывать судьбу, как-то не хотелось…

— Черный! Пойдем. Возвращайся.

Щенок послушно повернулся, и, так же осторожно ступая, приблизился ко мне.

— Не спроста… Что там? Чревато?

Он мотнул башкой. Я приподнял с земли большой камень, метнул его на середину зала. Пес, проследив за полетом, резко сорвался с места и галопом ускакал наружу. Я мигом поспешил за ним. Позади, раздался гулкий удар, шум и грохот падающих балок — на чем все держалось? Дождавшись, когда осядет пыль, я подошел к образовавшемуся холму. Все было раздавлено, и на этот раз проникнуть внутрь не было никой возможности.

— Нет, Черный. Нам туда, дороги нет.

Я оттянул его от отверстия, ведущего под плиты, и добавил:

— Ты все равно без рук… и что надо, не притащишь… Ладно, оставь. Пошли дальше. По-моему, нам до того холма осталось не так уж и далеко — вот там и покопаемся всласть.

Что-то нам здесь не нравилось. Я не мог объяснить своего состояния, и от этого нервничал, уже не радуясь тому, что мы предприняли новый поход. Было ощущение постоянного, чужого присутствия — словно за нами следили чьи-то, внимательные глаза… Я подумал, что это из-за того, что мы здесь — не частые гости, и на нас просто давит непривычная обстановка. Но, не так уж сильно, эти развалины отличались от покинутых нами там, на нашей стороне реки. Меня свербило — а щенок, обычно всегда убегающий вперед, на этот раз старался быть ближе к моим ногам. И, если я, мог отнести происходящее, к своему разыгравшемуся воображению, то к нему такое определение никак не подходило. Он часто оборачивался, принюхивался к запахам, и даже поскуливал… Это настораживало — пес не вел бы себя так, не чувствуй он угрозу. Но, в том то и дело, что я ее не ощущал — хотя бы немного. Но какая-то неприязнь, некомфортность, была во всем…

Первую ночь мы плохо спали — я решил сторожить, да и пес долго не смыкал глаз. Уставшие, плохо отдохнувшие, мы шли дальше на запад, потеряв в однообразии руин прошлые ориентиры. Нужная площадка с ямой, осталась где-то в стороне, и я о ней уже не вспоминал — хотелось просто дойти до границ города. Путь был бесконечным — здания, рухнувшие совсем и наполовину, стены, стоящие одиноко среди холмов, камни, выхваченные жуткими силами из недр… Не было только края, к которому я стремился.

Похоже, что тот центр, который я нарисовал на своей карте, в подвале, лишь в моем воображении оставался центром — на самом деле, большая часть города была как раз здесь, на западе. А, если учесть, сколько еще домов и районов ушло в провал — получалось, что наша, вообще, находится где-то с самого боку.

Меня кольнула мысль — если, на исследование только своей территории, у меня ушло так много времени, то, как долго придется блуждать здесь, не обладая такой базой и местом для отдыха? Но, быть может, в силу своих размеров, именно эта часть предоставила убежище тем, кого я надеялся отыскать? Я пялил глаза, в надежде увидеть костер — рукотворный, а не возникший из провалов в земле. Увы… На небе, сильно почерневшем и словно вздувшемся с натуги, стали клубиться тучи. Я наклонился к щенку и потрепал его по холке.

— Все, щеня. Приехали. Вторая ночевка — и назад. Домой. Сюда надо приходить всерьез и надолго. А для этого надо иметь что-то, надежней собственной спины. Не нести же весь склад. Охотиться тут не на кого…

Я кинул взгляд на руины. Безжизненная пустота и запустение царили вокруг.

Нет, на степи, возле скал, это походило очень мало…

— А вот дичью стать — очень даже возможно. Что-то подсказывает мне, что не все так просто, как кажется. Уж очень тихо… Чуешь?

Пес чуял. Он нервно оскаливал зубы, топорщил шерсть на загривке, и, вообще, всячески давал понять, что не против покинуть эти мрачные завалы.

Но уходить, при угрозе надвигающегося ливня — чистейшее безумие. Можно было только промокнуть насквозь, кроме того, нам все равно было слишком далеко до переправы.

Оглядевшись, я увидел несколько одиноко стоявших, покосившихся деревьев.

От них остались одни стволы — все остальное сожрал огонь. Между ними я растянул накидку — скрываться от воды под плитами не хотелось. Я опасался, что сами плиты сползут по жидкой грязи, и придавят нас своим весом. Нет, у себя было проще…

После первой ночи, вторая оказалась еще хуже. Мы продрогли и спасались лишь тем, что тесно прижимались друг к другу. Я влил в глотку пса несколько капель коньяка. Тот фыркал, отплевывался, но, вынужденный разжать пасть под моим напором, проглотил обжигающую жидкость.

— Не ты первый, — хладнокровно заметил я. — От чумки, вашу породу, водкой лечат. Или, крепленым вином — если память не изменяет. Коньяк-то, лучше.

Или как?

Щенок обиженно отвернулся, и положил морду на лапы. Я погладил его по загривку:

— Зато согрелся. Не от коньяка, так от возни.

Теория всегда убеждала в обратном — при сильном холоде, крепкими напитками можно только создать видимость тепла. Тем не менее, жидкость подействовала. Дрожь исчезла, и даже появилось слабое ощущение легкого опьянения. Но бедный пес не понимал моей полупьяной ухмылки, и лишь подвывал в такт непрекращающемуся дождю.

Отправиться в путь мы смогли не раньше обеда. Я распалил костер из остатков деревьев, желая накормить себя и пса горячей пищей, а заодно и просушить вымокшую одежду. Накидка, все-таки, помогла не очень… Щенок, съев свою положенную норму, начал закрывать глаза, но я предупреждающе прикрикнул:

— Но, но! Не спать! Потерпишь, Черный! Я же, не сплю!

Хотя у меня самого слипались глаза, а руки висели как плети. Две таких ночи подряд — это слишком. Как я выдерживал такое раньше, сам не знаю. Но, ведь выдерживал, а тогда было куда хуже. Раздет, разут, без ясного понимания всего случившегося. В страхе и унынии, не имея ничего в запасе — а сейчас было все. Нет, чем лучше живешь, тем слабее сопротивляешься невзгодам. А может, и нет. Знать, что всегда есть, куда прийти, где есть еда и тепло, давало надежду — это очень много!

Мы назад не шли — плелись. То я отставал от щенка, то он — от меня. Дойдя до какого-то, полуразрушенного дома, я позвал его окликом:

— Сюда! Отдохнем — а утром на переправу. И чтоб я этого берега в глаза не видел…

Посидев в укрытие пару часов, мы опять поднялись. Разведка, как ни крути, все же произошла. Пусть, не в том объеме, какой планировался, но часть города теперь на карту попала. Я не мог знать, что развалины здесь тянутся столь далеко.

То, что нас преследуют, мы поняли одновременно. Мне, всей кожей, всеми чувствами, обострившимися до предела, стало ясно — чужие близко! Но, если я еще не знал — кто это? — то моему псу, получившему от поколений тысяч своих предков, великолепное звериное чутье, это уже было ясно. Еще никто, ни разу, и нигде, не пытался нападать на нас — но теперь, мы оба знали — роли переменились. Мы были намеченной жертвой, и те, кто шел давно и упорно за нами, наконец, выбрали место для нападения.

Щенок подскочил и весь напрягся. Сон с него словно слетел — так четко и резво он вбежал на ближайший пригорок, и внимательно, не отрываясь, стал всматриваться в сторону, куда мы направлялись. Оттуда слегка навевал ветерок, и, при каждом его дуновении, у собаки вырывался глухой рык.

Что-то волной пронеслось и по моим жилам…

— Что ты? — почти шепотом вымолвил я, чувствуя, как спина покрывается холодным потом. Предчувствие было не зря…

Пес сорвался, несколькими прыжками подскочил ко мне, и ухватил за штанину.

— Бежим?

Он уперся лапами в землю, и стал тянуть так, что ткань затрещала.

— Бежим…

Я мигом собрался, оглянулся еще раз, в ту сторону, куда так пристально смотрел щенок, и устремился вслед за ним. Мы неслись, почти не выбирая дороги! Пес, скорость которого, значительно превосходила мою, часто останавливался, поджидал, пока я, задыхающийся и обливающийся потом, не настигал его, и вновь устремлялся вперед. Такой гонки я не помнил уже давно. Бег, когда я спасался в день катастрофы, был хоть понятен и объясним — я видел, от чего спасаюсь, а на этот раз, приходилось всецело полагаться на щенка. Но мне даже в голову не могло прийти, что он стал бы так себя вести понапрасну. Мы миновали несколько разрушенных кварталов, пролезали между сдвинутых стен, перепрыгивали ямы и трещины. Я перемахнул через ров, который в обычном состоянии предпочел бы обойти, и, не удержавшись, растянулся на земле, застонал:

— Не могу больше… Стой!

Щенок уже был рядом. Его бока ходили ходуном — при его размерах, эти ямы и холмики становились еще круче и длиннее, чем для меня. Но он, все так же пристально, смотрел туда, откуда мы убегали.

— Да что же там такое? Что ты учуял?

Пес ощерил клыки. Что это могло означать? Что-то, или кто-то, был позади нас. И щенок, по своему разумению, полагал, что его следует бояться… Вот только знать, чуять, как он, я не умел…

— Что же ты меня так тащишь… Я сам! Погоди, дай хоть вздохнуть. Куда мы мчимся? Да давай, встретим его здесь! Справились же с тем кротом…

Но щенок явно не разделял моего убеждения и нетерпеливо перебирал лапами, дожидаясь, пока я встану.

Он опять притих, застыл, как изваяние, и весь вытянулся. Я положил руку на эфес. Пес глухо гавкнул — Мол, тихо ты… — и скользнул в катакомбы. У меня, оставшегося одного, засосало под ложечкой.

Черный вернулся неслышно, и сразу стал меня торопить, всем телом демонстрируя, как нужно спешить.

— Да… Такой собаки еще ни у кого не было. Ты — единственный, в своем роде. Если бы еще и говорить умел. Что ж, будь, по-твоему!

И мы опять побежали. Бежали, прыгали, скакали. А потом, когда я едва не сорвался с почти отвесной стены, и в сердцах не послал своего проводника куда подальше, тот торжествующе взлаял и скрылся среди развалин. Но уже через минуту он вернулся, и протянул мне одну из передних лап.

— Порезался? Вовремя…

Он не порезался. По мохнатой шерсти, тяжелыми и скользкими каплями, стекало что-то, очень знакомое…

— Мазут! Нефть? О, черт… Но где? И зачем мы сюда неслись?

Пес отбежал и призывно оглянулся — я поспешил за ним. Несколько узких проходов, в одном месте ползком — иначе, протиснуться было нельзя, еще какие-то преграды — и мы встали у большого скопления руин. Впечатление было такое, что со здания, сорвали и положили наземь крышу, а стены, большими кусками, валялись поблизости. Щенок поднырнул под один ее край и залаял. Я наклонился к отверстию.

Под крышей сохранился громадный, продолговатый зал, высотой около пяти метров. Голова сразу закружилась от стойкого и тяжелого запаха — в одном его углу, овальным озером, расплылась нефть. Почти по всему полу этого своеобразного резервуара, протянулась трещина, и большая часть топлива утекла в нее. Но, кое-что, осталось. Озеро перекрывало доступ к выходу на другую сторону зала. Щенок стоял у самой кромки, поджидая меня. Я, прикрывая лицо ладонью, приблизился. За щенком тянулась узкая полоска, не видная из-за сумрака — по ней можно было пройти, почти не замочив ног, и выбраться из зала наверх. Любой, кто решил бы последовать за нами, вынужден был придерживаться такого же маршрута — шаг в сторону означал падение в топкую, маслянистую жидкость. Но не это главное — достаточно бросить факел… А мы, успев добежать до края, оказались бы на безопасном расстоянии раньше, чем последующий взрыв разметал все в округе, вместе с нашими преследователями!

— Ну, знаешь… — только и прохрипел я. — Нет, ты на самом деле, не простой пес. Пора бы тебе и имя дать, более солидное!

Но подумать об этом я не успел — щенок навострил уши и метнулся по полоске, на ту сторону. Мне ничего не оставалось, как последовать его примеру. Ноги разъезжались — все оказалось пропитанным насквозь, и я едва удерживался, чтобы не соскользнуть с тропинки в сторону. Щенку это удавалось куда лучше, чем мне, и он с недоумением оглядывался в мою сторону, не понимая, почему такой большой и сильный хозяин, так медленно и осторожно переступает по невидимым холмикам. Наверху что-то ухнуло, скрипнуло, дохнуло пылью и знакомым гулом — я замер и поднял голову вверх.

По своду, словно паутинная сеть, расползлись трещины. Сквозь некоторые из них сыпался песок и пепел… Я затаил дыхание — все могло обрушиться, просто от шума… Пес уже подбирался к краю этой лужи, когда я заметил, как над ним, отрываясь от основной массы, сползает по перекрытию целый пласт…

— Назад! Ко мне!

Он вывернулся и отпрыгнул, почти по брюхо попав в нефть. Пласт отвалившегося бетона, рассек воздух, и упал на то место, где он мог оказаться, если бы не отступил. Во все стороны полетели брызги. Гул падения вызвал эхо, и оно несколько раз отразилось от свода, вызвав новую волну сотрясений.

— Скорее!

Я пересек озеро и подхватил щенка за загривок. Еще один такой кусок — и весь этот свод упадет вниз! До выхода оставалось несколько шагов, как в проломе мелькнуло несколько темных теней.

Пес рванулся в одну, другую сторону, и взвыл. И сразу, едва он умолк, мы услышали ответ! Яростный, жуткий, усиленный эхом, рев пронесся под потолком. В нем смешалось рычание и визг, скрежетание зубов и нескрываемая ненависть — что-то очень страшное неслось нам навстречу!

— Назад! На тропу!

Я пропустил пса и столкнул в озеро бревно, по которому мы шли — теперь, чтобы пересечь нефть, преследователям придется или плыть в ней, или сооружать переправу. Но вряд ли звери это умеют — а то, что это не могут быть люди, я был уверен!

Я рванулся обратно. Страх ли подгонял меня, или надежда — но теперь, я пересек озеро значительно быстрее, чем в первый раз. По своду словно прошлась дробь — сверху, на крыше, кто-то пронесся, перекрывая нам выход в обоих направлениях. Вместо того чтобы оставить преследователей позади себя, мы угодили в ловушку!

— Вот зараза… — проскрежетал я…

И сразу все стихло. Ни единого звука, ни шороха — все, словно замерло, ожидая развязки, неминуемой и смертельной для тех, кто сейчас должен был встретиться лицом к лицу… А позади оставалось озеро, угрожающее вспыхнуть от малейшей искры! Неведомый враг отлично знал, что отсюда нет иного выхода, и теперь не торопился. Мой пес тоже это понял. Он отряхнулся и угрожающе зарычал. И опять, с обеих сторон, раздался тот же невероятный рев, от которого у меня кровь заструилась по жилам… Ах так? Дикое желание убивать, вдруг накатило волной — я сбросил с плеч поклажу и встал рядом с псом. Мое рычание уже мало походило на человеческий крик…

Я взбежал на невысокий холмик, образовавшийся возле озера из упавших плит.

Щенок резко, пронзительно залаял, и в два прыжка встал рядом со мной. И сразу, на секунду затемнив свет, падающий сюда из щелей, в подвал влетело несколько уродливых и жутких созданий. Я содрогнулся — это были крысы! Но.

— какие крысы! Каждая, не меньше моего пса — а он достигал мне почти до колена — и намного крупнее. Длинные, лишенные волосяного покрова хвосты, еще более удлиняли их продолговатые тела, тупые, обрубленные морды, и, торчащие из оскаленных пастей, зубы-резцы. Маленькие глазки сверкали жаждой крови и убийства! Видимо, им уже приходилось добывать себе пищу подобным образом — вот почему я не встретил здесь людей!

Они очень грамотно окружили нас полукругом, отрезав все пути к бегству. Но нам и так некуда было отступать. Позади нас был только свод, по бокам — нефть. Кипя от ярости, я все же смог заметить, что скорость передвижения этих тварей была несколько ниже, чем у их обычных родственников — иначе бы, они давно нас настигли. Они передвигались скачками, но вряд ли могли бы обогнать в беге щенка. На лапах этих созданий имелись загнутые когти, и они загребали ими осколки на полу, поднимая скрежет и пыль.

Щенок оскалился и зло рявкнул. Это словно послужило сигналом. Все крысы, сорвавшись с мест, бросились к холму! Я, едва сдерживая дрожь в руках, спустил тетиву — коротко свистнув, стрела вонзилась в глаз одной из тварей, и та, с бешеным визгом, отлетела назад. Она закружилась, пытаясь вырвать окровавленное древко — стрела пробила ей морду насквозь, и острие торчало с другой стороны черепа. Щенок сорвался с места и рванулся вбок.

Одна из крыс сразу метнулась за ним, а остальные еще плотнее обступили меня на вершине. Следующая стрела только чиркнула зверя по боку — крыса заметила мое движение и успела отпрыгнуть. Впрочем, она сразу вернулась обратно и бросилась на меня уже сверху, самым непостижимым образом вскочив на едва заметные выступы на отвесных стенах. Удар ножа, который я прятал за спиной, пробил ее шкуру с треском, словно это был кусок заскорузлого брезента. Зверюга упала мне под ноги, а я, позабыв про нее, рванул копье — времени на еще один выстрел не оставалось! Нога соскочила с камня, под ступней оказалась жидкая смесь из песка и мазута — и я, теряя равновесие, стал падать набок. Нефть, на которую я рассчитывал, как на союзника, оказала предательскую услугу…

Падая, я выставил копье перед собой. Серая бестия, рассчитывающая в прыжке добраться до моего горла, напоролась на лезвие всей тушей, и оно пропороло ее, вывернувшись из моих рук. Крыса в агонии раскрыла пасть — я отдернул ногу, зацепив какую-ту арматуру. И тотчас, на меня, и без того лежавшего ничком, съехал обломок плиты, до того державшийся на других. Лишь по случайности он не переломал мне все кости — падение замедлила все та же, торчащая арматурина. Кусок придавил мне обе ноги… Остальные крысы — их было четыре — замерли на миг, ошалело глядя на свою, дергающую хвостом, подругу. Потом они перевели взгляды на меня, и я опять увидел их чудовищные резцы. Природа сыграла плохую шутку, так внезапно увеличив их в размерах — теперь они могли истребить все живое, что еще оставалось в этом мире, и мало кто мог встать на их пути! Но мне не много понадобилось времени, чтобы убедиться, что и крысы — еще не самое страшное, что могло встретиться в этом преобразившимся мире…

Уже давно я не был так близок к гибели! Я не мог подняться из-за придавившего меня веса. Копье валялось в стороне, глубоко погруженное в тушу издыхающей твари. А крысы, все четверо, насторожено и неумолимо подбирались ко мне, и по их бешеным глазам, я видел, что мне остались лишь мгновения жизни… Они рванулись все вместе — и черная молния, вылетевшая из-за камней, снесла ближайшую прочь, прямо в озеро с нефтью! Другая крыса щелкнула зубами — резцы сорвали клок шерсти с отважного пса, и тут же последующий удар грудью отправил ее вслед за товаркой! Две оставшихся кинулись на щенка, позабыв про меня. Схватка была яростной и свирепой.

Результат ее мог быть только один — они растерзают пса, а потом покончат со мной. Но, к моему удивлению и радости, крысы никак не могли ухватить щенка за шею, или лапы, а он, напротив, с проворством и ловкостью отпрыгивал от острейших зубов, успевая при этом парировать укусы своими крепкими клыками! Я вырвал руку из-под спины, куда она попала при падении, выхватил меч — и вовремя! Одна, из выбравшихся из нефти крыс, кинулась в мою сторону! Острейшая сталь пронзила ей грудь, и та, с воем, упала на меня. Я отпихнул отвратительное создание в сторону. Еще одна, видя, что оружие не представляет для нее большой опасности на расстоянии, стала кружить, пытаясь зайти ко мне с головы. Я описал мечом круг — это отпугивало зверя до какого-то времени… Раздался визг и булькающий всхлип.

— я стиснул зубы, решив, что это пришел конец моему смелому другу. Но не тут то было! Одна из нападавших на него тварей, валялась у его ног с порванным горлом, а вторая, отбежав на несколько метров, нервно била по полу хвостом, с которого лилась кровь. Та, которая не оставляла меня в покое, тоже соскочила с холма и присоединилась к первой. Щенок тут же встал возле меня. Видимо, поняв, что мы не станем для них легкой добычей, они сорвались с мест и бросились к выходу. Но я не намерен был дать им уйти… Дотянувшись до лука, я, не целясь, спустил тетиву. Первая, из крыс, мордой ткнулась в землю — у нее был перебит позвоночник. Вторая все же успела выскочить из подвала, и ее хвост мелькнул среди обломков, скрывающих проход наружу.

Она могла привести еще одну стаю — кто-то же, не дал нам выбраться наружу, со второго входа? Щенок опустился возле меня. Морда его была липкой, и дурно пахнущей от чужой крови — я понял, что клыки пса сегодня совершили что-то большее, чем расправа с мелкими животными на нашей стороне — он впервые убил врага, превосходящего его по размерам и силе!

— Герой… — только и нашелся я, прижимая его к себе. — А мне уже казалось, все… как же ты справился с ними?

Пес молча ткнулся мне в лицо мордой.

— Фу… Нет, ну и запах! Не надо! Морду вначале вытереть бы не мешало! И выбраться отсюда — тоже!

Он мотнул своей лобастой башкой и поднялся на лапы. Я видел, что он припадает на одну — крысы все же достали его в схватке…

— Молодец! А что будет, когда вырастешь?

Он попытался меня вытащить из-под плиты, но опять сел рядом — вес обломка был ему не по силам. Я огляделся. Проломленная, во многих местах, крыша, пропускала достаточно света, и теперь, в более спокойной обстановке, можно было принимать какое-то решение. Та крыса, которую я ранил ножом, боком уползала в камни. Пес, увидев движение, дернулся, но я остановил его — раненая крыса могла быть очень опасной! Ноги стали отекать. Боли я не чувствовал — все обошлось без травм. Сил сдвинуть обломок не хватало.

Щенок попытался подрыть под плитой, но там было столько железа и стекла, что пришлось отказаться от этой идеи. Он мог изрезать себе всю морду. Я посмотрел наверх — над головой было отверстие, а в нем переплелись в кольцо завитки арматуры. Если через них пропустить веревку — а свободные концы оставить у себя в руках, то… стоит попробовать. Ничего более умного мне в голову уже не приходило. Я приподнялся на одной руке, сколько смог, подобрал и метнул камень. Он пролетел мимо железа, и я решил, что с веревкой булыжник попадет так, как мне надо.

— Дай веревку!

Щенок навострил уши.

— Веревку!

Он вопросительно посмотрел на меня — время ли играть? Но я был непреклонен:

— Веревку! Принеси мне веревку, Черный!

Он подчинился и приволок мне мешок. Я вытащил моток и стал привязывать к одному из концов булыжник. Щенок смотрел за моими приготовлениями и зализывал лапу. Несколько бросков ничего не дали — камень попадал в плиты перекрытия и падал обратно. Не очень-то удобно, совершать такие броски в лежачем состоянии… Я еще раз попробовал, и снова камень вернулся назад, едва не приземлившись мне на голову.

— Давай ты, что ли… — взмолился я — Видишь, у меня ничего не выходит!

Но он не понимал, что я хочу, и только переводил взгляд то на меня, то на веревку.

— В кольцо надо протянуть, понимаешь? В кольцо! Ты же сообразительный… такой сообразительный, что оторопь берет. Что же ты сейчас сидишь, как колода? А, черт…

То ли, от злости, то ли, просто, приноровился — булыжник влетел, куда нужно… Но там и остался. Веревка была протащена сквозь арматуру — полдела сделано. Я облегченно откинулся на спину. Но теперь, без его помощи, уже было не обойтись…

— Принеси веревку!

Он поднялся и посмотрел на крышу.

— Веревку, родной. Принеси мне… Сбрось вниз, понял?

Он, прихрамывая, направился к выходу… Иногда мой пес меня просто пугал.

Нельзя, невозможно было так понимать! Но в тот момент, я мог только радоваться этому обстоятельству. Он появился в проеме, и я увидел в его пасти булыжник.

— Бросай! Дай мне!

Камень упал. Я посмотрел наверх — веревка оказалась переброшена через прутья арматуры!

— Так… Хорошо, теперь моя очередь.

Я напряг мускулы. Своеобразный рычаг — я привязал один конец к плите, и мое страстное желание вырваться, сдвинули обломок с места. Я обливался потом — осталось еще немного и сил не хватало… Пес, возникнув, как привидение, молча вцепился зубами в свободный конец, и с его помощью я приподнял плиту… Через минуту, поглаживая его по холке, я тихо приговаривал:

— Спасибо тебе, пес… Сегодня ты нас спас.

Достав мазь, я перебинтовал ему лапу. Тот спокойно сидел и ждал, пока я закончу. После пришлось заняться собой — резцы полоснули меня по руке и содрали клок кожи. Я собрал вещи — мы собирались уходить, когда взгляд упал на мертвые туши. Здравый смысл подсказывал, что задерживаться не стоит — но, у них, были такие плотные шкуры… Вздохнув, я посмотрел на ту сторону озера — вроде, все тихо. Пес подобрался к одной из крыс и глухо зарычал — она еще жила. Я вытащил нож…

Пока я возился, он охранял, сидя возле входа в подвал. Запах крови, которым пропиталось все, перебивало запахами нефти. Вслед, за смотанными шкурами, пошли и резцы — вот что сможет заменить мне наконечники для стрел! А потом, когда я повыбивал их топориком из окровавленных пастей, ко мне пришла шальная мысль — если уж приходится жить по диким законам, то не обзавестись ли, и украшением, в стиле тех эпох? Я отрубил когти на лапах и засунул их в мешок. Копье, к сожалению, сломалось. Я выдернул обломок древка из туши — само лезвие осталось на нем как, влитое. Оно оправдало себя — только мое падение не дало возможности нанести им еще один удар. Я подумал, что если придется провести всю оставшуюся жизнь, среди вот таких вот монстров, то мне понадобится все оружие, какое я только смогу изготовить… И что еще эта жизнь могла преподнести? Свинорыл, крысы, насекомые, которых я никогда не видел… И та, загадочная тень в воде — от которой так шарахнулся мой пес? Да, если человек где-то, и выжил — то, соседство с этими зверьми, значительно сократит его численность, прежде чем он научиться, как с ними бороться! То, что я одержал верх, в схватке, еще ничего не значило — численность тварей могла быть огромной, если учитывать, сколько их могло быть, до катастрофы — в подземельях, в заброшенных подвалах и коммуникациях города. Пусть, не все, а только часть превратилась в таких — разве мало? Я уже был внутренне готов к сражению — и то, с трудом, не выронил оружие, от ужаса перед хищниками! Мне просто посчастливилось, что крысы не появились на нашей территории раньше.

Естественные преграды — провал и река — не позволили им сделать этого. Но, если я со щенком смог перейти дно полузатопленной реки-болота, то смогут и они. Рано или поздно, они ее преодолеют — и тогда, битва продолжится… Кто-кто, но живучестью, эти твари, могли дать фору любому.

Поспорить с ними могли разве что тараканы — но те хоть не достигали таких форм! Я поморщился, представив себе подобное. Бррр…

Черный предупреждающе зарычал. Опять! Я подскочил и бегом пересек подвал.

Здесь, снаружи, стоя возле покосившегося ската крыши, я понял, почему щенок предпочел нижний путь — по верху пройти было нельзя. Это только снизу казалось, что она преодолима — на самом деле, достигая размеров, чуть ли не футбольного поля, она вся была изломана, и держалась буквально ни на чем. Щенок, выполняя мое приказание сбросить веревку, очень сильно рисковал… Стая, встретившая нас у входа, скорее всего, знала про это — вот почему на нас напали так слаженно и все вместе. Они видели, что нам просто некуда деться! Но была еще одна группа этих чудовищ — та, которая не смогла проникнуть в подземелье с нефтью, на другой стороне! И, если эти руины им так хорошо знакомы — то это означало, что они сейчас появятся здесь, минуя завалы, по ходам, известным и доступным только им! И нам опять придется спускаться в подвал и принимать еще один бой!

Я кинулся назад — щенок, не колеблясь ни мгновения, следом. У нас не было выбора — или мы, еще раз, все же пройдем по опасной тропе, через озеро, или останемся здесь навсегда… Времени было в обрез. Я подбежал к краю, где застыла черная пленка нефти и, сбросив груз со спины, подтащил дохлую крысу — вот она, переправа! Пес, который понял мой замысел с полуслова, уже волок за загривок еще одну! На этот раз мы сумели перебраться на ту сторону даже быстрее — но, после того, как мы в третий раз побывали в нефти, что моя одежда, что шкура собаки — все было покрыто густой и тягучей смесью, разъедающей нам кожу. Вряд ли это была нефть в чистом виде.

— но вдаваться в подробности мне было некогда. Мы видели несколько серых точек, мелькнувших и пропавших у противоположного края крыши — крысы бросились под свод!

— Мало вам? — я недобро сощурил глаза…

Мне в голову пришла опасная идея… Я обвязал наконечник одной из стрел тряпкой, как следует, обтер ею шкуру пса, и, отогнав его на несколько шагов, вытащил спички… Потом, тщательно рассчитав расстояние, выстрелил.

— огненная полоса пересекла половину крыши, а затем нырнула в отверстие.

— Ну, теперь — Ходу!

Примерно через минуту, за спинами раздался такой взрыв, что у нас земля ушла из-под ног. Позади к небу вздымался густой столб дыма и пламени. Все заходило ходуном, и многие, из еще стоявших стен, стали крениться и падать в опасной близости от нас. Волна жара прошла над головами — озеро взлетело на воздух и теперь полыхало, покрыв все в округе, минимум на полкилометра.

— Все. Сколько бы их там не было — им теперь не до нас. И, вообще — ни до кого. Сгорели.

Попали крысы в огонь, или успели удрать — но за нами, по крайней мере, никто не шел. А, если в развалинах водились другие хищники — запах окровавленных шкур, которые я тащил, могли отбить желание у любого.

На этот раз мы вышли точно — к мосту. В наиболее трудных местах я подхватывал щенка и брал его подмышку — он не мог идти, как прежде — мешала и пораненная лапа, и то, что он весь был вымазан в нефти, и из-за этого постоянно срывался и скользил даже на ровном месте. Только сейчас я обратил внимание, как он стал тяжел — я давно не таскал его на спине!

Хорошо хоть, что я не стал с собой брать все шкуры — только те, которые посчитал наиболее подходящими для обработки.

Мы преодолели несколько секций моста, проползли по крышам и бокам опрокинутых вагонов, и остановились — дальше было открытое пространство около тридцати метров. Вагоны и секции продолжались дальше — но до них еще следовало добраться. Бревна и доски, по которым мы перебирались, исчезли.

Либо их унесло водой, либо, случился очередной толчок. Это не имело значения — перед нами была вода, и я не знал, что решить. Спускаться с надежной крыши на эту мутную жижу мне не хотелось. Впрочем, среди воды бревна все-таки попадались — они отстояли друг от друга на небольшом расстоянии. При желании можно было попытаться перепрыгивать с одного на другое — и таким образом достичь остальных секций. О том, чтобы переходить реку в другом месте, нечего было думать — уровень поднимался, чуть ли не на глазах. Но легко сказать — перепрыгнуть… С грузом. С собакой на плечах, с оружием…

Я поставил щенка возле себя, и примерился — хочешь, не хочешь, не оставаться же здесь навсегда! Больше от упрямства, чем от здравого смысла, я прыгнул на ближайшее — и оказался по пояс в воде. Глубина была небольшой, но ноги сразу стали вязнуть в иле. Когда бревно перестало качаться, я подтянул его к себе и махнул собаке:

— Давай! Ко мне!

Он совсем не хотел следовать моему примеру, и просто лег на крыше, не желая никуда прыгать.

— Ко мне! — уже строго сказал я. Пес нехотя встал, потянулся — и через секунду брызги окатили меня всего — он прыгнул. Зато дальше уже не я — он был впереди, переплывая от ствола к стволу и сокращая расстояние до следующей группы вагонов. Оставалось несколько бревен, когда он завис передними лапами на последнем, и почему-то упорно не желал двигаться дальше.

— Ну вот. Столько прошли и вдруг встали. Ты что это?

Я ступил на ствол. Он крутанулся у меня меж ног, и я опять слетел в воду.

На этот раз я ушел в нее полностью — с головой! Запах от этой воды, скорее напоминающей слизь, был такой, что меня едва не выворачивало наизнанку.

Пес, до того не решавшийся оторваться от ствола, бросился ко мне — он решил, что мне нужна помощь… Но помощь понадобилась ему самому — он беспомощно бил лапами по жиже и постепенно погружался — тина обволакивала его, не давая плыть ни в одну из сторон.

Я швырнул к нему канат — пес сразу ухватил его зубами, и я, уже не обращая внимания ни на зловоние, ни на то, что сам все сильнее ухожу в топь, стал подтаскивать его к себе…

— Досталось?

Пес выглядел жалко. Весь мокрый, в разводах от нефти и грязи, облепленный водорослями, он подергивал боками и тяжело дышал. Мы находились на ближайшем вагоне, упавшем так удачно, что его колеса словно стояли на дне.

— Да… Придется отмывать тебя, и себя — тоже. Но дома — не в этой, вонючей луже! Ничего — осталось немного. Вагонов восемь, там чуть-чуть — и берег.

Щенок навострил уши и посмотрел на переправу. Я ощутил знакомое волнение…

— Что? Опять?

Он зло ощерил клыки и встал. Сомнений не оставалось — нас так и не оставили в покое! Та ли стая, которая так упорно стремилась покончить с нами возле резервуара с нефтью, другая — не имело значения. Крысы — штук семь, или восемь, — силуэты монстров сливались в сумеречном свете. Они бежали по нашим следам, вскидывая свои зады в каких-то странных скачках, и вскоре первые остановились возле берега. Секундное замешательство — и я увидел, как первая запрыгивает на наклонный борт первого вагона… Они шли, точь-в-точь, как мы, словно были настоящими следопытами. А может, так оно и было — что я мог знать о крысах, которые никогда раньше не стремились попадаться на глаза человеку? Я перевел взгляд на щенка — он не собирался никуда бежать, готовый принять бой здесь, на скользкой жести изувеченных вагонов. Я подумал, что пес прав. Куда бежать? Рано или поздно, они придут и к нам, в наш подвал…

— Ну, что, Черный? Так я и не успел тебе имени придумать. Полагаю, не обидишься. Видишь, как теперь времени не хватает…

Я обернулся — нам оставалось всего восемь вагонов и одна секция моста. Но это уже ничего не меняло. А лучшего места для засады и придумать было нельзя! Я не стал даже прятаться. Собственно — прятаться было и некуда.

Вагон наполовину затоплен, и лезть туда, внутрь, в дурно пахнущую жижу, из которой я только что вылез, мне совершенно не хотелось. Зато нас, с головы до ног покрытых грязью, эти хищники могли и не почуять. Это было мне лишь на руку… Я положил колчан возле себя, встал на одно колено, и придавил щенка к крыше вагона — не мешай! Лук был приподнят на уровень груди — сегодня я собирался проявить все свое мастерство в полной мере! Но пусть подойдут поближе…

Они не могли бежать все вместе — по крышам. Вагоны упали так, что стае, волей неволей пришлось вытянуться длинной цепочкой — это многое упрощало.

Я рассчитывал, что успею снять, как минимум, половину, прежде чем остальные поймут, в чем дело. В то, что они решатся после этого еще и напасть — это уж вряд ли. Короткого знакомства в подвале, поднятом взрывом до небес, хватило, чтобы понять — эти твари не любят быть в меньшинстве.

Они предпочтут удрать на свою сторону — если я им позволю это сделать!

Их было девять. Все такие же громадные, как и те, с которыми мы столкнулись ночь назад. Две из них имели абсолютно черный цвет, остальные.

— такие же, как и первая стая — серые, с бурыми вкраплениями на брюхе и в области зада. У них были такие же непонятные, округлые лапы, позволяющие им очень ловко передвигаться по самым крутым поверхностям. Но пасти и острые резцы у всех блестели одинаково. Я пообещал себе — теперь, прежде чем, куда либо идти, обязательно сделать ошейник собаке, вроде тех, какие одевают волкодавам на пастбищах. Тогда ни одна тварь не сумеет сжать свои клыки на его горле — шипы раздерут ей пасть!

Крысы быстро приближались. Впереди бежала одна из черных — скорее всего, вожаков. Она подскочила к краю последнего вагона, увидела нас и остановилась. Следующая за ней, не успела затормозить и врезалась в спину черной. Возникла короткая свара, в которой нетерпеливую, ждала быстрая и беспощадная взбучка. Крыса с визгом отскочила назад. Первая осторожно принюхалась, тронула воду лапой, и сразу одернула ее назад. Она чего-то опасалась… И, как мне показалось, вроде, даже что и не нас…

— Что они ждут, Черный? Так и будем друг друга караулить? Ни нам отойти, ни им вернуться… А если, какая ни будь, другая группа, сейчас нам в тыл заходит? Но нет. Вроде, поблизости дно перейти негде… Или послать тебя, чтобы посмотрел? Нет, по этим крышам в одиночку бегать не сподручно. Вот если бы ты, такие лапы имел, как у этих!

Я покосился на щенка — имей он такие лапы — я бы потерял покой и сон, видя возле себя, еще одного оборотня… Щенок преданно смотрел на меня, и я смутился:

— Ну да, конечно. Что я несу? Ты, хоть и пес, умный не по возрасту… Но, все же, только пес, и не более. И очень хорошо — что не более. А то, я бы совсем тронулся.

Крыса решилась. Она еще раз коснулась воды, медленно шагнула по притопленному бревну, и очень ловко перескочила на следующее. А потом — на третье, скакнула на край, нетерпеливо пискнула — и вся стая, словно, до того ожидая команды, цепочкой стала повторять ее маршрут. Я нахмурился — они преодолевали препятствие, куда лучше, чем это делали мы. Стая могла подготовиться, собраться вокруг вагона и окружить нас — а потом, одновременно, напасть. Учитывая, как слаженно они действуют, отвечать было необходимо немедленно…

— Пора.

Одна из крыс, все же не удержала равновесия и соскользнула в воду — примерно в том же месте, где в нее плюхнулся щенок. Она пыталась вцепиться в ствол своими кривыми, страшными когтями, и я не стал терять благоприятного момента… Вжик! Резкий свист, всплеск воды — и над затоном раздался отчаянный визг. На таком расстоянии, уже настроившись к схватке, я не мог промахнуться — стрела пробила хищнице плечо! Она дернулась всем телом, и по воде стали расплываться темные пятна крови. Все крысы замерли, не понимая, что происходит. Я уже спускал вторую стрелу… Щелк! Еще одна, беззвучно слетела с бревен — на этот раз, я пробил ей глотку, перебив артерию. Кровь хлестала фонтаном! Я целился в третью, как вдруг, в схватку вмешался новый участник событий…

Щенок вскочил. Он весь задрожал, поднял шерсть и сделал шаг назад. Все крысы жутко завизжали — один я пока не понимал, что случилось! Возле первой, барахтающейся, подраненной крысы, возник сильный водоворот, и из воронки появилось нечто, невообразимое. Огромная, разинутая пасть, кривые и длинные зубы, морда, похожая на крокодилью но гораздо больших размеров, костяной гребень, на покрытой тиной, голове. Оно не имело лап — вылетев из воды, на высоту около двух метров, оно просто подбросило раненую крысу ударом мощного хвоста, и уже в воздухе поймало ее своими жуткими зубами.

Все крысы, толкая, и сбрасывая друг друга, мгновенно бросились наутек. Но этому чудовищу мало было одной добычи… С непостижимой быстротой, оно проскользнуло под бревнами, и мощным броском выбило ствол из-под ног у второй черной хищницы, которая замыкала стаю при переправе, а теперь оказалась первой при бегстве. Снова появилась эта невероятная пасть и захлопнулась, утаскивая в глубину верещащую жертву. Я встал по весь рост и опустил лук, находясь в каком-то оцепенении… Первым отреагировал щенок — он цапнул меня за ногу и оттащил от края крыши вагона. Тем временем, на наших глазах, разыгрывалась настоящая бойня! Крысы сбились в кучу на бревнах, не осмеливаясь, куда либо прыгать. Они так страшно визжали, что я не услышал, как раздался очередной всплеск — столб воды и третья взлетела в воздух, подброшенная неумолимым убийцей! Оно уничтожало их, одну за другой, крысу за крысой… По мутной воде, еще минуту назад, имевшей спокойный, зеленоватый цвет, во все стороны расходились багровые пятна.

Осталось всего две, когда последние решились на отчаянный поступок. Они бросились в воду и поплыли к берегу, пытаясь пересечь водную гладь напрямик. Но ни той, ни другой, не суждено было его увидеть — существо, более всего походившее, на многократно увеличенного змея, но, с совсем не змеиной головой, стремительно настигло их и перерезало им путь. Мелькнул длинный хвост — подводный монстр имел длину около восьми метров! — и раздался хруст переломленного позвоночника. Последняя повернула назад, и теперь приближалась к нам — я и не думал, что крысы так быстро умеют плавать!

Щенок, не обращая внимания на то, что происходит в воде, продолжал меня тянуть. Я опомнился, и, подхватывая мешок, бросился по крышам к нашему берегу. Если с крысами еще можно было бороться, то с этим… Последняя из серых тварей поднырнула под наш вагон и затаилась где-то, меж переборок.

Зеленоватая тень молнией проплыла вдоль борта, и тоже скрылась в воде. Мы быстро перебегали с одного вагона на другой, потом на секцию, и остановились возле последнего препятствия — до кромки, где кончалась вода, было около десяти метров. В прошлый раз, мы шли тут по камням, но теперь, везде была только вода. И я не решался спускаться вниз, помня о том, кто рядом устроил столь жуткую охоту. Щенок прыгнул в воду, и стремительно поплыл к берегу — он не колебался. Я последовал за ним, решив, что тому монстру, сейчас, наверное, не до нас. Когда я выходил на берег, раздался всплеск за спиной. Я резко обернулся — это крыса, до того прятавшаяся в составе, тоже решила спастись на суше, и теперь устремилась вслед за нами.

Почти возле самого берега — ей оставалась лишь пара гребков! — над ней выросла уродливая голова монстра. Змея подбросила крысу над водой, поймала пастью, и мы увидели, как глотка чудовища раздулась, пропуская жертву в пищевод! Щенок гавкнул, дрожа от возбуждения. Змей повернул свою голову к нам. Я застыл, как изваяние, встретив взгляд его желтых, беспощадных глаз… Щенок ощетинился, сделал шаг назад, и заскулил от ужаса. В ответ, пасть раскрылась, показался длинный раздвоенный язык, с которого стекали густые капли крови, и мы услышали леденящее душу шипение. Клацнули зубы — у меня или у щенка? Монстр исчез в водах, махнув на прощание своим хвостом. Я сглотнул и вытер дрожащей рукой лоб. Вздумай, это создание выползти на берег, наши шансы были бы равны нулю. Щенок прислонился к моим ногам. Он тоже был до предела напуган — только везение не сделало нас участниками этой резни!

— Ну, вот и все, щеня… Больше я туда — ни ногой! И это — навсегда! Вот теперь, я понимаю, почему до сих пор мы не встречали этих тварей в нашем городе. Этот страж переправы никого не пропустит. Ни туда, ни сюда. И как только он не заметил нас? Видимо, эта образина, в это время где ни будь, переваривала свой обед. Похоже, крысы знали, что их может здесь ожидать — вот почему они медлили… Хорошо, что этот крокодил, вроде, только, водоплавающий — выползи оно на берег, нам с тобой точно… конец.

Мы шли домой, нервно оглядываясь на каждый шорох. Я не мог даже представить себе, прообраз какого зверя мог бы послужить для создания этого существа, словно вышедшего из мифов и легенд седой древности? Ну, свинорыл, ну — крысы — даже это было непонятно, но я мог отнести их за счет какой-то, невозможной мутации — но змей? Таких вот размеров? И сколько еще предстоит встретить нам, вот таких, возникших, словно ниоткуда и способных расправиться с нами одним ударом своего хвоста? Я представил себе силу и зубы монстра, и покачал головой — настоящий дракон!

Шкуры крыс, которые я тащил, провоняли настолько, что от запаха кружилась голова. Да и мы тоже пропитались этой зловонной водой… Я мечтал о бочке, в которой смогу выкупаться после всех этих передряг. Словно в ответ моим желаниям, собравшиеся наверху тучи, выдали что-то, вроде пристрелочного дождичка. Потом, собравшись с силами, стал падать дождь посерьезнее — и, наконец, настоящий ливень заставил нас искать убежище, так как идти под сплошной стеной воды было уже нельзя.

— Ты посмотри, какая встреча! Город нас отмывает, Черный!

Я криво усмехнулся, а щенок устало вильнул хвостом. Дождь хлестал с таким ожесточением, что капли, попадавшие на голую кожу, причиняли настоящую боль. После таких ударов оставались красноватые следы, и приходилось вжиматься под навес, стараясь не выставлять наружу ни рук, ни ног. Я смотрел на потоки воды и представлял, чтобы могло быть, затопи она город… Сколько бы ее не стало — она вся уходила под землю и, возможно, в провал на севере. Я уже давно там не был.

Это путешествие изменило многое, если не все, в нашей судьбе. Я выяснил, что жизнь, которую я так искал, существует везде. Но, вовсе не та, какую я себе представлял. Она была иной — суровой и безжалостной, дикой и чуждой тому миру, к которому я привык. Если я хотел выжить — я должен был научиться убивать. До сих пор это получалось неплохо… Но, этого мало — при этом придется очень постараться остаться в живых самому. И еще — я все равно не брошу своих поисков, с какими бы трудностями и опасностями, это не было сопряжено.

А дождь хлестал, заливая и руины, и землю, и все мои мысли были такими же тяжелыми и холодными, как эти нескончаемые капли…

* * *

Я поставил отметку на стене и отошел — черточек насчитывалось уже много.

Они обозначали дни, проведенные мной, после того, как я выбрался из подземелья метро. Более трех месяцев… Если учитывать, что, в какой-то момент, я мог сбиться со счета — во время болезни, или, неправильно начав наносить значки в самом начале — то, и того больше. За все это время, я ни разу не встретил, ни одного человека, хотя предпринимал неоднократные попытки, чтобы отыскать, хоть кого ни будь. Вместо людей встречались лишь звери — невиданные раньше и, далеко не безобидные. Не исследованными оставалась только две области — болота… и Провал. Одна мысль, о том, что мне предстоит спуститься на такую сумасшедшую глубину, вводила меня в трепет. Но я понимал, что если хочу удостовериться в том, что там никого нет, то должен это сделать. Спустится туда — в бездну. Искать, кого-либо, в болотах, было глупо.

Предприятие предстояло не из легких, и я всячески откладывал его, занимаясь устройством подвала и приведением в порядок всех секций, в которых мы обитали. Было понятно, что на этот раз мне придется идти одному.

— спускаться со щенком, было бы слишком затруднительно. Мне это казалось неосуществимым. Конечно, я мог бы обвязать его и опустить в таком виде — но, представив, как стану стравливать веревку с живым грузом с высоты более чем десятиэтажного дома, решил, что это утопия… Лучшее, что я мог придумать — так это оставить пса в подвале. По крайней мере, подвал останется под присмотром. Я мог оставить ему несколько открытых банок, а в дальнейшем — щенок прокормит себя сам, охотясь на мелких зверьков, которых в развалинах развелось предостаточно.

Наступившее тепло опять сменилось на холодный ветер севера, и мне, в который уже раз, пришлось облачиться в теплую одежду. Смены погоды происходили так быстро, что приспособиться к ним было невозможно. Многие языки пламени, ранее бившие из расщелин, угасли. Та же участь постигла и водяные гейзеры. Тот гейзер, находившийся недалеко от холма, где я набирал воду, уменьшился в размерах, стал заметно слабее и больше не был горячим.

Ожидая, что этот источник воды может иссякнуть, как и прочие, я наполнил обе бочки, а, заодно, и все пустые ведра. Если пропадет и ручей — с водой возникнут большие проблемы. В отличие от поверхности, в самом подвале слишком холодно не было. Отчасти, оттого, что он находился далеко от поверхности, а, в основном — потому что в отделенных от остальной части хранилища, жилых отсеках, я поддерживал постоянное горение очага. При этом, в тех комнатах, где были продукты, температура не превышала трех-четырех градусов — как раз, то, что и требовалось для их длительного хранения…

Мои запасы были все еще впечатляющими — наши, совместные со щенком, усилия, почти не убавили содержимого подвала. Я как раз перебирал банки, откладывая те, которые собирался взять с собой, как вдруг, мой пес вскочил и выбежал в лаз, заходясь в истошном лае. Сшибая все на своем пути, я выскочил вслед за ним. Привычка, и некоторый опыт прошлых дней, заставили меня на бегу захватить с собой лук и колчан со стрелами. Щенок стоял у самого выхода, не решаясь выйти совсем, и, зло оскалив пасть, смотрел наружу. Я отодвинул его в сторону, выглянул сам — и почувствовал такое же ошеломление, какое овладело собакой. Возле самого края ямы, в которую я иногда сбрасывал мусор, я увидел ворону — грязную, со слипшимися и частично разодранными перьями. Она взъерошила их, точь-в-точь, как вздыбливается шерсть у кошек, в минуты крайнего испуга, и громко каркнула.

Я остолбенело, смотрел на нее, не веря своим глазам. Да, это была ворона — но таких ворон я еще не видел! Но, удивляться, пусть даже и этому, не стал. Следовало ожидать, что когда ни будь, нечто подобное увидеть придется. Она была размером с большую овчарку! Крылья с серыми и черными подпалинами, черная и блестящая голова, внимательные и настороженные глазки-бусинки… Все знакомо, все привычно — только, все это, крайне больших размеров, и потому, пугающе и отвратительно.

— Вот значит, какие вы теперь стали…

Ворона каркнула, повернув ко мне голову так, будто у нее не было костей — почти на девяносто градусов. Одновременно она щелкнула клювом — это было, похоже, как если бы одним концом железа протянули по другому…

— Яра-а… — Крак!

Она дернула лапой. Я невольно посмотрел вниз. Они у нее заканчивались когтями, способными без особого труда, разорвать моего щенка на части.

Клюв вороны, был им под стать — тоже, очень большой, крепкий и слегка туповатый. Когда она ударила им по банке, я увидел, как от жести полетели клочья… Таким клювом не проблема раздробить даже самые толстые кости!

Она расправила крылья, словно собираясь улететь.

— Кра-а!

Щенок гавкнул на птицу, поднял шерсть на загривке и прижался ко мне. Да, этот враг был даже опаснее крысы. И, хоть на его счету уже была одна победа, но сейчас пес вел себя вполне разумно — он не бросался на ворону и не пытался на нее напасть, сознавая, что его шансы очень малы, в столкновении с этим монстром. Та, в свою очередь, тоже прекрасно это понимала и, не спеша, копалась в банках, пытаясь найти чем поживиться.

— Да, Черный… Нарвались бы мы на стаю таких, в поле — и костей наших не собрать. Крысы не в радость, а эти — не лучше. Одна она, или нет?

Она восседала на краю ямы, очень мрачная и нахохленная, будто на нее, только что, вылили ушат холодной воды. Ее черный глаз неотрывно следил за нами, фиксируя каждое наше движение. Мне было не по себе. Привыкнув к этим птицам, в изобилии водившимся в городе, я с трудом узнавал в ней ту же самую породу — а, тем не менее, это было именно так! И опять, ее величина не давала сомнений в том, что пропитание она ищет не только на помойках… Она не порывалась улетать, а щенок, видя, что я не приветствую его устремления облаять громадную птицу, стал делать вид, что она его вовсе не интересует. Хотя, по его настороженным глазам, я видел, что соседство с такой летающей крепостью, ему совсем не по душе. То же испытывал и я сам. Величина ворона делала его опасным. Монстр переступил с лапы на лапу — комья земли посыпались в яму, а я представил себе, как эти когти вонзаются в тело! Попадись ему со спины — и повернуться не успеешь!

Одного удара этим клювом будет достаточно, чтобы проломить голову насквозь. А когти способны разодрать ребра с такой же легкостью, как это можно было бы сделать с помощью топора.

Он начал мне надоедать. Ворон, кажется, вовсе не собирался улетать — он засунул голову под крыло, и так замер. Но, из-под глянцевитых, отблескивающих антрацитом, перьев, выглядывал внимательный глаз. Взор птицы был холодный и выжидающий. У меня стала подниматься к ней неприязнь.

Птица, что бы с ней не стало, не могла не запомнить, что означает собой булыжник, запущенный умелой рукой. Сделав движение, будто поднимаю камень, я резко выпрямился. Ворон тотчас сорвался с места и поднялся вверх. Он не издал ни звука. Птица совершила облет вокруг холма, и, махая крыльями, отчего даже на земле начали подлетать ввысь мелкие щепки и мусор — устремилась в сторону далекого провала — на север.

Что-то в этом было… Но что? Не означало ли это, что там у него была пожива? А если была, то какая? Чем могла питаться такая большая птица?

Если ее заинтересовала наша помойка — то, какая могла оказаться там?

Они вернулись на утро следующего дня. Три птицы, такие же большие, как и вчерашняя. Они долго кружили в небе и все чего-то ожидали. Мне сразу показалось, что их поведение не предвещает ничего хорошего. Я помрачнел — одним своим присутствием, они давили на нервы, вынуждая меня сидеть в подвале, вместо того, чтобы тренировался в стрельбе из лука, или заготавливать дрова. Ведь не исключено, что они только и ждут, когда кто ни будь из нас, окажется на открытом месте — чтобы напасть. А то, что они не улетят просто так, было понятно — пустые банки, на мусорке, этих прожорливых, и крайне опасных созданий, никак не устраивали.

Но и свалка привлекала птиц не меньше, чем возможная добыча. Одна из ворон спикировала вниз и, деловито заработала клювом. Грохот от ударов был такой, будто били отбойным молотком. Мне это надоело… Камень, брошенный в ворону, попал прямо в клюв. Птица подпрыгнула, возмущенно каркнула и сразу сорвалась с места. Наверху, присоединившись к своим собратьям, она шумно выражала свое негодование, и вскоре они улетели прочь. Проводив их взглядом, я с облегчением вышел и стал заниматься привычным делом — дровами. Сколько бы я их не натаскивал внутрь, кончались они так же быстро. А мне не хотелось, по возвращении из похода, будучи усталым, оказаться перед перспективой искать топливо. Пес увязался за мной, но, когда я возвращался с охапкой в подвал, остался наверху. Я складывал дрова в поленницу, как вдруг услышал ожесточенный лай и последовавший, сразу после него, жалобный визг. Кто-то напал на моего щенка! Отбросив полено, я подхватил стоящее возле выхода копье и выскочил из лаза. Возле валуна, под которым Черный облюбовал себе место для наблюдения за окрестностями, кипел настоящий бой. Щенок, уворачивался от двух громадных птиц, и, ежесекундно рискуя нарваться под удар тяжелого клюва, бесстрашно нападал, и вновь отскакивал под защиту камня, достать из-под которого вороны его не могли.

Они громко каркали, увлеченные своим делом, и, казалось, совершенно позабыли про то, что у пса может найтись защитник. Но, едва, я поднял руку, намереваясь метнуть копье в одну из тварей, как что-то с шумом свалилось на меня сверху. Лишь благодаря своей реакции, я успел пригнуться и избегнуть удара. Клюв птицы проскочил мимо и высек искры из крошек бетона.

— Ах ты, зараза!

Я ударил ее ногой в бок. Ворона упала, но сразу поднялась, намереваясь снова долбануть меня клювом. Хитрющие птицы рассчитали верно — пока две приканчивали более легкую добычу, третья караулила выход… Несколько сантиметров правее — и моя голова, была бы раскроена надвое… Я направил копье прямо в отливающую синевой грудь. Лезвие чиркнуло по перьям и ушло в сторону. Ворона резво отпрыгнула назад и сразу поднялась в воздух. Те две, которые сильными лапами подрывали землю возле камня, под которым огрызался щенок, сразу заметили, что происходит, и, быстро разбежавшись, тоже поднялись в воздух. Брошенное вслед копье выбило несколько перьев их хвоста одной из них. Они кружили над холмом, время от времени, громко галдя и делая вид, что спускаются поближе. Следя за хищными птицами, я подобрал копье и приблизился к валуну.

— Вылазь, щеня… Пока отбились.

Щенок ткнулся мордой в ладонь и сразу заскулил — видимо, эти пожиратели падали все же задели его. По черной шерсти сочились капельки крови. Щенок прихрамывал и, прижимаясь ко мне, торопился в подвал, под его надежные своды. Внизу я осмотрел пса — ничего серьезного, но в одном месте, на задней лапе, теперь останется отметина на всю его собачью жизнь — клювом ли, лапой, одна из ворон зацепила кожу и стянула целый клок, оголив мясо.

Щенок жаловался мне на коварное нападение, иногда взлаивая особенно громко, если я неосторожным движением причинял ему боль. Но перебинтовать его было необходимо. Так я и поступил, после того, как промыл рану марганцовкой, растворенной в ведре. Другого лекарства у меня не было, или я просто не знал, какую из имеющихся мазей следует применять в таком случае — для собаки. Покончив с перевязкой, я взял лук и осторожно приблизился к выходу. Птицы могли спуститься и затаиться рядом, ожидая, пока из лаза кто ни будь появится. Но они, действительно, улетели. Может быть, урок пошел впрок, и они не захотели больше рисковать… Или им сверху увиделась иная добыча, не способная дать отпор.

Вечером, готовясь спать, я сидел возле очага и думал: — Вороны прилетели с севера. Оттуда, куда я собирался пойти. Следовало ли из этого, что там, условия для жизни более благоприятны для них, и, если да, то чем? Не может ли быть так, что птицы кормятся возле таких же отбросов, такой же свалки, которую я устроил в яме? Если так, то это могло означать одно — там есть кто-то, кто эту свалку устроил! Люди! Хотя, все это могло оказаться просто фантазией — и эти летающие чудовища, просто рыщут по всему городу в поисках пропитания, попутно истребляя всех, кто меньше и слабее. В развалинах сейчас хватало еды — по крайней мере, для них, если они научились охотиться. Это получалось у щенка и, тем более, могло получиться у взрослых, пернатых разбойниц. Но ведь они дважды улетали именно на север? В первый раз, это сделала вчерашняя, сегодня — все три. Даже если есть хоть малейшая надежда, ее следовало проверить! Это был еще один довод в пользу разведки провала, и, как я не откладывал поход, выбора у меня не оставалось. Но исчезло чувство какой-то бессмысленности — появление воронов, вселяло уверенность в том, что она окажется удачной!

На другой день, я поднялся на вершину своего холма, и терпеливо ждал, пока далеко на горизонте не увидел три черные точки. Они быстро приближались, и, каркая над моей головой, все вместе спустились к яме. Я напрягся — они вновь могли попытаться напасть. Но, или то, что я, на этот раз, был вооружен, или вчерашняя стычка подействовала… или, это были вообще, не те птицы — но эта троица вела себя достаточно миролюбиво. Птицы долго шумели внизу, пока я не решил их поторопить. Я сбросил в яму увесистый камень, и они, каркая хриплыми глотками от испуга, быстро поднялись наверх. На этот раз, они улетели в противоположном направлении, туда, где раньше было русло реки. В какой-то момент я потерял их из виду, — они слились, с нависшими над городом, облаками. Им было легче — они могли преодолевать расстояния, куда более значительные, чем я, путешествуя по земле.

Позавидовав их возможности летать, я спустился в подвал. Птицы прилетели с севера. Туда же предстояло отправиться и мне.

— Ну, что, Черный? Остаешься один.

Пес, словно понимая, о чем идет речь, тихо заскулил.

— Нет, не проси… Я там не смогу пройти с тобой. Да и здесь, надо все охранять. А кто, как не ты, на это лучше всех способен?

Я вскрыл несколько банок с консервами, налил два полных ведра воды из бочки, и присел на дорожку. Что-то подсказывало мне, что этот поход не будет похож на прежние наши вылазки. Какое-то предчувствие свербило, не давая сосредоточится и подумать — все ли я приготовил для пса, все ли взял с собой, что могло понадобиться в дороге? Я мотнул головой:

— Ну, ладно. Еда в миске, вода рядом. Спи да ешь — что еще надо? Да меня жди… Будешь ждать, щеня?

Щенок гавкнул обиженно и забился в угол, между ящиками. Я проделал в дверце дыру, закрыл ее куском одеяла — пес должен был иметь возможность покинуть подвал, когда ему понадобится. За то, что он увяжется за мной, я не беспокоился — за прошедшее время, он ни разу не посмел ослушаться моих приказов, и теперь выполнил бы все так, как он него требовалось.

Я проверил оружие — лук, стрелы, два ножа — один на поясе, второй подвязал в ножнах к колену, на пример подводных пловцов. Починенное копье — я изготовил новую рукоять, и топор, пришлось оставить — лишняя тяжесть. Да и спускаться с ними было несподручно. А ведь мне предстояло еще нести и очень большой запас веревок — на всю глубину спуска. Разумеется, я брал с собой и меч — он как раз мог пригодиться в сложной ситуации. Я разложил на полу все канаты, которые так усердно плел из разрезанных на полоски одеял и ковров, добавил к ним, уже имеющиеся, веревки, из тех, что нашел, блуждая по развалинам — в общей сложности, набралось почти на шестьдесят метров. Они были обязаны выдержать мой вес — в противном случае, последнее, что бы я увидел, так это черную стену самого провала, во время моего полета…

Эти мысли бродили в моей голове, а руки механически проверяли крепость узлов и связок, перебирали наконечники стрел и укладывали в мешок запасную обувь. Этот поход был сложнее всех предыдущих, и подготовиться к нему следовало со всей тщательностью. Работа заняла весь день. Под конец, устав, я прилег на свою постель…

Черный, тихо поскуливая, подполз к моему ложу. Я опустил вниз руку, и он ткнулся влажным, холодным носом в ладонь.

— Чувствуешь?

Он лизнул мне пальцы и тихо гавкнул.

— Чувствуешь… Нет, не проси. Ты ранен, а мне надо передвигаться быстро.

Да и не могу я тебя с собой взять, объяснял уже. Правда, ты все равно ничего не понял… Ну не могу! И не скули.

Щенок жалобно завыл.

— Уймись, Черный! Сказано — нельзя! Все, разговор окончен. Ты остаешься. И вообще, я бы охотно поменялся с тобой местами… чего проще, сиди тут, да банки очищай от каши. А мне топать по камням да обрывам, а потом еще лезть, неизвестно куда… И зачем. Пес вздохнул, слегка сжал мне руку зубами — я сразу ощутил, какие у него мощные клыки! — и улегся прямо на бетон, возле моей постели.

— Э, нет! Ступай к себе! Ты так шумно сопишь, что я из-за тебя спать не смогу! И не делай вид, что жутко страдаешь! Там у тебя теплая подстилка — два ковра ручной работы. Знал бы кто — удавился от жадности! Вот там и спи. А здесь нечего крутиться — все равно прогоню!

Он демонстративно повернулся ко мне задом, махнул хвостом и ушел. Или я понемногу начинаю сходить с ума, или, этот пес еще задаст мне еще немало загадок, на которые не существует ответов. Как можно понимать, что я говорю? А весь вид этого — уже не очень-то и маленького пса — говорил о том, что он понимает… По глазам, что ли?

Я лежал и представлял себе предстоящее путешествие. Оно могло оказаться самым опасным, из тех, что мне приходилось делать. Один только спуск, в пропасть, чего стоил! А ведь кроме него, надо было тщательно обойти всю доступную территорию обрушившейся части города, найти то место, куда улетали птицы — и вернуться назад. Причем, вернуться без единой царапины — иначе, путь наверх мне будет отрезан! Раненый, я не смогу подняться на такую высоту… А щенок, который мог бы мне помочь в трудную минуту, должен, тем не менее, остаться здесь…

Переход по руинам отнял три дня. Ничего особенного в это время не происходило, если не считать появления все той же известной троицы в небе.

— стая направлялась куда-то, к юго-востоку. Там простирались необозримое пространства болот и желтой земли, и я подумал, что птицы теперь рассчитывают на поживу в той местности. Не исключено, что их расчеты могли оказаться верными. Если в городе водились мелкие зверьки, которых ловил и с удовольствием поедал щенок, то, почему бы, подобному не появиться и там?

Вороны заметили меня, покружились, но, оценив, что я находился среди нагромождения плит и расщелин, в которых легко можно затеряться при нападении, не стали снижаться, и улетели прочь. Я все ближе и ближе подходил к обрыву…

На этот раз я несколько свернул к северо-западу — туда, где русло бывшей реки обрывалось вместе со стеной земли. Мне казалось, что именно там, спуск будет менее высоким, чем в других местах. Расчет оказался верным — время и постоянные обрушения, сделали свое дело. Здесь, действительно, было намного ближе к той поверхности, которая ожидала меня ниже.

Предварительно обвязавшись веревкой, я лег на край, и стал смотреть.

Сейчас видимость была намного лучше, чем тогда, когда я появился здесь впервые. Я мог увидеть весь район, ушедший в пропасть — если иметь в виду сам город. Он тянулся достаточно далеко во все стороны, но был заметно больше к западу — там края города терялись в дымке. На восточной части находился темный массив — лес. Где-то, возле него, выросла настоящая гора.

— это земля, вымываемая водами болота, проваливалась вниз. Там образовывался своеобразный подъем, по которому, со временем, можно будет вылезти наверх. Можно было попробовать пройти там и сейчас, но я опасался идти по болоту. Если монстры, подобные тому, которое так лихо расправилось с крысами, водятся и в нем — то далеко мне уйти не удастся…

Мне пришла в голову мысль… Когда вороны вернутся — лишь бы это было засветло — то они вновь пролетят надо мной, только в обратном направлении.

Тогда я увижу, куда они улетают там, внизу, в раскинувшийся подо мной город.

Так и случилось. Только ждать птиц пришлось так долго, что я уже начал считать, что они не вернутся сегодня вообще, или же, давно пролетели мимо, где ни будь восточнее, а я их просто не заметил.

Хлопанье крыльев послышалось внезапно. Я осторожно выглянул из расщелины — все три птицы, одна за другой, спустились вниз недалеко от моего убежища и спикировали, на виднеющийся вдали холм. Нижний город был разрушен не менее сильно, чем верхнее плато — и подобных холмов там хватало в избытке.

Темные точки покружились над холмом, и, так и не найдя себе места, пропали, улетев еще дальше, на север. Там проблескивала грязно-желтая гладь нескольких озер, видимо, они обитали именно там. Далеко…

Я смотрел на этот мир и думал… Сейчас, реши я вернуться — до дома почти три дня. Но что меня ждало в подвале? Пес, ставший мне другом — и все же, он не мог собой заменить человека. Запасы продуктов, которых могло хватить на долгие годы. Спокойствие… и тоска.

А я устал. Устал от этой непонятной борьбы, от своих мыслей, от неизвестности и непонимания того, что я видел. Если и здесь меня постигнет неудача, то стоит ли тогда жить? Видеть, как постепенно, крысы завоевывают землю, как пернатые превращаются в летающих драконов… И, как сходит с ума, последний из людей. Нет, мысли о самоубийстве не посещали мою голову.

— все было гораздо проще и хуже. Приняв такое решение, я, по крайней мере, знал бы что делать — броситься на меч или спрыгнуть вниз, с этой скалы — чего проще? Но я был сделан из иного материала — поколения моих предков выжили в минувших веках, и я, их потомок, не получив от них в наследство ни имени, ни богатства, обладал одним, но ценным даром — умением не сдаваться. Никогда, никому и ни при каких обстоятельствах! И, прежде всего.

— самому себе!

Я стоял у края, а руки механически разматывали скатку каната. Узел, второй, третий — веревки было слишком мало, чтобы свить лестницу. При спуске и подъеме мне придется напрячь все мускулы, чтобы не сорваться вниз. Эти узлы помогут удержаться. Два месяца назад, я бы не смог надеяться на свои силы — такой подвиг был бы просто невозможен. А теперь, пройдя столько кругов ада, замерзая под ливнями и жарясь в огне, я закалился настолько, что некоторые, попадавшиеся мне куски арматуры, шутки ради сгибал вдвое… Это я-то, который раньше не мог и штангу толком поднять в спортивном зале! Очень давно я занимался спором — но с тех пор прошло так много времени, что это казалось чем-то из другой жизни. С тех пор я не намного преуспел в физической форме. И вот, все изменилось — мышцы налились, и стали как каменные, в руках появилась недюжинная мощь. Я мог пройти без остановки от рассвета и до заката — и это, в условиях, когда под ногами творилось неизвестно что, и порой, шагу нельзя было сделать, чтобы не превратить его в прыжок. Да, я был готов спуститься. Мои физические возможности мне это позволяли. Что-то, едва не превратившее меня в зверя, оставило на память и необъяснимое чувство предвидения опасности, и эту силу…

Наступал вечер, еще пара часов — и небо слегка потемнеет. Это не играло большой роли — все равно, было хорошо видно, но я уже устал и решил заняться спуском утром. Только нужно было успеть это сделать до появления воронов… Теперь я уже жалел, что не попытался их убить. Если птицы застанут меня, висящим на веревке, то реакция этих пернатых чудищ будет очень даже предсказуемой…

Я проснулся около пяти часов утра. Все было приготовлено. Бросив еще раз взгляд, на простирающиеся внизу катакомбы, я подумал: — Знали бы мои друзья-знакомые, на что мне приходится идти, в поисках себе подобных! Мне, у кого боязнь высоты была просто патологической… Но иной дороги в провал не существовало. И, что бы я не встретил, что бы не нашел там, на дне, узнать это, я мог только оказавшись внизу.

Все канаты были связаны между собой, за пояс заткнуты еще одна пара перчаток — на случай, если протрутся первые. Увы, я не имел возможности просто отталкиваться от стены, как это делают настоящие альпинисты — для этого нужно было обладать настоящим снаряжением. Да и подъем, потом, по гладкому концу, был бы просто неосуществим. Через каждые шестьдесят-семьдесят сантиметров, веревка перетягивалась узлом — чтобы руки не скользили, и имелась возможность спускаться, придерживаясь за узлы ногами. Я еще раз посмотрел на место, выбранное мной для спуска — самое близкое к поверхности той земли, как мне казалось. Наверное, здесь было не меньше сорока метров. И решился…

В том, что спуск будет нелегким, я убедился через пару метров, после того, как перекинул ногу вниз. Пот лил с меня градом, спину оттягивал мешок со всем моим снаряжением, и я сквозь зубы сам себя ругал, за то, что не догадался спустить его на веревке заранее. Правда, как бы мне это удалось?

Обрыв на самом деле имел почти сорок метров — меньше, чем где либо еще.

Почти отвесная, не имеющая за что выступов, стена маячила у меня перед глазами. Я видел, как была опасна моя задача — в любой момент, от нее мог отвалиться пласт, или большой кусок, и сорвать меня с веревки. Кое-где, следы таких падений виднелись на земле, внизу. Было странно видеть, как земля, словно слоеный пирог, меняется по мере погружения. Вначале это была смешанная со всяким мусором часть, примерно около трех-четырех метров, потом она начинала светлеть — это была глина. Потом еще светлее — я коснулся, и под пальцами оказались крупинки песка. Далее опять шла глина, но гораздо темнее первого слоя. Потом вообще не понятно что — все закаменело и застыло, а я уже настолько устал, что перестал обращать на это внимание. Когда мои ноги уперлись в землю, я рухнул вниз, и просидел так не менее получаса, прежде чем решил, что в состоянии продолжить путь.

Предстояло еще привязать конец веревки — чтобы его не унесло ветром, и не зацепило, где ни будь, на высоте. Достаточно оказаться ему на пару метров выше — и о возвращении пришлось бы забыть. Я бросил взгляд наверх. Отсюда казалось невероятным, то, что я совершил… Вздохнув — еще предстояло повторить все в обратном направлении! — я повернулся лицом к городу.

Впереди лежала неизвестная мне территория. Вполне возможно, я мог встретить на ней перерожденных чудовищ, а может — людей. В первом случае я был готов, во втором… Я уже не знал, какой будет эта встреча — в радость, или в горе, для кого ни будь, из нас. Если я найду группу сумасшедших, погибающих от голода и болезней, потерявших человеческий облик — смогу ли подойти к ним, а не убежать? И кем буду для них я сам?

Я бродил уже два дня. Здесь все было похоже, на то, что встречалось мне раньше, у себя, но имело и некоторые отличия — было больше сохранившихся домов, не так ужасно выглядели развалины — хотя, это было, только иллюзией.

— просто, в тех руинах, среди которых пришлось мне жить, почти не осталось целых стен. Обрыв, по которому я спустился, остался далеко позади. Темная линия провала, оба края которого терялись в тумане, большой дугой тянулась с запада на восток. Может быть, этот изгиб продолжался и дальше, на многие сотни километров, но я этого не знал. Хорошо было уже и то, что мне посчастливилось найти самую нижнюю его часть — возле русла реки. Там грязная вода стекала по размытому склону, превращая все в округе в стоячие лужи. Я сразу поспешил отойти от них подальше — воде я больше не доверял.

Один раз появились темные силуэты воронов — на фоне более бледного неба они выглядели, как исчадия ада. Как назло, я оказался на плоской равнине — видимо, в бывшем парке — и был вынужден, притворится бревном, упав в мокрую жижу. Проводив их вдаль, я с омерзением сбросил с себя одежду — запах стоячей воды едва не задушил меня, впитавшись, казалось под черепную коробку. Но другого выхода не было — умные и наглые птицы втроем справились бы со мной без проблем. Лишь бы не пострадал щенок, оставленный в убежище…

Вскоре я добрался и до далеких озер. Птицы не зря выбрали себе пристанище именно здесь — что-то должно было их привлекать. Такие размеры требовали большого количества пищи, а я пока не встречал ничего, что могло послужить этим всеядным тварям, в качестве таковой. Если они питались трупами — что вероятно, так и было — то это могло иметь место раньше, но не теперь.

Постоянно падающий с небес пепел скрыл и сравнял все, не только от моих глаз. Да и сколь не велико было число погибших — они не могли сохраняться, нетленными, так долго. Те, которые попадались мне, уже полностью разложились, вынуждая обходить при встрече стороной. Да, здесь было значительно теплее, чем у меня, а ведь и наверху от земли шло сильное тепло. Следовательно, процесс гниения — другого слова найти было трудно — проходил быстрее. Выходило, что для того, чтобы прокормиться, воронам нужно было либо охотиться, либо отыскивать себе еду по соседству с людьми.

Хотя, вряд ли, человеческие отбросы, смогли бы удовлетворить аппетит этих гигантов.

Дорогу мне преградила крыса. Опешившая от неожиданности, серо-бурая тварь подпрыгнула на месте, и бросилась наутек, несмотря на свои размеры.

Видимо, первобытный страх перед человеком был в ней еще очень силен…

Если только она не отправилась за подмогой. В таком случае, мне могло стать очень несладко уже в ближайшие часы. А то и меньше! Я начал искать подходящее место для схватки. Страха не было — после кровопролитного сражения в хранилище, я перестал бояться, чего бы то ни было, полностью уверившись в своих силах. Раньше такого не было. Но раньше многого не было и не могло быть. Те резервы, тот, вложенный предками, дар побеждать — иначе бы мой род пресекся давным-давно — проявился именно сейчас. Если бы мне сказали, что я буду способен задушить волка голыми руками, или, сломать шею человеку — я бы посмотрел на говорившего, как на идиота. Но — это три месяца назад. Ни волку, ни человеку — если его намерения враждебны.

— я бы не советовал переходить мне дорогу теперь. После того, как я испытал упоение от битвы… Да, это было именно так — хоть я и сам пока этого не понимал. После того, как я развесил в подвале шкуры этих переродившихся зверей, а клыки и когти нанизал на шнурок и подвесил над изголовьем — страх пропал совсем. И, как бы дико это не звучало — мне понравилось убивать…

Возвышенность, на которой мне удобно было сдержать атаку больших крыс, я заметил неподалеку. Со всех сторон доступ к ней был прегражден широко разлившейся водой, а единственный подход пролегал по скользким, вповалку лежащим плитам. Это исключало нападение стаей — но, автоматически, делало меня запертым в этой крепости, если бы крысы решили взять меня измором. Но не могли же эти бестии быть такими умными? Я решил не ждать их появления, и поспешил к убежищу. Придут крысы, или нет — а отдохнуть и поесть, осмотреться и выбрать дальнейшее направление, для продолжения путешествия, было необходимо.

Все таки крыса была не одна… Четыре зловещих тени показались среди обломков, почти сразу, едва я влез на самую верхнюю плиту. Я недобро усмехнулся — в этой местности, кажется, без приключений не обойтись… Они прыгали среди руин, очень быстро преодолевая все преграды, и так же дружно тормознули возле подъема. Нетерпение хищниц было так велико, что они сталкивали друг друга в воду, пытаясь прорваться первой на тропу, ведущую к вершине. Я выждал, пока это удастся самой напористой — вожака стаи следовало убрать в первую очередь! — и спустил тетиву. Стрелять пришлось с расстояния примерно в десять шагов, сверху вниз, цель хорошо просматривалась, и не могла никуда уклониться… Визг, глухой удар — крыса слетела с плиты и в агонии забилась в воде. Другие нерешительно остановились. Треньк! Следующая стрела пробила вторую крысу насквозь. Она сразу упала — видимо, мне удалось задеть сердце хищницы. У оставшихся началась паника. Они попытались повернуть обратно, при этом, та, которая была дальше от выхода, столкнула первую в воду. Я вложил третью стрелу…

Шелк! Последняя тварь забилась на земле, куда она успела спрыгнуть. Лишь одной, упавшей в воду, удалось избежать гибели — она быстрыми прыжками, вскидывая зад, умчалась в развалины. Преследовать ее было бессмысленно. Ни шкуры, ни клыки и когти зверей, меня не интересовали — тащить на себе подобную добычу, когда до подвала было так далеко, не было никакого резона. Кроме того, я еще не забыл, как тошнотворно воняют их шкуры… Но стрел было жалко. Достав нож, я начал спускаться, собираясь вырезать наконечники из убитых животных. Черная тень на секунду пронеслась по воде, и я, отреагировав мгновенно, спрятался обратно в убежище. Вороны — это были они — с карканьем спустились вниз и принялись рвать и сразу пожирать крыс, глотая кусками мясо своих извечных соперников в борьбе за существование. Я опять покачал головой — неужели на земле осталось только два вида живущих — и оба, по иронии судьбы, состоят из тех, кто предпочитает питаться отбросами и падалью… Но упускать такую возможность было нельзя! Еще одна стрела медленно легла на середину лука… и я опустил тетиву, так ее и не натянув. Насытившиеся вороны были менее опасны, чем голодные. Убей я одну — остальные успеют взлететь и убраться прочь. Зато потом, эти злопамятные твари, станут преследовать меня повсюду… Мне пришлось ждать около часа. После того, как они набили свое брюхо, каждая напилась воды из грязной лужи, там же где только что пировала. Все мои стрелы были испорчены безвозвратно — птицы так исступленно поедали добычу, что переломали мне все прутья. Какая-то из них умудрилась проглотить и наконечник, и я пожелал ей несварение желудка…

Два других, окровавленных, с торчащими из них обломками стрел, я промыл в воде и упрятал в мешок — таким добром разбрасываться не приходилось.

К концу подходил третий день. Не считая этих чудовищ, никто больше мне не попадался, а само их присутствие говорило о том, что это вряд ли возможно.

— и вороны, и крысы, могли истребить все живое в городе. Нужно было возвращаться. Там, где нашлось четыре крысы — там могут оказаться еще другие. И не всегда рядом найдется такое удобное место, с которого можно будет расстреливать их, как мишени на тренировке. Кроме того, хоть я и старался ограничивать себя, припасы были не безразмерными. А пробовать мясо этих тварей… Бррр!

Я стал подумывать о возвращении. Ничего примечательного больше не происходило. Все, что можно, я обошел. Следов пребывания человека не обнаружилось нигде. Оставалось только сходить на самую крайнюю точку — к тем озерам, которые я видел с кромки провала. До них было примерно полдня пути — не так уж и много, по сравнению с тем, сколько я бродил здесь с момента спуска.

Это было большое озеро. Посередине находился островок — не маленький, и высоко выступающий из воды. На нем было множество разрушенных зданий, а, в общей сложности, островок тянулся около полукилометра в длину, и, примерно, метров двести — в ширину. Со всех сторон он был окружен водой. Я равнодушно скользнул по нему взглядом — что интересного могло быть там, куда не так то просто было добраться? Но, в следующее мгновение сердце у меня сжалось — над островом, поднималась вверх, струйка черного, прерывистого дыма. Это могло оказаться что угодно — и все же, у меня появилось желание побывать там, и все увидеть самому.

Осматривая берег, я увидел несколько бревен, лежащих почти у кромки воды.

Сбивая их вместе и связывая в плот, я не переставал бросать взгляды на остров — дымок то пропадал, то вновь появлялся. Следовало найти весло, что-то, чем можно грести. Для этого сгодилась доска, которую я быстро обработал топориком. Грести было трудно — бревна, сырые сами по себе, почти полностью утопали в воде, и я, лишь с большим напряжением заставлял их двигаться вперед. Плавание отняло у меня не меньше часа — из-за средства передвижения. Будь это обычная лодка — я бы пересек расстояние за пять, от силы — десять минут.

Это точно был поселок — или, скорее, несколько улиц этой части города, которые оказались выше уровня затопившей все вокруг воды. В прошлом, обойти его можно было за полчаса — но сейчас, когда каждый шаг, каждое движение следовало рассчитывать, чтобы не упасть и не сломать случайно ногу, и не порезаться об торчащие отовсюду обломки — на это понадобилось часа четыре. Я начал успокаиваться — в самом деле, какие люди? Тем более на острове, где вообще трудно было как-то прожить. Ни попасть сюда, ни выбраться… Словно в насмешку — в конце одной из улиц, я вновь заметил белую струйку. Дорогу к нему преграждало нагромождение изломанных конструкций, в которых угадывались бывшие высоковольтные опоры. Внутри них находились остовы выгоревших дотла автомобилей, каркасы от магазинчиков, сделанных по принципу — трубы, сварка, тент — торговля! Продираться сквозь них, рискуя в клочья изодрать куртку, и без того уже пострадавшую при спуске на канатах, я не стал. Но, чтобы выйти к источнику дыма, следовало вернуться обратно к берегу, и попытаться зайти с другой стороны. Так я и сделал. Уже не думая ни о чем, почти механически, я продолжал идти, и лишь старался не наступать на острые грани торчащих из земли стекол или кусков железа. И снова, уже привычное чутье, подсказало мне, что обступающие меня нагромождения разрушенных зданий и стен, не так безобидны, как это могло показаться вначале… Я напрягся, не сводя взгляда руин. Опасность была — об этом говорило во мне все — но какая? Мне очень не нравились эти смутные предчувствия, на которые я не мог знать ответа. И, тем не менее, не доверять своим ощущениям, я не имел права — они меня никогда не подводили!

… Я упал быстрее, чем молния вонзается в землю! Уже на лету, немыслимым образом извернувшись, я умудрился выпустить из натянутого лука стрелу.

Хриплое карканье послужило мне ответом! Черная, летающая тварь, все-таки меня достала! Раздраженная неудачей, застать меня врасплох молчаливым нападением сверху и сзади, ворона теперь кружила в воздухе и следила, выжидая время для следующего нападения. От моей стрелы она почти не пострадала — та лишь чиркнула ее по оперению, не принеся большого вреда.

Птица пока была одна — но, могли появиться ее подруги — а против троих я бы долго не продержался. Ворона резко метнулась вниз, и, в бреющем полете, попробовала достать меня своими когтями. Будь это настоящая, хищная птица.

— вроде сокола или ястреба — та бы не промахнулась. Они еще только учились убивать — но и эта, едва не распорола мне когтями ногу. Лишь взмах лука отпугнул ее, заставив чуть изменить траекторию. Я так неудачно упал, что оказался зажат меж двух блоков. Попытайся я подняться — пришлось бы подставить голову и спину под клюв. Но и отражать ее атаки, в таком положении, я тоже не мог — мой меч, оказался, сдвинут, и я не мог его вытащить.

— Ну, дрянь! — сквозь зубы прошипел я. — Ладно…

Ворона, вновь бросилась в атаку. Она выпустила лапы с чудовищными когтями вперед — зрелище, не для слабонервных! Каждая из ее лап толщиной превосходила мою руку, а каждый загнутый коготь был не меньше, чем у того.

"Свинорыла". Теперь я увидел, почему они с такой легкостью разорвали крыс в считанные секунды… Клац! Клюв высек искры из камня в нескольких сантиметрах от моего лица! Одна лапа вонзилась в землю, а второй она ударила меня в инстинктивно сжатую для защиты руку. Мне показалось, что запястье попало в стальные тиски! Ворона ухватилась всеми тремя когтями, и дернулась вверх. Рывок был такой, что я охнул от боли — она чуть было не вырвала мне плечо! И тогда, на смену растерянности от наглого нападения, пришла настоящая ярость, все застилающая багровым светом. Я зарычал, не хуже своего приятеля, выхватил свободной рукой нож и по рукоять вбил его в крепчайшую броню перьев. Хватка ослабла — птица пошатнулась и отпрыгнула назад. В воздухе встретились ее вторая лапа и нож, который я выхватил из раны! Лезвие пробило загрубевшую подошву с сухим треском — как прорывается шкура, натянутая на барабане. Но силы, и желания жить, у этой летучей гадины, было не меньше, чем у меня! Двумя ударами крыльев она швырнула меня обратно на спину, а следующим взмахом сумела оторвать себя и подняться в небо. Раненую лапу птица слегка опустила вниз, а удар в туловище, похоже, вообще не заметила — хотя я считал его более серьезным!

Продолжать свои попытки разделаться со мной она не спешила и даже отлетела немного поодаль. Я приподнялся на колено, достал стрелу и прицелился.

Ворона сразу поднялась выше — эти птицы всегда хорошо соображали, и быстро запоминали, откуда следует ждать неприятностей! Ворона глухо каркнула, хлопнула крыльями, и, слегка заваливаясь на одну сторону, стала улетать прочь. Но теперь я не был настроен, отпустить своего врага просто так!

Там, где была одна, могли появиться и другие — и в том случае возвращение их всех вместе, да еще в тот момент, когда мне придется пересекать это озеро на бревнах… Я спустил тетиву. Ворона дернулась, будто получила удар дубиной по голове. Стрела догнала ее, и глубоко ушла сквозь темное оперенье. Она недоуменно и хрипло заорала, и начала падать прямо в воду.

Она приземлилась с шумом и плеском и начала отчаянно биться — силы оставляли птицу, она тонула. Прошло около минуты — ее кровь смешалась с темной водой — и вдруг резкий хлопок, клекот ужаса — и все стихло. О громадной птице, всего секунду назад пытающейся плыть, напоминали только круги, расходящиеся по воде. Я даже не понял, что это было… Достаточно и того, что это проглотило птицу — или утащило ее под воду, с такой быстротой, что мой беспрепятственный заплыв на бревнах, показался мне верхом безумства! Подступы к острову охранялись более чем хорошо… Я осмотрел руку. Монстр разодрал мне рукав, но ничего серьезного не причинил. На коже остались лишь синие следы, а между ухом и шеей — свежая царапина. Не потерпев поражения в битве, я проиграл его в нервах — от запоздалого страха, дрожали руки и мелко-мелко стучали зубы…

А, кроме того, я оказался пленником этого острова, на который меня завлекло мое любопытство. То, что так молниеносно разделалось с птицей, было более чем серьезно. Больше мне ничего не хотелось. Вернуться к себе, в свой подвал — и чем скорее, тем лучше. Хватит с меня этих кошмаров, где каждый неверный шаг означал или гибель, или увечье. Но возвращение пришлось отложить на другой день. Вряд ли на острове водились крупные хищники, вроде крыс — я мог не бояться предстоящей ночевки. А вот переправа на бревнах, после того, что я увидел, вовсе не прельщала.

Хочешь, не хочешь — а придется строить что-то, более устойчивое.

Но прежде необходимо было найти безопасный ночлег и поесть — хотя, после всех испытаний сегодняшнего дня, я как-то потерял аппетит… Как назло, ничего подходящего для ночлега поблизости не имелось. На всякий случай, я решил отойти от берега — мало ли, какому еще зверю, захочется проверить, какой я на вкус? Где-то в километре отсюда, мне попался на глаза, присыпанный землей, домик. Он мог послужить пристанищем на эту ночь. Но до него еще следовало дойти. В пылу сражения с гигантской птицей я запутался, откуда пришел. Для того чтобы определиться, следовало найти точку повыше.

Подходящее возвышение было неподалеку, практически рядом. Это был естественный холм — не остатки здания, а настоящая сопка, образованная природой еще задолго до катастрофы. Хотя, сейчас ни в чем нельзя было быть уверенным до конца — мне попадались порой такие чудеса, которые никак не могли быть в прошлом — и хватило всего двух месяцев, чтобы к ним привыкнуть. Было очевидно, что мне предстоит увидеть еще немало диковинок, разгадки на которые найдут лишь мои потомки. Хотя, какие потомки?

Размышляя, таким образом, я понемногу поднимался на холм, не забывая оставаться все время наготове — хватит и одного нападения. Под ногами попадались булыжники, чахлые кустики, ссохшаяся трава и пожухлые листья.

Здесь было не так, как в степи, где уже явно начинала зарождаться новая жизнь. Здесь же все только начиналось. Высота сопки была порядочной — отсюда было видно все озеро, окружающее островок кольцом. Я покачал головой — как можно было так глупо рисковать? И на чем теперь с этого островка выбираться?

Через минуту я забыл обо всем! Метрах в ста, от холма, в южной части острова, в небо поднимался столб чистого, белого дыма. Так не мог гореть газ или мазут, так горели только дрова! Он взлетал ввысь совсем тоненькой струйкой, и быстро растворялся среди белесых, нахохлившихся туч и облаков.

Это мог оказаться пар от горячего источника, тлеющие угли, в каком ни будь провале… Но мне, почему-то, сразу показалась, что этот дым — дело рук человека. Спустившись с холма бегом, спотыкаясь об камни и куски бетона, я устремился в направлении источника дыма. Проскочив мимо каких-то стен, мимо завала из бревен, не сгоревших в пламени всеобщего пожара, я поднырнул под упершуюся торцом в землю, крышу. За ней открылась площадка, примерно около двадцати метров в диаметре.

Это был костер! Огонь почти потух, доедая неровные обломки досок и полусырых веток, и вскоре мог совсем угаснуть. В нескольких шагах от него, грудой лежали куски от мебели, остатки деревянных полов, треснувшая оконная рама… Это все предназначалось для огня, и не могло появиться здесь само собой!

Над огнем, на согнутой железной перекладине, висела помятая и закопченная кастрюля, в которой что-то булькало и пузырилось. Это могли быть только люди! Волнение, овладевшее мной, стало таким сильным, что я был вынужден, остановиться и опереться обо что-то. Ноги подкашивались…

Послышался шорох. Я оторвал взгляд от костра и повернул голову в сторону, откуда исходил шум. Из темнеющего под кирпичной глыбой отверстия, чем-то сильно напоминающего мой лаз в подвал, выползало нечто бесформенное, тяжело дышащее, с сильным запахом давно не мытого тела. Оно выбралось наружу и встало в полный рост. Я замер…

Это был человек. Но в каком виде! С головы до пят в ободранном рубище. На непокрытой голове колтуном висели грязные космы волос. Одна нога была обута в рваный кроссовок без шнурка, другая — в армейский ботинок. Руки грязные до черноты, и такое же лицо, скрытое толстым слоем прилипшего жира и золы…

Он двинулся по направлению к костру. По трудно улавливаемой плавности движений, которых все же не смог скрыть этот безобразный наряд, я догадался, что это — женщина. Она нагнулась над висящей кастрюлей, помешала свое варево какой-то щепкой и присела рядом, отрешенно уставившись на угли…

Сбросив оцепенение, я сделал два шага к ней. На третьем она подняла голову и, увидев меня, вскочила на ноги. Казалось, у нее отсутствовали зрачки — настолько глаза женщины сливались с покрывшими лицо разводами грязи. Но, даже сквозь эту маску, я увидел в них вначале крайнее изумление, потом испуг, и, затем, ничем не прикрытый ужас. Она дико вскрикнула, сбила, ошпарившись при этом содержимым, кастрюлю, и бросилась бежать.

Я ошалело посмотрел ей вслед и, лишь когда она, неожиданно скрылась в развалинах, вышел из ступора и побежал следом. Но найти ее оказалось не так-то просто. Она затерялась среди этих разрушенных домов и гор перевернутой земли. Я долго и безуспешно кричал, искал, поднимался на вершины — женщина пропала, как мираж. Раздосадованный, более того — опечаленный такой встречей, понурив голову, я вернулся к потухшему костру.

Кастрюля валялась на боку, и ее, не очень приятно пахнувшая еда, смешалась с золой и землей. Похоже, что та, которая собиралась есть это дурно пахнувшее варево, скрылась надолго… У меня мелькнула слегка кощунственная, но здравая мысль — и, помнится, один раз подобная затея уже принесла свою пользу. Как ни жестоко это могло показаться со стороны — но ничего более подходящего в такой ситуации просто не находилось. Приманка!

Я достал топорик, нарубил из приготовленных дров несколько щепок, и развел новый костер. Потом мне пришла в голову идея — проверить, что находится в той норе, откуда выползла эта беглянка. Я присел возле отверстия. Мне в нос ударил такой невыносимый смрад, что я сразу отказался от проведения, какой бы то ни было, разведки. Не было понятно, откуда она брала воду — вокруг не встречалось ни единого ручейка. Возможно, она запасалась ею прямо из озера. Я присел на камень, вскрыл банку с тушенкой и придвинул ее к углям, дожидаясь, пока она нагреется.

Мне все стало ясно. На ее месте, я бы тоже бросился прочь. Невесть откуда взявшийся, на отрезанном от твердой поверхности, клочке земли, я был больше похож на дикаря, чем на цивилизованного человека, вооруженный, с большим и широким ножом, болтающимся на поясе — за кого могла она меня принять? Поневоле закричишь, даже, если очень ждешь и ищешь этой встречи…

От банки стал исходить дразнящий запах. Есть мне не хотелось — да и не для себя я это делал… Теперь оставалось только ждать. Так прошло несколько томительных минут — я уже подумал что все бесполезно… Послышался шорох.

Я замер… Она появилась как привидение, возникнув без единого звука, буквально из-под земли.

— Дай…

Это был скорее шепот, чем голос. Только по протянутой руке, да неотрывно глядящим на банку глазам, я понял, что она произнесла. Молча, стараясь не делать резких движений, я протянул ей банку. Она приняла ее обеими руками.

Пальцы дрожали, и банка тряслась в ладонях. С громадным напряжением — я видел, каких усилий ей стоило сдерживаться, чтобы не влезть в банку грязными пальцами — она подняла с земли первую попавшуюся щепку, и, невзирая на прилипшую к той сажу, зачерпнула содержимое жестянки. Мы оба молчали. Тишину нарушало лишь потрескивание вновь разгоревшегося костра, да судорожные, глотательные движения ее горла. Она выскоблила щепкой все, засунула туда палец и вытерла банку насухо. При этом она порезалась и отдернула руку обратно. И лишь тогда женщина опомнилась… Опустив банку на землю, она устремила на меня свой взгляд. Я вздрогнул — с такой болью и мукой они смотрели на меня! По впалым, землистым щекам побежали слезы. Все так же молча, она придвинулась ко мне. Я встал. Заскорузлыми, с обломанными ногтями, пальцами, она прикоснулась к моему лицу. Я еле сдержался, чтобы не отшатнутся. Она еще раз подняла руку и, внезапно обессилев, теряя сознание, стала опускаться к моим ногам.

Часть вторая. НАТА.

Ее звали Ната. И та, которую я принял за взрослую женщину, оказалась подростком, четырнадцати с лишним лет. И, постаревшей, еще на десять, после перенесенных ею, ужасов и испытаний — если смотреть в глаза… Ей повезло гораздо меньше, чем мне — крупным осколком, в день Катастрофы, ей попало в бок и, по-видимому, сломало пару ребер. Все зажило само собой, но, до сих пор, нагибаясь вниз, ей было трудно дышать. От голодной смерти ее спас, провалившийся в трещину, микроавтобус, одной из торговых фирм развозивших по домам сахар, муку и различные крупы. Именно он и находился под всяческим мусором, в той пещерке, откуда она появилась. Грузовик рухнул кабиной вниз, и все мешки хаотично свалились туда же, отчего в верхней части образовалось немного свободного места. Там Ната и жила, после того, как случайно набрела на это место, прячась, от сыплющихся с неба хлопьев. Где-то внизу, под мешками, хлюпала вода, и, самые нижние из них, гнили, распространяя тяжелый запах. Но, может быть, это были не только мешки — в кабине был и водитель. Ната это понимала, но, воспринимая все очень спокойно — как и я в первые дни — никуда не уходила. Она не отличалась многословностью. Не то, что ей было неприятно говорить со мной, напротив… Но, отвыкнув говорить, вообще, она в данный момент просто не находила слов. Их заменяли глаза — настолько выразительные и глубокие, что я понимал все, что она хотела мне передать.

Едва у нее подкосились колени, как я подхватил ее на руки и не позволил упасть на землю. В себя она пришла быстро — буквально, в течении трех-четырех минут. За это время я сорвал с нее ее рванье, скрывающее от меня лицо девушки. А после этого… Объятия, последовавшее вслед за этим, уверили меня в том, что эта встреча для нее не менее долгожданна, чем и для меня. Какое-то время, мы вообще не говорили… Ни я, ни она, не могли опомниться, от самого факта существования друг друга. Весь, потерянный нами мир, для каждого из нас выразился лишь в одном, единственном человеке — но и это имело огромное значение… Когда она окончательно пришла в себя — это произошло довольно скоро, мы, почти не сговариваясь, стали искать средство, чтобы убраться с острова. Я показал ей на воду и бревна, которые в изобилии валялись на берегах — и мы принялись за дело. У нее не возникло даже вопросов — как мы будем переправляться, и куда, собственно, предстоит идти после этого. Предварительно, я все-таки осмотрел ее убежище и, решив, что ничего отсюда брать не стоит, с облегчением вылез на свежий воздух.

Запах гниения был просто чудовищным — как она могла его терпеть столько времени? Но, увидев, насколько измождена и обессилела девушка, я промолчал. В свое время я и сам выглядел и питался не лучше…

Предстояло отыскать бревна, годящиеся на плот. Так как мой, предыдущий, развалился, необходимо было построить новый. Ната, оправившись от шока, вызванного моим появлением, стала мне помогать.

Наверное, это было неестественно — мы вздрагивали, когда случайно касались чужих рук, молчали, не слыша вопросов, и не пытались услышать ответ сами… Каждый выражал свои мысли, большей частью, жестами — мы словно разговаривали на языке глухих. Это было продолжение того ступора, в который мы оба впали, увидев друг друга. И, если я, в силу того, что ощущал себя мужчиной, еще как-то выдерживал такое состояние, то она, увидев, как я пытаюсь что-то сказать, отводила глаза в сторону, или даже закрывала уши. Я не знаю, чем это можно объяснить — мы были в абсолютно нормальном состоянии, и, вместе с тем, ощущали себя, как зеркальном отражении. Как чужие и, как очень близкие друг другу люди. Это и отторгало нас, и заставляло искать сближения…

Плот большей частью пришлось мастерить мне — Ната с трудом могла что-либо поднять. Увидев, с какой натугой она старается передвинуть комель бревна в мою сторону, я отвел ее руку. Как мы будем выбираться из провала? Как я заметил, оружия у девушки не имелось вообще, никакого. Зато, Ната умела прятаться — да так, что это не раз спасало ей жизнь! Вороны появлялись над островом и уже пытались напасть на девушку — она скрывалась от пернатых разбойников среди руин. А то страшилище, которое сожрало подстреленную птицу, однажды решило преследовать ее на земле. И только искусство скрываться, помогло ей избежать жуткой пасти новоявленного монстра. Ната так умело укрылась от него, что не смогла даже запомнить, как тот выглядел…

Мгновенное исчезновение ворона в воде заставило меня подойти к изготовлению плота со всей ответственностью. Кроме того — теперь я был не один… Ответственность, за ее судьбу, заставила меня еще раз пересмотреть все узлы и сучья, внушающие подозрения. У меня не было больше веревки — почти вся она осталась привязанной и висела теперь на стене. Вместо нее, я использовал мотки поржавевшей, но крепкой проволоки — она в изобилии лежала возле одного из зданий. Я нарубил ее кусками и, изорвав перчатки, смотал ими четыре ствола. Плот получился неподъемным — но мне и не надо было думать о том, чтобы разбирать его на другом берегу. Обратная дорога до самого подъема пролегала по земле. И, хотя почти целый день нам предстояло идти среди множества водных зеркал, я надеялся, что запомнил свой путь, и смогу провести девушку сквозь все эти болота и озера.

Долгое затишье, сопровождавшее меня в дороге, сменилось на пронзительно дующий ветер. Он принес холод и липкую влагу, от которой сразу намокла наша одежда. Я, будучи подготовленным к подобным испытаниям, за счет изготовленной собственноручно куртки, не мерз так сильно, как Ната. Зато девушка застывала прямо на ходу…

— Иди сюда…

Я достал из мешка одеяло и набросил его на ее плечи.

— Укутайся… Так теплее?

— Да.

Она благодарно посмотрела мне в глаза. Я, почему-то, не мог долго в них смотреть. Мешало неосознанное чувство… Она была женщиной — и я оказался к этому не готов! В своих поисках, я, как-то, не представлял себе самой встречи — с кем она произойдет? Это казалось несущественным — было бы, вообще — с кем! Но сейчас, видя перед собой, усталую, съежившуюся под одеялом, девушку, не мог отделаться о мысли — о чем-то, давно забытом. И о том, что очень скоро не станет давать мне покоя — так, как раньше не давало покоя одиночество.

Мы преодолели озеро. На наше счастье, на воде не было никакого волнения. И вороны, которые могли подстеречь нас на открытом пространстве, тоже не появились. Видимо, у них здесь был только один разведчик — хотя, хватило бы и одного, чтобы сильно осложнить нам переправу. Что касается монстра… я с тревогой вглядывался в темную гладь озера. Но, ничто не нарушало покоя этих мутных вод. Погружая весло в воду, я старался делать это, как можно плавнее, не производя брызг и излишнего всплеска. Может быть, это, может — что иное, но чудовище не появилось, и через два часа, наш плот благополучно причалил к берегу. Только после этого я смог спокойно вздохнуть. И здесь — видимо, осознав наконец все произошедшее за последние полдня, я не выдержал…

— Иди ко мне!

Я привлек ее к себе и крепко обнял. Комок, державший меня в напряжении, рассосался и исчез. Я больше не один! То же самое было и с ней. Она сцепила руки у меня на спине и заплакала — навзрыд. Она не стеснялась своих слез — и те стекали по ее лицу, оставлял грязные бороздки…

— Живой… Живой!

— Ната! Наточка!

Я не видел того, что у нее потрескавшиеся губы и струпья на коже, не чувствовал тяжелого запаха ее одежды. Я обнимал и прижимал ее к себе, боясь, что она может истаять, раствориться, как призрак… и что мне все это просто пригрезилось! Но руки ощущали трепещущее девичье тело — и она, задыхаясь, произнесла:

— Живой!

Она отвечала тем же — быть может, даже более чем я. И меня прорвало… я заплакал — и не стыдился этих слез. Она целовала меня, осушая слезы своими губами…

— Я уже совсем отчаялась…

— Теперь все будет по-другому…

Она всхлипнула в последний раз и улыбнулась — тепло и радостно.

— Так не бывает… Кто ты? Как тебя зовут?

— Мое имя — Дар. И ты — первая, кого я увидел… за очень много времени после землетрясения.

Она меня не слышала — девушка просто внимала звукам моего голоса, не вдаваясь в смысл произнесенного. Я чувствовал, что через мгновение не выдержу — закричу или забьюсь в истерике…

Она печально склонила голову, и, помолчав немного, вновь устремила на меня свои глаза.

— Дар…

… Что все сокровища мира? Что возможность жить в неге, и праздности? Что все, чем гордилось и что почитало человечество? Я мог отдать все знания и все драгоценности земли, только за взгляд — тот, который благодарная моему появлению, девушка дарила мне. Я задохнулся от нахлынувших чувств — и, не затрудняя себя более поисками слов, сжимал эту девушку-подростка. Несмотря на разделявшие нас слои меха и ткани, я слышал, как бьется ее сердечко — и выше этого не было более ничего!

А вокруг возносились хмурые груды домов, лежали серые камни и бурая, покрытая пеплом земля. Помалу стал падать холодный дождь, сквозил ветер — но мы позабыли обо всем, упиваясь тем, что каждый из нас вновь обрел человека…

Ната оторвалась от моей груди — я продолжал гладить ее волосы. Она облизнула свои губы. Я, даже не задумываясь — хочет ли она того, или нет — еще раз привлек ее к себе. Она чуть дернулась — я смутился, и сам отодвинулся от девушки. Ната посмотрела на меня так пристально, что я почувствовал неловкость и желание отвести глаза в сторону.

— Ты… Настоящий?

— Не похоже?

Она сглотнула и тихо добавила:

— Нет… Просто, я уже не верила.

Я сразу ее понял — ей, отрезанной водой от остальной части города, было еще труднее переживать свое одиночество. Если я имел возможность покидать свой подвал, то ей, ее остров, стал и убежищем, и тюрьмой… Девушка дотронулась до своей шеи и жалобно сказала:

— Болит…

— Что с тобой?

— Ударилась недавно, прячась от воронов. Когда голову наклоняю, внутри, как будто, щелкает…

— Покажи.

Она доверчиво подставила мне свою головку — я положил пальцы на тонкую шею, и, слегка помассировал. На ощупь, все было в порядке, но в одном месте я обнаружил небольшой желвак. При прикосновении к нему она чуть охнула и дернулась.

— Здесь?

— Да. Только не трогай, пожалуйста.

— Я и не трогаю.

Противореча собственным словам, я осторожно коснулся бугорка еще раз.

Похоже, у нее был смещен один позвонок — как она, вообще, с этим могла столько продержаться? Любое движение головы, в таком случае, должно было приносить ей невыносимую боль!

— А те, кто летит к нам с озера, они что? За тобой?

Она вскинулась и, позабыв про меня, тревожно оглянулась к воде. Пользуясь тем, что она отвлеклась, я сильно дернул ее голову вверх. Она вскрикнула еще раз, схватилась за шею и кинула на меня жалобный взгляд:

— Я же говорила! Больно!

— А теперь?

— Теперь? Вроде, отпустило… Ты мне что-то вправил, да?

— Ну, я не костоправ, так… учился понемногу, кое-чему, когда-то.

Получилось? Вообще-то, я мог тебе и шею свернуть.

Она сделал широкие глаза, не понимая, говорю я серьезно, или шучу. По глазам девушки я заметил — она растерялась…

— Да ты не бойся! Я не сумасшедший. Я действительно, не знаю, как это делается. Видел, как врачи так делают — на тренажерах. Но, если бы не попробовал — ты бы долго так не протянула… Похоже, мне удалось вставить тебе позвонок на место?

— Вроде… Она попробовала вертеть головой из стороны в сторону, и кивнула:

— Теперь почти не болит. Немного… Спасибо. Но как ты решился?

— А кто бы решился? Кроме нас, двоих…

Она настолько поразилась моим словам, что перебила меня почти сразу:

— Ты сказал — двоих!?

— Больше никого нет, Ната. Никого. Только мы. Ты и я…

— Но это неправда! Так не должно быть! Не может быть!

Я прижал ее к себе — девушку стала бить нервная дрожь…

— Правда. Я живу один. И, кроме тебя, до сих пор не встретил ни одного живого человека.

Она больше ничего не сказала — поверила сразу и бесповоротно… На глазах девушки появились слезы. Она плакала молча, роняя их на сразу ставшее усталым, лицо. Я вытер ее щеки ладонью…

— Может быть, где ни будь, в другом месте. Не в городе.

— Но я видела их!

Пришла моя очередь изумиться:

— Кого? Людей?

Она вздохнула:

— Не знаю… Они — как люди. Почти, как люди, но что-то не так. Не то…

Как тебе объяснить? Они — страшные. Я не решилась их позвать. И, показываться не стала…

— Когда это было? Сколько их? Где?

Я буквально тряс ее в руках, а она лишь жалобно закрыла глаза, повторяя:

— Давно. Неделю, нет — три, четыре или пять тому назад. Не помню. Пусти…

Я опомнился. Ната поправила на себе свое отрепье, и я, извиняясь, произнес:

— Прости. Я совсем голову потерял. Почему ты не позвала их?

— Я испугалась. — Испугалась? Чего? Они ведь могли помочь тебе! Вытащить отсюда, и дальше… — я сбился, не зная, что могло быть — дальше? Но известие о том, что она видела и не стала окликать уцелевших, не давало мне покоя.

— Я, думал, что все погибли! Все, понимаешь? Там, откуда я пришел — там нет никого! Уже почти три месяца — нет, больше! — я живу совершенно один!

А ты говоришь — не стала звать…

— Я испугалась! Потому, что я видела не людей! — она обидчиво поджала губы. — Не людей… а Нелюдей!

Я растерянно посмотрел на нее, еще не осознавая того, что услышал… И тут, как молнией, меня пронзило воспоминание о не столь уж и давнем прошлом. Тот, жуткий труп получеловека, с клыками и когтями на руках…

— Они были похожи на… на зверей?

— Не знаю. Кажется…

Она устало присела на валун — спрессовавшийся пепел и камни образовали много таких, разбросанных повсюду. Мы уже отошли на порядочное расстояние от озера, и нужно было искать место для привала.

— Это было на другой стороне озера. Не на моей. Я видела в основном силуэты — не вблизи. И они не внушили мне желания кричать, с просьбами о помощи. Скорее, наоборот…

— Ты сказала — нелюди… Ты видела что-то, да? Ведь так?

Она опустила голову — на ее лице опять показались слезинки…

— Почему ты молчишь?

— Они ели. Кого-то. Я услышала крики. Решила, что мне показалось, что это галлюцинации… Потом побежала на холм — хотела оттуда махать палкой или тряпкой, чтобы меня заметили. Я споткнулась и упала. А пока поднималась — по берегу бежали какие-то существа, за ними — другие. И те, кто догонял, поймали первых… И они их… — Голос девушки задрожал.

— Они их убили? Да?

— Они их ели! Живыми!

Ната почти кричала… Я присел рядом, стараясь унять волнение.

— Может быть, тебе показалось? Ты же сама сказала — далеко. Плохая видимость…

— У меня хорошее зрение. И слух. Я не совсем здорова… но не настолько, чтобы не понять, что там происходило. Говорю тебе — они их ели!

Ее начала бить истерика. Я занес руку, собираясь ударить девушку по щеке — самый, как говорят, действенный способ остановить подобное… и опустил ее.

Я не мог ее ударить. Не мог, и все тут. Она сидела такая хрупкая и беззащитная — и я, взрослый и суровый мужчина, отчетливо понимал, что с этой минуты я взял на себя всю ответственность всегда и всюду ее защищать… Вместо этого, я обнял ее и погладил по волосам.

— Ну, ладно… все. Успокойся. Я верю тебе. Ну, не надо, прошу тебя… все хорошо. Теперь, все будет хорошо. Там — нет нелюдей. Там никого нет.

Только я, ты — и щенок.

— Щенок? — она всхлипнула.

— Ты увидишь его. Это хороший пес. Правда, очень сообразительный. Вы подружитесь.

Прижав ее к себе, как ребенка, я думал над тем, что услышал. После громадных крыс, чудовищных воронов, и, ни на что не похожего «свинорыла» — теперь еще и эти, нелюди…

— А там, у тебя — там таких точно нет?

— Таких — нет.

Я утаил, о том, что повстречал в городе. Мне вовсе не хотелось ее пугать — к тому же, я и не настолько был не прав. Живых нелюдей, наверху, я еще не встречал… Что-то очень чуждое было в их появлении — это даже не звери.

Или, не только звери… Я вспомнил, как ощущал в себе странные способности, и, как сам, едва не потерял человеческий облик. Не были ли эти, увиденные.

Натой полулюди, нормальными, совсем недавно — до Катастрофы? И не повезло ли нам, обоим, что мы остались прежними? Мне и Нате. Мне вдруг стало ее очень жаль! Я так испугался, что с ней что-либо произойдет, что опять ее обнял, и с силой прижал к своей груди.

— Ты что?

Она сдавленно мяукнула в моих руках, и я ослабил объятия…

— Я нечаянно… Тебе больно?

— Нет. Мне дышать было нечем. Что случилось?

Я промолчал. Объяснить девушке свои чувства в этот момент было сложно.

Ната вздохнула и, совсем по-женски, поправила мне прядь волос, выбившуюся из-под повязки. Я глухо произнес:

— Ната… Если что-то будет происходить — слушайся меня с полуслова.

Хорошо?

Она сразу подобралась и тревожно спросила:

— Ты кого ни будь, увидел?

— Нет. Я так… На всякий случай.

Она на некоторое время задумалась, а потом произнесла:

— Я поняла. Я умею слушаться.

В ее словах прозвучала какая-то, очень многозначительная интонация, но я, поглощенный мыслями о будущих переменах, не обратил на это никакого внимания.

Назад мы шли по той же дороге, по какой я выходил к озеру. Мы почти не останавливались, и Ната быстро выдохлась. Она мало, куда могла пойти, на своем клочке земли, и отвыкла долго находиться на ногах. Ее однообразная, полностью состоящая из круп, еда, тоже не способствовала накоплению сил. Я выяснил — воду она действительно брала из озера. Больше ее просто неоткуда было взять. И та, насыщенная долго оседающими частицами сажи и пепла, тоже не способствовала хорошему самочувствию. Ната сильно ослабла и, к тому же, успела простудиться. Я вслушивался в ее кашель, и не мог представить себе — каким образом я вытащу девушку наверх? Она не умирала от голода и, не имела, сколько ни будь серьезных ран — если не считать тот, злополучный вывих. Но, однообразный рацион, тоже сыграл свою роль. А нам еще предстояло столько пройти. Когда подступила ночь, я выбрал место, где в случае внезапного нападения мог бы сдерживать врага — крыс или еще каких-либо крупных хищников — и велел ей ложиться. Ната просто повалилась на одеяло и почти сразу уснула. Я сидел возле нее и долго смотрел на лицо спящей девушки… Почти ребенок. А, судя по выражению ее глаз — уже взрослый, и не мало повидавший человек. До меня стало постепенно доходить, что отныне, все последующие ночи, как снаружи, так и внутри подвала, мне придется проводить вместе с ней…

Утром я разбудил ее очень рано — нужно было спешить. Мои запасы были не бесконечны, а теперь их следовало делить да двоих. Сбавив темп, мы рисковали остаться без еды. Ната ни словом не высказала своего недовольства — она на самом деле, умела подчиняться. Хотя, тот короткий отдых, который выпал на ее долю, не превышал примерно четырех часов — слишком мало для ее истощенного организма.

Едва мы начали путь, как она оступилась и с размаху попала ногой в лужу.

Липкая, противная жижа, с чавканьем расступилась и снова сомкнулась.

Девушка, скорчив гримасу, вытащила ногу из воды. С почти развалившегося кроссовка, стекала грязь.

— Осторожнее.

— Я случайно.

Она словно оправдывалась. Мне это не понравилось — походило на то, будто бы она меня боялась. Но я вовсе не собирался давить ее своим авторитетом.

— Дай, посмотрю, — как можно мягче произнес я, и склонился над ее ногой.

— Да нет, я только намокла — и все!

— У тебя обувь почти на издыхании… А у меня нет запасных — на твой размер. Вернее, у меня вообще нет обуви. Я хожу в самодельной.

— Я вижу. Ты сам их придумал?

Я невольно перевел глаза на свои обмотки.

— А кому бы это делать, кроме меня? Тепло и удобно. Правда, подошва слабовата.

— Ничего…

— Ничего, плохо, или ничего — хорошо?

Она слегка улыбнулась, и я тоже рассмеялся. Натянутость сразу исчезла — мы оба были товарищи по несчастью.

Я кое-как подтянул ремешком почти отпадающую подошву — этого вряд ли могло хватить надолго, но иного способа ей помочь я не знал. А до подвала, где я мог бы сделать ей мокасины по примеру своих, еще предстояло добраться.

Ната украдкой посматривала на клыки, висевшие у меня на груди. Не совладав с любопытством, она спросила:

— А это… Ты кого-то убил, да? Зверя?

— Нескольких. Крыс, если точно. И одного… не знаю, как и назвать. Сейчас стало столько всего непонятного, что у меня все перемешалось в голове.

Она спокойно отреагировала:

— Крыс я видела. Они как-то, пытались переплыть на мой остров, но их всех топил ящер.

Я вздохнул с облегчением — на наше счастье, на плот никто не покушался. А то, участь тех крыс, вполне могла бы стать и нашей…

— Ты сильно испугалась?

— Когда? Когда все случилось?

— Я не о том… Тогда, ясное дело — у меня самого душа в пятки ушла, как жив остался, до сих пор не понимаю. Когда меня увидела…

Она потупилась, поняв мой вопрос.

— Нет. Я не испугалась. Это… просто шок, какой-то. Я ведь уже не верила, ни во что. Думала, еще немного — и все… И, вдруг — ты! Да еще… — она окинула меня взглядом. — Такой странный… Это лишь потом, я догадалась, что это нормально.

— Это у тебя ловко получилось. Я и спохватиться не успел, как ты исчезла!

Она опять улыбнулась.

— Вороны приучили. Одна чуть не разбила мне голову — вот я и не стремилась высовываться наружу. Они часто прилетали на остров — мне тогда приходилось сидеть тихо-тихо, как мышке…

— Ты боялась?

— Естественно! Они такие большие! Такие… — она запнулась, подыскивая определение. — Другие…

Пройдя через весь город, мы оказались у подножия обрывистой стены провала.

Ната охнула — она не видела с острова, что случилось с ее частью города, и теперь изумлено смотрела на громаду земли, возвышающуюся над нашими головами.

— Не может быть! Ты на самом деле пришел оттуда?

Это был скорее не вопрос, а утверждение. Я уже понемногу говорил ей, что спустился, но девушка не понимала истинного значения этого слова, пока не увидела сама — откуда спустился… Ната, с тоской посмотрела наверх — вершина провала терялась в тумане, скрадывая истинную высоту.

— Да.

— С самого верха?

— С самого. Собственно, иного пути и нет. Можно, конечно, попытаться дойти до того места, где вода из болота падает вниз — но, что там творится, я не знаю. Кроме того, там могут быть такие же ящеры, вроде твоего, из озера… Он очень большой?

Ната думала о своем… Она грустно усмехнулась и тихо сказала:

— У меня не хватит сил.

— Но…

Она посмотрела на меня как-то странно, но ничего не сказала, и лишь чуть сдвинула губы в нервном порыве…

— Ты подумала, я жалею, да? Ната, я не для того тебя искал!

Она безразлично произнесла:

— Я не думала… А искал ты ведь не меня. Просто так получилось, что попалась именно я.

— Что с тобой?

Она вдруг прислонилась к холодной земляной стене и закрыла глаза.

— Устала… Я столько времени провела там, на острове. Пещерка, костер, вода. Пещерка, костер, вода. И все.

— Ты отвыкла от нагрузок, и ослабла от голода. Ничего… — я старался внушить ей уверенность, как-то позабыв о том, что минуту назад, сомнение посетило меня самого. — Все образуется! Вот поднимемся, придем ко мне — там отоспишься, искупаешься, отдохнешь… И все войдет в норму!

— Да…

Она, по-прежнему, не открывала глаза. Я встал совсем близко. От девушки исходила глухая безысходность и отчаяние.

— Ната! Ты слышишь меня?

— Да.

— Я придумаю, что ни будь! Привяжу тебя за конец каната — поднимусь вверх и втащу тебя следом!

— Это нереально. Ты говорил, что здесь высоко — но я, даже не представляла, насколько… А ведь это был спуск — не подъем. А теперь надо сделать все в обратном направлении — да еще, с таким никчемным грузом, как я.

— Почему ты так говоришь? — я нахмурился. — Такой груз я готов поднять на высоту, еще более крутую, чем эта! Лучше давай думать о том, что у нас получится, а не впадать в меланхолию.

Она улыбнулась, но усмешка тотчас сползла с ее лица. Девушка, действительно, была совершенно обессилена. Я растерялся — как ни горько было в этом признаваться, но она была права. Как бы я ее поднял? Я посмотрел наверх — так же, как это сделала Ната несколько минут назад.

Туман, клубившийся на вершине, постепенно рассеивался, и я увидел, что мы вышли вовсе не туда, куда надо — это было другое место. Мы отклонились в сторону, и я не мог понять — куда? Я перевел взгляд на девушку — она совсем сползла по стенке, упав на колени так и не раскрыв глаза…

— Ната?

Ответом была молчание и тяжелое дыхание девушки. Я присел рядом, обнял и привлек к себе. Она доверчиво положила свою голову мне на грудь. Я прикрыл ее одеялом. Под рукой прощупывались косточки измученного лишениями подростка — меня захлестнула жалость…

— Наточка…

Я погладил ее волосы и смутился — вдруг она меня услышала? Но девушка уже спала очень крепко, не реагируя более ни на что… Постепенно усталость сморила и меня.

Проснулся я оттого, что почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Ната сидела на коленях и изучала мое лицо. В ее глазах появилась непонятная жесткость, уголки губ скривились. Казалось, что она хочет или расплакаться, или, наоборот — ударить. Я потянулся.

— Ты проснулся?

— Вроде того… А ты давно, сама?

— Нет. Не давно.

Она отвела взгляд в сторону — я увидел, что она с вожделением смотрит на мешок.

— Ната, потерпи немного. Мне не жалко… но тебе сейчас вредно. Нельзя после голода есть сразу много. Особенно — мясное.

— Я понимаю.

Она отвела глаза. Скрепя сердце, я поднялся. Следовало что-то решать. Мне казалось, что спуск должен был быть где-то к северу — я не мог так далеко уйти от обрыва, где оставил веревку. Кроме того, здесь нужно было быть осторожным — в отличие от моего плато, в этом городе водились хищники.

Стая серых монстров могла нас настичь в любом месте. Было даже странно, что нам удалось так далеко отойти от озера и, ни разу, не подвергнуться нападению этих уродов.

— Мы пойдем вдоль подножия. Я, кажется, забыл где оставил веревку… Там отдохнем — немного. А потом станем подниматься наверх. Не спрашивай, пока, как… я и сам не знаю. Ты согласна?

— Дар, — она спокойно посмотрела на меня своими лучистыми, теплыми глазами. — Как ты скажешь, так и будет. Я же не маленькая девочка, меня не нужно уговаривать. Если так лучше — значит, так и буду делать. Ты — мужчина. А решения и должен принимать мужчина.

Я сглотнул, покачав головой — никогда раньше я не слышал подобных слов ни от одной из женщин, с кем меня, когда-либо, связывала судьба. И было очень непривычно услышать такое от подростка…

Она следовала за мной, почти след в след — я даже заинтересовался такому умению копировать практически все мои движения. Увидев вопрос в моих глазах, она коротко пояснила:

— Скаутский лагерь. Тропа разведчика. Там так учили — повторять все за тем, кто идет первым.

— А еще чему учили?

— Разжигать костер. Очищать воду. Находить свое месторасположение на местности. Готовить еду из того, что можно найти в лесу. И кофе варить…

Я фыркнул:

— Кофе… Это что, такая проблема?

— Нет. Когда оно есть. А когда — нет?

— Как это?

Она повела рукой вокруг, но сразу ее отпустила.

— Нет, сейчас не видно… А в лесу их хватало. Одуванчики. Если их выкопать.

— то, под каждым цветком, есть небольшой корешок, как луковичка. Ее надо прожарить и размолоть. Потом просто заварить кипятком — все.

— И будет кофе?

— По вкусу — почти одно и то же.

Я улыбнулся:

— Неплохо… А еще что ты умеешь? Нет, я не смеюсь — напротив. Вдруг, ты знаешь, что-то такое, что нам обоим может пригодиться? Мне в лесу жить не приходилось… Ходил, правда, как вольный турист — по горам. Но, давным-давно.

Она серьезно кивнула:

— В горах я всерьез не бывала. Наш инструктор только обещал нас повести… но я не успела.

По лицу девушки пронеслась легкая тень…

— Я в лесу была два раза. Мне понравилось — было так интересно!

— И сколько вас там было?

— Двенадцать. Наш класс был не очень большой. Это потом, когда мне пришлось перейти в другую школу…

Она опять как-то скривилась, и я не стал расспрашивать больше, видя что воспоминания не доставляют ей удовольствия. Она только что потеряла все — родителей, друзей, близких. Пережила столько, что любому хватило бы на всю жизнь. Конечно, то же самое пришлось вынести и мне — но ведь она была совсем еще ребенок…

Ната снова споткнулась — и на это раз серьезно. Она со стоном схватилась за свою лодыжку, а я ощутил холодный испуг — если это перелом, то наше положение станет совсем плохим.

— Ната!

Девушка держалась за ногу, кривясь от боли. Я встал на колени и взял ее стопу. Она, закусив губы, ждала, что я стану делать. Я расшнуровал ботинок и отбросил его назад — идти в них было уже просто нельзя. Не удивительно, что она все время отставала и соскальзывала с камней. Ната испуганно спросила:

— Ты станешь дергать, да?

— Я не сумасшедший… Ты сама не дергайся — я хочу посмотреть.

— Я умею терпеть боль… Если надо — дергай.

У меня вертелся в голове вопрос — когда ты этому могла научиться? Но я промолчал, занявшись тем, что стал стягивать с ее ноги носок. Кожа в месте сгиба несколько посинела, а сам лодыжка опухла. При прощупывании она морщилась, но не стонала — она действительно умела терпеть! Это не был перелом, но и растяжение, тоже, не могло стать подарком — идти самостоятельно, какое-то время, она уже не могла. Ната все поняла по выражению на моем лице и сразу сказала:

— Я смогу идти!

— Да?

Она смутилась. Положение становилось серьезным, а мы ведь еще даже не нашли места подъема. Я поискал глазами, собираясь выбрать для нее палку, чтобы она могла опираться при ходьбе. Попытка провалилась, едва она сделала один шаг. Она стала терять равновесие, и я поймал девушку, прежде чем она упала на землю. Поймал… и не стал отпускать. Вместо этого я отбросил шест и поднял ее на руки. Ната широко раскрыла глаза, но промолчала — она по-прежнему предоставляла мне право все решать самому.

Ощущая ее малый вес, я слышал и биение ее сердца — удивительно ровное и спокойное. Ната не выдержала первой:

— Тебе тяжело, наверное…

— Пока — нет. Ты легкая… мне даже приятно тебя нести.

Я запнулся — не признаваться же ей в том, что сквозь рванье и грязные тряпки, которые на ней были одеты, я чувствовал ее девичьи формы…

— Но ты не сможешь нести меня все время!

— Не смогу, ты права. Но есть выход! Давай, садись мне на шею!

— Куда?

Не церемонясь особо, я остановился и встал перед ней на колени. Ната не успела ничего сказать — я сам запрокинул ее ногу на плечо, и, поднырнув под вторую, поднялся. Такой способ передвижения, оказался лучше первого — у меня частично стали свободны руки. А я не хотел быть застигнутым врасплох…

Ната, справившись со своим смущением, стала помогать мне, выбирая путь с высоты. Хоть она и весила, как ребенок, но, тем не менее, даже ее вес давал о себе знать — все чаще я стал избегать крутых подъемов и спусков, старался обходить большие трещины, не рискуя их перепрыгивать. Ната заметила это очень быстро…

— Дар, опусти меня на землю.

— Зачем?

— Я устала. И мне надо…

Я не стал перечить. Она, прихрамывая, отошла за валуны, а я присел на ближайший, вытирая пот со лба. Мне было жарко — пар валил изо рта, руки немного тряслись — я тоже устал. Моя куртка спасала меня от сквозняков, но вот наряд девушки… Я придвинул к себе мешок и вытащил из него запасной анорак.

— Накинь.

Ната стянула с себя изодранное полупальто и бросила его в воду. Оно медленно стало погружаться в ручей, и, перекатываясь по камням, постепенно скрылось с глаз.

— Спасибо.

Ее благодарные глаза, как-то очень тепло посмотрели на меня… Взгляды встретились. Я отвернулся в сторону и буркнул, коря себя за то, что не догадался сделать этого раньше.

— Пока не за что… Придем домой — сошью что ни будь по размеру. Как твоя нога?

— Ничего… Ты умеешь шить?

— Вроде того. Правда, нарядов от кутюр не обещаю.

Она присела возле меня и жестом попросила воды. Я протянул ей флягу — Ната отпила глоток, и вернула ее назад.

— Не надо, от кутюр. Лучше — от тебя. Обстановка более подходящая. А я — не манекенщица. С моим-то ростом, куда там…

— А что, хотелось?

Она равнодушно пожала плечами:

— Ну, как… Все девчонки хотят стать моделями или артистками. Или — танцовщицами. Я не видела ни одной, которая стремилась бы на завод, или, вытирать сопли в яслях!

— Но…

Я проглотил все, что хотел сказать. Как-то, не в тему, был этот вопрос — находясь в окружении сотен и тысяч разрушенных домов и погребенных под ними людей…

— А ты? Ты чем занимаешься… занимался раньше?

— Всем. Работал. То тут, то там.

— Не имел постоянного места, да?

Я вздохнул устало:

— И места, тоже. Ната, нам бы о другом думать надо. Специальностей у меня хватает — да только сейчас, они все ни к чему. Ты отдохнула? Тогда, вставай — и забирайся мне на загривок. Лучше добраться до места поскорее — пока спокойно…

Неясное состояние дискомфорта не оставляло меня несколько последних минут.

И оно становилось все сильнее и сильнее. Я не выдержал, и стал беспокойно оглядываться по сторонам. От внимания девушки это не скрылось.

— Что происходит, Дар?

— Подожди… Не говори ничего.

Мой слух не поспевал за моими чувствами — я не слышал ничего подозрительного. Но внутреннее чутье уже громко било в набат! Я поднялся и медленно вытащил лук, изготовляясь к стрельбе. У Наты испуганно расширились глаза:

— Ты чего?

— Тихо, ради всех святых… Молчи.

То, что не давало мне покоя, надвигалось словно отовсюду… И я, еще не определившись, с какой стороны ждать беды, вертел головой, рискуя свернуть себе шею.

Наверное, нам просто повезло! Будь оно, более терпеливым, не полагайся только на свою чудовищную силу и внешность — эти записки не кому было бы писать… Клокочущая в горле бешенство, жажда разорвать, так кстати подвернувшуюся, добычу, полуосознанное понимание своей мощи — в этом яростном реве смешалось все! Раздвигая ближайшие кусты, перед нами выскочило существо, более всего походившее на огромную обезьяну, вставшую на задние лапы. Рост зверя достигал двух с лишним метров. По налитым буграм, на полностью покрытых шерстью лапах, угадывалась неимоверная сила.

Он раскрыл пасть — и этот жуткий рев повторился! Челюсти монстра сильно выдавались вперед, и были украшены двумя клыками, которых не могла скрыть нависшая над ними шерсть. Зрачки зверя буквально налились кровью — он протянул к нам свои громадные лапы и сделал шаг вперед. Холод пробежал по всему моему телу. От ужаса я на какое-то время потерял способность соображать, совершенно позабыв про лук… С подобным мне еще не приходилось сталкиваться. Тот, мертвый, лежавший возле здания, в окружении других трупов, был хоть и страшен, но мертв… А этот, с оскаленной пастью и поднятыми руками-лапами, был живой!

Первой — к моему стыду — на чудовище отреагировала Ната. Она не закричала, не стала закрывать лицо руками, не впала в истерику — нет, она просто швырнула ему в морду первое, что попалось ей под руку. Это был мой мешок.

Он так удачно накрыл морду зверя, что ослепил его на несколько секунд.

Зверь даже не уворачивался — он не ожидал сопротивления, и теперь злобно заревел в мешке, принявшись рвать его на себе когтями. Мы, одновременно вскочив, бросились убегать, позабыв и про провизию, и про все наши вещи.

Только оружие осталось при мне — но лишь потому, что оно находилось на спине. Несколько секунд мы мчались просто с невозможной для людей скоростью… а потом Ната, вскрикнув, упала на землю. Я по инерции пробежал еще около десяти шагов, пока не понял, что скачу по камням один.

— Ната!

Зверь справился с тканью и, громко рыча, бросился вслед за нами. Он уже приблизился к Нате, когда под покрытые шерстью ноги — или лапы? — попался сухой ствол. Он споткнулся, и, во весь рост, растянулся на камнях. При падении, он так крепко приложился своей башкой, что ошеломленно завертел ею, явно не понимая, что с ним случилось.

— Дар!

У меня потемнело в глазах. Она протягивала ко мне руки, умоляя о спасении… А я, взрослый и сильный мужчина, практически бросил ее, в страхе позабыв обо всем на свете! Я рванул лук со спины…

Стрела пробила плечо зверя насквозь — с такого расстояния, ею можно было бы прострелить даже бревно! Такого рева я не слышал даже от всей стаи крыс, вместе взятых! Он закрутился на месте, пытаясь вырвать древко из раны, и, не удержавшись на скользких камнях, упал с откоса в большой овраг.

Я подскочил к Нате, и взвалил ее как куль на плечо, сразу устремившись к возвышающейся неподалеку, груде руин. Там сохранилось несколько домов, и я рассчитывал успеть затеряться в них, прежде чем зверь выберется из ямы.

Здравого смысла остановиться и расстрелять его сверху, у меня просто не хватило… Но та же неудача, в которую попал этот полузверь, получеловек, подстерегла и меня самого. Я попал ногой меж двух камней и, взвыв от боли, рухнул на них лицом. На несколько секунд у меня все смешалось — кровавые круги поплыли перед глазами, в уши словно затолкали ваты. На какое-то время, я ослеп и оглох…

Когда шум в голове чуть поутих, я поднялся на колени. Ни Наты, ни зверя поблизости не было. А потом, я услышал крик девушки:

— Ко мне! Иди ко мне, тварь!

Я все понял… Видя, что я без сознания, она, сознательно, отбежала в сторону и теперь отвлекала внимание монстра на себя! Ната!

Я вскочил и, услышав рык чудовища, кинулся на звук.

… Она уперлась спиной в какую-то стенку — дальше бежать было некуда. Это понимал и монстр. Он широко расставил лапы-руки, и теперь медленно, зорко следя за всеми движениями девушки, подкрадывался к ней.

— Ната!

Казалось, она даже перестала дышать. Я видел ее глаза — в них отражался не столько страх — хотя это было бы естественно — но, скорее, невысказанный вопрос. Она так посмотрела в мою сторону, что я, не колеблясь ни мгновения, выскочил на открытое пространство. Монстр втянул воздух и резко повернулся в мою сторону — мы оба замерли… Он повел кроваво-красными, словно чем-то удивленными глазами, оскалил жуткие клыки и злобно зарычал — эхо его рыка пронеслось по опушке и унеслось дальше, в руины. Стараясь не делать ни одного лишнего движения, я приподнял лук. Получеловек — полузверь тотчас подобрался и уставился на меня — один урок он хорошо запомнил! Я заскрипел зубами от ярости — страх исчез, уступив место ненависти. Как бы не был опасен этот зверь — он был без оружия. А я имел в руках нечто более серьезное, чем обыкновенная дубина — лук и острейший меч! Но что-то внутри меня противилось открытому бою. Шестым чувством я понимал, что пока не могу равняться с таким порождением в схватке на равных — а значит, подвергну свою жизнь и жизнь Наты, смертельной опасности.

Зверь, продолжая смотреть на меня, еще раз втянул воздух. Он явно не знал, что выбрать — его острейший слух, уловивший шорох, с которым я поднимал лук, говорил ему об опасности с моей стороны, а обоняние — вело и влекло к беззащитной жертве. На несколько томительных и бесконечно долгих секунд, воцарилась никем и ничем, не нарушаемая, пауза… Я боялся даже пошевелиться — рука, занесенная за спину в попытке ухватить стрелу, словно застыла… моя попытка ее выхватить, могла стоить Нате жизни. Чудовищу было достаточно лишь протянуть свою страшную лапу — и длинные, загнутые когти разорвали бы грудь девушки в мановение ока!

Заросший шерстью, монстр мотнул башкой — во все стороны полетела сырая грязь. Он угрожающе рыкнул и резко взмахнул одной из лап в мою сторону. По моей рассеченной брови потекла кровь — он кинул в меня камень! А я, даже не успел заметить, как он его подобрал! Он вдруг осклабился — показал свои клыки, широко раскрыв пасть. Зверь понимал, что он проворнее и сильнее!

За эти мгновения я успел его немного рассмотреть — он был покрыт свалявшейся шерстью, менее всего напоминавшей волосы, и, скорее присущей облезлой собаке. От одежды ничего не осталось — перерожденный невесть в что, давно обходился без нее, и казалось, вовсе не чувствовал холода.

Лысый череп, с резко вытянутым затылком, космы, спадавшие на плечи, мощные бугры мышц, которым я мог лишь позавидовать… Затянувшееся молчание прервал неясный гул — зверь поднял голову и завыл угрожающе. Гул, вернее, это уже был шум, от ломаемых чьими-то быстрыми шагами льдинок, стал еще более отчетливым. Я похолодел — если это спешат такие же, как он… Но, по виду зверя было видно, что он напрягся. Видимо, приближение незнакомых существ, поставило его перед выбором — броситься на нас, или, встретить пришельцев на месте. И тут я увидел, как Ната, побледнев еще больше, стала медленно опускаться по стенке на землю. Она крепилась сколько могла, но усталость и испытания этого дня доконали девушку! Бешенство ударило мне в голову — я столько времени искал человека! Столько раз рисковал жизнью! И теперь, из-за какого-то урода, пусть и трижды жуткого, мог ее потерять?

Зарычав не хуже зверя, я натянул лук и выстрелил в монстра! Стрела просвистела, никого не задев — он отпрянул в бок и ощерил свои клыки. Видя бесполезность лука — зверь предугадывал все мои движения — я отбросил его и выхватил меч!

Но схватки не последовало — шум, который отвлек его внимание, стал очень резким — и мы, позабыв друг про друга, одновременно повернулись в ту сторону, откуда он исходил.

Если, несколько минут назад, при виде нелюдя, я испытал шок — то состояние, в котором оказался сейчас, передать было невозможно. На нас неслось штук двадцать серых, злобных тварей — перерожденных крыс! Они очень быстро бежали, разламывая тонкий ледок и создавая тот самый шум, который не позволил монстру напасть на нас сразу. Бывший человек прижал уши к башке и оглушительно заревел:

— Ааа! Ввау!

В этом крике уже не было ничего человеческого.

Крысы моментально остановились — будто уперлись в невидимую преграду, за которую далее нельзя было переступать. Самая крупная и самая сильная издала неясный звук — что-то вроде взвизгивания, смешанного со скрипом.

Стая моментально рассредоточилась, образовав полукруг, обе стороны которого, должны были сомкнуться за нашими спинами.

Монстр снова закричал — его вопль пролетел от нас к руинам. Я успел подумать, что на эти крики сюда скоро сбегутся все чудовища, какие только могут водиться в этих местах! Крысы завершили окружение и теперь, плотоядно скаля резцы и нервно дергаясь из стороны в сторону, неумолимо и неотвратимо сжимали смертоносное кольцо. Нелюдь — иного определения подобрать было сложно — тревожно осмотрелся и, отскочив назад, подобрал с земли кусок металлической трубы. От изумления я даже опустил меч — он понимал, что делает, и вооружался вполне сознательно! Ната находилась всего в нескольких шагах от него. Она лежала недвижимо, и я надеялся, что крысы ее не заметят, поглощенные двумя серьезными противниками. Но потом…

Они бросились в атаку. Среди множества серых я опять увидел три, или четыре черных. Когда-то, их предки населяли всю Европу — до появления более крупных серых, пришедших из Азии. Но, похоже, времена изменились, и теперь главенствующее положение стали занимать именно они. Черные были крупнее и резвее серых, и они руководили стаей. Самая большая заверещала, и стая одновременно кинулась на нас.

Внутренним чутьем я ощутил, как острые резцы собираются впиться мне в спину — и, в последнее мгновение, в полуприседе и с поворотом всего корпуса назад, взмахнул клинком… Эффект был ошеломляющим — голова нападавшей отлетела в сторону, а туловище, по инерции ударилось мне в грудь, окатив фонтаном густой и дурно пахнувшей крови. Монстр тоже не дремал — крыса, которая приблизилась к нему первой, уже получила по загривку его дубиной и теперь с визгом отбегала прочь, волоча сломанную переднюю лапу. Но стая не оставила своего намерения превратить наши тела в свой ужин. И начался бой… Я уже не успевал что-либо разобрать в этой адской карусели, крутясь как волчок, и, едва успевая отразить очередной натиск обезумевших от голода и ярости тварей… Схватка была безжалостной — пять из нападавших крыс были мертвы, а остальные пустились наутек. Но и наш преследователь получил тяжелую рану — кто-то полосонул его по горлу резцами, в отчаянном прыжке на спину монстра! Нелюдь бросил дубину и схватился своими лапами за шею — из-за боли он позабыл обо всем! Зато я сохранил еще какие-то способности к соображению — и, едва только крысы повернулись к нам спинами, отпрыгнул от столь опасного соседства. Монстр был занят только собой, а я, в два прыжка приблизился к недвижимо лежавшей.

Нате, и — откуда только взялись силы — подхватив ее одной рукой, забросил тело бедной девочки на плечо. Не сводя глаз с беснующегося на месте монстра, я вдоль стены отходил все дальше и дальше, пока не достиг поворота — а за ним, вкинув меч в ножны, сделал полукруг, чтобы подобрать брошенный лук. На мое счастье, он не пострадал. Я забросил его за спину и, уже не обремененный мешком, а только телом девушки, стал быстро уходить отсюда.

Она пришла в себя где-то через минут десять. Я услышал вдох девушки и сразу остановился. Окончательно привести Нату в чувство помог глоток коньяка. Она уже ничему не удивлялась…

— Ты как с неба свалился…

— Ближе. Вон, с той горки!

Мы приблизились к месту моего спуска в провал. Бегство от нелюдя и крыс, как раз подвело нас туда, куда я стремился. Вой покинутого и раненого чудовища слышался еще долго… То, что по-видимому, могло быть недавно человеком, скулило на весь свет о полученной им ране — и напрасно. Ибо вскоре мы увидели множество неясных теней, спешащих на зов к тому месту, где произошла схватка. Я молча указал Нате на тени — она согласно кивнула, понимая, о чем идет речь. Время нелюдя пришло к концу…

Расправившись с этим чудовищем, крысы могли заняться и нами. Я подсчитал — у нас в запасе еще около пары часов. За это время предстояло дойти до запрятанной в кустах веревки и подняться по ней хотя бы на несколько метров. Но, может быть, крысы попробуют гнаться за ним по стенам? Я поделился сомнениями с Натой, и она спокойно ответила:

— Вряд ли. Они теперь стали такими большими, что уже не смогут карабкаться по отвесным кручам. Да и те, которые не изменились, не смогли бы. Это ведь совершенно отвесные стены…

Она была права. Но эти стены были столь же круты и для нас самих. Ната, заметив мое беспокойство, произнесла:

— Они не нападут… сейчас.

— Я знаю. Пока у них есть кого рвать. Но, надолго его не хватит. А крыс там соберется предостаточно.

— Ты сказал, что вы вместе убили пятерых. Они не оставляют своих — их тоже съедят.

Я вздрогнул:

— Откуда ты знаешь? На острове разве водились крысы?

— Нет. Иначе бы мне не выжить. Я их видела — как и тех, о ком тебе говорила.

— Там же?

— Да.

Ната утерла пот. Я протянул ей флягу:

— Хлебни. У нас только и осталось, что спиртное… Крысы тоже пришли поесть.

— тех, кого убили?

— Почти сразу. Едва только эти ушли. Они подрались — и одну крысу порвали и сожрали ее же сородичи. Вот почему я думаю, что вначале они съедят все трупы — и только потом побегут вслед за нами.

— А те… — я посмотрел ей в глаза. — Они были, как вот этот?

— Дар, я же не в бинокль смотрела. Может быть, что и да. Далеко… Я кивнул.

— У тебя, там, наверху… такие тоже есть?

— Нет, — я перевел взгляд на громадную и мрачную стену, вставшую непреодолимым стражем для любого хищника, попытавшегося достичь моего города. — Там — нет. Есть крысы. Но и они — я ведь уже говорил — преимущественно на другой стороне. У себя я не встречал ни одной.

— На другой стороне?

— Ну да. За рекой. Вернее, за тем, что было рекой. Правда, воды в ней опять прибавилось, но это, скорее, похоже на болото, чем на реку. А в болоте есть кое-кто, кто предпочитает крыс, как особый деликатес…

— Как мой ящер?

— Возможно.

Ната сделала мне знак замолчать. Я сразу потянулся за оружием, но она жестом попросила меня не двигаться.

— Смотри сюда…

Она указала на холмик, метрах в десяти перед нами. Он шевелился и рос прямо на глазах. Я уже догадывался, что мы сейчас увидим.

— Пошли. Он для нас не опасен. Бегает неплохо, но недалеко. Видит не очень, зато нюх и слух имеет отменный. Я убил одного такого, там, наверху.

Правда, если лапой зацепит — мало не покажется.

— Кто это?

— Почем мне знать?.. Может, крот, какой ни будь, гигантский. Хотя, у него морда сильно свинячью напоминает.

Ната посмотрела на меня с немым вопросом — я пожал плечами.

— Откуда все это, Дар? Откуда они… такие!

— Я не знаю, девочка… Ничего не могу тебе прояснить. Я ведь и сам, многое вижу впервые. Да что там, многое… Все! Никогда не предполагал, что это вообще, возможно.

— Это?

— Это. Читать про кошмары не приходилось? Вот, считай, что какой-то из них… воплотился.

— То — книги!

— А это — реальность. Ната, у нас нет времени…

Заломанные кусты увидела первой Ната — несмотря на всю свою усталость и, связанную с ней, рассеянность. Я лишь подивился тому, как точно она указала на место, где был припрятан конец, свисающий с высоты…

— Как ты догадалась?

— По росе. Веревка вся покрыта водой — видишь? Она немного блестит — если посмотреть под определенным углом. Было бы солнце — ты и сам бы ее увидел!

А там, наверху…

— У меня тоже нет солнца.

Она была абсолютно права — веревка была вся в воде. Я только мрачно смотрел на туго стянутые узлы, думая, что ко всем нашим неприятностям, добавилась еще одна. Подниматься по отвесной стене, пользуясь скользким канатом — что может быть приятнее…

Ната, задрав голову, смотрела ввысь.

— Сколько здесь?

— Не знаю. Не считал. Но, думаю, не менее сорока метров. Это еще терпимо — если пройти на восток, есть места, где все сто!

— Ты измерял?

— Сравнительно… на взгляд.

— Ты мог и ошибиться.

— Мог. Но, все же, если и ошибся — то в пользу этого места. Когда мы поднимемся хотя бы до половины — ты сама увидишь.

Она кивнула, ни словом более не выразив своего сомнения, в задуманном мною, предприятии. А вот я, напротив, уже с очень большим недоверием смотрел на веревку, на Нату, на свои пораненные в схватке руки, и не представлял себе, как смогу с таким грузом взобраться наверх! И выдержит ли веревка, долгое время провисевшая под воздействием дождя? Сможет ли она удержать нас обоих?

— Поднимись первым, — предложила мне Ната. — Поднимись и, уже оттуда, попробуй поднять меня.

— Но…

Она не дала мне продолжить:

— Дар, я не маленькая… Я все понимаю. Если ты станешь тащить меня на себе, как мешок — ты устанешь, и мы сорвемся вместе. Сама я не сумею — ты напрасно будешь ждать меня, пока я зависну, где ни будь… посередине. В итоге мы погибнем оба. А очень скоро здесь будут крысы. Это единственный выход.

— Хорошо, — я сглотнул, ощутив, как в горле появился комок. — Только не вздумай уходить!

Она недоуменно посмотрела на меня, и мне пришлось объясниться:

— Ната… Я всякое уже повидал в этой жизни. Ты уже сегодня пыталась пожертвовать собой. Не играй в благородство! Я не хочу тебя терять. Нет, я не совсем то сказал… Я не хочу… Да что я заладил — хочу, хочу! Ты сумела выжить там, на острове — ты сумеешь выжить и здесь! И не чувствуй себя обузой — я уверен, что ты еще не раз сама сможешь мне помочь! Но для того, чтобы это проверить, тебе придется подняться по стене. Наверх!

Она устало кивнула, а потом мягко произнесла:

— Ты подумал, я могу уйти, а?… Я бы не ушла, Дар. Я боюсь. Очень боюсь! И то, что ты посчитал за самопожертвование — это… случайность. Но еще страшнее — вновь остаться одной! После того, как ты меня нашел… А в то, что ты сможешь нас вытащить — теперь я верю. Не бойся — лезь наверх. Ната не станет жертвовать собой. Я просто буду ждать… здесь.

Я вздохнул — она не сильно развеяла мои опасения, но иного выхода действительно не было. Меч и лук были закреплены за спиной, на руках — вновь перчатки. Все подтянуто, подогнано так, чтобы ничто не мешало при подъеме… И он — начался!

Никогда раньше я бы не решился на такое… Я загнал свой страх куда-то глубоко, полностью сосредоточившись на том, чтобы раз за разом, движение за движением, перебрасывать руки от узла к узлу вверх… Всю свою жизнь я панически боялся высоты — и теперь я преодолевал такую высоту, какая мне не могла привидится даже в самых кошмарных снах!

Пять узлов. Руки начинают неметь, тело наливается грузом, словно превращается в мешок, и тянет вниз. Семь. Девять — рукоять меча вдруг возникает перед носом — ножны сдвинулись, а убрать их назад нет возможности! Десять. Двенадцать — дрожь по всему организму. Внезапная слабость — я оторвался от стены и посмотрел в стороны, на остающиеся внизу руины, сплошь покрытые укрывшим их ковром пепла. Пятнадцать. Семнадцать.

Узел за узлом, выступы в почве, выемки, впадинки… все, что угодно, лишь бы поставить ногу, зацепиться, отдохнуть хоть немного. Двадцать. Двадцать два — пот льется градом, все мешает…

— Держись!

До меня донесся голос Наты — словно из глухого колодца. Я стиснул зубы — как она могла догадаться, что именно сейчас мне нужна помощь? Вопреки расхожему мнению, бодрости мне ее оклик не добавил. Но появилась злость на самого себя — время летело, и с минуты на минуту внизу могли оказаться крысы! Двадцать пять. Двадцать шесть…

Это было в десять раз хуже, чем спуск! Тогда я только боялся что сорвусь — а теперь вообще не знал, смогу ли достичь того места, за которым закончится этот бесконечный подъем! Но ведь там, внизу — там еще оставалась Ната! И на всем свете не было сейчас ни единого человека, способного вытащить ее оттуда — кроме одного. А он, почти полностью обессилев, сцепил пальцы на узле и не мог оторваться от него и найти в себе силы, чтобы подтянуться еще немного… Двадцать семь. Двадцать восемь.

Двадцать девять.

Я больше не мог. Обхватив заранее приготовленным ремнем канат, я дрожавшими пальцами стянул его потуже и повис, опираясь ногами о нижние узлы. Волей неволей, я стал смотреть вниз — и от увиденного холодная дрожь прошла по всему телу… Громадная, просто невозможная высота… Руины — до самого горизонта. Темный лес, в который я не решился пройти. Далекие озера.

— одно из них приютило девушку почти на три месяца этой страшной жизни… Как там она? Я посмотрел вниз — подножье стены стало таким далеким, что я на мгновение растерялся, не заметив вначале Нату, примостившуюся среди камней. Я вдруг понял, что перестал бояться — или сама высота стала уже такой, что особой разницы, десять иди двадцать метров, уже не играла роли. Переломать все кости можно было и с трех…

— Дар! Что случилось?

Я нагнул голову. Ната, встав с камня, смотрела на меня, прислонив ладонь к глазам.

— Все в порядке! Я сейчас! Вряд ли она услышала меня полностью — ветер относил звуки в сторону. Но она кивнула — догадалась. Я махнул ей рукой — и опять похолодел, на этот раз от испуга совсем иного рода! Всего метрах в ста от нее, по камням, крадучись, быстро перебегали несколько знакомых, серых силуэтов…

— Ната! Ната!

Она услышала меня и выжидательно замерла.

— Поднимайся! Поднимайся сама! Быстрее!

— Я. е… огу?!

— Сможешь! Я тебя вытащу — позже! Быстрее!

Я не стал уточнять — почему. Но ее не нужно было долго уговаривать — она все прекрасно поняла и так. Ната проследила за моей рукой и сразу вцепилась в конец каната. По тому, как он натянулся, я понял, что девушка решилась…

Я не заметил, когда ухватился руками за скобу, за которую был перекинут один из узлов каната. До верха оставалось не более четырех метров — ничто, по сравнению с тем, что осталось позади.

— Держись! Я тащу!

— Авай…

Ветер, который вдруг предательски усилился, отнес ее ответ от меня. Но она не могла меня не понять… И тогда я стал подтягивать канат на себя, перехватывая его всякий раз на узлах. Это продолжалось бесконечно — круги плыли у меня перед глазами, становясь из синих — желтыми, а потом — красными… Из под ногтей сочилась кровь — перчатки давно порвались. А потом я жестоко ударился спиной о землю и скобу, не сорвавшись только потому, что заранее обвязался за нее ремнем. Он и удержал меня от падения в бездну, натянувшись, как струна. Канат в руках взлетел, и я ощутил, как груз, висевший на нем, исчез…

— Ната!

Ответом послужил сдавленный и испуганный шепот из провала:

— Я здесь…

Я ухватился рукой за скобу и перегнулся — Ната висела просто ни на чем. Ее пальцы вцепились в выступы на стене — более ее не держало ничто!

Оставаться в таком положении она могла еще несколько секунд — не больше.

Большая часть оборвавшейся веревки упала вниз, и там теперь копошились серые тени — крысы. Я намотал на руку ремень и прыгнул, рассчитывая, что скоба выдержит… Это был безумный поступок — но зато я, ударившись о камни всем телом, подхватил ее, когда пальцы Наты стали разжиматься…

— Дар… — Она только выдохнула, глядя на меня безумными глазами. В них был ужас… — и я прекрасно ее понимал. Но времени у нас уже просто не оставалось — ремень сильно натянулся от рывка и мог порваться так же, как и канат!

Я проскрежетал, закусывая губы в кровь:

— Сама… Наверх. Сама!

Она поняла — и стала хвататься за веревку, на которой мы оба висели.

— Ну же! Я не могу долго так держаться!

Она кивнула — и, отпустив меня, стала взбираться по канату вверх. Едва она скрылась за краем пропасти, как я, ослабив ремень, на котором повис, стал подтягиваться на канате на руках. И, когда я выпрямился на дрожащих ногах и посмотрел в пропасть, оставленную нами позади — Ната, захлебываясь от рыданий, кинулась мне на грудь! Мы упали на землю, не имея больше сил ни стоять, ни сидеть, ни дышать…

* * *

То, что с нами творилось, трудно передать словами. Только тот, кто испытал в своей жизни что-либо подобное, мог бы мог представить и нашу радость, и восторг, и ту давящую усталость, которую мы почувствовали сразу, едва прошел первый восторг после подъема из пропасти. Мы лежали на голой земле, крепко обнявшись… всего в паре метров от обрыва. Высота уже не пугала — мы позабыли про нее, устав до такой степени, что уснули там же, где сели отдохнуть на пару минут…

Провал — как бы он не был страшен — остался позади. Теперь нас ждала дорога, хоженая мною не единожды. Она была знакома, изучена и проверена неоднократно. А главное — здесь можно было не бояться внезапного нападения злобных крысиных стай, или жуткого подобия человека… Оставалось три с лишним дня дороги — если идти одному. С Натой, время могло растянуться и на более долгий срок — и весь этот путь мы рисковали провести на голодный желудок. Мешок и все продукты остались внизу…

Как только мы встали, я сказал Нате:

— Нам придется идти быстро… У нас нет еды, а ближайшее место, где мы сможем поесть — это мой… наш подвал. Кроме того — могут напасть вороны.

Ната согласно поддакивала мне, посматривая на рухнувшие здания и холмы, образовавшиеся во время землетрясения. Я закусил губы — мне приходилось ее подгонять не от случайной прихоти — в подвале оставался щенок, и я беспокоился за его судьбу. Так надолго я его еще ни разу не оставлял.

Ната перевязала мои ладони. Кожа на них была стерта до крови — в горячке, я не заметил, как содрал ее, вытаскивая бесконечную веревку с таким грузом на конце. Когда я посмотрел вниз — не поверил, что я смог это сделать…

Но девушка подтвердила — я действительно, почти весь подъем втаскивал ее наверх, и ей самой, лишь в паре мест, удалось мне немного помочь. Стена провала почти не имела выступов, за которые можно было бы зацепиться, и, единственное, что ей оставалось, это уповать на то, что у меня хватит сил… Только увидев, как канат стал перетираться, она успела подтянуться к самой стене, и при рывке, после которого он окончательно порвался, удержалась на месте. Ната говорила, что этот страх, ей не забыть до самой смерти…

Она старалась. Девушка не ссылалась на усталость, на сбитые в дороге ноги, на непрекращающиеся боли в боку — она шла и шла, до тех пор, пока я, видя по ее бледнеющему лицу, что она вот-вот упадет, не подхватывал ее на руки и не подыскивал место для ночлега. Мы спали, укрываясь моей курткой. Ната, вначале немного меня стесняющаяся, постепенно привыкала, и, когда становилось прохладно, не вздрагивала, как в первую ночь, когда я, пытаясь ее согреть, невольно прижимался всем телом.

Теперь, находясь в относительной безопасности, на плато — как я стал называть мою часть города — мне не было нужды все время насторожено оглядываться по сторонам. Появилась возможность слегка расслабиться… и получше приглядеться к своей спутнице. Девушка была очень мила… При своем невысоком росте, она была изумительно сложена — это просматривалось даже через те тряпки, которые на ней были одеты. Вряд ли она могла бы стать королевой красоты — но во всех ее движениях проступала плохо скрываемая грация и изящество. Когда она улыбалась — это случалось не часто — то словно расцветала… Я предвидел, что лет через пять она может стать очень и очень красивой. Мы выкинули почти все рванье, в котором она была на момент нашей встречи — и теперь она была одета в мои запасные, анорак и штаны, которые ей были довольно велики. Пришлось их перевязать бечевой, но даже так она выглядела куда лучше, чем в том жутком и пропахшем вонью, рубище. Вначале нашего пути, от Наты исходил тяжелый запах давно немытого тела — я притерпелся к нему, но она сама, завидев, как я иногда отворачиваюсь, быстро уловила причину. Ната до посинения пыталась отмыться в первой попавшейся луже, пока я не оттащил ее, чуть ли не силой. Обнимая ее хрупкое тело, я испытывал чувства, передать которые сложно… Это была одновременно и забота, и защита, и что-то иное, что оформилось несколько позднее. Я осознавал, что думаю о ней, не только как о спасенном мною человеке, а, прежде всего, как о женщине. Очень юной, маленькой и смелой, сильной и слабой… Но, прежде всего — женщине.

Похоже, и сама Ната понимала это — но ни единым словом, или жестом, не выдала этого знания, предоставляя событиям идти так, как это уже запланировано самой судьбой.

Оказавшись на знакомой и потому более близкой мне территории, я стал гораздо спокойнее, перестав тревожно вскидываться на всякий шорох. Это была исхоженная мною земля, где, по моему мнению, уже не должно было быть неожиданностей. И, кроме того — я был не один. Постоянная спешка не давала времени это понять до конца — и лишь теперь я стал задумываться о том, что, все-таки, произошло… Как оказалось, это пришло в голову не только мне.

— Дар, я только теперь стала понимать, что меня ждало там, внизу. Нет, я не думала о смерти — но представляла ее совсем не такой. Трупы повсюду, один на одном, сгоревшие, раздавленные, утонувшие… Я тысячу раз могла оказаться среди них! Но тогда я даже не боялась… А теперь вспоминаю об этом озере с ужасом и страхом. А ты? Ты тоже такое чувствовал?

— Всякое бывало… И думал, и представлял… и едва сам в пропасть не прыгнул. Только я предпочитаю спать без сновидений — иначе перед глазами встает то, что видеть не всегда хочется…

— Разве можно спать без сновидений?

— Если загрузишь себя, какой ни будь, работой, так, что руки виснут, как плети, а глаза закрываются сами — вполне.

— Знаешь, — она чуть замешкалась, прежде чем продолжить. — Я лежала сейчас, с закрытыми глазами… и боялась их открыть. Я думала — вдруг все это случилось, только в моем воображении. Наш уход с острова, бегство от зверей, подъем…

— И что я — всего лишь порождение твоих измученных снов.

— Не то… — она грустно улыбнулась. — То есть, да, конечно. Но не совсем.

Что я опять останусь одна…

Я прикусил язык — поделом…

Назад, в мою берлогу, мы шли почти пять дней. Ната не могла двигаться с той же скоростью, что и я — сказывалось и накопившаяся усталость, и почти полностью порвавшаяся обувь, и отсутствие еды. Как назло, те зверьки, которые водились поблизости нашего холма, почему-то не попадались здесь — а уже был готов употребить в пищу даже их. Ел же их щенок? Ночевки были трудными. С каждым днем все сильнее и сильнее крепчал мороз, даже замерзала вода в бутылках, хоть она беспрестанно качалось за спиной. От холода сводило конечности, и почти не попадалось ни чего, что можно было использовать для костра. Все было погребено под слоем грязи и хлопьев, ставших единой, смерзшейся массой. Приходилось подолгу рубить топором, чтобы выудить, где ни будь, кусок тяжелого, отсыревшего дерева, потом колоть его на щепки и терпеливо ждать, пока они нехотя начнут чадить… Ната не жаловалась. Вообще, казалось, что она, невысокая и хрупкая на вид, на самом деле высечена из камня. Она передвигала ноги, стиснув зубы, и изо всех сил старалась не быть для меня обузой. И именно тогда, дожидаясь ее, где ни будь на очередном подъеме, я смотрел на бредущую устало фигурку и мрачнел, вспоминая о судьбе тех, кто в эти дни оказался так далеко от меня… Моя собственная семья. Я уехал от них на расстояние, в несколько тысяч километров. Что с ними, живы ли они, смогли ли они спастись, если в тех, столь далеких от этих мест, краях, тоже пронеслась, уничтожающая все, подземная волна? До этого я отгонял от себя эти мысли, сразу стараясь, чем ни будь себя занять. Но то, что я встретил, или, вернее, нашел Нату, неожиданно подняло целую бурю в моей голове, внушив еле теплящуюся, призрачную надежду…

За два дня до конца пути нас встретил щенок. Он с такой неуемной радостью, таким напором бросился ко мне из-за встречного холма, что я не успел опомниться, как был сбит с ног. Пес крутился и прыгал вокруг, заливая всю округу восторженным лаем, пополам с визгом, тыкался мордой в ладони и путался в ногах, всем своим видом показывая, как он рад встрече, и тому, что он теперь не один.

Ната присела на корточки и щенок немедленно подбежал и лизнул ее в нос.

— Как угорелый… — тихо и устало произнесла она. — Он твой?

Я пожал плечами:

— Я его нашел… как и тебя. Наверное, теперь мой.

— Я тоже твоя? — Ната как-то напряглась и странно посмотрела на меня, сразу спрятав свои глаза от моего недоумевающего взора.

— О чем ты?

Она неопределенно качнула головой и, переведя разговор, улыбнулась вновь налетевшему на нее щенку:

— Как его зовут?

— Я не знаю. Все собирался, да так и не придумал имя. Не хватило воображения, наверное. Если хочешь, назови его сама.

Ната погладила щенка за ухом, и тот вдруг недовольно рявкнул.

— Смотри! — она прижала щенка к земле и, преодолев его сопротивление, развела пальцами густую шерсть. — У него бок подпален!

Я похолодел. Уходя в поход, я забыл погасить два светильника, и теперь сразу представил, что вместо долгожданного отдыха, нас может встретить пожарище… Но тут же пришла мысль, что подвал не мог загореться — он был весь из бетона, а светильники находились далеко от деревянных ящиков, и всего, что могло гореть. Скорее всего, щенок просто сбил, какой ни будь из них, и при этом обжегся. Но как? Он очень аккуратно относился ко всему, что могло его оцарапать или обжечь — после того, как один раз подлез своей любопытной мордашкой к свечке и попробовал лизнуть огонек.

— У него рана на шее!

Ната тревожно посмотрела на меня.

— ?

— Это укус, он еще кровоточит…

Я нахмурился — щенок не мог укусить себя сам! Это означало, что в подвал проник кто-то… или что-то, и это могло остаться там, среди моих запасов.

Оно попыталось прикончить и щенка, но тому удалось бежать! Но как же он меня нашел, неужели шел по следу? Я посмотрел на него с невольным уважением — не каждая взрослая собака могла взять след такой давности.

Хотя, это могла быть и простая случайность. Но меня больше волновал вопрос сохранности подвала…

— Что случилось? — Ната встала и испуганно смотрела на меня. — Что с тобой?

— У меня только один щенок… и я не знаю, кто мог его искусать.

— Надо торопиться?

— Да. И идти еще далеко.

Мне стало очень и очень не по себе — щенок-то, убежал… а вот подвал?

Если это случилось сразу, когда я покинул свое убежище, то вполне возможно, что вместо отдыха, мы с Натой можем найти лишь разграбленный склад. Мысль о том, что нас тогда ожидает, как-то заслонила другую — кто мог быть незваным гостем? Я представил себе все возможные последствия и содрогнулся: — У нас не было ничего… Ближайший схрон, где я припрятал несколько банок консервов, находился в полутора днях дороги к востоку — если свернуть немедленно. Это был удар… К тому же, все сильнее и сильнее давал знать о себе холод.

По-видимому, Ната все поняла по моим глазам. Она встала с колен, отпустив слишком тяжелого для нее щенка, и поправила спавшую прядь волос.

— Идем! Я буду идти быстро… а если отстану — не жди!

Я покачал головой:

— Я тебя не брошу.

— Идем! — она решительно схватила меня за рукав и сделала несколько шагов вперед. Щенок, некоторое время мешавшийся под ногами, быстро понял, что мы не настроены к играм и, по-деловому, почти не отвлекаясь, затрусил впереди нас. К вечеру — перерыв был только на краткий отдых — мы дошли до берега озера Гейзера. Видимость ухудшалась с каждой минутой и, как ни рвался я домой, пришлось устраиваться на ночлег. Едва мы опустились на землю, как.

Ната в изнеможении повалилась прямо на спину. Она ни единым словом не высказала своей усталости днем, крепясь изо всех сил, но сейчас просто мгновенно уснула, не обращая внимания даже на холод. Я поднял ее почти невесомое тело на руки и отнес к естественному укрытию — завалу из нескольких упершихся друг в друга плит. Потом перетащил туда и наш нехитрый скарб — остатки веревки и оружие. Я тоже чувствовал себя выбившимся из сил. До подвала оставалось часа четыре, ходу — около шести километров — и их не стоило преодолевать ночью. Теперь я уже стал побаиваться развалин — что, если непрошеные гости появились из-за реки?

Щенок тоже притомился и пристроился возле Наты, свернувшись в клубочек. Он как-то сразу ее признал, и мне невольно пришло на ум воспоминанье о том, каким он был диким, в первые минуты, когда я его нашел, после того, как убил его мать… Ната во сне прижала его к себе, тот взвизгнул, но не отстранился — вместе им было теплее. Мне оставалось только позавидовать… Сон меня не брал, не смотря на усталость. Тревожили мысли о том, что мы можем найти завтра там, где я так надеялся отдохнуть от этого похода.

Через мгновение у меня похолодело на сердце — Отчаянный, нечеловеческий крик, прорезал ночную тьму и пропал, унесясь эхом вдоль берега спокойного в этот момент озера. Ната вздрогнула и сразу приподнялась на локте. Щенок уже стоял на всех четырех лапах, и, вздыбив шерсть, глухо заворчал на тот берег.

— Что это? — Ната спросила шепотом, почти не разжимая губ.

Я пожал плечами. Ничего подобного мне не доводилось слышать до этого никогда. Хотя всяческих криков и рычания за последний месяц слушать пришлось не единожды. Ничего человеческого в этом вопле не было, а зверь мог оказаться какой угодно…

Ната показала глазами на щенка. Тот весь подобрался и снова заворчал.

— Тихо, Угар, тихо…

Я недоуменно оглянулся на Нату, потом согласно кивнул: девушка сделала единственно правильное решение — рычание щенка могло привлечь к нам внимание со стороны того, кто издавал эти зловещие звуки. Имя для пса она произнесла непроизвольно — подпалина на его боку весь день маячила у нас перед глазами… Щенок нехотя смирился, оглядываясь на тот берег и скаля острые белые зубы. Ната погладила его по голове, и тот снова прилег рядом с ней, впрочем, не выказывая больше никаких признаков сна.

— Что это… могло быть? — Ната тихонько повторила свой вопрос.

Вместо ответа я придвинул к себе лук и положил на древко стрелу. Что бы это не было — встреча с ним не могла оказаться дружелюбной… Слишком частые схватки этих дней уже дали достаточное представление о том, что всего рычащего и кричащего следует опасаться и избегать. Остаток ночи прошел спокойно. Больше ничто не тревожило нас до той самой поры, пока белесый сумрак не начал сменяться чуть более светлым. День и ночь давно почти не отличались друг от друга, но, по прошествии почти трех месяцев, после катастрофы, разница между утром и вечером стала более заметна.

Через развалины мы перешли быстро — мне все время казалось, что здесь, в знакомой местности, на нас никто не посмеет напасть. Впрочем, так оно и вышло — ни я не чувствовал угрозы от окружавших нас камней, ни щенок, спокойно и уверенно бежавший впереди нас. К холму, под которым находилось мое убежище, мы подходили с величайшими предосторожностями. Я знаками указал Нате укрыться и, притянув к себе щенка, осторожно направился к лазу в пещеру. Возле входа, шагах примерно в десяти, я отпустил его на землю и легонько подтолкнул ладонью. Пес сразу понял, что от него требуется, и так осторожно приблизился к отверстию, что я сразу подумал — мы здесь ни одни!

Угар — я уже мысленно стал называть его так вслед за Натой — на брюхе вполз в чернеющее отверстие и некоторое время я больше ничего не видел.

Потом в проходе показалась его большая голова, и он призывно тявкнул.

Потом, обсуждая с Натой его необычайную сообразительность, мы поразились, что он все сделал так, как от него требовалось. Но в этот момент я воспринял его поведение как должное, и незамедлительно последовал приглашению.

В подвале никого не было, хотя присутствие постороннего наблюдалось повсюду. Все мешки с продуктами, все банки — все было разбросано на полу и валялось в полнейшем беспорядке. Светильники были перевернуты и масло, вытекшее из них, впиталось в бетон, образовав грязные темные пятна. На всем присутствовали отметины от укусов. Внимательно рассмотрев следы, отпечатавшиеся на полу, и царапины от когтей на ящиках — я уже не сомневался в том, что это именно когти — я пришел к выводу, что здесь побуянил наш щенок, так нерасчетливо оставленный мною за сторожа. Однако, весь вид Угара, злобно рычащего на всякие следы, заставил меня в этом усомнится. Пес кинулся куда-то в угол и выволок громадный кусок черно-бурой шкуры. По всему подземелью разнесся тошнотворный запах — это оказалась придушенная и наполовину обглоданная тушка крысы. Но какой была эта крыса! Чуть ли не впятеро больше своих собратьев, с более укороченной мордой и двумя резко торчащими в стороны клыками — именно клыками, а не резцами, как у нормальных крыс. Лапы, неестественно вывернутые внутрь, более длинные, чем задние, так же заканчивающиеся массивными когтями — по пять на каждой лапе! Шкура очень жесткая и колючая на ощупь — мне пришлось, преодолевая омерзение, взять ее за холку и, поискав глазами уцелевший от разгрома мешок, бросить ее туда. Брюхо твари было распорото, словно ножом, и ее внутренности вывалились наружу. Зловоние стало настолько нестерпимым, что я поспешно выбежал наверх, зажимая нос ладонью.

Угар ухитрился выскочить раньше меня, хотя еще секунду назад стоял позади.

— видимо его чувствительное обоняние, куда более сильное, чем мое, тем более не смогло вынести этого жуткого запаха…

Ната поодаль, почти сливаясь в тени плит с холмом, молча ожидала результатов нашей разведки, в который раз поражая меня своим терпением — не каждая женщина способна спокойно ждать в такие минуты, ничем не выказывая своего присутствия. Я жестом позвал ее к нам. Она быстро подошла и только глазами спросила меня:

— Как?

Я выдохнул:

— Терпимо. Там никого… нет. Но были крысы. Или, вернее, что-то вроде того. Одна. Только она не такая, как те, которых мы с тобой уже встречали.

Очень отличается по виду, и… какая-то, не совсем нормальная. Не такой формы, что ли… Она там, внизу.

Ната испуганно дернулась:

— Крыса?

— Мертвая. Не бойся. Но убили ее не мы. Может быть, — я указал на щенка. -

Ее придушил Угар.

Ната приподняла глаза, услышав, как я назвал щенка, потом согласно кивнула.

— А может, и не он. Она крупнее его, и на вид гораздо сильнее. В любом случае, она дохлая и жутко воняет. Я положил ее в мешок, но вынести ее наружу не смог из-за запаха. И потом, если ее вынести, то запах будет здесь — и тогда, тут соберутся все крысы, если они есть, на падаль.

— Ее надо зарыть?

— Да. И быстро.

Ната, ни о чем больше не спрашивая, сняла с плеч моток каната и, поискав глазами, выбрала место. Она быстро убирала попадавшиеся ей под руки камни и песок, не обращая внимания на то, что они оставляли ссадины и царапины на ее коже. Отстранив ее в сторону, я принялся рубить промерзлую землю топором. Ната некоторое время молча смотрела на меня, а потом тихо произнесла, указывая рукой в сторону:

— Можно просто сбросить в яму…

Я хлопнул себя по лбу… Как я вновь спустился вниз, предварительно обмотав лицо, как подбирал с пола останки мертвой крысы — лучше не вспоминать… Казалось, меня самого вывернет наизнанку. Даже после того, как я, не жалея воды и тряпок, оттер все дурно пахнущие следы и пятна засохшей крови — запах падали преследовал меня еще долгое время. Ната ждала снаружи — я не хотел, чтобы она видела, чем я занимаюсь. Почему-то, мне хотелось, чтобы подвал ей понравился… В конце концов, с уборкой было покончено, и я, выбравшись наружу, улыбнулся и жестом пригласил ее внутрь.

Однако всю торжественность нарушил Угар. Он все крутился промеж наших ног, и так запутал уставшую и обессилевшую девушку, что та оступилась, и, потеряв равновесие, начала заваливаться набок. Я успел подхватить ее на руки. Ната доверчиво прижалась ко мне, и меня вновь смутил взгляд ее темных глаз — какой-то покорный и вопрошающий… Не спуская ее с рук, я пригнулся и, почти на коленях, внес ее внутрь. Предварительно зажженные мной светильники — я опять установил их на прежние места — освещали подвал ровно, позволяя рассмотреть все достаточно хорошо. Я мягко опустил Нату на ноги. Она тихо выдохнула, в немом восторге созерцая все богатства подземелья: — многочисленные ящики консервов, стеллажи с соленьями, герметичные упаковки с различными мясными и колбасными изделиями, множество бумажных и полиэтиленовых пакетов с крупами. Хоть мне и показалось вначале, когда я вслед за Угаром проник в подвал, что многие припасы безнадежно испорчены — все оказалось в гораздо лучшем состоянии, чем от первого впечатления — видимо крыса действительно получила смертельную рану в схватке с псом и не сумела ничего толком перепортить.

Как бы там не было, хоть все и было перевернуто и разбросано по всей пещере, но именно беспорядком все и ограничилось.

— Так не бывает…

Она всхлипнула и в немом восторге посмотрела на меня. Я развел руками:

— Убедись сама. Потрогай все руками — чтобы удостоверится, что не мираж.

— Не мираж, — она сразу согласилась. — Миражи не бывают в подвалах. Но это… похлеще любого миража!

Я ее понимал. Нечто подобное испытал когда-то я сам, в тот день, когда впервые проник сюда, и увидел те богатства, обладателем которых стал, спустившись в это отверстие…

— Я разожгу очаг. А ты пока, осмотрись. Походи по подвалу, привыкни. Он достаточно большой — может, даже слишком. Это как замок — только в одной плоскости. Здесь много помещений — секций — и все они, чем ни будь, заполнены. Жаль, многое отсутствует. Но, по сравнению с тем, что сейчас наверху… никакие деньги не заменят того, что имеется здесь! Ты сама в этом могла убедиться!

Она молча кивнула — спорить было, действительно, не о чем…

— Тут и так, тепло… Я разденусь?

Я спохватился:

— Ну конечно! Скидывай свою одежду и давай ее сюда.

Она стянула мою куртку — та превратилась после путешествия в рванье. За ней последовал толстый жакет — и я сразу отнес их в тот угол, где у меня была трещина в полу. Сбросив вещи вниз, я вернулся к Нате.

Она сидела на табурете, возле давно угасшего очага, и лишь ее глаза выдавали, что творилось у нее в душе: восторг, восхищение, радость, печаль, тоска, отрешенность… все одновременно. И неизвестно — чего больше?

— Что ты?

— Я? Так… ничего. Ты не обижайся — я просто слегка одурела от всего… И устала.

Я криво улыбнулся — впервые, за короткое время нашего знакомства, она позволила себе сказать что-то, не совсем приличное.

— Впечатляет?

— Да… Сильно. Когда ты рассказывал — я даже не думала, что так может быть. Здорово!

Она спокойно произносила эти слова, но мне казалось, что она что-то не договаривает… Словно выдавливает из себя то, что от нее хотят услышать.

— Ты уже походила по подвалу?

— Нет. Ты сам меня поводи, ладно? Будь экскурсоводом. А то, я боюсь заблудиться.

— Здесь не заблудишься. Тут во все стороны, только одна дорога. Вперед да назад. Но, если ты так хочешь — пойдем.

Мы начали с правой стороны — самой длинной из всего склада, если считать от жилых помещений. Здесь находились стеллажи, где хранились стеклянные банки с различными маринадами и соленьями — преимущественно из овощей и фруктов. Она дотронулась до банки, провела по ней пальцами — на стекле остался четкий след вытертой пыли.

— И это все… твое?

Может быть, будь на моем месте, кто-либо иной, он и не уловил бы подтекста в вопросе — но, я ее понял сразу.

— Мне не с кем было до сих пор делиться. Да, это все — я обвел комнату рукой — мое. А теперь — и твое тоже. Ты можешь брать здесь все, что захочешь. И, разумеется, не спрашивая меня о разрешении. Скажем так… Это все — наше! Понимаешь меня?

Она моргнула. Я улыбнулся девушке, желая смягчить неловкость, возникшую после ее вопроса.

— И вообще… Ты здесь не гость. Ты — хозяйка.

Я запнулся — определение было, возможно, тоже с подтекстом — и она не могла его не заметить! Но Ната тактично промолчала — хотя я увидел в ее глазах лукавую искорку…

— Мы оба — как раньше я один — являемся теперь хозяевами этого подвала и всего того, что здесь находится. И… Ната, ты не бойся меня. Я помог тебе не для того, чтобы превратить в свою рабыню. Ты не слуга, и не вещь… Ты человек, и я вовсе не собираюсь посягать на твою свободу или право принимать решения, только лишь потому, что приложил руку к твоему освобождению из этого плена на острове.

— ?

— Ну, не плена… — я стал подбирать слова, вконец растерявшись, но Ната сама меня поправила:

— Я знаю. Если бы думала иначе — осталась там…

Теперь уже я взглянул на нее с вопросом, но она отвела глаза в сторону.

Она прошлась вдоль рядов, заглянула в каталог, который я скуки ради составил, подсчитывая все, что хранилось на складе, и вернулась обратно.

— Повезло… Ты долго его искал?

Я как-то посвящал ее в свою эпопею — и теперь лишь подтверждал свой рассказ.

— Уже не помню. Наверное, долго. Мне так показалось. По крайней мере, до тех пор, пока я на него не наткнулся, я умирал с голоду.

— Мне было легче.

Я отрицательно метнул головой:

— Ну, нет! Какое там — легче! В этой машине, соседствуя с трупами… так и свихнуться можно!

— А если бы ее не было — то с ума я сойти бы просто не успела.

Я подошел к ней и положил руки на ее плечи.

— Здесь тебе это не грозит!

Она нервно, искоса взглянула на мои ладони и я, смутившись, убрал их обратно.

— Все нормально… — она извиняюще, стараясь произнести как можно мягче, чуть коснулась меня сама. — Не волнуйся. Я тоже… соскучилась. Мне самой очень хотелось, до кого ни будь, дотронуться… Уже давно.

Внезапно я ощутил такой порыв ее обнять, что не смог сдержаться и привлек ее к себе, почувствовав мягкие округлости, едва скрываемые под шерстью тонкого свитера.

— Дар…

Она прошептала просяще, но — многозначительно, очень, по-взрослому — и я, с сожалением, едва не задрожав от нахлынувших на меня, давно не испытываемых, чувств, отпустил девушку.

Мы направились дальше — через все комнаты, уцелевшие при землетрясении.

Ната только восторженно охала, когда я зажигал очередной светильник — хотя я сильно подозревал, что она так поступает, только из чувства вежливости перед хозяином этих сокровищ… Мы остановились перед расщелиной, служившей мне иной раз как мусорная яма. Ната заглянула туда и отпрянула назад.

— Глубоко. Ты туда залезал?

— Зачем? Я бросал факел, для проверки. Метров десять, примерно, есть. Я сбрасываю туда мусор… ну, и еще, кое-что. Не всякий раз есть возможность выйти наружу.

— Я поняла. Это естественно, не надо стесняться.

— Ну вот, — я облегченно вздохнул. — Одному, как-то не требовалось… Но теперь я сделаю туалет, как полагается.

Я утянул ее в другое помещение, туда, где хранились мелкие припасы из числа тех, которые не входили в перечень съедобных. Там были сложены рыболовные снасти, мясницкие топоры, заготовки для стрел.

— Так здорово! Ты все так хорошо приспособил!

Она понимающе посмотрела на коробочку с мелкими рыболовными крючками, и спросила:

— А ты, уже пробовал, что ни будь, ловить?

— До сих пор — нет. Не было необходимости. Да и где? Река, почти вся, ушла под землю, и лишь совсем недавно стала наполняться водой. И в ней вряд ли водятся такие рыбы, которых захочется видеть на столе… А ты что, у себя на острове, ловила рыбу?

— Пыталась пару раз. Но чем? Сделала острогу из палки — вот и вся снасть.

Было бы мелководье — может, что и вышло. А когда самой рыбы не видно — от нее мало толку.

— Мы можем попробовать, если хочешь.

— У тебя тут столько всего… Я не любитель рыбы, разве, что иногда.

Правда, когда хочется есть — то уже все равно, что…

Я промолчал. Вспоминать первые дни, и связанные с ними лишения — не очень приятное занятие… Ната знала, что говорила — в ту пору, можно было съесть все, что угодно…

— А ты? Как ты… Как ты жила в первые дни?

— Трудно. Знаешь, не столько страшно того, что творилось повсюду, сколько потом — когда я пришла в себя и увидела, что я совсем одна. Кругом — все горит, все рушится… Трупы — повсюду. Вповалку, друг на друге… Я ходила по ним часами — ногу было некуда поставить. А потом забрела на этот остров.

— тогда еще воды столько не было. Я и сама не знала — куда иду и зачем?

Было все равно… Нашла вот эту нору… и там и осталась. День, другой — потом воды стало прибавляться все больше и больше. Мне казалось, что если я оттуда уйду, то погибну. Ну, а когда воды стало столько, что перейти ее вброд уже было нельзя, я и вовсе смирилась — пусть будет, как будет.

Тоже… думала, придут спасатели и отыщут. Один раз, правда, попыталась переплыть — но когда увидела, как в воде что-то шевелится, выскочила назад, как ошпаренная. Он потом меня несколько раз хотел поймать, на суше.

Не сумел…

Я только качал головой — убегать от ящера, это даже не то, что от стай голодных крыс…

— Но, наверное, это все тебе и так известно? В смысле — ты сам все видел, в первые часы?

— Да. По большому счету — первые часы я как раз только и видел. До того момента, как провалился в метро.

— В метро?

У нее так широко раскрылись глаза, что я поспешил ее успокоить:

— Ну, не сразу в метро, конечно. В вентиляционную шахту, как я думаю. Мне повезло — не раздавило там, и не присыпало землей… Зато пришлось пройти в подземелье очень много, в почти полной темноте. Потом нашел спуск еще глубже — в само метро…

— Ты сумел спуститься? Так глубоко?

— Пришлось. Разломал решетку ограждения, перелез ниже — и оказался на путях. На мое счастье, они не были завалены — я смог пройти по ним, до ближайшей станции. Ну а там, просто выбрался наружу… — Я скривился, вспомнив, чего все это стоило… — А когда вылез… Все тоже самое, что и у тебя. Смерть, и ничего больше. С тех пор я живых людей и не встречал.

— А я видела. Несколько раз. Но они быстро пропали. На мой остров никто не пытался попасть — а потом я сама уже боялась с него уходить. Да и как?

Если бы не ты — так бы и не догадалась сделать плот сама. Но он мне и не был нужен…

Я кашлянул, и Ната вскинула на меня глаза.

— Догадалась бы. Ты просто не хотела — вот и все…

Она кивнула, соглашаясь.

— Да. То, что я увидела с берега — это было так страшно, что я уже ничего не хотела. Мне казалось, такое теперь повсюду — люди едят людей! И твое появление…

— Еще один людоед, да?

— Нет. Вовсе нет! Просто, твой вид…

— Ладно. Не сотвори себе кумира — знаешь?

Она мягко улыбнулась и ответила:

— Не сотворю. Но я ведь так и не поблагодарила тебя за то, что ты для меня сделал! -

Вот еще…

Я напрягся — Ната быстро пересекла расстояние, отделявшее нас друг от друга, и встала передо мной:

— Можно тебя поцеловать?

Она решительно подтянулась на цыпочках и коснулась моих губ.

— Это, конечно, не очень много… но от сердца!

— Более чем достаточно. Прекрасная награда. Какая и положена настоящему принцу, выручившему несчастную девушку, заточенную кровожадным волшебником в заколдованный замок… А теперь — на будущее — давай без благодарностей.

Я сделал то, что сделал бы всякий на моем месте.

— Увы, — она провела пальцами по моим губам. — Где они, всякие? А уж если говорить о принцах… им ведь положена иная награда. Но, ты же, на принца как-то, не тянешь… Ты не обиделся?

— Не очень. Я рад тому, что мы так хорошо друг друга понимаем.

— Продолжим осмотр?

— Я думал, ты хочешь скорее поесть и отдохнуть. Но, если хочешь — давай.

Она повернулась и направилась обратно. Я, вздохнув, сам себя ущипнул за ногу — так тебе и надо! — и поплелся следом, прикидывая попутно, из чего сделать ей лежанку. Следовало придумать что-либо, чтобы девушка могла чувствовать себя защищенной от нескромных взглядов — в данном случае, хотя бы и моих…

Она медленно ходила по всему подвалу, дотрагиваясь руками до коробок с консервами, до мешков и банок, до кульков с крупами — и я видел, как мелко-мелко дрожат ее руки. Она не признавалась мне, что испытывает, видя все это, но я и сам догадывался… Мы почти ничего не ели последние дни. Я подошел к бочке, в которой нагревал воду и посмотрел внутрь. Воды было на донышке. Я почти все израсходовал при уборке.

— Ната!

Она продолжала ходить по коридорам, не слыша моего обращения.

— Ната! — Еще громче прикрикнул я.

Девушка испуганно отдернула руку, решив, по-видимому, что я рассержен.

— Иди сюда. Ну что ты?

Она робко подошла, замерев с опущенной головой в двух шагах от меня.

— Да ты что?

— Я случайно… не сердись, пожалуйста!

— Не понял… За что?

Она вскинула голову и мне сразу стало стыдно — до меня дошло, что она меня попросту боялась… Боялась моего превосходства над ней в физической силе, моей сытости и устроенности бытия, моего варварского вида. Я смешался и не сразу нашелся, что сказать:

— Послушай… я вовсе не хотел тебя, ну как бы сказать… Испугать. В общем, я же уже сказал тебе — не бойся.

— Да…

— Тебя что, часто обижали взрослые? Или… Ну, ладно, — я решил не давить на нее в этом плане. — Мне надо, чтобы ты мне помогла. Тебе надо помыться… да и мне не мешает, тоже. Вода здесь недалеко, возле холма.

Что-то, типа ручья. Но надо, чтобы ты смотрела, если появится кто ни будь.

Раньше такой надобности не было, но мало ли… Я буду набирать и таскать воду, а ты будешь караулить. Хорошо? А потом мы поужинаем. А пока — перекусим, чем ни будь…

— Да.

Я кивнул ободряюще головой, и, подхватив ведра, пошел к выходу. По торопливым шагам позади себя я услышал, что мог бы ее и не звать — она боялась остаться в подвале одна.

Ната стояла на небольшом возвышении, прикрывая глаза ладонью от пыли, которую нес начинающийся ветер, и внимательно смотрела по сторонам. Я таскал воду, наполняя бочку до самого верха. Пришлось сделать почти десять ходок туда и обратно, пока она не наполнилась полностью.

— Пойдем вниз. Хватит.

Я устало выдохнул и, пропустив ее, маленькой мышкой проскользнувшую мимо меня в подвал, поднял дверцу и притянул ее к отверстию, а затем привязал к скобам. Конечно, это было более для самоуспокоения, но на первых порах, могло, кого ни будь, сдержать. Угар, занявший свое привычное место, посматривал на нас своими глазками-бусинками, и терпеливо ждал, когда я начну с ним играть, как это было до похода. Но сегодня мне было не до щенка. Усталость, скопившаяся за эти дни, буквально сшибала с ног. Я не стал выливать последние два ведра и отнес их к очагу. Дрова лежали на месте, заготовленные щепки — тоже. Чиркнув спичками, несколько раз, я разжег костер и подвесил ведро над огнем.

— Ната… — мне было неловко, но приходилось как-то решать эту проблему. -

Я говорил о мытье… но выразился не совсем точно. Мне кажется… Я имел в виду то, что искупаться надо полностью. Ты давно этого не делала?

— С первого дня… не помню. Попадала под дождь — вот и все. И пару раз в озеро залезала. Пока не увидела там это чудовище.

— Ты сможешь сама? Я бы этого не говорил, но… Как у тебя бок?

— Я попробую… — она смутилась.

Я поискал глазами. На полке лежал кусок старой клеенки, которую, видимо, клали на стол во время обедов. Прибить пару щепок в стеллажи, подвесить пленку — это заняло очень мало времени. Вода самотеком должна была уйти в щель в углу — я прорубил ее специально, ленясь оттаскивать грязную воду к трещине. Я принес мыло, кусок полотенца, которым сам пользовался как мочалкой и чистое ведро.

— Я сейчас налью воды… А ты, когда вымоешься, одень вот это. Великовато, но больше ничего нет, — я повесил рядом с импровизированной ширмой белый халат, оставшийся от продавцов. — С твоей одеждой, что ни будь, придумаем позже. А то у меня уже ноги подкашиваются.

Она встала перед клеенкой, и, не поднимая на меня глаз, принялась стягивать с себя изорванный свитер. При этом движении она охнула и, скривив лицо, схватилась за бок. Я подскочил к ней.

— Давай, я…

Свитер снимали долго. Приходилось, как можно бережнее стягивать его, чтобы не заставлять Нату принимать той позы, при которой она начинала сжимать губы от боли. Под свитером была белая блузка, вернее, бывшая когда-то белой… и больше ничего. Она была одета на голое тело. Я расстегнул пуговички и машинально потянул за рукава. Ткань осталась в моих руках, открыв худющее, изможденное тело подростка, с, тем не менее, совсем не по-детски развитой грудью. Я вздохнул — все воспринималось отстраненно, словно передо мной была уже не женщина, а я уже перестал быть мужчиной.

Главное было в том, что это человек… и я теперь был не один. Она, не делая попытки прикрыться, молча ждала, что я буду делать дальше. Я, закусив губу, принялся развязывать шнурок на ее штанах. Ткань потеряла свой цвет и стала неимоверно грязной, вся в жирных пятнах и подпалинах. Но под снятыми штанами открылись такие точеные ножки, что у меня перехватило дыхание. Кроме черных плавочек, на ней больше ничего не было. Тело Наты было вовсе не как у девочки — подростка. А она продолжала хранить молчание.

— только ее слегка участившееся дыхание выдавало волнение девушки…

— Дальше… ты сама… — я прохрипел и попытался встать, чтобы ее покинуть.

— Какая разница… — она безразлично протянула, и, видя, что я поднимаюсь, глухо добавила: — Останься. Я все равно не смогу. У меня все болит. — Она увидела, как я старательно отворачиваюсь, и добавила: -

Пожалуйста… Помоги мне.

Я, вконец растерявшись, опустил глаза… и потянул белье вниз. И все же, я не думал сейчас о ней, как о женщине, хотя не мог не видеть красоту и совершенство этих линий. Я отвернулся, и, зачерпнув в кружку согревшуюся воду, глухо буркнул:

— Голову сначала…

Она, придерживая одной рукой бок, покорно кивнула. Я долго, несколько раз намыливал ей волосы, сливал пену водой, тер шею и руки, как-то не решаясь, спустится ниже.

— Ты протрешь мне кожу…

Я опомнился и поднял на нее глаза. То, что я увидел, повергло меня в некоторый шок. Имея тело женщины — не ребенка, взгляд взрослого человека, у нее было лицо юной девушки. И, хоть я и знал, с кем имею дело — но только сейчас окончательно убедился в том, насколько не сочеталось выражение этих глаз с почти детскими губами… Ната сразу поняла мое замешательство, и сама ответила на мой невысказанный вопрос:

— Мне четырнадцать… четырнадцать с половиной. Я ведь тебе говорила. Ты забыл?

— Да… — я что-то прошептал в ответ.

— Почему?

— Не знаю… У тебя… Ты разговариваешь, как взрослая. Ведешь себя, тоже.

Не как ребенок. Да и выглядишь…

— Маленькой женщиной? Многие так думали… Ты сможешь дальше? У меня сильно болит бок — самой трудно.

— Попробую… — только и нашелся я, что повторить ее же фразу. Я встал за ее спиной и самым неестественным образом старался смотреть куда-то вдаль, в глубину подвала. Мои ладони ощущали тепло ее обнаженного тела… и это, для мужчины, столь долгое время лишенного женского общества, было невыносимо. И спину, и грудь девушки, я мыл с той же тщательностью, как и голову. Потом сразу перешел к ногам и делал тоже самое, растирая ее жестким, свернутым полотенцем, до самых бедер. Мне хотелось делать это бесконечно… Я поднял голову — Ната стояла, чуть покачиваясь, с закрытыми глазами.

— Ната… — я тихо произнес ее имя.

— Да…

— Дальше… я мужчина, все таки. Это… Ты сама. Она согласно кивнула и красноречиво указала мне глазами. Я ушел, оставив ее за ширмой. Сложно говорить, какие я, испытывал чувства. Здесь была девушка… юная и, возможно, невинная. И это заставляло меня думать о ней, и, как о женщине — и как о подростке. Приходилось выбирать, самому пока неясный, тип поведения. Кроме того, она, хоть и ребенок — а видела уже столько, сколько не пожелаешь и иному взрослому… Меня даже не поразило, как естественно.

Ната попросила меня ей помочь, словно я был самым близким ей человеком, вроде отца. Хотя, в ее возрасте, вряд ли отцы моют своих дочерей. Впрочем, мы оба были в ступоре от нашей встречи, от тяжелого и страшного бегства от нелюдя. От разгрома моей — а теперь и не только моей — берлоги. Все было нормальным, словно и должно было таким быть…

Она вышла из-за ширмы, путаясь в полах длинного халата и безуспешно пытаясь его запахнуть.

— Вот постель, — указал я Нате, после того, как накормил ее, быстро разогрев пару банок консервов. — Не слишком мягко, там, под мешками и одеялами, доски. Зато не на улице и не на земле. И тепло. Ты ложись и засыпай. И… — я перевел дух, повторив в который раз: — Не бойся. Меня не бойся. Не знаю, что ты там имела в виду, когда так шарахалась от моего оклика — но, честное слово, я того не заслуживаю. Я очень устал, а уже поздно. Завтра, что ни будь, сооружу, будешь спать отдельно. А сегодня просто не могу. Ладно?

— Я не боюсь…

— Ну и хорошо. Я пойду помоюсь, и приду. Ну, все.

Я быстро намылился, стараясь смыть с себя всю грязь и усталость последних дней. Потом долго отдраивал свою кожу мокрым полотенцем, доводя ее до розового оттенка, тщательно, на два раза, вымыл голову и волосы, и — как есть — лег на краешек постели, стараясь не задеть лежавшую на боку, спиной ко мне, девушку. Светильник, я, немного подумав, гасить не стал — оказаться в полной темноте при неординарной ситуации, не хотелось… Пес свернулся калачиком на коврике и тихо посапывал. Я закрыл глаза и моментально провалился в сон.

Вначале мне показалось, что уже утро — и я почему-то вскинулся, сам не понимая — куда и зачем? Но, едва я приподнялся, как в полной темноте раздался приглушенный вздох — и до меня дошло, что тревога была ложной… Просто прогорело масло в плошке, и я инстинктивно проснулся, когда она погасла. Не нужно было больше никуда спешить, не нужно убегать и прятаться — но, можно спокойно лежать и отдыхать, наслаждаясь редкими минутами полного покоя.

Меня что-то коснулось — и я вспомнил, что нахожусь на своей постели не один. Рука Наты опустилась ниже и легла мне на грудь. А потом и она сама, доверчиво и нежно, приткнулась мне под бок, положив свою головку на мое плечо. Я замер, боясь нарушить этот сказочный миг… Она спала, и все ее движения были произвольны — но я считал, что так и должно быть, и что так теперь и будет — раз судьба свела нас вместе. Я обнял ее и прижал к себе, сразу ощутив мягкость ее тела. Ната вздохнула — на это раз чуть с жалобными нотками — я коснулся больного места.

— Дар…

Я вздрогнул. Я принимал ее за спящую, но оказалось что она лишь делала вид таковой.

— Ты… не спишь?

— Нет. Я проснулась — только что. Все горит, и, еще болит — тут.

Я прикоснулся к ее лбу, желая проверить ладонью температуру. Но, против моего ожидания, кожа девушки была неправдоподобно холодной…

— Как ты себя чувствуешь? Тебе плохо?

— Не знаю. Меня всю трясет.

Она на самом деле мелко-мелко дрожала — так, что я почувствовал на постели слабое вибрирование… Я приподнялся на локте, не зная, что делать. В аптечке хранилось много лекарств — но какое применимо, в данном случае?

Мои сомнения разрешила сама Ната.

— Со мною такое уже случалось… Однажды. Нервы. Это пройдет. Только желательно, чтобы кто-то был рядом — если я начну метаться… Ты понимаешь?

— Не очень. У тебя бывают приступы?

— Иногда. Очень редко. И бок еще, этот…

Я склонил голову — все ясно. То, что происходило с девушкой, было ответной реакцией на спасение — шок. Все, и хорошее, и плохое, слилось в одно целое, и единственное лечение заключалось только в покое. Я придвинулся к ней, стараясь не задевать опухший бок, и прошептал:

— Ната… Наточка… Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Не бойся ничего и спи спокойно. Твое озеро и остров остались там, далеко отсюда. И все звери и мутанты — там же. А у тебя теперь есть дом… и все что в нем.

Есть и друг — если ты захочешь меня считать таковым. И еще щенок — видела, как он к тебе неравнодушен? Ты ему понравилась. А собаки всегда разбирались в людях лучше, чем сами люди. Ты хорошая… Тебе обязательно понравится здесь. И мы… понравимся… надеюсь.

Она молча сглотнула, слушая все, что я торопливо старался ей сказать. А мне нужно было просто отвлечь ее от мыслей — своих и очень плохих, раз они вызвали такое состояние… Но я не успел. Ната выгнулась всем телом и вскрикнула. Я схватил ее за руки и с силой прижал к постели.

— Нет!

Дикий крик прорезал тишину подвала. Угар подскочил и врезался башкой в поленницу, отчего только добавил сумятицы.

— Нет!

Ната рвалась с такой силой, что я едва удерживал ее в таком положении. Она извивалась как змея, силясь разорвать мои оковы — и, умудрившись высвободить руку, со всей силы ударила меня кулаком в глаз. У меня, казалось, полетели искры…

— Ах, черт…

Психанув, я навалился на нее всем телом. Она вдруг разом обмякла, и, задыхаясь, зло и яростно прошептала:

— Ну, давай! Давай! Скотина! Все вы…

— Ната? Да что с тобой? Девочка…

Она еще раз с силой выгнулась и вдруг обмякла… Ната беззвучно заплакала, отвернув от меня лицо. По ослабевшим рукам и смягчившемуся выражению на губах, я догадался, что приступ закончился так же внезапно, как и начался.

— С тобой часто… такое?

— Что?

Я не стал уточнять. Похоже, в ее жизни не все было намазано медом… И теперь, это, самым неожиданным образом приняло, вот такие вот, формы.

— Ноги…

Я приподнялся и освободил ее придавленную ногу.

— Холодно. Укрой меня, пожалуйста.

Я дотронулся до ее оголившегося бедра — здесь кожа тоже была совершенно ледяная.

— Я разотру тебя. Только не дергайся.

— Зачем? — в голосе девушки проявился настоящий страх.

— Затем, чтобы ты не превратилась к утру в ледышку. Я не подбросил в очаг дров побольше — как вижу, напрасно. Кстати, если захочешь еще раз заехать мне, промеж глаз, постарайся промазать — а то, с одним, я вряд ли смогу в следующий раз попасть, какой ни будь, крысе в горло!

— Я тебя ударила? Дар, прости меня!

Она так искренне это произнесла, так вскинулась и стала гладить меня по синяку, что я сразу смягчился:

— Ну… бывает. Я сам сглупил — отпустил тебя. Знал же, что приступ. Только не думал, что он вот так выражается. Светильник я зажигать не стану… чтобы ты меня не стеснялась.

— А ты сам?

Я промолчал. Девушка очень точно подметила мое состояние — и кто знает, не так уж ли она была не права, когда кричала мне эти обидные слова? Но я старался уверить себя, что смогу контролировать ситуацию…

Она притихла — но я чувствовал, как напряглось ее тело под моими руками. Я тер ее кожу, массировал ступни, спускался к лодыжкам и вновь поднимался — и так проделал столько раз, пока даже слабое прикосновение не стало вызывать у нее ощущение ожога.

— Ну вот, теперь не замерзнешь. Если хочешь — я зажгу светильник.

— Нет, — она чуть расслабилась. — Не нужно. Мне гораздо лучше. Спасибо.

Уже совсем согрелась… А теперь… Теперь ты возьмешь меня?

— Что?

Она что-то глухо пробормотала себе под нос. Я смешался, не поняв сразу, что она имела в виду. Но Ната уже повернулась на другой бок, ко мне спиной, и затихла. От ее слов у меня все пересохло во рту. Я поднялся, и в темноте прошел к баку, где была вода. Напившись, я вернулся к ложу. Ната дышала очень ровно, старательно изображая спящую… или на самом деле спала. Я решил, что мне просто, почудилось, и, стараясь ее не задеть, лег на краешек.

Как она поняла, что весь сон, который овладел мной накануне, теперь улетучился совсем — я не знаю. Но она повернулась ко мне и положила мне руку на грудь.

— Успокойся, Дар. И не вини себя… или меня, ни в чем. Я знала, что эта ночь не покажется тебе простой. Я просто устала. Да и представляла себе тут все совсем иначе. Зажги свет — я все-таки боюсь этой кромешной темноты. И… спи.

— Ты сказа…

— Спи, Дар. У меня что-то с головой — могу что угодно ляпнуть, когда приступ проходит…

Подчинившись ее просьбе, я чиркнул спичкой — огонек светильника мигнул и вскоре заиграл тенями, возле нашего изголовья. Ложась, я заметил несколько маленьких точек на ее ключице — следы от заживших язвочек или ожогов.

Непроизвольно коснулся их пальцами — но Ната не среагировала, вновь уйдя в забытье…

Мне же не спалось. Я вновь и вновь переваривал все в себе — и не находил ответа. А Ната, разметавшись во сне, скинула с себя одеяло, и теперь лежала на спине — а рубашка, которую я ей дал из своих запасов, сбилась наверх, полностью оголив ее волнующее тело… У меня забилось сердце — я не мог отвести глаз от ее бедер, от впадинки на животе, от сводящих с ума ложбинок и покатости, ведущей к поросшему курчавыми волосками, лобку… Вынести это было невозможно! Я лежал в постели с практически голой девушкой, да и сам был раздет… Желание, до того сдерживаемое мною, разом заявило о себе, и я едва удержался от того, чтобы не опустить свою руку на живот девушки. Минуту — или целую вечность! — я боролся сам с собой, между страшным желанием обладать этим телом, этой девочкой-подростком, и чувством долга, не дававшем мне совершить подлость…

Совесть, стыд ли — возобладали над первым — и я, чуть ли не со стоном, вскочил с кровати. Сон покинул меня полностью. Я стоял возле потухшего очага и думал о том, что жизнь в нашем убежище теперь неминуемо изменится.

Только, в какую вот сторону? Дождавшись — я не хотел греметь раньше времени — когда на улице немного рассвело, я накидал дров и разжег огонь.

Я увлекся — хотел сделать что ни будь такое, что могло бы понравится Нате, давно уже не питавшейся ничем, кроме своей жуткой похлебки. Когда я на минутку остановился, раздумывая, что бы еще поставить на стол, раздался голос, от которого я сразу весь дернулся — в подвале никто еще не говорил, кроме меня самого!

— Просто чудо! Ты испугался?

Она появилась у меня за спиной и дотронулась до плеча.

— Как в ресторане. Нет, даже лучше!

— Ты уже встала? — я задал довольно глупый вопрос.

— Только сейчас. Но я давно не сплю — не хотела тебе мешать. И… не знала, что нужно…

— Делать? — я деланно улыбнулся. — Делать придется многое. Например — помогать мне с выбором. Ты что предпочитаешь? Вино или покрепче?

Она заметно поморщилась и резко отрицательно мотнула головой.

— А без этого нельзя? Я совершенно не пью.

— Вот как? Ну… наверное, это не так уж и плохо. Я просто хотел отметить нашу встречу, наше возвращение… и все остальное. Но, если ты не хочешь — не будем.

Ната заметно смутилась.

— Прости. Я не подумала о том, что тебе, возможно, это нравится. Ты, если так хочешь, конечно же, можешь выпить. А я — ограничусь, чем ни будь другим — ты не против?

— Вообще-то, я тоже не страстный поклонник спиртного. Любитель, скорее… и то, предпочитаю пить только в компании. Так что, если сок — то можешь налить его и мне.

— Правда?

Она с недоверием посмотрела мне в лицо. Я кивнул:

— Правда. Если ты опасаешься, что связалась с алкоголиком — брось. Я не из этой породы.

Она промолчала, но я заметил, что она заметно расслабилась. Видимо, мой ответ рассеял некоторые ее подозрения на мой счет… Пока она помогала мне накрывать на стол, я украдкой рассматривал девушку. Она доходила мне до плеч ростом, во всех ее движениях присутствовала плавная грация и мягкость. Волосы Ната распустила свободно по плечам — они у нее спускались ниже лопаток, почти до пояса, и имели темный, почти коричневый, оттенок.

Глаза девушки были карие. Руки — тонкие, но сильные. Покатые ключицы, тоненькая талия… Похоже, что она занималась спортом в лучшие времена — или же, чем-то, вроде танцев. А улыбалась она так, что от одного этого, камень, лежавший у меня на сердце — от этой ночи — вмиг растаял… Мне нестерпимо захотелось ее обнять и поцеловать — и я спешно отвернулся, чтобы не выдать блеска своих глаз. Ната выбрала яблочный сок. Я вскрыл банку своим ножом. Увы, но консервного, у меня в подвале, так и не нашлось.

— Ната… За тебя.

Она задержала стакан в руке.

— Почему за меня?

— Потому что я — мужчина. А у мужчин принято пить за женщин… а не за себя.

— Даже если эта женщина — всего лишь подросток?

— По правде говоря, ты не совсем обычный подросток… Да, даже так. Только у меня возникли сомнения… Некоторым образом ты всячески даешь мне понять, что относишься, к несколько старшей, возрастной группе. Тебе действительно, четырнадцать лет?

Ната усмехнулась.

— Ты не веришь? Да, мне — четырнадцать. С половиной. Ты считаешь меня старше?

— Физически ты развита несколько более… в общем, не гадкий утенок, а скорее — лебедь.

Она поморщилась:

— Не люблю сравнений с животными или птицами — отдает, каким-то зоопарком.

Да и не тяну я на лебедя. А с кем бы ты сравнил себя?

Я почесал затылок.

— Как-то и не думал… Кошкой, которая гуляет сама по себе. То есть — котом, конечно.

— Ну, что-то в этом есть… Но кот? Нет, слишком мелко! Я не вижу в тебе обычного, бездомного кота — скорее уж, что-то более серьезное!

— Давай завтракать, — я улыбнулся и придвинул к ней самодельную тарелку. -

А то мы наговорим друг другу такой ерунды, что потом и сами не разберемся, что несли.

* * *

… И настали дни, совсем не похожие на те, которые я коротал, будучи в подвале один. Мы могли разговаривать часами. Спорили, советовались, и учились — друг у друга. Выживанию. Оказалось, что и мне есть, что почерпнуть из ее знаний — несмотря на возраст и кажущуюся беззащитность девушки. Одним словом — жили.

Бок у девушки, тревоживший меня поначалу, на удивление быстро стал заживать. Сказался и уход, и постоянные натирания лечебными мазями — в них я разбирался и следил за тем, чтобы Ната не забывала употреблять их каждый день. Так же скоро поджили и стертые ладони у меня самого — и даже быстрее, чем у нее. Но на мне все теперь залечивалось гораздо быстрее — и я смутно подозревал, что здесь не обошлось без моего недавнего прошлого. Я не хотел говорить об этом Нате — боялся, что она воспримет все очень тяжело. Мне и самому было многое не ясно — звериные способности, появившиеся после незаконченного перерождения, нет-нет, да и проскальзывали, пугая, в первую очередь, меня самого.

Мой щенок на удивление быстро привык к тому, что все внимание отныне уделялось не ему, а Нате, так неожиданно появившейся в нашем холостяцком, мужском обществе. Он не ревновал — напротив, по свой щенячьей натуре, очень непосредственно и неуклюже втерся меж нами, требуя свою долю ласки.

И получал ее — но уже не столько от меня, сколько от девушки. Она быстро нашла с ним общий язык — и теперь быстро приучала окликаться щенка, на выбранное ею случайно имя — Угар. Подпалина ли на боку, белое пятно на груди — так или иначе, кличка очень подошла щенку, и он, сообразив, что все прочие отошли в прошлое, стал отзываться на эту весьма охотно.

То, что щенок все схватывал на лету, было и удивительно, и подозрительно.

Но, привыкнув к тому, что никакой напасти ждать от него не приходится, я обращал на это внимание лишь в связи с тем, когда требовалось научить его очередному фокусу. Это была либо команда что-то принести, или — с появлением Наты — привести девушку. Он несся к ней, и, хватаясь зубами за ее штаны, упирался всеми лапами в бетонный пол, стараясь вытащить ее к выходу. Угар ни разу никого из нас не укусил — даже в шутку. Хотя его клыки могли бы сделать честь и взрослой собаке — он был из довольно крупной породы. Я посматривал на шкуру, лежащую теперь на полу, возле постели Наты, и вспоминал, каких размеров достигала его мамаша…

Ната взяла все заботы по дому на себя — кроме разве что тех, что всегда и повсюду были прерогативой мужской работы — вроде колки дров. Или, пополнения запасов воды — они теперь в бочке таяли на глазах. Она наводила чистоту старательно и с таким усердием, что мне приходилось по несколько раз в день выходить с пустыми ведрами к ручью. Неприкосновенной оставалась лишь та вода, которая хранилась во второй бочке — для питья.

Мы скроили — и я помог ей сшить — несколько рубашек, типа тех, что я смастерил для себя сам. С прорезями для головы и длинными рукавами.

Собственно, большей частью я лишь торчал рядом и пытался давать советы.

Она шила куда лучше меня — и, как итог, ее рубашки оказались настолько качественнее моих, что мне не оставалось ничего иного, как попросить ее заодно переделать мои собственные. Зато, анорак для нее — теплую куртку мехом внутрь — я сшил самостоятельно. Набив руку на подобных, я сделал ее быстро — за два вечера. Теперь девушка могла выходить со мной за пределы подвала, не боясь замерзнуть. Куртка девушке очень понравилась — и в благодарность она чмокнула меня в щеку… А потом печально заявила, что щетина — не украшение для настоящего мужчины. Пришлось, горестно вздохнув, отправляться к осколку зеркала и там долго скоблить подбородок и щеки одним из моих драгоценных лезвий. При той скорости, с какой у меня росла борода, мне грозило ежедневное бритье, или уничижительный взгляд юного создания, не желающего выносить мой неряшливый вид. Ната тоже многое умела.

— кроме изготовления кофе из корней одуванчиков. Она знала, как разжечь костер, практически на ветру — что не получалось у меня почти никогда.

Умела очистить воду от грязи, выпарить соль, отыскать брод, сложить шалаш.

— скаутские навыки были вбиты в нее крепко. Я только с сожалением констатировал, что мне подобной школы пройти не довелось. Все мое умение черпалось из книг, да кинофильмов. И, если бы не хорошая память…

Нам было интересно друг с другом — и не только потому, что мы были разные… Хотя это накладывало определенный отпечаток на наши отношения. Я смастерил ей, как и обещал, ширму и отдельную постель. Ее комната была в той же секции — мы не стали освобождать еще одну, во-первых, из-за проблемы складирования вещей, а во-вторых — Ната сама так захотела. Она не желала находиться слишком далеко от меня, боясь оставаться в темноте и тишине подвала в полном одиночестве. Кроме того, так мы получали возможность переговариваться, лежа каждый в своей постели — и порой, такие беседы затягивались далеко за полночь.

Ознакомившись с местом моего и Угара обитания, она сама изъявила желание посмотреть и все прочие окраины города — и я не был против провести ее по ним. Только к мертвому озеру я ее не водил — туда, где вся чаша смерзшейся воды была заполнена телами погибших… Вылазкам способствовала и погода — бесконечные похолодания и оттепели, наконец-то, сменились устойчивым и постоянным теплом — если можно назвать все время дующий с юго-востока ветер, постоянным и теплым. Вообще, со сменами сезонов творилось что-то непонятное. По моим расчетам уже должна была быть весна — но то, что творилось снаружи, пока никак это не подтверждало.

Я водил ее и к берегам бывшей реки. Воды в ней стало еще больше, и то место, где мы так безрассудно переправлялись со щенком по крышам вагонов, теперь почти полностью скрылось под водной гладью. Хотя, гладью это назвать было нельзя — с берега заметно виднелись многочисленные завихрения и подобие какого-то течения, несущего воды на север города, к провалу.

Мы осмотрели прибрежную полосу у реки — искали следы чудовища, которые могли остаться, вздумай оно выползти на берег. Но, либо их смыло случайными волнами, либо он не покидал реки. Пройдя вдоль всего течения ставшей более полноводной, реки на север, мы достигли места, где она, перекатываясь на порогах, с ревом и грохотом, извергалась вниз. В ту самую пропасть, из которой мы вылезли. Прошло всего около двух недель — а перед нами был настоящий водопад! Теперь уже было довольно рискованно подходить к самому краю — вся кромка разбухла, и от нее постоянно отваливались громадные пласты, улетавшие в бездну и возвращающиеся в виде гулкого эха, от падающих масс земли и породы. Опоздай я всего на несколько дней — и ни спуск, ни подъем, в этом месте уже был бы невозможен…

— Как ты решился…

Ната стояла возле меня и вопросительно смотрела мне в лицо.

— Я бы сразу руки разжала… Тут и смотреть-то — оторопь берет!

— Но ведь не разжала, когда поднимались?

— Это — другое. Я знала, что не одна. Что ты меня поднимешь, что не бросишь… А так, самой — и в никуда, в бездну! Не зная даже, что там может тебя ожидать! Это — подвиг, Дар!

— Да брось ты, — я смутился. — Какой еще подвиг? Что я, в главной роли в дешевом боевике, что ли?

— Не говори так. Это — не боевик. Ты сам все понимаешь. Это… я даже не знаю, как все это назвать!

Я указал рукой вдаль:

— Смотри! Видишь, вон ту дымку? Вон, где темнее… нет, правее от руки.

Заметила? Там находится твое озеро…

Ната дотронулась до меня и провела пальцами по щеке.

— Так быстро растет, просто ужас! Тебя не брить — подпаливать надо!

— Спасибо на добром слове…

Она улыбнулась и коснулась моей щеки губами.

— Я шучу… Не мое это озеро. Теперь — я здесь. С тобой и Угаром. Или ты уже жалеешь, что вытащил на себя такую обузу?

— Глупости говоришь…

Ната рассмеялась:

— Конечно! Я же девчонка — мне положено глупости нести!

Я отвернулся — мне иногда было ее просто не понять…

— Ну, извини… Вырвалось.

— Пыли много… Или пепла. Когда только она вся осядет?

— Это все от взрывов, да?

Я пожал плечами — от взрывов, от пожаров, от вулканов… мало ли. Мы дошли до места, где была та плита, к которой я привязывал канат при спуске в пропасть. Она уже почти вся была погребена под слоем пепла и земли, и в скором времени, должна была сползти вниз — как и многие остатки, домов и зданий, во множестве слетевших туда же перед ней.

— Весь город под пеплом, песком и камнями, — констатировала Ната. -

Пройдут годы — и никто не сможет сказать, что здесь когда-то жили люди.

— Они сейчас под нами… Я тоже так недавно думал. Не нужно о мертвых. Я не суеверен, но все равно, не стоит.

— Прости. Я не права, конечно.

Я привлек ее к себе — бывает… После обхода северной части города мы вернулись домой. Время для длительных переходов еще не пришло — Ната только оправлялась от своей болезни и не могла так долго находиться в походе. Но теперь, в подвале, уже не было столь тоскливо и скучно, как тогда, когда тишину в нем нарушал лишь звонкий лай пса, да мое угрюмое ворчание. Мы разговаривали — много и обо всем на свете. Среди наших тем не было лишь двух. Отношений между мужчинами и женщинами. На нее существовал негласный запрет — и он осуществлялся нами неукоснительно. Хотя… слыша, как она укладывается в своем углу, скрытая за ширмой и каменной стеной, я долго ворочался и не мог уснуть, терзаемый желанием, понятным любому человеку… Но ни словом, ни взглядом, я не давал ей понять, что этот вопрос мучает меня по ночам — и не только! Зато она… Ната могла появиться передо мной, почти полностью раздевшись — когда выскакивала из-за ширмы по своим надобностям. Или, переодеваясь, просила меня ей помочь в каких-то, несущественных мелочах. Это было так непосредственно — словно она и понятия не имела о том, что подобные вещи уже непозволительны девочкам ее лет. То, наоборот, в ее словах, проскальзывали такие вещи, которые вряд ли подходили ей по возрасту и жизненному опыту, который она должна была бы иметь при обращении с противоположным полом. Меня иногда одолевали сомнения — кого я, все-таки, нашел в провале? Девочку? Девушку? Женщину?

Она могла быть и той, и другой, и третьей — одновременно…

Второй темой было молчание о близких. Я не спрашивал ее о прошлом, не желая теребить слишком свежие воспоминания о погибших — и того же поведения придерживалась Ната. Мы исключили все упоминания о том… может быть и зря. Но я не хотел думать о своей семье, как о мертвых. А присутствие девушки в подвале — пусть и случайное по своей сути — каким-то образом наложилось и на саму память. Я не сравнивал ее с женой — это было просто глупо — но хотел подойти и приласкать девушку… как я это делал дома.

Постепенно все входило в привычное русло. Мы вставали — вначале я, потом.

Ната. Последним, потягиваясь, и позевывая, поднимался Угар. Умывались, завтракали — и отправлялись на прогулку, которая представляла собой ежедневный сбор топлива, обязательный для нас с Натой, и натаскивание воды.

— для меня. Щенок при этом исполнял роль наблюдателя — он взбирался на наш холм и с важным и сосредоточенным видом, обозревал окрестности, выискивая взглядом — или нюхом — появление возможного противника… Но, ни вороны, налет которых мог оказаться неожиданным и очень опасным, ни переродившиеся крысы-трупоеды, не тревожили нашего уединения. Казалось, все эти жуткие создания, остались далеко позади — в провале и на той стороне реки.

Ната не была мне в тягость. Ни капли не походя на таких женщин, кто стал бы жеманничать, или, пользуясь своей слабостью, уклоняться от тяжелой работы, она сама находила ее для себя и исполняла, насколько хватало ее сил и умения. Наш быт облегчился — благодаря тому, что теперь им занимались не две, а четыре руки. Впрочем, нельзя сказать, что не было пользы и от щенка — он нес караульную службу, храбро бросаясь на любые шорохи. Со временем он мог вырасти в большую и грозную собаку, способную без особого труда расправиться с одной из серых тварей, едва не загрызших его самого. Мы так и не выяснили, к кому отнести ту бурую хищницу, которую мне пришлось вытаскивать из подвала. Она мало была похожа на обычных крыс.

— пусть и гигантских — отличаясь от них и цветом шерсти, и всей своей внешностью. Попробовала бы она напасть на Угара месяцев, скажем, через семь… Но мы не знали — есть ли у нас эти пять… шесть — или более, месяцев. Мы вообще ничего не знали — и это было единственным, что омрачало наше существование. Ложась спать, вечером, после ежедневных забот, мы всегда смутно ожидали чего-то страшного… И, может быть, поэтому, я не загадывал наше будущее вперед. Его могло просто не быть…

Когда небо заволакивало хмурыми, темными тучами, и начинал надуваться мокрой взвесью, холодный ветер севера — мы спешили укрыться в подвале. Шла вторая неделя весны — если верить моему календарю. Ната подсчет на острове не вела. Она была настолько ошеломлена, тем, что случилось, что совсем не представляла себе, что можно еще что-то делать, кроме самого необходимого.

Видя, как споро и ловко она хозяйничает в нашем складе-жилище, я не мог нарадоваться на такую помощницу… И, глядя на нее, поражался — у нее не было и следа, того, что испытал я сам. А ведь я был так близок к помешательству и тому, чтобы превратиться в чудовище. Но Наты это не коснулось никоим образом.

Примерно два раза в неделю у нас был банный день. Я приносил воду, Ната ее нагревала в ведрах на очаге. А потом мы развлекались тем, что разыгрывали.

— кому мыться первым. Несколько раз мыли и пса — но он сильно подрос, и теперь держать его тушу в бочке было уже трудновато. Зато ему нравилось, когда Ната его вычесывала. Он мог сидеть возле нее и блаженствовать часами.

— да еще, и не давал ей отойти, по своим делам, хватая за ноги или руку своими крепчайшими зубами — Продолжай, мол!

Несколько раз удостоился такой чести и я. И млел при этом — не хуже собаки… Руки девушки — нежные и умелые, приводили в порядок мои сильно отросшие волосы, заплетали их в косичку, или, когда у нее хватало настроения, во что-то неописуемое. Ната смеялась и говорила, что никогда не представляла себя парикмахером — а вот пришлось! Она порывалась меня остричь, но отсутствие ножниц, и мое нежелание, не позволяли ей совершить задуманное. А мне нравилось походить на дикаря, кроме того, волосы грели лучше любой шапки — если подмораживало.

Не сразу, постепенно — но мы стали замечать, что что-то происходит. То ли, дни становились длиннее, то ли, стал рассеиваться этот ненавистный смог над городом — но светлое время суток увеличилось, да и сама видимость стала значительно больше. Небо оставалось все таким же, неприветливым и тяжелым, сквозь него не просвечивали звезды, и не прорывались солнечные лучи — но мы ждали их! Ждали всем сердцем! Нам казалось — появись оно, и сразу станет гораздо легче, появится уверенность в следующем дне, появится надежда!

К моему облегчению, меж нами не наступил тот пресловутый момент, которого всегда с опасением ждут и боятся все путешественники, подолгу вынужденные жить в замкнутом пространстве — Синдром неприятия… Мы никогда не ругались — да это было и невозможно по своей сути. Ната всегда беспрекословно исполняла все, что от нее требовалось, а я не считал себя самодуром и не стремился в чем-то подавить ее волю. И, если совсем честно, преодолеть подобное заключение — если нашу жизнь в подвале можно было назвать таковой — представителям разного пола, все-таки, было легче. Я уже не представлял себе, что мог найти не девушку, а мужчину…

Раз существовали крысы, раз летали зловещие черные вороны — значит, вслед за ними могли появиться и иные представители животного и пернатого мира.

Как знакомые, так и неизвестные — ведь, если птицы, еще как-то походили на своих сородичей, то этого нельзя было сказать о тех же крысах, или странном Свинорыле.

Таким громадным зверям требовалось много еды — а ее отсутствие в руинах объясняло то, что мы почти не видели этих монстров на своей территории. Но ведь где-то она была? А, раз была еда — то там мог найтись и человек? В своих путешествиях я не дошел только до гор. Они, иногда просматриваемые вдалеке, манили к себе — у их подножия я полагал встретить людей, выживших после катаклизма. Но, если раньше я хотел отправиться туда, как можно скорее, то теперь это предприятие откладывалось на неопределенный срок. И одной из причин было то, что я боялся потерять Нату… Если там есть люди — что помешает ей уйти с ними, и к ним? Что ей человек, превосходящий ее по возрасту почти в два раза? Я был для Наты как отец, или брат… а втайне начинал желать совсем иного. Я успел за короткий, в общем-то, срок, привыкнуть к ней. К ее мягким, кошачьим движениям, к ее печальной, иногда, улыбке, все понимающим и теплым глазам. К жестам, спокойным объяснениям, к смеху. Изголодавшись по общению, я уже не мог представить себе, что вновь окажусь в этом подвале один.

Но было ясно и другое. Мы не сможем всю оставшуюся жизнь провести затворниками — иначе она очень быстро из кажущейся идиллии, превратится в кошмар. Нам придется — рано или поздно — выйти из подземелья и отправиться на поиски. Кого угодно и где угодно.

К этому была еще не готова сама Ната. Прогулки по развалинам города еще не убедили меня в том, что она набралась достаточно сил для дальних странствий. Кроме того — оставались опасения — чем мы будем питаться в дороге? Если эта проблема еще как-то была разрешима для щенка — то сможем ли мы есть то, что ловит наш пес? А иной пищи, голая и выжженная земля, предоставить не могла. Да и та казалась чудом — откуда эти мелкие зверьки могли появиться, и что они ели сами?

Была еще одна причина — существование злобных монстров, способных убить нас в пути. Огромная голова змея в реке, ящер в озере, вороны — все они были способны без труда расправиться с нами, как самостоятельно, так и набросившись целой стаей. Этого нельзя было не принимать в расчет. Я хотел подождать еще немного, пока не станет теплее — приход весны был уже не за горами. Ната меня не торопила — она и не думала о дальнем походе.

Но, совершенно неожиданно, мысли о вылазке отошли на второй план.

Случилось то, что перевернуло все наши представления о самом появлении громадных чудовищ — и произошло все там, где мы ожидали это увидеть менее всего…

* * *

Хоть припасов в подвале могло хватить еще на очень долго, меня все время посещали мысли о том, что неплохо бы найти еще один источник, для поддержания их количества на постоянном уровне. Я беспокоился только из-за того, что всегда могло случиться очередное землетрясение — и, до сих пор, все выдерживающие своды подвала, могут рухнуть, придавив все запасы продуктов. То, что это могло случиться тогда, когда мы были бы внутри, в расчет не принималось — в этом случае, они бы нам больше не понадобились… Правда, как это сделать, я понятия не имел. Искать еще склад? Такая удача не могла повториться дважды… я не раз в этом убеждался, в своих скитаниях. Можно было пройти над развалинами громадного супермаркета, и даже не понять, какие богатства скрыты под ногами. Камни, плиты, балки… Покрытые побуревшей и ссохнувшейся массой, в которую превратились хлопья, они скрыли под собой все. Даже ходить по развалинам стало намного легче, хотя ровных дорог давно уже не существовало — это были бесконечные холмы, холмики и горы. Но они и скрывали под собой предательские провалы, озерки, затянутые поверху слоем зыбкой грязи, острые куски стекла, напрочь резавшие любую мою обувь. И все же, от вылазок мы не отказывались.

Со временем я начал думать о том, что одного копья да топора, к которым теперь добавились лук и меч, все же недостаточно. Это было оружие для меня.

— оно не годилось для девушки. Тогда мне пришла в голову идея изготовить лук по ее силе. Я использовал для этого стальные прутья, которые нашлись в каком-то завале, среди прочего хлама. Они обладали хорошей упругостью и могли послужить вместо древка. Обмотав прутья бечевой, я оставил в середине место, примерно, десяти сантиметров в длину, и сплел здесь утолщение, чтобы стрела могла, как бы, ложиться на выступ. По краям привязал два обычных кольца, накрепко укрепив их проводом и клеем.

Ната с интересом наблюдала за мной, иногда помогая, что ни будь, поддержать. Зато тетиву она сплела сама — я берег две оставшихся от моего лука, как зеницу ока, понимая, что заменить их будет просто нечем… Мы взяли несколько резинок, в середину вложили крупную леску, и, привязав все кончики к кольцу, начали сплетать косичкой все нити. Плела Ната, я а лишь держал сам лук, чтобы он не упал. Еще раз, согнув конструкцию, я примерил, сколько мне примерно требуется, чтобы он держал такую выгнутую форму.

После этого мы обвязали тетиву возле следующего кольца. Остальное Ната отрезала ножом. Я поднял лук одной рукой. Держать его было тяжеловато.

Когда же я стал натягивать тетиву, то едва сумел это сделать.

— Туго? — поинтересовалась девушка.

Я неопределенно махнул. Таким он, собственно, и должен был быть. Другое дело, насколько с ним она сможет управляться. Но то, что мы сделали, заключало в себе только часть общей работы. Теперь нужно было изготовить стрелы. Мои не подходили — они были намного длиннее, так как лук для Наты я сделал несколько короче. Можно было, конечно, стрелять и ими, но натяжка получалась не в полную силу. Ната предложила для этого взять остатки от ящиков, из которых я сделал ее постель. Сухие и достаточно длинные, они легко кололись на тонкие, неровные тростинки. Далее я обработал их ножом, придавая каждой округлую форму. Работа была знакомой — так же я изготавливал свои стрелы. Вышло двадцать три штуки. Больше ломать ящики мне не хотелось — я рассчитывал найти для стрел, что ни будь, более подходящее. Прутья, например. Правда, ближайшие кустарники и сохранившиеся деревья для этого не подходили — слишком кривые. Наконечники мы смастерили все из тех же гвоздей. Мы возились с ними два дня — торопиться нам было некуда. Наверху ничего не менялось. Небо, все такое же хмурое, серое и грязное, нависало над холмом и застилало его вершину клубами белесого тумана. Стало еще теплее — наши теплые куртки уже прочно заняли место в кладовой.

Испытывать лук мы вышли утром следующего дня. Недалеко от входа в убежище, среди прочих обломков, торчала доска, широкая и крепко держащаяся в земле.

Ее я и собирался использовать как мишень.

Мы отошли от доски на тридцать шагов — больше я не рискнул, полагая, что из нового оружия стрелять столь же метко, как из своего привычного лука, будет сложно… А позориться в глазах девушки никак не хотелось. Первый десяток пролетел мимо, хотя все они ложились очень близко от цели. Сразу стала видна разница между настоящим луком и нашей, домашней, заготовкой.

Натягивать и удерживать лук было тяжело, рука просто висла от тяжести.

Бросив безуспешные попытки, я разобрал всю конструкцию и значительно облегчил оружие, чтобы оно стало по силе девушке. После этого пристрелка началась по новой… Наконец, одна из стрел попала в доску. Я громко закричал:

— Ааа… Зараза! Моя взяла!

Ната посмотрела на меня и, слегка усмехаясь, произнесла:

— Хорош… Нет, в самом деле — хоть в кино снимайся!

— В роли кого? — поинтересовался я, натягивая тетиву.

— Ну, уж не Тарзана, конечно. Скорее… А, впрочем, не знаю. Но здорово! Ты бы сам видел, как смотришься! Только бриться надо почаще — а то щетина весь колорит портит.

Я кивнул, соглашаясь.

— Приму во внимание. Но, когда мои станки закончатся — тебе придется привыкать к бороде. Нож наводить до остроты бритвы, я пока не научился.

— Тогда и ты привыкай к моим усам и бакенбардам!

— Не понял?

— Дар, ну не люблю я бородатых… Сразу кажется, что в этом атавизм какой-то. Дикость.

— Ого, какие мы слова знаем!

Ната топнула ногой, в шутку рассердившись.

— Ну, знаешь… не одни только, вот такие вот, Тарзаны, все на свете знают!

— Остынь… — я примирительно ей улыбнулся. — А дикарем выглядеть… Что ж, мне это подходит. Кому, как не нам иметь первобытный вид!

— Ну, побрейся. Пожалуйста…

Я погладил ее по щеке. Ната словно сжалась… но не отпрянула, а наоборот, закрыла глаза, отдаваясь неуместной вроде сейчас ласке…

— Побреюсь. Если единственной девушке во вселенной не нравится щетина — нужно считаться с ее желаниями.

Я откровенно любовался ею. Ната и сама очень походила на дикарку, сошедшую с полотна, какого ни будь, художника. Распущенные на спине и плечам волосы, пушистые и мягкие на ощупь. Безрукавка, мехом наружу, и рубаха, с вышитым ею самой, узором, по горловине. Широкий, кожаный пояс, с закрепленными на нем ножнами и острым ножом в них. Кожаные поручи на запястьях — чтобы защитить руки при стрельбе. На ногах — мокасины, которые я так долго и тщательно шил для нее. Обтягивающие стройные ноги, штаны, из плотной ткани — еще больше подчеркивающие все прелести ее точеной фигурки.

Я снова прицелился — оружие было нужно испытать неоднократно.

— Есть!

Ната улыбнулась. Она ни разу не высказала своего нетерпения, при каждом моем промахе делая ободряющее лицо, и кивая — Ничего, получится! Вот и получилось. Мне была приятна ее улыбка, и я снова натянул тетиву. Из всех стрел попали в доску четыре. Перед тем, как повторить тренировку, я осмотрел резинки. Хорошо, что я сделал это заранее — на краях тетивы, в том месте, где выемка в стреле соприкасалась с тетивой, начали появляться рваные ниточки. Тетива могла перетереться. Ната, заметив, что я рассматриваю лук, предложила мне обмотать этот место, что мы и сделали, применив полоску тонкой кожи, которую я вырезал из рваного плаща. Так как, при каждом выстреле, стрела заметно ударяла меня по ладони, я сшил грубое подобие перчатки — еще к своему оружию. Теперь такую же нужно было изготовить и для Наты.

То ли я приноровился, или, сыграли свою роль упорные тренировки — но я мог похвастаться тем, что уж из своего лука могу попасть туда, куда захочу… ну, по крайней мере, на расстоянии около ста шагов, точно. С этим.

— не получалось. Из восемнадцати стрел — остальные раскололись — я всаживал в мишень шестнадцать. Две оставались словно заколдованными. Но, когда Ната, в очередной раз собрала и принесла их мне, я, при осмотре, обнаружил, что на каждой из них есть еле заметные выступ, ударяющийся о лук при стрельбе и отклоняющий ее полет. Когда я их срезал, Нате больше не понадобилось выискивать их вдали — все стрелы попали в цель с первой попытки.

— Ну вот, теперь твоя очередь.

Ната со вздохом взяла лук в руки — и выстрелила. Я только вздохнул — у нее не было никаких задатков лучника…

Оружие было готово, оставалось найти ту дичь, для которой я его готовил.

Но наше уединение не нарушал никто. Иногда прилетали вороны, по привычке роясь в мусорной куче возле нашего жилища, но это бывало не часто. Крыс, подобных той, которую мы нашли при возвращении, не появлялось. Я до сих пор не мог вспоминать о ней без содрогания — настолько отвратительным был запах, исходящий от тушки. Мы поднимались на вершину холма и подолгу вглядывались во все стороны, как, надеясь, так и немного побаиваясь появления живого существа, годного на то, чтобы попасть на наш стол в качестве еды. Не беспокоился только Угар — он теперь подолгу пропадал в руинах и почти всегда возвращался с добычей — теми самыми мелкими зверьками, чью породу мы так и не смогли разгадать. Кроме нас, среди этих унылых развалин, не было ни единой, живой души. Из однообразия наших дней выход предложила Ната:

— Дар…

Я с наслаждением слушал ее голос, так соскучившись по возможности просто поговорить. Конечно, то, что это был человек противоположного мне, пола, добавляло еще большую остроту, но я боялся пока даже лишний раз прикасаться к девушке…

— Дар, давай сходим к дальнему озеру. Когда мы ночевали возле Гейзера, ты говорил, там горячая вода бьет прямо из земли. Посмотрим, что это такое?

Разумеется, я согласился. Мы приставили к отверстию, ведущему в подвал, дверцу, подперли ее, чтобы она не распахнулась случайно, а, кроме того, я накидал на не жидкой грязи. Если не стоять близко, то заметить что-то необычное было трудно. Мне не хотелось, чтобы кто ни будь, обнаружил наш дом… По крайней мере, тогда, когда его хозяев там нет.

Ручья, как такового, больше не существовало. На его месте широко разлилось озерцо, примерно метров сорока в диаметре. В одной его части из воды вырывался столб, периодически пропадая и появляясь вновь.

— Озеро Гейзера, где мы останавливались перед тем, как вернуться домой — не здесь. Это — новое образование. Оно севернее и намного ближе. Мы еще сходим к нему, если хочешь, — я показал Нате рукой направление. — А тут — просто не очень чистая вода.

Ната дотронулась до мути, подходившей к нашим ногам.

— Теплая… Не обжигает, а просто теплая. Давай, искупаемся?

— Что ты? — я даже вздрогнул. — В такой грязи? Ты посмотри, сколько в ней всего! Не-ет… Я пас. Да и тебе не советую.

— Жаль… В бочке мыться так неудобно.

Она с сожалением зачерпнула воды и поднесла ее к глазам.

— Ой, какая гадость! — она резко дернула ладонью, смахивая с нее капли.

— Что там?

— Такие маленькие червячки… фу!

Я недоверчиво посмотрел на воду:

— Тебе показалось, наверное. Такой холод… как бы они выжили?

— Вода ведь теплая?

Ната была права. В такой воде, на самом деле, могли безбедно находиться мельчайшие организмы. Тепло, поступающее изнутри, поддерживало жизнь в водоеме, и, возможно, не только в нем — от озера в сторонку уходил змеистый след.

— А вдруг, там, что ни будь, водиться? — Ната заинтересованно указала в сторону канавы. — Раз есть червячки, то, может быть, и те, кто ими питается?

— Есть, — спокойно ответил я. — Только вряд ли это окажутся рыбы. Скорее, какая ни будь, гадость, с жабрами и в чешуе, да еще с зубами и рогами на морде!

— В этой луже?

Она с сожалением произнесла:

— И все же жаль… Мне так хотелось искупаться.

— Я предоставлю тебе такую возможность. Только в другой раз, — я озабочено смотрел на небо. — А пока, давай-ка, делать ноги…

Над нами что-то происходило. Облака стремительно передвигались, закручиваясь в штопор — а на поверхности земли не было даже ветра.

— Видела подобное? — я указал ей на небо.

— Нет, — она запрокинула голову. — Не приходилось. Что это?

— Если бы я знал. С одной стороны — вроде, как стрелой достать можно. А на самом деле — с полкилометра, не меньше. Там настоящий ураган! Как бы он не спустился пониже…

— А если спуститься, — резонно заметила Ната. — То нас просто сдует.

— И смоет — тучки-то, дождевые. Но я уже позабыл, когда приличные ливни были. Так, сопли все, какие-то.

Ната поморщилась, но ничего не сказала. А над нашими головами творилось что-то, на самом деле, необычное. Огромные, кучевые облака сталкивались друг с другом, сплющивались и расплывались, образуя темные вершины небесных гор — и вновь рассеивались, бешено растаскиваемые в высоте, ветром.

Угар ворчал — ему тоже не нравилось то, что происходит. Ната, чуть побледнев, ждала, что я намерен делать. А я все не мог оторваться от диковинного зрелища…

— Дар, — она была вынуждена напомнить о себе. — Мы остаемся здесь?

— Что? Ах, да. Нет, мы уходим. Сейчас.

Я подобрал лук — самодельный так и остался валяться дома — Ната отказалась с ним ходить, и я носил с собой только свой.

— Пойдем, куда ни будь?

Ната поежилась, не зная, что решить.

— А нас не застигнет в дороге снег или дождь?

— Если мы с тобой увидим настоящий снег, а не эту слизь — я только за. А вот если что другое — увы… Но, к сожалению, зонтика я тебе предложить не могу. Чего нет, того нет. Но, не сидеть же постоянно в подвале? Или ты против?

— С тобой — нет. Ты интересный — всегда найдешь, о чем поговорить.

— Благодарю. Вот уж никогда не думал, что могу стать интересным, для девицы твоего возраста.

Ната сложила уголки губ в подобие гримасы:

— А ты, когда был в моем возрасте, много понимал в девушках?

— Если бы…

— Вот и ответ. Зато с возрастом, стал умнее… так? И разговорить наивную девочку сможешь без труда.

Я усмехнулся.

— Наивную — вряд ли. Разница, понимаешь ли, большая.

— А… Нужна опытная, да? Чтобы с полуслова понимала всю вашу мужскую натуру?

Девушка насупилась — я видел, что в ее глазах, появились уже знакомые черточки, проступавшие, когда она сердилась…

— Гнев плохой советчик, Ната. Что я сделал не так, что ты на меня рассердилась?

— Я? Рассердилась?

Она нервно рассмеялась.

— Пошли домой.

Я пожал плечами — почему бы и нет? По дороге я еще раз остановился, рассматривая продолжающееся явление в небе. Вначале серые и бурые, облака резко посветлели, отчего и на развалинах стало все залито ярким, неестественным светом.

Ната тронула меня за рукав.

— Дар… Извини. Я сорвалась, как девчонка. Пойдем, ладно? Не нравится мне все это…

Я согласился — Она была по настоящему напугана и совершенно не имела желания оставаться здесь надолго.

На следующий день мы, как обычно, встали, и, совершив все утренние дела, направились в город. От вчерашних туч ни осталось и следа — все было, как и раньше, затянуто сплошной пеленой, не имеющей ни единого просвета. Угар резво носился среди куч и мусора, выискивая что-то, что манило его среди полного запустения и хаоса, а мы с Натой, неторопливо выбирали все, что могло и должно было сгореть в пламени нашего очага. Со временем это могло перерасти в проблему — топливо приходилось приносить с все более далекого расстояния. Все ближайшие деревянные изделия, будь то мебель, доски или деревья, я уже перевел в огне.

Ната сняла с головы косынку — она сделала ее сама — и кокетливо поправила волнистые волосы. Она прищурилась, пытаясь рассмотреть что-то, среди плотного покрова облаков, и неожиданно заметила:

— Ты обратил внимание? Вроде, как стало гораздо светлее.

Я, подумав, не мог, не согласится. Нате, испытавшей почти все, что пережил я сам, тоже довелось видеть и черные тучи пепла, и зарево огней от пожарищ. И, естественно, ту полу-ночь, полу-сумерки, которые так надолго воцарились в первые дни… Разница с тем временем, была видна невооруженным глазом.

— Весна, Ната. Природа свое время знает.

— Скорее уж. А то я испарилась вся в этих шкурах!

Она поправила на поясе ремень с ножнами и сама себе рассмеялась:

— Чувствую себя какой-то амазонкой! Или нет — дикаркой, скорее.

— Есть разница?

— Ну, скажешь тоже, — она улыбнулась. — Что притворяешься? Амазонки, все-таки, были более развиты, чем последние.

— Глупое предположение. Так считали все, кто сталкивался с теми, кто, по их мнению, сильно отстал от цивилизации.

— А разве нет?

Я оперся на рукоять топора — он торчал в стволе, который я уже полчаса, безуспешно, пытался перерубить.

— Ната, откуда это в тебе? Добро бы, ты имела возможность сравнивать… Нет, конечно. Все, кого считают дикими и примитивными, вовсе не так выглядят при ближайшем знакомстве. Все дело в том, с какой стороны к этому подходить. Да, какому ни будь аборигену, впервые в жизни из джунглей попасть в современный город — смерти подобно. Как минимум — нервный срыв и возможность быть раздавленным под колесами ближайшего автомобиля. А, если повезет — то постоянно быть в центре внимания и выглядеть полным идиотом. Но, попади ты в его стихию — и роли резко изменятся. Все его племя станет хохотать над тобой, наблюдая, как долго и безуспешно ты стараешься выловить их снастью, какую ни будь, завалящую рыбешку из реки, или постоянно мажешь из духового ружья… Там дикарем будут считать уже тебя. Кстати, в недавних — по нашим меркам — временах, сильно отсталые, по мнению европейцев, китайцы тоже считались, чуть ли не дикарями. А ведь их страна в ту пору уже знала и умела куда больше, чем просвещенная Европа. Порох, ракеты, иглоукалывание, философия…

— Да понимаю я все… Но амазонки — это как-то красивее. А ты — целый диспут тут развел.

Я засмеялся:

— Ну конечно. Тут иная логика — как я сразу не понял? Разумеется — разве может сравниться, какая-то, там, дикарка с уверенной и надменной всадницей, перед которой трепещут все мужчины в округе?

— Ну не надо, не надо… Я не расистка, в самом деле.

— Но амазонка — ближе к телу? Все, брэк — а то мы без дров останемся!

Я вновь поднял топор и стал кромсать неподатливое бревно. Ната, вздохнув, устремилась на поиски более легкой добычи — торчащих из земли веток и обломков древесины.

Топливо было необходимо и для того, чтобы сушить нашу одежду — при постоянной сырости, мы рисковали заболеть, надевая мокрую ткань. А лечение не являлось совсем уж простым делом… Тем не менее, немалые познания в медицине оказались и у Наты — к моему удивлению и восторгу. Она не распространялась особенно, на тему — где она их получила. Я же, видя, что расспросы ей неприятны, не настаивал. В прошлом девушки существовала какая-то тайна — и, по ее поведению, я не видел, что она собирается меня в нее посвящать. С высоты своего возраста и опыта, я не мог не замечать, что она далеко не так проста, как могло бы показаться. Она была хорошо развита.

— и не только в физическом смысле. У Наты присутствовала очень большая духовность, получить которую, только сидя на уроках в школе, было невозможно. Она могла говорить со мной практически о чем угодно, на любую тему, на все имея свой, собственный взгляд. И, почти никогда, не случалось так, что поднятый мною вопрос не был ей знаком. На мои удивленные глаза, она отвечала, что успела перечитать столько книг, что этих познаний ей хватит на всю оставшуюся жизнь. Я тоже не считал себя неграмотным — но, иной раз, ее начитанность ставила меня в тупик — я, как оказалось, прочел даже меньше, чем эта юная особа.

Ната знала еще кое-что — то, чем, к моему стыду, я владел куда хуже. Она показала мне несколько приемов из рукопашной борьбы. И, если с виду, она не производила впечатление опасного соперника, то в схватке могла одержать верх над куда более мощным человеком, чем являлась сама. Ее тонкие и хрупкие руки, могли как нежно приласкать — так и пребольно ткнуть в болевую точку, после чего я начинал хватать губами воздух, и минут десять отсиживался на взгорке. Я тоже занимался боевыми видами спорта — в юности.

Но то, что умела Ната, не шло с моей секцией ни в какое сравнение. Мои попытки ее победить — даже в шутку — всегда оканчивались позорным поражением. Ната называла это Системой, и категорически отказывалась отвечать, кто и когда ее этому обучил. Во время наших тренировок, я заметил, что Ната с трудом сдерживается, чтобы не ударить меня со всей силы — без особых на то причин. Она загоралась непонятной яростью, из глаз чуть ли не сыпались искры — девушка явно теряла представление о реальности и стремилась уничтожить врага по настоящему… Во внешне доброй и спокойной девочке таился беспощадный дух. Это меня пугало — я не мог выяснить, отчего у нее такая жестокость? Но, едва тренировка заканчивалась, как она сразу преображалась, становясь прежней, милой и женственной Натой…

Она никогда не вспоминала родных. Это и облегчало и тревожило — подросток не мог так скоро забыть своих родителей, не вспомнив о них при мне ни разу. Такой твердости от нее нельзя было требовать. Если же это — черствость — мне пришлось бы признать, что я думаю о ней гораздо лучше, чем следовало бы…

Мы привыкли друг к другу. Иногда я вел себя как ее отец — вспоминая о разнице меж нами. Иногда — как брат, обучая стрельбе, или умению ходить по кручам. Но, чаще всего, я думал о девушке просто как о женщине, которая волей случая оказалась рядом… И, с каждым разом мне хотелось отбросить условности, и стать ближе — как если бы она перестала быть подростком.

Останавливало меня даже не то, что я чувствовал ответственность и заботу за эту девушку — было еще, кое-что, что я не мог в себе пересилить. Далеко отсюда, в совсем иных краях, остались те, кого я любил и ради кого оказался так далеко от настоящего дома. Я не мог ничего решить для себя — живы ли они или я только думаю о них, как о живых. И смогу ли я их увидеть? Сквозь разрушенные города, снесенные страны, рухнувшие и поднявшиеся горы… Сквозь радиоактивные озера и моря, превратившиеся в болота… Пробиться назад, в каждодневной борьбе с врагами, которых нельзя было даже представить в самом кошмарном сне — нет, я не надеялся их увидеть более…

В минуты моей слабости Ната — словно чувствуя — молча подходила и брала меня за руки. Мы просто сидели рядом, наблюдая, как горят дрова в очаге… и молчали. Слова были не нужны. Наверное, пожелай я тогда… и то, о чем я думал бессонными ночами, могло произойти само собой. Но я знал — что бы ни случилось, я никогда не стану принуждать ее к таким отношениям силой. Похоже, знала — или понимала это — и она…

— Дар! Дар!

Ната, еле справляясь, несла целую охапку поленьев, которые я нарубил по ходу нашего продвижения, на одном из пустырей. Возле нее крутился Угар, вконец запутавший бедную девушку. Я прикрикнул строго:

— Угар, хватит! Отойди от нее!

Он нехотя отбежал в сторону. Ната, сбросив вязанку, задыхаясь, произнесла:

— Как он слушается… Все понимает, да?

— Только сказать не может. Еще бы дрова таскал — совсем цены не было.

— А ты пробовал?

Она приманила щенка и стала нагромождать на него несколько веток. Угар возмущенно залаял и стал сопротивляться всеми силами — ветки летели в разные стороны. Я покачал головой и вернулся к прерванной работе. Звон ударов далеко разносился над руинами — я не жалел сил. Оставался еще один взмах, как все вокруг стало очень быстро темнеть.

— Что это?

Ната испуганно вскинулась и посмотрела наверх. Я тоже оторвался от своего занятия, не понимая, что случилось. Темнота сгущалась с каждой минутой, нет — секундой!

— Сюда! Ко мне, быстрее!

Не зная, что предпринять, я хотел, чтобы мы все — и Ната, и щенок, были рядом. Девушка и Угар быстро подбежали ко мне — и вовремя! Еще через несколько секунд кромешная тьма окутала все вокруг! Мы не могли видеть даже своих пальцев, поднося их к лицу вплотную…

— Мне страшно!

Ната прижалась ко мне, ища защиты от этой, новой напасти, обрушившейся на наши головы. Рядом тихо вздрагивал пес — он все-таки еще был щенком, несмотря на свои размеры и уже одержанные победы над грозным врагом. Угар даже стал было поскуливать, но я цыкнул на него, опасаясь появления в этой темноте, еще каких ни будь, злобных монстров.

— Что это, Дар?

Ната шептала, осипнув от волнения и вздрагивая всем телом. Я сглотнул и промолчал — ответить мне было нечего. Что-то чудовищное опять происходило с землей — и с нами. И рядом не было никого, кто мог бы пояснить нам природу этого явления.

— Это смерть. Я чувствую!

— Нет! Пока мы живы — это не смерть! Никогда не сдавайся — даже если уже нет сил! На нас никто не нападает. И еще ничего не произошло… кроме темноты. Будем держаться все вместе. И ждать.

Она всхлипнула — обреченно и жалостно.

— А вдруг, это навсегда? Вечная ночь…

— Не думаю.

Я старался ее успокоить, а у самого кошки скребли на душе… и пот холодными струйками сбегал по спине. Такого ужаса я не испытывал уже давно. Даже появление нового чудовища не смогло бы вывести меня из себя так сильно, как эта необъяснимая тьма. Угар, от избытка распиравших его чувств, принялся, было подвывать — я пнул его в бок, жестко приказав:

— Заткнись! Не хватало еще, чтобы ты к нам привлек кого-то, из ночи…

Он тоже дрожал, и я ухватил его за холку, опасаясь, что он может обезуметь и броситься со страху, очертя голову, в темноту и ужас этой внезапной тьмы.

Ната почти беззвучно плакала, шепча:

— Зря я так… Лучше бы, это уже случилось. Все, не так жалко умирать — тебе…

Она так тихо это произнесла, что я решил, что у меня начинаются галлюцинации… Я не стал у нее ничего переспрашивать, отнеся все вопросы на этот счет неуместными…

— Ната… Я с тобой. Что бы ни случилось — я рядом. Не бойся. Мы еще будем жить — вот увидишь!

— Дар, — она вдруг перестала всхлипывать и повысила голос. — Я, кажется, знаю!

— Что?

— Я догадываюсь… Мне так хочется, чтобы это оказалось правдой!

— Да что же? — я почти кричал на нее, сам, теряя голову, и желая как можно скорее узнать причину темноты.

— Это — затмение! Солнечное затмение! Просто так темно, потому, что солнца мы вообще…

— Не видим! Я понял, Ната!

Она снова повторила, словно убеждая в этом не только меня, но и саму себя, в первую очередь.

— Затмение… Это затмение.

Я обнял их обоих и крепко сжал — будь что будет… Наверное, прошла вечность. Первым заметил еле уловимые проблески Угар — он так громко залаял, что мы от испуга подскочили и больно ударились головами.

— Свет! Свет на горизонте!

Нет, это было не солнце. Так же быстро, как и пришла, темнота ускользала темным, громадным пятном, на запад — а за ней возвращалась привычная, полу сумеречная зона, в которой наши глаза научились видеть все, как при ярком свете…

— Ната! Наточка… Это было затмение — ты не ошиблась!

Она молчала — ее колотило от пережитого, и она не могла вымолвить ни слова. Я бережно поднял ее на руки и, бросив на месте заготовленные поленья и топор, пустился в обратный путь — к подвалу.

У нее вновь был шок — подобный тому, какой я уже один раз видел, и стал тому свидетелем… Я очень опасался, что психика Наты, надорванная испытаниями, сломается совсем. Я нес ее обмякшее, ставшее вдруг таким родным, тело и сглатывал выступившие на глазах слезы — только бы она выдержала!

Наверное, именно страх перед будущим или вид настоящего — погубили тех, кто выжил в первые дни. Я не успел испытать его в полной мере сам — попав в первые часы катастрофы в провал, под многометровую толщу земли, и выбравшись затем наверх — я пропустил в это время все, что стало причиной массовой гибели обреченных на смерть людей. Отчего, как — ответа на этот вопрос не было. Неведомое излучение, неизвестное оружие — это уже не имело никакого значения. Я не стал свидетелем этого, по причине моего падения — так же, как и Ната. Она, после получаса отчаянного бегства по кромкам, разверзающихся под ногами, пропастей, упала в колодец с водой и там, держась за скобы и задыхаясь от недостатка воздуха, продержалась, почти целый день… Мы оба не были на поверхности земли какое-то время — может быть, это нас и спасло. Вряд ли мы были одни такие, кто смог укрыться, по желанию или против своей воли. Но я, когда вышел на поверхность, почти сразу потерял представление о том, что со мной стало — все было, как в полусне, сквозь который не могло пробиться, понимание происходившего… и в этом не было страха. Как это вынесла Ната — я не мог себе даже представить. Возможно, в душе девушки пронеслась такая буря, что ее отголоски, нет-нет, да и выплескивались при случае наружу. Страх тоже мог убить…

Вокруг все полностью прояснилось. Ната все еще не пришла в себя, и я решил сделать остановку. Как бы она не была легка — но вряд ли девушка могла весить менее сорока килограмм. А прыгать с таким грузом с камня на камень часами — не всякий спортсмен выдержит такие нагрузки. Я присел, посадил ее на колени и стал слегка поглаживать по волосам, надеясь, что это поможет ей быстрее очнуться. Постепенно ее дыхание совсем выровнялось, веки вздрогнули, и она раскрыла глаза.

— Где я?

— Все в порядке. Ты — со мной. Мы живы. И ты, и я, и собака. Вот он, машет хвостом… Все осталось прежним. Как ты?

— Уже лучше… Намучаешься ты со мной, Дар. Я — больная женщина…

Я слегка усмехнулся.

— Это пройдет, Ната. Это, всего лишь испуг — не более. И… я ведь тоже испугался. Так что, не кори себя ни в чем. Если сравнивать — ты очень смелая девочка. Не каждый мог бы, так вот, в одиночку, на острове…

Она через силу улыбнулась.

— Я постараюсь больше не падать в обморок.

— Ничего. Не нужно стараться — это нормально. Если уж мужчины впадают в истерику, то вам, по всей вашей женской природе, положено это делать.

— То девочка… — она еще раз улыбнулась. — То женщина… Кто я для тебя, скажи мне честно?

Я отвел глаза в сторону.

— А это важно? Ты — Ната. Наточка… И все. Этим все сказано.

Она молча уткнулась мне в грудь, стиснула пальцы на моей спине — ее сотрясала дрожь…

— Спасибо тебе… Зато, что ты есть.

— Глупости…

Я вновь поднял ее на руки. Дрова были позабыты — мне хотелось нести ее на руках, хоть до самого края города… Мы не стали возвращаться назад — это было далеко, и у нас уже не оставалось для этого ни желания, ни сил. Кроме того, я не хотел подвергаться, еще какому ни будь, испытанию, полагая, что на один день их более чем достаточно. Но мы ошиблись — настоящие испытания ожидали нас дома.

* * *

Ночью нас разбудил протяжный скулеж, временами переходящий в жалобные завывания. Мы, не сговариваясь, подошли к тому месту, которое я в свое время отвел для лежанки щенка. С Угаром творилось что-то странное… Пес весь извивался на подстилке, по его телу пробегали конвульсии, а на морде появлялся широкий оскал. Глаза щенка закатились, пугая нас белыми белками…

— Он болен? — Ната спросила меня шепотом. Я так же тихо ей ответил:

— Не знаю… Вроде, нет… И ел все обычное, что и мы.

По волнистой шкуре словно прошла рябь, сразу напомнив мне ту страшную волну, до основания разрушившую весь известный нам прежде, мир… Шкура, будто жила сама по себе, отслаиваясь от мяса и костей. Угар громко взвыл.

— Я боюсь! — Ната вскрикнула и прижалась ко мне. У меня сжало сердце — так беззащитно и трогательно было ее движение. Исходящее от девушки тепло на несколько секунд заслонило от меня все происходящее — я вдыхал запах ее чистого тела и волос, которыми она меня касалась… Ната быстро опомнилась и слегка отстранилась.

— Он растет… — она указала на щенка, сама, покрывшись краской смущения.

Я перевел глаза — Угар, действительно, менялся на глазах. Он дергался, визжал, пытался лаять, но из его горла вылетали только хриплые, утробные звуки. Одна лапа, будто набухнув, раздалась в размерах и по ней судорогой пронеслась дрожь. Потом это повторилось с другой, с третьей… Поясница изогнулась до невозможного, так, что мы услышали явный хруст, и спина, резко дернувшись, вытянулась в длину. Щенок рос! У нас обоих возникла одна и та же мысль…

— Он превращается в чудовище!

— Оружие! Быстрее!

Я кинулся к топору, а Ната, споткнувшись, упала на бетонный пол и сильно ударилась. Но, не заметив в этот момент боли, она сразу вскочила и ухватилась за нож, лежавший на столе.

Угар снова взвыл и попытался подняться. Его лапы сразу разъехались в разные стороны, и он опять опустился на подстилку. Я заметил, что она подозрительно уменьшилась, а потом понял, что дело не в ней — щенок на наших глазах раздувался в размерах, принимая формы взрослой собаки. На шее пса затрещал ошейник, который на него нацепила Ната, он сдавливал горло.

Угара, и у того стали закатываться глаза от удушья. Но ремешок не выдержал, и через несколько мгновений лопнул, упав к ногам пса.

Потрясенные, мы молча смотрели на него с разных концов комнаты. Угар заскулил басом и попытался подползти ко мне. Я размахнулся для удара.

Ната, оцепенело стоявшая до той поры, закричала:

— Нет! Не надо!

Она храбро бросилась вперед и, опустившись на колени, обняла пса за голову. Щенок высунул широкий, багрово-красный язык и лизнул ее руку. Он уронил морду на ее колени и затих, временами сотрясаясь и подергиваясь, то одной, то другой частью своего тела.

— Он не монстр… Он хороший, правда! Он наш, наш щенок — ведь так,

Угарушка?

Пес тяжело дышал и смотрел на Нату каким-то странным взглядом. Я сглотнул и опустил топор вниз. Угар, увеличившись в размерах, остался псом, каким мы и привыкли его видеть, и только необычный, моментальный рост, заставлял думать о том, что с ним произошло что-то, не поддающееся нашему знанию…

Ната погладила его по голове.

— Как он вырос… Эта порода, такая и должна быть, да?

— Вроде… Но, если это щенок, то, что будет, когда он на самом деле, повзрослеет?

Я тоже опустился на колени и прикоснулся к Угару. Пес повернул свою лобастую голову ко мне и вперил в меня свои глаза. Мне стало не по себе…

— Что с тобой произошло, кучерявый ты наш?

Он моргнул. Я, продолжая на него смотреть, продолжил:

— В первые дни, еще до тебя… Я один раз видел жуткие вещи. У меня на глазах, из человека, получилась какая-то полуобезьяна, полуволк…

Оборотень, одним словом. Я тогда испугаться просто не успел, только потом, когда вспомнил, подумал, что мне померещилось. Я сам тогда… плохо, что понимал. А когда бродил по городу, нашел труп зверя — его шарахнуло балкой по голове и он уже был мертв, когда я его увидел. Он очень походил на того, от которого мы с тобой убегали внизу. Но это все были люди…

Угар, вроде как, остался нормальным, хотя меня что-то смущает…

— Глаза, да? Я заметила. Знаешь, Дар, они ведь у него не звериные. В смысле, не страшные, а какие-то, иные… понимающие, что ли.

— Вот это-то, меня и пугает…

Угар, навостривший уши, при этих словах потянулся и лизнул меня в нос.

Ната, очень внимательно за ним наблюдавшая, поперхнулась и промолвила:

— Слушай, он ведь понял!

— Понял?

— Ну да! А ты разве не заметил?

Я с недоверием медленно качнул головой. Пес тоже. Он повторил этот жест за мной настолько естественно, что у меня дрожь прошла по телу…

— С ума сойти… Это похоже на правду! Ната, он… нет, этого быть не может!

— Почему, Дар? Мне тоже приходилось встречать необычные вещи… Кто знает, что с нами всеми происходит? Я, так, например, до сих пор понять не могу… И, если он, стал нас понимать, пусть даже не речь, но интонацию, смысл — ты представляешь себе, как это здорово? Он лучше человека приспособлен к такой жизни, и станет нам незаменимым помощником! Вот увидишь!

Я положил руку на ее ладонь — Ната сильно возбудилась, и мне хотелось ее успокоить.

— Или слопает, вместо ужина. Не поручусь, что такое не может случиться.

Тут произошло то, отчего и у меня, и у Наты, волосы чуть не стали дыбом на головах… — Угар скорчил такую презрительную гримасу, словно ему предложили съесть тухлую крысу. Ната прошептала:

— Он понял…

— Я вижу.

Ната склонилась к уху пса и дрожащим голосом произнесла:

— Угарушка… Ты нас не съешь?

— Ну, дела… Никогда бы не подумал.

Мы еще долго сидели возле пса и говорили о тех перспективах, которые могут перед нами открыться, с появлением у щенка почти сверхъестественных способностях. Я погладил его еще разок и направился к своей постели. Ната, еще немного задержавшись, тоже встала и ушла в свой угол. Мне не спалось — то, что случилось, не укладывалось у меня в голове. И я немного побаивался… Послышались легкие шаги.

— Дар… Ты не спишь?

— Нет.

— Можно мне лечь рядом? Немножко, страшно… Я побуду с тобой, ладно?

Вместо ответа я протянул руку. По всему моему телу удушающей бурей пронесся жар. Я желал этого и боялся, что не смогу себя удержать…

Девушка коснулась моих пальцев и присела на край. Она молчала, но я чувствовал, что и она испытывала что-то, подобное моему состоянию…

— Ты замерзнешь… Ложись под одеяло.

Она вздохнула, но, не говоря ни слова, опустилась на постель. Я накрыл ее до головы и, задержав руку немного дольше, чем это было нужно, медленно положил ее вдоль своего тела. Как мне хотелось ее обнять! Мы хранили молчание, и оба знали, что не спим. Я не выдержал… Она манила меня своей близостью, своей доступностью, самой женственностью, наконец. Я не хотел думать о том, что она еще совсем девочка, молодая девушка, волей случая попавшая в такую передрягу, и теперь оказавшаяся в моей власти. Моя рука под одеялом легла на ее грудь, а сам я вплотную придвинулся к ее спине.

Едва я ощутил это прикосновение, как у меня словно забурлила кровь, сердце едва не вылетало из груди — так сильно оно стало биться! Я сжал ее грудь и, уже теряя всякое самообладание, ткнулся губами в ее ключицу. Ната молчала. Она слово умерла, ни единым шевелением не выдавая той гаммы переживаний, которые охватили ее в этот момент. Я прошептал, осипнув и испытывая сухость во рту:

— Наточка…

— Ты… Пришло время раздвинуть мне ноги?

Это прозвучало с такой издевкой, таким презрением, что удар пощечины был бы перенесен куда легче… Ната сказала эти слова очень тихо, но для меня они прогремели как выстрел, шарахнувший по моим нервам. У меня задрожали руки.

— Нет… О небо… Прости меня!

— Не уходи, — она вдруг удержала мою руку, которую я порывался убрать. -

Останься со мной… Только не трогай меня, пожалуйста…

— Ната!

Она не оборачиваясь, сильно сжала мои пальцы возле груди.

— Обещай мне, что не станешь… ничего делать!

— Да! Обещаю…

Ната долго молчала, собираясь с силами. Я подумал, что такого испытания мне не выдержать, даже если она станет меня просить постоянно… Я касался, и, не мог не желать этого юного тела. В своем углу шумно вздохнул.

Угар.

— Он тоже не спит… Наверное. — Ната оставалась в том же положении, прижав мою руку к себе. Она немного подогнула колени, отчего ее бедра уперлись в низ моего живота. Это было невыносимо…

— Я все понимаю… и не стала бы тебя мучить. Прости меня, если сможешь.

Только не трогай… И, не уходи. Мне страшно. Я только поэтому здесь! Я знаю, чувствую, что нам не надо его опасаться, но все же…

— Я посижу возле тебя… на полу.

— Но…

— Ната, я не из камня… Если ты все понимаешь, то не заставляй меня совершать того, о чем можешь пожалеть.

— Жаль. Мне казалось, ты крепче. Проводи меня до моей простели… и уходи.

Она встала и направилась к ширме. Я увидел, как побелели костяшки пальцев на ее сжатых кулачках — похоже, что она ожидала худшего…

Утром я проснулся оттого, что ее рука гладила меня по волосам. Ната, с каким-то неясным, затуманенным взором, смотрела словно сквозь… Я сразу прикрыл веки, желая, чтобы ее пальцы продолжали оставаться на моей голове, как можно дольше. Ната уловила, что я уже не такой, как был за несколько секунд до этого, и усмехнулась:

— У тебя они сильно отросли… А ножниц нет, постричь нечем.

— Отрастут еще больше, заплетешь мне косичку.

— Заплету. Тебе пойдет. Только брейся почаще, а то будешь на разбойника с большой дороги походить. А сейчас вставай — я завтрак приготовила! И спасибо тебе…

— За что?

Ната мягко улыбнулась:

— За то, что сдержался. Будь мужчиной и дальше… Но больше ни слова!

Вставай, Угар уже весь извелся, на улицу рвется.

Я вспомнил про пса и скосил глаза в его сторону. Бывший щенок — назвать его щенком у меня уже как-то не хватало уверенности — сидел возле постели и смотрел на меня, слегка склонив голову набок. Он приветственно тявкнул, но прозвучало это так, будто рядом ухнули в полую трубу — голос нашего пса вовсе не был щенячьим.

— Ну и здоровый!.. И как нам его теперь кормить?

Ната пожала плечами:

— Подумаем… Пока кашей, круп у нас достаточно. А там, он и сам, что ни будь, добудет.

— Ты полагаешь?

Она утвердительно кивнула:

— Конечно. В такой башке столько мозгов, что они обязательно нам пригодятся. Вот увидишь, Угар еще преподнесет нам немало сюрпризов. И первую дичь, скорее, он добудет, а не мы с тобой.

Прежде, чем сесть за стол, Ната отнесла в его угол большую миску, наполненную содержимым нескольких консервных банок сразу… Угар склонил массивную, лобастую голову и уткнулся в содержимое миски. Я только повел бровями — оно таяло с катастрофической быстротой… сразу стало понятно, что ее придется вскоре наполнять вновь.

— Ему не хватит.

— Вижу, — без особой радости согласился я. — Придется еще достать парочку.

Нет, так не пойдет. Его кормить надо как-то иначе.

— А сейчас?

— А сейчас — вскрой.

Она быстро добавила в миску еще несколько банок. Пес умял их так же споро, как и первую порцию, и теперь стал поглядывать на нас — не дадут ли ему еще что ни будь? Я удержал руку Наты, порывающейся отдать ему то, что лежало в ее тарелке.

— А вот этого — не надо. Я и раньше его к столу не подпускал, а теперь и подавно не стану. Иначе, это ничем хорошим не кончится…

Ната подчинилась, хотя и с неохотой. От ее ночного испуга уже ничего не осталось — а я, глядя на устрашающие размеры бывшего щенка, не мог отделаться от мысли, что сейчас может произойти нечто неординарное. Мне уже приходилось слышать, о том, как часто крупные и сильные собаки, превращали жизнь своих хозяев в муку — если те, по своему неумению и слабости, позволяли первым утвердиться в главенствующей роли. Но как не допустить такой ситуации сейчас? Я решительно встал и направился к Угару.

— Сидеть.

Он недоуменно посмотрел мне в глаза.

— Сидеть!

Пес прекрасно знал эту команду — как и многие другие, которым я его научил раньше. Теперь все зависело от того, станет ли он слушаться. Я держал руки вдоль тела — но, под рукавом, сжимал нож, ожидая худшего…

— Сидеть!

Мой тон стал совсем нервным — это заметила и девушка, приподнявшаяся с табурета.

— Дар…

Угар оскалил угрожающе клыки — один их вид мог привести в трепет кого угодно! Но, за эти месяцы, я уже насмотрелся клыков и когтей достаточно…

— Угар! Сидеть!

Пес вскочил и залаял. Ему не понравилось, как я с ним общаюсь. Ната тоже поднялась со скамейки, и направилась, было к нам…

— Останься! — я, не поворачиваясь, бросил ей через плечо.

— Но…

— Останься. И возьми в руки копье.

То, как я это произнес, не предвещало ничего хорошего. Ната побледнела и отступила назад, к стулу. Пес снова зашелся в лае — и весь подобрался, готовясь к прыжку. Я более не медлил — протянув руку перед его мордой, я сделал вид, что пытаюсь ухватить его за нос. Клацнули зубы — он едва не цапнул меня за кисть. Одним рывком, другой рукой, я вздернул его за холку, оторвав от пола так, что его лапы перестали касаться бетона. Вес у пса теперь стал немалый — более пятидесяти килограмм, и удержать его долго было очень непросто. Мне пришлось его опустить. Угар, ошалело мотнул башкой, не понимая, что с ним произошло. А я, не теряя ни секунды, снова схватил его за холку, а второй рукой за область, возле хвоста, и опять вздернул в высоту — и там, пресекая все попытки к сопротивлению, несколько раз довольно жестко тряханул. После этого, не колеблясь и не жалея, я с размаху швырнул его на пол. Угар шлепнулся брюхом, не успев сгруппироваться. Я навис над ним и угрожающе произнес:

— Сидеть! Я кому сказал!

Он нехотя подчинился. Пес присел на задние лапы и, казалось, удивленно посмотрел на меня — что мол, ты так разошелся? Но, сквозь завитки черной шерсти на морде, просвечивали внимательные и налитые кровью глаза…

— Сидеть.

Ната все так же стояла возле края стола. Она так и не выполнила моего указания — не взяла в руки оружия.

— Лежать!

Угар распластался на полу. Я быстро скомандовал:

— Сидеть! Рядом!

Мы прошлись по периметру комнаты, на сколько позволяли ее размеры. Я все время следил за тем, чтобы иметь возможность ухватить его, если он вздумает броситься в сторону…

— Лежать. Ползи…

Пес пополз, неуклюже заелозив по бетонному покрытию своими широкими лапами.

— Замри!

Он уронил морду на лапы и затих, молча, ожидая дальнейших команд. Я перевел дух — вроде, этот раунд оказался выигранным…

— Встань! Ко мне!

Пес вскочил и подбежал ко мне. Вздымающиеся бока указывали на то, что он сильно взволнован…

— Сидеть.

Мы находились друг возле друга. Я теребил его слегка за ухом, давая время щенку прийти в себя… и сделать выводы. Если он останется на месте — все нормально… Если же оскалит клыки — схватка неминуема!

— Место.

Он поднялся и, вразвалочку, направился к своей подстилке. Там пес крутанулся на месте, уминая коврик, и улегся. Мордой к нам, вперив в меня и Нату свой немигающий взгляд.

Ната, широко раскрыв глаза, смотрела то на меня, то на пса.

— Не спрашивай, — я предвосхитил ее вопрос. — Так было надо.

— Я знаю, — она внешне спокойно наливала мне в кружку горячий чай. Только вздрагивающие пальцы выдавали ее состояние — Я все поняла.

— Во всех стаях. Хоть — волчьих, хоть собачьих — всегда есть сильнейшие и слабейшие… Есть вожак — и есть те, кто ему подчиняется. Слабый подставляет свою шею — самое уязвимое место — вожаку под зубы. И тот волен поступить так, как ему угодно. Может убить — а может и помиловать.

Утрирую, но в целом, это выглядит, именно так. Таким образом, слабейший всегда дает понять вожаку, что он не претендует на лидерство в клане — а вожак, в свою очередь, знает, что этого члена стаи не следует опасаться.

Если же тот сопротивляется этому… скажем, обряду — тогда бой. До смерти.

Только очень сильный — в данном случае — вожак, может ухватить зверя за холку и оторвать его от земли. Собака или волк, прекрасно это понимают — и глупо сопротивляться сильнейшему. Если, разумеется, это не враг. Мы не враги Угару — мы его стая. И сейчас я дал ему ясно понять, что в этой стае.

— он не главный. Если бы не успел…

Ната кивнула, намазывая мне на лепешку слой варенья из банки:

— Тогда бы он откусил тебе пальцы. Только мне показалось… он ведь мог это сделать?

— Мог. Реакция собаки куда быстрее моей. Возможно, Угар не так уж и прост, и не стал доводить дело до кровопролития. Он подчинился — инстинктивно или сознательно. Но подчинился — а это самое главное.

Ната чуть усмехнулась:

— Хорошо, что я не такая большая… Ты бы меня тоже стал за холку встряхивать?

— Предпочитаю носить на руках, — я улыбнулся. — А может, и признаю ваше превосходство.

— Нет, — она решительно смахнула крошки со стола на пол. — Я — девушка. Ты.

— мужчина. В доме может быть только один хозяин.

— Ого! А хозяйка?

Она устремила на меня лукавый взгляд.

— А хозяек может быть много… Как в стае, где правит только один самец!

— Ну, тогда роль амазонки не для вас, моя юная леди — вряд ли, они стали бы подчиняться, какому бы то ни было, мужчине!

Ната повела плечами.

— Смотря, какой мужчина… Ты не слишком его? Смотри, какой печальный лежит.

— Делает выводы, я полагаю. Надеюсь — правильные.

Ната вздохнула.

— И все же, мне было очень не по себе.

— Мне тоже. Он подчинился. Пока. Посмотрим — что будет дальше. Теперь я хочу вывести его в город. Там все выяснится до конца. Он ведь может избрать и иную дорогу…

— Убежит?

— Не исключено.

Ната порывисто встала и подошла к лежащему псу.

— Угарушка… Ты можешь от нас уйти, да?

Он высунул язык и лизнул ее за руку. Девушка просияла.

— Нет! Я по его глазам вижу — он останется!

Я промолчал — останется ли он с нами или предпочтет уйти… в любом случае, его перерождение принесло больше вопросов, чем ответов. Если такое могло произойти с ним — не ждет ли подобное и нас самих? Проснуться утром и обнаружить у себя вместо рук, мохнатые лапы… а вместо милого и нежного лица девушки — звериный оскал? Нет! Меня передернуло. Ната заметила, что я насупился, и вернулась к столу.

— Тебе налить еще?

— Нет. Спасибо. Я наелся. Знаешь — я все-таки выйду наружу. Угар пойдет со мной.

— А меня вы возьмете?

— А ты как… после вчерашнего?

Она покрутилась, показывая мне, что чувствует себя в отличной форме.

— Видишь? Я здорова!

— Я вчера, кое-что, иное слышал…

— Это было вчера. И затмение, не так часто повторяется, чтобы укорять бедную девушку в минутной слабости. Я с вами — остаться одной тут не слишком-то приятно!

На этот раз ничто не помешало нам собрать заготовленные накануне дрова, и, мой план по наполнению одной из секций, топливом, постепенно претворялся в жизнь. Пока мы совершали прогулки с грузом туда и обратно, я мельком рассматривал пса.

Он изменился не сильно — в основном, только в размерах. Внешне пес вроде бы остался прежним — но это, если не всматриваться. У Угара стали длиннее лапы — даже более длинные, чем могли были бы стать, вырасти он обычным путем. И они теперь стали такими же округлыми, как и те, которые я столько раз видел у крыс или подземного жителя, убитого нами возле подножия скал.

Отпечаток каждой, на влажной поверхности достигал размеров чайного блюдца.

— вот почему могло показаться, что тут прошел кто-то очень большой. На самом деле, рост пса не превышал семидесяти сантиметров — в холке. Но весь ли это рост? Мне, почему-то, казалось, что он еще будет вытягиваться, и постепенно достигнет не менее метра — если не больше. Один раз он случайно выпустил когти — ему понадобилось вскочить на почти отвесную стенку. Он произвольно уцепился за нее лапой — и, похоже, сам удивился тому, что на его подушечках вдруг появились мощные когти. Когти достигали чуть ли не размеров самой подушечки! Видимо, такие лапы теперь становились нормой для всех изменившихся зверей. Я не мог не оценить их преимуществ, сравнивая со старыми — Угар стал ходить по камням практически бесшумно. Он теперь гораздо увереннее перескакивал с горки на горку, с камня на камень — и мог так двигаться, пожалуй, часами, не требуя времени на отдых. Да, наш пес стал гораздо более приспособлен для новой жизни — в отличие от нас, оставшихся прежними.

Все остальное у собаки мало изменилось. Та же черная шерсть с белым пятном на груди. Чуть более удлинившиеся тело — он не превратился в страшилище или урода, оставшись как и прежде, просто собакой. Разве что, клыки — их размерам теперь мог бы позавидовать леопард средней величины… Сила их стала чудовищной — Угар на наших глазах хватанул зазевавшегося зверька и мгновенно разодрал его, сожрав вместе с костями…

Угар понимал нас, почти что, на лету. Ната объясняла это тем, что он улавливает интонацию в словах, а не смысл. Я не отрицал и не соглашался с ней — поведение собаки было более чем сложным. И не все наши слова можно было понять только лишь по одной интонации…

Вечером, не сговариваясь, мы решили держаться вместе. Хоть он за весь день не вызвал ни единого замечания — но слишком свежо было утреннее происшествие, чтобы полагаться на то, что пес станет вести себя по-прежнему… как всего лишь день тому назад. Ната, посмотрев на свой закуток, нерешительно направилась было к себе — я удержал ее за руку, красноречиво указав глазами на свою постель. Она потупилась — мне пришлось рассеять ее подозрения.

— Я буду спасть возле тебя. На ковре.

— Не нужно. Ложись на кровать, как и я… На твоем плече так спокойно…

— Спасибо. Мне это тоже больше нравится. Но я… лучше на ковре.

— Если бы я тебе не доверяла — ушла к себе.

— Если бы я сам себе доверял… Ложись.

Она благодарно улыбнулась и юркнула под одеяло. Я оставил светильник зажженным, не решаясь оставаться в полной темноте. Меч был вынут из ножен и лежал у изголовья так, чтобы я мог выхватить его одним движением. Ната, видевшая все эти приготовления, только грустно прошептала:

— В этом есть что-то неправильное. Так не должно быть всегда. Мы не сможем так жить.

— Предложи, что ни будь, сама. Я ведь не виноват, что он стал таким…

Ната не нашлась, что ответить, и замолчала. Мы оба, какое-то время, смотрели на щенка. Впрочем, называть его теперь щенком, как-то было уже неудобно — он вымахал так здорово, что не каждая собака смогла бы сравниться с ним в росте. То, что мы с Натой оказались свидетелями этого события, на многое прояснило глаза — теперь было примерно понятно, что происходило с теми животными, которых мы встречали во время наших странствий. Правда, не совсем было ясно, как могли настолько измениться в размерах змеи, превратившиеся чуть ли не в драконов — но, ведь вокруг было столько непонятного…

Ната — она все-таки вынудила меня лечь рядом, и теперь лежала на моем плече — прошептала:

— Ты его боишься?

— Нет. Я боюсь другого…

— Чего же?

Я вздохнул, убирая ее руку со своей груди.

— Тебя. И себя, тоже. Ты уже не маленькая… или притворяешься таковой.

— Хочешь сказать — нам не следует спать вместе? Но, я ведь не на столько наивна, Дар. И… я же, все-таки, боюсь.

— Ты же говорила, что он не опасен?

— Да. Но, все равно. Он… такой большой. Все так сложно…

Пес зашевелился в своем углу. Мы притихли и перестали шептаться, полностью обратившись в слух. Я заметил, как темная туша Угара поднялась, и сжал рукоять меча…

— Нет! — Ната ухватила меня за кисть. — Не надо!

Пес неторопливо подошел к нашей постели и положил свой влажный нос в раскрытые навстречу ладони Наты.

— Дар, — Ната погладила пса по голове. — Он не тронет. Он наш прежний.

Угар. Ведь, правда?

Пес, услышав, что назвали его имя, лизнул ее своим шершавым языком. Ната счастливо засмеялась:

— Он будто все понимает!

— Даже слишком…

Угар оторвался от рук девушки и пододвинулся ко мне. Я напрягся, не зная, что ожидать от этого, слишком уж умного пса… Угар склонил голову передо мной и, вильнув хвостом, поднялся на задние лапы, закинув передние на постель. Это было чересчур — я не разрешал ему никогда такого делать, чтобы не приучать лежать на своей постели. Но сейчас я промолчал, ожидая дальнейших действий переродившегося пса.

— Погладь же его… Он ждет твоей ласки! — Ната с мольбой смотрела на меня.

Я нерешительно высвободил руку и положил ее на загривок собаки. Угар поймал кисть зубами… и еле заметно сжал ее своими устрашающими клыками.

Одно движение — и он мог бы раздробить мне ее в мелкие кусочки. Ната сглотнула — этот звук прозвучал так сильно, словно в подвале что-то разбилось. Пес разжал пасть…

— Ты понял? Он мог… и не стал! Он прежний, он не изменился, Дар!

— Я вижу.

Я откинул одеяло и присел на край кровати. Пес ждал, так и оставшись в этой позе — лапами на постели. Я ухватил его за баки на морде и прижал к своей груди…

— Как же ты напугал нас, Черный…

Ната вскинула удивленно брови — она не слышала прежней клички щенка. Но мне было не до объяснений…

— Как же ты так мог! Щеня, щеня…

Это был мир. Он, со свойственной ему проницательностью, смог сделать то, что я сам оказался не способен — сломать возникшее меж нами напряжение, едва не приведшее к кровопролитию… Пес изменился — но остался прежним, преданным и верным щенком, помнящим все, что с ним было. И он не видел во мне соперника или врага…

Угар радостно залаял. Это уже был не щенячий тембр — эхо заполнило все помещение гулом, от которого стала даже дребезжать посуда! Я невольно воскликнул:

— О! Нет, дорогой, хватит! Так больше не делай, а то от твоего баса все стены рассыпятся!

— Да, от одного его голоса, все крысы теперь разбегутся!

— И от вида… и от зубов. Он сможет, по-моему, с двумя-тремя справится, как нечего делать!

Ната соскользнула с постели — я прикрыл глаза, не в силах видеть ее, почти обнаженного тела — и присела возле пса. Она обняла его за шею — было трогательно смотреть, как юная девушка, стоя на коленях, была даже ниже пса и при этом отважно прижимала к себе его громадную голову…

— Знаешь, — Ната задумчиво посмотрела на пса, всем своим существом выражая дружелюбие и преданность. — Он ведь не прост. Далеко, не прост.

— Не новость, — спокойно заметил я в ответ. — Это было видно и до его перерождения.

— А если он умнее нас?

— Не думаю, Наточка… Он, что бы там ни было — собака. И все. Умная, сообразительная… очень сообразительная. Но — собака.

— Но, почему-то, ты нашел живыми именно собак, а не умных, в гораздо большей степени, людей.

Я откинулся на постель.

— Ну вот. Говорили о собаке, а перешли…

— Дар, ты же сам начал!

— Я?

— Да, — она невинно пожала плечами. — И не делай вид, что я не права! Тебе просто нравится меня все время вызывать на спор!

— Ну… знаешь!

Наш разговор нарушил Угар. Он снова гулко рявкнул — по подвалу словно пронесся раскат грома!

— Пожалуй, придется его выпустить на улицу. А не то он нам здесь все разнесет вдребезги! Ну и глотка…

— Я сама! — Ната быстро поднялась и, набросив на себя одеяло, выскочила в лаз. Я остался лежать, ожидая их возвращения.

Она вернулась очень тихо — я не успел опомниться, как она мышкой проскочила в постель, и сразу прижалась ко мне, согреваясь после уличной прохлады. Все ее тело было холодным — она была почти раздета, ожидая, пока пес закончит свои дела…

— Дар…

— Ната!

Я прижал ее к себе. Маленькая, упругая грудь девушки уперлась в мою… Желание, сдерживаемое с трудом, едва не выплеснулось наружу. Я стиснул в руках хрупкое тело и, теряя голову, приблизил свои губы к губам девушки.

— Дар… Не надо, пожалуйста.

— Ната!

Мои руки легли на ее бедра. Сдерживаться уже не было никакой возможности.

Я больше не мог терпеть такую муку…

Ната резким движением ткнула меня, куда-то, в живот, потом в область груди.

— у меня перехватило дыхание от жуткой боли! Я хватал губами воздух, а она, насупившись, сидела рядом, ожидая, пока я приду в себя.

— Прости. Ты меня вынудил так сделать.

— Уходи.

Я отвернул лицо к стене.

— Дар, я не хоте…

— Уходи!

Ната молча соскользнула и пропала в темноте. Раздался скрип в ее углу — она вернулась на свою половину…

* * *

Прошло несколько дней. Пес ничем не выказывал своей агрессивности — и я, постепенно, перестал ожидать скрытой угрозы в наш адрес. Напротив — он даже, как-то, остепенился, перестал носиться и убегать. Он стал больше слушать Нату — что раньше достигалось с большим трудом. Стал взрослее…

Ната не уставала восторгаться его способностями, расхваливая его при каждом удобном случае. Тот поздний вечер, завершившийся так нелепо, мы не упоминали. Я не хотел, стыдясь самого себя, и того, как ловко обездвижила меня молодая девчонка — а она… Она вела себя так, будто ничего и не было.

Мы уже давно перестали бояться нападения крыс — за все время, пока мы здесь находились, эти твари ни разу не нарушали границ города. Не считая той, жуткой, буро-коричневой бестии, которую убил щенок, иных хищников в нашем районе не водилось. Тем не менее, без оружия я из подвала никогда не выходил, принуждая и Нату следовать этому правилу.

Я решил провести ее к развалинам банка. Показать то, что хранилось среди упавших стен. Мне была интересна ее реакция на несметные — по недавним временам — сокровища. Но она, на удивление спокойно, восприняла информацию о хранилище — лишь ее сузившиеся глаза выдавали, что она не так уж и равнодушна… Выждав паузу, я спросил:

— Тебе это не интересно?

— Отчего ж. Давай, сходим. Но, если ты хотел меня этим ошеломить — не получиться. Что сейчас значат деньги?

Она пожала плечами и вернулась к своей работе. Я решил сделать из очага что-то, вроде печи — чтобы иметь возможность более экономно расходовать дрова, а заодно не греть постоянно воду. Ната мне помогала — я клал кирпичи, вынимая их из формочек, которые сбил из досок. А девушка в эти формы накладывала глину, перемешанную с пеплом — при высыхании получалась почти каменная смесь. Вот и сейчас, у нее были измазаны обе руки. К работе привлекли даже пса — он топтался по вязкой глине своими широкими лапами.

Вес у Угара был, пожалуй, намного больше, чем у Наты. Он, вообще, рос не по дням, а по часам. У него расширилась грудная клетка, окрепли и без того мощные мышцы, а шерсть стала свисать до самого пола. С такой шубой можно было не бояться даже самого лютого мороза, и мы, не без оснований, стали бояться, что они могут вернуться. Не зря же она у него так выросла!

Природа не могла напрасно его так наградить… но наши опасения не подтверждались. Зима уходила, отдавая свое место прочно воцаряющемуся теплу. Похоже, что перерождение ему даже понравилось. Если в первые дни он еще путался в собственных лапах, то скоро привык к ним, и очень быстро понял всю выгоду, которую они ему принесли. Ходить и прыгать по острым граням, на них было очень легко — мягкие подушечки предохраняли от порезов и обеспечивали бесшумность передвижения. Ну а острые когти позволяли взобраться в такие места, куда он, будучи обычным псом, вряд ли смог бы попасть. Не скрою, я с замиранием сердца следил за щенком, все время думая о том, что это может произойти и с нами. Ната, понимающая мои опасения, заметила, что кое в чем, я тоже не остался прежним. В первую очередь, это были мои волосы. Она помалкивала до поры, предпочитая относить их цвет за естественный — в смысле, окрашенный. Но, не желая мне досаждать расспросами, относительно такой странной окраски, ни о чем не спрашивала.

Теперь же, видя, что никакое мытье не возвращает им их истинный оттенок, она не удержалась…

— Откуда это у тебя?

Я объяснил — насколько смог. Ната, подумав, сделала вывод — я тоже подвергся перерождению. Это полностью соответствовало тому, что со мной было… и она вопросительно уставилась на меня своими темными глазами.

Пришлось посвятить ее во все то, что я испытал, вначале, когда выполз из подземелья… Реакции не последовало — Ната лишь закусила губу и больше не возвращалась к этой теме. Я решил, что она просто испугалась…

Мы с девушкой оказались, в общем-то, неплохими строителями. Печь получалась на славу. Если и не так, как у специалистов, то не намного хуже. То, что от нее требовалось, она исполняла хорошо. Я хотел найти подходящий бак и установить его на печке — чтобы не ставить на огонь ведра всякий раз, когда нам нужна горячая вода. Даже мытье нашей нехитрой посуды, и то надоедало — если мыть ее холодной водой. Что упоминать о том, что моющих средств, для этого, у нас просто не было — не тратить же драгоценный шампунь или мыло!

Ната снова спала у себя. Те две ночи, которые она провела на моей стороне, остались в прошлом. Они испытали меня на прочность и основательно подпортили нервы. Теперь я старался обращать на нее внимания не больше, чем просто на товарища по несчастью — не более того. Это было нелегко…

Покончив со строительством, мы, наконец, выбрались на прогулку — теперь эти походы по руинам не казались слишком сложным делом. Мы выбрали погожий день, подперли вход в подвал валуном и пошли. Впереди перескакивал по плитам, припорошенным пеплом, Угар, за ним, как обычно — Ната, несшая мешок с провизией и мотком веревки, замыкал шествие я, с луком в руках. Мы были в дороге уже несколько часов, отойдя от подвала примерно на десяток километров. Или слежавшаяся со временем земля, куда перестала проваливаться нога, или привычка — но теперь мы передвигались по руинам гораздо быстрее, чем в первые дни. Ничто не указывало на то, что могут возникнуть какие-то трудности.

Я замешкался, рассматривая кусок железной трубы, прикидывая — смогу ли его выдрать и унести на обратной дороге в подвал, чтобы потом использовать для своих целей. Мне хотелось изготовить настоящие наконечники — для этого требовалось отлить их из железа. Я попробовал потянуть за конец, поднатужился и, ничем не нарушаемую тишину, прорезал резкий лай пса!

Знакомое ощущение прокатилось по жилам — я бросил трубу и выпрямился, сразу достав из колчана две стрелы. Ната остановилась и повернулась ко мне, не догадываясь, откуда ждать опасности. Угар сорвался с места и в два прыжка встал перед ней. Он оскалил клыки, шерсть его поднялась дыбом — он стал очень похож на разъяренного медведя! На его повторный лай и последовавшее затем рычание, раздался злобный ответ, прозвучавший откуда-то сверху… шипение, а потом резкий и короткий рев.

— Рряу?

Ни крысы, ни вороны таких звуков не издавали. Мы поняли это сразу и прислонились спина к спине. Я уже не сомневался — на нас собирались напасть!

— Гау! Га-а… — могучий голос Угара перекрыл это шипение. Пес крутанулся на месте и уставился на Нату. Мы похолодели — он выглядел настолько страшно, что у нас мурашки пошли по коже… Это был уже не пес — само исчадие ненависти и злобы стояло перед нами. Взгляд Угара был устремлен куда-то, сквозь нас… Ната быстро повернулась.

— Дар! — она вскрикнула в испуге.

Я развернулся на носочках, вскидывая лук перед собой… Прямо перед нами, только выше — на самой кромке, торчком стоявшей стены — сидел, ощерившись, огромный кот. Собственно, кошачьего, в нем было столько же, сколько оставалось собачьего в Угаре. Он достигал таких же размеров, что и наша собака, отличаясь разве что еще более длинными, саблевидными клыками и невероятной ненавистью в желтых глазах, устремленных прямо на нас. Уши зверя были плотно прижаты, хвост нервно колотил по бетону, сбрасывая вниз каменные крошки и ссохшийся пепел. Он прижался к плите, собираясь прыгнуть вниз…

Ната оступившись, дернула меня за рукав — стрела, нацеленная в голову зверя, просвистела мимо него, ударившись наконечником о плиту и, расколовшись на несколько частей, упала вниз. Больше мы ничего не успели сделать — зверь прыгнул! И сразу, отбросив в толчке и меня и Нату, Угар вырвался вперед. Два тела сплелись в беспощадной и яростной схватке. Мы сразу поняли, что перевес в силе и ловкости не у нашей собаки — кот или кошка — превосходил его по всем показателям. Но Угар защищал нас… Во все стороны летели клочья шерсти, из сцепившегося клубка вырывалось рычание и злобный рев. Стремительный хищник уворачивался от клыков и ударов Угара, успевая при этом нещадно рвать его своими лапами и зубами. Бывший щенок дрался самозабвенно, и не менее жестоко, не обращая внимания на укусы противника, стараясь ухватить его за горло. Это удавалось и самому коту — но густая и длинная шерсть собаки мешала ему сжать смертельные объятия своей пасти на шее Угара. Кровь брызгами летела от сцепившихся зверей, оставаясь пятнами на земле и на отвесно стоящей плите, с которой спрыгнул этот хищник. В какой-то момент, кот, вырвавшись из клубка, резко подпрыгнул вверх. Угар рванулся на месте, потеряв его на секунду из виду, а зверь, всеми четырьмя лапами, уже опускался ему на спину. Положение собаки стало очень сложным — кот мог рвать его, оставаясь неуязвимым для клыков Угара. Пес повалился на бок, стремясь сбросить врага со своей спины.

— и еще больше усугубил свое положение, подставив незащищенный живот.

Громадная тварь не замедлила этим воспользоваться — и жалобный визг Угара пронесся по окрестностям. Она вспорола ему шкуру и мясо, как ножами, и тут же слетела с пса — моя стрела впилась в бок хищнику. Вторая вонзилась в землю перед его мордой — кот оказалась на редкость живучим и прыгучим, успев увернуться, казалось, от неминуемой гибели. Третья и вовсе пролетела впустую — кот перемахнул через плиту в одном прыжке, оставив лежавшего пса и нас, ошалевших от такой скорости и силы этого переродившегося зверя.

Мы бросились к Угару. Пес лежал на боку и тяжело дышал. Кровь быстро вытекала из его многочисленных ран — кошка изорвала его очень серьезно… Я оставил возле него рыдающую Нату, а сам взобрался на ту же плиту посмотреть, куда могла исчезнуть эта серо-коричневая бестия. Сверху я ничего не видел — она, либо успела смыться, либо затаилась, где ни будь, выжидая, пока пойдут по ее следам. Оставлять такого врага поблизости было неблагоразумно. Я спрыгнул с плиты и по следам, оставленным кошкой, отправился в разведку. Я не надеялся на лук — он годился для дальнего боя, а при резком появлении хищника, мог оказаться даже лишним. С мечом в руках, я обыскал все, на расстоянии не менее пятидесяти метров — кошка пропала, словно ее и не было. На месте схватки оставалась безоружная Ната и раненый пес — нужно было возвращаться к ним.

Угар закрыл глаза — он даже не скулил. Ната, сжавшись, с заплаканными глазами, сидела возле него на коленях.

— Он еще живой?

— Да. Но…

— Тогда — без но. Мы отнесем его домой и там вылечим. И держи себя в руках! Если ты мне не станешь помогать — мы можем не успеть!

— Это я тебе помешала…

— Все? Тогда утри сопли и вставай! Раньше нужно было соображать! И… не плачь, Ната. Мне нужна твоя помощь — я один не справлюсь.

Слезы у нее высохли практически мгновенно. Она поднялась и, утерев лицо, произнесла:

— Я дура. Что надо делать?

— Возьми мой лук. И колчан — мне теперь не с руки его нести. Ступай впереди нас на интервал, шагов в десять, не больше и не меньше. Следи по сторонам и стреляй, если увидишь что-то подозрительное! Только не в нашу сторону… Я понесу Угара.

— Но он же такой тяжелый!

— Носилок не предусмотрел. Вдвоем будет неудобно. И — кто-то должен встретить эту пантеру, если ей вздумается вернуться и продолжить…

Она взяла в руки оружие и с испугом сказала:

— Но я не смогу…

— Сможешь. Все, Ната, хватит. Ты падала в обморок, когда мы убегали от нелюдя, ты теряла голову при затмении. Но ты также сумела выжить — совершенно одна, и никакие страхи не смогли с тобой справиться. Ты еще не знаешь своих сил — или не веришь в них. Пришло время доказать себе самой, что ты способна не только плакать… но и убивать, если понадобиться. Бери лук! Теперь ты не девушка — ты воин! И твоя задача — охранять нас с Угаром от неожиданного нападения! Вперед!

Она поднял мешок, забросила его на спину и ухватилась за середину лука.

— Тетиву не держи все время натянутой — она так ослабнет. Да и долго ты ее не удержишь. Неси стрелу в той же руке, что и лук — так будет быстрее изготовиться для стрельбы. Пошли!

Я быстро осмотрел пса — перевязывать его сейчас было нечем. Следовало, взять собаку так, чтобы причинить ей, как можно меньше страданий. Нести.

Угара было все же легче, чем ту же Нату — я мог забросить его на спину, ухватив за передние и задние лапы. Кровь из ран, оставленных кошкой, заливала мне воротник и шею… Он иногда вздрагивал — мне приходилось совершать вынужденные прыжки, или слишком быстро идти. Я торопился — такое с нами было впервые. Никто и никогда еще не пытался напасть на нас на нашей собственной территории — не считая давно не появляющихся воронов.

Если эта тварь здесь не одна — последствия второй такой схватки могут быть самые плачевные… Вся моя уверенность, в том, что кроме нас, в городе больше никого нет, моментально пропала. Более того — я убедился, что не одни только крысы, но и их злейшие враги, тоже оказались способны выжить в этих условиях — и так же измениться, создав тем самым для нас смертельную угрозу… И наше счастье, что, в отличие от первых, последние не живут стаями! Впрочем, окажись такое — это не могло стать удивительным, в этом новом, и таком странном, мире.

Ната преобразилась — вся ее женственность исчезла, уступив место полной сосредоточенности и вниманию. Она охраняла нас до самого подвала и вошла в лаз последней, пропустив меня с псом на плечах.

Мы положили его прямо на стол. Ната приготовила воду, развела в ней раствор марганцовки и промыла все раны, оставленные когтями и зубами кошки, на теле Угара. Самое тяжелое ранение оказалось на животе — там лапа монстра прошлась как бритвой, располосовав всю грудную клетку несчастного пса. Когти лишь немного не достали до ребер — но такого проникновения было более чем достаточно. Я зашил все края ран, а потом обработал их марганцовкой еще раз. Шерсть мы состригли, чтобы волосы, попадая в рану, не раздражали ее. Какие-то мази и инъекции на этот случай в аптечке были — другое дело, что я уже основательно подзабыл, какие именно нужно использовать. Мой небогатый опыт спасателя почти не имел практики использования подобных препаратов — только теория. Но зато, это знала.

Ната. Она быстро пересмотрела все содержимое, выбрав пару шприцов и отобрав несколько ампул, велела мне достать бутылку крепкого виски.

— Зачем?

— Обработать шприц.

— У меня есть спирт…

Ната вколола содержимое ампул псу и устало присела возле Угара на табурет.

Всю ночь и весь последующий день, он боролся за свою жизнь. Он лежал на подстилке, на которую мы положили еще несколько одеял, то хрипел, то, наоборот, затихал, и мы испуганно вскидывались, боясь, что его дыхание остановилось. Мы не спали — сидели молча рядом, обнявшись… Через силу, я заставил Нату хоть немного поесть. Но и сам, едва смог проглотить кусок — ничего не лезло в горло. Я и сам не представлял, как нам стал дорог этот неуклюжий, ставший таким большим, щенок… Ната сварила бульон и, намочив в нем лепешку, поднесла ее к сухому носу собаки — любимое лакомство Угара.

Он не реагировал — а ведь ради такого угощения, пса можно было заставить сделать все, что угодно. К концу третьего дня Угар вытянулся, судорога прошла по всему его телу — и он жалобно взвыл. Мы, задремавшие было, сразу проснулись. Пес лежал с открытыми глазами — в них была одна сплошная мука…

— Он умирает?

Я не знал, что ответить. Ната опустила голову…

— Он борется, Ната. Он сильный и крепкий пес. И… я зря подозревал его. Он выполнил свой долг до конца. Изменившись внешне, Угар остался прежним — преданным и верным другом. И он защитил нас, Ната — своей жизнью.

Ната упала на колени перед собакой:

— Угар! Не умирай! Угарушка…

Тот чуть высунул язык и коснулся руки девушки — очень слабо… Ната часто- часто заморгала — слезы стали стекать по ее лицу.

— Угар…

Я обнял Нату и спрятал ее голову на своей груди — мы больше ничего уже не могли сделать. Ната так и уснула, а я остался сидеть возле подстилки, с тревогой ожидая, когда раздастся последний вздох нашей собаки…

А утром наступил перелом! Он, до того, лежавший недвижимо, с шумом выдохнул и заскулил — точь-в-точь, как тогда, когда я впервые его увидел и в первый раз схватил за загривок, в полуразрушенном доме на территории речного порта.

— Ната! Ната! Угар пришел в себя!

Она моментально проснулась и протерла красные глаза.

— Угар! Песик наш!

А «песик», слабо вильнув хвостом, стал лакать предложенную ему воду — и выпил ее, чуть ли не с полведра за раз. А потом снова уснул — на этот раз уже спокойно и глубоко. И, когда проснулся сразу заявил о своем желании, во-первых — выбраться наружу — справить естественные надобности, а во-вторых — поесть. Угар весь пошатывался, и мне пришлось его поддерживать, чтобы он не свалился. Вернувшись в подвал, я подвел его к приготовленной миске — Ната расстаралась! Стоило ли говорить, сколько всего вкусного она туда положила! Мне пришлось даже отогнать его прочь — иначе бы он, выжив от ран, рисковал умереть от обжорства. С этого момента он резко пошел на поправку. Я постоянно осматривал его раны — они заживали на нем, как на «собаке». Только оставшиеся рубцы, скрытые густой отросшей шерстью, указывали на то, что пришлось вынести псу. Мы отсиживались в подвале — я ждал окончательного восстановления всех сил Угара. Мне хотелось найти и уничтожить опасного соседа, появившегося среди развалин.

Я не мог допустить того, что в них живет кто-то, способный убить любого из нас. Ната не разделяла моего убеждения — ей казалось, что этот кот — случайный гость в городе. Ему нечем было питаться, и лишь потому он рискнул напасть на нас. Это был вопрос спорный, и разрешить его можно было только одним — глубокой разведкой всех руин. Но, среди множества холмов и взгорок, среди расщелин и нор, появившихся в городе после катастрофы, спрятаться могла не то что громадная кошка, но и целое полчище, таких же…

Мы с Натой, вновь и вновь, переживали случившееся. Все это было настолько неожиданно — мы привыкли к сознанию собственной безопасности слишком сильно. Мир опять стал иным. Нам пришлось признать, что давно изученная и внешне не опасная часть нашего города вовсе не так уж и безобидна.

Теперь Ната не уклонялась от обучения стрельбе. И, хотя у нее это получалось не очень хорошо, она упорно тренировалась. Сравниться со мной она не могла — сказывался мой опыт детства и постоянные тренировки этих месяцев. Только на первый взгляд, могло показаться, что владение луком и стрелами просто — на самом деле, это оказалось очень сложной наукой, граничащей, почти что, с искусством. Видимо, у меня был врожденный дар к этому оружию. Конечно, нам обоим было далеко до настоящих мастеров — но сами себе мы казались хорошими стрелками.

Озаботившись проблемами безопасности, я долго ломал голову, над созданием надежной защиты для нас самих — вроде жилетов, которые не смог бы прокусить даже такой зверь. Для этого требовались стальные кольца — если делать кольчугу, или пластинки — если сооружать что-то, вроде панциря. Все окончилось только ошейником для пса — ни мне, ни Нате таскать громоздкие и тяжелые колеты было неудобно. В итоге, я их разобрал, решив, что лучше иметь возможность свободно двигаться. Новый ошейник псу не нравился — он пытался его содрать, и жалобно подвывал, прося снять с него эту непонятную кожаную упряжь. Я был неумолим — ошейник обеспечивал ему жизнь — если кто ни будь вновь попытается ухватить его за горло.

Нас стал волновать вопрос — есть ли в городе, еще кто-то, кроме так некстати подвернувшейся кошки? Уцелеть могла не только она — но и другие, не менее опасные звери! На территории города были парки, водоемы — в них могли сохраниться такие твари, встреча с которыми никак не могла оказаться желанной… Кое-где, в лесопарках, возле городской черты, раньше водились зайцы, лоси и кабаны. Ната, услышав про кабанов, испуганно вздрогнула:

— Ты хоть представляешь себе, во что он мог превратиться?

— Надеюсь, не в слона. Но, если… да, такого стрелой не возьмешь.

— А этот… заповедник — он далеко от нас?

Я задумался, припоминая.

— Не то, что бы очень. Но и не близко. В предгорье. Достаточно далеко от города, так что не волнуйся.

Ната облегченно выдохнула.

— Хорошо, хоть так… Зато есть крысы. Почему их так мало?

— Мало? Одна пара крыс способна за год произвести потомства, до тысячи себе подобных! Вместе со своими питомцами, разумеется. Самка рожает около дюжины крысят за раз — а те способны к размножению через месяц, по-моему…

— Тогда их должны быть толпы!

— Да. То есть, нет. Природа не так глупа, как кажется. Пока они были маленькие — куда ни шло. Но, таких размеров — вряд ли. Иначе бы весь тот берег уже был бы покрыт их массами. А этого, как видишь, не наблюдается.

— А кабаны не умеют лазать по развалинам?

— Нет. Кабаны живут в лесу — что им делать здесь? Кошка могла забрести по следам зверьков, которых ловит Угар. Кабан же, сдохнет с голоду — вот и все.

— Она пришла оттуда, Дар, из тех мест, куда ты хочешь попасть. С той стороны скал. Ну, подумай сам, где бы она была до сих пор?

— А зачем ей оттуда приходить? Если там есть добыча — никакого резона покидать ту местность. Если нет… это еще хуже, чем я себе представлял.

— Успокоил…

Ната иронично посмотрела на меня и добавила:

— Не расстраивайся. Поживем — увидим.

Совместная забота о щенке, переживания и общие трудности — мы становились все ближе. Прошло совсем немного времени, после того, как девушка впервые появилась в подвале — а казалось, что мы знаем друг друга уже очень давно.

Она понимала меня с полуслова, порой, и вовсе без них. Ната занималась ведением нашего хозяйства — а я переключился на чисто мужские обязанности, украдкой посматривая, как она готовит или убирает комнаты. Совсем юная — но настолько умная и все понимающая, что это сильно не вязалось с ее возрастом… Было что-то, что делало ее непохожей на своих сверстниц. И это было не связано с тем, что она перенесла в эти дни. По обрывкам фраз, по случайным словам, я догадывался, что она хранит что-то в себе, желая сохранить это в полной тайне от всего мира — в данном случае, от меня. Как бы то ни было, она тоже радовалась тому, что живет вместе со мной. И я радовался. Ночлежка, каковой был подвал, стал настоящим домом. Она внесла и теплоту, и уют — так, словно была не подростком, а взрослой женщиной. И я ловил себя, что все меньше вижу ее ребенком, предпочитая думать о Нате совсем в ином ракурсе…

А она, словно не замечая моих оговорок и взглядов, воспринимала все, как есть — вроде вовсе не считая меня мужчиной. Меня это и раздражало и опускало с небес на землю — девушка оказывалась мудрее меня…

* * *

Угар поправлялся и требовал все больше и больше еды. Я тихо ужасался, наблюдая, как быстро с его помощью тают наши запасы. На такой аппетит, при подсчитывании продуктов, я как-то не рассчитывал. Но псу все время хотелось есть — это обуславливалось его ростом. Он матерел на глазах, превращаясь из бывшего щенка в могучего зверя. Временами, мы потешались, видя, как по бетонному полу подвала бочком переваливается этакий самоходящий, меховой коврик… — Угар заново учился ходить.

Съедая свою порцию, он недовольно порыкивал и предано смотрел Нате в глаза, требуя добавки. Способ действовал безукоризненно — она откладывала ему в миску, что ни будь, из своей тарелки. Мои протесты помогали мало, и только решительный окрик на обнаглевшего пса, заставлял его убраться на подстилку. Впрочем, теперь он в ней и не нуждался — с такой шерстью можно было спать даже на снегу.

Из подвала мы вышли — долго сидеть взаперти таким неутомимым натурам, как я и пес, было невмоготу. Ната тоже не любила подолгу оставаться одна, возле очага — и мы втроем, устремлялись в очередной поход. Ната опасалась, что кошка — слишком живая, по общему мнению — где ни будь, может нас подстеречь. Но я даже желал этой встречи, рассчитывая поквитаться с хищником, за полученные Угаром раны. Против была только Ната — она боялась за нас. Услышав мое категоричное — Нет — ей пришлось промолчать. Мы прошли туда, где подверглись нападению. Угар, узнав его, сразу глухо заворчал.

Ничего не напоминало о битве — дожди смыли все следы. Я взобрался на холм, оставив возле Наты Угара, и осмотрелся. Кошка могла подкрасться отовсюду — при изрытой и изувеченной местности, это было несложно.

— Пойдем.

— Куда?

— Искать ее бессмысленно. Она сама нас найдет… если захочет.

Ната повела плечами.

— Как скажешь. Ты обещал мне, если помниться, показать банк?

Я кивнул.

… Ната держала в руках несколько купюр и что-то шептала побледневшими губами. Она не впала шок, не стала кричать от восторга — она, так же, как и я, прекрасно понимала никчемную ценность этих бумаг. И они не произвели на нее особого впечатления. Тут дело было в другом…

— Всегда этого хотелось — Она тихо произнесла, не смотря на меня — И всегда я знала, что так не бывает. И вдруг… вот оно. То, что могло бы изменить всю мою жизнь.

— А могло ли?

— Могло.

Она упрямо качнула головой.

— Мы не в раю жили, Дар. Без этих проклятых бумажек, ты не мог чувствовать себя полноценным человеком. Делать, что хочешь, жить, как хочешь. И… ты бы не был здесь, если бы не искал их, когда все случилось.

— Наверное. Был бы в другом месте — тратил деньги.

— Вот именно! Тратил — а не зарабатывал! И не ломал себе голову над тем, как это сделать! И никому, на всем свете, не был бы должен…

Я прислушался к последней фразе — она прозвучала не случайно. Ната нахмурилась и скривила лицо…

— А ты… много была должна?

— Много. Свою свободу. За нее, оказывается, тоже нужно было платить.

— Кому?

Ната стиснула губы.

— Тем, кто смог ее отобрать. Я не хочу говорить об этом. Пошли отсюда. Мне противно здесь находиться. Вроде, это всего лишь деньги — а мне кажется, что все они пропитаны человеческой кровью…

Я кивнул. Находиться в этом полуразрушенном храме денег и мне не доставляло особого удовольствия. Здесь все угнетало. На выходе Ната обернулась и сделала несколько шагов назад.

— Куда ты?

— Я хочу все поджечь!

— Но, Ната…

— Уступи мне, Дар! Я хочу отомстить! За все! За себя, за то, что со мной… И за тебя — в том числе.

Я промолчал. Не все ли равно, что случиться с этими мешками, содержимое которых уже никого не сможет сделать счастливым? Столб густого, черного дыма, вознесся у нас за спиной. Слышался треск — мешки хранились на деревянных стеллажах, и они тоже горели. Я пожалел — доски могли бы пригодится в подвале. Всю дорогу Ната была задумчива и молчалива, и, только когда мы добрались до ручья, от которого рукой было подать до подвала, она сказала, словно извиняясь:

— Я психопатка, да? Но мне всегда этого хотелось — даже когда от них зависело, жить мне или нет.

— И такое бывало?

— Да. По-всякому… Я расскажу тебе, потом, как ни будь. Только не сейчас, ладно? Не заставляй меня, Дар…

Я не стал настаивать… Ната ведь не знала, что некоторое время тому назад, я и сам хотел спалить все содержимое этого хранилища. И лишь нежелание заняться этим всерьез, уберегло то, что догорало в мешках и на полу от огня, разведенного рукой девушки.

Кроме сооружения печи, мне пришло в голову сложить теперь что-то, вроде бани. Две стены уже были — если освободить угол в одной из секций.

Оставалось сложить еще пару, вывести слив, продумать, как нагреть само помещение — и баня готова. Пропарить тело после походов — что могло быть лучше? Ната не отказывалась, став помогать мне по мере своих сил. Когда все было готово, она вызвалась испытать баню первой — на правах, так сказать, первой помощницы. Мне пришлось уступить. Кроме того, в этот день у нее было, почему-то, особенно хмурое настроение, и я подумал, что парилка сможет ее немного отвлечь. Я только вздохнул, провожая ее, идущую в одном лишь коротком отрезе ткани — наподобие индийского сари. Даже сквозь него было видно, как она хороша…

Ната вышла распаренной и с румянцем на лице.

— Это так здорово! Иди, пока горячо!

— Понравилось?

— Не то слово!

Я больше не расспрашивал — следовало спешить, чтобы не упускать жар.

Нельзя же было постоянно греть воду, в той сложной системе глиняных труб, которые, я установил для подогрева этой бани. Парная вышла на славу. Один недостаток — слишком темно. Но это уже было не в наших силах — светильники не могли гореть при такой температуре, им не хватало кислорода. Таким обновленным и свежим, я давно себя не чувствовал. Получился настоящий праздник — и его следовало отметить. Ната выбрала к моему возвращению апельсиновый сок — самый любимый, по ее мнению. Она налила его в кружки и ждала, пока я усядусь за стол.

— Ты бы предпочел пиво, да?

— Обойдусь, — буркнул я. — Сок, так сок. Даже полезнее.

— Я бы налила. Но пива нет, ты же знаешь. А что-то, покрепче, после бани — не стоит. Вредно.

— Да ладно… — я отмахнулся. — Не нужно ничего. Пусть будет сок.

Мы смаковали напиток, потихоньку подливая в кружки содержимое банки. Ната закинув ногу на ногу, потягивала сок из трубочки. Я украдкой бросал взгляды на ее обнаженные ноги…

— Ты бабник?

— Что? — от неожиданности я даже поперхнулся.

— Ты, наверное, любишь девочек, да?

Я поставил кружку на стол. Ната смешливо добавила:

— Любишь, любишь… Я же вижу!

Я встал и сделал попытку выйти — говорить с ней на эту тему у меня не было ни малейшего желания. Но девушка сразу вскочила и просительно произнесла, преграждая мне дорогу:

— Ну, извини… Извини, честное слово. Я же не знала, что ты такой обидчивый.

— Ната. Давай условимся… на будущее. Не надо меня провоцировать.

— Иначе?

— Иначе… иначе ничего.

Она перестала улыбаться и уже серьезно сказала:

— Я тоже не слепая, Дар.

— Раз не слепая — то перестань.

Девушка тряхнула мокрыми волосами и вдруг, неожиданным и резким движением, сбросила ткань, покрывающую ее тело. Больше на ней не было ничего…

— Ты ведь не успокоишься, да? Ну, так бери… Если так сильно хочется.

Я застыл как изваяние, не в силах отвести глаз от манящего меня тела…

— Что же ты? Само в руки идет!

В глазах Наты уже не было ни юмора, ни веселья — одна только тоска… Я, нечеловеческим усилием, заставил себя отвернутся, и молча вышел из подвала.

— Дурак! Я больше никогда не стану тебе себя предлагать! Дурак!

… Снаружи начинался ливень — один из тех, которые срывались внезапно и превращали все вокруг в затопленное болото на несколько часов. Засверкали молнии — не серебристо-белые, какие мы привыкли видеть, а желтовато-красные — что было особенно красиво. В подвал вода не попадала — он находился на возвышении и дождь не мог залить его своими струями.

Запахло раскаленным металлом — видимо, молния попала куда-то, поблизости.

… Она тронула меня за плечо и глухо промолвила:

— Почему ты ушел?

— Я не собака. Мне не надо бросать кости.

— Я — кость?

— Ты так себя повела… что уж лучше бы кость.

— А ты… Ты!

Ната ударила меня по спине кулачком и уткнулась лицом меж моих лопаток.

Она не давала мне повернуться, сквозь всхлипывания, выговаривая:

— Мужик. Просто, мужик — как и все… И тебе — как всем, надо только одно.

Трахаться. Навалиться на женщину и воткнуть в нее свой… Неужели без этого жить нельзя?

— Ната?.. — я ошалело смотрел на девушку, не веря своим ушам.

— Молчи… Ты же хотел знать? Вот и знай! Нет, не надо тебе ничего знать.

Не трогай меня! И…

Она быстро развернулась и, не договорив, ушла.

… Что-то менялось. Это витало в воздухе — неуловимо и незримо для наших глаз. И все же — что-то происходило. Ни я, ни Ната не могли понять, в чем дело — словно, кто-то, неведомый, подталкивал нас к выходу из подвала, принуждая часами сидеть на вершине холма и ждать… Вроде бы, все было как всегда: так же нависали над головами грязно-серые или буро-коричневые облака, так же налетал порывистый ветер, лил дождь…

С нами восседал и Угар — он стал еще крупнее и сильнее. Еды мы не жалели — ограничивать рост бывшего щенка не следовало. Слишком многое зависело от того, каким он будет, на возможный случай, когда от него потребуется вся его сила и мощь. Окрепла и Ната — следы ее болезни сошли полностью. Теперь она была в состоянии даже натянуть мой лук — и без промаха выпустить несколько стрел. Кроме того, я изготовил для нее маленькое копье — полегче, чем мое собственное, но не менее острое и крепкое. Направленное умелой рукой, оно могло пробить крупную кошку насквозь.

О том, что меж нами случилось, мы предпочитали не упоминать. Ната замкнулась в себе, и теперь наше общение часто сводилось, к ничего не значащим, общим фразам. Это было тяжело… Я пытался несколько раз подступиться к девушке, желая сгладить охлаждение, но она пресекала все мои попытки к сближению.

— Ты чувствуешь?

Я с радостью подхватил предложенный вопрос.

— Да! А ты, тоже?

Ната удивленно посмотрела на меня.

— Да. Неприятное, что-то…

Она поежилась, и я укрыл ее припасенным заранее одеялом. Она благодарно кивнула и подсела поближе — чтобы я тоже мог укрыться. Я опять ощутил прикосновение ее юного жаркого тела, и снова предательский жар начал подкатывать к моим измученным членам…

— Ты весь дрожишь! Тебе холодно?

— Ннет… Все нормально.

— Укройся получше.

Искус был слишком велик. Но, помня, к чему уже привело, один раз слишком близкое соседство, я остался на месте. Получать тычок в бок, или укоризненный взгляд, мне совершенно не хотелось…

— Не бойся… Я не укушу.

— Я не боюсь.

— Тогда обними меня… как раньше.

Ната сама прижалась ко мне. Ее голова спряталась на моей груди и я почувствовал, как на мою кожу стали капать горячие слезы…

— Что ты? Ната?

— Молчи… Мне плохо, Дар. Так плохо… Только не пользуйся этим…

— С чего ты…

Она зажала мне рот ладошкой и тоскливо продолжила, глядя, куда-то в сторону:

— Ты прости меня… если сможешь. Я не наивная девочка. Давно уже… не девочка. Но не требуй, не проси от меня того… чтобы я… Я не могу.

Просто не могу.

У меня неожиданно вырвалось:

— Кто ж тебя так обидел, солнышко мое?

Ната даже не удивилась… Она только прижалась ко мне и совсем уж, по-детски, не отвечая, разрыдалась, всхлипывая и шмыгая носом. Я растерялся — она уже не раз вела себя необычно, но так? Девушку стала бить крупная дрожь — это мог быть еще один приступ, и его следовало остановить, как можно скорее.

— Ната! Наточка! Родная моя! Не бойся ничего! Я с тобой! Ната!

Истерики не последовало — она только сотрясалась от рыданий, оставаясь на моей груди и не делая попытки убежать…

Я дождался пока у нее просохнут слезы и тихо произнес:

— Давай, по-прежнему… Ната. Я попробую.

— Давай. Но ты не сможешь…

Я вздохнул, понимая, как она права…

— Смогу. Если ничего другого не остается.

Теперь уже вздохнула Ната. Она обвила мою шею руками и замолчала — слова нам не требовались…

— Запах такой резкий…

— Это озон. Он как бы обжигает легкие. Так всегда, после дождя. Замечаешь, воздух стал чище, по-моему?

— Да. И Угар, тоже, не такой.

— Щенок?

Я посмотрел на пса. Он безмятежно выкусывал что-то из своего хвоста и спокойно ожидал, пока мы насидимся на вершине, чтобы вместе с нами или спуститься, или пойти, куда ни будь.

— А ты не замечаешь? У него такие черточки в глазах появились…

— Да? Нет, не вижу… Угар!

Пес послушно повернул ко мне свою голову. Он несколько секунд рассматривал наши лица и, повернувшись, вернулся к прерванному занятию.

— Да нет, вроде, никаких черточек.

— Я ошиблась, наверное. В подвале, при светильниках, все меняет свои очертания.

Она вздохнула и прижалась ко мне покрепче — на вершине дул довольно холодный ветер. Я был только рад ему — он вернул мне возможность снова обнять это родное создание… настолько уже родное, что я не мог представить, как мог раньше жить, не зная, что на свете есть Ната..

— Дар… Я прошу у тебя прощения.

— Это ты меня прости…

Вместо ответа девушка приподнялась и прижалась к моим губам. Это было так неожиданно… и так сладко, что у меня помутилось в глазах. Она сразу вырвалась из моих рук и легко сбежала вниз.

— Догоняй!

Я вскочил. Угар тоже поднялся, заинтересованный происходящим.

— Догоняй!

Девушка задорно смотрела на меня снизу. Я поправил перевязь — бегать с оружием было несподручно. Внезапно Угар, сморщив нос, повернулся в сторону юга и залаял. Я насторожился — он не подавал на улице голос без особой на то надобности.

— Что там?

Ната уже взбиралась назад, поняв, что сейчас не до шуток.

— Угар что-то почуял…

— Опасность?

— Нет. Не думаю. Я бы тоже… уловил. Что-то иное — может — запахи.

Ната, подумав, произнесла:

— Ты же хотел туда сходить… Как?

Я оценивающе окинул ее с ног до головы.

— А ты сможешь? Это далеко.

Ната тряхнула копной своих отросших волос, рассыпав их по плечам.

— Смогу.

— Хорошо. Тогда — утром выходим. Направимся в степи — там мы были с.

Угаром. Но, на этот раз, возьмем сразу восточнее, чтобы посмотреть, как там дальше.

Ната показала глазами на Угара. Я кивнул:

— Да. Мы можем там встретить немало… интересного.

— Интересного?

— Степи — не город. Если наступила календарная весна — то там уже вовсю все должно вылазить из земли. Растения… А значит — появятся и те, кто ими питается. Ну и…

— Те, кто ест первых?

— Да. Но, теперь, с нами Угар — он предупредит о появлении хищников!

Ната с сомнением посмотрела на пса.

— Он не предупредил о большой кошке!

— Зато предотвратил ее нападение. Нет, Ната, в степи все открыто, и подобраться незаметно, гораздо сложнее. Хотя и там тоже хватает буераков и оврагов, где можно спрятаться. А мне очень хочется, все же, посмотреть, что там, за скалами…

Она задумчиво прикусила губу.

— За ними — горы. Если их не снесло во время землетрясения, что вряд ли — то мы их увидим.

— Ты уверена?

— Я родилась в этом городе и прожила всю свою жизнь, Дар. И мне приходилось иногда туда выезжать. С родителями… До гор далековато. Мне так показалось. Правда — я была еще маленькой.

— Сколько тебе было?

Ната досадливо отмахнулась:

— Это было в другой жизни, Дар…

— И все же?

— Лет семь… Или восемь.

— И ты запомнила?

— Да. У меня очень хорошая память. От границы города до гор, не меньше ста километров.

— Солидно… Это подтверждает мое собственное мнение.

… Мы представляли собой внушительный по вооружению отряд. У обоих луки, за плечами колчаны, полные тяжелых стрел, копья — я настоял их взять, уверенный в том, что это орудие может оказаться даже полезнее меча и ножей. Свой меч, разумеется, был в ножнах подвешен за спиной. Веревки, мешки с продуктами, палатка, из пропитанной раствором пепла и жженой глины ткани — она выдерживала напор воды, в течение нескольких часов. Следовало еще упомянуть Угара. Его клыки и сила позволяли ввязаться в схватку с любым врагом, например, стаей крыс, попадись они вдруг нам в пути. В степи укрыться от схватки было бы просто негде… Играя с псом, я всячески тренировал его, проверяя его хватку и цепкость. Для этого служило порядком измочаленное весло, найденное среди кучи мусора, недалеко от нашего холма.

Я тянул его на себя, Угар — на себя. Кончилось тем, что я с размаху упал на копчик и взвыл сам, как собака, от боли. А вслед за этим услышал треск.

— мощнейшие челюсти пса запросто перегрызли дерево, превратив его в щепки.

— Да, — только и нашлась Ната. — Это, что-то… Если бы он успел ухватить эту кошечку — ее шкура лежала бы сейчас в подвале, рядом со шкурой его мамы…

— Он еще наверстает упущенное. Кроме того — он стал таким не сразу. К моменту встречи с кошкой он еще просто не был готов.

На этот раз мы шли гораздо быстрее — я помнил дорогу, да и Угар, ранее семенивший позади, теперь уверенно и четко бежал впереди. Он, похоже, тоже вспомнил…

Дорогу преградила невысокая гряда холмов. Раньше ее просто не было. Я озабочено напрягся, пытаясь понять — где я допустил ошибку? Я хорошо помнил дорогу — мы не могли настолько уклониться и попасть в неизвестную область. Обойти гряду было непросто, и мы шли вдоль нее на восток.

— Это те самые скалы?

— Ну, нет… Скалы неприступные. Они высокие, возвышаются как отвесные стены. А, это — так. Холмы. Можно и подняться, если хочешь.

Мы изменили маршрут и стали взбираться наверх. Шла к концу неделя, как мы покинули подвал — а уже так далеко ушли.

Угар насторожился. Он приподнял свои лопоухие уши, что не мало удивляло нас, привыкших постоянно видеть их опущенными. Это вообще не соответствовало его породе. Но Угар выпадал из общепризнанных канонов…

— Что он там обнаружил?

Я посмотрел, приставив к глазам ладонь. Полусумрак давно уже рассеялся, и видимость стала намного лучше. Вокруг простиралась равнина, заканчивающаяся где-то, очень далеко. Там была желтая пустыня. Скалы мы не видели совсем.

— Что могло произойти?

— Или их скрывает туман… или они провалились.

— Но ведь мы не слышали ничего такого…

Ната имела в виду, что никаких сильных землетрясений давно уже не случалось.

— Спроси у него сама.

Она пожала плечами. Я понял, что девушка готова обидеться, и поспешил загладить неловкость.

— Ната, я ведь не понимаю по-собачьи. Если там что-то есть — мы скоро узнаем. Я, лично, пока ничего не ощущаю.

— А ты… Всегда чувствуешь?

— Только опасность.

Ната указала на пса — тот сосредоточенно принюхивался, поднимая голову вверх. Один раз он даже приподнялся на задних лапах.

— Вот это да…

— Не удивлюсь, если он еще и подпрыгивать станет.

Что-то кольнуло меня в сознании…

— Угар… — я тихо позвал пса.

Тот, не оборачиваясь, тихо тявкнул.

— Ната… Будет лучше, если мы поищем, что ни будь, такое, где можно укрыться.

— Ты тоже? Чувствуешь?

— Боюсь, что теперь — да.

Ната потянула лук из-за спины.

— Не нужно. Пока — не нужно. Но место поискать… для спокойствия, не помешает.

Далекий, чуждый звук донесся до нас с той стороны, куда так устремленно смотрел Угар. Мы с Натой сразу напряглись.

— Ты слышал?

— Да. И, кажется, догадываюсь, что это может быть…

Я посмотрел на Угара. Тот был по-прежнему спокоен, хотя и не так, как если бы увидел врага. Это состояние, я у него уже научился угадывать.

— Мне знаком такой вой… Это не крысы. И не кошка. Это — собаки!

— Собаки?

— Прислушайся…

Ната приложила руку к уху и замерла.

— Воют. Они воют, Дар.

— Именно. Угар чует сородичей. Нам следует немедленно уходить. Если он смог их учуять, то они — подавно. Ветер не в нашу пользу…

Ната поняла — дул западный прохладный ветер, и он относил наш запах на восток, в сторону новой угрозы.

— Хоть бы их было немного… — прошептал я, выискивая, куда спрятаться.

Ната догадалась по моим губам…

— Они нападут, да?

— Почем мне знать? Возможно. Ната, мне кажется, я втянул нас в неприятную историю. Если эти собаки, такие же, как наш… Нам придется несладко.

Ната, все-таки, сняла с себя лук и жестко сказала:

— Я не дам себя съесть.

— Постараемся до этого не доводить. Быстро, за мной!

За нашими спинами, южнее уже пройденного маршрута, имелось естественное возвышение в виде груды камней. Мы вполне могли бы спрятаться среди валунов и, уже там, с успехом отбить все попытки нападения. На наше счастье, вверху что-то громыхнуло — назревал дождь. Мы никогда его не любили, но на этот раз я обрадовался ему, как хорошему знакомому.

— Собаки собьются со следа! Быстрее!

Мы выиграли около полукилометра. Валуны были уже совсем рядом, и мы успели взобраться на них, когда первые, из мчащихся вдалеке псов, показались на покинутой нами гряде. Дождь уже шел в полную силу, и, даже обладая самым хорошим нюхом, учуять, в этой грязи и при непрекращающихся порывах ветра, нас не смогла бы самая лучшая ищейка.

— Это, — я прикрыл рот Наты, порывающейся что-то сказать. — Дикие собаки.

Одичавшие, вернее. Если нас обнаружат — это будет серьезнее, чем даже крысы…

— А Угар?

— Он не глупее нас. Видишь, как он тихо ступает по камням? Пес не станет привлекать их внимания. Мне кажется, он не жаждет встречаться со своими сородичами.

Угар тихо зарычал, словно предупреждая о чем-то.

— Ты что? Тихо!

Он мотнул мордой в сторону. Я привстал с места — пес указывал совсем в иную сторону, противоположную той, откуда мы прибежали. Мы находились на груде камней, и увидеть нас там никто не мог, но взобраться, при желании, было можно. И, вряд ли, наше оружие смогло бы надолго сдерживать натиск злобной стаи. Но это были не собаки…

Приподнявшись я застыл как изваяние, позабыв о том, что надо опуститься и не привлекать внимания… Два чудовища, как две капли воды похожие на ту падаль, что я вытащил из подвала — но в десять, нет, двадцать раз больше!

— вихляющими прыжками мчались из степи в нашу сторону. Они шли по нашим следам — тем, которые мы оставили, когда шли сюда!

— Дар…

Ната выдохнула в ужасе, увидев причину моего ступора.

— Замри.

Я стал медленно вытаскивать из ножен клинок. Это было безумие. Оба этих существа достигали роста гризли — не меньше! И вряд ли они были слабее медведя… У них имелись короткие, куцые хвосты, плоские и бьющие их при прыжках по широким задницам. Бурая, почти коричневая шерсть, испачканная грязью — видимо, они недавно рылись в земле. Кривоватые лапы — такие же, как у Угара, но несоизмеримо большие по размерам. И на них были такие же, огромные когти… Каждый из монстров легко мог разорвать быка — если б тот оказался в степи в этот момент. Это был уже не тот противник, с которым мне приходилось сталкиваться — не злобные, но трусоватые крысы, убегающие всякий раз, когда они чувствовали свою слабость. Нет, эти знали свою силу и были уверены в том, что добыча от них не уйдет. Я содрогнулся… Угар, предупредивший нас, о таких чудовищных бурокрысах, втиснулся меж камней.

Он не был трусом, но схватка с этими хищниками, была бы самоубийством для собаки! И, все же, он оскалил клыки — пес не собирался сдаваться без боя.

Мне стало внезапно очень спокойно — вот и все… Вся наша сумасшедшая борьба, все устремления, окончатся здесь. В желудках этих монстров. Бежать некуда — позади, к валунам, спешила стая собак. Впереди — эти переродившиеся создания, прежде живущие среди помоек и подвалов. Хотя, вряд ли это были крысы — очевидно, что они произошли от совсем иных зверей, но я не мог вспомнить, от кого именно? Сейчас это уже не было важно…

Ната прижалась ко мне, вся дрожа.

— Мы погибли…

Я стиснул зубы — пусть так… Но вначале им придется отведать кое-чего, перед десертом!

Звери уже увидели нас. Одна из них вскинула свою громадную башку и взревела — это было как раскат грома, пополам со скрежетом обрушившейся массы стекла по железу… Зверюга стала приближаться скачками к нам. Я вскинул лук — ну что ж…

Яростный лай и вой послышался с другой стороны — собаки услышали рев монстра, и теперь огибали валуны, заходя в обход камней, где мы прятались.

Бурокрысы — иного определения я не смог им найти — резко остановились. Они пропахали землю, взрыв ее своими лапами, как плугами, и встали спина к спине. Собаки — их оказалось не меньше десяти штук, тоже остановились в нескольких шагах от них и, зло рыча, стали смыкать кольцо…

— Дар!

— Молчи! — я прошипел сквозь зубы, зажимая ее рот рукой. — Молчи ради всего святого!

Чудовища уставились друг на друга. Они позабыли про нас — теперь перед ними были более серьезные враги, оставлять которых позади никто не собирался. Псы встали полукругом — окружив бурокрысов, кольцом. Один из них взревел и кинулся в атаку. Через несколько мгновений, все напоминало страшную сцену из фильма ужасов — все эти осатанелые создания, рвали и кусали друг друга, не считаясь с полученными ранами.

— Скорее!

Я подсадил Нату на самый большой камень, и приказал найти место, чтобы спрыгнуть вниз с другой стороны. Но высота этого гребня достигала почти двухэтажного дома. Это был единственный выход — пока там шла схватка, мы могли убежать и скрыться среди гряды…

— Я не смогу…

— Держи Угара!

Не обращая внимания на ее испуг, я подал ей тушу пса. Ната вряд ли смогла бы удержать его, если бы пес сам не стал карабкаться на скалу. Но я был начеку — вскочил на камни и подхватил его за холку. Внизу клацнули клыки — одна из собак, увидев, как преследуемая добыча уходит, отвлеклась от боя и попыталась нас остановить. Я с силой дернул ногу к себе — и клыки пса, почти сомкнувшись на голени, едва не сдернули меня обратно. Ната кинула в собаку камнем и та отскочила на несколько шагов. Я рванулся наверх — и вовремя! Укусившая меня тварь вновь искала возможность напасть — и не обращала внимания на то, что творилось за ее спиной. Опасность она заметила — но слишком поздно. Она кинулась в сторону — и, тотчас же, ее сбил с ног бушующий, бурый вихрь! Громадные резцы сомкнулись на шее собаки, и предсмертный визг перешел в ужасающий хрип. Монстр тряхнул мордой — собака отлетела на землю, метров на пять от камней. Голова пса была почти оторвана, кровь хлынувшая из горла сразу стала впитываться в землю. Нога моментально побурела — зубы собаки меня все же успели достать!

Несколько псов накинулись на тушу чудовища с разных сторон и принялись рвать ее с остервенением и злобой обезумевших от ненависти созданий…

Нельзя было терять ни секунды! Схватка могла быстро превратиться в погоню!

Мы спрыгнули. Ната, не смотря на свой страх, довольно удачно попала на мягкую землю. Не причинил неудобств прыжок и Угару — он приземлился на свои лапы, как на пружины. Зато я, укушенный напавшим на нас псом, едва не сломал ногу — и, прихрамывая, ткнул в пригорок перед нами:

— Вперед! Скорее!

Позади нас продолжалась резня… Три собаки из стаи уже лежали бездыханные, в лужах расплывающейся крови. Одна, прихрамывая и скуля, отползала в степь.

— ей один из монстров оторвал лапу. Но и у чудовищ были потери — клыки псов не намного уступали в размерах резцам бурокрысов. Одно из чудовищ завалилась на бок — и его терзали в клочья четверо из оставшихся собак.

Еще две наскакивали на второго, а тот, огрызаясь и злобно рыча, отступал назад. С его морды стекала кровь — в схватке ему вырвали глаз, и он не мог хорошо видеть противника. В конце концов, монстр развернулся и, сопровождаемый этими двумя псами, бросился в бегство.

Мы мчались не разбирая дороги, и я едва не столкнул Нату в овраг — это был тот самый, что преградил нам дорогу в нашем предыдущем путешествии со щенком. Как мы его умудрились не заметить? Я ухватил, начавшую падать девушку за волосы, и вытянул обратно. У Наты слезы брызнули из глаз — это было довольно больно… Выбрав подходящее место для спуска мы съехали в овраг. На дне его протекал ручей — шагов восемь шириной. Как специально, в одном месте мы заметили бревно, лежащее поперек этой мелкой речушки. Угар сильным прыжком перекинул свое тело на ту сторону, затем по бревну перешла.

Ната. Я, замыкая отряд, медленно опираясь на копье, проследовал за ними.

Мы поднялись на противоположную сторону оврага — она была несколько выше, и с нее можно было видеть, что происходит на месте сражения.

Из стаи осталось только два полноценных пса — все остальные были ранены, легко или серьезно. Но, и с оставшимися, я не хотел связываться, опасаясь, что на шум битвы может прибежать еще одна стая. Сколько их тут, в степи, кто знает?

Как уцелевшие, так и раненые собаки стали собираться возле мертвой туши поверженного врага и, урча и огрызаясь, стали кромсать его в куски своими страшными зубами. Это стало походить на бойню. Кровь из растерзанной туши потекла по склону. Мы потрясенно смотрели, как одни невероятные создания, пожирают других…

Угар вдруг гавкнул — смело и вызывающе. Собаки оторвались от трапезы и устремили на нас, свои тяжелые, немигающие глаза. Мне показалось, что в них мелькнул холодный приговор — Погодите, придет и ваш черед…

— Проклятье! Ты нас погубишь!

Но они не собирались нападать. Слишком умные, чтобы принимать еще один бой, с наполовину поредевшими рядами. Они больше не собирались рисковать, лишь глухо зарычали и вновь принялись рвать и глотать, большими кусками, мясо и плоть бурокрыса.

— Уходим.

Я взял Нату за руку.

— Им не до нас. Но лучше не ждать, пока они передумают.

— Посмотри, — Ната взволнованно указала рукой — Опять…

На холме, у места сражения, стал вздуваться земляной бугор. Мелкие камни стали отлетать в стороны, почва раздалась и появилось что-то, вроде воронки с вывернутыми краями. Потом, из земли, показались знакомые когти на громадной лапе…

— Это Свинорыл. Я тебе рассказывал о таком. Да мы уже видели его, в провале, если ты не забыла…

Туша Свинорыла выползла на поверхность. Он приподнял свою массивную голову, хрюкнул, почти как настоящий боров, подслеповато прищурился и, увидев одну из мертвых собак, ухватил ее своими когтями. Стая, видя, как одна из их товарок исчезает в земляном провале, разом вскинулась и бросилась к месту, куда скрылся этот подземный житель. Раздался утробный визг — первая, которая осмелилась сунуться в отверстие, выскочила назад с окровавленной мордой. Остальные сгрудились над норой лая и рыча — но ни одна больше не решилась повторить нападения. Видимо, они уже хорошо понимали, что означает для любой из них вхождение в ту область, где перевес всегда будет не на их стороне… Впрочем, я помнил, какие размеры были у этого зверя — вряд ли он уступал собакам и в массе, и в силе.

— Откуда он взялся?

— Вылез на шум, наверное. У них должен быть очень хороший слух, раз зрение не очень… Когда мы пытались его подманить, он не стал вылезать.

— А чем ты его подманивал?

Ната заинтересованно разглядывала мечущихся псов.

— Хлебом пытался. Но он не реагировал.

— А я знаю… На что, надо было. Он чует смерть. Так что не хлеб — мясо!

— Смерть?

— Кровь. Он должен чувствовать кровь — как акула в море. Она тоже проплывает большое расстояние, если чует в воде кровь. Вот и эти — такие же… Подземные акулы.

— Свинорылы. Они на акулу не похожи. Правда, я не знаю, как сейчас должна выглядеть сама акула…

Ната вздохнула облегченно.

— Столько всего сразу. Мне показалось, что уже все… конец.

— Мне тоже…

Ната повернулась ко мне и взяла меня за руку.

— Если у нас не будет выхода — как сегодня… То, тогда — ты лучше убей меня сам! Обещаешь?

— Ты с ума сошла?

— Я не хочу быть съеденной заживо…

Я долго смотрел ей в глаза. Ната не играла — она все говорила вполне серьезно.

— Ната… Я никому не позволю тебе сделать больно.

— Ты хороший, Дар. Только наивный… и мечтатель. Разве ты смог бы убить вот такого? А он бы смог. Нас всех. И, знаешь… пойдем домой, в подвал.

Мне совсем расхотелось путешествовать. Там так спокойно…

Угар, до сих пор молча ждущий на гребне оврага, коротко рыкнул, при слове.

— подвал. Он тоже не хотел больше оставаться здесь, пусть, даже вблизи своих сородичей. Или, именно потому, что они были слишком близко…

— Как твоя нога?

В пылу бегства я совсем забыл, про укус собаки. Зато Ната, увидев, как я всякий раз морщусь, наклонилась и стала рассматривать рану.

— Только вскользь, кость не задела. Надо перевязать. Достань бинт.

Из ткани, которой в подвале было великое множество, мы наделали полотнищ, специально, на такой случай. И теперь, несколько из них, уже готовыми лежали в наших мешках. Ната умело и быстро перетянула мне кровоточащую рану.

— Дойдешь?

— А куда я денусь? Ты меня нести не сможешь.

— Если понадобится — донесу.

Ната без всяких шуток протянула мне руку. По ее глазам я видел — донесет…

— Я сам. Буду опираться на копье. Все, пошли отсюда.

Остаток дня прошел почти без происшествий… Мы спешно уходили назад, почти тем же путем, каким и пришли сюда. Только перешли овраг за пару километров от того места, где оставили стаю пировать.

— Скалы…

Ната остановилась и вскинула руку к глазам. Она не ошиблась. Это были те самые скалы, которые мы с Угаром видели в своей первой вылазке в степи.

Похоже, что мы все же углубились далеко на восток, так, что они остались в стороне. И, если это так — мы несколько заблудились… и теперь выходили прямо к их подножию.

— Выходит, овраг действительно длиться до самой желтой пустыни…

— Ты о чем?

Я посвятил Нату в описание всех черточек и кружков на карте в подвале.

— Таким образом, мы дошли почти до самого края — если бы не собаки. Мы могли пройти еще немного — и уперлись в желтые пески. Или, точнее, в желтую землю. Но, это, наверное, сейчас одно и тоже.

— Ты выяснил то, что хотел?

Я замялся — мы прошли достаточно, чтобы понять — людей здесь нет. И прохода — тоже… Путь на юг преграждали скалы. На восток — стаи собак — вряд ли там могла быть только одна. И пустыня, которую тоже нельзя было обогнуть. Одним словом, дорога на восток, в этой местности, оставалась недоступной. Но еще была река…

— Мы вернемся… и снова пойдем?

— Когда заживет нога.

Ната согласно кивнула.

— Хорошо. Я знала, что ты так ответишь.

— И ты не боишься?

— Боюсь… Но, кто знает — не встретим ли мы в городе таких чудовищ, по сравнению с которыми даже эти собаки и бурокрыс покажутся нам мелкими шавками? Так какая разница? Давай вернемся… А там — посмотрим. Все равно, ты не усидишь в подвале долго. А я одна не останусь. И… С тобой я готова идти куда угодно.

В голове у меня что-то кольнуло — а руки сами собой срывали лук со спины…

Шагах в пятидесяти впереди, у самого подножия этой каменной гряды, среди булыжников, упавших с вершины гребня, настороженно смотрела на нас очередная громадная кошка…

— Не стреляй… Далеко. Ты не попадешь в нее.

— Я и не собирался…

Кошка медленно, не сводя с нас пристального взгляда, скользнула гибким телом по камням, и исчезла, словно и не была здесь секунду назад. Я проводил ее движение, глядя на наконечник стрелы, и лишь потом опустил оружие вниз. Искать ее здесь было бесполезно. Да и этот зверь мог оказаться вовсе не тем, который напал на нас среди развалин.

* * *

Зарядили дожди. Всего день прошел с тех пор, как мы, усталые и вымотанные, ввалились под своды нашего убежища — а город уже было не узнать. Ливень, начавшийся ночью, сразу, по нашему возвращению, превратил все в месиво грязи, ходить по которой было просто невозможно. Нога скользила по камням, проваливалась в какие-то отверстия и дыры. Измучившись и устав бороться с жидкой грязью, мы предпочли переждать дождь в подвале.

На этот раз он не закончился через день. Не закончился и через два, и через три. Вода уже перестала просачиваться и уходить во всевозможные трещины и ямы — она стала накапливаться в них, постепенно наполняя их до краев и угрожая затопить все вокруг. А дождь все лил и лил…

— Я с ума сойду… — Ната тоскливо смотрела на завесу из дождя, стоя перед входом. — Ну что это такое? Потоп вселенский, на самом деле…

— Ну, это вряд ли.

Я встал позади нее и проверил, как закрывается дверь, которую я недавно сделал. Если вода поднимется выше подножия холма — то крохотная надежда оставалась лишь на нее.

— А… Не поможет, — обречено махнула рукой Ната. — Все равно, зальет.

— Тогда придется все поднимать на стеллажах, на верхние полки.

Она сделала широкие глаза:

— Да там работы на неделю, если не больше! Как все это поднять?

— Молча. Или, если хочешь, можешь ругаться. Но поднимать — если вода станет поступать в подвал — придется.

Ната вздохнула и ушла вглубь нашего склада. После возвращения, мы почти не разговаривали друг с другом. Моя нога заживала, я перестал хромать… а иной причины, для того, чтобы пообщаться, как-то, не находилось.

Постоянное сидение в подвале, ставшего нам домом, становились уже невмоготу… Угар, росший как на дрожжах, метался по нему, как тигр в клетке, и красноречиво смотрел в мою сторону, явно показывая, что он уже не может находиться в четырех стенах… Ната перешила все, что можно, в пятый раз вымыла полы и стряхнула пыль со стен — она тоже, только вздыхала, поглядывая на выход из убежища. Мы беспричинно дулись друг на друга, и не ссорились лишь благодаря тому, что почти не общались. Да и я, устав от безделья, стал подумывать о том, что пора, что ни будь предпринимать, чтобы отвлечь нас от тоски.

Меня опять смущал Угар. Я как-то встал рядом, примерив его высоту в холке, к своему росту. Получилось, что, стоя на всех лапах, он достигал почти до паха, а сидя — головой спокойно упирался в мой живот. Это было непостижимо! При всем этом, он весил уже не меньше семидесяти килограмм, а может, и больше — и организм, получивший неведомый заряд, позволивший ему так расти, требовал пищи. Количество ее могло быть любым — пес поглощал все! Но кормить его одними лишь кашами становилось уже сложно — он воротил нос, требуя мяса… А переводить на Угара, по семь-восемь больших банок тушенки за раз — это было расточительно даже для наших, кажущихся бесконечными, запасов. И он этим не удовлетворялся — глаза пса, поднятые над вылизанной дочиста миской, смотрели укоризненно и вопрошающе — Что же ты, хозяин? Мало…

Я стал думать, куда пойти — теперь любой поход связывался уже с нуждами нашего питомца. Требовалось отыскать еду, которая бы удовлетворила собаку.

Путь на юг я отметал сразу — попытка, предпринятая в последний раз, надолго отвадила у меня охоту встречаться с подобными созданиями. Ну а запад, упирающийся везде в русло бывшей реки… он мог стать не лучше. Мы еще счастливо избежали знакомства с клыками подводного змея, когда спасались бегством от стаи голодных крыс-трупоедов. И все-таки, я сознавал, что единственное место, где стоит рассчитывать на добычу — это именно, берега реки. Чем питались и на кого охотились собаки, живущие возле скал — меня не интересовало. Вторгаться в их владения — себе дороже.

А возле берегов можно было найти множество склонов и удобных мест, как для засады, так и для бегства — если возникнет такая необходимость.

Я посмотрел на шумно вздыхающего Угара, на откровенно скучающую Нату — и громко сказал:

— Кончится дождь — собирайтесь в поход.

Можно клясться, чем угодно, что пес не понимает человеческой речи — но чем объяснить то, что он, спокойно лежавший на своем коврике, сразу подскочил и радостно залаял на весь подвал? Я едва удержался на ногах — он, в порыве радости, боднул меня своей мордой прямо в живот!

— Ура! А куда?

Ната заинтересованно отбросила свое шитье.

— Хотел бы я и сам это знать… — пробурчал я вполголоса. Вслух же произнес:

— Посмотрим…

От нее не укрылось выражение на моем лице…

— Ты не хочешь? Тогда зачем?

— Почему не хочу? Хочу… Только я еще не определился — куда.

— Пойдем в город!

— В город? Но что там делать? Мы уже везде, практически, были.

Ната умоляюще сложила руки:

— Ну, Дар…

— Пойдем, побродим… если хочешь. Посмотрим, что и как. Вдруг, что-то изменилось, появилось то, чего мы не знаем. Ты согласна?

— Разумеется. Здесь, конечно, здорово — но, по правде говоря, я уже стала задыхаться от этих серых стен!

— Ну, ты не права. Они же белые? Ната колупнула краску на бетоне:

— Ну, пусть, белые… Все равно — надоело!

Я невольно залюбовался ею — так хороша была эта девочка-девушка-подросток…

Заметив мой взгляд, она сразу насупилась и отошла к очагу. В котелке, висевшем над огнем, варилось и булькало что-то — с появлением Наты, все заботы на этот счет, легли на ее плечи. Не то, чтобы я отказывался готовить — она отстранила меня от этого процесса, заявив, что дело мужчин.

— это дело мужчин… А кухня — это женское! Спорить было бесполезно — Ната готовила так хорошо и вкусно, что я предпочел уступить, занимаясь другими делами.

— Ты совсем перестал есть. Нет аппетита?

Она попробовала свое варево, и я сглотнул слюну — так потрясающе пахло от очага.

— Разве? Я, вроде, не жаловался.

— А кто вчера половину своей порции отдал Угару? Будешь его баловать — привыкнет попрошайничать и совсем стыд потеряет!

Пес, услышав о ком идет речь, навострил уши. Я возмущенно заметил:

— И это ты мне говоришь? А кто все время его к столу приучал?

Ната повела плечами.

— Дрессируй получше…

— Я — плохой дрессировщик. Если бы он не понимал все, что нужно сам, вряд ли мне удалось бы его, чему ни будь, научить. У меня никогда не было собаки. Кошки — да, бывали. Но, самое большое чему я их мог научить, так это прибегать на свое имя. И то, когда они были голодными…

— Да? — она критически окинула меня взором. — А производишь впечатление очень твердого человека. Или, это напускное?

Я пожал плечами:

— Ни да, ни нет. Я могу быть и твердым — если придется. Но не люблю этого…

Ната налила мне в тарелку суп.

— Ешь сам. Я обижусь, если ты опять станешь кормить Угара. Его порция остывает. Пусть потерпит!

Я отломил кусок лепешки — Ната, научившись их печь по моему рецепту, внесла некоторые свои добавки.

— Вкусно… Где ты научилась готовить?

Она вздохнула:

— Дома, где же еще. И, не дома — тоже. Приходилось.

Она сразу замкнулась — я умолк, подумав, что зря напомнил ей о том, чего она всегда старалась избежать — темы о доме и близких.

— Искупаться так хочется…

— Нагреть воды?

— Нет, искупаться… в смысле — поплавать.

Я развел руками:

— Ну, бассейн мне не вырыть… Разве что — в реке. Но там я не советую — могут вполне приятно закусить одной из твоих стройных ножек!

Ната рассмеялась — в первый раз после нашей размолвки.

— Не льсти, не умеешь… А я — знаю где!

— Да?

— Да! В гейзере!

Я опешил на секунду. В самом деле, такая мысль мне и в голову не приходила!

— Но… Там ведь вода может быть очень горячей! Гейзер — это не шутки…

— Но, Дар, ты же сам там купался — я помню, как ты рассказывал!

Ната преданно и лукаво стала заглядывать мне в лицо. Я не выдержал.

— Ната, перестань. Ната, я не… Ната! Все, сдаюсь…

— Есть!

Она повисла на мне, целуя меня в небритую щеку. Я дернулся, как ужаленный.

— после всего, что между нами было, все нежности теперь воспринимались с трудом…

— Ты что?

Она закусила губу.

— Да… Гвоздь тут вылез.

Я незаметно достал с пола согнутый кусочек железа и демонстративно положил его на край табурета.

— Не убрал, наверное, когда наконечники делал.

— Да?

Она взяла его в руки и подозрительно посмотрела.

— Вроде бы, я полы подметала…

Пока она была занята гвоздем, я встал и отошел на безопасное расстояние.

Как я мог признаться ей в том, что уже давно и мучительно хочу ее? Хочу — как женщину, хочу — до потери рассудка. Это была сладкая… но мука. Иной раз, проснувшись среди ночи, я часто ловил себя, на том, что не выдержу — встану, подойду к ее уголку, сдерну ширму, разделяющую наши комнаты, и…

Ната заметила мой изменившийся взгляд и сжалась — она всегда так сжималась, когда ее покидало хорошее настроение.

— Так как… Гейзер?

Она так тоскливо повела глазами по обшарпанным стенам подвала, покрывшимся пятнами и разводами… Я склонил голову.

— Ну, как хочешь. На гейзер, так на гейзер. Только уговор — искупаешься — и все. У самого берега — добавил я, уже понимая, что этот уговор будет нарушен ею непременно. Сам я рассчитывал остаться на берегу. Охранять девушку, пока она будет в воде. Хоть в городе и не попадалось крупных хищников, не считая, кошки, но мало ли…

Ко мне подошел Угар. Он подставил мне свое ухо — это так ему нравилось, что могло сравниться разве что, с почесыванием брюха. Пес блаженно прикрыл глаза…

— А меня?

Ната так быстро пристроилась рядом с псом, что я не успел ничего сказать.

Она заискивающе моргнула и добавила, кладя голову на холку собаки:

— Ну, погладь меня тоже. Хочешь, я даже мурлыкать буду?

Вздохнув, я положил ладонь на ее волосы.

— Как хорошо… — Ната тоже закрыла глаза. — Мурашки просто по коже бегут.

Мурлыкать она, естественно, не собиралась. Я не выдержал.

— Не думал, что волосы могут быть такой эрогенной зоной.

— Могут. Еще как, могут. Может, даже больше, чем что-либо, иное. Но — если это не эротика… а чувства.

Теперь уже я не нашелся, что ответить. В который раз девушка ставила меня в тупик своими откровениями. Мы затихли на какое-то время — я гладил обоих, а они — и пес, и Ната — сидели рядышком и тихо кайфовали…

— Вот и вся наша… семья.

Она так тихо это прошептала, что я едва услышал. Но я не стал переспрашивать. Кто знает, какие мысли сейчас бродили в этой головке. И, как я уже не однократно убеждался — весьма и весьма умной… и странной головке.

Угар лизнул меня в ладонь. Язык пса был шершавым, словно наждачная бумага.

— я даже отдернул руку назад.

— Протрешь ведь!

Ната, со вздохом, поднялась — идиллия была нарушена.

— Ну, все. Хватит, а то мы и до вечера к гейзеру не дойдем. А дождь, мне кажется, уже закончился.

К озеру мы пришли через несколько часов. Такие дальние прогулки не были в тягость — после того, как слежавшаяся земля и пепел образовали собой единую массу, ходить по ней стало намного легче. К тому же — острые углы и впадины постепенно замывались дождями. Ната, высказавшая предположение о том, что город скоро исчезнет, была не так уж и не права — через несколько лет, он мог на самом деле превратиться в сплошную гряду холмиков и холмов, не имеющих уже ничего общего с прежним городом. Да и сейчас мало что напоминало о том, что здесь когда-то жили люди.

Вода в озере была действительно горячей. Но купаться, температура воды позволяла. Я выбрал место для наблюдения, предоставляя Нате влезть в озеро и там плескаться. Сам же остался на некотором возвышении — охранять.

Привычка, всегда быть наготове, уже стала второй натурой…

Она быстро скинула с себя одежду — я не успел даже опомнится! И, подняв целую кучу брызг, нырнула с разбега в теплую воду озера. Я присел возле ее одежды. Ната сбросила с себя абсолютно все, не оставив даже нижнего белья.

Не следовало ей разрешать проделывать такое — все-таки, у меня было такое ощущение, что за нами наблюдают сотни внимательных глаз. Но, возможно, что это все было только плодами моего воображения. Угар вел себя вполне спокойно, да и меня не навещало знакомое чувство приближающейся опасности.

— ладно… Я отнес это в счет придуманных самим собой страхов.

Она быстро пересекла озеро от берега к берегу и подплыла ко мне.

— Давай, вместе!

— Ната, так нельзя. Это не городской пляж, в разгар купального сезона. Я постерегу на суше.

Она задорно тряхнула мокрыми волосами и вновь поднырнула — я увидел, как мелькнули ее розовые ягодицы. Что-то заставило меня опустить глаза, хотя я так хотел увидеть эту картину еще раз.

— Так ты не пойдешь?

На мой отрицательный жест последовал целый фонтан — она окатила меня водой, набрав ее полные ладони. Ната стояла на ногах, касаясь дна пальчиками ступней. Вода просвечивала до самого дна, позволяя видеть всю ее прелестную, точеную фигурку. Она заметила мой напряженный взгляд и резко отплыла от берега.

— А гейзер не проснется?

— Не думаю. Он как часы — можно время проверять. Следующий выброс только вечером. Ровно в восемь двадцать. Потом — через каждые полчаса, и до самого утра! Тот, который ты видела при подходе — последний! Днем он, почему-то, не хочет работать.

— Значит, я успею искупаться?

— Еще надоест.

Я присел на камень. Угар, вначале метавшийся по берегу, неожиданно мотнул своей кудлатой башкой и прыгнул в воду. Ната взвизгнула — большой зверь быстро ее настиг, загребая всеми четырьмя лапами сразу. Она ухватилась за его шерсть, и пес потащил девушку к берегу.

— Он умница! Спасает меня, как от утопления!

— Похоже на то…

Я присмотрелся — Угар вел себя как заправский спасатель. Пес высунул морду из воды, отрывисто гавкнул — Прими ношу! — и, круто развернувшись, вновь пустился купаться. Ната не собиралась вылезать — теплая вода ей так нравилась, что она опять нырнула, скрывшись с глаз собаки. Я наблюдал за ней, и потихоньку возбуждение охватило все мое естество… Нет-нет, она выныривала из воды совсем близко — и тогда ее стройные ноги заставляли биться мое сердце учащенней, чем следовало. Пару раз она так высунулась из воды, что показала свою крепкую грудь — и я встал и направился за валуны.

Волнение, охватившее меня, уже не могло утихнуть само собой…

— Ты уходишь? Уже все?

— Выходи. Нельзя весь день провести в озере — нам нужно еще и до дома успеть, чтобы не идти ночью.

— Тогда отвернись!

Я, пожав плечами, подчинился. По плеску за спиной, я понял, что она вышла на берег.

— А вытереться чем?

— Одевайся так. Полотенца я не приготовил. Высохнешь по дороге. Да не тяни.

— в воде тепло, а воздух холодный… простудишься. Пожалуйста.

— Хорошо!

Я повернулся — она, не успев одеться, с испугом прикрыла тело ладонями…

— Дар!

— Извини, я не специально…

Мне пришлось снова повернуться. Справиться с желанием уже не было никакой возможности — мне хотелось подойти к ней и прижаться к таким волнующим округлостям! Пересилив себя, я быстро ушел за плиты, которые скрывали меня от девушки. Я больше не мог вынести в себе, то, что рвалось наружу…

— Дар…

— Я сейчас!

Мне слегка ломило поясницу — обычное, но уже забытое, ощущение, которое наступает после разрядки…

— Ты где?

— Иду. Успокойся. И позови пса — пусть вылезает. Ему тоже не мешает отряхнуться перед дорогой.

Она внимательно посмотрела на мое лицо и слегка закусила губы.

— Ты обиделся на меня?

— С чего вдруг? — мне не хотелось ни о чем, сейчас говорить… — За что?

— Да так… — она стала расчесывать волосы, глядясь прямо в воду. — А ты… У тебя давно никого не было?

— Не понял?

— Я говорю о женщине.

На этот раз я действительно смутился. Поднимать эту тему с Натой — значит, подойти слишком близко к тому, что я так старательно пытался от нее скрыть.

— Ты можешь говорить со мной о чем угодно. В том числе, и об этом.

— Об этом? В смысле?

— Я не девочка, Дар… И не делай удивленное выражение на лице — тебе не идет притворство.

Я промолчал. То, что я давно уже подозревал, только подтвердилось — Ната, несмотря на свою молодость, была знакома с той стороной жизни, которая называлась сексом. Глупо было бы думать, что она осталась наивна и безграмотна в этих вопросах — мы все жили в такое время, когда даже самые юные создания, очень быстро и рано постигали ту науку, смысл которой взрослые безуспешно старались от них скрыть. И слишком часто я видел в глазах девушки выражение, вовсе не соответствующее ребенку… Но мне, почему-то, не хотелось в это верить.

— И… давно?

— Не очень, — Ната беззаботно помахивала ногой, сидя на камнях. -

Достаточно, чтобы все понимать. Ты удовлетворен?

— Вполне. Но, может, не стоит об этом?

— Боишься меня шокировать? — Ната усмехнулась.

— Да не то что бы… Наверное, да! — с вызовом ответил я. — Все-таки, я не могу с тобой обсуждать все на свете. Мне за сорок — а тебе, всего около пятнадцати лет. Ты просто не в состоянии понять то, о чем я имею свое представление. Оно сложилось у меня задолго до твоего рождения, знаешь ли…

— А у тебя были дети?

Я запнулся — вопрос девушки вызвал целую массу ненужных никому воспоминаний… И я совершенно не хотел вновь поднимать, запрятанный глубоко-глубоко, ответ, на другой вопрос — живы ли те, кто остался за тысячи километров отсюда?

— Неважно. Пойдем обратно — Угар что-то нервничает. И мне не спокойно.

Я обманывал Нату — я ничего не ощущал. Но мне хотелось поскорее уйти от этих вопросов…

— Как хочешь… Только, ты все равно не сможешь, все время делать вид что тебя это не интересует. Потому, что сам хочешь говорить об этом.

Я нахмурился — она с обычной легкостью указала на все мои потаенные мысли…

— Ната, пойми же… Между нами такая разница — я не могу свободно говорить обо всем, что тебе захочется. Как-то, не совсем нормально получается.

— Что — не нормально? Слушай, Дар. Ты что, считаешь, что все осталось, как прежде? Что мы все в той же стране, в том же городе… ну да, в городе.

Только где он? — она развела руками. — У тебя нет другого собеседника. Ты что, не слышал что я тебе сказала? Слышал. Если на то пошло — я сама завела речь об отношениях между мужчинами и женщинами. Ты не хочешь говорить? Ладно — тогда я тоже буду молчать.

Я вздохнул обреченно — не хватало еще, чтобы меж нами снова пробежала черная кошка…

— Хорошо. Давай, поговорим. Только я все равно не знаю, как это получиться…

— А ты не думай. Давай так — я буду тебе задавать вопросы — а ты мне станешь на них отвечать. Идет?

— Глупейшее положение… Никогда не давал интервью на эти темы. Да еще…

— Маленькой девочке? Ты это хотел сказать? А как ты собираешься жить со мной дальше, Дар? Хотя, конечно. Ты можешь кое-что и возразить… Но мы придем и к этому… вопросу.

— Стоит ли?

— Думаешь, я не поняла, зачем ты уходил за плиты?

Я повернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь. Придуманный мной ангел, на поверку, оказывался бесенком… и не с очень-то и чистыми, по всей видимости, крылышками. А я все это время считал ее невинным ребенком, к которому даже страшно прикоснуться…

— Считаешь, что имеешь право меня судить?

Ната легко догнала меня и, на ходу, облачалась в анорак.

— Возьми.

Я протянул ей ее оружие.

— Спасибо. Теперь настало такое время, что женщинам дарят ножи и копья — вместо цветов.

— Цветов в городе нет.

— А ты бы подарил? Молчишь… Разве я стала другой, Дар?

— Ты была другой…

Она забежала вперед, преградив мне дорогу.

— Когда я тебя обманывала, Дар? Когда? Если девушка… женщина не хочет ложиться с мужчиной в постель — это уже считается обманом? Что изменилось?

— она криво усмехнулась, продолжив: — Оо… Как у тебя засверкали глаза!

Наверное, ты очень хочешь меня ударить? Ну, так давай — бей! Я ведь не смогу тебе помешать! Ты же мужчина — а у нас всегда было принято мужикам бить баб!

— А я не мужик. Я — мужчина. И женщин не бил никогда. Девушек, кстати — тоже. А помешать ты можешь… Но это ни к чему — я не смог бы тебя ударить, даже если бы ты не умела так вырубать взрослых мужиков… Тебе хочется говорить? Ну, что ж, поговорим. Да, мне неприятно… что я оказался ослом. Но это ничего не меняет. Я тебя гоню? Нет. Я тебя упрекаю? Нет. Это.

— твоя жизнь. И… почему именно сейчас? Не раньше — когда ты видела, что со мной творится? Ты же видела? Раз ты грамотная… во всем.

Ната опустила голову.

— Видела. Но я — не могла. И… не могу.

— Тогда зачем ты решилась — сегодня?

— Ты сам сказал — я видела. Что мне еще оставалось? Ждать, пока ты начнешь меня просвещать? Но ведь ты так не хотел признаваться себе в том, что уже давно все понял. Да, Дар. Я не наивная девочка… Может, даже слишком. Но это не моя заслуга — и не моя вина.

Мы вернулись в подвал подавленные и сразу разошлись по своим углам. Угар, не понимающий, но тонко чувствующий все наши размолвки, только метался от.

Наты ко мне, и обратно. Пес так не любил, когда мы ссорились…

Утром Ната покормила пса, выпустила его наверх и подошла ко мне. Я лежал на постели. Вставать не хотелось. Никаких дел не намечалось, а идти куда либо, после вчерашнего — тем более. И я не знал, как отныне себя вести с ней…

— Я к тебе…

Ната присела на край настила, почему-то, слегка пошатнувшись.

— Ты помнишь, как я просила… как звала тебя, а ты ушел? Ты мог тогда все сделать, как хотел. Ты хочешь, чтобы я тебя позвала снова?

Я отвернулся.

— Ты хочешь… Почему ты не можешь сказать мне прямо?

— Потому что ты права.

Она как-то неприятно прищурилась и, закусывая губы, чтобы не рассмеяться мне в лицо, спросила:

— У тебя было много женщин?

— Не знаю.

— Как не знаю?

— Я их не считал…

Она недоверчиво бросила на меня взгляд своих, поблестевших вдруг, глаз. Я отвел лицо в сторону. Что-то в словах девушки было не то…

— Ну, ты мне не говоришь правды…

— Я не помню — устраивает? Может, больше двадцати.

— И все?

— И все. А что, это мало?

— Конечно. Я знала ребят у которых было больше тысячи.

— Круто… — я усмехнулся. — Только я, как-то, не гнался за количеством.

— Да нет, тысяча — это действительно много… А ты бы хотел?

Ната заинтересованно ждала ответа. Я вспылил:

— Если очень честно?

— Да!

— Вряд ли. Слишком много — не запомнить лица…

— А зачем тебе их запоминать? Сегодня одна, завтра — другая. Какая разница.

— какое лицо? — девушка тряхнула волосами и, заметив, как я проследил за открывшимся воротом, словно специально стала стягивать с себя рубашку…

— Жарко…

— Ната?

Она пошатнулась — я подхватил ее под руки. Девушка наклонилась ко мне — и я сразу уловил сильный запах спирта.

— Ты… так ты пьяна?

Она через силу попыталась улыбнуться — это походило на жалкую гримасу.

— А ты мне кто? Отец? Или брат? Нет… только не брат. — Она нервно хохотнула и опять стала заваливаться на постель — Не… не держи меня. Я не падаю. Я — ложусь. Мне сейчас все равно… пользуйся. Ты спал с пьяной женщиной? Все говорили, что это здорово — для мужика. Можешь делать все, что хочешь! А я — как колода! И не больно…

Она рванула ворот. Ткань затрещала, оголив налитую, не по-детски развитую, грудь.

— Что же ты? — Ната уже совсем пьяно улыбнулась. — Вот я… вся здесь.

Трахай, сколько душе угодно!

Звук пощечины эхом прошелся под сводами подвала. Девушка ошеломленно и, даже слегка протрезвев, схватилась за щеку.

— А говорил — не бьешь…

Я вскочил с постели и, ухватив ее под мышку, потащил к бочке с водой.

— Напрасно, — Ната, заплетаясь языком, сама нагнулась к воде. — Трезвой я с тобой не лягу. И пьяной, теперь — тоже. Сам виноват — мог взять меня тогда — и сейчас. А больше — ни-ни! Ненавижу мужиков…

Я уложил ее на ее кровать и сел рядом. Ната прикрыла глаза.

— Зря ты…

Она уронила голову на подушку и мгновенно уснула. Я посмотрел на стол — там стояла опустошенная бутылка кубинского рома. Ната тяжело дышала — я проверил ей пульс. Сердце ее билось, как мотор, угрожая выскочить из груди.

— Зачем ты так?

Я прошептал, складывая ее разметавшиеся руки вдоль тела. Нужно было убрать со стола. Дожидаясь, пока скребущийся в двери Угар не подаст о себе знак, я принялся наводить порядок.

Раздался грохот. Ната, перевалившись на край постели, упала на пол, потянув за собой и всю громоздкую конструкцию. Я зло выругался — давно следовало все переделать и сбить гвоздями!

Ее рвало. Девушка держалась за живот руками и выпускала из себя всю эту отраву. Ее тело сотрясали приступы и спазмы — я подскочил к ней и подставил ведро. Ната дергалась, словно по ней пропускали электрический ток.

— Сейчас… Потерпи немного.

Я набрал в кружку холодной воды и развел в ней щепотку марганцовки — следовало немедленно промыть ей желудок. Но, как заставить практически невменяемую девушку это проглотить? На глаза попался чайник. Я вставил его в рот Наты, предварительно обмотав тряпкой — чтобы не повредить зубы, и принялся наливать в него воду. Она закашлялась — спазмы повторились.

Только, когда я проделал эту процедуру, раз пять, и убедился, что в желудке девушки больше нет ничего, кроме воды, я решил, что пора остановиться. Тело ее словно стало невесомым — я легко поднял ее и вышел на поверхность.

Дул свежий ветерок. Угар, резвящийся на холме, заметил меня с Натой на руках и сбежал вниз. Он ткнулся мне в ноги, но я отогнал его, ища глазами на что бы присесть.

— Охраняй!

Пес сразу стал серьезным и в несколько прыжков взобрался обратно на вершину — ожидать появление возможных врагов. Свежий ли воздух, промывание.

— у Наты выровнялось дыхание и она уснула, так и не раскрыв глаз. Такая доза могла свалить с ног и взрослого мужика, а слабую девочку… Я вздохнул — какую девочку? Дурак ты, Дар…

Она спала почти весь день и пришла в себя только к вечеру.

— Где… Что это? Почему мы на улице?

— Тебе стало плохо, мне пришлось тебя вынести на свежий воздух.

Она сжалась — как от удара.

— Ты меня… попользовался, да?

— Нет. Я не люблю пьяных женщин. И перестань все мерить с этой стороны… Мы остались с тобой вдвоем, Ната. Только вдвоем. Если ты станешь утраивать такие сцены постоянно — это превратит нашу жизнь в кошмар. Такой же, как все это…

— Я не буду больше пить… И тебя… провоцировать.

Я поднял ее на руки. Ната обвила мою шею и положила голову на плечо.

— Если бы так можно было всегда… Ты не очень рассердился?

— За что? Ты хотела как лучше, я понимаю. Но, если я так тебе… неприятен, то не стоит больше.

— Не ты. Я не могу. Не могу тебе все объяснить…

Она горько скривилась и спрятала свое лицо от моего вопрошающего взора.

Доза алкоголя, выпитого Натой, не прошла бесследно. Весь последующий день ее мучили сильные головные боли, она ходила пошатываясь, и я силой уложил ее в постель — отлеживаться. Ей еще повезло, что она вообще осталась в живых — я, внимательно посмотрев на бутылку, похолодел — она выпила особо крепкий сорт — около шестидесяти градусов. Если бы не промывание — мне пришлось бы копать могилу…

Я присел на край ее кровати — Ната молча протянула ко мне тоненькую, ослабевшую руку.

— Спасибо тебе.

— Ты хотела умереть? Ты так меня боишься?

Ната чуть сжала мне пальцы в своей ладошке.

— Не хотела. Так получилось. Я… ты мучаешься. А я не могу — сама.

Добровольно. Вот и…

— Тебя так пугает постель со мной, что ты решила пересилить этот страх ромом?

Ната отвернулась. Рука ее ослабла полностью.

— Ты ничего не понимаешь… Не могу я. Не могу.

Я повел плечами.

— Не можешь — не надо. Никто тебя не принуждает. И забудь об этом.

Я встал, но Ната неожиданно поймала меня за руку.

— Посиди со мной…

— А ты хочешь?

— Почему ты это не сделал?

Я на секунду растерялся. Но прямой вопрос требовал честного ответа…

— Ну, знаешь… Все-таки, это не как яблоко — надкусил и выбросил. Хотя, бывало всякое. Я не могу так — в ускоренном темпе.

— Ты романтик… Обязательно ужин при свечах, музыка для души и чистая постель с лепестками роз. Так ведь только в романах бывает, а наяву — чаще грязные простыни, заплеванный пол и небритые рожи с перегаром и запахом табака изо рта.

— Вообще-то, меня подобное не прельщает. И, если, как ты говоришь — на немытых полах — то это случай не про меня. Да и противно, наверное, на грязной простыне.

— Эстет! — она слабо рассмеялась.

— В этом, тоже есть своя красота. Какой может быть — если откровенно — секс, в мусорной куче? Пусть, все мрачно и сурово. Но зачем воспринимать жизнь только в мрачных тонах? И что плохого в интиме, на чистой потели?

— Ты любил свою жену?

Я глухо выдохнул.

— Да.

— Вот видишь… Как я тебя поймала. Любил. А мог бы сказать — люблю! А какая она была?

Я пожал плечами — как это объяснить?

— Моложе меня… Добрая, умная. А любил я сказал потому, что… это почти реальность. Я вынужден признавать то, что она могла погибнуть — как миллионы прочих людей во всем мире.

— Красивая?

— Да. По крайней мере — была в молодости. Конечно, с возрастом изменилась.

— но так со всеми происходит. Так ведь красота женщины — это хоть и многое, но не главное.

— А ты бы хотел, чтобы она всегда оставалось молодой и красивой?

— А кто бы из мужей не хотел такого для своей жены? Разумеется… Когда ты идешь к своим друзьям, или, просто по улице — то хочется, чтобы с тобой рядом шла привлекательная женщина, обращающая на себя внимание других мужчин. Это эгоизм собственника, но что в этом плохого? И — совсем иное — когда люди видят, что она, как говорят — обабилась. Стала толстой, с узлами на ногах, с шаркающей походкой, без интереса и жизни в глазах.

Тогда мужчина предпочитает ходить один…

— Я поняла. Ты все таки ее любил… любишь, извини. Но она перестала тебе нравиться — как женщина.

— Я вот этого я не говорил.

Ната кивнула.

— Говорил. Только что. И не надо меня уверять, будто ты имел в виду всех, в общем смысле. Я прекрасно разбираюсь в твоей интонации — ты сказал именно то, что хотел сказать.

— Нет, Ната. Не ищи в моих словах, какого то скрытого смысла. Моя жена не дошла до такого состояния — по крайней мере, внимание на нее еще обращают.

Обращали… Может, мне что-то не нравилось — но не настолько.

Девушка попыталась приподняться. Я поддержал ее за плечи, положив подушку повыше.

— Тебе нравились тоненькие и стройные, так?

— Почему — нравились? И сейчас нравятся. Времена Рубенса прошли — этот эталон уже давно не в моде. Да и как можно было восторгаться массивными телесами и необъятным задом — извини за прямоту — я не представляю? Хотя, может кому и нравилось…

— А тебе приходилось иметь дело с такими?

— Тебе это интересно? Ну, бывало… Но я остался не в восторге. Почти так же муторно, как с проституткой.

При этих словах Ната слегка вздернулась, и я умолк, выжидая, что она мне ответит.

— Значит, ты тоже спал с проститутками… А мне показалось… И что, судя по твоему тону — это так тошно?

— Не то, что бы очень… Хотя — да. Я всего один раз имел такой опыт — и больше не пытался повторить. Такое ощущение, что перед тобой заведенная машина — только говорящая. То, что она на работе — заметно даже с закрытыми глазами. Есть отведенное время — есть клиент — успей обслужить — пошел вон! Примерно так! Я ничего не испытывал — наоборот, от сознания того, что она делает это за деньги, у меня все опустилось.

— И ты ушел?

— Нет. Она кое-как настроила меня на боевой лад — все-таки, уплачено… Ну и я, соответственно, тоже, кое-как, выполнил то, что требовалось. Но удовольствия не получил никакого. Так что, от постели со шлюхами, не вижу толка. Каждая из них будет думать только о том, чтобы поскорее вылезти из-под одного и забраться под другого. Время — деньги. Вот и все чувства.

Это убивает желание.

— На то они и шлюхи…

Ната, как-то отрешенно смотрела в сторону. Она вытерла пот с лица — вроде, как слезу смахнула…

— Ты больше не хочешь спрашивать? Тогда давай спать.

— А…? Что-то голова снова заболела… Ладно, с проститутками все понятно. Но почему ты так настроен против полных — что, и эти женщины настолько неприятны в постели?

— Ну, не столь категорично… Смотря, какая полнота. И, я ведь не могу отвечать за всех. Кому как. Некоторым, наоборот, нравится. Но мне, видимо, просто не повезло. Ощущение было… я просто не знаю, как тебе это передать. Скажем — желание, при виде подобного обнаженного тела, пропадает напрочь.

— Ты страшный человек… — Ната тихо, без эмоций посмотрела мне в глаза. -

Ты можешь так словом унизить женщину… Это даже больнее, чем если бы ты ее ударил. А ты не думал о том, что прежде чем стать такой, она могла всю свою молодость и красоту, стройность и грацию отдать любимому человеку? И именно из-за него стать такой, как ты описываешь? После родов, например.

— Думаю. Потому и не настроен так уж агрессивно, как тебе кажется. Но я помню и о том, что свою молодость, кстати, отдает и другая сторона. И тоже, надо заметить, по любви. И эта сторона вовсе не хочет видеть своих избранниц в таком свете — если только это не любители пышных форм. Что, не нравится? Не тебе одной… А ты подумай — как должно было бы быть противно, мужчинам, тем, которым приходится жить вместе с такими? И, ведь никуда не денешься — годы. Вот скажи, почему, когда женщина, добившись своего — выскочив замуж — начинает считать, что все основное ею уже сделано? И все… Раз за разом, бывшие бабочки совершают обратный процесс.

— превращаются в гусениц… Я считаю так — если женщина не держит себя в форме, не следит за своей фигурой, внешностью — она уже не женщина, а так.

— сосуд, для слияния спермы. Грубо? Да. Очень. Но, к сожалению — верно.

Можно сколько угодно говорить о том, что мужикам нравятся разные — но все, как бы там ни было, предпочитали иметь любовниц стройных и тонких — а не наоборот. Кстати, для сравнения… Одно дело — если ты будешь держать под ручку статного красавца, с горой мышц, уверенного в себе и хорошо одетого.

Ну, не усмехайся — пусть, не ты — я к слову. И другое — плюгавого, скукоженного, плешивого, в замызганных штанах с пузырями на коленках, без двух-трех зубов и парой гнилых, в придачу. Умеющего только наливаться пивом и связывать все слова с помощью мата. Ты пошла бы с таким? Это, ведь без разницы — какого пола. Нет… Вижу — не хочется. Вот и мне — не хочется. Мне откровенно жаль тех мужчин, которые, плюнув на все, сами начинают опускаться — да только что им еще делать? Разводиться? Проблемы, да еще и дети… Вот они и превращаются в импотентов — потому что своих жен в постели переваривают по необходимости и с трудом. И секс превращается в рутину — или обязанность. А разорвать этот круг — силенок не хватает.

— У тебя, кажется, хватило? Ты так убежденно об этом говоришь… По-моему, ты уже не один раз был женат, Дар?

— Верно. Не один. Но только причина развода была несколько иной. Все проще.

— меня просто не дождались из армии. Но, если бы моя первая жена стала бы похожа на то, что я тебе описал — я ушел бы от нее сам.

— Все равно, Дар. Так нельзя. У всех разные судьбы — и не могут быть все женщины, как на подбор — одинаково стройные, красивые, умные…

Я отмахнулся, разглядывая, как прибежавший пес, катает по полу какую-то кость.

— Остынь. Тебя лично это касается? Нет. Я что — сам высокий и статный брюнет? Тоже нет. Так что, все это попусту… А идеал — он конечно, у каждого свой. И стремиться к нему надо — хотя бы в желаниях. Меня не интересовали все женщины. Меня интересуют те, которые… в общем, что толку об этом? Ну не люблю я толстых в постели — и все тут! И спать с ними — по мне, уж лучше я сам себя удовлетворять буду! Есть такие, кому они нравятся.

— а есть такие, как я. Я же не общую точку зрения выражаю…

Пес подтащил кость к моим ногам. Я пинком отшвырнул ее назад.

— Фу, Угар! Только по помойкам тебе шататься!

Он обиженно засопел — не хотел расставаться с игрушкой!

— Пошел!

Ната выскользнула из-под одеяла и встала возле собаки. По сравнению с ним, она казалась еще ниже, чем была на самом деле — Угар, сидя, мордой достигал ее груди! Я подумал о том, что она, вполне могла бы на него усесться верхом — мощный костяк овчарки запросто выдержал ее вес. Похоже — та же самая мысль возникла и у нее! Девушка пригнула пса к полу, перекинула ногу — и запрыгнула на спину пса. Угар недоуменно присел — и тут же громко залаял, выражая свое несогласие. Но Ната продолжала удерживаться на нем, вцепившись всеми пальцами в густую шерсть. Угар начал могучими прыжками носиться по комнате — и Ната, хохоча во все горло, на одном из кульбитов рассерженного пса, разжала свои объятия и упала на бетон.

— Ната!

Я испугался всерьез — падение могло быть небезопасным. Ната лежала на спине с закрытыми глазами.

— Ты что? Крыша поехала? Пришло же в голову — на овчарке кататься… И так еле в себя пришла.

Я осторожно подсунул под нее руку и поднял. Тело девушки было почти невесомым. Она открыла глаза.

— А ты испугался за меня, да? Ты испугался?

Мне хотелось ее отругать, но вместо этого я тихо произнес:

— Да… Очень. Какая же ты… глупая.

Мне не хотелось ее отпускать — знакомая волна, жаром затопила меня полностью…

Уловив, что мое состояние поменялось, Ната попросила:

— Поставь меня на ноги… Я дойду сама.

Она заметно поскучнела. Я подумал, что любое проявление известной слабости, будет расценено ею однозначно… Но это не было концом того, что возникло уже между нами. Если раньше, в силу того, что я не хотел признаваться не только ей — а самому себе, как мне дорога эта девочка, и большей частью отмалчивался и старался держаться на расстоянии — то после этого разговора я хотел вновь и вновь говорить с ней об этом. Можно назвать это извращением, чем угодно — но как должен был вести себя здоровый и полный сил мужчина, последний раз, спавший с женщиной, больше девяти месяцев тому назад? Не мог же я ей признаться, что приехал домой не в самый лучший момент — у родственников жены случилось несчастье, и это как-то не располагало ее к интимной жизни… ну а до того, я находился в командировке, почти пять месяцев. И, если многие мои товарищи, на работе, заводили себе временных подружек — то я, как-то не стремился к этому… А сейчас! Иметь рядом, под одним кровом, невероятно привлекательную и юную девушку, и только грезить о ней… Это было очень трудно.

Ната тоже стала другой — перестав меня провоцировать, она, наоборот, вела себя, как никогда, скованно, отстраняясь от меня всякий раз, когда я подходил слишком близко.

Я готовился к дальнему походу. Вопрос пропитания для пса оставался открытым — он, хоть и снабжал себя, по мере возможности — ловлей мелких грызунов на территории города, но это были такие мелочи, что не могли приниматься в расчет. На этот раз мне хотелось проникнуть в степи, на запад — подальше, от возможных стай собак или крыс. И, тем более — таких огромных бурокрысов. Мы оставили за этими гигантами это название, как наиболее удачное — из-за цвета их шкур и похожей внешности. Хорошо, что нападавшие на нас, настоящие крысы, не достигали таких размеров… Я отдавал себе отчет, во что может вылиться подобная встреча для нас, и, потому, избрал более безопасный путь — ближе к берегам реки. Там должны были быть кустарники и деревья — что внушало надежду на добычу.

Подготавливаясь к путешествию, я несколько раз заставил Нату примерить заново сшитую одежду — зимние куртки уже пришла пора менять на более легкие. Девушка подчинялась, хоть зачастую, я просто лишний раз хотел, чтобы она мелькнула передо мной, своим полуобнаженным телом…

Возникла еще одна проблема — как и у любой другой женщины. У Наты в очередной раз пришли дни, требующие особого к ним отношения. Проще говоря.

— месячные. Но, если в первые дни это было как-то нами не сильно замечено, то сейчас все обстояло иначе. Ни прокладок, ни сопутствующих им вещей, на полках не было. Нате приходилось укрываться от меня за ширмой и заниматься стиркой. Следовало дождаться, пока эти дни пройдут — пускаться в поход, когда еще не окончился цикл, не стоило. Во-первых — и в главных — от нее исходил запах. Не уловимый мною, но прекрасно различаемый Угаром. Тот волновался и не давал ей покоя. Если его мог учуять наш пес — то дикие собаки, или, кто там еще — и подавно! Мне не хотелось привлекать к нам внимание всех хищников прибрежной полосы… Да и сама Ната чувствовала себя не лучшим образом — заметная слабость и усталость, ноющий живот, приступы боли — с таким в походы не отправляются! Мы решили подождать. И, только когда Ната, слегка смущаясь и отводя глаза в сторону, заявила мне, что уже можно — мы стали собирать вещи.

Перед выходом я решил подогнать лук девушки по ее силе — натягивать тетиву, на прежнем, ей было все же тяжело. Попросив ее встать рядом — чтобы измерить величину древка, я не мог удержаться, чтобы не провести рукой по ее голове — казалось, от нее исходила волна, попадая в которую, я терял чувство реальности… Угар в очередной раз выскочил наружу — пробежаться на воле. Я гладил Нату и не мог оторваться… Она прикрыла глаза и шепотом произнесла:

— Так странно… Гладишь меня, как котенка у себя в руках.

У меня что-то сдвинулось в мозгах… Расценив ее слова, как сигнал к действию, я, с бьющимся сердцем, встал вплотную и крепко прижал ее к себе.

Ната сделала шаг назад и вцепилась в спинку стула, пытаясь что-то сказать.

— но я, дрожащими руками, уже стягивал с нее ту одежду, которую сам и шил для девушки…

Что-то взорвалось в моем сердце — и выплеснулось наружу неудержимым фонтаном, в котором совсем мало оставалось от ласки и нежности. Я все понимал — что это предательство, не только по отношению к ней, но и к тем, кто, возможно, ждал меня очень далеко отсюда — и не мог остановиться. Я желал обладать этой юной девушкой, почти что подростком. Все законы морали, которыми руководствовался наш мир, пропали — они были погребены вместе с теми, кто их выдумывал, принимал и заставлял им подчиняться!

Она была передо мной, беззащитная, и оттого еще более желанная в своей полной беспомощности! Ната только издала слабый вскрик и попыталась прикрыться руками… Тщетно! Я пожирал ее глазами, изголодавшимися за это время по женскому телу, я вспомнил, как купал ее в первый день, когда мы вернулись — я не мог и не хотел больше себя сдерживать! Покрывало, которое.

Ната со стула потянула было к себе, отлетело прочь — я рванул его в сторону, не позволяя ей скрыть свою наготу. Ната вздрогнула, закусив губы.

Мои руки срывали остатки ткани — я уже ничего не соображал, кроме сознания того, что хочу немедленно, сию же секунду, взять ее трепещущее тело и отнести на постель!

— Дар! Не надо так! Не надо, прошу тебя! Я умоляю тебя — не надо!

Она могла вывести меня из строя одним только ударом — но, почему-то, не делала этого… Вместо сопротивления, Ната упала на колени и навзрыд зарыдала — в полный голос, перешедший в отчаянный крик:

— Не надо!

У нее начиналась истерика. Я упал на колени рядом с ней — обнаженная девушка сводила меня с ума! Я схватил ее, за сжавшиеся под моим прикосновением, бедра, и потянул на себя. Ната вдруг перестала отбиваться… Она бессильно обмякла и упала на спину. Я заметил, как слезы на ее глазах вдруг исчезли, а губы прорезала гримаса отвращения. Она бросила на меня уничижительный взгляд, и я услышал, как она еле слышно прошептала: — Давно пора…

Это ли, или что иное — но я вдруг почувствовал себя подонком, собирающимся изнасиловать ребенка… Весь дрожа от возбуждения, я стоял возле лежащей девушки, с которой мог сделать все, что угодно… — и не делал больше ничего. Ната прижала руки к себе по швам, не делая больше попыток укрыться, и опять тихо плакала… В ее глазах была уже только мука и боль.

Позже, она мне призналась, что уже ни на что не надеялась — так страшен я был в ту минуту.

С усилием, граничащим со стоном, я отвернулся и протянул ей покрывало.

— Возьми…

Я не узнал своего голоса — он охрип в один миг. По легкому движению позади, я понял, что Ната поднялась с пола.

— Закройся… И иди к себе.

Больше я ничего не смог сказать. Выносить ее присутствие рядом — и не иметь возможности прикоснуться! — это рвало мне душу, выворачивая ее насквозь. От неутоленного желания в паху стало ломить — я бросился на свою постель, укрывшись с головой… Мною овладело опустошение. И я знал, что больше выносить этого не смогу. Кому-то из нас, придется покинуть подвал.

В полной тишине — ее нарушали лишь потрескивания дров в очаге, до меня донеслись приглушенные всхлипывания Наты. Раньше бы я встал и попробовал ее успокоить — но теперь, именно я был причиной этих слез! Я только стиснул зубы и отвернулся в другую сторону. Мы оба не спали в эту ночь. Я понял это, когда утром увидел круги под ее глазами — впрочем, у меня вид был не лучше. Мысль, запавшая мне в голову накануне, не давала мне покоя — но говорить об этом Нате я не собирался. Это был не ее выбор — постель или одиночество. И не девушке было его решать. Я просто хотел исчезнуть — так, чтобы она ничего не заметила…

Украдкой приготовив свое оружие, собрав, кое-какие, необходимые на первых порах, вещи, я стал искать куда-то засунутую тетиву для своего лука — старая уже требовала замены.

— Я завтрак приготовила… Будешь? — Ната говорила очень тихо, глядя куда-то в пол… — Все остывает.

— Спасибо. Я не хочу.

Я опять принялся шарить по полкам, но она не уходила. Я видел, с каким трудом, пересиливая себя, она протянула ко мне руку:

— Дар…

— Что?

В моем ответе была только сухость и разочарование…

— Мы… Мы теперь не друзья больше?

Я промолчал. По правде говоря, в моей голове смешалось все — и обида, и горечь, и обыкновенная тоска изголодавшегося по женской ласке, мужика…

— Как теперь жить, Дар? — она продолжала стоять на месте, не выпуская моего рукава из пальцев.

— Как ни будь… Как жила… как жили раньше.

Я едва не обмолвился — она могла расценить это, как указание уйти самой.

— А мы сможем?

Я снова отмолчался — комментировать такой вопрос было просто нечем. Ната грустно произнесла:

— Ты не сможешь без этого, да?

Вместо ответа я пожал плечами, старательно отводя глаза в сторону. Но она не унималась.

— Но ведь меня могло там не быть! Ты бы никого не встретил, не нашел — что тогда? Почему ты стал таким…

— Ненормальным, ты хотела сказать? Да, я обходился… пока тебя не было. И обошелся бы дальше. Но случилось именно так, а не иначе — мы встретились.

Что ж, я самый обычный мужчина — мужик, как ты говорила… Я не виновен в том, что сама природа заставляет меня тебя хотеть.

Ната потупилась, а я криво усмехнулся — не девочка, что уж тут краснеть…

— И я не могу этому противиться… как ты заметила. Вчера.

— Но ты же смог…

— Нет. Не смог. Я никогда тебя не трону… силой. Но ведь я тоже могу, напиться — и вдруг, это будет как раз тогда, когда ты не сможешь мне противиться?

Ната промолчала. Говорить было, в сущности, не о чем. Я сделал шаг в сторону — она уступила мне дорогу. Угар, увидев, как я направляюсь к выходу, встал с лежанки и глухо гавкнул — спрашивал, верно, ли он понял мои намерения прогуляться. Я остановился — оставляя ее, подвал, и все, что в нем находится — я обеспечивал ее на длительное и безбедное существование. Но, тем самым, обрекал на лишения себя. И, помощь верного и могучего пса, вряд ли показалась бы мне лишней. Тем более, что я все-таки считал его своим — в силу того, что было между нами.

— Ко мне.

Пес подбежал, помахивая хвостом. Я ухватил его за его холку.

— Пошли.

Угар сделал шаг, извернулся и вопросительно посмотрел на оставшуюся стоять, с широко раскрытыми глазами, Нату — она все поняла…

— Пошли.

Пес уперся. Он замотал головой, вырвался из моих рук и подбежал к Нате.

— Дар!

Я вздрогнул. Окрик словно ударил меня по нервам — но я знал, что если обернусь, то уже не смогу выполнить то, что задумал.

— Дар!!!

Я сжал кулаки до боли в пальцах и упрямо ринулся вперед, прочь, из ставшего вдруг тесным и душным, подвала…

Она не выбежала вслед за мной. И Угар — пес, который, как я надеялся, станет мне надежным помощником в предстоящих странствиях — тоже остался в подвале. Удерживаемый ли ею, или по собственному желанию — но он не шел сейчас рядом со мной.

А я… Я месил ногами грязь, с каждым шагом распаляя себя все больше и больше, взвинчиваясь, как пружина. В такие минуты всегда хочется боя, драки — с кем угодно и по любому поводу. Но в развалинах было тихо. Не появлялись крысы, которые жили на той стороне реки, не прилетали вороны, обитающие далеко отсюда — в провале. Только нудно и бесконечно моросил мелкий дождичек, противно капающий мне за открытый ворот куртки. Я не знал, куда шел. Ноги сами меня несли — я даже не задумывался о направлении, целиком и полностью поглощенный мыслями о том, что произошло.

Меня никто не преследовал, не догонял — видимо, Ната решила, что так лучше и для нее. Я скупо и зло усмехнулся — Что ж, ты получил то, что и хотел…

Ну и ладно — начнем все по новой!

Как я оказался на его берегах — это осталось непостижимо для меня самого.

Перепрыгивая через очередной валун, обходя почти занесенные землей плиты и камни, я вдруг вышел к краю водной чаши. Озеро появилось сразу. Как и в тот раз. Но его берег… Вначале я не понял, что видят мои глаза. А потом…

… Тут потрудились вороны. Ни одно из тех тел, что оказалось вмерзшим в лед, не осталось нетронутым. Зловещие птицы расклевали, а вернее — разорвали их на части, тут же, на месте… Теперь становилось понятным — почему эти крылатые твари, так долго не появлялись, и не делали попыток напасть на нас, возле холма, или во время наших походов. Они знали — куда стоит лететь, чтобы прокормиться. Наступившее потепление растопило ледяную чашу почти полностью — им не понадобилось даже долбить лед своими клювами.

Обойдя озеро со всех сторон, я увидел, что его края стали очень изрытыми — словно в них проделал ходы гигантские земляные черви. А может быть — это и были черви? Что мешало и им стать такими же чудовищами, как и все, что так непостижимо превратилось из привычных созданий, в невероятных монстров? И кого еще суждено мне увидеть в пути? Волков, величиной с медведя? Медведей.

— со слона? И сможет ли приходу чудовищ противостоять Ната? Я представил стаю крыс, сгрудившуюся возле входа в подвал, и содрогнулся — что могла сделать слабая девушка, одна, против этих кровожадных созданий? А что будет, когда вороны съедят все останки? Эти птицы очень хорошо помнят те места, где они, когда-либо, находили для себя корм. А раз так — то и наш холм не будет обойден их вниманием. И тогда они смогут подкараулить.

Нату…

Я круто повернул, и, так же быстро, как шел сюда, направился назад. Мне не понадобилось много времени, чтобы изменить решение. Без меня она погибнет.

И неважно, что она сумела продержаться столько времени одна, на острове.

Город — не закрытая территория. Рано или поздно — в нем появятся те, кто станет представлять для человека угрозу. Перед этим меркло все — и моя, неутоленная страсть, в первую очередь. Да и кто я такой, чтобы за нее решать? Ната — и я… По ее меркам — почти старик.

Я увидел их на склоне примерно через километр после того, как обогнув озеро, отправился в обратный путь. Угар шел по моим следам, спокойно принюхиваясь к воздуху и земле. Мы поравнялись. Ната открыла было рот, но я сделал знак ничего не говорить и, указав ей рукой на дорогу, пошел вперед.

Мы вели себя так, будто ничего не случилось. Только молчали — всю дорогу.

Угар, зевая и потягиваясь, улегся на коврик — день шел к концу, и он понимал, что сегодня мы уже никуда не пойдем. А мы… Ни я, ни Ната не ложились, занимаясь каждый, чем ни будь, лишь бы убить время — или, напротив, отсрочить его, от неизбежного объяснения.

Остывал недоеденный ужин — никто из нас почти не притронулся к своим тарелкам. Разве что пес — тот не страдал отсутствием аппетита и уплел все за милую душу. Ему было легче — подобные терзания вряд ли бы мучили собаку. Угар валялся на ковре и блаженствовал — в отличие от его хозяев, не находящих себе места, не знающих, как подступится к тому, что отравило нашу жизнь почти полностью… Ната ушла в свой угол и принялась там что-то делать. Угар тихо сопел на подстилке — он набегался за день вместе с нами и теперь отдыхал. Я погладил его, и он, не открывая глаз, лизнул мне руку своим шершавым языком.

— Спи…

От дров исходило успокаивающее тепло, и я, усилием воли, заставил себя смотреть на красновато-багровые угольки… Постепенно стало темнее — Ната затушила масляные горелки, оставив только одну, возле себя. Она что-то напевала, тихонько, под нос, мелодия была знакома, но я не мог вспомнить откуда она… Я опустил голову — мне было не до песен. Я остро ощутил, насколько мы разные — я, со своим опытом прожитых лет, и она, совсем юная, хоть и опаленная жутким кошмаром случившегося с нами. Мы не могли быть вместе… Все мои надежды, в которых я старался не признаваться самому себе, были тщетны. Впрочем, чего я мог еще ожидать?

— Ты не ложишься?

Голос Наты прозвучал над самым ухом, и я от неожиданности вздрогнул.

Кончик ножа, которым я остругивал ветку, дернулся в пальцах и обрезал кожу…

— Ой! Что я наделала!

— Ничего, пустяки. Сейчас промою водой и все дела. Ната присела рядом.

— Прости, пожалуйста. Я думала, ты слышишь, как я иду. А что ты вырезал?

— Ложку…

Я отбросил заготовку в огонь. Ната проследила, как ее начинает охватывать пламя, а затем склонилась к моему плечу и провела пальцами по моим отросшим волосам. Я замер, сразу почувствовав тепло, исходившее от ее рук.

— Так странно… Все время смотрю и удивляюсь. Такой цвет — как темное серебро. Нет, скорее, как излом стали. Но, не холодный, а наоборот, согревающий. Словно от них исходит тепло. Непонятно — вроде бы, напротив, такой оттенок должен только холодить.

— Раньше были обычные, темно-русые. И — короткие.

Она встала за спиной и положила обе ладони мне на голову:

— Хочешь, я сделаю тебе массаж? Мне говорили, что я умею руками снимать боль.

— Нет, — я мягко отвел ее руки, продолжая смотреть на огонь. — Не надо.

— Почему? Тебе не нравится?

— Очень нравится. Но не надо.

Ната не настаивала. Она снова уселась на табурет и тоже погрузила руки в шерсть спящего пса. Я бросил на них взгляд — эти двое лучше понимали друг друга, чем мы, люди…

— Понимаю… Ты взрослый, опытный мужчина, не находишь слов, чтобы сказать.

— Ната, ты женщина, а я не могу спокойно жить рядом с женщиной. Так.

Только ты, хоть и опытный, и уже… нет, не старый, но зрелый. Матерый — как бы раньше сказали — а не заметил, что я тоже, не такая, как все. И ты не терялся раньше, когда разговаривал с другими женщинами. Почему же сейчас ты стал так робок? Не можешь, открыто встать, подойти к моей постели, сорвать одеяло и лечь рядом. Кто тебе помешает? Разве я? Но ведь ты уже убедился — стоит только захотеть… Куда я от тебя теперь денусь?

— Что ты говоришь, Ната. Зачем? Я не стал… и не смогу.

Она перестала гладить Угара, встала передо мной на колени.

— Я не буду сопротивляться, Дар. Не буду. Не могу больше. Ну что же ты, ты ведь мужчина… Ты же хотел лечь со мной — в одну постель?

Я промолчал, стиснув кулаки до хруста в ладонях.

— Значит, не ляжешь. Тогда зачем ты вернулся? Что бы все повторилось?

— Ты… Как ты на непохожа, на саму себя.

Она жестко усмехнулась, закусывая губы до крови:

— Что, не нравлюсь? А ты думал, я маленькая девочка, кутенок, с которым можно делать все что хочется… А ведь я — другая. Совсем другая!

— Что с тобой случилось, Ната? — я разлепил пересохшие губы. — Что с тобой, милая?… Пусть я, старый и дурной, развратный кобель — но ты?

Она запнулась, подсмотрела мне в глаза и внезапно уткнулась мне грудь. Я обнял ее худенькие плечи.

— Что ты… Ну, не плачь. Не плачь, родная моя. У нас все будет хорошо. Я больше никогда тебя не обижу…

— Какая я дура… — она всхлипывала, и не пыталась вытереть слезы. — Какая же я дура! Ты не слушай меня, я просто с резьбы сорвалась. Не могу больше, не могу! Ты меня спас, вытащил с того света, а я, верчу тобой, как бездушная кукла. Я ведь не хотела, это само так получается — как подумаю, что ты тоже… нет, не такой, но все равно, из тех, кто может… Нет, не могу!

Она попыталась вырваться из моих рук, но я еще крепче ее обнял, не позволив ей встать. Я что-то шептал ей, не понимая, о чем она говорит, но, догадываясь, что нарыв, мучивший ее все это время, вскрылся именно сегодня.

— Отпусти меня… Я нехотя разжал руки.

— Я сейчас.

Она вытерла лицо краем рубашки и села возле Угара, продолжавшего спать и не слышавшего этой сцены.

— Я попробую. Ты мог заметить — я часто тебя провоцировала. Мне казалось — ты такой же, только притворяешься другим. Такой же, как все вы, мужчины. Я ждала, что ты возьмешь меня еще в первую ночь, когда мы вернулись сюда.

Тогда я решила, что ты не стал этого делать только потому, что испугался моей худобы и больного состояния, а когда я поправлюсь, все равно сделаешь то, что предназначено тебе природой. Но ты, почему-то, не спешил — а я все ждала тебя по ночам, и даже приготовила для тебя нож… Да, нож! Если бы ты лег — я бы тебя убила. Молчи, дай мне выговориться — ты сам этого хотел!

Она смочила губы водой, в которой я промывал порезанную руку, и, продолжая смотреть в сторону, продолжила:

— Тогда я стала тебя дразнить. Раз ты не спешишь, значит, уверен в том, что я все равно буду твоей, стоит лишь захотеть! Но ты не поддавался или, даже смущался, как мальчишка. И я растерялась… А потом поняла — ты не такой… И это мне мешало жить, находиться с тобой рядом. Потому что так не бывает! Раз ты украдкой смотришь, как я купаюсь, как изгибаюсь, нарочно, под одеялом — я специально ложилась голой! Как подставляла тебе свои волосы, чтобы ты их расчесывал — и ощущала дрожь в твоих руках — значит, ты меня хочешь! Ты не мог не хотеть! Но ты не делал попытки что-либо изменить… Нет, не говори! — она приложила палец к моим губам. — Все, что ты может сказать, я уже знаю. Ты считал меня малолеткой, к которой даже подойти нельзя, и лишь иногда не мог совладать с собой. Ты ждал, что я, когда ни будь, вырасту, да? И тогда, ты, наконец, сделаешь то, что хочешь?

— Нет… Ничего я не ждал… — я не узнавал своего голоса. — Я просто жил.

Живу — вот и все. Ты, действительно, не малолетка. То есть… конечно — малолетка. Вернее — не невинная девочка. Но я это знаю, и знал раньше. По некоторым приметам… Есть такие вещи, которые не могут быть доступны детям, девушкам твоего возраста. Ты хочешь, чтобы мы выяснили все до конца? Я хотел тебя, да. И… хочу. Но я никогда не спал с женщинами против их воли. Вот и с тобой… не получилось. Может быть, это и приятно, но я не хочу никого насиловать, чтобы узнать. Я был рад тому, что нашел тебя. Рад и сейчас, хоть ты и пытаешься меня оскорбить всеми силами… Да, я не могу смотреть спокойно, видя тебя обнаженной. Никто бы не смог. Ведь я не евнух. Разве в этом есть моя вина? Ты говоришь очень взрослые вещи, я не ожидал их от тебя услышать… но не надо думать обо мне плохо. Я не искал тебя для того, чтобы сделать своей рабыней — ты вольна жить, как хочешь.

Если нам повезет, встретить, когда ни будь людей, и тебе с ними будет лучше, или ты просто захочешь уйти — ты всегда имеешь на это право.

— Нет!

Она резко вскочила и прижалась ко мне:

— Нет! Я никуда не хочу уходить! И мне никто не нужен… кроме тебя.

Стало совсем темно — плошка с маслом выгорела полностью, напоследок ярко вспыхнув и озарив все помещение. Только мерцающие угольки в очаге освещали небольшое пространство перед собой, отбрасывая причудливые тени на пол…

— Прости меня, Ната. Я просто старый и глупый… и уже ничего не понимаю.

Но… Можешь спать спокойно — без ножа.

Ната встала с колен и решительно обхватила мою шею руками. И вновь, как в степи, я почувствовал на своей щеке ее нежные губы…

— Поцелуй меня, в губы. Сам…

Она прикрыла глаза. Я сглотнул и отвернулся в сторону.

— Ты боишься — себя. Я не хотела говорить, но раз так… Хорошо, тогда слушай, а потом решай, как быть. Мне придется рассказать тебе обо всем.

Мне кажется, ты не станешь меня из-за этого ненавидеть… или презирать — не знаю. Ты не похож на других. Иначе бы я не решилась говорить. Конечно, я могу промолчать, и ты никогда ничего не узнаешь — а те, кто знает, наверное, погибли. Надеюсь, что погибли! Но я не хочу молчать. Я устала. Я вижу, слышу, как ты не спишь ночами в своем углу… не перебивай! Я должна выговориться, или это разъест мне душу… Ты, наверное, обратил внимание — я не разговариваю с тобой, как подзаборная дешевка! Хотя, как видишь, могу и так. Я многое могу…

Она на секунду запнулась и, устремив взгляд на огонь, продолжила:

— У нас была нормальная семья. Мама, папа, я и брат. Папа занимал высокий пост, как я сейчас понимаю — очень влиятельный и, как теперь говорят, крутой… Мама — учитель музыки. Я с детства очень любила читать, буквально запоем проглатывала все, что мне попадалось в нашей библиотеке.

А она у нас была большой, целая комната книг! И еще, в кабинете отца и в наших спальнях — детские. Но они мне быстро наскучили, я очень скоро перешла на взрослую литературу. Наверное, поэтому и считала себя умнее и старше своих сверстников. Жили мы хорошо, даже роскошно… пока не подрос мой брат. Он был старше меня на пять лет. Когда мне было десять, он в первый раз пришел домой под кайфом. Папа жутко наорал на него, но и пальцем не тронул — мама не дала. А зря. Потом еще раз, потом другой. За полгода изменилось буквально все. Мама стала нервной, раздражительной.

Папа стал с ней постоянно ссорится, кричать вечерами. Он хотел даже выгнать брата из дома, но мама ему не позволила. А потом он ушел. Мы остались с квартирой и всеми вещами — он ничего с собой не взял. После этого брат дал маме слово, что он больше никогда не притронется к наркотикам, но его хватило только на один день… Он начал таскать из дома вещи, приходил с пустыми, ввалившимися глазами. Мама зарабатывала мало и, чтобы как-то нас троих обеспечить, устроилась еще на одну работу. Она дежурила по ночам в больнице — в молодости закончила курсы медсестер. Мне исполнилось двенадцать. Все мои бывшие подруги куда-то растерялись — школа, в которой я училась раньше, была платной, и теперь мне пришлось перейти в обычную. Я там не пришлась ко двору, как говорят… Здесь девчонки курили, ругались, некоторые уже спали с парнями и считали нас, тех кто этого не испытал, соплячками. Мне было очень трудно. А потом брат привел домой, когда мама была на работе, своих друзей. Они всю ночь провели в нашей квартире, мешая мне заниматься и спать. Впрочем, спать я и не могла — мне так было страшно. Они иногда заходили ко мне в спальню, говорили, что ошиблись дверью, и уходили. Они все были невменяемые, обколотые… Я рассказала об этом маме, когда она пришла утром. Брат удрал до ее прихода и появился через два дня, совсем грязный и опустившийся. Он как-то виновато разговаривал с нами, опять обещал, что все исправит… Разумеется, она его простила и пожалела — она всегда его прощала и жалела, и при всех ссорах с папой вставала на его сторону. Когда мама опять пошла на дежурство…

Ната сглотнула, на глазах у нее появились слезы. Она утерла их ладонью, перевела дух и вновь начала говорить.

… Он снова привел дружков. На этот раз они были не такие, более трезвые, что ли. Они опять устроились в зале, а потом… Я закрывалась на ночь. Брат постучался ко мне, сказал, что хочет мне что-то объяснить. Я не хотела ему открывать, просила, чтобы он отложил до утра, что хочу спать. Но он не уходил, просил все настойчивее… и я впустила его. А едва я открыла дверь, как они вломились ко мне всей толпой! Я не успела даже вскрикнуть.

Мне зажали рот и скрутили руки. Они сразу сбросили на пол одеяло, подушку и сорвали с меня ночную рубашку. Брат тоже держал мне руки… Кто-то заткнул мой рот, кто-то — рвал на мне белье… Меня повалили на пол, потом прижали руки и ноги — и их главарь навалился на меня всем телом. Мне казалось, я сойду с ума… Господи, что они со мной творили! Они все хотели… Под конец, главарь заставил брата проделать со мной то же самое, что и они. Впрочем, он особенно и не противился, по-моему — он даже не совсем понимал, что происходит. Я все слышала. Сопротивляться я не могла, как-то разом почувствовав, что меня всю вывернули наизнанку. Была только боль и безразличие ко всему. Потом меня перевернули, подложили под живот подушку и изнасиловали сзади. Я думала, что они разрывают меня пополам!

Кто-то предложил выбить мне передние зубы — хотели заставить меня сделать им всем минет… А я этого даже не понимала. Но, предложение никто не услышал. Они, вообще, друг друга не слышали. А я не кричала… Они подняли меня на колени — сама я стоять уже не могла — и один из них собрался вложить мне в рот свой член. Я уже почти не соображала, что они хотят, так мне было больно и тошно от всего… Они запрокинули мне голову, зажав нос.

Мне стало нечем дышать, и я открыла рот. Тогда он воткнул туда член.

Наверное, я просто не могла делать того, что они хотели. Я стала задыхаться, и тогда они стали меня бить. Потом опять бросили на пол, и все повторилось… Я потеряла сознание. Когда я очнулась, мама стояла в проходе у дверей и, без звука, сползала по стене. Врача я вызвала сама… Ее увезли в больницу даже раньше — они никак не могли понять, кому из нас хуже! Перед тем, как уехать, она нашла в себе силы сказать мне, чтобы я молчала про брата. Она просто безумно любила его… всегда потакала ему во всем. Потому он и делал всегда, что хотел. В больнице я провела несколько недель, и — ни разу! — за первые пять дней, мама меня не навестила. Она дни и ночи проводила в поисках брата, который пропал и не появлялся все это время. Где она его нашла, как вытащила — я не знаю. Врач, пожилой и опытный человек, делавший мне операцию, часто приходил ко мне. Я все время молчала. Он сказал, что теперь я должна беречься, иначе могут быть осложнения. Эти подонки мне все внутри разорвали… А потом обмолвился, что дети мне больше не грозят. Он считал меня ребенком, не совсем понимавшим, что с ним происходит. Но я услышала и запомнила навсегда… все.

Мама обратилась к отцу, с одной единственной просьбой — чтобы он вытащил из этой истории брата. Все-таки, было заведено уголовное дело, и за него взялись следователи. Они приходили к нам домой, вызывали его самого и маму. Меня они не могли вызвать — я лежала в больнице почти два месяца.

Приходили сами. В конце концов, один из них с ненавистью сказал маме, что ее сынок сделает с ней за дозу, то же самое, что сделал со мной. Они говорили, что он отдал меня своим приятелям, в обмен на наркотик, и что это типично для наркоманов. Только мне было абсолютно все равно. Мама заискивала передо мной, старалась во всем угодить. Брат не попадался на глаза. Его так и не задержали — мама сумела заставить отца вмешаться. Он действительно, был крутой… брат пропал, и я думаю, что он приложил к этому руку. Скорее всего — он сам его и осудил. А мама, совсем уже потеряв голову, просто подсунула мне исписанный лист, в котором я признавалась, что сама всех пригласила к нам домой и все это организовала. Ей было невдомек, что никто не станет даже читать этот бред… Она в истерике билась, головой о стену, говорила, что брата в тюрьме убьют, что она этого не переживет. Потом дошло до того, что она стала меня обвинять во всем, будто это я, на самом деле, затащила их к нам… Я бросила школу, вернее я туда больше и не ходила после всего случившегося. На суд я не хотела идти.

Меня выписали. Когда мама ушла на очередные поиски, я стянула все наши вещи, книги, все, что смогла, в одну кучу и подожгла. Жить мне не хотелось. Соседка заметила дым, ее муж вышиб двери и вытащил меня оттуда.

Пожар успели потушить. А меня отправили в интернат. Я пробыла там только один день, а ночью пришли взрослые ребята и увели меня с собой, в свою спальню… Ты, наверное, догадываешься, что я не в силах была уже им ни в чем отказать? Мне пригрозили, сказали, что я уже — все равно — дырявая… И я перестала плакать. Для них это было тоже самое, что возбудитель — каждому хотелось взять меня, именно в истерике. Но я просто лежала — как бревно. А утром я ушла оттуда. На улице меня подсадил в машину какой-то, проезжавший мимо, парень и отвез к себе. Несколько дней я жила у него дома, пока он не сказал мне, что пора бы и отработать за его хлопоты. Он был сутенер. Я согласилась… Он стал возить меня к одному ресторану, там находились, примерно моих или старше лет, девчонки, и все мы разбирались на час или на два клиентами из этого заведения. Меня никто не искал, видимо, мама решила, что я пропала, а может, ей так больше хотелось… Этот парень продержал меня у себя больше полугода. Потом его убили, на моих глазах, возле этого же ресторана. Нас, тех, кто на него работал, оказалось пятеро. Самая старшая — мы ее называли Мэри — предложила работать самостоятельно. Все остальные согласились. А для меня словно ничего не существовало. Клиенты, из числа тех, кто уже покупал меня, часто не хотели иметь со мной дела — хоть я и возбуждала их внешне своим возрастом и внешностью. В постели я чувствовала себя обыкновенной тряпкой, брошенной под грязные ноги… Им было неинтересно спать с бесчувственной колодой.

Может, тот парень меня бы и выгнал, если б его не пристрелили. К тому же — я как раз только-только выпуталась из очередной неприятной истории… неважно. Я вернулась в его квартиру, какое-то время жила там, пока не кончились деньги. Меня нашли. Вернее, нашли квартиру — его убийство шло в общем деле, где были замешаны большие шишки. И так случилось, что вот как раз это дело, вел один из тех, кто приходил к нам и допрашивал меня. Когда он увидел меня, встретившей их на пороге, то просто потерял дар речи. Он вытащил меня из всей этой истории, не дал отправить меня в колонию и забрал к себе. Больше года я жила с его родителями, старенькими и жалеющими меня людьми. У самого следователя была семья, и он иногда приводил меня к ним. Хотел, чтобы я почувствовала себя человеком. Я была замкнутой, резкой и никого не пускала к себе в душу. Постепенно они сумели растопить камень у меня на сердце, за что я им останусь благодарна всегда, пока помню… Они устроили меня в платную, заочную школу, все стало приходить более или менее в норму, а потом случилось все это. С тех пор я не могу видеть мужчин. Однажды он попробовал меня приласкать — просто так, как дочку, совсем без злого умысла. А я разбила о его голову вазу… Это произошло чисто рефлекторно — и я стала замечать, что стоит ко мне прикоснуться любому мужчине — и меня сразу обуревает желание его убить! Он заметил это и, только для того, что бы я не хваталось сразу за что попало, стал обучать искусству борьбы. Названия у нее не было — он так и говорил, что это Система. После всего этого — любой контакт — ты понимаешь, о чем я.

— это мука, для меня…

Ната умолкла, рассеянно перебирая и подбрасывая в костер несгоревшие щепки и веточки. Потрясенный, не находя в себе слов, я молча сидел рядом. Ната вздохнула и тихонько промолвила:

— Теперь ты знаешь…

Я присел к ней, потом, не в силах совладать с собой и с жалостью заполнившей меня до отказа к девушке, находившейся рядом, поднял ее на руки. Ната смолчала. Я отнес ее к постели и уложил, накрыв сверху одеялом.

Девушка мягко прикоснулась к моей руке:

— Дар… Когда ни будь, ты не сдержишься. А я не могу так. Не надо мне ничего обещать, не надо ничего говорить… просто, попробуй потерпеть, пока я сама не решу, как мне жить… А если не дождешься — то не тяни. Напои меня — так, чтобы я не могла ничего сделать — и возьми. Если ты меня изнасилуешь — это ничего не добавит к тому, что уже было. Но, сама я…

Вместо ответа я прилег на краешек настила и долго гладил Нату по волосам, пока по ее ровному дыханию не понял, что она спит.

* * *

Я просидел возле нее всю ночь. Ната плохо спала, металась во сне, и даже бредила… звала кого-то, дергалась и стонала. Иногда я брал ее за руку и успокаивающе шептал самые ласковые слова, какие только мог ей подарить…

Этот разговор изменил в наших отношениях все. Ната не могла мне лгать — я видел это по ее глазам. Все мои притязания на девушку показались мне теперь не то, что неуместными — невозможными. Все стало понятно. Боль, причиненная ей в прошлом, не могла так просто и быстро исчезнуть. Ей было меньше пятнадцати — но хлебнуть досыта человеческой жестокости пришлось столько, сколько я не встречал за все свои сорок…

Мы возобновили тренировки — Ната училась владеть луком. Сказалось ли то, что я его облегчил, убрав одну стальную полоску или появился какой-то навык — но стрелы, выпущенные ее рукой, стали лететь значительно дальше и точнее. Мы даже решили устроить соревнование — кто быстрее и метче сможет вогнать по десять стрел в мишень. Я обогнал ее на четыре — но зато, одну послал прямо в яблочко. Правда, у Наты, из всех стрел в цель попало только пять. Все остальные Угар старательно подобрал и притащил к нашим ногам.

— Ладно, — я решил быть снисходительным. — У меня тоже не получалось сразу. В конце концов это искусство и не легкое… Со временем научишься.

Я отвернулся, намереваясь уйти в подвал за ведром — Ната напомнила о том, что надо пополнить запасы в бочке. Когда я вылез наружу, она, закусив губу, недоверчиво смотрела на мишень. Я присвистнул: — Все десять стрел, одна возле другой, торчали в доске, причем одна пробила ее насквозь.

— Это как? — спросил я несколько ошалело.

— Мне стало неприятно, что я все время мажу… Я разозлилась и швырнула самую тяжелую стрелу в мишень. А она попала. Тогда я начала кидать остальные и видишь — вот так.

— Ничего себе… — я забыл, про воду. — А ну-ка, попробуй еще раз!

Ната, увидев, что я заинтересован, взяла в моем колчане стрелу, и, почти не целясь, метнула ее вперед, держа где-то в районе оперения. С резким свистом стрела унеслась прочь и влетела в землю, возле самой мишени.

— Так. Ясно. Я за водой, а ты тренируйся. Или, вот что…

Лучше всего, Нате удавался бросок с самой тяжелой стрелой. Я подумал, что если ее специально утяжелить и слегка удлинить? Какая разница, чем Ната будет попадать в зверя, стрелой или… стрелой? Дротик — вот что ей нужно!

Ната продолжала тренироваться, пробуя себя и с луком, и без него, а я спешно выстругивал из прутьев пару тяжелых дротиков. Я насадил на них самые длинные наконечники, сознательно сделав их потяжелее. Оперения к ним не полагалось — при броске, оно могло только помешать. Ната примерилась пару раз, потом резко взмахнула — дротик, с глухим стуком, влетел в доску и расщепил ее надвое. Я потрясенный молчал. Это было что-то…

— Ты доволен? — Ната смущенно смотрела мне в лицо.

— Доволен? Да ты просто молодец! — я заорал, подхватывая ее на руки. — Еще бы не доволен! Я копье так бросать не могу, да что там! Стрелой пока первый раз попал, весь взмок! А ты — с первого раза! Дротиком!

Ната царапнула меня за грудь пальцами.

— Теперь гожусь на охоту? Можно меня брать?

— Возьму!

— А кто добычу нести будет?

— ?

— Ну, я ведь читала — раньше, в древности, мужчины всегда добывали зверя, а нести его поручали свои женам… чтобы у них руки оставались свободными, на тот случай, если какой ни будь, большой хищник решит, что с ним нужно поделиться!

— А… Какие проблемы! Поделимся. Я отдам ему тебя, а себе возьму добычу!

— Что? Ах, ты! Пусти! Пусти, меня!

Я еще крепче прижал ее к себе, и мы повалились наземь, отчего я больно стукнулся головой, набив на затылке шишку. Ната, делая вид, что сердится, но не в силах спрятать улыбку, кусала меня за ухо, уверяя, что вначале она сама меня съест. Мы оказались лицом к лицу, и я смутился, увидев так близко ее совсем невеселые глаза.

— Ты ни при чем… — она мягко улыбнулась. — И не торопись меня отпускать.

Я этого не просила.

— Мне теперь сложно догадаться, когда я должен остановиться…

— Ты всегда можешь не останавливаться, если так решишь.

— Я подожду, — я сглотнул предательский комок. — Я умею ждать…

— А ты не изменил своего отношения ко мне? Может, ты не понял, что я делала… у этого парня?

Ната напряженно ждала ответа — она даже замерла, насколько это было вообще возможно, лежа на моей груди. Я аккуратно приподнял и поставил ее на колени.

— Я понял все. И очень хочу, чтобы память об этом сгорела в твоей душе так же, как сгорел и город, в котором тебе пришлось это пережить.

— Такое не забывают, Дар… И ты тоже — не забудешь.

— Не забуду. Я сказал — память? Я ошибся. Я хотел сказать — боль.

Ната долго искала что-то у меня в глазах, потом, молча, прижалась ко мне и обняла — крепко-крепко…

— Дар…

Наверное, Ната светилась. Иначе, не найти слов, чтобы передать то состояние, в котором она находилась. Девчонка бросала дротики в мишень, бегала по холму за псом, дурачилась и смеялась — и я видел, что на этот раз, все совершенно искренне… Спал тот тяжелый камень, который ей пришлось так долго носить в себе. А я… Нет, она не переложила его на меня. Хотя, может быть, я немного облегчил ее тяжелую ношу…

Угар, потерявший всякую надежду на прогулку, жалобно взвыл и начал хватать нас за ноги. Но даже его интеллекта не хватило, чтобы понять, что сегодня это может быть чревато — Ната, торжествующе хохоча, уселась на него, и бедный пес стал жертвой агрессии со стороны, вконец, развеселившейся девчонки. Зато я смог присесть и перевести дух. Ната довела собаку до того, что пес, потеряв всякое терпение, ухватил ее зубами за ногу и стал таскать за собой, нарочито выбирая самые неудобные участки. Она прыгала за ним на одной ноге. Я не на шутку испугался. Одно неосторожное движение, и.

Ната могла серьезно ушибиться о торчащие тут и там куски плит, камней и прочего, торчащего из земли, хлама.

— Угар! Перестань, немедленно! Ко мне!

Но пес, справедливо полагая, что долг платежом красен, мотал бедную девушку до тех пор, пока она не отпустила его, задыхаясь от усталости и смеха. Они оба, шатаясь, поплелись ко мне, и я только развел руками — стирка и мытье были обеспечены. Ната прикладывала ко лбу лезвие ножа — все-таки, она не сумела уберечься от пары ссадин и ушибов. Но девушка и не думала обижаться на пса, вполне мирно гладя его по загривку. Угар, словно усмехаясь, скалил свои страшные клыки и делал вид, что собирается ее укусить. Ната, умиленно улыбаясь, потихоньку заговаривала ему зубы — я предвидел, что она вновь собирается оседлать громадного пса.

— Ну, все, хватит! Или кто-то сегодня останется ночевать на улице!

Угар, поняв, что я не на шутку рассердился, мотнул башкой. Ната, притворно огорчившись, пошла домой накрывать на стол. Как бы там ни было — день еще не кончился, и, пока девушка возилась в убежище, я решил обойти с собакой наш холм. Мы прошли по всему периметру, поднялись на вершину и долго наблюдали по всем сторонам. Прошло несколько месяцев, с тех пор, как все произошло, а, казалось, что я прожил несколько лет. Я не чувствовал себя больше одиноким. Со мной был Угар, и была Ната. Ната… Рано или поздно — мы встретим людей. Что будет тогда с нами? Хорошо это или плохо? Чем закончится эта встреча? Кто будут эти, уцелевшие, — друзья… или враги? И, не поэтому ли, не признаваясь даже себе, в самых мрачных предположениях, я так хотел научить Нату не бояться вида крови и уметь самой нанести смертельный удар. После встречи с тем жутким созданием, стычка с которым едва не привела к нашей общей гибели, я больше всего опасался, что люди, скорее всего, будут врагами. Мутантами… За себя я не боялся. Пережитый кошмар этих недель, кровавые схватки с крысами — страх потерял надо мной власть. Я учился убивать, прекрасно понимая, что только это умение, не даст, кому бы то ни было, убить меня. А вместе со мной — и девушку… Ей тоже придется выучиться этому ремеслу — ради того, чтобы жить.

… Вблизи озера Гейзера стали часто появляться следы зверьков — по нашему общему мнению, довольно крупных. Те ли это были, на которых охотился Угар или другие — мы не знали. Все следы, как две капли воды, походили один на другой, различаясь только величиной отпечатков. Мы видели парочку из них — издалека. Угар, унюхав добычу, унесся вперед и спугнул их — зверьки, неожиданно быстро и проворно, исчезли среди камней и чахлой травы, появляющейся среди холмов. Я решил устроить там засаду…

Возможно — мы уже не являлись единственными охотниками, среди руин — на дальних холмах мелькали темные тени, по виду, очень напоминающие ту самую кошку, которая едва не прикончила нашего пса. Ната показала мне на них глазами — они могли превратить охоту на зверьков в охоту на нас…

— Пусть попытаются, — сквозь зубы проворчал я. — Угар уже способен кое-кому переломать хребет самостоятельно…

Пес уверенно и с достоинством — Откуда что бралось? — снова шел впереди нас. Не зная, что это собака, на расстоянии, его вполне можно было бы спутать с медведем, не из самых крупных. Шерсть, свисающая до земли, массивная голова с мощной челюстью, кривоватые лапы с втянутыми когтями…

Никакая кошка не могла больше претендовать на легкую победу — Угар мог одним ударом раздробить ей кости.

Мы дошли до холмов и выбрали место, в котором затаились — нужно было сидеть тихо, не производя ни малейшего шума.

— А ты охотился здесь, до меня?

— Нет. Единственная моя охота — и то, случайная — это Свинорыл.

Ната многозначительно посмотрела, но ничего не произнесла — Я про себя улыбнулся. Действительно — среди развалин, впервые в жизни — и, надеяться на удачу? Нонсенс… Но вслух сказал:

— Давай ждать… Охота — это, прежде всего, ожидание.

Мы расположились недалеко от полосы вдавленного песка — вроде, как следа от проползших змей или больших червей. Они тянулись от воды и вглубь земляных холмов. Если эти змеи питаются мелкими грызунами — удобней места не найти. Угар тоже растянулся во весь рост на земле и положил голову на лапы. Он вскоре стал дремать, что меня вполне устраивало. Он мог только спугнуть добычу, вместо того, чтобы нам помочь.

Первые зверьки появились на водопое в начале ночи. Ната, с которой мы все это время тихо болтали, прервала меня на полуслове…

— Смотри! — она восторженно выдохнула и потянулась к луку.

— Не торопись… Выбери того, кто поближе. Не спеши…

Я сам загорелся азартом и, на всякий случай, изготовил свой лук к стрельбе.

— Левого… Вставай медленно.

Зверек, которого мы выбрали, сосредоточенно копался в прибрежной полосе, и что-то доставал из скудных водорослей, сразу отправляя их себе в рот.

Я сделал ей знак остановиться. Ната послушно замерла — ее нога, на которую она собиралась ступить, так и повисла в воздухе.

— Вбок… Перенеси вес тела на одну ногу. Приготовься…

Ната стала вставлять стрелу, но я положил ладонь на древко.

— Нет. Дротик.

Она кивнула и потянулась за дротиком, висевшим у нее за спиной. Зверек встрепенулся — он напряг свои длинные уши и застыл, как вкопанный. Мы замерли — он услышал наше шевеление… Прошла пара томительных минут, прежде чем он успокоился и вновь склонился к зарослям. Рядом сжался Угар — пес проснулся и тоже собирался принять участие в охоте. Я слегка сжал его пасть — погоди… Ната отвела руку назад и резко метнула дротик. Воздух наполнил звук похожий на жужжание шмеля. В следующий миг мы услышали визг раненого зверя. Он подпрыгнул вверх и сразу упал — наконечник пробил его насквозь! Мы выскочили, опередив пса на доли секунды. Я успел ухватить его за загривок, не допуская к переставшей биться добыче.

— Нужно добить.

— Но ведь он мертв?

— Не уверен.

Я склонился над тушкой. Зверек не шевелился, но его глаза, начавшие покрываться смертной пеленой, все еще были устремлены на нас…

— Они очень живучи, Ната. Я не знаю, кто был его прародителем, но, думаю, что одного удара было недостаточно.

Она нерешительно вытащила свой нож. Я отодвинулся в сторону, предоставив ей самой прикончить зверька. Одно дело — метнуть свое оружие в зверя, и совсем другое — вонзить сталь в трепещущее тело, которое еще смотрит на тебя все понимающим, мучительно тоскливым взглядом… Ната, стиснув зубы, негромко попросила:

— Я… отвернись.

— Зачем? Мы с тобой договорились — ты все делаешь самостоятельно. И, при необходимости, станешь это делать и в будущем. Зачем бояться того, что я буду это видеть? Меня вид крови уже давно не пугает…

— Меня тоже. Но это так неприятно.

— Тогда он умрет в мучениях. Или, его сожрут те твари, с холмов.

Ната зажмурила глаза и подняла руку. Я перехватил ее, прежде чем она успела опустить нож.

— Нет. Не так. Ты должна видеть, куда бьешь. Это мог быть не безобидный… Крол, а опасный зверь, способный нанести смертельную рану.

Бей под лопатку — где сердце.

Она вздохнула — я сурово смотрел ей в лицо. Девушка нахмурилась… и четким сильным ударом пресекла жизнь зверя. Остро отточенный нож пробил шкуру там, где требовалось.

— Я убила его…

— Вот и хорошо. Ты же охотница. И подруга охотника. А если бы ты его не убила — мы остались бы голодными.

Я умолчал тот факт, что у нас в мешках был достаточный запас провизии на несколько дней — Ната, впервые в жизни, оборвавшая чужую жизнь, забыла об этом… Не каждый раз молодые девушки убивают кого-то, пусть, даже ради собственной жизни. Но и Ната, была не совсем обычной девушкой… Того, что она испытала, хватило бы многим, чтобы ожесточиться и не бояться смерти, в любых ее проявлениях.

— Надо снять шкуру. Пока он теплый — это легче. Попробуешь?

— Да. Сама, значит — сама.

Она присела над тушкой. Позволив ей самой разделывать зверя, я принялся за разведение огня. Топлива здесь хватало в избытке и мне не понадобилось много времени, чтобы собрать охапку, которой хватило бы для костра. Угар терпеливо сидел возле девушки и изредка рычал, когда она бросала ему окровавленные кусочки.

— Кролик.

— Что?

— Ты сказал — он похож на кролика.

— Аа… Да, похож.

Зверек, распластанный на земле, действительно сильно напоминал кролика — только увеличенного, раз в пять. Если бы не необычные лапы и слишком крупная грудная клетка — он ничем не отличался, от этих пушистых, домашних зверьков. Может быть, кто-то из них и был совсем недавно кроликом, а теперь переродился, вот таким вот образом, в его увеличенную копию.

— Тогда уж — Крол!

Я нагнулся и потрогал шкуру зверя.

— Как мех?

— Вполне. Мягче, чем твоя, из Свинорыла. Крепкая, наверное, очень хороша для куртки!

— Одной шкуры может не хватить.

Ната еще раз посмотрела на снятую шкуру и отложила ее в сторону.

— Вернемся завтра домой — положишь в раствор. Отмокнет, очистишь ножом, потупее, чтобы не изрезать ненароком.

Мы вернулись домой… Отмывшись и отоспавшись, после похода, мы вновь стали тренироваться в стрельбе из лука и метании дротика. Я не хотел терять, с таким трудом, приобретенные навыки, а Ната решила превзойти саму себя.

Меткий бросок, принесший нам более пяти килограммов прекрасного мяса, лучше всех моих убеждений доказал ей полезность ее умения. Ната окрепла — я видел это по ее румянцу на щеках, по уверенному шагу и тому, с какой легкостью она поднимала груз, раньше казавшийся ей слишком тяжелым. Не так уж и много прошло с тех пор, как я вытащил ее с острова — но теперь ее было не узнать! Она словно расцвела, наполняя все наше жилище светом и женственностью. О том, что было меж нами в ту ночь, мы, по молчаливому уговору, не вспоминали. И, как ни странно — мне стало легче после ее рассказа. Ната больше меня не боялась, а я знал, что могу прийти к ней, если терзающие меня желания вновь захлестнут с головой. Но, ее ли покорность, с которой она предложила мне себя, или что иное — я не создавал причин, по которым бы она могла внести меня в число тех, кого продолжала ненавидеть всей своей израненной душой. Сложность наших отношений, мучившая и ее, и меня, наконец разрешилась… хотя бы к спокойствию одного человека. Но, не меня…

Мы долго провозились со шкурой. Лужица, которая так прекрасно помогла мне обработать шкуру Свинорыла, находилась далеко отсюда, и пришлось полагаться только на свои силы. Мы счистили с нее мездру и положили в ведро с раствором. Я намекнул Нате, что лучшее средство — мочевина, но она скорчила такую гримасу, что мне пришлось уйти со своим предложением, куда подальше. Окончательная доводка стоила сильной усталости пальцев и ломоты в спине — но она этого заслуживала! Длинный, волнистый мех, достигал почти двадцати сантиметров в длину, а на ощупь был таким мягким, что Ната решила его вообще не трогать — оставив себе, как накидку на постель. Вместе с тем, девушка собрала весь вычесанный, в ходе обработки, мех, заявив, что ей от меня кое-что понадобиться…

— Ты заметил, что Угар линяет? Вместе с тем, что я вычешу из пса, это составит около килограмма шерсти. Я свяжу такой свитер, который ты будешь носить долго-долго.

— Ты умеешь вязать?

— Да. Но мне нужно напрясть ниток.

— Ниток?

— Ну, пряжи из шерсти. Нужна прялка. Ты сможешь ее сделать?

Я и понятия не имел, что это такое… Совместными усилиями мы соорудили что-то, вроде колеса с ручкой, чем-то напоминающего колодезный ворот. Но все попытки добиться того, что бы шерсть получалась ровной, без узелков и обрывов, были тщетны, и Ната, расстроившись, заявила, что в таком случае придется подождать. Я, как мог, ее успокаивал — все же мы не могли уметь абсолютно всего…

Теперь, собираясь в очередной поход, я мог быть уверен в том, что она меня не подведет — охота на кролов показала, что девушка не боится крови и способна сама нанести решающий удар.

— Только я пойду с копьем!

— Почему? Ты же так хорошо владеешь дротиком?

— Дротик — это на близкое расстояние. На большее — твой лук бьет точнее и сильнее. Не каждый зверек подпустит к себе близко. Нам просто повезло, что они пришли к воде. А если встретим крупного — от меня будет мало толку. А вот с копьем я еще смогу как-то помочь!

Я пожал плечами:

— Ну, вопрос спорный. Как хочешь. Возьми тогда и то, и другое. Правда, будет тяжеловато, зато будешь чувствовать себя вооруженной с ног до головы?

— Зачем? У нас воин не я, а ты!

Я кинул в мешок запасную обувь и пробурчал:

— Если меня вдруг ранят или убьют…

Ната резко встала со скамьи и подошла ко мне.

— Если тебя убьют… Никогда не пугай меня так, Дар.

Она взволнованно стала перебирать необходимые в походе вещи, а я смущенно отвернулся — слова были не нужны…

— Так ты не возьмешь дротики? Когда увидишь, как какой ни будь кролик машет тебе хвостом в насмешку, вот тогда и посмотрим, что ты сможешь сделать с одним только копьем.

— У них короткие хвосты. И махать, сам понимаешь, нечем. Кстати, а на кого мы будем охотиться?

Я пожал плечами:

— Понятия не имею. Кого найдем. Ну, а если не повезет… станем ловить рыбу.

Я думал испробовать рыболовную снасть. Вся она, в свое время прибранная мною в укромном месте, лежала в полной сохранности. Она не заржавела от сырости — я залил все крючки маслом. Теперь я, почесывая затылок, раздумывал, что можно использовать как наживку.

— Можно размочить крупу, — Ната с интересом смотрела за приготовлениями. -

Мы всегда так делали, когда приезжали к бабушке и ходили на рыбалку.

— Ты ловила рыбу?

— Да, мне доверяли. А однажды, я такого сазана вытащила — чуть ли не с руку длиной!

Я с сомнением посмотрел на девушку, пряча ухмылку на лице.

— Не веришь? Вот увидишь — я тебя обставлю!

— Нет… — я покачал головой. — Пожалуй, это лишнее. Рыба — на крайний случай. Что-то мне не очень хочется составлять конкуренцию тому монстру… Остановимся на кролах. Да, кстати, я тебе новые мокасины приготовил — примерь.

— Ура!

Она повисла у меня на шее и чмокнула в щеку. Я вздрогнул, но Ната уже умчалась в другой угол собираться.

— Не забудь взять запасную обувь! — поцелуй еще горел на моей коже… — И одеяло, для ночевки на земле. Только не бери свое, из постели. Возьми то, что висит возле входа.

— Оно такое тяжелое…

— Это на вид. Оно очень теплое и его легко нести. Не забудь и накидку от дождя. Да, для Угара надо бы взять его чашку.

— А зачем? Мы не прокормим его в походе кашами.

Ната была права — о еде псу следовало позаботиться теперь самому. Но, на всякий случай, я положил в мешок и большую кастрюлю, которую использовал как походный котелок. Я брал ее с собой и в прошлые разы, а пес, будучи еще щенком, всегда дочиста вылизывал ее, облегчая мне последующее мытье.

Брезгливость у меня несколько притупилась — я считал, что достаточно помыть и почистить котелок песком, и можно снова готовить в ней еду для себя.

Мы рано легли спать. Ната быстро юркнула в свою постель, и вскоре я услышал ее равномерное дыхание. Мне не спалось — я подумывал о том, сколько еще смогу сдерживать себя…

Вышли очень рано. Практически, было так же темно, как и тогда, когда мы ложились. Угар, зевая и потягиваясь, не мог понять, чего я так тороплюсь, но, едва мы миновали границы знакомых холмов, с него слетела вся ленивость и благодушие — пес понял, что мы пошли в дальний поход. Он громко залаял, выражая свой восторг, и прыжками унесся вперед.

— Вот скорость — Позавидовала ему Ната — Нам бы так!

— Он не может так долго бежать. Собаки, вообще, не бегуны на дальние дистанции.

— Разве? А я читала, что на севере люди их приучили катать санки с поклажей.

Я усмехнулся — девушка меня уела своей начитанностью и знанием вещей, о которых, я давно подзабыл.

— Ну, это другие собаки, ездовые. Их специально выращивают для той цели. А наш Угар совсем другой породы.

— Какой?

— Не знаю. Он больше всего похож на ньюфаундленда. Но помесь иной крови точно присутствует. Что-то есть и от волкодава. Кроме того, ты ведь видишь, какой он — разве такие собаки раньше существовали? Надо попробовать его запрячь в волокушу — может потянет.

— Неет… — протянула она. — Угар для этого слишком умный. Он тащить ничего не станет.

Вскоре мы вышли за пределы города. Впереди расстилалась большая равнина, уходящая далеко на юг. С восточной стороны к ней подступали заросли кустарника и редкие участки кривых деревьев — остатки тех лесопосадок и естественных рощ, которые были здесь, до всесокрушающего катаклизма… Я взошел на холм и долго смотрел вдаль — после моего похода вдоль берега реки здесь все сильно поменялось. Там, где раньше была голая, перепаханная земля, росли невиданные растения. Различной величины, от мха, по которому было удобно идти, и до большущих кустарников, чуть ли не вдвое выше нашего роста. И это был не предел — дальше, к югу, они достигали еще больших размеров. Мы ничего не узнавали в этом многообразии — все было совершенно иным, не знакомым, и поэтому чудным для нашего взора. Кустарник и редкие участки травы начинались почти сразу, возле самых границ бывшего города.

Природе понадобилось очень мало времени, чтобы оживить, казалось бы, безжизненные места, какими я их видел недавно…

— Странно…

— Что?

— Тут ничего не было. Только перевернутая земля — и все.

— Да? Непохоже… Но — загадочно, — выдохнула Ната. Я, с сомнением, покачал головой:

— Дико… Потеряться можно запросто. Раньше, все было видно, как на ладони.

Только подумать — всего за каких-то несколько недель…

— Я ведь говорила тебе — весна!

— Да еще какая! — в тон ей ответил я. — При таких темпах, тут все разрастется, как в джунглях!

— Нет… — протянула Ната. — Джунгли? Скорее — саванна. Или прерии, как в.

Северной Америке.

— Ладно. Как не назови — все одно… для нас это чужое. И куда теперь идти, я понятия не имею. Давай придерживаться восточного направления — там мы будем ближе к реке и, если заблудимся, сможем выбраться к ней и по берегу вернуться назад. Надеюсь, мы пришли не напрасно, и здесь водятся съедобные звери.

— Все бы вам о еде…

— Ага. Вон и Угар на мешок посматривает. Он тоже не против перекусить!

Мы поправили поклажу на спинах и спустились вниз, навстречу неизвестности.

Первым пропустили Угара. Я постоянно окрикивал его, пока пес не уяснил, что следует держаться поблизости. За ним шла Ната, а я, как обычно, замыкал шествие. Свои руки я держал свободными, удерживая только копье, на случай внезапного появления какого ни будь особо опасного и крупного зверя. Мы постоянно петляли — выросшие растения не давали возможности придерживаться одного направления. Следов животных мы пока не встречали, но я не оставлял уверенности в том, что это временно. Стаи собак и такие крупные хищники, как бурокрысы, должны были что-то есть — не на людей же они охотились, в самом деле? Или на людей? Мы шли весь день, до самой ночи. Я привык в скитаниях много и подолгу ходить, а Угар, так внезапно став взрослым псом, казалось, вообще не чувствовал усталости. Он ступал своими круглыми лапами, по слегка влажноватой почве, и я, как ни старался, не мог услышать ни малейшего звука… Да, он куда лучше нас был подготовлен к тому, чтобы начать эту новую, дикую жизнь в местности, лишь на первый взгляд оставшейся прежней. Зато Ната, начала часто спотыкаться, цепляясь за узловатые сучья, и проваливаться в пахнувшие плесенью и тиной ямки — следы от скопившейся дождевой воды. Она молчала, и я сжалился над уставшей до предела девушкой.

— Заночуем здесь. Возле тех кустов. Я вижу там поваленное дерево. Если оно сухое — нам будет из чего развести костер.

Мы расположились под сенью разлапистого кустарника, надежно прикрывшего нас от порывов дующего ветра. Он нес с собой холодный воздух — ветер был северный, стылый…

Я обошел нашу стоянку — под ногами похрустывали полусгнившие ветки.

Подобраться к нам, во время сна, было непросто. Но, это если не иметь на лапах, таких мягких подушечек, как у Угара… Ната куталась в одеяло — ей было холодно. Понадеявшись на установившееся тепло, мы нерасчетливо оставили дома зимние вещи и сейчас жалели об этом.

— Иди ко мне.

Она призывно протянула мне руку.

— Одеяло только одно…

— Будем спать вместе.

Я улыбнулся — Она совсем перестала меня опасаться…

— Спать не придется. В смысле — всю ночь. Мы не в подвале. Кто-то будет сторожить, до полуночи. Потом — другой. И так — до утра.

— Я понимаю. А Угар?

— Мы еще не ночевали в таких условиях. Среди зарослей. Нужно быть готовыми, а полагаться только на пса… я опасаюсь.

Ната подвинулась ко мне поближе. Я положил возле себя лук, поставил копье и, преодолевая слабое сопротивление, усадил девушку на колени, обняв ее руками. С другой стороны к нам привалился Угар. Ната затихла, а я сразу перестал ощущать и холод, и усталость — близость этой маленькой женщины мгновенно пробудила во мне все те чувства, которые я испытывал, ворочаясь в постели часами, без сна… Она доверчиво склонила головку и положила ее на мое плечо. Раздался приглушенный голос:

— Ты так устанешь.

— Нет, — почти шепотом ответил я.

— Ноги затекут…

Я промолчал и только крепче обнял ее, пытаясь укрыть от ветра. Она умолкла, а я, счастливый от такой близости и ощущения ее тела, тоже прикрыл глаза и опустил свою голову. Мы молчали. Девушка затаила дыхание, а я боялся потревожить ее малейшим движением. Она была на моих коленях, я чувствовал ее упругие бедра, хрупкую, тоненькую спину и ладони, которыми она уперлась мне в грудь. Казалось, от нее исходило такое тепло, что оно проникало даже сквозь кожу моей рубахи… Ната слегка шевельнулась и задела губами мое оголившееся плечо. Мы оба вздрогнули. У меня затуманилось в глазах — так сильно я хотел прижаться к ее нежным губам своими. Мое состояние передалось и ей… Ната порывисто дышала мне в плечо, казалось, что ее губы что-то шепчут, чего я не должен слышать, но обязан догадаться, понять… Сглотнув от волнения, я стал гладить ее по волосам. Она вся как-то сжалась, но не сделала ни единой попытки высвободится из моих объятий. Я вдыхал запах ее волос, в котором смешалась гарь от наших костров, терпкий аромат окружающей нас растительности и, только ей присущий, дух… Уже ни в силах сопротивляться, обуревающим меня чувствам, я нежно коснулся губами тоненькой шейки. Мои руки продолжали гладить девушку по голове, по спине… Ната тоненько вздохнула:

— Дар…

Я вздрогнул и заставил себя остановится.

— Ты такой горячий…

— Грейся.

Она просунула руку мне под куртку — пальцы Наты были как ледышки. Я невольно охнул.

— Дай сюда.

Она протянула ко мне ладонь. Я поднес ее к своим губам и стал согревать дыханием. Потом — вторую… а затем я вплотную притянул к себе лицо девушки. Оно тоже было совсем холодным, и я принялся его целовать… Ната не сопротивлялась. Она вообще, словно уснула — глаза девушки были плотно сжаты, и только порывистое дыхание выдавало, что она все чувствует… Я целовал ее глаза, застывшие щеки, вздрагивающий подбородок, и постепенно холод отступил. Это были чудные мгновения…

Я оторвался от милого лица и прикрыл Нату одеялом. Так хорошо мне давно уже не было… Девушка зашевелилась и убрала рукой краешек, мешавший ей меня видеть.

— Какой ты… Нежный…

Она больше ничего не сказала — укрылась с головой и прижалась к моей груди…

С раннего утра небо сильно заволокло тучами — темными, низко сидящими над холмами, которые угрожали разразиться проливным дождем. Мы ожидали ливня, но он так и не начался. Вместо этого еще сильнее усилился холодный ветер, и я стал подумывать о том, что стоит вернуться назад. Но неожиданно, воспротивилась Ната. Она слегка осунулась — ночное дежурство она несла наравне со мной.

— Нет, Дар. Ветер кончится — и все пройдет. Когда мы опять соберемся сюда?

Мы так далеко ушли от дома и возвращаться, с пустыми руками? Я перетерплю холод…

Мы стояли на вершине, которую продувало насквозь, но не сходили вниз, под защиту складок местности — все это было последствием тех, осенних дней, когда вся земля оказалась перевернута наизнанку. Мы не уходили, потому что я хотел увидеть, где ни будь, то, что мы так давно искали — животное, годное для употребления в пищу. Главное, конечно, было не в них — я высматривал следы появления человека. Я не узнавал прибрежной степи. После того раза, как я побывал здесь и ушел назад с Угаром, все сильно изменилось. Травяной ковер колыхался при малейшем дуновении ветра и напоминал живой и огромный организм, дышащий не всегда ровно и в такт.

Где-то, очень далеко, мелькали неясные тени, и тогда наш пес поднимал свою лобастую башку и устремлял туда немигающий взгляд… Ната потерла ладошки, согревая их своим дыханием:

— Куда сегодня? Она хотела спросить, в какую сторону я намерен идти.

— Не знаю. Видишь вон ту, узкую синюю полоску вдалеке?

— Да.

— Это — гряда холмов, подобных тому, на котором мы стоим. Только они намного выше, по-моему. Мне кажется, это те самые скалы, они лишь немного не подошли вплотную к самой реке. Если мы возьмем вправо — выйдем, как раз к ней. Можем уйти к скалам — но там мы опять упремся в камни, которые, как ты помнишь, перейти нельзя.

— Пошли, как шли до сих пор. По прерии.

— Фенимора Купера начиталась?

— Да. А еще — Майн Рида, Сат-Ока, Лизелотту Вельскопф-Генрих, Сальгари.

Продолжать?

Я присвистнул — неплохо! Ната чуть заметно улыбнулась — ей удалось меня поразить…

— На том берегу я впервые убил врага — мать нашего Угара. Твои первые мокасины — если уж мы решили придерживаться индейских названий — между прочим, были сшиты из нее.

— Тепло. — Ната тряхнула головой, и ее темные волосы легли волной на пышный мех Крола — я, все-таки, убедил ее отдать его на изготовление капюшона.

— Да. Где-то, на той стороне это и произошло. Но тогда было далеко видно.

А сейчас все скрыто за травой. Мне это не очень нравится…

— Почему? Разве плохо — земля вновь наполняется жизнью!

— Не плохо… Странно все это. Еще не наступила настоящая весна — а ты видишь, как все тянется из земли? Опасно… В такой траве может спрятаться любое животное. Мы пройдем совсем рядом и даже не увидим его.

— А Угар на что? Он почует любого зверя раньше, чем ты его заметишь!

Я неопределенно пожал плечами — не следовало практически во всем полагаться на одного, пусть и такого сообразительного, пса. Она наклонилась к нему и потрепала Угара по холке.

— Ну что, Угарушка? Есть тут звери?

Пес мотнул башкой и с шумом втянул ноздрями воздух.

— Все-таки, трудно привыкнуть… — Ната вопросительно посмотрела на меня, а я продолжил: — Он такой большой, сильный… Вроде — пес, а вроде — и не пес.

— Все понимает?

— Ну…

— Не думай об этом, — Ната поправила на себе мешок и посмотрела вниз. -

Давай спускаться. Если мы будем стоять здесь все время, то никуда не попадем. А ведь ты хотел поохотиться, помнишь?

— Помню. Только на кого? Я ничего не вижу среди этих зарослей…

Мы прошли почти половину светового дня и устроились на привал. Степь все сильнее поражала нас буйством своих первобытных красок — повсюду рос огромный кустарник, на котором висели непонятные бутончики-почки, обещавшие в дальнейшем вырасти в плоды или цветки. Под ногами в изобилии попадались моховые прогалинки, которые так удивили нас в начале нашего пути, а чем глубже мы уходили в степь, тем чаще они стали устилать черную и местами даже ярко-коричневую землю. Мы старательно обходили эти участки стороной — неизвестно, что это могло быть… Росшая пучками, отдельно друг от друга, трава при ближайшем наблюдении оказывалась совершенно не похожей друг на друга, встречались растения, совершенно не знакомые нам по прошлому, невиданных расцветок и форм. И это было только начало… По моим расчетам, шел первый месяц весны. Будь это до катастрофы — здесь бы все было покрыто глубоким снегом. Слишком рано, для этой климатической зоны, такое цветение. Но критерии прошлого здесь не действовали. Я сильно подозревал, что невиданное изобилие растительности еще только предстоит, с приходом настоящего тепла.

Приглушенное рычание Угара и его недвусмысленно вздыбленная шерсть заставила нас оторваться от разговора, а в следующее мгновение мы оба вскочили на ноги. Пес, оскалив пасть, устремил свой взгляд на заросли кустарника, неподалеку от нас.

— Там кто-то… Я зажал Нате рот ладонью и, стараясь не делать резких движений, потянулся к копью. Девушка сразу поняла, что нужно делать — уступив мне дорогу, она наклонилась, поднимая с земли свое. Угар продолжал рычать, впрочем, не производя большого шума.

— Тихо. Я все слышу. Тихо, Угар.

Где-то впереди, буквально в нескольких десятках метров от нас, раздавался неясный шум. Словно кто-то большой и неуклюжий ломился сквозь эти ветви и сучья к определенной цели, нисколько не заботясь о том, что может привлечь к себе внимание. Ната, за спиной, еле слышно произнесла:

— Это не хищник… Он бы уже напал.

— Ты думаешь?

— Да. Там вода, помнишь? Мы переходили через ручей…

Я кивнул. Ната шепотом продолжила:

— Это кто-то пришел на водопой. Хищник, подкрался бы незаметно. А этот уверен в своей силе — раз не боится шуметь.

— Ветер в нашу сторону. Он идет от реки. Наш запах относит на восток…

— Зачем ему идти от реки? Там ведь тоже есть вода?

Я пожал плечами — выяснить все мы могли только увидев того, кто продирался сквозь кустарник.

Ната побледнела.

— А если это тот… Бурокрыс?

— Вряд ли. Угар ведет себя как охотник — присмотрись…

Пес прижался к земле — он ждал только команды, чтобы метнуться в ту сторону, откуда исходил шум. Ната сделала мне знак замереть на месте. Она медленно встала на колени и приложила ухо к земле.

— Их несколько…

— Ты уверена?

— Да. Не меньше трех… или четырех.

Это многое меняло. Кто бы не был, хищные звери или животные, но численный перевес был не на нашей стороне. Нам следовало поскорее убираться отсюда, пока нас не заметили. Но поведение Угара, чующего врага за версту, мешало мне отдать команду к немедленному уходу — что-то, здесь, было не так… Он не вел себя так, как если бы это были наши злобные преследователи — крысы-трупоеды. Или собаки — те, уже, учуяли бы нас сами. Я почувствовал знакомый азарт…

— Проверим…

Мы пригнулись и, старясь ступать как можно тише, укрываясь за деревцами и пока еще голыми кустами, стали приближаться к ручью. Внезапно я остановился и заставил Нату пригнуться к земле. На ее удивленные взгляд, я показал пальцем на губы и на одежду:

— Наш запах… Ветер переменился.

Шум вдалеке сразу стих. Видимо, мы не успели среагировать вовремя, и те, кого мы выслеживали, оказались не такими уж непугаными. Прошло несколько томительных секунд… Холодный порыв едва не сбил меня с ног. Налетевший с северо-запада ветер резко ударил в лицо, и от знакомого запаха я весь напрягся — смесь навоза и жеваной травы. Так могли пахнуть только коровы!

Я поднял вверх большой палец, отчего Ната радостно улыбнулась — ее тоже захватила лихорадка ожидаемых действий. Мы ползком устремились вперед.

Слева от нас, тоже изображая пластуна, передвигался Угар. С его пасти капала слюна, и он не сводил с колыхающихся кустов своего горящего взгляда. Я положил руку ему на холку.

— Постой…

Что-то в этих животных заставляло меня воздерживаться от опрометчивых решений. Я вгляделся внимательнее, но сквозь заросли ничего разобрать было нельзя. Ната ожидающе посмотрела на меня, и я решился.

— По моему счету… Раз. Два. Три! Встали!

Мы вскочили в полный рост. Ближайшее к нам животное шарахнулось в сторону.

Это были крупные звери, ростом, как раз с корову, и я, не теряя времени, изготовился и метнул копье в бок одного из них. Лезвие со свистом прорезало воздух и пробило шкуру животного. Вместо ожидаемого мычания, мы услышали какой-то хрип, и все стадо, а в нем насчитывалось около пяти голов, повернулось к нам и склонило в нашу сторону массивные и скрученные в спираль рога. Я содрогнулся — еще несколько секунд и нас просто растопчут! А всему виной моя беспечность — нельзя нападать на животных, с которыми неизвестно что произошло, после перерождения. Вчерашние жвачные вполне могли оказаться настоящими убийцами! Спас положение Угар. Он выскочил громадным прыжком вперед и оглушительно зарычал. Стадо смешалось и, давя и сбивая друг друга с ног, бросилось наутек. Никакого стука копыт мы не услышали — они словно летели над землей и травой, хотя я явственно видел, как их ноги ступают по земле. Угар рявкнул и перехватил еще одним прыжком раненое мною животное, отсекая ему возможность бегства вместе с остальными. Тот отпрянул в сторону. Я рванул из-за спины лук — одного копья оказалось не достаточно! Мимо просвистело копье Наты — она, возбужденная, смотрела вперед на последствия своего броска. В отличие от моего, он оказался удачнее — копье пробило животному шею и задело артерию.

Угар, благоразумно выжидая пока тот перестанет кружиться и страшные рога не встретят его во время нападения, не давал ему убежать своими наскоками.

У зверя подогнулись ноги. Он упал, жалобно замычал и, через мгновение, страшно захрипел — клыки пса стали довершать работу, начатую нашими попаданиями. Пес придавил своей тушей дергающееся животное и стал рвать ему шею…

Я перевел дыхание — только что мы подвергли себя смертельной опасности… Но зато, объединенными усилиями, добыли то, что так долго искали. Только, что мы добыли?… Убитое животное лежало на боку, задрав ноги вверх в последних конвульсиях. Я стал рассматривать его, поражаясь тому, какие шутки может выкидывать природа над теми, чей облик совсем недавно был нам так знаком. То, что мы приняли за коров, походило на них лишь отчасти. Величиной тела и комплекцией, это действительно напоминало бывших домашних животных, но морда его скорее была срисована с овечьей, точнее — бараньей. На это указывали и рога, величине и крепости которых могли бы позавидовать настоящие коровы. Изогнутые и достигающие в длину около полуметра, они являлись настоящим оружием… Отсутствовало вымя, присущее настоящим коровам, зато повсюду был очень густой меховой покров, что тоже говорило о том, что это изменившийся вид домашних овец, только ставших в несколько раз крупнее. Более всего меня поразили ноги. С некоторой натяжкой, их, скорее, можно было назвать лапами — наподобие тех, что имелись у пса. Напрочь отсутствовали привычные копыта. Ноги были столбообразные, от самого туловища и до овальной стопы — но вот ее размер вполне соответствовал размерам животного. С такими лапами можно было бы бродить по любому болоту или песку — ширина позволяла их владельцу проходить в самых недоступных местах. Этим объяснялась и бесшумность передвижения при ходьбе и беге… Я потрогал ее рукой. Она была крепкой и мягкой одновременно, как если бы это была кошачья лапа. Если в ней запрятаны когти, то это не станет слишком удивительно… Я перевел взгляд на морду — с открывшейся пасти свисал длинный язык. Угар с вожделением его облизывал, готовясь откусить.

— Погоди.

Я отодвинул пса в сторону, продолжая осмотр зверя-животного. У него не оказалось клыков или острых зубов, и это меня успокоило — это, действительно, было жвачное животное. Возможно то, что получилось из случайно уцелевших овец.

— Овцебык.

Я обернулся, посмотрев на Нату. Она утвердительно повторила:

— Овцебык. Такие водятся… или водились в северных странах, ближе к полярному кругу. Этот очень похож, если бы не эти лапы.

— Да, наверное, так и назовем. Что с тобой?

Я едва успел подскочить и подхватить девушку за талию — она, закрыв глаза, начала заваливаться набок, собираясь упасть на землю.

— Что с тобой? Ната! Наточка! Она вздохнула и попыталась высвободиться.

— Я… Я не знаю. Увидела кровь, твои руки в ней, свое копье — и вот…

Сама не знаю, почему так.

— Тебе плохо?

— Нет, нет! Все нормально. Ты извини, я просто переволновалась, наверное…

Я посмотрел на свои руки, обагренные густой и темной кровью животного, на копье, которое я воткнул в землю, рядом с тушей, из разорванного горла которого, успела натечь на землю бурая лужица… и все понял. Девушка впервые присутствовала при настоящем убийстве, которое мы совершили. Крол был не в счет — он был почти мертв, все происходило при скудном свете… А сейчас, это была настоящая смерть, причем Ната сыграла в ней не последнюю роль. Девушка испытывала приступ тошноты, видя убитое животное, хотя видеть ей приходилось не меньше, чем мне…

— Дать тебе воды?

— Да, пожалуйста… Или, нет. Дай мне глоток из твоей фляжки… Я сделал удивленные глаза, но смолчал — Ната всегда брезгливо морщилась, видя, как я прикладываюсь к чему бы то ни было, крепче чая… Она отпила и слабо улыбнулась:

— Не сердишься? Думаешь, какая я тебе помощница, да?

— Нет, не думаю. Со всяким могло случиться. И знаешь, я ведь тоже такое чувствовал, когда впервые убил… Она посмотрела на меня долгим пронзительным взором и покачала головой:

— Нет… Ты закаленный.

Я смолчал — давно ли я стал таким?

— Ты закаленный, — повторила она. — Такие не впадают в истерику от вида крови. Это у тебя в глазах.

— Считаешь меня жестоким?

— Я так не говорила. Просто, ты — мужчина.

Я хмыкнул:

— Так… А мужчина, по-твоему, только тот, кто способен спокойно смотреть на пролитую кровь? Я знавал таких женщин, которые относились к этому куда более равнодушней, чем иные мужики…

Ната упрямо мотнула головой.

— Не говори мне о других. Только ты… и я. Ты — Мужчина. Это не одно лишь умение убивать и резать. Это — еще и многое другое… А я должна тебе соответствовать — чтобы не быть обузой. Ты сам так говорил — помнишь?

Когда та кошка ранила Угара. Моя слабость может нас всех погубить, при случае…

— Хорошенькая слабость! А это — чья работа?

Я указал на окровавленное копье.

— Да… Слов много, сумбурно все, а главное — безосновательно. Я не верю.

Смогла попасть — смогла убить. Сможешь вынести и все остальное. И не терзай себя сожалениями — у нас нет иного выхода.

Она вздохнула.

— Это случайность…

— Поможешь мне разделать бычка?

— Не надо!

Она вскрикнула с такой мольбой, что я сжалился.

— Ладно. На сегодня с тебя и впрямь достаточно. Сделаю все сам.

Смотреть-то, ты сможешь?

— Попробую.

Я вытащил нож и воткнул его перед собой в землю.

— Начнем. Смотри.

Овцебык был довольно таки тяжел, кроме того, мне мешал Угар, пытающийся урвать свою долю добычи и грозно рычащий на мои попытки его отогнать от туши. Я довольно бесцеремонно оттащил его за загривок, приложив для этого все свои силы. Пес упирался и не хотел отходить, а сдвинуть сопротивляющегося Угара с места — это, надо сказать, еще та задача… Мне пришлось на него грубо прикрикнуть, после чего он, с очень недовольным выражением на морде, отошел к Нате и уселся в ее ногах. Я скосил в их сторону глаза — девушка стояла, а наш пес сидел на задних лапах и, в таком положении, достигал ее груди. Настоящий гигант!

— Вначале нужно повернуть добычу так, чтобы тебе было удобно добраться до ее брюха. Теперь осторожно, чтобы не запачкаться, делаешь надрез вдоль от груди к паху. Подожди, пока стечет кровь, это произойдет быстро — животное еще теплое, и она не успела свернуться. Это нужно для того, чтобы в мясе не осталось крови, понимаешь?

— Да…

— Видишь, как я это делаю? Так, после этого, начинаем ее стягивать к спине, помогая ножом, только аккуратно. Если шкура не нужна, а животное очень большое — это ни к чему. Можно просто вырезать куски мяса, а остальное бросить. Но ведь мы не бросим, правда? Нам нужно от него все — и шкура, в том числе. Как ты считаешь — из нее получится хорошая зимняя куртка для тебя?

— Не знаю. Она такая тяжелая. Кроме того, ты уже сшил мне куртку. И ткани у нас достаточно. Я улыбнулся:

— Ну, это легкая куртка. А для настоящего холода нужна шуба, вроде этой.

Только я один ее буду долго делать, если ты мне не поможешь… Смотри, какой тут красивый узор, на меху? Если его сохранить, потом можно будет это место оставить для украшения.

— Если сделать его впереди, возле груди?

— Точно. Только я его могу испортить… нужно поддержать вот здесь, чтобы не порезать.

Ната, забыв о тошноте, уселась на колени и принялась мне помогать. Я про себя усмехнулся — главное, не дать ей понять, что я ее отвлекаю…

— Нет, не так. Возьми вот здесь и как бы закатывай ее на себя.

Она послушно выполнила, что я просил.

— Прекрасно. Теперь вот здесь, здесь… Тяни чуть сильнее, но не рывками — тогда она останется целой.

Постепенно, мы общими усилиями освежевали овцебыка, и я положил возле ног девушки большущий ковер, еще пару часов назад защищавший нашу добычу от ветра и стужи. Ната присела на колени, погладила мех и грустно произнесла:

— А все-таки жаль… Мы ведь не могли без этого обойтись, да?

— Не могли. Наши запасы не бесконечны, кроме того, когда истечет срок годности многих консервов, их придется выкинуть, чтобы не отравиться. Но и это мы все не сможем съесть — просто не унесем с собой. Но, постараемся.

— Как?

— Придется развести костер и как следует подвялить мясо в дыму. Тогда оно станет и легче, и дольше сохранится.

Ната недоверчиво посмотрела на меня:

— Ты все знаешь… Откуда это? Разве ты раньше был охотником?

— Никогда. Даже ружья в руках не держал. Я ведь тебе уже говорил, что впервые убил свинорыла. Но его мясо мне не очень понравилось. Так ведь, ты тоже, много читала — разве тебе не попадалось описаний того, что я только что сделал?

— Не знаю. Не помню. Точнее… я мало увлекалась книгами на эту тему. Мне больше нравились исторические, всякие энциклопедии, или…

— Или?

Ната смутилась, и я, смеясь, продолжил за нее:

— Или любовные романы, не так ли?

— Ну, не совсем так…

— О, прекрасная принцесса, похищенная злобными и жестокими разбойниками!

Она была продана в страшное рабство в восточный гарем! Он посвятил свою жизнь ее поискам — но не нашел, и, лишь через многие годы, освободил случайно из плена девушку, а позже влюбился в нее — а та оказалась дочерью его возлюбленной… и, разумеется, отдала ему свое сердце. Или, нет — они были разлучены судьбой, так как он был богат и надменен, а она бедна и умна — даже слишком, для капризного сына богатых родителей…

— Перестань!

Я увернулся от горсти земли, брошенной в мою сторону, и продолжил:

— Или вот — Она его не любила, и он ее не любил! И они никого не любили, а потом умерли вместе в один день и лишь на небесах поняли, как им не хватало друг друга!

— Ну, перестань, Дар!

Ната смеялась и притворно хмурила брови:

— Что, сам не читал, да?

— Ну, может и читал, пару раз, для общего ознакомления.

— Я же девушка! Мне положено читать романы о любви, вышивать крестиком и уметь играть на фортепиано!

— Это в двенадцать-то лет? Ага, а еще сказки рассказывать… Мы что, в семнадцатом веке с тобой жили? Ладно, брось. Давай лучше мясо разделывать.

Уже без боязни и отвращения, Ната стала мне помогать, а я, продолжая подтрунивать над ней, отвлекал своими разговорами от мыслей о смерти.

Наверное, мне это удалось — Ната спокойно воспринимала вид и запах крови, густо впитавшийся в почву вокруг нас.

Мы вырезали самые аппетитные куски, разрезали их на кусочки и развесили над костром — я собрал весь ближайший хворост для этой цели. Угар получил, наконец, свою долю. Он уплетал мясо с таким урчанием и жутким хрустом переламываемых костей, что мы только переглядывались, не решаясь окликнуть пса. За один присест, он съел, наверное, не менее чем пять килограммов мяса, отчего его живот раздулся и стал похож на туго набитый барабан.

— Он лопнет…

Ната с испугом смотрела, как пес поглощает очередную порцию, но я отвел ее руку, которой она пыталась оттащить мясо прочь.

— Вряд ли. Он зверь, как бы там ни было. А они не умирают от обжорства.

Любой хищник умеет и долго голодать, и так наедаться, что съеденного мяса ему вполне хватит надолго вперед. Пусть лопает. Нам нужно набрать воду — наша, во фляжке, кончается.

— У меня еще есть немного.

— Умница. И все-таки, побереги ее, пока я не вернусь.

— Ты уходишь?

— Не бойся. Пока с тобой Угар — никто к вам не приблизится. А без воды нам всем будет несладко.

— Разве та, которую пили эти коровы, не годится для нас?

Я посмотрел на нее круглыми глазами и хлопнул себя по темени:

— Идиот.

— Бывает… — Ната точно скопировала мою интонацию… Она так насмешливо скорчила рожицу, что я не выдержал, сгреб ее в охапку и с силой прижал к себе.

— Задушишь…

Я нехотя разжал объятия, но Ната не спешила отойти. Она сама прижалась ко мне и очень серьезно посмотрела снизу вверх, глаза в глаза.

— Что ты?

— Молчи. Ничего не говори, хорошо? Она ткнулась мне в грудь лицом, помолчала некоторое время и потом сразу отошла прочь. Я стоял в растерянности, не зная, что на нее нашло. Девушка остановилась возле ручья, присела на корточки и стала умываться. Я подошел и сел рядом.

— Вода холодная какая… Но чистая — я попробовала!

Мы переночевали возле остатков туши. Всю ночь я поддерживал костер — огонь мог отпугнуть любого зверя, а они вполне могли появиться, на запах крови и мяса. Пес, самым бессовестным образом, спал на земле, раскинув лапы, и так сопел, что мы с Натой не могли заснуть. Кончилось тем, что она перебралась ко мне, под накидку, вместе со своим одеялом. Я обнял ее, укрыл и вздохнул.

— она была совсем рядом… и так далеко, словно на иной планете. Я не мог теперь даже помыслить о насилии над ней. Но как же трудно было терпеть… Эта девочка — ведь по возрасту она была совсем молоденькой девушкой — годилась мне в дочери. Но менее всего, я хотел бы, что она ею была, прежде всего, видя в ней только женщину, которой я так хотел обладать… один.

Она успокоилась, лежа подле меня, и вскоре заснула. А я смотрел на красноватые угольки костра и старался не шевелиться, чтобы не потревожить ее покой. То, к чему я так стремился, чего так хотел — исполнилось. Я нашел еще одну живую душу, родственную мне, не одичавшую в этих нечеловеческих условиях. Я часто представлял себе — какой она окажется, эта встреча… А все вышло совсем не так, как я себе придумал. Не множество людей, спешащих на помощь, не подготовленный и организованный отряд спасателей — напротив. Это я стал для нее спасителем, выведя девушку их пределов нижнего, еще более сурового, чем мой, мира. И мог ли после этого обмануть, уже ее, надежды?

— Ты не спишь?

От неожиданности я вздрогнул.

— Нет…

— Почему? Тебе надо отдохнуть — нам так далеко возвращаться назад.

— Ничего. Я стал мало спать, с некоторых пор. Наверное, свежий воздух тому причиной. Раньше, до того… ну, в общем, тогда, мог проваляться в кровати долго. Я же сова.

— А я — жаворонок. Но тоже — раньше. А теперь могу спать в любое время — или не спать — если нужно.

— Это хорошо. А теперь спи, еще рано вставать.

Она закуталась поплотнее и негромко произнесла:

— Холодает… Словно зима опять возвращается.

— Не должно бы…

— Почему? Теперь все возможно, даже две зимы сразу, разве не так?

Я неопределенно пожал плечами. Возразить что-либо на ее слова я не мог, но согласиться с ними… лучше не надо. Ничего хорошего возвращение сильных холодов нам принести не могло. Скорее, даже наоборот…

— А я любила зиму… Она поджала под себя ноги, усевшись, как индийский йог и принялась расчесывать Угара, перебравшегося к нам поближе и положившего голову на лапы.

— Мы играли в снежки, катались на санках… Папа водил нас на каток, где я здорово расшибла себе в первый раз нос. Все испугались, стали искать врача, а он только смеялся и говорил, что до свадьбы заживет… Зажило.

Только свадьбы так и не было.

— Ната…

Она, глядя перед собой, как бы отмахнулась ладонью:

— Все в порядке, Дар. Все в полном порядке… Извини, что я вспомнила. Ты не переживай больше за меня, не стоит. Я сильная девушка. Просто, иногда так хочется вновь почувствовать себя маленькой. И я, на самом деле, любила зиму.

— А теперь?

— Теперь? Не знаю… нет, наверное. Теперь она для меня стала совсем не такой, как была раньше. Холодно, мрачно, тоскливо… и одиноко. А ты?

— Я всегда любил тепло.

Угар повернулся во сне на бок, вытянув свои лапы еще дальше… Он перестал храпеть, и мы облегченно вздохнули. Мех пса согревал, хотя и лез в лицо курчавыми волосками, отчего вся кожа начала сильно чесаться.

— Повернись. Я тоже от него чешусь, если долго с ним играю. Как ты думаешь, мы когда ни будь еще увидим звезды?

— Да. Непременно. Ты заметила, что с каждым днем небо, как будто становится выше? Может быть, в один прекрасный день мы проснемся, а этой бурой кучи облаков больше нет!

— Скорее бы, — Ната мечтательно потянулась, потревожив Угара. — Так хочется увидеть настоящее солнце, а не эту пародию…

— Мы и сейчас его видим. Просто сквозь облака, оно не так ярко сияет, как раньше.

— Да я понимаю… Только, кажется, что оно не наше. Чужое, совсем не такое теплое и ласковое. Будто, чей-то глаз все время смотрит и смотрит на нас с тобой, и никуда от него не спрятаться.

Я поморщился — сравнение, выбранное Натой, приходило и мне в голову, отчего я порой бросал взгляды вверх, хотя и старался не зацикливаться на этой мысли.

Стало чуть светлее. Угар потянулся, зевнул и, стряхнув меня со своего бока, сделал попытку подняться. Ната, разомлевшая от тепла, сытости и спокойствия, хотела его остановить, но я ей помешал:

— Пусть идет. Может, ему в кусты надо.

— Лишь бы не уходил далеко. С ним спокойнее. Но, если что — ты ведь тоже почувствуешь, правда?

— Правда.

Она некоторое время молчала, а потом спросила, делая паузы в словах:

— Дар… А ты, больше ничего не ощутил в себе, кроме этой способности чувствовать опасность?

— Не бойся, Ната. Нет, я ничего не ощутил. Я такой же, как был раньше.

Может, более решительный, чем прежде.

— Ты был нерешительным?

— Иногда, да. Когда не знал, прав я или нет. Если следовало совершать какие-то действия сразу и без раздумий.

Она хмыкнула:

— Так ведь это не нерешительность, а совсем иное!

— Что же это, по-твоему?

— Ну, наверное, признак повышенной ответственности за свои поступки.

Потому ты и не мог сразу, быстро, на что-либо решаться. Мне кажется, ты на себя наговариваешь, я ведь уже видела, как быстро ты принимаешь решения, если грозит опасность.

— Это от страха, наверное. — я улыбнулся.

Утром мы нагрузились так, что еле передвигали ноги от тяжести — я тащил сырую шкуру и часть провяленного на костре мяса, а Ната — еще одну часть.

Все, мы, как бы не хотелось, забрать не могли. Разделанная, освежеванная туша оставалась лежать на земле — и я предвидел, что едва мы покинем это место, как к нему соберутся многочисленные любители падали… Следовало уходить — среди них могли быть и крупные звери, встреча с которыми не могла стать приятной. Как Угар не сопротивлялся — я навьючил мешок и на него — не нести же все нам одним. У меня еще была идея соорудить что-то, вроде салазок — пес вполне мог бы тащить их по влажной траве и песку. Но это требовало времени, а его у нас как раз и не хватало.

Пес, выспавшийся за ночь, нюхал воздух и бросал взгляды на юго-запад — в сторону синеющих вдалеке скал. Это могло предвещать только беду…

— Если придут хищники — придется принимать бой. Или — оставить им мясо.

Лучше уйти.

Ната согласилась со мной, прекрасно понимая, что одно дело — сражаться с помощью огня, которого все звери на земле должны бояться, и другое — пытаться остановить разъяренного бурокрыса нашими копьями. Бледное, просвечивающее пятно, подбиралось все выше к зениту — мы могли разглядеть его сквозь белесый полог облаков, мешавших ему всей своей силой осветить землю. Расплывчатым кругом оно поднималось над нашими головами, и мы ощущали исходившее от него тепло.

— Скоро оно разорвет эти тучи…

— Возможно. Будет ли это хорошо?

— Боишься, что его лучи окажутся для нас опасны?

— А ты нет? После всего, что произошло, солнце тоже могло стать другим. Я не буду тебе разъяснять, про защитный атмосферный слой и радиацию — сам толком мало в этом понимаю. Но, если после катастрофы, над нами стало меньше кислорода, или там, озонового слоя — его лучи просто сожгут нас.

Ната глубоко вздохнула не ответив — к чему слова? Мы продолжали уходить к городу, взяв направление круто на север. Трава становилась все гуще, а земля — все мягче. Идти по ней было трудно — она не прилипала к ногам, но зато, как бы разъезжалась под ступней, отчего каждый раз приходилось делать лишнее усилие при шаге. Этих трудностей не испытывал Угар — он спокойно шел впереди, передвигаясь на своих широких лапах. Мы могли ему лишь позавидовать… Вот для чего пригодились такие странные ступни!

Мимоходом я сорвал несколько больших почек с ярко-красного куста и лизнул их. Вкус был слегка кисловатым, чем-то напоминавшим шиповник.

— Ты знаешь, что это за растение?

— И знал бы, не ответил. Чем оно было раньше — вопрос не столь важный, как тот, каким оно стало сейчас.

— И как это узнать?

— Ну, если его будут клевать птицы…

Ната красноречиво вздернула нос:

— Какие птицы, Дар?…

Я запнулся. Не считая воронов, встреча с которыми оставила в моей памяти не самые лучшие воспоминания, иных птиц ни в городе, ни в степи, нам видеть не доводилось.

— Тогда, какие ни будь, насекомые.

— Нет уж… — протянула она, перешагивая через толстую бурую ветку, стелящуюся по земле, наподобие лианы. — Не надо. Если трава такая выросла, да овцы превратились в быков — то насекомые и подавно. А как ты предлагаешь разговаривать с паучком, величиной с нашего Угара?

— Это вряд ли. Я уже видел насекомых — в степи. Они были, конечно, странные, намного крупнее прежних — но, не на столько… Я уже думал над этим. Случись все летом — да, возможно. А так как, тогда была осень и, заметь, вот-вот должен был начаться настоящий снег и холод — то, всякая мелочь, вроде комаров, жуков и им подобных, давно уже попряталась по своим норам. Хотя, конечно, быть уверенным в этом до конца, нельзя. Почему изменилось то, что изменилось, я не знаю. Но думаю — это произошло только с теми, кто попал под излучение.

— Ты про свечение?

— Ну, может быть, не только оно. Или, не именно — оно. А в общем — да, наверное. Другого ведь объяснения, всему этому, нет?

Ната указала мне на пса. Тот с шумом втягивал воздух и уверенно сворачивал левее того направления, которого мы придерживались.

— Остановить его?

— Ни к чему. Угар знает, что делает. Это инстинкт. Он чует дорогу так же, как мы ее видим. Мы уже ходили с ним здесь — до тебя. И теперь он выбирает самую подходящую тропу.

Мы взяли быстрый темп, стараясь поспеть за могучим псом. Даже с грузом он уходил вперед, дожидаясь потом, пока мы взберемся за ним на кручи, которые стали все чаще попадаться — мы вступили в черту города.

— Все равно, — хмыкнула Ната, неожиданно вернувшись к прежнему вопросу. -

Ты не такой, как все… Странный. И, знаешь, почему?

— Ну?

— Ты спокойный.

Я с недоумением посмотрел на девушку.

— Может быть, я не так сказала, и это надо обозначить иным словом… Видишь ли, мне не приходилось встречать таких людей, которые ко всему бы относились настолько терпимо. Ну, не терпимо, а без излишних эмоций, наверное… А ты можешь. Ты многое умеешь, будто специально готовился к тому, что наступит. Ты ничему не удивляешься, воспринимаешь все, что видишь, словно уже был готов к переменам. Я, когда смотрю в твою сторону, не могу даже представить тебя другим — цивилизованным, в костюме, за рулем автомобиля…

— Я не умею водить машину. — Все равно. Ну, не машину, так что ни будь другое. Идущего пешком с портфелем, например. Это не ты! Ты не вписываешься в этот образ. А тот, в котором ты сейчас — он твой. Твой настолько, будто ты в нем родился! Ты словно знал, что все так будет — катастрофа, дикие звери. Все, все… Я, когда тебя увидела впервые, на острове, думала, что у меня галлюцинации. Ты именно отсюда, Дар — со своим луком и мечом за спиной, с этими украшениями на шее, — она указала на висящие на ремне клыки крыс и свинорыла. — Ты дикарь… Только образованный и умный. Но, все равно — оттуда. Из прошлого. Древнего прошлого.

Отрицательно мотнув головой, я потянулся к сумке, в которую мы сложи с вечера куски завяленного мяса.

— Давай перехватим… К вечеру мы будем в той балке, где ночевали в прошлый раз. У нас тяжелый груз, все равно не успеем пройти больше.

Угар, увидев что мы остановились, подластился к Нате, и та, не удержавшись, сунула ему большой кусок мяса.

— Не балуй его. Он с вечера съел столько, что ему еще на пару дней хватит.

— Мы все равно все не сможем донести — пропадет.

— Теперь — нет. Оно покрыто тонким слоем нагара и сможет выдержать, пока мы не засолим его дома в ведрах.

Я был вынужден объяснить ей, что пес нам нужен не сытый, а бодрый — на случай, если появиться очередная кошка или крысы.

— И что, оттого, что он будет голодный, он станет лучше сражаться?

— А ты попробуй сама, наешься до отвала, а потом побегай или попрыгай…

— Прости, ты прав. Давай собираться и уходить. Я уже соскучилась по нашему подвалу…

Я ничего не ответил, но про себя озарился счастливой улыбкой — мое убежище стало для нее домом! И я тоже хотел быстрее вернутся обратно. Тот запал, с которым я пускался в странствия раньше, почти сошел на нет, после того, как я встретил Нату. Что мне было еще искать? Я был благодарен судьбе зато то, что это оказалась именно она, а не кто ни будь другой…

* * *

Первый толчок мы почти не почувствовали. Лишь слегка вздрогнули блики огня на стенах, скупо отражаемые от почти прогоревших дров в очаге. Угар приподнял голову и навострил уши. Мы еще не спали, но уже лежали, каждый в своей постели, разговаривая о чем-то не существенном. Вслед за Угаром, и я приподнялся на локте — волна необъяснимой тревоги пронзила все мое существо… Полог, сшитый из двух одеял, служивший ширмой, отделявший ложе девушки от остальной комнаты, вдруг сильно колыхнулся — словно его приподняло ветром — чего в подвале просто не могло быть… Ната, поднявшись на колени, испуганно сложила руки на груди. Она устремила свой взгляд наверх и, с дрожью в голосе, произнесла:

— По… потолок! Дар, там трещина!

Я вскочил. Поднимая глаза к потолку, куда указывала Ната, успел подумать про «тревожный» мешок, по заведенному мной обычаю, висевший у выхода. Он всегда был наполнен всем необходимым. Но добежать до него я не успел…

Нас так тряхануло, что и я, и Ната буквально взлетели к потолку. У меня искры посыпались из глаз — я врезался головой в балку. Нате повезло чуть больше — она, как кошка, приземлилась на ноги, но сразу упала — пол под нами качался словно живой… Следующий удар кинул нас в объятия друг другу.

— и хорошо, что слетевшая перед тем постель Наты, упала раньше, чем мы, столкнувшись, покатились по бетону куда-то в угол. Мы снова поднялись и опять упали — устоять на ногах было невозможно. Поднялась пыль, все валилось со стеллажей вниз, летели осколки камней и стекла. Многие коробки развалились, и их содержимое покатилось по полу. Впечатление было таким, что и пол, и потолок стали жить своей, самостоятельной жизнью, они двигались, приводя нас в ужас, своим жутким шевелением… Я рывком приподнялся и, ухватившись за вбитый в стену крюк, попытался удержаться на ногах. Над головой послышался скрежет, и я сделал такой прыжок, за который не стыдно было даже перед тигром. Плита, сдвинувшись с места, резко качнулась вниз и воткнулась торчком в бетонный пол подвала. Раздался визг.

— один, из падающих стеллажей, накрыл собой и всем своим содержимым, метнувшегося к выходу пса.

— Угар!

Ната пронзительно закричала и кинулась на выручку собаке. Я перехватил ее порыв, выдернув из-под падающей ей на голову глыбы бетона, а затем рывком отправил к лазу.

— Прочь!

— Дар! Собака!

Ната протягивала руки к несчастному псу — а там уже творилось что-то ужасное. Стены стали покрываться жуткими трещинами. Тлеющие угли из очага вдруг оказались на полу, все помещение стало наполняться чадом и гарью, сжигая, и без того испорченный клубами пыли, воздух закрытого помещения.

Выкидывая вслед за девушкой все, что попалось мне под руку — топор и свои штаны, я кинулся к лазу. Вслед раздался скулеж обреченной собаки…

— Угар!

Ната рванулась обратно, но я сжал ее запястье до боли и, преодолевая сопротивление девушки, вытащил ее на поверхность. Жизнь Наты означала для меня гораздо больше, чем судьба погибающего Угара. Мы уже не могли ему ничем помочь, а, рискуя остаться внутри подвала, были бы замурованы так же, как и он. И, едва мы отбежали от входа на несколько шагов, как тяжелый валун, до сих пор, как скала, прикрывающий вход с одной из сторон, сдвинулся с места и наглухо запечатал лаз.

— Нет!

Ната рвалась их моих рук… Она кричала, плакала, обзывала меня такими словами, что я только стискивал зубы, понимая, что она не в себе сейчас…

А под ногами все дрожало и тряслось — мы с трудом сохраняли равновесие.

Это было далеко не то, что пришлось нам пережить в Тот день — но и в этом, самом сильном, за все время, после катастрофы, землетрясении, хорошего было мало. Это продолжалось довольно долго — около десяти минут.

Постепенно толчки стали ослабевать, а потом прекратились. Всюду стояла столбом поднятая ввысь пыль. Над холмом повисло облако, быстро сносимое сильным и пронзительно холодным ветром прочь. У нас стало скрипеть на зубах. Я силой усадил Нату на землю.

— Пить… — жалобно попросила девушка.

Я посмотрел в направлении ручья, из которого мы брали воду. Он был погребен под падающим песком и весь замутнен. Рассчитывать на такую воду уже не приходилось.

— Придется поискать подальше. Ручей забит грязью. Но вряд ли мы сможем сейчас найти чистую воду поблизости. Землетрясение засорило все источники.

— Угар… Он погиб?

— Не знаю, — я поджал губы. — Если жив… мы его выкопаем. Но сейчас стоит подумать о себе. Этот ветер заморозит нас к утру, на все сто процентов, и мы уже ничем не сможем помочь Угару.

Ната начала мелко-мелко дрожать — она выскочила на улицу совершенно раздетой — если не считать рубашки. Я, напротив, оказался только в штанах.

Холод, вначале не замеченный нами из-за шока, стал овладевать нашими телами…

— Мы не сможем попасть в подвал и там переждать?

— Вход завален большим камнем. Его нужно откапывать. А сейчас просто не до этого. Нам необходимо развести костер.

— У меня в кармане рубашки есть спички… я случайно положила их, когда готовила ужин.

— Случайности спасают нам жизнь. Но одних спичек мало — требуются еще и дрова.

Не в первый раз мы ночевали под открытым небом — но уже давно ни она, ни я не были так неподготовлены к подобной ночевке… Все наши теплые вещи остались внутри, под завалом. Одеяла и куртки, меховая обувь и перчатки — все находилось под многотонной массой, осевшего вниз холма. А ветер, как нарочно, усиливался, становилось все холоднее и холоднее. Ната, скукожившись и обняв колени руками, стала вздрагивать всем телом… она застывала. Смерть, которую мы избежали внизу, теперь угрожала здесь — в виде этого, не ко времени налетевшего, холода. Собственно, я ощущал себя не лучше — у меня зуб на зуб не попадал, выбивая дробь, с которой я едва мог совладать.

— Надо торопиться. Вперед! Нельзя сидеть на месте. Нужно бороться. Вперед,

Ната! Разожжем костер — продержимся до утра. А там… утро вечера мудренее.

Ната без слов поднялась — я видел, как ей плохо. Она не то что, собирать дрова — сама не могла сделать ни шагу.

— Держись. Пожалуйста держись, Ната.

Она согласно кивнула, не разжимая плотно сжатых губ. Так, как за предыдущие месяцы мы подобрали практически все, что могло гореть, то за дровами приходилось уходить все дальше и дальше, предпринимая довольно далекие вылазки. На всякий случай, в подвале всегда был большой запас приготовленных дров — но к ним мы не имели доступа. Найти, что ни будь, пригодное для разведения огня, мы могли только отойдя от холма на расстояние не меньше километра. Ближе было подобрано все. Ни у Наты, ни у меня не было обуви — пришлось идти босиком по промерзшей земле, сильно рискуя обрезаться об вылезшие в результате толчков острые концы ржавого железа и всяческих обломков. Жалея девушку, я, тем не менее, заставлял ее двигаться, собирать древесину. Оставаться на месте — означало замерзнуть.

Мы нашли несколько досок, какие-то ветки, вырванные из недр, даже бревно — возле него я остановился и принялся с ожесточением его рубить. Ната, вздрагивая и трясясь всем телом, пыталась разжечь огонь. Спички одна за другой гасли на ветру — она не могла даже удержать их в руках.

— Брось.

Я высмотрел вблизи покрытые мхом и землей плиты — под ними можно было хоть укрыться от ветра. Но, если земля вздрогнет еще раз — они окажутся нашей могилой… Я сплюнул, внезапно ожесточившись — Ну и что? Мы быстрее замерзнем, если что…

Ната безвольно закрыла глаза и стала опускаться на холодную землю.

— Не спи!

Она только кивнула, так и не открыв глаз. Я надрал мха, выбрал охапку посуше и отложил ее в сторону — на разведение огня, остальное бросил на землю, ей под ноги. Потом раскидал его на небольшом участке, и молча стал стягивать с Наты рубашку. Она только дернулась, но я уже уложил ткань на мох, а следом и саму девушку, животом вниз.

Ната задрожала еще сильнее — земля вовсе не была теплой, и ложиться даже на ткань, оказалось не приятным делом. Но выбирать не приходилось. Я стал с неистовством растирать, мять, и безжалостно разогревать спину девушки.

Мои ладони от грубой работы и от постоянного использования рукояти топора или древка лука стали жесткими и покрылись мозолями. Спина Наты стала розоветь, потом покраснела, и, вскоре, она стала постанывать — мои прикосновения уже жгли ей кожу. Но я все еще не прекращал своих усилий, добиваясь того, чтобы выгнать из ее тела весь холод, успевший овладеть девушкой.

Ната жалобным голосом произнесла:

— Протрешь ведь… Уже горит все!

— Терпи.

Я быстро перевернул ее на спину. Ната охнула, пытаясь приложить руки, чтобы закрыть оголившуюся грудь — но я жестко убрал их вниз, положив вдоль тела. И снова, как и на спине, я стал мять и трепать кожу девушки — может быть, не столь сильно — эту область так натирать было просто нельзя… Ната закусила губу, чтобы не кричать, но мне было не до ее прелестей.

— Мне уже тепло, — голос девушки больше не дрожал. — Честное слово, тепло!

— Хорошо. Быстро одевайся.

Я выхватил из-под нее рубашку и принялся натягивать на обнаженное тело. Но это был еще не конец… Ната с изумлением увидела, что я склонился к ее голым ногам.

— Дар! Ты…

— Не дури.

Я усмехнулся — только в такой момент мне именно этого и не хватало! Ладони принялись выполнять привычную уже работу — Ната только смущенно смотрела, как я растираю ей ноги и бедра, не прикрытые, по сути дела, ничем — на ней была лишь рубашка и тоненькая полоска нижнего белья, пригодная разве что, для стриптиза…

— Мне нравиться.

Она зарделась, словно маленькая девочка…

— Так получилось. Я всегда предпочитала носить тонги…

— Что в этом плохого? Наоборот, очень красиво!

— Дар, я не могу так…

— Я что, по-твоему, голых девок не видел? И тебя уже так растирал, если помнишь…

Она чуть слышно сказала:

— И видел…

Словно не расслышав, я оставил ее сидеть в том же положении и, забрав спички, стал пытаться разжечь костер. Ната, вначале несколько ошеломленная, поднялась и взяла коробку у меня из рук.

— Дай мне.

На этот раз, у нее все получилось с первой попытки. Ната положила под щепки кусочки мха и прикрыла дрожащее пламя своей рубашкой. Язычки огня быстро съели мох, взялись за тоненькие щепки и ветки — и вскоре весело стали трещать подготовленными мной дровами. Только сейчас я почувствовал, как промерз сам, и присел возле костра, отогреваясь от пронизавшей все тело стужи. Тепло заполнило нашу нору — мы расположили костер так, чтобы дым не выедал глаза и уходил наружу. Снаружи продолжал дуть ветер — но мы его уже не боялись — дров должно было хватить надолго.

Ната, улыбаясь, дотронулась до моего плеча.

— Вот, возьми.

Она протянула мне мой нож.

— Откуда?

— Ухватила, когда все рушилось. А потом забыла на земле — от холода.

Спасибо тебе…

— Не за что.

— Ты так здорово умеешь все делать… женщины, наверное, млели в твоих руках?

Я отмолчался — не та ситуация, чтобы обсуждать подобные темы.

— Это потому, что ты был спасателем?

— Да. Научился, кое-чему.

— Выходит, ты не просто так прогуливался по провалу, когда повстречал меня? Явно знал, что твое умение может пригодиться!

Ната словно посмеивалась — но я видел, что за этой маской она пытается скрыть свой страх.

— Какой из меня спасатель? Давно уже позабыл, когда им работал.

Так… навыки кое какие остались.

— А что мы будем делать потом? Когда дрова закончатся?

— Принесем другие. Я нарубил достаточно — до утра хватит. А не хватит — то бревно ждет на месте.

Ната посмотрела наружу.

— Холодно… Даже выходить не хочется.

— Не выходи. Я сам все принесу.

Так, перебрасываясь незначительными фразами, мы провели около пяти часов — стало светать. Ната, уставшая от бессонной ночи, притулилась к моему плечу. Я осторожно стал приподниматься — дрова заканчивались, и нужно было принести еще охапку. А холодный ветер все ни как не унимался…

— Ты куда собралась?

— С тобой. Ты ведь хочешь идти за дровами!

— Я один. Ты плохо переносишь холод, а там, на открытом месте, ты моментально промерзнешь. И мне опять придется тебя растирать!

Ната мягко улыбнулась, в ее глазах мелькнули смешливые огоньки.

— Может быть, мне понравилось…

Я подумал — ее ответ можно истолковать довольно двусмысленно… У меня, несмотря на все случившееся, возникло напряжение в той части тела, которое все мужчины мира предпочитают беречь пуще всего на свете…

— Мне тоже. Но рисковать не стоит. Хоть сейчас и утро — но опасное время еще не прошло. В это время выходят на охоту практически все хищники. То, что их не было до сих пор — еще ничего не значит!

— Тем более! И у тебя нет оружия!

— А если ты пойдешь со мной — оно появится?

Она вздохнула:

— Оставишь, да? А пока ты будешь собирать эти поленья — они придут стаей и разорвут тебя на маленькие кусочки. И тогда я несчастная, голодная и холодная, замерзающая в одиночестве, брошенная на произвол судьбы жестоким, взрослым дядькой, забьюсь вон под тот пригорок и там закрою глаза — учти, все в слезах! — и умру… Но не сразу — буду скулить и ныть от холода, вот так!

Я шлепнул ее по мягкому месту.

— Подымайся. Шут с тобой — пошли вместе. Но учти — снова застынешь — не помилую. Буду тебя греть, предварительно раздев догола, так что кожа слезать начнет!

— Раздень. Может, я этого и хочу…

Я отвел глаза — смеялась ли она в этот раз? Ната ждала ответа, и я глухо произнес:

— Возьми хоть этот дрын, мало ли…

От укрытия до брошенного бревна было около пятидесяти шагов. Как только мы подошли к месту — ветер, словно по волшебству, прекратил нам досаждать и сразу все стихло… В полной тишине удары топора по мерзлой древесине звучали, как удар молота по наковальне.

— Плохо, что пилы нет. Тогда бы я тебе помогла.

— Да? А что, ты и пилить умеешь?

— Умею. Не только языком — если ты это имел в виду. Папа учил, когда мы выезжали на дачу. Он, вообще, был мастером на все руки.

— Ната… Ты так часто вспоминаешь о нем. Если бы он тебя забрал, все могло быть в твоей жизни иначе? Тебе было лучше с ним, чем с мамой?

— Нет. Я плохой ребенок — больше эгоист, чем ты думаешь. Вспоминала о нем, когда мне что ни будь было нужно, а так, вела себя, как все дети, наверное… Да у нас и не принято было виснуть на шее у родителей. Хотя, мне так иногда этого хотелось… Но мама это пресекала — телячьи нежности.

Правда, с братом она была иной…

При упоминании о брате у нее слегка скривилось лицо. Но Ната быстро справилась с собой и вновь заговорила прежним, почти равнодушным тоном…

— Я праздники очень любила — Новый год. Столько всего! Сугробы, елка, игрушки! Мороз такой — вкусный! Папа вешал подарки — это когда я совсем маленькая была. Мешочек с конфетами, или куклу.

— Ты и в куклы играла?

— Дар, ну ты сам как ребенок, право… Неужели я так взросло выгляжу? Ты словно забыл, что я тоже была девочкой… хоть немного. Нет. Я в куклы не играла. Предпочитала с мальчишками — в машинки или солдатики. А когда научилась читать — книги мне заменили все: и игрушки, и друзей… Это плохо, да?

— Когда нет друзей? Плохо… Делиться прочитанным не с кем.

— Где их возьмешь? А у тебя они были? Я глухо ответил:

— Были… Давно. А потом появилась жена. Самый мой преданный и самый верный друг. Она всегда была готова встать за меня горой — даже если я был не прав. И никогда меня не предавала.

— Да?

Тон, с которым она это произнесла, мне не понравился…

— Ты так в ней уверен… — она продолжила после некоторой паузы, заметив, что я не спешу отвечать. — Поэтому и уезжал все время подальше?

— Не намекай, Ната, на то, чего ты не можешь знать. Я не сбегал от семьи — я просто пытался ее обеспечить.

— И какая это, в таком случае, семья? Ты — тут, она с ребенком — там!

Видела я таких…

— Каких?

Ната опустила голову, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Разных… Их жены оставались далеко. А они, зарабатывая деньги, заодно искали себе развлечений…

Я пожал плечами.

— Это меня не касается.

— Я бы не отпустила! Не понимаю я таких жен!

— Твой папа вас обеспечивал? Вроде, помниться, ты говорила, что до того, как он ушел — вы жили неплохо. А если бы нет? Двое детей, жена — и все встречают его дома с голодными глазами! Как ты думаешь — он уехал на заработки, если бы не имел денег, что бы вас прокормить?

Она замкнулась — плечи девушки предательски вздрагивали, и я, оставив топор в бревне, подошел к ней.

— Ната?

— Они умерли, Дар. Все. И папа, и мама… и он, тоже.

Я понял, что она говорила о брате, который вверг ее в пучину грязи и несчастий, оборвав ее короткое детство… Даже после этого она сохранила в себе силы не говорить о нем плохо — так, как не говорят о мертвых.

— Ты и его… Жалеешь?

— Да, — просто ответила Ната. — Я, наверное, слишком… нет, не стоит.

Конечно, ты прав. Он того не стоит. Но я не умею приговаривать людей к смерти.

— И мне не приходилось. Но его — убил бы голыми руками!

Ната грустно произнесла:

— Не надо так… Я не хочу видеть, как ты поднимаешь… как ты можешь поднять руку на человека. Что-то измениться тогда между нами.

Я обнял ее, и мы молча стояли, перестав вдруг говорить о прошлом. Стоило ли оно этого? Все ушло… сгорело в страшном вселенском огне, провалилось в бездну чудовищных пропастей, легло под тяжелые пласты исковерканной земли.

Это было совсем недавно… а, казалось, что в другой жизни.

— Пойдем.

Я вздохнул и опустил руки. Потом вернулся к стволу и стал добивать его мерными ударами, а затем, положив топор, принялся ножом настругивать мелкие щепки. Костер мог уже потухнуть, и теперь они опять могли понадобиться, чтобы его разжечь. Ната, тем временем, стала собирать валявшиеся поблизости куски древесины — землетрясение выкинуло их из земли, в который раз перевернув все вверх тормашками. Она отходила от меня все дальше и дальше, а я, поглощенный борьбой со стволом, не обращал на это внимания. Когда я обернулся, удивленный, что не слышу звука ее шагов, то увидел — Ната находится от меня, по крайней мере, метров за пятьдесят.

Мне, почему-то, это не понравилось… Хоть, после столкновения с кошкой, никаких серьезных зверей в городе мы не видели, это еще не означало, что их вообще не может быть. На такой большой территории могло водиться что угодно.

— Ната!

Я сложил ладони рупором и повторил:

— Ната! Вернись сюда!

— Сейчас! Здесь столько дров… Лучше иди ты ко мне — поможешь мне дотащить!

Я вполголоса ругнулся, но решил не спорить — в конце концов, мы сюда за этим и пришли. Собрав то, что удалось настругать — не бросать же добро? — я направился к девушке. Мое внимание отвлек железный штырь, выброшенный тряской из недр — он еще не полностью поржавел и мог сгодиться как лом — нам еще предстояло как-то отодвинуть валун, закрывший вход в подвал. Я принялся его дергать… Через несколько секунд мои руки покрылись испариной, а по телу, холодной — но не от ветра! — волной пронеслось предупреждение… И тотчас раздался крик Наты, в котором перемешался жуткий испуг и отчаяние.

— Дар! Дар!!!

Я рывком ухватил с земли топор, уже догадываясь, что-то, чего я так опасался, действительно случилось…

Громадными скачками, наискось, через покатую ложбину, появившуюся в результате ночных толчков, мчалось страшное, покрытое свалявшейся шерстью и комьями присохшей грязи, существо. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, кто это может быть… Чудовищный Бурокрыс, оскалив свои выступающие резцы, несся на Нату, сокращая разделяющее их расстояние с каждым скачком на пару метров.

Даже отсюда было заметно, насколько он огромен! Величина монстра была с хорошего быка. Только этот «бык» был покрыт шерстью и имел кривые, массивные лапы с длинными, загнутыми когтями, способными разорвать любого из нас нас! И, мой топор, против него — слишком слабое оружие… А зверь, молча и уверенно, прыгал через преграды на своем пути, делая это столь же ловко, как это получалось у нашего пса. Если бы Угар мог нам помочь! Имея такие клыки и силу, он смог бы задержать зверя или, хотя бы, отвлечь его внимание на себя…

Ната больше не кричала — она оцепенело стояла, ожидая приближающееся чудовище на месте. Сейчас я бы предпочел встретиться с парочкой человекоподобных нелюдей, но не с одним, таким… Выбирать не приходилось.

А последний, преодолев заключительные метры, взревел в ярости и кинулся на.

Нату. У меня потемнело в глазах…

Девушка неожиданно пригнулась — прыжок хищника, рассчитанный на то, чтобы сбить жертву с ног, потерпел фиаско — он просто перемахнул через нее и с размаху влетел в жидкую грязь — Ната находилась возле большой лужи. Он проехался по ней брюхом и, не сдержав равновесия, ударился об какой-то камень, что на несколько мгновений вывело его из строя. А Ната, которую я уже считал погибшей, рванула с места.

— Сюда! Ко мне!

Я сделал шаг вперед — если пришло время умирать, то добраться до девушки он сможет только после того, как расправится со мной.

Зверь, раздосадованный своим промахом, развернулся и, загребая землю лапами, рванул в нашу сторону. Ната добежала до меня и встала рядом. Я закрыл ее собой — монстр уже приближался, и я видел его багровые, налитые кровью, зрачки… Я услышал, как Ната приподняла с земли какой-то предмет, возможно, обломок доски. Чудовище не стало сразу кидаться в атаку — оно видело, что нам некуда деться, и теперь даже сбавило темп, выбирая удобную позицию. Он обошел нас полукругом, наклоняя к земле голову и угрожающе рыча. Один только рев зверя мог заставить задрожать от ужаса… От него исходило сильное зловоние, с пасти стекала слюна, а глаза зверя горели безумием и жаждой убийства.

— Это тот самый!

Ната указывала на морду зверя — одна из его глазниц была повреждена в том бою. Но я и сам видел, что кошмар, от которого мы едва спаслись в степи, вновь встретил нас — и, на этот раз, мы были подготовлены к нему гораздо хуже.

— Беги!

Она не пошевелилась. Но от ее присутствия сейчас было больше вреда, чем пользы — я не мог ничего предпринять, зная, что она находится за моей спиной. Оружие имелось только у меня…

Монстр рявкнул, приподнялся на дыбы, став тем самым выше меня вдвое, и взмахнул лапой. Ната за спиной вскрикнула.

— Нет!

Как я увернулся сам, как успел оттолкнуть девушку — известно только небу… Когти просвистели над самой макушкой и, как мне показалось, даже сорвали клок волос с головы. А вслед за этим, обезумев сам от полной безысходности и предчувствия неизбежного конца, я рубанул по промахнувшейся лапе топором. Рев, который раздался вслед за этим был раза в два громче — лезвие рассекло толстую шкуру и прорубило мясо, вместе с частью кости. И сразу второй удар топора врезался в живот чудовища — я не терял времени, пользуясь возможностью нанести ему хоть какой-то вред!

Последовавший затем рык и сильнейших толчок сорвали меня с ног и отшвырнули от чудовища на несколько метров — он взмахнул второй лапой, и, на сей раз, удар достиг цели. У меня все звенело в голове — удар прошелся вскользь, не зацепив при этом жуткими когтями, но и этого было более чем достаточно, чтобы я очумело мотал головой, не понимая, где я и что происходит. Зверь сгреб девушку под себя — я увидел, как острые резцы раскрылись над недвижимо лежащей Натой! Наверное, ее спасло чудо. Бурокрыс поторопился, или его подвел искалеченный глаз, из-за которого он не мог видеть, что я смог подняться и занести над ним топор. Страха у меня не было — только бешенство и злоба, вряд ли уступающая злобе зверя.

Сильнейшим ударом я вогнал лезвие в череп чудовища и снова слетел с ног, отброшенный, при его последующем развороте в мою сторону. Он метнулся ко мне, оставив девушку лежать на земле. Теперь монстр жаждал мести, и весь его гнев и ярость были направлены только против меня! Я ждал его с одним ножом — топор так и остался торчать в башке чудовища. Он не причинил ему сильного вреда — кости черепа оказались крепче, чем я думал, либо он был слишком живуч и велик, чтобы умирать так быстро… На этот раз он не атаковал лапами, а кинулся на меня всей тушей, рассчитывая сбить с ног и затем вонзить в мое тело резцы. Инстинктивно, я отступил назад и зацепился ногами о тот самый штырь, который безуспешно пытался достать. Резцы щелкнули перед самым лицом — я падал, нелепо взмахнув руками, а зверь, устремившись за мной, все своей массой нанизывался на прут! Такого визга мы не слышали даже тогда, когда подводный змей уничтожал стаю крыс на переправе! Но он не оставил своего намерения со мной покончить — лапа монстра впечаталась в мой бок, отчего я почувствовал, что значит — сдирать кожу живьем… А затем туша Бурокрыса придавила меня, и я оказался погребен под плотной и тяжелой массой, покрытой жесткой и зловонной шкурой. Мне не хватало дыхания, он раздавливал меня своим весом… еще немного — и цель зверя была бы достигнута!

Ната, видя, что чудовище подмяло меня под себя, зверея от ненависти и забыв про страх, кинулась к топору — он выпал и окровавленный валялся неподалеку от ее ног. Сила девушки не могла равняться моей, но ее хватило, чтобы заставить монстра приподняться после удара. Ната метила в висок, но топор только отсек ухо зверю. Он жутко зарычал и повернулся к тому противнику, которого он уже считал мертвым. Монстр вновь приподнялся на задние лапы, что дало мне возможность сделать вздох… и увидеть, как занесенные над Натой лапы сейчас превратят тело девушки в груду костей и разорванного мяса! Весь в крови, чувствуя сильнейшую боль в голове и всем теле, я вскочил на ноги, оказавшись вплотную к брюху зверя. Что произошло быстрее — бурокрыс, заметивший перед собой врага и стремительно опускающий на него страшные когти, или я, с диким криком ухвативший его за шерсть и взбирающийся по ней к оскаленной морде… Нож, направленный моей рукой пробил второй глаз монстра и погрузился в голову до рукояти. А потом все стало погружаться во тьму, в которой последнее, что я услышал, был отчаянный крик девушки:

— Не-ет!

… Что-то темное, закрывающее собой весь свет, стало стремительно сковывать глаза, заполняя их густым алым туманом. Все завертелось разноцветными кругами и взорвалось, разрывающей голову, болью.

— Ммм…

Ната, пытаясь оттащить меня от туши поверженного бурокрыса, слишком сильно рванула за руку, и, вследствие этого, я ударился головой о камень и снова застонал.

— Мм… Нне. надо..

— Дар! Хороший мой! Милый! Родной! Не уходи! Пожалуйста! Не уходи!!

Она заглядывала мне в лицо, выискивая хоть малейшие проблески разума в почти потухших зрачках. С лица девушки на меня капали крупные, горячие слезы… Ната упала на колени и вновь закричала:

— Дар! Не умирай! Не надо! Не оставляй меня, Дар!!!

— Ты что… так орешь?

Мне казалось, что я произнес это очень громко… Но Ната, оборвавшись в стенаниях, буквально застыла передо мной, пытаясь понять — не почудилось ли ей это? А потом, видя, что я с трудом разлепил ресницы, кинулась мне на грудь.

— Живой!

— Вроде… Только не дави так… а то точно, кончусь.

Она сразу приподнялась и, вытирая рукой слезы, радостно улыбнулась:

— Как я и испугалась!

Я промолчал. Дурнота, на минуту отступившая, вернулась вновь…

— Тебе плохо?

— Да не кричи ты так… Пить хочу. Принеси воды.

— Сейчас! У нас есть вода! Я сейчас!

Она мигом подхватилась, и через минуту я почувствовал на губах холодную влагу. Ната положила мою голову на свои колени, чтобы мне было удобнее глотать. После воды мне стало немного лучше — я снова открыл глаза.

— Я убил его…

Ната утвердительно закивала. Но мне не требовалось подтверждения — я сказал это, скорее, для себя самого. То, что Ната здесь, рядом, говорило о том, что смертельная схватка выиграна… Я попробовал пошевелить пальцами на руках и ногах. Все движения отдавались сильной болью, но я с удовлетворением заметил, что конечности меня слушаются. Это уже было неплохо — зверь не переломал мне кости. Лишь бы не подхватить заразы, которой много могло скопиться на его кривых когтях.

— Холодно…

Ната часто-часто заморгала.

— Костер потух… Ни единого уголька не осталось. Я смотрела.

— А спички?

— Я их выронила… в луже. Все в грязи — их не найти.

Боль накатывала приступами, оставляя, тем не менее, голову ясной, как никогда.

— А ты… Что с тобой?

Ната, действительно, вся тряслась.

— Он тебя задел?

— Нет. Но… Уже почти вечер, Дар. Ты пролежал целый день. И, почти не дышал. А я сидела рядом.

— Целый день!? Ты вся застыла!

Она кивнула.

— А ты весь в крови…

— Знаю… Пусть. Потом… дома, вымоемся.

— Дома?

Я вздохнул — в пылу сражения, как-то выпало из памяти то событие, которое заставило нас искать ночлег.

— Откопаем…

Ната посмотрела на меня с сомнением — я догадался, что она начинает считать, что у меня бред.

— Да не дрожи ты так. В порядке я… почти.

Она недоверчиво округлила глаза. Я облизал ставшие опять сухими губы.

— Значит, огня нет… Дай руку.

Ната помогла мне приподняться. И сразу, от задетого чудовищем бока, боль стремительно заполнила меня без остатка…

— Дар!

— Да не кричи ты… Так. Идти я, точно, не в состоянии…

Я повернул голову набок — это тоже отозвалось приступом тошноты, но зато я смог увидеть небольшой холм, совсем рядом с нами.

— А это… что? Тьфу…

Я догадался только по вони, которая исходила от туши. Это был Бурокрыс. В черепе зверя, в глазнице, так и остался мой нож. Кроме того, из живота у него торчал штырь, сыгравшись роль рогатины — скорее всего, именно он и послужил причиной смерти монстра. Рядом валялся топор — при падении, зверь обломал его рукоять. Ната проследила за моим заинтересованный взглядом, истолковав его по-своему.

— Вы вместе упали… Он еще дергался — я перерезала ему глотку.

— Ты? Чем?

— Ножом, — Ната устало повернулась. — Вытащила его из глаза и перерезала.

А потом опять воткнула.

Я попытался ей улыбнуться — гримаса исказила мое лицо.

— Лучше ложись! На тебе места живого нет!

— Лежу. Ната, мы замерзнем.

Она горестно вскинула руки.

— Но я не знаю…

— Способ есть… тебе вряд ли понравиться.

— Какой?

Я повернулся к чудовищу и мотнул головой.

— Вот он.

Она перевела взгляд на зверя, потом на меня, потом опять на монстра, и, в сердцах, воскликнула:

— Ничего не понимаю… Ты что, хочешь снять с него шкуру и укрыться ею? Но я его даже перевернуть не смогу!

— Не надо переворачивать… Снимать шкуру — не надо. Я же сказал тебе — этот способ тебе не понравиться. Но иного у нас нет. Ветер опять усиливается…

Ветер снова налетал, неся с собой обжигающий, просто таки, ледяной холод.

Как она, вообще, смогла столько времени выдержать, сидя возле меня почти голой…

— Но что нужно делать? Скажи мне — я все исполню!

— Вытащи нож. Сядь возле него… и режь шкуру. Вдоль. От глотки к лапам.

Ната, стиснув зубы, молча стала делала то, что я велел. Вонь, до сих пор, как-то переносившаяся нами, стала намного сильнее — она вспорола брюхо чудовища!

— Ой… Какая гадость!

Она отпрянула назад, стараясь не видеть вываливающихся из туши внутренностей. Смрад стал просто отвратительным…

— У него несварение было… по-моему.

Я попытался улыбнуться, но девушка сейчас не воспринимала никакого юмора.

— Так. Пока, все как надо. Теперь возьми что ни будь… и отпихни все это подальше. В грязь, хотя бы. Хорошо. Возьми две палки — сантиметров по семьдесят. Нет, не такую — поменьше. Вот, сгодиться. Вставь одну между краями шкуры. И вторую — тоже.

Ната морщилась, но старательно исполняла все, что я ей говорил.

— Как руки? Согрелись? Правильно — так и должно быть… Теперь помоги мне подползти поближе — и сама нагнись.

— Что?!

— Мы можем туда забраться и захлопнуть шкуру, выбив палки ногами. В утробе зверя мы будем в безопасности и тепле — до самого утра.

Ната отпрянула с нервным смехом:

— Нет! Не полезу! В эту мерзость? Ни за что!

Я приподнялся на руках и глухо сказал:

— Я не смогу сам. Помоги…

Запнувшись на полуслове, Ната подскочила ко мне, подсунула мне свои руки под мышки, и, согнувшись, присела возле бурой шкуры поверженного зверя.

— Не полезу!

— Замерзнешь. Внутри туши тепло будет сохраняться долго. Потому у тебя и согрелись руки. Если бы это был овцебык — мы могли бы выпить его крови и сейчас чувствовали себя, совсем хорошо.

— Что?!

— Я не предлагаю тебе пить — его кровь. Просунь руку. Тепло?

Ната предательски заморгала ресницами.

— Не могу…

— А жить хочешь? От меня, толку мало… До подвала далеко, да и нет смысла туда торопиться — внутрь еще нужно попасть. Это шанс, Ната.

— Я не могу, Дар.

— Хорошо. Я — первый. Но ты — следом. Если ты останешься — мы погибнем оба. Ты замерзнешь… а я, сам, добраться до подвала не смогу. И откопать вход — тем более. Зато, кое — кто будет сидеть вот здесь, возле этой громадной крысы, с брезгливым выражением на застывающем лице…

— Я не…

Воспользовавшись тем, что она на секунду отвлеклась, я схватил ее за руку и втащил за собой. Ногой выбил палку — теперь, чтобы вылезти, пришлось бы потрудиться. Запах внутри был омерзительным — так, наверное, пахло в гниющей куче мусора, на городских свалках.

— Меня сейчас вырвет…

— Пусть. Закрой глаза и лицо своей рубашкой. Дыши через нее — так будет легче.

— А ты?

— И я тоже…

Ната подчинилась. Я был прижат ею к ребрам монстра и не имел возможности пошевелиться. Боль в голове, утихшая на время, снова напомнила о себе…

— Исполни мою просьбу… Подсчитай, сколько времени продержится Угар на том мясе, что еще осталось в подвале.

— Думаешь, он жив?

— Надеюсь. Он лаял, когда мы покидали подвал. Если там больше ничего не упало — он мог остаться невредим.

Ната всхлипнула.

— Не могу представить… что его больше нет.

— А ты не представляй. Пока мы не увидим труп, не торопись его хоронить.

Давай, напряги память…

Ната умолкла, подсчитывая в уме несложную задачу, а я, добившись того, что отвлек ее на какое-то время от этого запаха, с облегчением прикрыл глаза.

Любое движение и умственная работа доставляли мне сильную усталость. От вони или от новых приступов боли стало мутить — я чувствовал, что скоро начнутся рвотные спазмы.

Как я и ожидал, мы очень скоро согрелись. Этот способ я вычитал в записках одного полярного путешественника, которому пришлось так коротать время, после того, как он убил белого медведя. Правда, тот вряд ли испытывал такие муки от невозможного запаха… Но и мне не могло прийти в голову, когда я читал, что жизнь заставит меня это вспомнить.

— Ты мог погибнуть!

— А? Что?

У меня все гудело, и слов Наты я не расслышал, хотя мы были плотно прижаты друг к другу.

— Ты ведь мог убежать… Пока он был занят мной.

— Аа… Да, наверное.

Меня тошнило, и я не хотел ничего говорить. Ната вдруг стала вздрагивать всем телом, как тогда, когда у нее начинался приступ.

— Ты мог меня бросить! Мог! Ведь ты был без оружия! А ты, с топором — на него! Зачем?

— Дурочка…

Я подсунул под нее руку — оставаться, в скрюченном положении, было уже невмоготу. Ната, перестав вздрагивать, крепко ухватила мою вторую руку и положила себе на бедро.

— Прижмись ко мне. Сильнее. Еще сильнее! Пусть ты будешь рядом!

Она совсем теряла голову от пережитого ужаса… Ната опустила мою руку себе между ног и зашептала:

— Я больше не боюсь, Дар. Ничего не боюсь!

Я не отвечал. Нахлынувшая внезапно темнота залила все — я ощущал ее внутри себя. И, в этой темноте, мне уже ничего не хотелось ни слышать, ни видеть, ни чувствовать…

— Дар!

… Я вновь и вновь пытался ударить его топором. Зверь уворачивался и скалил желтые резцы — Не достанешь, не достанешь! Потом голова его раздвоилась, и из нее стали сыпаться мерзкие черви, скользкие и длинные, расползаясь в разные стороны…

— Ох…

— Проснулся? Наконец-то! Я боялась тебя сама будить!

Ната сидела передо мной. В брюхе Бурокрыса оставался я один, да и то, лишь наполовину. Моя голова покоилась на коленях девушки, под нее она подложила свою единственную защиту — полностью окровавленную рубашку. Больше на ней ничего не оставалось, если не принимать во внимание узкой полоски плавочек, едва скрывающих интимные места. Похоже, я выглядел не лучше — она с жалостью смотрела на меня, явно не зная, что дальше делать.

— Ты давно проснулась?

— Не очень… Я от вони совсем голову потеряла. Но ты правильно сделал, что втащил меня вовнутрь. Только, в следующий раз, я лучше замерзну!

— Так правильно или нет?

Она с брезгливостью повела плечами:

— Не напоминай мне об этом… А то меня наизнанку вывернет!

— Это меня сейчас вывернет…

Я уронил голову прямо на край жесткой шкуры. Ната, всплеснув руками, принялась вытаскивать меня наружу.

— Ты зачем? — я уже слабо понимал, что она собирается сделать.

— А ты решил остаться в ней навсегда? Нам нужно возвращаться в подвал… к подвалу и попробовать попасть туда, к Угару! Там есть лекарства и бинты, спирт, мази… Я там смогу тебя вылечить!

— Спирта, по-моему, больше нет. Проверял как-то. Коньяк — да. И все такое…

— Ты еще шутишь? Значит, будешь жить!

— Да я пока умирать и не собираюсь…

Я, сквозь боль, усмехнулся — Ната полностью справилась с собой, и теперь можно было не опасаться, что она начнет паниковать.

— Сил хватит?

— Сил?

— Да. Я ведь, нетранспортабельный. Сам не передвигаюсь.

— Ты уверен?

— Да уж, точнее некуда… Я попробовал пошевелить ногами — резкая боль отозвалась во всем теле.

— Не приведи небо, если он мне кости сломал…

Ната, услышав мои слова, принялась меня ощупывать.

— Ох!

— Потерпи, родной мой…

Я на некоторое время потерял способность сопротивляться — не ослышался ли я?

— Ты… Что-то сказала? Она, смахнув вдруг выступившие на глазах слезинки, счастливо улыбнулась и, наклонившись к моему уху, четко повторила:

— Ты — мой. Родной. Самый родной, на свете. Дар… судьба моя.

Я потрясенный молчал, не зная, что сказать ей сейчас… Ната выпрямилась и уже другим, более твердым тоном, произнесла:

— Ты ведь крепкий. Ты выдержишь, пока я тебя дотащу до дома?

— Выдержу. Мне хотелось добавить, что после таких слов, я выдержу все, что угодно — но смолчал, решив, что не стоит пользоваться своим положением и, возможно, слабостью девушки. И все-таки, даже ощущая, как по телу ноющими приступами расползается боль, я еще раз повторил — про себя — и улыбнулся тем словам, что она произнесла…

— Ты что? Смеешься?

— Нет. Откуда ты так хорошо знаешь, как нужно осматривать повреждения на теле человека?

— Все оттуда… — Ната перестала улыбаться, и на ее губах появилась складка… — Девчонки приходили после работы в синяках. Иногда — помогали раненым.

— Каким раненым?

Ната свела брови на переносице.

— Тебе это надо? Браткам…

У нее резко испортилось настроение, а я сам себя горько укорял, что стал задавать глупые вопросы.

— Давай выбираться отсюда.

— Давай.

Кое-как, поддаваясь напору ее рук, я полностью выполз из брюха монстра. За ночь земля побурела — вся кровь впиталась в нее, оставив только грязные разводы.

— Я оттащу тебя в сторону, а сама стяну с него шкуру.

— Сама?

— Сама. Ветра больше нет. Заметил, что стало тепло? Даже все лужи, которые ночью замерзли, растаяли. Еще немного и от него станет так нести, что сюда, на запах, сбегутся все падальщики города.

— Удивительно, что их не было до сих пор.

Ната молча указала мне рукой на соседние холмы.

— Уверен? Посмотри…

Я перевел глаза на развалины. Кое-где, быстрыми силуэтами, среди камней шныряли какие-то мелкие зверьки. Возможно те самые, кого так старательно истреблял наш пес.

— За ними придут и побольше.

— Я знаю, — просто ответила Ната. — Потому и тороплюсь.

Она жестоко и с ненавистью посмотрела на тушу монстра.

— Справишься?

— Придется. Мне не нужна вся шкура — только часть. Чтобы я могла тебя на ней тащить.

Я смотрел, как она орудует ножом, и постепенно ее фигурка стала расплываться в моих глазах…

— Ложись.

— Ты уже?

— Ты впал в бессознательное состояние и не заметил, как я закончила.

— Отдохни…

Она стерла пот с лица и устало заметила:

— Нет времени. К тому же, я успела немного посидеть, пока ты спал.

Ната перетащила меня на шкуру, впряглась в нее, и я сразу почувствовал на себе все неровности и кочки тропы, по которой ей приходилось меня волочить к подвалу. Особо сильный удар по затылку выключил меня от восприятия реальности…

Я очнулся оттого, что лопатками ощутил холод — я сполз со шкуры на землю и теперь лежал возле нее, а Ната, шмыгая носом и вытирая слезы, смотрела на свои ладони…

— Постой…

Она с радостью кинулась ко мне.

— Ой! Как ты оказался на земле? Как себя чувствуешь?

— Цыпленок «табака». Разве, что, не поджарен. Но ты особо не радуйся — жить буду и еще надоем тебе изрядно!

Она наклонилась.

— Попробуй только обмани! Надоест он… Я очень этого хочу!

Я попробовал улыбнуться, но лицо исказила гримаса боли.

— Больно?

— Терпимо… Где мы?

— До нашего холма еще метров пятьсот. А я ладони стерла о шкуру. Ничего толком сделать не могу…

— А другие пятьсот, я что, по воздуху пролетел? Не можешь… Помоги мне подняться лучше.

Ната подставила свое плечо и я, опираясь на девушку, встал на ноги. Голова слегка кружилась, но в целом я чувствовал себя сносно. Ната тащила меня очень долго, почти полночи. Для ее силенок и моего веса — это был подвиг.

Я молча приблизил ее к себе и поцеловал в губы. Ната всхлипнула.

— Почему так? Все неправильно…

— Что неправильно?

— Ты все мог… пока был здоров. А я — нет. А теперь…

— Теперь?

Ната отвела глаза. Я покачнулся — она сразу ухватила меня руками за штаны, помогая удерживать равновесие.

— Ничего. Отойду… дней через пять.

— У тебя сотрясение. И бок весь синий. Даже через запекшуюся кровь видно.

— Кровь, чья?

Она отрицательно повела глазами.

— Нет, только ссадины. Под когти ты не попал. Но, может быть, сломаны ребра. Одно или два.

— Плохо. Нам это ни к чему.

Ната с тревогой спросила:

— Ты сможешь идти?

— Хотелось бы и дальше оставаться в лежачем положении. Но ведь одна маленькая девочка не вытащит взрослого дядьку и умрет — вся в соплях, слезах и скулеже. Я ничего не перепутал?

Ната не ответила. Она отвернулась и старательно прятала от меня свое лицо.

— Ты что, обиделась?

Девушка тряслась от смеха — больше нервного, чем настоящего. Но и это было лучше, чем неверие в свои силы.

— Ну все, успокаивайся. Давай топать дальше. Только плечо свое подставляй.

— я костыли потом выстругаю. Нож где?

Ната без слов протянула мне клинок.

— А топор я оставила на месте. Забыла.

— Потом вернемся — заберем. Нас никто не преследует?

Она встревожено оглянулась.

— Вроде нет. А могут?

— Обязательно. Хищник уже давно мертв — самое время сбежаться всем пожирателям трупов. Серых крыс, мы с тобой еще здесь не видели, но ведь и эта тварь, появилась совершенно неожиданно? Какое-то время, они будут заняты тушей, а потом могут отправится по нашим следам. Так, во всяком случае, все звери и поступают.

Ната решительно шагнула вперед.

— Идем. Второго боя тебе не выдержать. И нечем.

— Пожалуй.

— А я — не справлюсь даже с обычной крысой, не то, что такой, из новых…

— Справишься. Ты все сможешь. Сил своих не знаешь — как и я их не знал.

— Ты? Не знал?

Я вздохнул.

— Ната, я до катастрофы и котенка убить бы не смог. Просто так, конечно… Ситуация заставит. Единственный раз, когда на меня неожиданно выскочила и налетела псина, в переулке, и мне некуда было деваться, я размозжил ей башку об бордюр тротуара. Но я и не думал, что когда ни будь, выйду с топором на гораздо более крупную собаку, как это получилось с матерью щенка.

Стоя на ногах, я стал чувствовать себя намного лучше — постоянная тошнота и слабость отступили. Но в глазах, словно прокатывались наплывами полосы различного цвета. Ната, посматривающая на меня, заметила:

— Лежать будешь не меньше недели.

— Ты что? Медицинский заканчивала?

— Симптомы знакомые… и не спрашивай больше об этом. Ты не первый, кого мне приходилось таскать на себе и выхаживать. Достаточно?

— Один вопрос. Это было по принуждению?

Она долго молчала. Наконец, когда я уже решил, что Ната ничего не станет отвечать, она глухо произнесла:

— Дар, я все тебе рассказала. Я ненавижу свое прошлое и не хочу его вспоминать. Но приходится… как сейчас. Больше не спрашивай — пожалуйста!

Мы, спотыкаясь и ковыляя, через два часа, подошли к холму. Уже на подходе до нас донесся приглушенный лай.

— Он живой!

Ната радостно вскинулась. Я оперся на ее плечо.

— Слышу. Не услышишь тут, как же. На один его вой, скоро все крысы соберутся, какие только есть в округе.

Я беззлобно ругался, скорее из желания что-то говорить, чем с досады. Пес был жив! Беглый осмотр холма показал, что он, практически остался в том же состоянии, что и был. Кое-где, вылезли балки и острые грани присыпанных раньше плит — а в целом, все осталось, по-прежнему. Но вход в лаз был закрыт — тем самым валуном. Угар, будто поняв, а может быть услышав, что мы рядом, стал лаять еще громче, выражая свое желание поскорее выбраться наружу.

— Угар!

Ната кинулась к подвалу, потом ко мне, опять к подвалу, и, в нерешительности, остановилась на месте. Я махнул рукой.

— Иди. Сама только, поосторожнее…

Она бросилась к входу и стала раскидывать от него куски земли, спрессованной глины, камни и остатки чего-то, что уже нельзя было разобрать. Под руки ей попалась даже изломанная детская коляска… земля творила с нами страшные шутки. Она работала — ей вторил из подвала Угар.

Он уже точно разобрался, кто пытается докопаться до лаза, и теперь всячески старался показать, что он жив, что он ждет и надеется! Ната, не замечая никого и ничего, продолжала расчищать вход. Я, прислонившись к вкопанному столбу — нашей мишени — так и стоял, дожидаясь завершения ее трудов. Устав, я опустился на землю. Голова стала болеть с новой силой…

— Дар! Ты что? Что с тобой?

Ната испуганно нависла надо мной. Я посмотрел на нее мутными глазами, понимая, что к горлу подступает сильнейший комок…

— Дар!

— Кайф ловлю… — прошептал я, опираясь руками о землю, и ощущая, что меня начинает выворачивать наизнанку. Так и случилось. Рвотные массы хлынули из горла фонтаном. Сразу стало противно и горько. Ната хлопотала возле меня, пытаясь, что-то сделать, но я лишь отталкивал ее, содрогаясь от новых спазмов и не желая, что бы она видела, что со мной творится. А звуковым сопровождением всему служил скулеж и вой нашего пса — он услышал, что работы прекратились, и возобновил свой лай с новой силой. У Наты слезы брызнули из глаз — она упала на колени и громко закричала:

— Дар! Не умирай! Не оставляй меня! Родной мой! Единственный!

— Да успокойся ты… — я с трудом приподнял голову. — Причитаешь, как над покойником.

Сил держать голову не было, и я, как был, упал лицом прямо в лужу желто-зеленой блевотины. Ната еще громче зарыдала, заглушая даже пса.

— Да уймись ты… Поболеть, и то не даешь.

Новый приступ рвоты сотряс все мое тело. Как ни странно, после него мне стало значительно легче. Зрение сразу прояснилось, и я смог разглядеть девушку, стоявшую возле меня на коленях. Удар могучей лапы чудовища, если и не сорвал мне голову, то сдвинул все мозги основательно…

— Дай воды… — скорее промычал, чем сказал я. Ната поднялась и сразу вернулась.

— Пей. Ручей очистился — я набрала воду в нем.

Она подставила передо мной ладони, наполненные водой. Я склонился к ее рукам… Вода была очень холодной — это помогло мне окончательно прийти в себя.

— Что там?

— Что? — растерянно откликнулась Ната.

— Что с проходом?

— Очень узко. Плиты сдвинулись, наверное. У меня сил не хватает.

— А прокопать?

— Пробую…

— Давай-давай… Я посижу, пока.

Ната удалилась, и вскоре я услышал, как она ругает сдавившие проход плиты, и, одновременно, пытается успокоить собаку. Работала она долго — я успел еще пару раз впасть в забытье и оба раза прийти в себя — в ее отсутствие.

Из меня был плохой сторож — появись сейчас, какой ни будь, новый враг — и не кому было бы предупредить Нату об опасности. Но, и успей я его заметить.

— мое состояние не могло создать хищнику особых преград. Сломанный топор остался лежать на месте сражения, а единственный нож был занят — Ната пыталась им подрывать землю в проходе. Я очень надеялся, что разрушения, вызванные землетрясением, незначительны — иначе нам бы пришлось, откопав пса, сразу думать о том, где теперь искать себе кров… А ведь в подвале еще оставалось все, что обеспечивало наше существование до данного момента: еда, одежда и наше оружие. Второй такой удачи быть уже не могло…

А она работала. Изредка выбираясь наружу для короткого отдыха, Ната вновь устремлялась вглубь, невзирая на ободранные до крови пальцы. Угар, слегка приумолкший, опять горестно взлаивал, не давая покоя ни мне, ни Нате.

В третий раз я открыл глаза уже к вечеру. После сна я стал чувствовать себя настолько хорошо, что самостоятельно поднялся и, пошатываясь, приблизился к проходу. Ната, усталая и вымотанная до предела, тяжело дыша привалилась спиной к насыпи из земли и камней, которые выгребла из лаза — и все это, одними руками…

— Ты останешься без рук.

Она подняла на меня измученные глаза.

— Ты встал?

— Вроде… Покажи.

Она молча протянула ко мне ладони. Вся кожа была в порезах и ссадинах, на пальцах запеклась кровь.

— Плохо. Отойди.

— Но…

— Не спорь, Ната.

Я сдвинул ее в сторону. Валун, придавивший отверстие, закрывал собой все пространство — убрать его не было никакой возможности. Ната, по сути дела, прокапывала второй ход. Я прикинул — лаз составлял около десяти наших шагов. Такими темпами — работы еще не меньше, чем на неделю. И то, если по пути не попадется еще, какая ни будь, плита.

— Иди, попей воды.

Она поднялась с колен и пошатнувшись прислонилась ко мне.

— Сил нет больше…

Я взял ее за талию. Девушка была вся в пыли, по лицу и груди стекал пот.

Ее такие прекрасные, мягкие, волнистые волосы сейчас были склеены густыми комками грязи. Щеки впали. Она безвольно обмякла в моих руках, и я прижал ее к себе.

— Ну что ты… Солнышко мое. Не плачь, не надо. Я что ни будь, придумаю.

Иди ко мне…

Нам было не до стыда. Почти полностью обнаженная Ната доверчиво склонила свою головку мне на плечо, сказав чуть слышно:

— Если бы ты мог… Я так теперь жалею обо всем.

Я не стал переспрашивать — такие признания не делают сгоряча… Но обстановка и наше положение не позволяли расслабляться. Я поцеловал ее глаза и велел выйти наверх — отдохнуть на воздухе.

Попасть внутрь можно было только через лаз. Неважно, можно ли прокопать второй ход — этот оставался свободным. Иначе бы мы не слышали, как за камнем скребется Угар. Но и работа девушки была не напрасной — образовалась глубокая яма… и, если только тот валун не очень громаден, его можно было бы попытаться туда сдвинуть. Я стал углублять яму, а заодно подрывать землю под самим камнем. Вскоре ко мне присоединилась и Ната.

Дело пошло еще лучше, когда я догадался снять с себя штаны и наполнять их землей, наподобие ведра. Мы проработали еще не меньше трех часов, уже стемнело. Нами овладевала усталость. А, кроме того, мы не ели уже двое суток.

Приказав Нате отойти подальше, я встал возле глыбы и слегка надавил. Она пошатнулась, но осталась на месте. Это был огромный риск. Она могла в темноте отдавить мне ноги и заживо замуровать в этом тесном закутке. И тогда ни Ната, ни кто иной, уже ничего бы не смог сделать… Но эту ночь мы должны были провести у себя — дома. Иначе, нас ждала только смерть. Еще одной такой ночевки, мы бы уже не выдержали…

Ярость, сопоставимая разве что с той, какая овладела мною при битве с бурокрысом, заполнила меня — я напрягся изо всех сил, уперся ступнями в острые камни и стал давить… еще немного, еще чуть-чуть… Валун со скрежетом сполз в приготовленное место, открыв нам узкий проход. И сразу, из него показалась знакомая, лохматая и восторженно лающая морда. А затем и весь пес выкарабкался из отверстия и бросился на меня, сбивая с ног прямо на упавший камень…

* * *

Ната ухаживала за мной — терпеливо и довольно умело. Борьба с валуном отняла последние мои силы, а восторг пса, рвущегося на свободу, привел к еще более плачевным результатам — падая, я еще раз приложился головой о камень и на этот раз отключился надолго. Девушка, превозмогая боль в изрезанных ладонях, втащила меня вовнутрь склада. Она сумела отыскать в полной темноте уцелевшие светильники, спички и осветила помещение.

Последствия землетрясения были плачевны — но поправимы. Все стеллажи, все наше богатство, которым мы так дорожили — все оказалось на бетонном полу подвала. При падении, многие банки — из числа стеклянных — разбились, залив всю поверхность скользким месивом. Да и сам пол уже не оставался таким же ровным, каким он был до толчков. В одном месте плиты поднялись, образовав, крутую горку. Возле трещины, находящейся на месте поворота, наоборот, сильно накренились — и вся конструкция, которую я там соорудил, рухнула вниз. Зато открылись входы в еще две комнаты — достаточные, чтобы в них можно было пролезть. Ната отложила все это на потом, занявшись в первую очередь мной, а после — наведением, хоть какого ни будь, порядка. К счастью, не пострадал очаг и система вытяжки — она даже усилилась, благодаря возникшим во множестве трещинам в верхних плитах. Они удержались на месте — все-таки, этот подвал был сооружен на совесть! Сохранились и наши постели — хоть и разметанные сейчас по полу. Оружие, которое висело в изголовье, тоже не пострадало и висело на прежнем месте. Аптечка — та была только присыпана нетолстым слоем упавшей сверху земли. Так же осталась невредимой наша одежда и запасы тканей. В целом — разрушения были незначительны. Но, в самом центре нашего жилища, рухнув со свода, возвышались две массивные плиты — они перекрывали собой центр помещения, и теперь над ними образовался своеобразный купол-конус, уходящий вверх на несколько метров. Оттуда в любую минуту могла упасть груда камней и земли.

— это было самое серьезное из всего, что выяснила при разведке Ната.

На моем теле она обнаружила множество шрамов. Хоть мы и считали, что когти и резцы чудовища меня практически не задели — это оказалось не совсем так.

Просто, под слоем покрывшей меня полностью крови монстра, их не было видно. Весь мой правый бок оказался располосован словно ножом. Лишь по везению, ни один из когтей не достал до жизненно важных органов, углубившись всего на пару сантиметров. Но и этого было немало… Осталась отметина на плече — след первого удара бурокрыса. Самая тяжелая рана — повреждение головы, была не видна. Но она как раз и доставляла мне более всего хлопот. Вернее, не столько мне, сколько Нате. Она умело промыла и перевязала мне все открытые раны, но совершено не знала, что следует делать с тем, что я находился в бессознательном состоянии, бледный и с синеющими губами…

Еще парочка шрамов — совсем касательных — нашлась на ключице и на ноге.

Это были просто царапины, не имеющие серьезного значения. Больше всего.

Ната боялась заражения, и потому, несколько раз промыв все рваные края раствором марганцовки, она вколола мне несколько уколов — антибиотик и снотворное — после чего я, на короткое время пришедший в себя, опять погрузился в продолжительный сон…

Ната удивительно умело ориентировалась во всех этих названиях и препаратах.

— что объяснялось некоторыми перипетиями ее прошлого. Но я, помня реакцию девушки на расспросы, не касался более этой темы. Правда, те ранения, которые ей приходилось врачевать, должны были сильно отличаться от моих — но перевязки и уколы она научилась делать вполне профессионально.

Ей не нужно было никуда выходить — все необходимое имелось в доме.

Заготовленные заранее дрова — не напрасно мы столько времени тратили на это! Продукты, не все погибшие при падении со стеллажей. Вода — она появилась в ручье, и Нате не нужно было предпринимать дальних вылазок, чтобы наполнить ведра. Несколько раз приносил добычу Угар — он почти полностью перешел на самообеспечение, питаясь тем, что добывал на развалинах. Эти зверьки были невзрачны на вид, но удивительно жирны. Ната, долго о чем-то размышлявшая, однажды, наложила мне на раны жир, вырезав его из брюшины убитых животных. Действие его было поразительным — раны очистились от гноя, и почти сразу спал жар. Ната кормила меня с ложечки — слабость не позволяла мне даже поднять рук. Она варила крепкие бульоны — когда из консервов, а когда и из мяса зверьков, не брезгуя их видом, и заставляла меня пить его в больших количествах. В прошлое время, от подобных ранений и ушибов я бы провалялся в постели не меньше месяца, если бы выжил. Но сейчас — уход ли, действие мазей и уколов или появившаяся жизненная сила подняли меня на ноги за две недели, почти полностью убрав все последствия от столкновения с Бурокрысом. Остались только рубцы на коже — Ната, улыбаясь, говорила, что они лишь стали украшением…

Она часто сидела возле меня, занимаясь, каким ни будь, своим делом.

Уставая и собираясь спать, она больше не уходила к себе, а ложилась с краю, чтобы всегда оказаться рядом, если мне понадобится ее помощь. Тогда я высвобождал руку из-под одеяла и гладил ее по волосам. Пока сильна была болезнь и слабость — мысли о близости не посещали меня. Теперь же… ее присутствие вновь не давало мне покоя.

В первый же день, как я выбрался на поверхность, после долгого перерыва, я попросил Нату принести лук и стрелы. На удивление, пущенная мною стрела попала в мишень, хотя руки еще немного тряслись и после первого же выстрела я почувствовал усталость, но это уже были мелочи. Главное — я по-прежнему мог попасть в цель с расстояния в пятьдесят шагов. Это означало, что мое выздоровление идет полным ходом, и вскоре я смогу участвовать во всех наших общих делах. Ната стояла рядом и радовалась как ребенок, прыгая и хлопая в ладоши. Я смотрел на нее, на ее детскую непосредственность, которой она выражает свою радость, и был счастлив, ловя себя на мысли, что очень привязался к этой взрослой девочке — маленькой женщине. И… именно как о женщине я думал о ней постоянно…

Совместными усилиями мы привели в порядок наше жилище. Стеллаже поставили, банки рассортировали, одновременно выкинув все разбившиеся в яму возле холма. Как позже оказалось — зря… Плиты, упавшие сверху, кое-как выровняли. А в итоге вообще поменяли свою спальню на иное помещение, чтобы не оказаться под образовавшимся куполом еще раз. Забутовать его нам было нечем, да и с такой сложной работой нам пришлось бы провозиться не один день. Землетрясение несколько преобразило местность — что-то рухнуло окончательно, что-то, наоборот, вылезло из многодневного нахождения под землей и пеплом. Мы удивленно смотрели, как из земли показался остов давно сгоревшего троллейбуса — он напоминал скелет доисторического динозавра, пробитый во многих местах сквозными дырами и покрытый ржавчиной… Упал шест, стоявший на вершине холма и служивший ориентиром, но в нем больше и не было нужды. Мы так хорошо знали город, что могли отыскать дорогу практически в любом направлении. Появились новые ручейки и провалы — их приходилось обходить стороной, не зная, что может таиться под внешне крепким краем земли, возле трещины. Жизнь вновь налаживалась. И, все же, оставалась прежняя проблема, решение которой уже не могло откладываться надолго — я чувствовал это по взглядам самой девушки…

— Дар, принеси, пожалуйста, воды. Я хочу искупаться. И тебе не помешает, тоже…

— Ты же вчера мылась?

— Ну и что? Пока все это разгребешь, — она указала на кучу мусора. — Семь потов сойдет!

Я пожал плечами — почему бы и нет? Воды было в избытке, ручей рядом — даже ближе, чем был до толчков. Натаскать ее труда не составляло. Тем более, что землетрясение открыло несколько новых захоронений древесины — пусть подгнившей и слегка сырой, но после просушки годящейся для разведения очага. Я взял ведра и вышел наружу. Там уже сидел Угар. Он приветственно помахал хвостом и вновь уставился на ближайший холм — выискивал очередную жертву своего непомерного аппетита.

— Ждешь? Ну, жди проглот… Искал бы лучше, где ни будь подальше — так вероятнее будет.

Оценив мой совет, как призыв к действию, пес неторопливо поднялся и затрусил вдаль. Я проводил его глазами — когда же и мы вновь пойдем куда ни будь?… Несмотря на ранения и последствия тряски земной поверхности, тяга к странствиям у меня все еще оставалась сильной.

Ната кивнула мне с улыбкой.

— Спасибо. Что бы я без тебя делала.

— Сама носила. Не за что. Это моя обязанность, если помнишь. Я же не говорю тебе спасибо за то, что ты всегда заботишься о порядке в нашем доме. Это естественно.

— А напрасно. Иногда мог бы и поблагодарить — женщинам это приятно.

— Ну, тогда…

Я встал возле нее и, преодолев сопротивление смеющейся девушки, привлек ее лицо к своим губам. Она, перестав вдруг упираться, приподнялась на цыпочках и сама отыскала мои губы… Я вздрогнул, ощутив, как сердце стало биться раза в два быстрее… Ната не отходила. Она призывно положила мне свои руки на плечи, словно, чего-то ожидая…

— Ната…

— Дар…

Я, как в тумане, склонил свою голову. Наши губы встретились и упоительное чувство стало заполнять всего меня. Ноги подкашивались сами собой…

— Наточка…

— Дар…

Я не выдержал! Мои ладони легли на ее плечи, скользнули вниз на талию, бедра — и желание едва не взорвало меня изнутри! Она не отступала, не пыталась высвободиться, напротив, прижалась ко мне так, что мой напрягшийся член стал упираться в ее живот… Прикрыв глаза, задыхаясь, она повторила:

— Дар…

Пьянея и теряя голову, я просунул руку под складки ее распахнувшейся рубашки. Почувствовав кожу пальцами, я и вовсе потерял рассудок, переставая различать реальность, опустился перед ней на колени.

— Ната! Милая, желанная моя!

— Дар… Опомнись…

Она не открывала глаз, вздрагивая всем телом. Ее близость так меня распалила, что я уже не мог совладать с собой и принудил девушку опуститься рядом, на холодный пол подвала. Я гладил ее тело, пробираясь к заветным местам, и вскоре мои пальцы коснулись курчавых завитков ее лона, бархатной поверхности ягодиц, впалого и нервно пульсирующего живота. Я уже готов был кончить, не имея сил сдерживать переполняющее желание обладать ею. Девушка не предпринимала никаких попыток остановить события — она закрыла глаза, полностью отдавшись моим нетерпеливым рукам и губам. На сомкнувшихся ресницах заблестели слезинки… Увидев их, у меня сжало сердце.

— Наточка! Я хочу тебя! Родная!

Она не отвечала…

— Я отнесу тебя…

Я встал с пола и, легко подняв ее тело, пошел к постели. Ната, обвив мою шею руками, тихо произнесла:

— Не надо… Прошу тебя, не надо… Не трогай меня… Пощади.

— Ната!

У меня стали появляться круги перед глазами — Как? Опять? После всего, что нам пришлось пережить вместе?

— Я стану твоей… Стану. Только подожди… еще немного. Умоляю… Или — бери сам. Без меня…

Я сжал ее так, что она вскрикнула. Мы уже находились на постели, и я стал срывать с нее нехитрую одежду, обнажая нежную кожу юного и прекрасного создания…

— Дар! Милый! Не надо! Ты же обещал! Я прошу тебя! Не надо! Я боюсь этого!

Я умоляю тебя! Я умоля…

Она стала сотрясаться в беззвучных рыданиях. Губы девушки, случайно встретились с моими — и все то благоразумие, к которому она меня призывала, исчезло вмиг. Желание било из меня через край — теперь я был готов даже к насилию, невзирая на ее просьбы и мольбы. Но она и не сопротивлялась… Перестав что-либо говорить, она полностью отдалась моему напору и лишь сжала кулаки до белизны в суставах. Я уложил ее на шкуру и стал жадно рвать завязки на ткани штанов. Еще немного — и Ната, полностью обнаженная, лежала передо мной. Никакая сила уже не могла бы помешать мне, проникнуть в нее всем своим измученным и истосковавшимся по женской ласке естеством…

Злобный лай и грозное рычание — вот что остановило меня в самый последний миг, заставив дернутся как от удара! Угар, влетевший в подвал, щелкал пастью, словно огрызаясь с кем-то, и яростно кидался на лаз. От отчаяния и обиды слезы, казалось, брызнули у меня из глаз, но в следующую секунду я, понимая, что любое промедление может стоить нам жизни, рванулся к висевшему над Натой мечу и соскочил с постели. Ната, ничего не понимающая, прижав руки к груди, приподнялась и широко раскрыла глаза — она не слышала появления пса.

Угар рванулся в лаз, громко взлаивая на кого-то…

— Назад! Назад Угар!

Крича и ругаясь от бешенства, я бросился к нему. Вход в подвал обладал как преимуществом, так и недостатком. В нем можно было сдержать любого крупного противника, но выйти наружу не представлялось возможным — по той же причине! Любой враг мог ударить на выходе, сверху по голове, мощной лапой — и последствия этого были бы самыми наихудшими…

Пес опять кинулся в проход.

— Назад!

Но Угар был более сообразительным, чем я предполагал. Он не полез в сам лаз, а затормозил возле него, настолько резко, что проскочили искры! Пес остановился перед отверстием и, опустив голову, стал рычать на невидимого мне врага. Я подбежал к нему, он коротко рявкнул, мотнув башкой — Нельзя!

Я не успел даже подивиться — такому его не обучали… Угар снова рявкнул.

— Тихо. Тихо… поняли уже все. Кто там? Крысы?

Он мотнул головой, словно выражая свое несогласие.

— Вороны?

На этот раз реакция пса была более сильной — он зло гавкнул и весь ощетинился.

— Ты что, понимаешь, что ли? — я опешил от такой понятливости собаки…

— Он хорошо помнит значение этих слов. Звуки.

Ната, накинув на себя кое-что из верхней одежды, стояла позади меня и держала в руках свое копье. Я машинально заметил:

— Не стой под рукой… Ната?

От стыда и смущения краска залила мне лицо. Нет, я вовсе не стеснялся того, что могло произойти, да и ей это не могло быть в диковинку. Но, что-то заставляло меня не смотреть в глаза этой девушке — совсем еще молодой для подобных развлечений… и уже испытавших их в полной, даже слишком, мере…

Она успокаивающе произнесла:

— Со мной все в порядке, Дар…

Я промолчал — выражение на моем лице говорило само за себя. Какой уж тут порядок…

В проходе ничего нельзя было увидеть — вырытый нами так, что получился слегка искривленным, он скрывал от нас тех, кто находился снаружи. Но и они не пытались попасть к нам, видимо, хорошо понимая с кем придется иметь дело. Или же, наша собака, успевшая нырнуть от нападения в подвал, смогла кого ни будь по пути хорошо цапнуть — это тоже могло отбить охоту на эксперименты.

— Не ходи! — испуганно шепнула Ната мне в след.

Я взял из ее рук копье и, выставив его впереди себя, полез в лаз. Едва я высунуть его из-за поворота — мощный удар по древку разбил его в щепки, отбросив наконечник куда-то вперед. Да, те, кто ждал на выходе, были готовы к встрече… Мне стало не по себе. Если бы не вовремя вернувшийся пес, вороны могли беспрепятственно проникнуть в подвал. Подойти на своих шаркающих лапах к постели и жесткими, как камень, клювами превратить нас в кровавое месиво… И это — в самый упоительный миг, какой только я мог себе представить! Тоже самое отразилось и в глазах Наты — она все поняла…

— Ох!

Она бессильно стала опускаться на пол…

— Ната?

Я крикнул псу:

— Стереги.

Угар сел возле входа. Попытайся вороны проникнуть в подвал — клыки собаки мигом превратили бы наглецов в комок перьев.

Кляня и их, и себя самыми последними словами, я отнес, потерявшую сознание, девушку на ложе — на этот раз, ее собственное. Подумать только, во что могла превратиться минута счастья, которая едва не наступила у нас, после стольких дней ожидания… Но, у нас ли? Я посмотрел на лицо Наты. Она этого не хотела, хоть и не пыталась больше отбиваться всерьез. А ведь могла…

Я положил ее поудобнее и, на всякий случай, поставил возле постели свое копье. Более тяжелое и увесистое, чем дротик, оно не могло помешать — если враг, все-таки, сумеет прорваться в подвал! Сжимая в руке меч, я вернулся к Угару. Он продолжал сидеть возле входа, перестав рычать и лаять, но, оттого, не теряя бдительности, как настоящий охранник и сторож. Угар, взъерошив шерсть, напоминал собой небольшого медведя. Я с опаской и долей уважения посмотрел на его суровую морду — теперь, справиться с ним одним только встряхиванием было уже нереально. Но в этом и не было необходимости. Пес больше не пытался посягать на какое-то особое отношение к себе. Да и нельзя сказать, чтобы мы обделяли его вниманием, и он не получал от нас все, что только мог захотеть…

Я посмотрел в сторону Наты. Мне, почему-то, стало несколько горько… Похоже, что я все-таки чуть было не принудил ее к тому, что могло сейчас произойти. Я хотел быть с ней, но не становиться таким, кого она могла только ненавидеть, похожим на всех, кто уже пользовался положением девушки… Сжав до боли рукоять меча, я решил, что не стану принимать такого дара, если он будет против ее собственной воли. Только, надолго ли хватит на это моей, собственной?

— Угар… — я вполголоса окликнул пса.

Тот повернул свою громадную голову и так же негромко рявкнул в ответ. К сожалению, при всех его талантах, говорить он все равно не умел. Что, впрочем, и не требовалось. Научившись понимать его без слов, я уже подозревал над чем думает наш могучий друг.

— Разведай…

Пес опустился на брюхо и пополз к выходу. Прошло несколько томительных секунд. Щелканье клюва о камень, рык пса — Угар, хвостом вперед, выбрался из лаза обратно. Нет, вороны не собирались так скоро покидать место засады. А караулить они могли долго…

— Сколько же их там?

Я прикинул. Если это те самые, которые когда-то едва не прикончили собаку.

— то их осталось двое. Третий, настырно досаждавший мне при переправе через озеро, был съеден подводным монстром. Но ведь это могли оказаться и иные птицы… Правда, даже двух было вполне достаточно, что бы ни дать нам возможности высунуть носа из подвала.

— Дар…

Ната поднялась с постели и направлялась ко мне. Я обернулся.

— Как ты?

— Уже лучше. Они еще здесь?

— Увы. Я и не знал, что ты способна так часто терять сознание. Мне казалось, что ты гораздо крепче. Ты уже многое видела, а в обморок падаешь, как кисейная барышня.

— Это не по моей воле… само собой происходит. Иногда — как сейчас — совсем не вовремя. Даже без причин. Это — после того случая…

Ната встала рядом, и я сразу заметил, что теперь она не рискует стоять слишком близко…

— Что мы будем делать?

— Не знаю пока…

Я, на самом деле, не знал. Можно, конечно, оставив Угара стеречь вход или просто загромоздив его чем ни будь, спокойно заниматься своими делами — но ведь это не выход? Позволив этим тварям один раз запереть нас здесь, мы рискуем подвергаться подобному и впредь. И когда ни будь они все же добьются своей цели. А я хорошо помнил, что может означать удар такого клюва — разорванные грудные клетки крыс, еще стояли перед моими глазами…

— Пойди, приготовь что ни будь поесть. Я подумаю…

Ната ушла к очагу, и я услышал, как она перебирает банки. Угар вопросительно посмотрел на меня, похоже, он так и не сумел никого поймать.

Видимо, всю охоту ему испортили нагрянувшие, так некстати, птицы, или он сознательно вернулся к нам, увидев их в воздухе. Если так — пес спас нам жизнь… Я погладил его по лобастой голове. Пес довольный облизал нос и уселся возле моих ног.

— Так. Что мы имеем? Давно бы пора найти еще один вход… Ладно, лисица — и та, готовит в норе запасные лазы. А мы, люди, этим не удосужились заняться заранее. Вот и получили то, что получили…

Я наряжено размышлял. Попробовать использовать что-то вроде щита — и с его помощью выбраться, выдержав первый удар? Бред — клюв монстра способен размолотить в клочья все, что угодно. Да и нет у нас ничего подходящего.

Выйти с факелом? Все звери бояться огня. Но где гарантия, что это поможет?

Тем более, в этом случае? Эти птицы хорошо знакомы с человеком и вряд ли бояться пламени так сильно, как его боялись бы дикие животные.

— Я все приготовила.

Ната звала меня к столу. Я кивнул.

— Сиди.

Пес покосился на вкусно пахнущий угол, где находился очаг, но только облизнулся и поближе подполз к лазу — службу он знал и понимал, что сейчас не время ластиться к нам.

Ната предложила мне легкий завтрак — лепешки и, поджаренные в собственном жире, консервы. Я вздохнул — от одного только их вида у меня начиналась изжога…

— Налей кипятка, пожалуйста…

Ната протянула мне мою чашку. Мы обзавелись ими не так давно, вскоре, после того, как вернулись с удачной охоты. Для этого нам пришлось забраться в образовавшуюся пещеру на склоне одного из холмов — Угар загнал туда зверька, и я прикончил его внутри ножом. А заодно вытащил на свет то, что попалось под руки. Это и были те самые чашки. До этого приходилось пользоваться обрезанными банками из-под тушенки.

— Ты придумал?

Я молча помешивал сахар. Ната, силясь выказать свое спокойствие, налила себе еще одну, но я заметил, как подрагивают ее руки.

— Они сюда не проникнут.

Она кивнула.

— Я понимаю…

— Тогда что же…

Она приложила палец к губам — жест, совершенно ненужный в нашем уединении…

— Что?

Ната склонила голову и негромко произнесла:

— Не нужно…

Я заткнулся. Раскладывать все по полочкам не стоило…

— И что остается?

Я пожал плечами. Как ни крути — выход был только один. Но у девушки было на этот счет свое мнение…

— Посмотри, — она указала мне рукой на трещины в потолке. Я непонимающе поднял голову вверх.

— Ну и?

— Не догадываешься? А про лаз ты забыл?

— Лаз?

— Ну да. Тот, в последней комнате. Он ведь остался целым. Пока ты лежал… когда болел. Я попробовала туда проникнуть. Он сохранился почти хорошо — в одном месте лишь, плиты сдвинулись, и от этого даже стало легче подниматься выше. Только я не рискнула забираться далеко…

— Но зачем?

Ната пожала плечами.

— Не знаю… Думала, вдруг понадобиться. Вот и понадобилось.

Я вскочил, как ужаленный.

— Тебя могло там придавить, как муху! На кой леший тебя понесло неизвестно куда?

От моего крика Угар, до того спокойно лежавший у входа, глухо зарычал — он не понимал причины моей внезапной агрессии и, на всякий случай, давал понять, что он готов вмешаться… Ната непонимающе смотрела на меня, потом всплеснула руками и сказала:

— Что такое? Чего ты испугался? Ну, придавило бы… и что? Подумаешь. Одной шлюхой…

Я рванулся к ней и занес руку для пощечины. Ната, оборвавшись, замерла ожидая удара. Ее глаза встретились с моими…

— Бей… — тихо попросила она. — Ты давно хочешь меня ударить. Тем более, сегодня… Бей. Мне не привыкать…

— Может быть, ты и вынудишь меня ударить… Но не за это. Никогда — за это.

Я вышел из-за стола и направился к месту разлома, в угол, где секции склада образовывали поворот. В словах Наты был здравый смысл — если попытаться выбраться из подвала через вершину холма — птиц можно будет застать врасплох. Но все мои предыдущие попытки отыскать еще один выход на поверхности заканчивались ничем. Появился ли лаз теперь, после толчков, приведших к обрушению многих плит внутри самого холма?

Девушка догнала меня возле трещины, решительно преградив мне дорогу.

— Отойди.

Я попытался ее отодвинуть, но она жестко оттолкнула мою руку.

— Нет. Я полезу первой. А ты — подумай о том, что хотел…

Я поймал ее за руку и притянул к себе.

— Прости меня… Я очень боюсь… за тебя. Прости.

Ната, прекратив вырываться, обняла меня…

— Какой же ты… иногда слабый. Другой бы уже давно все поставил все на свои места. Неужели так сложно переспать с женщиной против ее воли? А теперь… я не знаю, как мне себя вести с тобой. Почему ты не ударил — мне бы стало легче.

— Разве я мог? Я…

Она зажала мне рот.

— Нет. Не говори слов, о которых можешь потом сожалеть. И… Ты мне тоже очень дорог. Я вела себя, как последняя идиотка… А по другому не могу.

Я смолчал. Ната подождала, но, видя что я нарочито не реагирую на ее слова, пожала плечами и направилась к дальнему концу подвала. Лаз сохранился хорошо. Я принял из рук Наты наше оружие: лук, пару дротиков — она решила захватить и их. Мы взяли веревку — та могла пригодиться при подъеме. Первой, как и собиралась, полезла Ната. Она ужом проскальзывала меж опасных разломов и острых граней темнеющего металла. Взобравшись на очередной выступ или площадку, она бросала мне веревку и, подтягиваясь сам или с ее помощью, я поднимался все выше и выше. Мы проползли, таким образом, не менее десяти метров — по всем расчетам, находились на самой вершине нашего холма. Где-то скоро должен был появиться и сам выход наружу. Но здесь, по-прежнему, было темно. Ната достала спички, я остановил ее руку, готовую чиркнуть по коробке.

— Опасно. Может быть, тут скопился газ.

— Тогда бы мы не могли так далеко залезть.

Ната была права. Я кивнул — пробуй…

Спичка тускло осветила помещение, в котором мы оказались. От увиденного нами в этот миг было не по себе… Вся комната или, вернее, этаж, придавленный сверху пластами земли и стенами соседнего здания, был наполнен человеческими останками. Полуразложившиеся, с жутким запахом тления, они лежали повсюду. А еще выше — виднелся темный клочок открытой земли, где отсутствовали камни и участки скрученной арматуры. Именно туда устремился дымок от спички, догорающей в пальцах девушки. Я отставил Нату и, зажимая нос, полез вперед. В полной темноте, нащупывая руками землю, я стал загребать и отбрасывать ее за себя. Ком земли попал в девушку — она вскрикнула, но сразу умолкла. Любой звук мог потревожить своды, и все рухнуло бы вниз, завалив склад…

Приток свежего воздуха был как дар неба! В несколько секунд я расширил проход, и тусклый свет проник в узкое отверстие, сразу осветив и Нату, и лаз, в котором мы находились. Еще выше оказалась плита — она была полностью скрыта сверху землей, но оставила под собой достаточно места для, собственно, самого отверстия, которое и служило тягой для нашего подвала. Возможно, оно было не единственное — холм был пронизан такими щелями. Но именно эта и именно сейчас нужна была, как никогда.

Я напрягся. Как бы не хотелось покинуть это мрачное место — следовало соблюдать осторожность. Вороны могли запросто оказаться и здесь, в непосредственной близости от вершины. И, скорее всего, что один из них находился как раз тут как охранник для остальных, ждущих сейчас нашего появления внизу. Подо мной, тяжело вздыхая, карабкалась Ната. Ей увиденное далось труднее, чем мне — она не знала, что можно увидеть в слоях холма, а я не говорил ей никогда раньше об этом…

— Ната. Я у входа. Замри на время.

Она послушно остановилась. Я прислушался — нет, вроде, ничего не слышно… Слегка дул ветер, сбрасывая песок и мелкие комки с вершины — и все. Вороны, если и сидели где-то поблизости, ничем себя не выдавали. И я решился…

Выставив перед собой лук, я прополз этот последний метр и встал на колени.

От резкого света слегка зарябило в глазах, но это длилось лишь мгновение.

Я поднялся и прикрыл собой лаз, давая возможность Нате беспрепятственно последовать за собой.

Птицы были внизу. Отсюда, с вершины, они казались не очень большими — но я знал, насколько это обманчиво. Каждая из зловещих, черных бестий достигала величины Угара, как раз такого, какой он был сейчас. Вороны, восседая по обе стороны от лаза, спокойно ждали момента, когда понадобится применить свое мощное оружие — страшный клюв, которым запросто можно было дробить камни… Мы подкрались, укрываясь за неровностями поверхности и выступающими плитами. Я изготовился, кивнул Нате и спустил тетиву. Стрела взлетела — и резкий, клокочущий крик раненой птицы взорвал тишину. Ворона, заваливаясь на одну сторону, падала в лаз. Вторая сразу сорвалась с места, поднимаясь над нашими головами. Ната вскинула руку — дротик пролетел в каком-то сантиметре от лап, чиркнув одну из них по морщинистой, жесткой шкуре.

— Угар!

Пес выскочил из подземелья и принялся рвать бьющуюся птицу клыками за крыло. Он умело уворачивался от ударов ее лап, потом придавил своей тушей, лишив возможности применить клюв, и вгрызся в ее горло. Через секунду все было кончено — ворон обмяк и перестал биться…

Уцелевший собрат погибшего монстра кружил над головами — он не собирался улетать. Увидев, что произошло с его напарником, он яростно каркнул, и это прозвучало как крик летающего ящера… Ворон спикировал вниз, намереваясь ударить на лету девушку лапами. Я откинул лук — времени выстрелить уже не оставалось — и, выхватив меч, прикрыл ее собой. Когти пронеслись возле лица — ворон промахнулся совсем немного и со всего размаха врезался в землю. Я успел отсечь ему одну из лап, прежде чем монстр успел подняться.

Второй дротик Наты пробил крыло ворона. Но живучая тварь не хотела сдаваться. Птица сумел отбросить от себя кинувшегося на него Угара и, расправив крылья, снова поднялась в воздух. На этот раз ворон не стал задерживаться, а, тяжело махая крыльями и заваливаясь на бок, улетел вдаль за холмы.

— Угар! — я жестко прикрикнул на пса. — Прекрати!

Он таскал дохлую птицу по камням, раздирая ее внутренности в клочья…

Мы еще какое-то время оставались наверху, ожидая, что могут появиться новые враги. Но все было тихо. О сражение уже ничего не напоминало — только пятна крови на камнях возле входа, да истерзанная туша под склонившимся над ней псом.

— Прекрати! Всякую падаль жрать еще…

Ната вскинулась.

— Там же вода на огне! Ведро, наверное, уже прогорело!

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись…

… Мы вскоре разобрались, почему наглые и опасные хищники появились возле нашего холма. Всему виной стала наша беспечность — содержимое тех самых банок, которое мы так бездумно вышвырнули из подвала, не озаботившись их полным уничтожением. Я молча указал на банки Нате. Она согласно кивнула, после чего нам пришлось закидать землей весь образовавшийся в яме мусор. Я стал укреплять двери, ведущие в проход. Пес, спасающийся от птиц, вышиб их своей массой с налета — это, конечно, было хорошо… но как-то не хотелось, чтобы такое мог повторить кто ни будь другой. Кроме того, нужно было как-то расчистить и подготовить запасной лаз, так хорошо нас выручивший в этой осаде. Заодно, отогнав Угара от мертвой птицы, я принялся выдирать из нее перья — не пропадать же добру. Они могли заменить искусственное оперение, которое я приделывал к стрелам. Все остальное я сбросил в мусорную яму — употреблять в пищу это уродство мы бы не стали ни под каким видом… Ната указала на когти чудовища.

— Эти заберешь?

— Принеси маленький топор. Да, кстати. Может, сходим к тому месту?

Ната отрицательно мотнула головой.

— Ни к чему. Я уже обрубила клыки у бурокрыса и принесла сюда.

— Когда?

— На следующий день. Взяла твой лук, меч и сходила. Там ведь оставался топор — его нужно было забрать.

Я молча покрутил пальцем у виска… Ната рассмеялась.

— Да не было там никого! Тушу всю обглодали — и все. Они все разбежались, еще до моего появления. Зато я все принесла — и когти, и даже резцы.

— Ты и их вырубила? Ну и ну…

— Только ты не вешай их себе на грудь. Они такие большие — ты ходить не сможешь!

— Нет слов… Нет, не повешу.

Досадное происшествие — не более того, прервало тот виток в наших отношениях, который мог так много изменить… Вечером, искупавшись и смыв с себя грязь и пот, я нерешительно подошел к Нате. Она, увидев выражение в моих глазах, закусила губы…

— Ната…

Девушка вся съежилась в острый и колючий клубок.

— Ты… Я…

Она резко отпрянула назад и, уже с безопасного расстояния, произнесла, стараясь не смотреть мне в глаза.

— Не торопись, ладно? Ты ведь обещал…

Я остался стоять на месте, не зная, что сказать на это. А Ната, проскользнув мимо, принялась готовить ужин Угару — пес давно и мечтательно посматривал на очаг.

Прошло два часа. Она ни словом, ни жестом не напоминала о том, что произошло между нами утром, и я, сгорая от стыда, страсти и сожаления, угрюмо улегся в свою постель. Ната еще возилась какое-то время, а потом тоже ушла к себе, загасив огонь в очаге.

Я чувствовал себя обманутым. Более того — взбешенным и оскорбленным! В очередной раз эта девчонка оставляла меня на том же месте, что и раньше… иными словами — в дурацком положении. А я не мог больше оставаться прежним…

* * *

Сон не шел. Я ворочался на постели с боку на бок, в голове крутилась навязчивая мысль — плюнь на все, встань и подойди к ней. Ты мужик или кто?

Ты можешь сделать все, что захочешь… И никто, даже она не станет тебя останавливать потому, что дальше уже некуда! С досады и злости я ударил кулаком по краю настила. На шум встрепенулся Угар. В углу, где спала Ната, тоже послышался шорох — она откинула полог и смотрела на мою сторону.

— Спите.

Я грубо бросил, видя, что Ната не ложится:

— Спи. Я нож уронил…

Не желая разговаривать, я отвернулся к стене. Вновь наступила тишина, такая звенящая, такая тяжелая, что от нее хотелось встать и бежать куда глаза глядят. Я уже стал раскаиваться, что передумал уходить в свое время.

Глупо насиловать природу, делать вид, что ничего не происходит. Продолжать желать женщину, жить с ней на площади в несколько квадратных метров и не иметь возможности быть с ней… Легче, пожалуй, самому спрыгнуть в пропасть, чтобы покончить со всем раз и навсегда!

Я нервно, беззвучно рассмеялся. Подумать только — на десятки, если не сотни километров вокруг, нет ни единого человека… А двое, оставшиеся в живых после самой жуткой катастрофы в истории человечества, сейчас мучаются, каждый в своем углу. От чего? Какие еще причины мешали ей отбросить все и позволить взять верх тому, что хотела и она сама. Ведь я видел, что я не был ей противен… Или — это не так? И она продолжает жить здесь только из сознания того, что ей некуда деться? Пропади все пропадом…

Бесконечная ночь никак не кончалась. Угар потянулся, встал с коврика и направился к выходу. Он ткнулся носом в полог ткани и пропал под ней.

Послышался его басовитый рык — пес просил открыть дверь наружу. Мне пришлось подняться… Перед тем, как выскочить, он втянул воздух. Нет, на этот раз никто не подстерегал снаружи, и он черной молнией проскользнул мимо меня на свободу.

Я решил больше не ложиться. Мне не хотелось ни разговаривать, ни видеть.

Нату. Я быстро собрался и, подхватывая лук и колчан, вышел вслед за псом.

Угар поджидал меня на холме. Я свистнул и, не оглядываясь, направился прочь. По еле слышному поскрипыванию позади, было ясно, что пес идет следом. Он мог ходить и совсем бесшумно, если в этом возникала необходимость. Угар забежал вперед меня — это была обычная расстановка во время наших путешествий.

— Что ты еще задумал?

Он вильнул хвостом. Мне пришлось ускорить шаг. Скорость собаки уже намного превышала мою собственную, а ведь совсем недавно, всего несколько недель назад, он был еще таким смешным и неуклюжим. Как же все это было непонятно, непостижимо! Оставалось только удивляться, что мы сами не превратились в каких ни будь страшилищ, с покрытыми шерстью телами и руками. Я горько усмехнулся — уж тогда, наверное, я сразу перестал бы думать о тех стройных ножках, которые не давали мне покоя. Я крикнул:

— Угар! Ко мне.

Пес недоуменно остановился — мы ведь совсем недалеко ушли.

— Ко мне. Домой.

Я развернулся и зашагал обратно. Если повезет — мы найдем людей, тогда… тогда я оставлю ее с ними. Иного решения уже придумать было нельзя. Угрюмый и насупленный, я возвращался назад, вовсе не радуясь при виде знакомых склонов и тропок.

У самого входа сидела Ната. Она была с дротиком — я настрого запретил ей выходить наверх без оружия.

— Что ты здесь сидишь? Пошли в дом.

— Что с тобой?

— Со мной? Ничего обычного. В голову… одна жидкость ударила. Бывает, если ты знаешь, что это такое… А с тобой, что? Все, как всегда, в порядке?

— Со мной? Да… со мной ничего не изменилось. А ты… ты не можешь без этого?

Разговор обещал быть сложным…

— Хочешь правду? Нет, не смогу. А если смогу — то превращусь в жирного борова с заплывшими глазками… и тоненьким голоском. Кстати, ты могла бы это и ускорить. Чего проще — ночью, ножом… по одному месту. Ты, кажется, так и собиралась — в свое время? И все проблемы разрешаться сами собой, разве нет?

У Наты брызнули слезы из глаз.

— Не смей! Я не могла даже подумать о таком!

— Ну, так подумай. А не то мне придется…

— Изнасиловать меня, да?

— Нет. Я просто уйду. Оставлю тебе все и уйду.

Ната кинулась в подвал, закрывая лицо руками. Я прошел вслед за ней — что ж, пусть будет такая правда, чем вообще никакой…

Она встретила меня, стоя посередине комнаты.

— Ты же все знаешь! Все! Ты должен меня понять! Я не могу! Не могу!

— Всего несколько часов назад, мне показалось, что у тебя появилось иное желание… разве нет?

— Я хотела… Я хотела, пыталась пересилить себя. Не я — ты сам все делал…

— Но почему, Ната?

Она вдруг ухватила меня за руку и, ничего не отвечая, повела внутрь подвала. Там девушка сняла с меня мое вооружение и повесила его на обычное место, словно оно мешало ей продолжать наш разговор. После этого, словно не заметив этой странной паузы, она бросила мне в лицо:

— Потому что я ненавижу… ненавижу мужчин. Не тебя — совсем не тебя! Но я… ты…

— Тоже — мужчина. Но это не я тебя насиловал, Ната. Не я покупал на ночь.

Да. Я — мужчина. А ты — хочешь ты того, или нет — ты уже женщина. Не девочка… По возрасту — ты еще, чуть ли не ребенок, а по всему остальному.

— ты знаешь гораздо более своих сверстниц. И не только сверстниц. А я — всего только человек, вовсе не сделанный из кремня или стали. И если я хочу быть с тобой — это естественно для мужчины. Так что же мне делать?

Ната посмотрела мне прямо в глаза.

— Тогда — сделай это… Сделай сам, как ты и хотел. Но не принуждай меня хотеть того, чего я не выношу… Сам — без меня. Вот я — вся здесь. Я не стану сопротивляться. Но мне будет плохо, очень плохо! Ты ни в чем не виноват — я ведь тебя не обвиняю… Но поделать с собой ничего не могу!

Сама мысль о том, что я ложусь… под кого-то, мне уже невыносима!.. Не ты.

— мое прошлое не отпускает меня, Дар! И, единственный выход — это… ты сам. Сам. Возьми меня… но не проси, чтобы я этого желала…

Я горько усмехнулся, ощущая, как у меня начинают дрожать руки…

— А мне казалось, я уже не то же самое, что кто-то… и все. Ты притворялась, да? Тогда зачем ты меня выхаживала?

— Нет! — она испуганно мигнула — я на миг почувствовал раскаяние… Принуждать ее к своим страстям — честно ли это по отношению к ней? При иных обстоятельствах, такого не могло произойти никогда. Но в том то и дело, что обстоятельства были именно такими…

— Я не лгала тебе! Никогда! И я лю…

Она ударила себя по губам и резко отвернулась. Я вздохнул. Все было выяснено до конца. Ната очень тихо произнесла:

— Дар, я пропустила через себя… столько, что чувствую себя лишь сосудом, в который каждый может плюнуть. Как можно хотеть такую женщину?

— Я не считал и не считаю тебя виновной в чем-либо.

— Но от этого ничего не меняется… Ты всегда будешь это помнить — внутри себя. И я тоже не смогу забыть. Я все понимаю — ты прав. Другой бы уже давно поступил со мной так, как я того заслуживаю… И не мучался бы сам, и не мучил меня.

— Я не верю…

Я встал возле нее совсем близко…

— Это все — неправда. Я видел твои глаза, Ната. Пусть я старый, развратный, похотливый кобель…

— Нет!

— … Но я не могу без тебя. Ты вошла в мою жизнь и плоть, стала тем человеком, ради которого я теперь могу пойти хоть в огонь. И я видел такой же огонь в твоих глазах!

Она молчала. Я нерешительно обнял ее за талию. Ната прошептала:

— Отведи меня к себе. Отведи… не мучайся. Я закрою глаза — и ты сможешь это сделать… А потом… мне уже будет все равно.

— Никогда. Я не поступлю так, против твоей воли. И я не хочу — чтобы было все равно…

В подвал вбежал Угар. Увидев нас в таком виде, он фыркнул и прислонился к моим ногам — от напора этой туши я едва удержался и в сердцах прикрикнул:

— Место! Совсем распоясался, боров!

— Он не виноват. Отпусти меня.

Ната, побледнев, смотрела мне в лицо.

— Ты бы должен был выгнать меня… Есть… была еще одна причина, по которой я не могу согласиться добровольно.

На ней лица не было — так она помрачнела…

— Ты была больна? Ната вздрогнула всем телом.

— Ты знал? Нет, не может быть…

— Я ничего не знал. И не знаю. Это, всего лишь предположение… и, как вижу, верное.

Ната опустилась на скамейку и закрыла лицо ладонями. Ее чуть ли не трясло…

— Это так серьезно?

— Очень серьезно, Дар. Я ничего не придумываю, чтобы отогнать тебя от себя. Я просто пытаюсь найти в себе силы, чтобы признаться…

— Разве того, что я уже слышал, недостаточно?

— Нет. Ты имеешь право знать обо мне все. Да, я болела. Долго, тяжело и противно. И я боялась… до дрожи в коленях, боялась, что болезнь может вернуться! И тогда, уступив… я заражу и тебя!

— Кажется, я догадываюсь… Это связано с твоей прошлой жизнью?

Ната молчала. Любое слово давалось ей с трудом…

— Что это было? СПИД? Сифилис?

— Этого не было. Но хватало иного. ЗППП… Понимаешь эту аббревиатуру? Это.

— как профзаболевание. Постоянно… Но они, хоть и неприятны — не так страшны… Главное — подозрение на туберкулез.

Сдержать порыва, отшатнувшего меня в сторону, я не смог — и Ната еще ниже опустила голову, став похожей на затравленного зверька… Только напряжением воли я заставил себя остаться на месте и не вскочить.

— И ты… Долго болела? Какая стадия? А сейчас?

— Я здорова, Дар. Я провела в платной клинике около месяца. Меня всю там искололи. Если бы ты увидел мои вены после этого — то решил бы, что я наркоманка.

— Это… клиенты?

— Да. Очередной субботник с бандитами. Мой… он только что вышел на свободу, и нас троих специально привезли, чтобы показать, как его уважают.

Но одним только им не кончилось… А потом выяснилось, что он заражен. И через него — и меня тоже… многие подхватили эту заразу. Мой сутенер сказал позже, что его убили. Свои же. Такого в их среде не прощают.

Я утер пот со лба, весь взмокнув от признания Наты. Она протянула было мне платок, но, встретив мой напряженный взгляд, уронила руку…

— Вот видишь… Ты теперь знаешь все. Я не хотела тебе говорить. И… я не больна сейчас. Я могла бы тебя обмануть, но не хочу. Ты можешь не бояться поступать со мной, как хочешь… Врачам не было нужды лгать — все мои сбережения остались там.

— Сбережения?

Она бросила на меня удивленный взгляд.

— Неужели ты думал, что я… работала просто так? Я была проституткой.

Проституткой! Проститут…

— Хватит!

Она сжалась, ожидая, что на нее обрушиться моя рука.

— Ты подумала, что я могу тебя ударить? Как же я страшен, наверное, если до этого дошло… Скорее, я отсеку себе руку.

— Но ведь я столько времени тебе не говорила…

— О чем? Боялась признаться? Я и сам бы боялся… в такой ситуации.

Ната порывисто кинулась мне на шею и жарко зашептала:

— Ну почему? Почему я не встретила тебя раньше? Почему? Ведь меня убить хотели — те, после того, как узнали… Меня отовсюду выгнали — сидела на телефоне, на связи. Заказы принимала… на девочек. А наши… они же не только дуры там — среди девчонок разные были, Дар. Куда там некоторым звездам! Но ни одна! Понимаешь? Ни одна не верила, что есть на свете нормальные мужики. Что кого-то можно просто любить — без денег, без расчета, что он вытащит из этой грязи! И я не верила… А ты… Почему ты не попался мне тогда? Почему ты не взял меня — сразу? Ведь мог? Хочешь, я скажу тебе, о чем я мечтала — когда поняла, что ты за человек… Хочешь?

Она прижалась ко мне всем телом и, не давая опомниться, крепко сжала мою голову, заставляя глядеть глаза в глаза:

— Чтобы вновь оказаться наивной девчонкой… такой, какой я была — до всего. Чтобы не они — те отморозки, та мразь — а ты, ты стал бы моим первым мужчиной! И единственным… Не смейся!

— Это не смех. Не сердись на меня, — я с трудом согнал ухмылку с лица. -

Это нервное… Я всегда так меняюсь, когда у меня сильный стресс… Прости.

— Хороший мой… — Ната поцеловала меня в глаза. — Желанный… Если бы только знал, как я хотела быть с тобой, сама хотела! Но не могла. И не знаю, смогу ли когда ни будь. Мне кажется, что если я решусь на это — все те лица, которые видели меня, рассматривали, унижали, возникнут передо мной снова… и я захочу их уничтожить. Ты понимаешь меня? Я ведь могу убить тебя! Вот почему я хочу, чтобы ты сам все сделал — силой. Напоил, или связал меня! Но ты не станешь…

Я с трудом разжал губы.

— Нет. Не стану. Теперь, уже точно, не смогу. Может, чуть раньше, не слыша всего, попытался бы…

— Я знаю… Ты не их породы. Почему ты так смотришь?

— Ты такая… юная. И пытаешься меня соблазнить — ведь так? Хочешь, чтобы я вновь потерял контроль над собой… чтобы избавить себя от принятия собственного решения.

— Да… Я опытная и злая, Дар. Я не ребенок больше. Знаешь, почему они так со мной поступили? Потому что уже в двенадцать лет я выглядела, как сейчас. Я ранняя женщина… очень ранняя. Только раньше я не была циничной и жестокой… и не была твоей.

— Раньше бы меня посадили в тюрьму — за развращение малолетних.

Она грустно улыбнулась — впервые, за весь наш разговор.

— А я и есть малолетка. Даже сейчас.

— Эх ты, Лолита…

— Нет. Я Ната. Лолита была невинным созданием. А ты говоришь с…

Я закрыл ей рот своими губами. Ната обвила мою шею руками с силой прижалась ко мне. Волна, словно электрический разряд, проскочила по всему моему телу. Я вновь ощутил, как пропавшее желание напомнило о себе — и не могло не напомнить — Ната сидела на моих коленях, и я чувствовал все ее формы…

— Я хочу тебя спросить… Раз пошел такой разговор. Ты уверена на все сто?

— Если бы я знала, Дар! Я ведь не врач. И все, что чувствую — это с их слов. Я боялась, что после всего, что мне пришлось там перенести, на острове, болезнь вернется снова. Из-за плохого питания, из-за испуга, из-за всего сразу… Они предупреждали меня о том, чтобы у меня всегда были фрукты, всегда солнце… а какое сейчас солнце? Потому я и боялась. Но ничего нет — совсем ничего. И я подумала… ты так долго ждал.

Раздался грохот и испуганный визг пса. Мы повернулись в его сторону. Угар сидел с виноватым видом, а на полу валялась кастрюля, в которой Ната варила нам обед.

Она посмотрела на него, потом на меня, потом опять на пса и стала истерически хохотать. Нату просто трясло от смеха. Это не могло быть нормальным — начался приступ…

Я поднял ее и, невзирая на разлившуюся на полу лужу, на постель. Ната не унималась… Ее глаза стали закатываться, она сотрясалась в конвульсиях — мне понадобилась вся моя сила, чтобы удержать ее и дождаться, пока сотрясения не перестанут бить тело этой маленькой и такой желанной мне женщины. Она утихла и затем уснула, так и не открыв глаза…

… Угар слизывал с пола остатки бульона. Я прошел мимо него, тоскливо заметив:

— Хорошо, что ты все еще щенок. Хоть и такой большой. Да и не о ком тебе переживать…

Пес тихо взвизгнул. Он сознавал свою вину и не мог догадаться, почему на него никто не кричит…

— Иди, иди… вылизывай. Хоть полы не мыть.

Я устало собрал разбросанные вещи и присел на табурет. Пока мы шлялись с.

Угаром по городу — Ната искупалась и нагрела воды для меня. Можно было вымыться… что я и сделал. Девушка так и лежала. Ее дыхание выровнялось, она свернулась калачиком, положив голову на ладони… я нагнулся и коснулся ее щеки губами. Ната сквозь сон пробормотала:

— Еще…

Я отступил назад. Воспользоваться ее состоянием сейчас — это именно то, что она от меня ожидала. И именно этого я сам себе не прощу…

Дверь была плотно притянута и закреплена на ремни. Оружие лежало возле меня — я мог укладываться спать. В комнатах вновь было темно — я загасил все плошки с маслом, и теперь в подвале оставался лишь один источник света.

— тлеющие угли очага… Все стихло.

Некоторое время была полнейшая тишина. Уже посапывал в своем углу пес, догорали в очаге дрова, а я, все не спал, заново прокручивая все, что с нами происходило… Похоже, что все зашло в тупик. Жить так, делая вид, что ничего не происходит, я больше не мог. Или же — для этого на самом деле, нужно было становиться скопцом… Или — последовать совету самой Наты — взять ее, невзирая на ее желание. Только как после этого смотреть в ее глаза? Оставался только один выход — искать людей. Легко сказать… а где их искать?

Раздираемый этими мыслями, я не находил ответа… И, естественно, едва в углу, где находилась ложе Наты, раздался шорох, у меня вмиг пропали остатки сна. Послышались легкие шаги. Я замер, мгновенно догадавшись, что девушка направляется прямо ко мне. Ната приблизилась к постели и присела на самый краешек. Я, кажется, стал слышать удары своего сердца…

— Дар… Я… Я пришла к тебе…

Голос Наты слегка дрожал, и я кожей ощущал это волнение. Ее состояние моментально передалось и мне. Я медленно убрал в сторону одеяло и протянул ей руку. Ната, секунду помедлив, вложила в нее свою ладонь. Она склонилась над моим лицом, и я почувствовал на щеке легкое прикосновение нежных губ.

— Ты вся дрожишь…

— Ты тоже…

— Это не холод…

— Я понимаю. Да… Я… Ты все знаешь, Дар. Я ведь не спала… Думала. И решалась… Ты можешь сделать это так, что я стану твоей вещью — а можешь стать для меня судьбой. Теперь все в твоих руках. Я не знаю, смогу ли дать тебе то, что ты хочешь, но пусть будет, что будет. Мне уже просто невыносимо смотреть, как ты ждешь меня в своей постели… и, я попробую.

У меня перехватило дыхание. Ната все же нашла в себе силы… В это невозможно было поверить — она, не в грезах и снах, а наяву, сидела возле меня…

— Если бы ты принудил меня — все было бы проще. Но ты так не захотел. А сама я — боюсь… я ведь могу и не выдержать — и ударю тебя, когда ты совсем этого не будешь ждать. И все же… Вот я. Здесь. Возьми меня… Не отказывай мне на этот раз — я сама пришла к тебе. Не ты. А, раз так… Пусть это не желание близости с тобой — я сейчас наверное, слишком откровенна — но я не могу больше сопротивляться. Если ты отвернешься или прогонишь меня — я уйду… совсем.

— Как я могу тебя прогнать? Я мечтал об этом столько дней…

— Я того не стою…

— Наточка… Желанная моя… Не говори больше ничего…

Она вздохнула, умолкнув. Ее руки прошлись по моим плечам и скрестились на моей обнаженной груди. Ната отдавала мне себя, и я понимал, что от того, как все будет происходить, зависит теперь все. Я очень бережно, со всей накопившейся нежностью провел ладонью по ее щеке и дотронулся до тонкой шеи. Ната вздрогнула, но не отодвинулась. Я взял ее за ладонь, поцеловал пальцы, медленно, поцелуй за поцелуем, стал подниматься к предплечью. Она молчала, целиком уступив мне право на инициативу. Только учащенное дыхание и вздымающаяся грудь указывали на ее состояние. Я взял ее за плечи и потянул к себе, укладывая рядом с собой, на спину. И снова, как в тот раз, когда я купал ее, меня поразила хрупкость и невесомость ее тела. Свет, исходящий от затухающего очага, отбрасывал колеблющиеся тени на стену, освещая ее лицо неяркими, матовыми бликами. Ната не закрывала глаза и мне было как-то не себе… Я прикоснулся к ним губами, но девушка, поняв мое смущение, тихо произнесла:

— Я должна… я хочу видеть твои глаза…

Я медленно закрыл и вновь открыл свои, в знак согласия. Все было понятно — не ожидая ничего хорошего от мужчин, Ната боялась вновь доверится им, перенеся на меня часть своей боли, от того унижения и изуверства, которое выпало на ее долю… Помедлив секунду, я уже решил, что должен сделать, для того, чтобы хоть как-то дать ей понять, что на этот раз все будет по другому… Никогда, ни один человек в ее прошлой жизни, не мог ей дать таких ласк, скорее, потребовав подобного от нее самой.

Ната лежала вся в напряжении, сведя вместе ноги и прикрывая руками маленькие груди. И все же, она совсем не была похожа на подростка. У нее было тело женщины, и какое тело! Отточенные, без малейшего изъяна формы, плавные и манящие изгибы, нежная кожа… Она пришла совсем обнаженной, и ничто не скрывало от моих глаз красоту и волнующую прелесть этой милой девочки… У меня нарастало желание. Я сбросил на пол одеяло, чтобы оно не путалось в ногах, и наклонился к животу Наты. При моем прикосновении он слегка втянулся, и я вновь уловил сотрясающую девушку дрожь. Я знал, что хочу сделать… Медленно, опускаясь все ниже к лобку, я целовал губами ее кожу, нависая над ее телом. Мои губы коснулись низа живота, в том месте, где он начал едва уловимо подниматься вверх, переходя в прикрытые узкой полоской волос, половые губы. Девушка вся напряглась. Я взял в рот нежную кожицу, захватив ее вместе с волосками, и несколько раз жарко выдохнул.

Ната, совершенно не ожидавшая такого, слегка закусила губы. Ее голова покоилась на подушке, и она наблюдала за мной с широко раскрытыми глазами.

В них проглядывалось недоумение, какая-то боль и что-то еще, пока не совсем оформившееся и не находящее ответа… Перейдя ниже, я быстро спустился к ее ногам и вновь начал подниматься, лаская их губами и легкими прикосновениями пальцев. Я подбирался к заветному месту все ближе и, через некоторое время, вновь коснулся губами манящих меня выпуклостей. Ната стихла, перестав даже дышать. Тогда, очень медленно, преодолевая слабое сопротивление, я начал разводить ее ноги, чтобы освободить себе доступ в святая святых… Девушка приподняла руки, закрывая себе лицо. Она стала заметно бледнеть — это было видно даже в столь неверном свете очага — и я подумал, что в любую секунду она сорвется и начнет биться в истерике. Ната ожидала совсем иного от меня, и, поступи я именно так — может быть, все стало бы иначе… Я решительнее, еще шире развел ее ноги в стороны и склонился к розовеющему отверстию. Первое же мое прикосновение вызвало у.

Наты слабый стон. Я рассматривал, исследовал ее вагину, проникая в нее языком, чуть прикусывая на глазах набухающие складки. Ната застонала и попыталась освободиться, выгибая спину. Это еще больше облегчило мне проникновение, что я и сделал, со всей страстью своего желания. Вид обнаженной девушки, доступность ее тела, аромат ее кожи распалили меня так, что я был в полном возбуждении, готовый немедленно овладеть Натой всей народившейся мощью. Я и желал этого и сдерживал себя, решив вначале, дать ей все, что смогу сделать… для того, чтобы доставить ей наслаждение, которого она, может быть, не испытывала никогда. И мне это удалось! Ната, разметавшись по постели, громко и часто задышала, с ее губ срывались стоны и вскрики, она хватала меня за голову и крепко прижимала к своему лону. Я подсунул ладони под ее ягодицы и с силой стал притягивать ее к себе, проникая языком, как можно дальше во влажное, уже истекающее соком отверстие. В этом было что-то волшебное… Каждая клеточка ее тела стремилась к моим ласкам, на каждое мое движение она подавалась сама, казалось, даже ее половые губы обхватывают мой язык, не давая ему выйти наружу. Она еще выше приподняла ноги, согнув их в коленях. Я положил их на плечи, облегчив ее устремления и давая возможность полностью расслабиться, отдавшись моим ласкам. Она изгибалась, стонала, даже кричала — но я не отпускал ее, желая полностью обессилить девушку и сам испытывал от этого страшное возбуждение. Очень скоро Ната громко, в полный голос закричала и резко дернулась, отчего я буквально всем лицом погрузился в раскрывшееся моим ласкам отверстие… Я отстранился, предоставив ей возможность отдышатся и прийти в себя. Все мое лицо было влажным, храня на себе следы оргазма девушки. Я протер его краем простыни. Ната, заметив что я делаю, приподнялась и слабо привлекла меня к себе, положа руки на мои плечи. Я молча опустился рядом, тяжело дыша и положив ладонь на ее грудь…

— Ты… Ты! Как это прекрасно… Милый, мой…

Я вздохнул. Еще никогда девушка не обращалась ко мне т а к, никогда я не слышал т а к о г о тепла и т а к о й нежности…

— Милый… Ты не ослышался! Милый!

Она прошептала это, повернув ко мне свою головку. В глазах у нее блестели слезы. Я, не сдержавшись, потянулся к ним губами. Ната сама подставила лицо для поцелуя, и, позволив себя поцеловать, прильнула губами к моим. Я испытал легкое головокружение. Поцелуй девушки был настолько приятен, настолько сладок, что меня охватила истома… Она целовала и целовала меня, и я вконец потерял границы реальности блаженства. Ната тихо произнесла:

— Милый мой… Так со мной еще не было… Никогда. Мне не верится, что это было…

— Если ты только захочешь — я сделаю так еще…

— Нет, я тогда сойду с ума… Так хорошо не должно быть много…

— Тебе всегда будет хорошо…

— Я знаю. Теперь я знаю… И верю.

Она положила голову мне на грудь.

— Я не ожидала. Совсем не ожидала — этого… Ты не такой, как все. Я чувствую себя, возле тебя, совсем маленькой девочкой… и женщиной, одновременно. Словно ребенка, ты можешь носить меня на руках, и… даже сейчас — ты ведешь себя так, будто я все еще девственница… Готовишь меня… Дар, как это… Мне не передать словами! Так не бывает!

— Наточка…

Она прижалась к груди.

— Мне кажется — я перестала этого бояться… Тебя бояться. Совсем перестала! И…

Она, вдруг умолкнув, потянулась ко мне. Я обнял девушку, отчего ее грудь прижалась к моей. Словно в тумане, я гладил ее по спине, проводил руками по таким манящим меня ягодицам, целовал… Ната вела себя совсем не так, как вели себя те женщины, с которыми мне приходилось встречаться за свою жизнь — она не отдавалась моим ласкам — сама искала их! Ее губы блуждали по моему телу, не переходя пока ту грань, которую она сама себе установила. Маленькие ладошки гладили мою кожу и голову, всем своим существом она давала понять, как ей хорошо и как она хочет, эту сладость передать мне… Ната прервала свои ласки и, приподнявшись, ловко уселась на меня верхом. Ее колени плотно обхватили мои бока, а животом я почувствовал влажное и горячее место, которым она плотно прижалась ко мне.

— Ты… Почему ты так поступил? — она смешалась. — Разве это не было неприятно? Ласкать так, как ты… я только лишь слышала, что мужчины так могут, но не верила. Я не видела таких мужчин, чтобы были на это способны.

Я покачал головой:

— Нет. Я… я не знаю, я пока не могу говорить тебе, что я… люблю тебя.

Мне столько лет, что я уже не рискую произносить этих слов. И все же, это очень близко…

— Дар…

— А в любимом человеке нравится все. Ты можешь не волноваться… Я не стал бы делать т а к с любой женщиной. Для этого надо желать ее не только телом, но и душой… слиться с ней в минуты ее блаженства и испытывать его самому только оттого, что можешь причинить радость…

— И тебе было хорошо?

— Это не то слово. Меня это переполняет, я сам начинаю себя чувствовать на твоем месте. Ты понимаешь?

— Нет. Не знаю… Я с таким никогда не встречалась… Ты ведь не знаешь, как это было у нас. Я видела, как наших девушек заставляли так делать друг с другом, для потехи клиентов. Они смотрели, смеялись… и всегда их били после этого, говоря, что так могут поступать только шлюхи.

— Тебя заставляли?

— Нет. Я же, как мышонок… Слишком мала ростом для таких представлений.

Мужчинам не нравятся такие… и что ты во мне нашел? Меня просто продавали.

Одному или нескольким на час, два или ночь. Всегда разным, всегда грубым… Но тебе это противно слышать.

У Наты задрожали губы. Я попытался было привстать, но она с неожиданной силой придавила меня к постели.

— Дар, от этого не уйти, не спрятаться. Это всегда будет со мной!

— Но никогда оно не встанет между нами! Я привлек заплакавшую девушку к себе. Сквозь рыдания вырывалось бессвязно:

— Ты… ты… За что? 3а что меня так? Ведь я еще совсем, совсем ничего не знаю, я еще совсем девчонка… А они… Мне нет даже пятнадцати, а я словно жизнь прожила… за что? Господи… Дар, милый, ласковый мой, обними меня, крепче, не выпускай!

Слезы предательски навернулись на мои глаза. На миг исчезло желание обладать этим доступным, влекущим меня телом, и вместо него появилось стремление защитить, оберечь его от всех невзгод, от всего окружающего нас ужаса… Я гладил Нату, целовал и убирал солоноватые капли со щек…

Она затихла, справившись с собой, умиротворенно устроившись на моей груди.

Вся она, полностью лежа на мне, являла собой тоненькую и стройную красоту, каким-то чудом явившуюся мне в дни небывалых испытаний. Ее лобок прижался к низу моего живота, задел напрягшийся член, и у меня вновь сперло дыхание.

— я хотел ее, хотел всем своим существом, и никто на свете не мог меня за это осудить! Ната, желанная до безумия, мгновенно почувствовала мое состояние. Она легко соскользнула с меня и легла рядом на спину. Ее рука настойчиво потянула меня за собой:

— Иди ко мне… Забудь обо всем! Желанный мой, родной мой, единственный!

Теперь я смогу!..А я больше не мог! Вбирая губами ее груди, касаясь впалого живота, милого и улыбающегося мне лица, я встал перед ней на колени…

— Возьми меня… Я все теперь могу! Желанный…

Она сама потянула меня к себе. Я утонул в ее глазах, счастливых и сумасшедших одновременно. Ната направила ладошкой мой член в себя, издав сладостный вздох, и я, из последних сил пытаясь сдержаться, проник в нее, ощущая, как огненная лава уже рвется из меня наружу… Едва я ощутил себя в ней — так долго хранимое мной желание выплеснулось наружу, от чего у меня на какое-то время помутилось в голове… Но Ната не отпустила меня после этого. Напротив, она прижалась ко мне всем телом, обвила руками и ногами, не давая мне двигаться и лишив возможности сопротивляться.

— Так должно было быть… Столько ждать. Не волнуйся, хороший мой. Ты очень скоро сможешь — теперь я сделаю все…

Ната умела, действительно, все. Ее ласки — или мои глаза, имеющие возможность наслаждаться этим чудом, руки, для которых более не было нигде запрета — я хотел ее снова и снова! Она доводила меня до исступления, сама насаживалась на мою плоть, став и покорной, и неукротимой. Я до синяков сжимал в руках ее тело, сходя с ума от возможности обладать им…

Сдерживаться больше было невозможно и пик наступил, разразившись криком восторга. Мне казалось, я проник в нее так глубоко, что разорвал ее пополам. Устье у Наты было маленьким и узким, отчего меня словно зажали в плотные и необыкновенно нежные, тисочки. Ната владела техникой секса, как никто другой. Сжимая мышцы влагалища, она выдавила из меня все, всю мою силу, и это было настолько хорошо, что я в изнеможении упал на нее, провалившись в забытье… Я пришел в себя от ее ласк. Ната удерживала мое тяжелое тело на своем, таком маленьком и хрупком на вид, прижимая мою голову и шепча:

— Я так счастлива… Это же чудо, быть с тем, кого любишь, кого хочешь… Как я теперь счастлива! Ты не знаешь этого… Нет, знаешь, не можешь не знать — иначе бы не мог быть таким! Я люблю тебя, люблю и еще раз люблю! Желанный мой! Я готова тысячу раз умереть, все перенести, только бы быть с тобой, всегда! Ничего не было, ничего! Только ты, мой родной, мой единственный!..

Всем своим сердцем я понимал, что она хотела этим сказать. В жутком прошлом Наты не было мужчин — только озверевшие, похотливые самцы. И только сейчас, только теперь, здесь, она испытала радость и счастье оттого, что может сама выбрать, кто разделит с ней ложе… И это будет ее выбор! Пусть, что девушка и я были единственными людьми, встретившие друг друга в этом кошмаре… Да, она потянулась ко мне всей своей измученной и обожженной душой, больше ей просто не из кого было выбирать. Но я не был зверем, использующим свою силу, чтобы заставить ее пойти на это. Я так же потянулся к ней, к живому и родному человечку, который стал для меня всем, самим смыслом нашей жизни среди изуродованной и искалеченной земли. Это еще не была любовь, я гнал от себя это слово… но чем это еще могло быть?

Как самую величайшую драгоценность я обнял ее и лег на бок. Ната положила голову мне на плечо и призналась:

— Милый… Любимый мой… Можно мне тебе это говорить? Я ведь тоже не знаю — как это, любить… Я хотела быть с тобой, очень хотела! И я так боялась… Мне казалось — едва ты коснешься меня… и я сразу захочу тебя убить! А потом — нож, меч, что угодно! Но этого не случилось!

Милый… Теперь — ты мой! Мой! А я… я отдам тебе все, всю свою жизнь… если только ты захочешь ее принять.

— Ната! Наточка!

Она крепко, словно боясь потерять, обхватила меня руками, и я, вдыхая запах исходящий от ее волос, прижался к ним лицом, пряча, наверное, самую глупую и счастливую улыбку, какая может появиться у человека…

* * *

… И произошло чудо! Ранним утром, мы, смущенные немного и льнущие друг к другу, вышли из подвала и при неярком свете посмотрели глаза в глаза.

Легкие синеватые круги у обоих — последствия практически бессонной ночи — неловкость в общении, теряющиеся обрывки фраз… А постом — одновременный порыв навстречу — и счастье, выплескивающееся из наших сердец! Не было больше недомолвок, не было пустых ссор и обид. Ната на глазах расцвела и я не мог налюбоваться ею, позабыв практически обо всем! На ее щеках розовел румянец смущения, но в карих, теплых глазах горел огонь желания и любви… и что и говорить, как я ждал и как хотел наступления вечера. Весь день мы только и делали, что искали прикосновений друг друга и выбирали место, чтобы слиться в объятии… Наша вторая ночь была даже чудеснее, чем первая. Ната, попросив меня некоторое время не смотреть, что она делает, устроила из нашего ложа что-то, вроде восточного будуара, и, позвав меня из дальнего угла, встретила как одалиска, одетая лишь в тончайшую кисею, сквозь которую просвечивало ее нежное и такое желанное тело. Прильнув к ее ногам, я стал покрывать их поцелуями, и постепенно поднимался все выше — к тому месту, которое познал предыдущей ночью. Ната еле слышно застонала:

— У меня колени подгибаются…

Не прекращая своих ласк, я взял ее за ягодицы и положил перед собой, а сам нагнулся к ее паху. Ната всхлипнула:

— Так не бывает… Нет, нет! Не надо больше! Я умру от счастья, милый мой!

— Наточка!

Она подалась ко мне, отрывая мое лицо от своей чистой и столь приятно пахнущей кожи…

— Мой Дар! Мой любимый! Мое солнышко и моя судьба! Я не могла даже мечтать о таком… А теперь, я начинаю верить в сказки!..

— Ты сама моя сказка! Хрупкая и нежная… сказка, которую я хочу прочитывать еще и еще раз!

— Нет! Я сильная! Я сильная, мой любимый! Не береги меня, не жалей! Бери меня! Бери, как хочешь и когда хочешь! Я вся твоя! Я хочу быть твоей!

Я вздохнул про себя — что скрывать… Мне приходилось слышать, что-то вроде этого, в моем, богатом женщинами, прошлом… но, на поверку, получать от них то, что они обещали, оказывалось куда сложнее, чем услышать. Словно угадав мои мысли, Ната прижала мою голову к своей груди и взволнованно зашептала:

— Ты не веришь? Я клянусь, что сделаю все, что ты захочешь!

— Девочка моя…

Она уткнулась мне в плечо влажным лицом.

— Ты снова плачешь?

— От радости, родной мой… только от радости! Это слезы счастья… Такого со мной никогда раньше не было. А теперь мне хочется просто разреветься во весь голос — так меня переполняет! Я дурочка, да?

— Что ты? Глупенькая моя… милая, желанная моя девочка! Мечта всей моей жизни!

Она улыбалась мокрыми глазами, роняя на меня обжигающие и такие родные слезинки…

— Я не выдержу этого…

У меня стала кружиться голова — никто и никогда не говорил мне таких слов и никто и никогда не был так признателен…

От ее признаний я почувствовал себя готовым быть с ней сколько угодно, дарить ей всю радость, которая накопилась во мне за время ожидания… Я склонился к ее ногам.

— Ты… Ты… меня… опять!

— Ты не хочешь?

— Нет! Я хочу! Но, ты…

— Мне это нравится, котенок… Не говори ничего…

После того, как предыдущей ночью я утолил свою страсть, я мог хоть немного себя контролировать и теперь желал довести ее до полного изнеможения, дать почувствовать, что не только она, но и я могу подарить ей всю полноту ощущений, какие только возможны между мужчиной и женщиной.

Я стащил с нее легкую ткань. Ната притихла — как и вчера. Она смущалась моего откровенно жадного взора — а я смотрел и не мог насладиться ею, желая видеть ее перед собой хоть всю жизнь… Я стал целовать ее кожу, погружал язык в узкою впадинку на животе, нежно касался мочек ушей. Ната только вздрагивала и еле слышно шептала:

— Я словно в первый раз…

— Да! — я поцеловал ее в шею. — Это и есть в первый раз. Пусть это станет твоя ночь…

— Дар… — она часто задышала, инстинктивно пытаясь сдвинуть свои ноги от напора моих, проникших туда ладоней. Я, осторожно, чтобы не причинить ей боль, развел ее бедра в стороны. Ната закрыла глаза, и сопротивление ее ног ослабло… Она совсем расслабилась — я с тревогой подумал, что слишком сильное нервное напряжение, привело к тому, что она подошла к черте, за которой может начаться приступ. Но она только впала в некоторое подобие забытья… Убедившись, что с ней все в порядке, я раздвинул ее ноги еще шире — и увидел неприкрытое ничем, лоно девушки. Она выбрила волосы на лобке, что обнажило нежную кожу, бархатным бутоном задрожавшую под моим прикосновением. Он набух и притягивал меня к себе, как магнитом. Не сдержавшись, я прильнул к нему губами. Лобок девушки быстро стал влажным — она хотела меня! Я коснулся языком во влажного отверстия и стал исследовать им все складочки, все тайны, скрывающиеся внутри… Ната буквально заставляла себя не кричать — я это понимал по ее сведенным в ломоте рукам и исказившемуся лицу. Ее пальцы впились в мою спину, оставляя на ней багровые полосы… А я хотел насладиться видом того, что было скрыто от меня все эти бесконечные недели ожидания…

— Ох…

Она больше не могла сдерживаться. Из сжатых уст девушки вырвался стон. Она изогнулась всем телом и прижала меня к себе руками.

— Еще… еще!

Губы ее дрожали, глаза, казалось, метали молнии… Одного этого мне хватило, чтобы почувствовать себя на седьмом небе — Ната была уже в полном трансе, на пороге волшебного экстаза… Обе ее руки легли вниз и недвусмысленно вцепились в складки половых губ, раздвигая их и облегчая мне проникновение. Я обезумел… Схватив ее за бедра, я с силой прижал ее к себе, вонзаясь в ее лоно, как можно дальше. Ната истекала, выгибаясь моим ласкам навстречу, бессвязно шептала и плакала… Это продолжилось около минуты, после чего она особенно резко всхлипнула, выгнулась и бессильно упала на спину. Я не удовлетворенный, тем, что сделал, продолжил свои ласки. Ната слабо реагировала на них — она испытала оргазм и теперь едва ли понимала, чего я хочу. Но у меня уже возникло иное желание… Я перевернул ее на живот и лег меж ее ног. Ната чуть сжалась, не догадываясь, что сейчас произойдет. А я, ухватив ладонями ее мягкие и сводящие меня с ума половинки, принялся раздвигать их в стороны.

— Дар…

Она заметно напряглась, попытавшись высвободиться. Но это было не просто… Я приник лицом к ягодицам и проник языком в иное отверстие. Ната вздрогнула… А я, сходя понемногу с ума от желания вонзиться в нее всем своим существом, ласкал ее все сильнее и сильнее…

— Дар… — она чуть ли не плача воззвала к моему благоразумию.

Мне не хотелось ее отпускать, но я понимал, что сейчас она в шоке от моих ласк… Да я и сам был в трансе, едва ли находя в себе силы удержаться, чтобы не овладеть ею везде… Я лег рядом с ней.

— Тебе это неприятно?

— Мне стыдно… — после небольшой паузы ответила Ната. — Так со мной еще никто не поступал. Меня вообще, никогда не ласкали… ты — первый.

Особенно, как сейчас…

— Тебе плохо?

— Нет! Хорошо… очень! — это прозвучало с заминкой, что не могло не быть замечено мною. Я ждал. Ната, смущаясь, произнесла:

— Я не могу так… Ты такой… взрослый. Мне очень стыдно.

— Ты стесняешься своего тела?

— Нет. Ты можешь сомневаться, но я теряюсь, когда вижу, как ты меня разглядываешь. Я чувствую себя девочкой… испорченной девчонкой. А ты — словно строгий отец, собирающийся меня наказать. Твои глаза словно обжигают! И вдруг — эти ласки… Это так сладко!

— А я — забыл о разнице, меж нами…

Она вскинулась и обняла меня, прижав губы к моему уху:

— Не слушай эту дуру, ладно? Пожалуйста, не слушай! Мне так было хорошо… И ты можешь смотреть на меня столько, сколько хочешь!

— Честно?

— Любимый… Я очень хочу твоих ласк. Всех твоих ласк! И везде… Бери меня, так как ты хочешь…

Она взяла в ладонь мой член и провела по кожице пальцами. Я застонал… голова кружилась — я хотел ее! Тогда она плотно прижалась ко мне и стала покрывать мое лицо поцелуями. Я обнял ее. Ната откинулась на спину, утянув меня за собой…

— Возьми меня…

Она подтянула ноги к животу. Девушка стала казаться такой хрупкой, что мне стало на миг страшно — я боялся ее разорвать! Но Ната улыбнулась и вновь прикоснулась к члену. Я взял ее под талию и придвинул к себе, после чего погрузился в нее… Ната, еще сильнее, притянула к себе ноги — и я сразу ощутил, как касаюсь при каждом движении ее матки… Хватило нескольких раз.

— и у нее стали закатываться глаза…

— Да… Да! Да!

Наверное, я не брал ее… а насиловал. Всей силой своего желания, всей мощью, я врывался в хрупкое тело, мял, рвал, насаживал на себя, желая достать до самого сердца… Она закричала, раздирая мне кожу на спине, и я забился в оргазме, выпуская в ее чрево всю свою нерастраченную силу…

Сказать, что после этой ночи наша жизнь изменилась — значит, не сказать ничего. Все заботы, все дела — все отошло на второй, если не на третий план! Я не мог, не представлял себе минуты без того, чтобы не подойти к.

Нате и не коснуться лишний раз милого лица девушки губами… Она отвечала мне тем же. Мы, словно обезумев, бросались в объятия друг друга. Одно только прикосновение этих рук, один взгляд, пойманный мною в слепом обожании заставлял меня позабыть обо всем на свете — и немедленно взять ее на руки и отнести к постели. Неизвестно, откуда брались силы — такого со мной не было раньше никогда! Я задыхался от страсти, всячески стараясь под любым предлогом оказаться с ней рядом… а заканчивалось это только одним — мы сливались обнаженными телами, даря и принимая ласки нашего неутоленного желания…

Сказалось ли долгое воздержание, юность и красота девушки, ее настоящее — не притворное желание — отдаваться мне, не в меньшей степени чем мое собственное, обладать ею… Доходило до того, что мы чуть ли не целыми днями лежали в кровати и занимались сексом, изредка отрываясь для исполнения самых уж неотложных дел… Только Угар, не понимавший причин нашего добровольного заточения, заставлял нас заботиться о том, чтобы выпускать его на улицу или готовить еду — он не всегда возвращался домой сытым. Если погода на улице была плохой — это оказывался лишний предлог, никуда не ходить… и мы оставались на нашем ложе любви и страсти, к тоске пса и нашей взаимной радости. Меня поражало, как неистово и безгранично отдавалась мне моя маленькая девочка… — для нее не существовало запретов! Я, проживший на свете более чем вдвое, и даже больше, лишь удивлялся тому, что она умеет и знает…

Конечно, на то была причина, но мы ее не касались. Я не забыл рассказа.

Наты, но не чувствовал ревности или брезгливости, которая могла меня от нее оттолкнуть. Девушка была не виновата в том, что могла безошибочно воздействовать на все струнки моего к ней желания… Это было время, когда все на свете нам заменила наша постель. Но я не жалел об этом. Если настало такое время, что каждый миг, который ты живешь на свете, может оказаться последним — почему не взять от этого мига все? То, что я спал с подростком, меня не стесняло — кое-кому, после всемирного потопа, приходилось делать это с собственными дочерьми. И не важно, что это требовалось для возрождения рода людского на земле… К тому же — хотел я того, или нет — но девочкой она уже не была…

У Наты не могло быть детей, и мы не нуждались в предохранении. Но, если бы чудо вдруг произошло — ни я, ни она не были бы против… Мы не боялись даже того, что возможный ребенок появиться на свет в совсем не приспособленном для этого месте, более того, мы желали его…

Ночь за ночью, день за днем — все равно — таких сил и такого стремления к близости с девушкой у меня раньше не было никогда. И я не противился.

Напротив, брал все и старался сам отдать ей то, что она хотела получить взамен… А Ната… Ната распускалась весенним, майским цветком, став до безумия желанной и столь же милой…

Не было никого, кто мог бы нам помешать и заявить, что мы не вправе этого делать. А появись… Вряд ли мы бы стали его слушать. Той, лучшей жизни, которую нам так долго и так уверенно обещали — ее не было… Вместо нее — огромное, неимоверное, невероятное кладбище, где под осколками былого величия и великолепия лежали миллионы… Я все понимал — мы не очень порядочно поступали тогда. Быть может, и мне, и Нате, следовало воздержаться от того, чему мы предавались с таким исступлением — во имя тех, кого мы оставили в прошлом! И, в большей степени это касалось именно меня. Но мы не могли. Не могли — и все тут. И никто бы не смог. Разве что скопец — но, будь он на моем месте, и то, наверное, нашел бы способ, если не удовлетворится сам, то хоть привести к этому ее — желанную, юную и такую ждущую! Жизнь продолжалась: страшная и жестокая, непривычная и трудная. Такая, какая она досталась нам: единственным, сумевшим выжить. И мы хотели взять от этой жизни все…

Она порхала по подвалу, успевая найти мгновение, чтобы подбежать ко мне и коснуться своими губами моих, не всегда бритых щек, потом, со смехом, уворачивалась от ответных объятий и вновь целовала.

— Ната!

— Нет, нет, мой хороший… Нет, не сейчас! Ты меня с ума сведешь…

Снаружи происходили события, которые в скором времени могли многое изменить. Уже совсем очистилось небо — ушли в прошлое грязные тучи, нависающие над головой, перестали литься дожди, где в каплях было намешано пыли и пепла больше, чем самой воды. Совсем потеплело — мы выходили из подвала и поражались тому, что можем ходить в одних только рубашках. Ната нашила нам их, используя для этого ткань, хранящуюся на складе. Все рубахи одевались через голову — так было легче кроить. Кроме того, мы все-таки смастерили веретено — и теперь, Ната тщательно выстригла все шкуры, собираясь изготовить пряжу для вязания. Еще немного и мы могли повторить свою попытку разведать, что находится за неприступными скалами. Но до этого…

… — Я люблю. Впервые, в своей жизни — люблю. Я люблю тебя, Дар!

— Не нужно, Ната. Не надо таких признаний и слов — я их не заслужил. Мы оказались вместе не по нашей воле — это случай. Пусть — прекрасный! Но все же — случай… И то, что происходит — не могло произойти с нами раньше.

Никогда, Ната…

— Ты боишься своих чувств… да?

— Нет. Но я не могу говорить о них… Я… не имею права.

— Я понимаю. Ты винишь себя… не нужно. Ты пытался бороться — разве нет? А я — могу! И я стану говорить тебе о своей любви — хоть ты в нее и не веришь… Но, если ты не хочешь меня слышать — я стану произносить их шепотом!

Я смолчал, а Ната, оценив мое молчание, как знак согласия, прижалась ко мне грудью… Это было несравнимо ни с чем — по первому зову, она готова была быть со мной, стоило лишь посмотреть на нее зовущим взглядом. Ната приподнялась на локтях, устремив на меня свои бездонные глаза…

— Ты невероятный человек…

— Почему?

Она загадочно улыбнулась. Рука девушки легла на низ моего живота и проскользнула ниже…

— Ты умеешь нравиться женщинам.

— Нет. Никогда за собой этого не замечал. Обычно, все было несколько иначе.

— они нравились мне.

— Догадываюсь, почему… ты из молчунов, да? Девушкам нравится, когда им вешают лапшу на уши — прости за откровенность. Но я бы не сказала, что ты не умеешь разговаривать!

— Разговаривать — не значит, разговорить… Мы с тобой не могли общаться одними кивками.

— Это все ерунда. Ты умеешь нравиться — я чувствую это. И не спорь — мне ведь виднее.

— Ну конечно, — я улыбнулся. — Моя маленькая женщина, куда мудрее своего неотесанного друга.

— Не друга. Мужа… Я запнулся… Нате не следовало говорить мне это. Но она решительно повторила, глядя мне в глаза:

— Мужа, Дар! Я выбрала тебя… не ты. Ты имел женщин до меня и будешь их иметь после, я знаю. Когда мы найдем других людей… А я — уже нет.

Никогда больше я не позволю никому овладеть собой — кроме того, кому смогла отдаться сама… Ты молчишь?

— Я не знаю. Не знаю, Ната. Любое мое слово может тебя обидеть, если ты его поймешь по-своему… Это так странно сейчас. И я просто растерян.

И… есть еще то, что я не имею права забывать.

— И не надо. Я маленькая, да — но очень проницательная женщина. Ты не можешь мне объяснить больше того, что я и так вижу… Это твоя семья? Дар, родной мой… Я не заставляю тебя их забыть. Но их нет… здесь. И, пока это так — могу я иметь право хоть на капельку счастья?

Я прижал ее к себе.

— Ты не должна мне этого говорить…

— Мне не до гордости, Дар! И я не хочу быть больше гордой… Я не ушла бы — если тебе вдруг пришлось выбирать между нами. Я согласна на все, только чтобы лежать на твоем плече, хоть иногда… Нет, не говори ничего — ты всегда забываешь, кто я… А я всегда помню. Я очень много знаю — потому что мне пришлось все узнать. Ты старше меня. Намного, да. Ну и что? Да, ты мог бы быть мне отцом — твой возраст вполне это допускает! И я не могла бы желать лучшего для себя! Если бы оставалась прежней девочкой, до того, как все случилось… Но, не сейчас. Теперь я хочу тебя, только как мужчину — своего мужчину! Я ведь человек — не бессердечное существо, только принимающее то, что для него делают. За одно то, что ты вытащил меня оттуда, каждая обязана была бы тебя отблагодарить именно так, как это доступно молодой женщине или девушке… Может быть, еще и потому, я стремилась отдалить этот миг, чтобы ты не принял мою любовь как одну лишь благодарность!

— Я знаю.

Она прикрыла мне рот руками.

— Не перебивай. Ничего ты не знаешь. Ты мучился в своей постели и хотел прийти ко мне. Но не пришел… Ты хотел уйти — но не смог. Ты не бросил меня, не стал пользоваться свой силой. И ты столько раз рисковал ради меня! Можешь мне не верить… но что это тогда, если не любовь?

— Это не я — это ты…

— Страшная женщина? Нет, я, всего лишь — женщина. Самая обычная. Разве только слишком молодая, по-твоему…

Я слегка улыбнулся:

— В юности все девушки, которые были старше меня на несколько лет, казались глубокими старухами. И только когда я стал мужчиной, эта разница перестала бросаться в глаза. Но после, я всегда стремился к связи с теми женщинами, которые были меня моложе.

— А девочки всегда взрослеют раньше своих сверстников. Это природа так предусмотрела. И, между прочим, мужей себе выбирают — очень многие — не среди мальчишек!

— Все-то ты знаешь…

Я сгреб ее в охапку и подмял под себя. Ната тихо и счастливо засмеялась…

Позже, когда устав от ласки и объятий, мы просто лежали молча — голова девушки покоилась на моем плече, как она и любила, Ната спросила:

— Тебе хорошо?

— Очень… Мне сложно тебе объяснить. И… это мне должно быть стыдно перед тобой. Меня не покидает ощущение, что я делаю это с подростком…

— Не извиняйся. Разве тебе это не нравится? Или ты больше любишь пожилых?

— Нет, конечно. Одна только твоя юность может заставить меня забыть о своих годах. Стоит тебе лишь захотеть — и я словно возрождаюсь… становлюсь готовым быть с тобой еще раз, и еще..

— Я знаю. Ведь потому век… моих подруг, был так короток.

— Не нужно, Ната.

Она погладила меня по голове.

— Какой ты, право… Сразу видно, что не из серых. Хоть и имеешь такие волосы — цвета стали!

— Серых?

— Да. Так бандиты называли простых рабочих, мужиков — на их жаргоне… Серость, быдло.

— А ты откуда…

Я смешался, поняв, что сморозил глупость. Но Ната спокойно ответила:

— Среди клиентов бандиты были регулярно. Самые щедрые… и самые страшные.

После работы с ними девочки приходили едва живыми. И я тоже…

— Ната!

— Я тоже, Дар. Ты относишься ко мне, как ребенку, стараешься меня защитить, уберечь — от всего! Я очень тебе благодарна, за все это — меня редко, когда жалели. Но не нужно меня идеализировать.

Я попытался закрыть ей рот поцелуем. Ната увернулась и продолжила:

— Нас не целовали в губы… Это как кодекс чести, среди проституток — не позволять себя целовать. Пойми же — я шлюха.

— Зачем ты…

— Я шлюха. Я малолетняя путана, которую имели почти каждый день, на протяжении более полугода. Я даже лиц не помню, не то что имен. Будь я старше, и не так… смазлива, ты бы относился ко мне по иному. Ты постоянно принимаешь меня за невинную девчонку — а это всего лишь стерва, познавшая мужчин раз в двадцать больше, чем ты хотел бы познать женщин.

— Что с тобой сегодня?

— Ты хороший. Только так не бывает. Мне повезло, что я оказалась в нужном месте и в нужное время. Был бы это не ты… Кто-то старше или моложе, трусливей и злее, страшный и грязный — не знаю. Сильный, грубый — это все равно. Я ведь стала бы спать с ним, Дар… Стала. Даже, против своей воли.

Потому что я — дрянь. Я бы захотела остаться жить… Но все не так. Все случилось совсем не так, и мне нет нужды умирать или изображать из себя кого-то…

— Почему ты решила мне все это сказать?

— Я не знаю… Мне обидно, что ты смотришь на меня такими глазами. За тебя.

— обидно. Я бы хотела, чтобы ты меня избил, когда ни будь…

— Бьет, значит — любит? Мне не нужно для этого поднимать на тебя руку.

— Дар…

— Если сегодня вечер откровений… Тогда и ты выслушай меня. Как объяснить одной милой, желанной девочке, что я уже так привык к ней, привык к ее тихому и ровному дыханию у себя на плече… Что постель без нее становится пустой и холодной… Но ведь она все умеет понимать без слов. Юная, нежная, льнущая ко мне она сводит меня с ума! Может быть, все дело в той новизне, что я испытываю с ней, может, в понимании того, что я обладаю еще почти девочкой… Я иногда думал, что я ничем не лучше тех, благодаря кому она стала женщиной так рано. В такие минуты я отворачивался от нее, пытаясь пересилить себя и свою страсть… а она, теряясь, принимала это как обиду на свой счет, и, не сумев меня вернуть в свои объятия, заливалась тайными и беззвучными слезами. Я ведь видел их, Ната… Сильная, стойко переносящая боль и невзгоды, не теряющаяся при опасности и закаленная своим жизненным опытом, не допускающая проявления никакой слабости — эта девочка совершенно не умеет сдерживать себя при малейшем моем повышении голоса.

Девочка, отдающаяся мне так, что я готов всю ночь после этого носить ее на руках, повторяя ласковые слова. Такое было со мной только в случайные моменты моей жизни… и совсем редко. И вот, эта девочка хочет уверить меня в том, что она плохая…

Но кто тогда я? Ната, радость моя, я ничего не хочу больше слышать… не потому, что это тяжело слушать, а потому, что это больно тебе! Не делай себе больно…

Она поднялась надо мной и вздрагивающим голосом произнесла:

— Дар! Милый мой Дар! У тебя настоящее имя, ты — мой дар! За все, что мне… за все!

Она кинулась мне в ноги, начав покрывать их поцелуями. Я ошалело притих, но потом, опомнившись, с силой притянул ее к себе и усадил на свой живот.

Ее вес мною едва ощущался — все таки она, несмотря на свои, не по детски развитые грудь и бедра, была практически подростком… Ната притихла, предвидя что-то новое в моих желаниях. После той, первой ночи с ней, мне не часто приходилось ласкать ее, я просто не успевал… Но сегодня у меня было желание дать девушке как можно больше. Я приподнял ее, подсунув ладони под ягодицы, и соскользнул по простыне вниз. Жаркое, ничем не прикрытое лоно, сразу оказалось доступно моему взору и я, невзирая на смущение и попытки освободиться, овладел им. Ната вскрикнула, забилась, но я уже проник в нее, вновь погружаясь языком в узкое отверстие. Она была полностью в моей власти и я пользовался этим, то прижимая к себе ее легкое тело то, слегка поднимал его, чтобы немного отдышатся от возбуждения. Она, покорная и расслабившаяся, бессильно опустила руки, позволяя мне делать с ней все что угодно. Глаза девушки закрылись, ресницы вздрагивали, милые манящие губы что-то шептали… В какой-то момент она выгнулась, до крови закусила губы и жалобно простонала. Я положил ее возле себя и долго смотрел на лицо, раскрасневшееся и счастливое. Она глубоко вздохнула и, не открывая глаз, притянула меня к себе. Мы лежали так и она нежно, без слов, гладила меня по голове, а я, усталый и успокоившийся, забыл о своем возрасте, прижавшись к ее груди…

— Милый.

Я поцеловал ее сосок.

— Какой ты милый… мой Дар. Любимый мой…

Я не отвечал, зарываясь в теплые полушария лицом и с наслаждением вдыхая их запах. Ната начала покрывать поцелуями мое лицо и, когда ее губы коснулись моих, возбуждение вновь охватило меня. Я откинулся на спину, предоставив ей свободу выбора, но девушка не хотела оставаться в долгу… Она прижалась ко мне и продолжила свои ласки.

— С тобой так хорошо… Так не может быть всегда.

— Почему?

— Ты привыкнешь… привыкнешь ко мне и уже не будешь таким, как сейчас.

Нет, — она отмела мои возражения. — Не говори ничего. Ты сам все это должен знать. Только в сказках всегда любят до конца и умирают в один день. Но у меня с тобой, как в сказке… Я не замечаю твоих лет, хотя, где-то в глубине, понимаю это… Ты для меня словно все, все сразу. Я хочу быть и твоей дочерью, и твоей женой и даже матерью… Я задыхаюсь от любви к тебе, родной…

Остаться безучастным было невозможно. Лаская друг друга, мы то отдавались любимым рукам и губам, то сами шли им навстречу. Ната вновь оказалась у меня на животе, и я, распаленный и желавший обладать ею, положил свои ладони на ее колени. Девочка немного отодвинулась и задела собой напрягшийся член. Она улыбнулась мне и, протянув руку, ладонью прикрыла мне глаза. Я послушался ее молчаливой просьбы. Ната привстала, коснулась моего органа нежными пальчиками и направила его в себя. Словно крылья бабочки, почти неосязаемые и опаляющие одновременно, обхватили меня там… Я не сдержал стона. Не давая мне проникнуть сразу, она очень медленно, доводя меня до исступления, опускалась и поднималась, с каждым разом вырывая из моих губ стон. Потом, улучив мгновение, когда, как мне казалось, я всем своим существом оказался на кончике ставшего гигантским члена, она мягко и решительно опустилась. Я изо всех сил прижал ее к себе, чувствуя, что у меня темнеет в глазах. Мышцы влагалища сокращались в такт моим движениям, создавая слабую преграду, и суживая стенки отверстия, отчего я неудержимо рвался вперед, еще сильнее желая преодолеть эту преграду. Не в силах больше себя сдерживать, я со стоном извергся. Ната мгновенно замерла… и тут, произошло что-то, необъяснимое. Что-то внутри нее, словно взяло меня в сладчайшие объятия, отпустило, потом снова взяло… еще и еще. Девушка смущенно, улыбаясь краешками губ, сохраняла полную неподвижность. Раньше я о таком только слышал…

Мы лежали, взявшись за руки и отдыхая. На мой немой вопрос Ната только покачала головой, не желая отвечать. Не всякая взрослая женщина знала и умела столько, сколько умела и пользовалась этим моя маленькая девочка. Но какой ценой ей пришлось за это знание заплатить… Она томно потянулась и легла на живот. Я смотрел на ее узкие плечи, хрупкую осиную талию, плавные изгибы бедер… Ноги Наты были чудом! Начинаясь от тонких щиколоток и маленькой ступни, они идеально переходили в более полную область ягодиц и являли собой совершенство, к которому невозможно было относится равнодушно… Вздохнув, я положил ладонь на низ ее спины и медленно повел ее вниз, дотрагиваясь до чарующих холмиков ее зада. Ягодицы Наты завораживали, притягивали к себе, и у меня вновь стало появляться желание… Я хотел ее взять именно так…

Ната, украдкой следившая за выражением на моем лице, как бы втянулась в постель, выгнув спину. У меня вздрогнула рука. Тогда она тихо произнесла:

— Ты все можешь… Все, что захочешь.

Я склонился над ней, смущенный и даже раздосадованный. Девушка угадала мои желания, с обычной для нее проницательностью.

— Ната… Я действительно хочу тебя так… Но ты… Это не значит, что ты обязана уступать моим желаниям.

Она приблизила мое лицо к себе и прошептала:

— Не надо, Дар. Я все понимаю, и я знала, что так будет… многие мужчины имеют и хотят так иметь женщин, и я не нахожу это противоестественным.

Ведь некоторых из вас тянет на других мужчин… так почему, стремление делать то же самое с девушкой, более постыдно? Я уже несколько раз замечала за тобой, как ты хочешь этого, но не решаешься сказать мне правду…

Она на секунду замолчала, потом продолжила:

— Мне всегда… почти всегда было неприятно, когда меня, кто-нибудь, покупал. А так, как ты… Это ведь тоже было… и не раз. Самое страшное уже в прошлом. Конечно, это было больно, но теперь я ведь не девственница… везде. Не бойся меня брать…

— Ты считаешь меня извращенцем?

Ната стиснула мое лицо и отрицательно покачала головой.

— Нет! Что ты? Я считаю тебя своим мужем, и сама — ты понимаешь меня? — сама хочу, что бы ты взял меня именно так! Мужчина не успокоится, пока не добьется своего… Но ты — не просто мужчина, ты — мой мужчина. Я вытерплю любую боль, если ты мне ее причинишь. И мне кажется, что она будет не такой сильной, как с другими. И, кроме того, я обещала тебе, что дам тебе все, что могу… и даже то, чего не могу — тоже.

— Ната, я не стану… Она быстро прильнула ко мне и жарко зашептала:

— Нет! Я хочу этого, хочу! Сама! Я все хочу испытать с тобой! И, после всего — именно с тобой! Возьми меня так, как ты хочешь! Если ты будешь меня жалеть — я уйду к себе… Я хочу, Дар! Если ты желаешь меня так — значит, я нравлюсь тебе вся! Было бы намного хуже, если бы спал со мной только всегда одинаково… Помнишь, ты сам говорил — секс по обязанности? Я лучше умру, чем замечу, что ты спишь со мной без желания… Если я желанна тебе так — бери меня всю! Лучше быть желанной и любимой — чем просто занимать вторую половину постели. Хочу, чтобы ты брал меня, не спрашивая о моих вкусах! И так — тоже…

Она встала на колени и потянула меня к себе. Я тоже приподнялся. Ната, слегка запинаясь, произнесла:

— Дар, я ведь давно ждала этого… и приготовилась. Возьми там, в изголовье, в правом углу.

Я молча протянул руку и нащупал в складках шкуры маленький флакон.

Девушка, пряча от меня глаза, объяснила:

— Это… Ты очень возбужден, и сейчас такой большой… Мне так будет легче тебя принять. Не обижайся, что я не предложила тебе сама. Я не знала, как ты относишься к такому… Ведь есть и такие, которые считают подобное грязным.

— Ната!

— Молчи… Я хочу тебя, любимый…

Она закрыла глаза и опустилась на простыню, лицом вниз. Руки Ната поджала, сжимая кулаки. Я поочередно взял каждую за запястье и опустил вдоль туловища вниз, к бедрам. Сопротивляться своему желанию, особенно, после признания девушки, у меня не было сил… Немного напряженная, она молча лежала, отвернув голову в сторону. Я смял подушку и подсунул ее ей под живот. Ягодицы Наты оказались на возвышении и меня захлестнуло жаром… Оставив на время флакон, я прильнул к ним лицом и принялся вылизывать и покусывать нежную кожу, все ближе приближаясь в сжавшемуся, от моих ласк, отверстию.

Я продолжал это делать до тех пор, пока языком не увлажнил всю поверхность ее ягодиц, и она немного расслабила мышцы. Несколько капель масла я сразу нанес на член, а остальное, не жалея, пролил между ее половинок. Встав на колени, между ее ног, я медленно и широко развел их в стороны. Ната снова напряглась, но не издала и звука. Я провел пальцем по анусу, слегка погружаясь в него и давая возможность привыкнуть к этим ощущениям.

Некоторое время я ласкал таким образом и клитор Наты, добившись того, что она стала учащенно дышать и двигаться мне навстречу. Но иное отверстие уже манило меня к себе… Я склонился ниже, приставил к нему головку и потихоньку, очень осторожно, но и не уступая назад, ввел его внутрь. Ната издала стон, глухой и жалобный. Я замер, но она сразу дотронулась до меня рукой, и я понял, что она хочет довести все до конца. Впрочем, остановиться было уже трудно… Я взял ее половинки в ладони и развел их еще, как можно шире, одновременно опускаясь на Нату всем телом. Член с трудом, преодолевая внутреннее сопротивление, проник в нее почти на всю глубину. Лежа на ней, я медленно содрогался, чувствуя и вину и небывалое наслаждение…

— Все хорошо… Все хорошо, милый… — Ната вся покрылась испариной и слегка закусила губы.

— Чудо мое… — у меня перехватывало дыхание от доступности девушки…

— Не двигайся пока… дай мне привыкнуть… Ты уже кончил?

— Нет еще… — я еле нашел в себе силы ответить.

— Тогда поднимись на колени… и приподними меня. Мне так будет легче…

Я вышел из Наты, заставив ее издать вздох и встал так, как предложила.

Ната. Ее анус, немного припухший, находился передо мной, и я вновь желал завладеть им. Она подалась ко мне, приподнимаясь, и я подхватил ее за бедра. Ната встала на колени, сильно прогнулась и опустила голову вниз.

Она ждала меня… Я, чувствуя, что у меня сердце готово выскочить из груди, снова развел теплые полушария ягодиц в стороны и наставил головку члена на узкое и подавшееся мне навстречу отверстие. На этот раз, Ната смогла расслабиться намного больше — сопротивление внутри нее ослабело. Она не могла помогать мне… все-таки, мое присутствие в ее организме доставляло ей боль. Но она не отстранялась, когда я, уже совершенно потеряв над собой контроль, с силой и стремлением погрузиться, как можно дальше, совершал движения, входя в нее почти на всю длину своего члена. Ната сама вся дрожала, то сжимаясь, то полностью расслабляясь подо мной, отчего мне казалось, что и девушка испытывает что-то, подобное тому, что чувствовал я сам. В какой-то момент, пароксизм страсти овладел мною полностью, и я кончил, бессильно опускаясь на ее спину. Мое сердце билось так, что было готово выскочить из груди… Ната опустилась на постель, осторожно высвободилась из-под меня и соскользнула на пол. Через несколько минут она вернулась и принялась вытирать меня мокрым полотенцем.

— Тебе хорошо?

— До дрожи… — меня, действительно, трясло… — Очень! У меня так было всего несколько раз в жизни.

— А разве твоя… Прости, я вмешиваюсь в то, что не должна была бы спрашивать.

— Неважно… — я отвел глаза. — Не всем это нравиться. Мне немножко не повезло.

— Немножко? Я же вижу, что с тобой происходит! Нет, со мной ты испытаешь все! И мне это — нравиться. Мне честно — нравиться… Правда. Я испорченная, все должно быть по иному… Но я тоже так хотела. Хотела, чтобы ты взял меня так. И мне было хорошо… Это и боль, и наслаждение — все сразу.

Она легла мне на плечо.

— Мне стыдно…

— Почему?

— Я заставил тебя…

— Вовсе нет. Не казнись… Ты хотел этого, и я хотела. Я не лгу тебе — мне на самом деле было хорошо. Я не совсем нормальная, наверное, но это так.

Какой-то озноб по всему телу, дрожь… Да, я чувствовала боль, но ее можно было вытерпеть. И восторг, и, даже — оргазм… Он совсем другой, но тоже, был. Но ведь с тобой все стало по другому!

— Ты обманываешь меня…

Ната приподнялась повыше и я оказался в ложбинке между ее грудей.

— Я обижусь, если ты будешь так говорить. Как ты не поймешь — я люблю тебя! Я вся, до кончиков волос, хочу принадлежать тебе! Неужели ты мне не веришь?

— Солнышко мое… верю!

— И не думай, что ты меня заставляешь спать с собой! Я, я хочу тебя, хочу постоянно чувствовать тебя в себе, твои руки, твои губы, твой…

Я закрыл ей рот поцелуем.

… — Тебе понравилось то, что я сделала?

От неожиданности я вздрогнул — я считал, что она уже спит глубоким сном.

Но Ната, не открывая глаз, покоилась у меня на плече и терпеливо ожидала ответа.

— Я думал, ты уснула… Ты о чем?

— О том, мы с тобой сегодня испытали. Тебе понравилось?

Я смутился. Одно дело — брать женщину так, как хочешь, и совсем иное.

— говорить с ней об этом после…

— Конечно. Я ведь уже сказал, что очень.

— Я хотела услышать еще раз… Я достаю тебя разговорами, Да? А, настоящая женщина в постели прежде всего должна помнить о другом… О том, что она должна быть на кухне — кухаркой, на приеме — леди, а здесь…

— Ты опять!

— Нет. Это не я — это такая пословица… или высказывание — не помню. Но я считаю ее верной. Не позволяй мне больше говорить — когда мы лежим вместе.

Лучше бери меня — так, как ты хочешь… И не стесняйся говорить мне о своих желаниях — даже самых сокровенных.

— Твой бы опыт… Нет, я не то хотел сказать! Твой бы ум, да многим…

— Я не сержусь. Это единственный плюс, который у меня есть — оттого, что было. А вот твою силу — тоже, не сравнить… Ты заметил, что можешь быть со мной так часто, как тебе хочется? Или, как хочется мне…

— Да. И сам поражаюсь этому. Я раньше не обладал такой… потенцией. Это, наверное, потому что нас тоже задело излучение…

— А в руках появилась такая сила, что ты оказался способен одним ударом проломить башку той зверюге, которая чуть не закусила мной и тобой! Да,

Дар, так и есть. Мы изменились. Но ты — больше, чем я. Я даже не чувствую в себе ничего нового — хотя должна была бы. А вот ты — другое дело. Я не знала мужчин, чтобы в твоем возрасте были столь же неутомимы и ловки. И это, твое внутреннее предугадывание опасности — оно меня порой даже пугает…

— У меня и сейчас нет никаких бицепсов. Правда — я напряг руку. — Вместо прежнего, дряблого мясца, кое-что появилось. А ты не допускаешь, что это просто результат упорного труда? Древним людям тоже приходилось выходить с копьями на пещерных медведей, и никакое излучение или мутация были тогда ни при чем.

— Лучше не надо — про медведя… — Ната непритворно охнула. — Если уж такие жуткие твари получились из обычных крыс — то, что могло статься с теми, кто переродился в лесах?

— Или полях…

— Или морях, да? Последнее еще страшнее — вон какие монстры появились в озере!

Мы оба замолчали, представляя себе ту пугающую неизвестность, которая теперь могла встретить нас при выходе из пределов городских руин. Да, и как мы уже убедились — и в самом городе…

— Расскажи мне, что ни будь…

— Сказку?

— Хотя бы сказку… Если ты считаешь, что я еще в них могу верить.

— Не сумею. Я и своему ребенку их никогда не рассказывал.

— Почему?

— Ну… Во-первых — просто не умею. А во вторых — это, все-таки, прерогатива матерей!

— Это заблуждение, Дар. Я вот всегда предпочитала, чтобы мне сказки рассказывал отец — у него получалось намного интереснее!

— Выходит, он умел это делать лучше — вот и все.

— Он просто больше меня любил…

Она умолкла. По внезапно повлажневшему плечу я догадался, что Ната плачет.

— Наточка… Не надо, родная моя…

— Нет, нет… я уже все! Сама ведь предупреждала — не надо разговаривать…

— Это означает только то, что ты вовсе не такая уж железная, как хочешь казаться.

— Не железная… Ледяная я, Дар. Как сухой лед, который в холодильнике, под верхней полкой, валяется. Возьмешь в руки — не тает, а обжигает. И потом, только грязные разводы на ладони остаются. Вот и я — так же…

— Это все — в прошлом.

— Дар… Она тоскливо вздохнула и молча улеглась мне на грудь. Я гладил ее по спине, по угловатым лопаткам, проводил ладонями по ключицам, спускался ниже — к ягодицам и, не желая дать ей понять, что загораюсь новым желанием, вновь поднимал руки выше… Ната, вначале лежала молча, но, потом, стала даже подмурлыкивать… — настроение вернулось к ней, и я успокоился.

— Так приятно… Ты умеешь делать массаж?

— В общем то — да. Но сейчас — не стану.

— Но, Дар…

— Нет… не проси. Я тебе тогда спать вообще не дам — сама знаешь почему.

Думаешь, мужчина сможет удержаться, когда увидит перед собой такие нежные холмики?

— Ты — сможешь. И ты — можешь, глупый… Я ведь уже говорила — все, что хочешь!

— Нет. Не сегодня. Если я опять так тебя возьму — боюсь, что ты завтра не сумеешь подняться. Все же, это не совсем то, что предусмотрено природой.

— Если это тебе нравится — значит, предусмотрено. Но я, пожалуй, не буду настаивать… И, это все — отговорки! Ты сам потом не сможешь встать — от усталости!

Мы оба рассмеялись. Ната принялась в шутку со мной бороться, и я с удивлением заметил, что в ее, на первый взгляд, худеньких руках, скрывается немалая сила…

— Ты тоже стала сильнее… Хотя, по внешнему виду не заметно!

— Мама беспокоилась, когда я занималась спортом, что буду как штангист — но наш тренер говорил, что это полная чушь.

— Ты занималась спортом?

— Да. А что, непохоже? Я с сомнением вздохнул — но Ната отмела мои вопросы сразу:

— Скаутский отряд — это так, постольку… Меня отдали на акробатику. Папа хотел так — он считал, что я слишком хрупкая, и не смогу за себя постоять… как предвидел.

— И сколько ты занималась?

— Пять лет. Никаких особых результатов не было — я и не стремилась. Просто нравилось кувыркаться, лазить по канатам, прыгать.

— А сколько тебе было?

— Он привел меня в секцию в шесть лет. А еще — плавание. Так что плавать я научилась — если бы мы перевернулись на озере, то я смогла бы тебя вытащить!

— Спасибо.

Я подумал, что попади мы в воду ее озера — та, невидимая бестия, которая там водилась, вряд ли позволила нам добраться до берега вплавь…

— А я сам научился. Меня никуда не отдавали…

— Ты в семье был один?

— Нет. Четверо. Я — самый младший. Что ты улыбаешься?

— Не могу! — Ната задыхалась, зажимая себе рот рукой. — Самый младший!

Только подумать — самому за сорок — а младший!

Я вначале не понял, а потом тоже расхохотался — хотя, в сущности, причина для этого была самая, что ни есть, пустая…

— Ладно, давай спать. А то так и проболтаем всю ночь. Вон Угар — сопит так, что полог трясется.

— Он такой большой… Как ты думаешь, если бы он тогда был с нами, то смог бы справиться с Бурокрысом?

— Лучше не пробовать. Мне кажется, что возможностей увидеть его в бою у нас будет еще предостаточно…

Я свернулся, давая понять, что не намерен больше разговаривать.

— Ты спать?

— Да… Спи, девочка моя… А то я тебе сам спать не дам. Спи!

Она удобно устроилась на моем плече и сделала вид, что засыпает. А мне уже не спалось… Нежность и признательность, к милой девочке, наполняла мое сердце, заставив позабыть на время обо всех ужасах, какие могли еще встретиться нам в будущем… Это было невозможно — я сжимал в своих руках девушку, которую никогда бы не узнал — в прошлом. Жуткая катастрофа в какие-то часы перевернувшая все, что мы привыкли считать своим миром, забрала у меня все и всех… и дала взамен ее. Но это была очень большая плата… Я вздохнул, сжав непроизвольно пальцы на талии Наты.

— Что с тобой, милый? Ты чем-то расстроен?

Он нее не могло укрыться, наверное, ничего…

— Немного… Спи, котенок мой.

Ната стала гладить меня по груди ладошкой…

— Что-то плохо, да? Это женщины…

— Женщины?

— Ну да. О чем бы ты мог еще подумать? Не о мужчинах, я думаю!

Я усмехнулся. Ната приняла это как подтверждение своим словам.

— Ты о ком-то думаешь? Мне кажется, ты очень влюбчив, Дар.

— А разве, можно по другому? Нужно, хотя бы чуточку влюбляться, чтобы женщина не чувствовала себя только как средство для удовлетворения. Но я уже не такой увлекающийся, каким был когда-то…

— И это тоже женщины… А я… Что для тебя я?

Она внезапно прижалась ко мне и горячо зашептала:

— Верь мне! Хоть немножко… Я не лицемерка. Я могу быть разной — мне пришлось быть разной… И все же — мне нет причин тебе лгать! Ты не веришь…

— Что ты!

— Нет, нет! Прости меня, я все время говорю какие-то глупости…

Ната взобралась на меня и стала нежно покусывать мое ухо своими крепкими зубками…

— Я ненасытная волчица… А у тебя сердце стучит!

— ?

— Ну, не так, когда ты спокоен…

— Да?

Даже в темноте было заметно, что она смутилась. Ната опустилась на меня своим телом, пряча от меня глаза. Ее груди мягко прижались к моей коже, и меня сразу бросило в жар. Я свел руки на ее спине и прижался к ее ищущим губам своими.

— Ты так и не уснешь, да?

— Я хочу быть этой ночью твоей… Вся!

— С ума сойти… Только лежи смирно… а то я за себя не отвечаю!

— Дар… Если ты хочешь, я… — она старалась не смотреть мне в глаза. — Ты можешь сделать все, что пожелаешь.

— Ты и так отдала мне всю себя, солнышко…

— Нет, еще не всю… Я… Мне трудно даже сказать тебе об этом… А сам ты не заикнешься, я знаю. Возьми меня по иному… В рот.

Она сразу же сжалась, словно ожидая удара. Я почувствовал сухость в горле… Прошлое девушки мгновенно зазвучало у меня в ушах. Ни словом, ни намеком я старался не показывать ей, что запомнил ее мрачную исповедь слово в слово, даже сейчас ненавидя тех подонков, которые чуть было ее не погубили. Но эта просьба… Какие бы желания не обуревали меня, но я не мог сам предложить ей то, что она, запинаясь, произнесла сама…

— Ты не хочешь? Считаешь меня сучкой… Я все испортила…

— Ната… Я, не… — я судорожно искал нужные слова. — Если честно… да, я хочу. Конечно… Но не знаю, как ты… ну, понимаешь меня, это вряд ли… понравится тебе самой…

— Глупый… — она улыбнулась краешками губ. — Старый и глупый. Дожил до таких лет… Понравится. В любимом человеке тебе все понравится!

— Но…

— Это ведь были твои слова?

— Мои…

— Ты мне говорил, что мы не сможем лгать друг перед другом? Ты. А теперь ты пытаешься сделать вид, что твоя порядочность не дает тебе права делать со мной того, чего ты хочешь! Дар, я ведь не слепая, я все понимаю… Ты можешь и имеешь право делать со мной все! Все, что ты захочешь — все! И я знаю, что ты этого хочешь…

— Ната…

Она ласково прикрыла мне рот ладошкой и, целуя меня в ухо, добавила:

— Молчи… Пусть я испорченная и похотливая дрянь. Но, я — твоя дрянь… И я все равно не успокоюсь, пока не отдам тебе всю себя! Всю! Раз ты можешь это делать для меня — и делаешь — то почему противно должно быть мне, когда я хочу дать то же самое тебе?

Ната потихоньку стянула с нас одеяло и прильнула губами к моей груди. Еще ни разу до сегодняшней ночи я не получал от нее таких ласк — с ее стороны все ограничивалось поцелуями губ или лица. Как-то, всегда, инициатива была больше с моей стороны, и это я перебирал губами ее соски во рту, покрывал ее поцелуями от губ до лобка, вдыхая аромат бархатистой и нежной кожи. А ласки ее лона… Ната принимала это, дрожа от возбуждения, и ее состояние так распаляло меня самого, что очень скоро мы переходили к полному слиянию, в котором ее ответных ласк просто не требовалось. Но сейчас все было по-другому…

Она приподнялась, долго и бережно водя пальцами по моей груди, животу, потом медленно провела ими по внутренней поверхности бедер и прикоснулась к набухшему члену, едва не вызвав семяизвержения.

— Ты очень возбужден… А говоришь — остался прежним. Столько раз за одну ночь — ни у кого бы сил не хватило!

Она опять поцеловала мое ухо и скользнула вниз, к ногам. Ната подсунула одну руку под мои ягодицы, а другой бережно взяла член возле основания, сомкнув на нем пальцы. Некоторое время она просто водила головкой по всему своему лицу, прикасаясь ею то глаз, то щек. Все чаще и чаще она стала водить ею по своим влажным, жарким губам, и у меня начало мутиться в голове. Я чувствовал, что больше не могу сдерживаться — одних ее прикосновений мне было чем достаточно, чтобы кончить… Она не стала задерживаться, видя мое перенапряжение и, несколько раз ухватив член обеими ладонями, совершила быстрые движения по нему вверх и вниз. Я излился мгновенно, залив ей руки и себя самого. Меня охватило блаженное состояние от расслабления, отступила напряжение в пояснице, обычно сопутствующее этому акту… и, где-то в глубине, червоточинкой мелькнула мысль — все произошло не совсем так, как должно было быть. Тем не менее, слегка успокоившись, я привлек Нату к себе и долгим, затяжным поцелуем сковал ей губы.

— Тебе хорошо?

— Да. Спасибо, милая моя…

Она медленно покачала головой:

— Хочешь, я расскажу тебе, о чем ты думаешь?

— О тебе. Но, если хочешь — расскажи!

Она лукаво улыбнулась:

— Ты думаешь о том, что твоя девочка обвела тебя, как мальчишку, так?

— Не понял…

— Не притворяйся. Все ты понял. Но, по-другому, просто бы не получилось — ты совсем не мог себя контролировать. И я не хотела тебя сдерживать… И знаешь, почему? — она, тихо смеясь, снова меня поцеловала. — Потому что теперь ты получишь то, что я обещала! А говорю я тебе это затем, чтобы ты быстрее пришел в себя — зная, что тебя ожидает!

— Натка! Солнышко!

— Да, да! Вот такая у тебя испорченная девчонка в постели! Пока не сделаю этого — не вздумай даже глаз сомкнуть! Спать я тебе не дам!

Я просто прижал ее к себе. Состояние недавнего умиротворения, словно по мановению волшебства, начало сменяться предчувствием нового блаженства… Ната вывернулась из под меня и уселась мне на живот, ее груди нависли над моими губами, чем я не преминул воспользоваться. Ната часто и прерывисто задышала, отдавшись моим ласкам. Она подставляла мне то одну грудь, то другую, иногда прерывая это занятие поцелуями. Постепенно и я и она снова пришли в раж, и я опять ощутил в себе силы. Ната спустилась с меня на пол, встав на колени. Я присел было перед ней, на край постели, сжимая ее лицо в своих ладонях, но она опять заставила меня откинуться на спину. Я прикрыл глаза, ожидая ее, не заставивших себя ждать, ласк. Ната вновь проделала с членом ту прелюдию, которая прошлый раз привела меня в исступление, но теперь я уже мог сдерживаться, ожидая большего. Она нежно прикоснулась к головке губами, потом еще и еще раз, и постепенно, по миллиметру, не прекращая трогать его язычком, слегка взяла его в себя.

Потом отпустила и повторила все вновь. Так продолжалось некоторое время, и с каждым разом, она все глубже втягивала его в себя. Не позволив мне взорваться, она освободила член и начала обдувать его своим дыханием, давая мне возможность успокоиться. Добившись нужного результата, она слегка изменила свои действия — теперь Ната, не забирая член ртом, только облизывала языком уздечку, иногда отвлекаясь на то, чтобы очень и очень бережно, попеременно, заглотнуть яички. У меня все плыло перед глазами…

Было такое ощущение, словно уже все закончилось — и мгновенно начиналось заново! Ната опять стала целовать головку члена, вбирая его в себя. Она положила свои ладони мне на бедра, ничем не ограничивая мои непроизвольные устремления погрузиться в нее как можно глубже. В какой-то момент мне показалось, что от моих порывов она может задохнуться, и я отпрянул назад.

Но Ната, прижавшись к моим ногам, опять взяла инициативу в свои руки. Она все чаще и все глубже насаживала себя, почти дотрагиваясь губами до корня моего отростка, так, что я чувствовал, как касаюсь головкой стенок ее горла. Это было неописуемо! Сдерживаться больше не было сил — я застонал…

Ната на мгновение оторвалась от меня и тихо произнесла:

— Ну что ты, родной мой… Не мучай себя… Кончай, не бойся… Я хочу этого… хочу тебя всего. Полностью…

Она вновь приняла мой член, и через несколько секунд у меня все поплыло перед глазами… Я извергся в нее, как мне казалось, нескончаемым могучим потоком бурлящей лавы… При каждом движении ее узкое горло так плотно обхватывало ствол члена, так нежны и настойчивы были эти касания — мне в затуманенном разуме чудилось что я весь таю и вхожу в нее и растворяясь там. Наверное, я кричал от блаженства… Ната ни на секунду не отрывалась от меня, и я потерял способность что-либо соображать… Она жадно целовала мой член, собирая капли моей силы и промокнув все салфеткой, выгибаясь и мурлыча как кошка, прилегла рядом, подложив под голову мою руку.

Мы не произносили больше ни слова. По ее счастливой, умиротворенной улыбке, по чуть дрожащим перебирающим мои волосы пальцам, по наступившей у нее истоме, я догадался, что доставленное мне блаженство, она разделила вместе со мной… И, возможно, оно было не меньшим, чем если бы я брал ее обычным способом. Или, сам, лаская ее лоно… Это открытие еще больше наполнило меня нежностью к лежавшей возле меня девушке. Я осыпал ее поцелуями, что-то шептал бессвязно и повторяясь бессчетное количество раз.

Ната, видя до чего меня довела, сама с подозрительно заблестевшими глазами, уткнулась лицом в мою шею.

— Я так боялась…

— Все было прекрасно!

— Боялась, что не получится… Что я в последний миг вспомню тех…

— Не надо! — я закрыл ей рот, сразу прижав к себе. — Все было просто прекрасно! Так хорошо мне не было никогда! Спасибо тебе, солнышко!

По ее вздрагивающим плечам, я догадался, что она плачет, приглушенно всхлипывая и роняя слезы мне на лицо. Спазмы скрутили меня самого, и, еле удерживаясь от проявления такой же слабости, я с силой прикусил себе губы, так прижав к себе девушку, что она вскрикнула от боли.

— Ната! Наточка! Не надо, родная моя! Не надо, хорошая! Забудь об этом, навсегда забудь! Нет ничего между нами! Только ты имеешь для меня значение, а больше я ничего не хочу знать! Есть только мы с тобой, ты и я!

И я… Я люблю тебя! Люблю!

Я усыпал ее поцелуями, снимая губами, соленые капли с ресниц, гладил по вьющимся волосам, проводил ладонью по узким лопаткам… Ната затихла, доверчиво прижавшись ко мне, как ребенок прижимается к матери… Я уже подумал, что она, наконец-то, уснула, но девушка неожиданно тихо произнесла:

— Вымотала я тебя сегодня… Но мне хотелось, чтобы ты взял меня всюду.

Чтобы стать твоей полностью… Ты не сердишься?

— О такой женщине… девушке можно только мечтать. И я благодарен небу за то, что оно дало мне тебя!

— Я того не стою… Ты так все воспринял… Неужели ты не испытывал такого раньше?

— Почти нет. Вернее — точно, что нет. Не стоит даже вспоминать. Мне никто этого не давал.

— Даже?.. — она запнулась. — Значит, я смогла все сделать правильно… Вот ты и убедился в том, кто я есть.

— Наточка…

— Молчи, хороший мой, молчи… Я с ума по тебе схожу — так ты меня приручил! Так мало было у меня хорошего в прошлом, такая дикая безысходность… А потом еще и этот кошмар, машина с трупами и мешками… Я бы сдохла там, на острове, так и не узнав, что счастье было так близко! И мне больно, очень больно…

У меня хлынули слезы из глаз. Меня самого начало трясти, и я, отпустив ее, сжал кулаки до хруста, стараясь не выпустить рвущийся наружу крик…

Ната, увидев что натворила, быстро прижалась ко мне, целуя мои глаза…

— Прости меня! За все обиды, какие я тебе нанесла! За твои слезы! Ничего больше не хочу я от жизни, только бы ты всегда был со мной…

Больше она ничего не произнесла — только так и осталась лежать на моей груди, как на самом безопасном месте, во всей вселенной…

* * *

— Дар! Дар!

Ната вбежала в подвал и кинулась ко мне. Я все еще нежился в постели, совершенно не желая вставать, после почти бессонной ночи…

— Что случилось?

— Весна! Весна началась!

Я недоуменно посмотрел на девушку.

— Весна? Но так она уже недели четыре тому назад началась, если не раньше…

— Это — по твоему календарю, на стенке нарисованному! А настоящая — сегодня! Да вставай же, соня! Выйди на улицу — там так тепло, что загорать можно! А ты все лежишь…

Я ухмыльнулся.

— Ну, кое-кто, мог бы и не упрекать… Не ты ли мне всю ночь спать не давала?

— Это ты мне спать не давал! — возмущенно парировала Ната. — А еще прикидываешься, невинной овечкой! А ну вставай, лежебока несчастный!

Она сдернула с меня одеяло, и я, в чем мать родила, оказался на постели…

Ната прыснула со смеха, но, совладав с собой, уже серьезно повторила:

— Вставай. Там, на самом деле, что-то происходит. Не то, что было раньше.

И Угар уже там носится по холмам, как угорелый, нос повсюду сует…

— Да он давно уже все поблизости по сто раз вынюхал… Ладно, ладно! Встаю.

Ната не преувеличивала. Едва я вышел из лаза, как сразу почувствовал на лице очень теплое дуновение легкого, по настоящему весеннего, ветерка.

Словно дождавшись, именно этого утра, повсюду из земли и пепла, стали пробиваться ростки растений — столь же удивительных, как и те, которые мы видели в степи. Да и сам ветерок приносил с собой пряные запахи, явно зародившиеся далеко отсюда — это были запахи далеких трав, которые росли возле высоких и неприступных скал. Но продолжалось это все недолго — уже к вечеру погода переменилась и на смену теплу вернулся холод — возможно, последний, которым зима пыталась вернуть утраченные позиции.

Ната, огорченно взирающая на все эти метаморфозы, в сердцах произнесла:

— Дар, ну что это такое? Я не успела даже толком обрадоваться — и все по новой… Что, так теперь всегда будет?

— А кто его знает… — довольно равнодушно отозвался я, возясь с задубевшей сеткой, которую мы забыли вытащить после неудачной попытки наловить рыбу в одном из водоемов. — Ты не нервничай… Все образуется.

— А я не хочу! — с вызовом воскликнула она. — Не хочу, и все! Мне эта нескончаемая зима уже порядком надоела!

— Кончиться… — я без особого энтузиазма попытался ее успокоить. — Не вечная она. Да и грех жаловаться — настоящих морозов мы с тобой и не видели. Так, не больше десяти градусов, по-моему… Ни снега, ни льда — это ли зима?

— Дар, ну я серьезно… Вдруг, она навсегда? И тогда — ни растений, ни цветов, ни травы — чем тогда станут питаться животные в степи и возле реки?

— А я то думал, ты о букетах мечтаешь… Прогноз неутешительный… — я поднялся и отбросил сеть в сторону, она мне уже надоела. — Но, не совсем верный. По сути дела — это и не зима вовсе. Скорее — очень длинная осень.

Затянувшаяся, да… Но — осень. Ната, растения и так уже есть — если помнишь, мы сквозь них довольно долго продирались. И трава — тоже. А цветы.

— еще просто не время. Появятся…

— А если нет?

— Тогда — будут сугробы и метели. И мы с тобой замерзнем.

Она хмыкнула:

— Ну да, так я и поверила. Нет, я то, конечно, может и замерзну… А вот ты.

— вряд ли!

— Не подлизывайся…

Ната повалила меня на спину.

— Сдаешься?

— Сразу и бесповоротно. С девушкой, которая, запросто валит с ног такого здорового мужика, как я, даже и спорить опасно.

— А ты все не верил, что я сильная…

А Ната, на самом деле, не была слабой. Если ее физическая сила и не могла равняться с моей, то, своим духом она могла бы поспорить со многими… Не сразу и не все, она рассказала мне о своих первых днях после катастрофы. И не потому, что не хотела — Ната просто не помнила подробностей так, как запомнил их я. Она ехала в автобусе, возвращаясь с учебы — ее покровитель, специально заставил девушку, заниматься хоть чем ни будь, чтобы отвлечь от постоянных мыслей о недавнем прошлом. И, хоть ей уже приходилось видеть, как льется кровь — но такое она не могла представить и в самом жутком кошмаре… Автобус накренился и упал набок. Все пассажиры, которые в нем были, с криками и стонами повалились друг на друга, сразу начался пожар, бились стекла… Ната успела заметить и свечение, и то, как их подбросило ввысь, а потом, чей-то ботинок ударил ее по голове, и она потеряла сознание.

Она очнулась в темноте, где единственным освещением были клубы дыма и многочисленные огни пожарищ. Выбравшись из ямы, она набрела на автобус, почти полностью сгоревший, где кроме нее находились только трупы — многие, с выжженными глазницами. Сломанные ноги, руки, свернутые шеи… ее стошнило прямо на чье-то лицо, и она опять провалилась в забытье, упав прямо на трупы. На следующий раз, Ната уже нашла в себе силы выбраться из автомашины — та была погружена наполовину в воду, что, собственно, и не позволило огню добраться до нее самой. Повсюду был ужас… И, среди этого хаоса напуганная до безумия, со сломанными ребрами, изрезанная осколками стекла и железа девушка-подросток, которой судьба приготовила новый виток испытаний…

Она не знала, почему осталась жива, хотя все, кого она видела вокруг, были мертвы. Под ногами были зияющие трещины, повсюду горы битого камня и кирпича, глыбы бетона и вспученной земли. А еще — небывалой черноты небо, на котором не просвечивало ровным счетом ничего… Девушка пару раз встречала людей — таких же обессиленных и жалких, как и она сама. Один пытался ее расспросить о случившемся, но, не сумев получить внятного ответа — Что она могла сказать? — Едва не убил ее в приступе сумасшествия.

После этого она стала избегать таких встреч, а после, уже и не заметила, как их не стало совсем. Ната не помнила, что она ела, где бродила и ночевала — это было словно стерто из ее памяти. Сумбурно, тенями, наплывали какие-то воспоминания, но в них уже не фигурировало ничьих лиц.

Наткнувшись на автомашину, в которой лежали мешки, она решила остаться там и дожидаться помощи. Помощь не пришла — ни на второй день, ни на третий.

Ни, даже, через месяц… Тем временем, неизвестно откуда появившаяся вода затопила все вокруг, перекрыла ей доступ к внешнему миру. Случайное наблюдение за небом дало ей возможность вовремя увидеть странных и страшных птиц — Больших воронов. Ната успела спрятаться от них среди руин.

— вся ее жизнь превратилась в сплошную игру, где ставкой стала она сама.

Не раз и не два, летающие монстры пытались подстеречь девушку, но всякий раз она успевала ускользнуть о них, затаившись среди множества разрушенных стен и крыш. А когда она впервые увидела ящера, выползшего на берег и упорно пытающегося настичь ее по следам — подумала, что сошла с ума… Вороны и ящер сожрали всех мертвецов, которых сумели достать из-под обломков. Видя их жуткое пиршество, Ната едва не лишалась чувств… Довершило все, появление человекоподобных нелюдей на противоположном берегу. После этого, она решила ни в коем случае не устраивать на холмах костров, которые могли выдать ее присутствия, ни вообще, каких либо действий выказывающих своего пребывания на этом острове.

Она не понимала происходящего. Так же, как не понимал его и я. Но, если мне, выпало скитаться среди развалин, пока сумасшествие едва не превратило меня в зверя, то с ней ничего подобного не случилось. Ната ни разу не ощущала того, что испытал я. Лишенная надежды и связи с людьми, лишенная всего — она продолжала жить, хотя каждый день, навязчивая мысль о смерти, почти завладевала ею… Кто знает, сколько она смогла бы еще продержаться — не появись я, в облике первобытного дикаря, перед ее глазами.

— О чем ты думаешь, родной?

— О тебе, солнышко…

— Нет… — она засмеялась. — Какое я солнышко? У меня волосы темные, почти черные. Не то что, твои…

— Ну так и я — не рыжий.

— Ты светлый… Свинцовый!

Она расхохоталась и обняла меня.

— Никак не привыкну к твоим волосам… Все время кажется, что они крашенные.

— Я и сам с трудом привык. Зато — густые и здоровые. Мне не мешают.

— Сегодня можно не топить… — Ната посмотрела на очаг.

Я уже приспособился к ее манере, неожиданно перескакивать на иные темы, и не удивился.

— Не надо. Жарко.

… Мы обсуждали маршрут, по которому собирались пойти в поход. Ната загибала пальцы.

— Вариант первый. Основной. Мы идем вдоль берегов бывшей реки на юг, до того места, где был речной порт. Потом, если сумеем найти там для себя и.

Угара еду, отправимся дальше — пока не дойдем до того места, где сможем найти проход в скалах. Если там все осталось по-прежнему — сами, или с помощью собаки, мы сможем кого ни будь найти…

— И съесть! — я сделал страшные глаза. Ната строго посмотрела на меня.

— И съесть. Почему бы нет? Но вот, дальше…

— Дальше, мы и пойдем — дальше! — я продолжил за нее. — И будем идти до тех пор, пока не убедимся, что дальнейшая дорога бессмысленна. Или, что там нет дичи, на которую мы сможем охотиться. Мы с тобой хорошие ходоки,

Ната, и теперь сможем пройти это расстояние гораздо быстрее, чем тогда.

— Хорошо, — она кивнула. — Другие варианты рассматриваться не будут?

— А какие? В провал, мне что-то не хочется… На Восток? Там болото… Вряд ли оно высохло за это время, скорее — наоборот. В желтые земли? Одной встречи с дикими собаками мне хватило, что бы ни желать повторения.

Переправа через реку исключается. Вот и остается — только на юго-запад.

— Угара не спрашиваем?

Ната смеющимися глазами смотрела на меня, и я не смог сдержать улыбки.

— Перебьется. Он пока еще лишен права голоса. По крайней мере, в прямом смысле этого слова.

Я отошел к очагу. Все вещи были уже давно уложены, запасная одежда и обувь находилась в заплечных мешках — Ната их перешила, подогнав так, что носить их стало намного удобнее. Был отобран и приготовлен запас продуктов, которого могло хватить на три недели — вес немалый, но, к сожалению, необходимый. Мы брали еду с расчетом на собаку — надеяться только на охоту не следовало. Кроме этого, у каждого еще имелось оружие — памятуя наши столкновения, вовсе не лишняя необходимость. Я изготовил для Наты новое копье, увеличил запас дротиков и набил колчан стрелами. Вооружение девушки завершал нож и мой маленький топорик. Свое копье, лук, и топор я приготовил так, чтобы все это нести на спине. Все было смазано, наточено и надежно привязано. В мешках хранились самые необходимые для дальнего путешествия вещи — вроде ниток, иголок, лекарств, рыболовных лесок с крючками, веревок… И у меня и у Наты имелись накидки от дождя, которые должны были заменить нам палатку. Мы надеялись на то, что наступившее тепло сохранится на все время похода. Нести еще и зимние вещи — это увеличивать и без того большой вес нашего снаряжения.

Пламя очага потихоньку угасало… Так надолго ни я, ни Ната еще ни разу не уходили. Что нас могло ожидать там, за скалами? И сможем ли мы найти в них проход? Я присел на шкуру, задумавшись о предстоящем путешествии…

— Дар… — Ната прервала мои размышления. — Давно хотела у тебя спросить.

Откуда этот клинок?

Она с нескрываемым интересом разглядывала меч, лежавший у нее на коленях.

Я вздрогнул — лезвие нисколько не притупилось за время моего пользования…

— Осторожнее! Не порежься!

Ната спокойно вертела его в руках.

— Ты не ответил…

— Я нашел его. На той стороне — я рассказывал тебе об этом. Мы тогда, чуть было не попались, в первый раз, крысиной стае…

— А я думала, что он у тебя был всегда. Значит, ты не умеешь им пользоваться?

Я смущенно развел руки в стороны.

— Увы… Как-то, не приходилось. Не было случая, знаешь ли… А что, ты и это умеешь?

— Нет, — Ната погладила рукоять. — Не умею. Из настоящего оружия, я в руках только пистолет держала… случайно. Но у меня его отобрали, на мое счастье.

Я промолчал. В прошлом Наты хранились такие тайны, которых я не хотел касаться, пока она сама не захочет их вынести на свет…

— У меня был альбом с иллюстрациями. Все, про холодное оружие, начиная с мечей времен бронзового века и до наших дней. А память у меня фотографическая… Так вот, он не принадлежит ни к одному периоду, хотя взял в себя очень много от клинков средневековья… Но есть какие-то странности, и я пока не поняла, какие именно.

— Будь осторожна. Он очень остр…

— Да, я вижу. Если бы это, было реальностью — он мог принадлежать, какому ни будь воину, из легенд, типа фэнтэзи… Он настоящий — не бутафория.

— Я тоже так думал.

— Но таких никто и никогда не делал — ни в одном из государств. В рукояти прослеживается влияние востока… Сам клинок — явно европейский стиль.

Узоры и изображения льва — вовсе, ни к чему не вяжутся. Он предназначен для ближнего боя, удобен в рукопашной, когда много врагов и мало места… И очень крепкая и гибкая сталь — такую могли бы отлить в Японии, где было налажено производство самурайских мечей.

— Ты еще скажи, что это — оружие ниндзя.

— Не смейся, Дар. Эти киллеры средневековья прекрасно владели мечами… И кто знает — не являлся ли владелец этого клинка таким же мастером, использующим его для выполнения некоторых заказов… Понимаешь?

Я кивнул.

— Там нет ничего, что могло бы указать на изготовителя или самого заказчика.

— Я заметила.

Она взялась за рукоять обеими руками и, направив его вниз, с легкостью вбила меч в бетон, на глубину примерно четырех сантиметров.

— Потрясающе… если бы ты умел им пользоваться по настоящему — то чудовище было бы разрублено с одного удара!

— Это вряд ли. Да и не было тогда у меня меча. Давай, уберем его обратно в ножны — меня пугает, как спокойно ты его держишь в руках.

— А я видела, один раз, как одним таким клинком насмерть перепугали всю нашу «крышу»…

Мы поднялись рано. Азарт предстоящего путешествия захватил нас с головой, и мы не смогли дождаться рассвета, чтобы тронуться в путь. Впереди весело трусил Угар — он прекрасно понимал, что мы вышли не на обычную прогулку!

Мы дошли до оврага, преградившего мне когда-то дорогу, спустились по нему южнее, повернули на запад — с каждым часом уходя от подвала, служившего нам домом, все дальше и дальше. Дорога стала намного легче и проходимей.

Многие трещины в земле сомкнулись, а какие-то просто занесло, и по ним можно было идти, без опасения провалиться в бездну. Угар поймал небольшого зверька — они стали опять попадаться, как только мы отошли от нашего холма на день пути. Пес стиснул его своими мощными челюстями — этого хватило, чтобы тот, издав жалобный писк, бездыханно повис в его пасти. Он нимало не походил на тех, кого Угар так старательно истреблял в изученной нами части города — этот был намного меньше. Мы с Натой не были сильны в зоологии и не могли разгадать, прообраз какого животного послужил для создания зверька. Более всего он был похож на куницу, но откуда могли появиться в развалинах куницы? Ну и, разумеется, у него, как и у Угара, имелись такие же лапы, отлично приспособленные для лазания по камням, и бегу по влажной, запутанной травами, земле.

К исходу третьего дня мы вышли к берегам реки. Еще на подходе нами был услышан неясный шум, а когда мы поднялись на сам откос, то замерли в изумлении — это оказался гул от набегающих на берег волн!

Вместо почти превратившегося в болота дна на всем протяжении покрытого остовами затонувших кораблей, большими валунами и множеством полусгнивших и ободранных деревьев, перед нашими глазами несла свои воды могучая река, достигшая почти тех же размеров, что и та, которая была здесь до катастрофы. Мы пораженно смотрели с высокого берега на волны, с которых ветер срывал пенные шапки, не веря своим глазам…

Было еще одно изменение — эти волны неслись вдаль намного быстрее, чем прежняя река. Пропали и желто-коричневые пятна стоячих луж, омуты и затоны.

— цвет воды оказался сверкающе-синий, насыщенный до такой степени, что казался таковым даже вблизи.

Ната зачерпнула ладонью воду и поднесла к глазам. Даже в ладонях, она казалась небесного оттенка, придавая коже девушки мертвенно-бледный цвет.

— Синяя река! — выдохнула она. — Совершенно синяя…

— Да, — я согласился с ней. — Такого я еще не видел. Как красиво… Столько воды — откуда?

— Может быть, ледник в горах? — предложила Ната. — Потеплело, и он стал стремительно таять?

Это было не лишено смысла. При столь резком изменении температуры, какое наблюдалось последние дни… но, чтобы вот так, сразу наполнить водами всю реку? Вот к чему привело наше долгое отсутствие на этой стороне города — мы даже не знали, насколько тут все поменялось.

Я приложил ладонь к глазам, стараясь рассмотреть противоположный берег. Он очень хорошо был виден раньше — пока вода в реке была лишь местами и не имела столь стремительного движения. Теперь же все сливалось в мерцании отсвечивающих волн, глаза рябило, и я перестал смотреть.

— Теперь туда не попасть…

— И не надо. Ты соскучился по крысам? — Ната пожала плечами. — Здесь хватает простора. Кроме того, мы ведь собирались не на ту сторону!

— Крысы могут оказаться повсюду… Эти твари вездесущи. Если они не попадались до сих пор — это еще не значит, что их нет совсем. Просто, они умело скрываются… — как крысы. А вот, люди…

— Ты все еще сомневаешься? Но ведь ты искал их там!

— Это вряд ли можно назвать поисками. Всего два раза, и оба были сопряжены скорее с бегством, чем с настоящей разведкой. А ты сама знаешь, что остаться незамеченным на таких больших пространствах, вполне возможно…

Ната вытерла ладони.

— Собираешься переплыть реку?

— Нет. Такое течение не пропустит любого пловца. Сооружать лодку — очень долго и сложно. Но, даже если бы у нас и имелось подходящее средство, я бы не стал пытаться этого делать. В этой воде могут оказаться такие создания, которым не составит труда перевернуть и лодку, и плот, и нас вместе с ним.

Да и посредине реки я вижу какие-то завихрения… водовороты, по-моему. И их не так уж мало. Нет, Ната, переправляться мы не станем.

— Вот и хорошо, — заметила девушка. — Мы ведь шли на юг? Вот и продолжим наше путешествие, как намечали.

Мое предчувствие, что жизнь возле берегов реки будет намного богаче, оправдалась полностью. С нескрываемым удивлением и настороженностью мы наблюдали за выросшими за время нашего отсутствия травами и кустами — они вытянулись на высоту до трех метров. И трава, вовсе не похожая на прежнюю, немногим уступала самим кустарникам. Цвет ее менялся от темно-зеленого до коричневого, кое-где попадались вкрапления даже желтого — словно разноцветный ковер… Всюду мельтешили жужжащие и копошащиеся создания, в которых мы без труда опознали насекомых. Но каких! Каждое из них, превосходило своих прародителей более чем в десять, а то и двадцать раз!

Укус какого ни будь жука, мог оказаться опаснее, чем резцы крысы… Из-за, возможно, находившегося на них яда — это нельзя было скидывать со счетов.

Угар попытался погнаться за каким-то, но быстро вернулся — они стремительно исчезали среди зарослей и трав, вновь появляясь после нашего ухода. То я, то Ната, вскидывали головы вверх — при таком обилии жизни, казалось, что все это не может появиться само по себе, без живительного участия солнца… И у нас обоих было предчувствие, что оно уже совсем рядом, близко — за тонкой пеленой белесых облаков. Мы оставались в рубашках с длинными рукавами — я настоял на том, чтобы их не заворачивать, несмотря на тепло. На многих кустарниках имелись колючки, и ткань хоть как-то помогала не изрезать кожу в кровь.

Я снял с наконечника копья чехол. Мы вступали в местность, где в любой момент могли встретить животных или зверей, встреча с которыми могла закончиться не только расхождением в разные стороны… Ната тоже поправила дротики за спиной — она так и предпочитала этот вид оружия луку и стрелам.

Свое копье она подготовила раньше меня.

— Угар пока спокоен… Пошли.

Всего за один день мы добрались до излучины, где река делала крутой поворот на запад. Примерно, где-то здесь, я перешел русло и попал на ту сторону, где столкнулся с большой черной собакой — матерью нашего пса.

Угар ничем не высказывал того, что он узнает эту местность. Он по-прежнему стремился отбегать от нас в стороны и пытался ловить порхающую и ползающую живность, всякий раз исчезающую у него из-под лап. Приходилось его строго окликать и принуждать идти рядом. Мы удовлетворенно переглядывались — это внушало надежду на то, что нам не придется беспокоиться о его пропитании.

Среди такого обилия не могло не встретиться животное годное в пищу. После охоты на овцебыка и я, и Ната были уверены в своих силах… Мокасины из шкуры бурокрыса — Ната, все же притащила какую-то ее часть домой — были лишним тому подтверждением. И сейчас, я не боялся увидеть среди травы даже его, хотя вовсе не желал такого столкновения. Смерть множества крыс от моих стрел, убитый ворон, проломленная голова собаки и, наконец, самое грозное создание — Бурокрыс — все это наполнило меня уверенностью и сознанием собственной мощи. А кроме того, со мной была Ната, вооруженная почти так же, как и я, и Угар — его клыки и когти способны были запугать любую крысу на нашей дороге… Такое же чувство было и у Наты. За короткое время она превратилась в отважную искательницу приключений, способную встать рядом со мной, отражая любую опасность. Я невольно залюбовался ею -

Ната шла впереди меня, ступая, почти бесшумно, легко преодолевая попадающиеся по дороге преграды. Наверное, мы очень живописно смотрелись здесь, среди разломов и взгорок, возле берегов изменившейся реки, на такой необычной траве… У обоих торчали за головами луки в колчанах, за поясами.

— ножи. И, никого вокруг, на многие километры пути…

Хоть мы и стремились к югу, желая поскорее добраться до линии скал, но, следуя намеченному ранее плану, решили на этот раз пройти вдоль всего берега, не срезая угол. Здесь уже не было видно ни далеких холмов, ни вершин гор, но стали попадаться луга, на которых мы увидели следы появления жвачных животных, возможно, тех же овцебыков.

Ужин нам обеспечила Ната. Я не успел даже среагировать, как она, молниеносно выхватив дротик, бросила его уверенной рукой в кусты.

Послышался вскрик, очень похожий на крик ребенка. Угар кинулся в заросли.

Через минуту он выволок оттуда Крола — такого же, какого она подстрелила на берегах озера Гейзера. Только этот был крупнее.

— Заяц?

— Нет. Скорее, именно — Крол. Большой Крол.

Так, мы уже навсегда, закрепили за этим зверьком его наименование. После того, как у нас появилось мясо, мы устроили привал. Угар, порывающийся вонзить клыки в добычу, был прикован строгим окриком возле меня, и это псу совершенно не нравилось. Он всей грудью вдыхал запах свободы — как, смеясь, заметила Ната. Она снимала с Крола шкурку, а я наблюдал за ее работой, не вмешиваясь в процесс. На мне была охрана стоянки, и я успел заметить мелькнувшие в траве тени, прежде чем они укрылись от наших глаз.

И я, и Ната одновременно сорвали с плеч луки… Визг, всхлипы — Угар, сорвавшись с места, ринулся вперед. Через несколько минут он вернулся обратно, держа в зубах сразу двух зверьков, очень похожих на морских свинок. Пес вопросительно посмотрел на меня, ожидая — на этот то раз, ему выделят его долю? Ната вздохнула, доставая нож…

— Ты меня заразил своим стремлением убивать. У нас есть еда в мешках, есть.

Крол — зачем мы это сделали?

— Мы — охотники, Ната. — я положил руку на рукоять ножа, собираясь помочь ей разделать тушки. — И жить отныне станем, как охотники. Нам требуется не только еда, но и шкуры животных. От этого никуда не деться… А насчет использования их в пищу — у нас есть, кому об этом позаботиться. Мне кажется, что кашей теперь ты от него не отделаешься… Ручаюсь, что пес предпочтет свежее мясо, и его не мучают угрызения совести. Да и по виду они вполне съедобны, не находишь?

— Фу! — она очаровательно вздернула носик. — Не говори так! Я согласна съесть, что угодно — но только не существо, так похожее на крысу.

— Ну, этим далеко до крыс. Хотя я вовсе не уверен в том, что они не имеют общего корня. И те, и другие — грызуны. Кстати, Крол тоже к ним относится…

— Хочешь съесть все один? Еще слово — и меня стошнит!

— Все, все… молчу. Ты готовишь — мы на охрану.

Ната кивнула. Я поднялся и свистнул Угару. Тот с сожалением посмотрел на тушки животных и уныло поднялся.

— Ничего, от тебя не убудет… Вот приготовит наша хозяйка все, как надо — вернемся и поедим. Мы на твою порцию претендовать не станем. Это уж точно…

Больше нас никто не потревожил. Ната собрала все внутренности Крола, добавила к ним убитых стрелами зверьков — мы сняли только шкуру — и все это положила перед псом. Угар так стал хрустеть костями, переламывая их в своих жутких челюстях, что мы перестали есть сами..

— Ну и силища…

— Как пресс, — хладнокровно заметил я. — Несколько атмосфер.

— Что?

— Давление так меряют. Помнишь, как он грыз кости овцебыка? А это для него.

— мелочь…

Ната пожарила мясо на прутьях, принесла воды из ручья, достали из мешка лепешки — и мы стали насыщаться нежным мясом, не забывая, между делом, посматривать по сторонам. Я заметил, что на воздухе мы стали есть намного больше — даже Ната, которая дома предпочитала ограничиваться совсем уж маленькими порциями. Не помогали мои просьбы подумать о своем здоровье — она еле-еле вталкивала в себя консервы или самой же приготовленные каши.

Но здесь, вдали от склада, уговаривать уже не приходилось. Наверное, это объяснялось и тем, что мы тратили гораздо больше энергии, чем сидя в подвале.

Ната потрогала мои мышцы и удовлетворенно кивнула — последствия ранений прошли совсем. Я чувствовал себя прекрасно, и даже сильнее, чем был до схватки с монстром. Может быть, это были незаметные глазу изменения в организме… Я боялся, что однажды со мной может произойти то же, что и с.

Угаром. Ната не разделяла моих страхов, она не верила, что я могу стать чудовищем, и восприняла мой рассказ о том, как я, блуждая среди руин, едва не превратился в зверя, довольно скептически… Но, когда я упомянул о нелюде, она задумалась…

— Как это повлияло на животных — я, пока, не представляю. Излучение нарушило их ДНК, заставив переродиться, практически, мгновенно — иначе объяснить столь стремительное появление монстров невозможно. Но человек… Представь себе, такую ситуацию — Были такие люди… которые уже сами по себе, являлись зверьми. По своим душевным параметрам. Он уже — оборотень, только живущий под личиной человека. И вдруг — появляется нечто, что вызывает к жизни силы, до поры дремлющие в нем, и превращает в то, чем он и был всю жизнь. Допускаешь такой вариант? Ты же говорил — тот монстр, которого ты видел у себя, не был похож на того, от которого мы убегали! То есть — у каждого это происходит по-разному. И ты… иными словами, уже получил все, что мог получить в результате облучения или свечения — все равно.

— Утешила. Нелюдь… Если это так, то любой, кого мы с тобой увидим в будущем — если увидим, конечно — может оказаться зверем. Или готовым в него переродиться. Но тогда…

Ната нахмурила брови.

— Тогда смерть. Либо они убьют нас, либо мы — их.

— А ты сможешь поднять руку… пусть даже на бывшего человека?

Она не ответила, закусила губу и уставилась долгим, изучающим взглядом на огни нашего костра…

Съесть все мясо мы не могли, и Ната нарезала его полосками, сложив остатки в полотняный мешочек и пересыпав солью. Я удержал ее руку, видя, как щедро она расходует этот продукт.

— Не спеши. Это одно из самых ценных приобретений или находок, которая потребуется в будущем.

— Соль?

— Соль. Обойтись можно без всего. Без соли — нельзя. Я отдал бы половину наших богатств за лишний мешок соли и чувствовал бы при этом себя богачом.

— Но где мы ее найдем?

— Сложно ответить навскидку… Раньше были солончаки — оттуда и брали. Еще существовали шахты — это уже специализированные разработки. Ну… можно выпарить из воды — если она соленая.

Она нахмурилась.

— Выходит, когда у нас закончатся наши запасы, мы рискуем остаться без соли?

— Практически — да. А теоретически… Что-то, не помню я поблизости ни морей, ни соленых озер. Но ведь откуда-то, люди раньше брали соль? Не знаю, Ната, это вопрос без ответа.

— Море может оказаться куда ближе, чем ты думаешь, Дар.

Мы посмотрели друг на друга — такое исключать, тоже не следовало. Слишком много перемен случилось с нами и всем миром и неизвестно, что могло оказаться за цепью скал… Так же, как невозможно было себе представить провал, тянущийся в необозримую даль…

Ната приложила ладонь к глазам.

— Становится светлее — не находишь?

На самом деле, все вокруг заливало каким-то свечением, придавая каждому листку, каждой травинке и камешку на земле резкие очертания… Я посмотрел на собаку. Угар поднялся на лапы и весь напрягся…

— Что происходит?

Я потянулся к оружию, недоумевая, что могло так встревожить пса. Угар не скалил клыков, не ворчал так, как он обычно предупреждал нас о появлении опасных хищников. Ната попыталась его погладить, но он резко отпрыгнул в сторону и — даже! — взвыл! Мы видели, что он очень возбужден и вроде как напуган…

— Да что же это?…

Ната прислонилась ко мне.

— Дар… Ты что ни будь, понимаешь?

— Пока нет…

— Он такой же, как тогда, в подвале… Когда менялся!

Мы оба напряглись — если сейчас из собаки начнет вылезать что-то, совсем уж невероятное, это будет слишком…

— Нет… Не думаю. Он вел себя по-другому. Угар чует перемены. Но какие?

И… Я тоже, Ната.

Она отпрянула от меня, испуганно вскочив на ноги. А меня стало наполнять предчувствие какой-то радости, словно я уже знал, чего нам следует ждать…

Угар стал неистовствовать — он прыгал на месте, кружился, как заведенный, лаял во весь голос! Одним словом, вел себя так, будто в него вселился бес сумасшествия! Мы с Натой ошеломленно смотрели на собаку, не решаясь подойти поближе, чтобы остановить его. А поведение пса, тем не менее, ставило нас под угрозу — он производил такой шум, что на него могли сбежаться все хищники, какие только водились в округе. Наконец, Ната пришла в себя и громко произнесла:

— Да ты что, белены объелся?

В ответ пес резко подпрыгнул — этого хватило, чтобы преодолеть разделяющее нас расстояние — и с маху лизнул девушку в нос. Ната покачнулась… Я выступил перед ней:

— Угар!?

А он, еще более неистово и возбужденно, стал носиться вокруг нас с таким азартом, что у меня голова стала идти кругом. Я ничего не понимал — такое с ним происходило впервые! И тут Ната толкнула меня в бок, заметив:

— Посмотри!

Я вгляделся и обомлел! Повсюду творилось что-то неописуемое! Мелькали какие-то тени вдалеке — даже отсюда можно было догадаться, что они тоже исполняют замысловатые танцы, наподобие того, какой исполнял наш Угар.

Взвились в воздух сотни насекомых. Мы знали об их присутствии, но лишь теперь увидели их во всем великолепии! Чуть ли не под ногами пробегали — и ничего не боялись при этом! — мелкие и более крупные зверьки. Они не обращали ни на нас, ни на пса никакого внимания — словно тоже сошли с ума!

А потом… Потом и я почувствовал что-то необъяснимое — приступ эйфории, осознание того, что еще немного… Еще чуть- чуть — и что-то измениться… Из земли стали появляться клубы дыма, вырывающегося из недр, с шумом заколыхались деревья и кусты. Мы вбежали на один из холмов, опасаясь быть сбитыми с ног — совсем близко от нас промчалось стадо овцебыков! Все в пене на мордах, в кустах мелькнула парочка громадных собак — они тоже, будто не замечали никого и ничего! Гул, шелест, сильный ветер — все сразу смешалось в одном трудно различимом шуме… А потом мы оба закричали, внезапно увидев то, что никак не могли понять!

Резкие, слепящие, огненные, рвущие в клочья облака на землю стали падать солнечные лучи! Один, другой, десять, сорок — сотни! Они очень быстро слились в один ярчайший поток и заполнили все пространство, освободив белесое небо от постоянной пелены. Мы, словно ослепшие и сошедшие с ума от радости, увидели высоко-высоко над головами солнце! Солнце! Как мы по нему скучали!..Мы кричали, пели, танцевали, прыгали и метались не хуже Угара.

— а он, воодушевленный нашим сумасшествием, превратился из могучего пса в озорного щенка, каким и должен был бы быть, не смотря на свой рост и вес!

… Это было не то солнце, к которому мы привыкли. Оно обжигало — не грело… Но мы радовались и этому. Сразу стало очень жарко — в мешки ушло все, что мы еще надевали на себя при наступлении холодных вечеров. Оно не имело привычного, желтого цвета — это солнце стало красным, и мы могли смотреть на него, не боясь ослепнуть. Небо окрасилось в бледно-розовые оттенки. Земля стала ярко бурой, камни заблестели, трава и кусты приобрели тени, которые мы не видели уже давно, а, главное, мы получили возможность видеть! Видеть столь далеко, что стали теряться от открывшегося перед нами простора! Перед нами расстилалась равнина, теряющаяся вдали. На всем своем протяжении она то опускалась, то поднималась — мы могли это заметить, благодаря тому, что находились на возвышении. Мы видели даже покинутый нами город — он появился темными холмами далеко на горизонте к востоку от нас. Отсюда была заметна и цепь скал, к которым мы стремились — оказалось, что до нее совсем недалеко, может, немногим более двадцати километров. До самого их подножия, тянулись участки открытого пространства перемежающегося кустарником и деревьями, уцелевшими после Великого пожара.

Только сейчас я смог по настоящему представить и оценить тот маршрут, по которому мы ходили в свои прошлые вылазки.

Мы увидели и вершины гор. Настоящие горы, где на пиках белел, видимый даже отсюда, снег. До них было очень далеко, и надо было еще найти проход, в открывшихся скалах. Но теперь, после того, как живительное светило вновь появилось над нашими головами, мы уже ничего не боялись…

— Дар! Дар! — Ната, плача и смеясь, опрокинула меня на землю. — Солнце!

Солнышко! Оно вернулось! Оно — вернулось, Дар!

— Посмотри на Угара…

Пес перестал радоваться и снова застыл, усиленно нюхая воздух…

— А ведь он даже не знает, какое оно, настоящее солнце…

Ната вытерла мокрые глаза, призывно махнув псу. Но тот остался на месте… И, постепенно, добродушное выражение его морды, стало вновь очень настороженным и суровым.

— Враг…

Мы вскочили на ноги. Казалось нереальным, что сейчас, после такой светлой радости надо вновь чего-то опасаться. Опять бояться того, что может выскочить из-за кустов и напасть. И, тем не менее, пес явно чувствовал чье-то присутствие…

— Вот оно… — Выдохнула, побледнев, Ната.

Из-за холма вынеслось несколько крупных псов. Они мчались в одном стремительном порыве, но, увидев нас прямо перед собой, мгновенно затормозили, срывая дерн с земли могучими лапами…

Несколько секунд стояла гробовая тишина. Все застыли каменными изваяниями, не производя ни единого движения. Только молнии, сверкавшие из глаз обеих сторон, выдавали всю степень напряжения… Ближайший к Угару пес, ощерил клыки и глухо заворчал. Угар, до того стоявший неподвижно, пригнул голову к земле, ответив ему тем же. На это вся стая сдвинулась с места…

— Наточка… — я побелевшими губами подозвал девушку к себе. Она молча потянулась к копью. Руки не дрожали — девушка приобрела опыт в наших прошлых столкновениях, и теперь, перед лицом смертельной опасности, была готова дорого отдать свою жизнь… Я отчетливо понимал, что перевес на стороне стаи — мы были на открытом пространстве, лишенные возможности воспользоваться луками. Их — девять рослых, мощных и ни в чем не уступающих нашему Угару, псов. Мы могли успеть убить двоих, троих — не больше…

Вожак тем временем повысил тембр своего рычания. Угар, пригнув морду к земле еще ниже, опять ему ответил — еще более зло и напряженно. Мы понимали — идет выяснение отношений на самом высоком уровне, и оттого, у кого первым не выдержат нервы, решиться, быть схватке или нет… Вожак выпрямился, бросив на нас очень внимательный взгляд. Он сразу оценил степень опасности вероятных потерь и коротко рявкнул. Вся стая стала нас медленно обходить. Я схватился за лук…

— Дар…

Ната показала глазами.

— Не стреляй… если не бросятся!

Я кивнул. Это было ясно и так. Угар совершил прыжок и приземлился почти у самой морды вожака. Нас пес был меньше последнего, хоть мы и думали, что расти больше уже просто некуда. Тот резко отпрянул назад, попятившись перед напором нашего пса. Но потом, словно устыдившись своей слабости, издал такое громовое рычание, по сравнению с которым, голос нашей собаки мог показаться визгом кутенка! Могучее эхо пронеслось над вершинами холмов и унеслось в степи. Как бы не был я занят наблюдением за стаей, но не мог не заметить, что после этого рева, в травах сорвалось со своих мест несколько теней и принялось убегать со всех ног. На сей раз Угар не ответил — он принялся медленно, не приподнимаясь, отползать назад, до тех пор, пока не уперся в мои ноги.

— Сейчас все решиться…

Крайняя из собак — как оказалось, сучка, рванулась к Нате. Я спустил тетиву… На счастье собаки, в этот миг Угар толкнул меня своим задом и у меня дрогнула рука. Стрела вошла в землю перед самым носом псины! Она отпрыгнула назад и ощерила клыки… Вожак сделал шаг вперед и тоже пригнул голову. Мы замерли… И тогда, к нашему удивлению, она, взвизгнув, прыгнула к вожаку, сильно толкнув его всем телом, после этого, звонко лая, сразу устремилась в степь, даже не оглядываясь, следует ли за ней вся остальная стая. А затем, позабыв про нас, словно по команде, и все другие собаки сорвались со своих мест, и кинулись вслед за ней…

Пораженные и напуганные, мы смотрели им вслед, не понимая, что случилось — всего мгновение назад, стая была готова броситься на нас!

Ната обессилено опустилась на землю. Я кинулся к ней.

— Ната!

Она слабо отмахнулась рукой — сил говорить уже не было.

— Это не просто так… Будь внимательнее, Дар. Они не могли так просто убежать — их что-то спугнуло…

Угар продолжал рычать вслед так быстро убежавшей стае. Он никак не мог успокоиться и нервно реагировал на мои попытки его урезонить. Впрочем, мы и сами чувствовали себя не лучше. Сильный нервный стресс — вначале, появление солнца, потом дикие собаки — все вместе было слишком сильным потрясением… Но, как оказалось, на этом не закончилось.

Так же быстро, как и рассеялись, прояснившееся небо заволокли новые облака. Налетел сильный ветер и принес темные тучи, низко повисшие над головами и скоро закрывшие от нас это новое солнце. Стало значительно темнее, а может мы просто успели привыкнуть к краткому мигу, когда все было освещено солнечными лучами. Мы горестно наблюдали за этими изменениями, поражаясь тому, как быстро происходит смена погоды, в течении всего лишь одного часа… Угар стал чаще принюхаться и рвался в степи — в ту сторону, куда убежали собаки.

— Что это с ним?

— Чует новую обстановку, — я угрюмо отмахнулся, отвечая Нате, опечаленной тем, что тучи опять закрыли от нас светило. — Вот и бесится.

— Нет… Дар, я не знаю — как с вашими предчувствиями, но мне кажется, что нас ожидает хороший дождь!

— Да, будет гроза, — я согласился с ней, подбирая с земли наши вещи. — Не мешало бы поискать убежище, чтобы спрятаться от ливня. Может, поэтому собаки и не стали возле нас задерживаться?

— Дар, это не ливень.

Она смотрела на небо, шевеля губами…

— Что ты, Ната?

— Посмотри сам…

Я повернул голову. На реке происходило что-то странное. Стали во множестве подниматься большие волны, появились завихрения… дно словно тряслось, на всем своем протяжении.

— Нет… Посмотри на небо!

Я поднял голову. Увиденное, повергло меня в шок. Над нами проявилась огромная воронка, куда стремительно срывались облака, словно всасываемые чудовищным насосом. Мне сразу вспомнился Тот день, все перипетии которого я так отчетливо видел…

Угар поднял голову вверх и завыл обречено и тоскливо. Нам с Натой стало не по себе — в этом было что-то зловещее.

— Он кличет нам беду… — Ната взяла меня за руку.

— Вижу… Сам…

Она не спрашивала — откуда? Посвященная в некоторые изменения моей психики, девушка всматривалась в мое лицо, ища ответа… а я, не имея возможности завыть наподобие пса, еле сдерживался от переполнявшего меня чувства ужаса…

— Дар!

Я очнулся. Ната трясла меня за руку.

— Ты где? Что с тобой?

— Здесь… Разве я уходил?

Она свела брови на переносице.

— Ты словно в трансе был! Ничего не слышал, не отвечал! Это… оно так сильно действует?

— Так — нет. Первый раз, честно… Я что, действительно, тебя не слышал?

— Да. Что это?

— Ната, что-то грядет… Что-то очень серьезное. Раньше я мог заметить опасность, примерно понимая, чего ожидать. Но это…

— Что, Дар? — Ната чуть ли не плача смотрела мне в глаза.

— Не знаю… Я ничего не понимаю. Посмотри на собаку — Угар никуда не стремится больше. Он сидит и ждет… Он знает — то, что будет — будет таким большим, таким огромным, что от него никуда не убежать и не спрятаться. И это — не ливень. Наточка… Я не знаю.

Она неожиданно скривила лицо — крупные слезы брызнули из глаз.

— Ты что?

— Ты… Угар. Вы оба — как чужие. А я — одна. Случайно попавшая… Вы пугаете меня!

— Ната, что ты… — Я крепко ее обнял. — Чего ты испугалась? Я прежний, прежний Дар. И мы с тобой…

Протяжный вой собаки прервал мои слова. Угар вытянулся в струну, выпуская из себя предчувствие чего-то страшного… Все замерло — ни единого шороха не раздавалось возле нас, и мы слышали собственное дыхание! Я схватил Нату за плечо. Девушка вырвалась, испуганно отбегая от нас с собакой — и не видя, что позади нее начинается крутой откос!

— Стой!

Я скорее рявкнул, чем нормально произнес это слово. Ната еще больше попятилась назад. А в следующую секунду раздался грохот — и будто само небо упало вместе с ним на землю!

Ната широко раскрыла рот, но я ничего не слышал, оглохнув от этого неимоверного раската! Она нелепо взмахнула руками и вдруг, покачнувшись, стала падать вниз — с откоса в реку. Угар, сбив меня с ног, одним прыжком оказался на краю и, клацнув зубами, успел ухватить девушку за ремни мешка.

Она уже скрылась за обрывом, а пес, упираясь лапами и скользя вслед за ней, пытался удержать их обоих от падения. Я кинулся к ним, одновременно выхватывая из-за плеча топор. Одной рукой я схватил собаку за заднюю лапу, а второй вбил топор в землю — это было единственное, что еще можно было придумать в эти секунды! Слишком большой вес собаки не давал мне возможности вытащить их наверх — я мог только сдерживать их падение, скользя рукой по топорищу. Я не смог удержать их, лапа собаки выскользнула из моей руки. Угар сразу съехал еще на полметра ниже. Он продолжал удерживать Нату за ремни, но и сам, через мгновение, упал вместе с ней в реку. Я закричал, позабыв о том, что при таком грохоте никто не может меня услышать, и, ни секунды не колеблясь, прыгнул вслед за ними. Ледяная вода на миг ошеломила меня. Я судорожно бил руками, пытаясь вынырнуть на поверхность и, наконец, увидел перед собой черный бок собаки. Угар продолжал держать Нату, не выпуская ремней из пасти. Я схватился за его шерсть, придерживая одной рукой спадавший мешок. Нас несло течением, ударяя о попавшие в водовороты коряги и бревна. Одно такое оказалось совсем близко — я ухватился за него, подтягивая к себе собаку вместе с девушкой. Борьба с волнами продолжалась около нескольких минут — за это время нас отнесло от места падения на пару сотен метров. Неожиданно Угар, до того придерживающийся лапами за ствол, сильно оттолкнулся…

— Куда?

Угар плыл в сторону берега, унося с собой Нату. Из-за сильной волны я не мог их видеть и терялся в мыслях, не зная что предпринять. Через минуту.

Угар вернулся — уже без Наты.

— Угар!

Я обезумел — где девушка? Пес рванул меня зубами за ремень и оторвал от бревна, за которое я продолжал держаться. Он плыл, широко загребая лапами, и тащил меня за собой. Я не мог даже помочь ему, захлебываясь от попадающей в рот воды. Пес вырвался на скользкий берег и уронил меня рядом с Натой…

Отдышавшись, я бросился к ней. Девушка была без сознания — при падении она ударилась головой. Рядом с нами, всего в нескольких метрах, в кустарник ударила молния! Запахло жженым, по телу пронеслась холодная волна — мы были на совершенно открытом пространстве и следующая молния могла попасть прямо в нас! Я поднял Нату на руки, бросив ее поклажу собаке.

— За мной! — я не сомневался, что умный пес догадается, что от него требуется. Молнии с неба стали сыпаться, как град — одна за другой. Каждый удар грома сопровождался огненной вспышкой, и было не понятно, почему до сих пор не начался дождь. Одна молния врезалась в откос, на котором мы только что находились — и часть его, отколовшись от остального холма, стала с грохотом сползать вниз, в беснующуюся реку. Нам нужно было немедленно где-то укрыться! Угар потянул меня за собой — он обнаружил чью-то нору. В этот миг я даже не подумал, что там может оказаться кто-либо, кто не захочет делиться с нами своим убежищем. Я швырнул в отверстие мешки, затем вполз сам и протащил следом девушку. Угар замыкал наш отряд, закрыв собой сразу весь проход. Ната не приходила в себя, я положил ее голову на свои колени. Холод, усталость, нервное напряжение — все сказалось сразу. Я прикрыл глаза, желая хоть немного отдохнуть, и не заметил, как уснул…

— Дар… Дар?

Моя рука потянулась к ножу. Ната, быстро прижав меня к земле, прошептала:

— Я тебя теперь на расстоянии будить буду!

Она укоризненно улыбнулась — Я опомнился…

— Прости, солнышко…

— А что случилось? Почему так темно? Дар, я помню, что падала в воду? Где мы?

— Не долетела. — я искал фляжку, так как у меня зуб на зуб не попадал… -

А мы с Угаром, как истинные герои, прыгнули следом…

Она с сомнением посмотрела на собаку, потом на меня и покачала головой.

— Нет… там же высоко! Я помню!

— Угар успел тебя схватить, — я старался унять дрожь, которую выстукивали мои зубы. — А потом я поймал его за лапу. Не романтично, но действенно.

Правда, пришлось искупаться, так как я вас не удержал. Мы выбрались и нашли вот эту дыру. А в ней мы потому, что наверху идет такой обстрел, что черту…

— Обстрел?

— Молнии, Ната. Без всяких шуток.

— Бедняга… — она положила мне ладонь на лоб. — По моему, давно уже все тихо.

Она пошарила рукой в мешке и протянула мне фляжку.

— Пей!

Ната только охнула, видя, какие глотки я делаю…

— Все, все! Хватит! Тут два стакана!

— Да? А я — ни в глазу…

Коньяк или растирания Наты, но через несколько минут моя дрожь стала утихать. Ната выглянула наверх — гром еще продолжался, но молнии больше не сверкали. Зато начался долгожданный дождь. Идти в такую погоду было бы неразумно.

— Останемся здесь…

Только ближе к ночи дождь стал стихать, и мы увидели, что небо немного прояснилось. Это уже была настоящая ночь — с просвечивающими сквозь остатки туч, звездами… Промокшие, продрогшие, усталые и измученные мы встали возле норы, наблюдая за ночным небом. Все переменилось — сама земля поменяла свой облик, создав новые реки и горы, взамен исчезнувших. Но звезды — они остались прежними. Тускло сияющие в непостижимых далях, они равнодушно смотрели на нас сверху вниз… Где-то, в стороне от вершин виднеющихся теперь скал, притулилась луна — мы уже забыли, как она выглядит! А теперь, будто слегка размытая по хмурому, ночному небу, она отражала свет, падающий на эту степь, позволяя увидеть очень отчетливо настороженность пса, впервые в жизни видевшего это явление, и широко раскрытые глаза Наты…

— Жизнь возвращается, Ната!

Ната прильнула ко мне и уже сама повторила:

— Да… Жизнь возвращается. Но есть ли в ней место для нас?

Я не отвечал ей, надолго задумавшись о том, что пришлось нам преодолеть для того, чтобы стоять сейчас вот так, на берегу полноводной реки, наблюдая за звездным небом.

— Есть. И, как мне кажется — не только для нас.

Мы обнялись и уже вместе, не сговариваясь, стали смотреть в сторону юга, откуда неслись стремительные волны… Там, где вдалеке смыкались в темноте скалы и воды Синей реки, нас ожидал ответ на пока еще не выясненный вопрос — есть ли там те, к кому мы стремились и кого столько искали… Есть ли там такие же, как мы — живые, не превратившиеся в зверей, не потерявшие надежды и человеческого облика — есть ли там Люди? И узнать это, мы могли, только продолжив наш поход…

Конец первой книги