Мурзик.

ПРОЛОГ.

Поссорились мы капитально.

Я что-то не так сказал.

(«Ты вспомни хорошенько, что ты сказал! И подумай!..»)

«И что я там такого сказал?! Матом вроде бы не ругался?! А она тоже хороша штучка! Да за такие бзики, что она мне откаблучивала, будь я любером, да лет на десять помоложе, то так бы и дал ей по почкам!..»

Но это все, конечно, эмоции!

Короче, поссорились мы капитально!

Многочисленные телефонные объяснения ни к чему не привели, и только в конце мы остановились на том, что мне можно позвонить во вторник. («Но не позднее девяти вечера!», что означало – среду во второй половине дня она предположительно будет не занята.).

Всю пятницу я проходил злой, как собака, и к вечеру достиг такого состояния, что, не сработай спасительный клапан моего благоразумия, я растер бы ее в порошок!

И вот, в самый кульминационный момент гнева, моя рука потянулась к телефону!

«Не вздумай ей звонить!», – сказал я себе и снял трубку.

Дринь-дринь-дринь!

«Хорошо б у нее было занято!» – подумал я, крутя диск телефона.

Ду-у-у… Ду-у-у…

«Лишь бы ее не было дома», – молил я Бога, слушая длинные гудки.

На третьем трубку сняли:

– Алло?

– Девушка, это роддом?

– Нет, это не роддом!

– Значит, это зоопарк?!

– Да, это клетка со злой окабаневшей Мурзилкой!

(Вот такой разговор после капитальной ссоры! Так что вы не удивляйтесь, что я ее до сих пор терплю!)

– Привет!

– Здравствуй.

– Ты все на меня злишься?

– Еще как!

– А я не вытерпел до вторника и позвонил.

В ответ, по-моему, довольно засопели.

– Слушай, а та бумажка у тебя сохранилась?

(Какая бумажка, для Вас не имеет никакого значения.)

– Да.

– Она мне нужна к понедельнику!

– К понедельнику?!

– Да. В любое удобное для тебя время и место.

– М-м-м… (Продолжительная пауза) – Завтра, полдвенадцатого!

– Где?

– Там же!

– Где там?

– У памятника! (Это где мы поссорились.) Ты что, забыл?!

– У памятника, так у памятника. А как же твои сокурсники? Вдруг они увидят тебя со мной? («С таким толстым и старым!» – «Это я-то старый в свои 32 года?!!») Может лучше у метро?

– Ага, только давай у другого выхода, ладно?

– У другого, так у другого. Мне все равно, где тебя видеть. («Лишь бы видеть!»). Кстати, ты завтра упадешь в обморок, увидев меня!

–..?

– Я, наконец, собрался съездить к себе на родину и завтра оденусь по-походному.

– Это как?

– Я одену изумительные брезентовые, мной лично сваренные штаны имени сварочно-кузовного цеха!..

– Ой!

– Куртку памяти столетней войны стройотрядов с колхозным строем!..

– Ай!

– А на голове?!

– Что??!!

– Я так и не подстригся, и уровень моей лохматости…

– Может, тебе не очень нужна эта бумажка?

– Очень! Нужна! А может, ты поедешь со мной? Там так хорошо.

– Я же учусь…

– Да плюнь ты на эту учебу! Хоть раз вдвоем съездим на природу. А там! А там реликтовые дубовые рощи! Моя любимая седальная сосна! Родничок кристальный! Ну?!

– У меня столько дел запланировано на вечер…

– Но я так по тебе соскучился!

– Ничего, переживешь! И не вздумай завтра у метро ко мне грязно приставать!

– А я разве когда-нибудь к тебе грязно приставал?!

– Неужели?! Ни разу?!

– Не было такого!

– Ну ты гнус! Ни разу?!

– Ах да, было, было, это когда я все-таки решился, наконец, тебя поцеловать в губы! И то ты мне так и не дала! Ты ведь у меня так и осталась нецелованной!..

– !!! (В трубке раздалось дикое рычание злобного окабаневшего Мурзика.).

– …Но тебя оправдывает то, что на мне в то время почему-то была недельная щетина. Так что я тебя прощаю!

– Гнус! (Ы-х! Как хлыстом!).

– Ну, что? Едем?

– Нет! И вообще я спать хочу!

(Это-то в десять часов вечера?!)

– Ну, ладно. Не буду испытывать твое терпение. Давай, до завтра.

Итак, Вы познакомились с типичным разговором с моим самым милым, самым ненаглядным, с самым любимым и самым окабаневшим Мурзиком!

«Опять она меня стесняется! – с горечью подумал я, – Как в тот раз, когда мы из-за этого поссорились.

А там, где мы познакомились, она меня не стеснялась, потому что мой живот спасал нас не раз от неминучей гибели!»

(В июле 1989, в Абхазии!)

«А еще она опять спрашивала, когда я похудею!»

«Дура! Не понимает, что если я похудею, то что я буду делать со всеми девками, что станут вешаться мне на шею!» (При моем приличном росте, недурной физиономии, а главное, с моим могучим интеллектом!)

«А может, наконец, сбросить весь этот камуфляж и показаться во всей красе?!»

«А правда, что из этого получится?»

«Так в чем же дело? Давай, полюбуемся, как она тогда запоет!»

«Итак, я должен ждать у дальнего от ее института выхода из метро».

«Вот уж дудки!»

«Где вход в ее институт мы догадываемся, хоть туда я тогда так и не дошел, вернее она мне запретила».

«Вот там мы ее и встретим!»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «БРЕД СИВОЙ КОБЫЛЫ».

Мне повезло – перед институтом было свободное место, и я, остановив свою белоснежную «Вольво» у самого тротуара, встал рядом, положив руку на ее крышу в самой, что ни на есть вальяжной позе. Одет я был подобающе: кроссовки те еще, рублей за четыреста (по гос. цене в переводных рублях, естественно!), штаны – «Ух!», куртец – «Ох!», джемпер – «Во!», прическа – «А ля Дипеш Мод», так что ее сокурсники, думаю, простят мне мой живот в тридцать два года! (Можно подумать у них к моим годам вырастет что-нибудь другое! А уж каждый второй, наверняка, оплешивит! А мой покойный дедушка в 75-ть только начал седеть!).

В это время, наверно, была перемена и, наслаждаясь прекрасной и почти летней погодой (было 2 сентября), толпа студентов курила на выходе, и многие из них заинтересовались моей персоной, когда я, наконец, увидел Мурзика.

Помахав ей рукой, я кликнул (довольно громко и зычно!):

– Анжела!

(Она была без очков и могла меня проглядеть).

Мой милый Мурзик, прищурившись, удивленно поглядела в мою сторону, и, чтобы развеять последние ее сомнения, я еще раз окликнул ее.

Изобразив на своей миленькой мордашке притворно-кокетливое изумление, она с достоинством подошла ко мне.

– Это ты?!

– Нет! Это тень отца Гамлета!

Мурзик внимательно оглядела меня, потом мою машину (последней марки) и опять вопросительно уставилась на меня.

Я, широким жестом распахнув дверцу, скомандовал:

– Медам, силь ву пле, плиз!

Мой Мурзик отреагировала «естественно» и, ни слова не говоря, уселась в «Вольво».

Пока мы усаживались, на тротуаре собралась изрядная толпа зевак так как Мурзик пользовалась в институте несомненным успехом и к тому же жила рядом.

Мурзилка растерянно посмотрела на это скопище идиотов, а я тем временем вдарил по газам, и мы с помпой отчалили!

Хозяйским взглядом обшарив интерьер моей «лайбы», Мурзик строго спросила:

– Можно поинтересоваться, откуда все это?

– Оттуда!

– Так, понятно, ты решил пустить мне пыль в глаза и одолжил у знакомого бизнесмена весь этот маскарад!

– Ага, штаны 62-го размера я тоже у него одолжил? Да? А права и документы на машину я тоже подделал? – насмешливо сказал я, небрежно бросив ей на колени крокодиловый портмоне.

Мой Мурзик, меркантильно достав из него документы, стала внимательно их изучать, а я в это время развернулся и с ветерком покатил по Ленинградскому шоссе в сторону Тверской-Ямской.

– И куда мы направляемся? – поинтересовалась она, закончив обзор моей физиономии на фотокарточке в правах.

– Куда надо! – ответил я и поддал газу. – Я же обещал показать тебе, где прошли мои юные годы?!

Я ждал этого вопроса, и, предупреждая ее негативную реакцию, я мысленно задействовал бортовой автопилот.

Кресла, в которых мы сидели, автоматически отодвинулись сантиметров на сорок назад, напротив Мурзика распахнулся бар (в котором, чего только не было!), а на том месте, где у всех нормальных машин находится магнитофон или, в крайнем случае, телефон, раздвинулся метровый стереовизионный экран.

У Мурзика, естественно, полезли глаза на лоб (интересно, у кого они не полезли б, когда машина прет по городу под восемьдесят, а за руль никто не держится?!), но я не растерялся, выхватил из бара банку пива, открыл ее и сунул в руку Мурзилке.

– Ты не волнуйся, машину ведет бортовой компьютер, так что пей свое пиво и гляди мое видео! (Это я так обозвал по простому стереовизор!), а сам тем временем включил биопреобразователь, вмонтированный в кресло, чтобы к концу поездки он меня маленько преобразовал, и я бы похудел до нужной кондиции, чем окончательно убил бы Мурзилку! (Одежда на мне, конечно, тоже должна была преобразоваться до нужных габаритов).

– Так куда мы едем? – уже более спокойно спросила Мурзик, успев отхлебнуть пива и, видимо, смирившись со своей незавидной судьбой.

– Часа через полтора мы будем на месте, а пока давай немного поразвлечемся, – ответил я и, достав пульт управления ДВ (дальний видеопоиск), начал им играться.

На экране Мурзик с удивлением увидела наше зеркальное изображение, которое постепенно стало удаляться.

Камера (на самом деле никакой камеры не было, а была произвольная точка в пространстве, откуда транслировалось изображение), поднялась над шоссе, и мы увидели поток несущихся машин с нашей в центре. Потом я показал панораму Москвы с птичьего полета и повернул на юг.

Изображение стало двигаться в сторону Мосфильмовской улицы.

– Хочешь посмотреть, что сейчас делает Верка в Сухуми? – спросил я. (Хотя и так ясно, что она там кабанеет!).

– ?!

Я увеличил скорость движения изображения, и на экране понеслись друг за другом Московская, Тульская, Орловская, Курская, Белгородская, Харьковская, Донецкая, Ростовская и Екатиринодарская губернии, соответственно.

Показалось море.

Я начал вести изображение вдоль российского берега и турецких крепостей: Анапа, Новороссийск, Геленджик.

Перед Дивноморском я притормозил.

– Ой, смотри, наша турбаза! – Мурзик, очнувшись от шока (а может, протрезвев?), начала тыкать в экран пальцем. – Там сейчас должен быть Мультфильм!

– Давай поищем Мультфильма! – великодушно согласился я. Изображение ринулось вниз, и появился местный Шанхай.

Я не знал, где спит Мультик, в полдень он обычно еще спал, и мне пришлось обшаривать все домики подряд.

Замелькали пустые кровати, незнакомые люди, пустая посуда.

– Вот он! – воскликнула Мурзилка и точно, это был Мультфильм собственной персоной. Свернувшись калачиком, он спал между Зульфией и 3аремой.

– Спит, сволочь! – восхитился я.

– Эх! Вот бы, его разбудить?! – вопросительно посмотрев на меня предложила Мурзилка.

– Пожалуйста! Но, если он останется заикой, то отвечать будешь ты!

Мурзик имела на Мультика большой зуб (интересно, что было между ними?) и хладнокровно отдала приказ:

– Давай!

Я включил звуковой канал Геленджик – Москва и рявкнул. Ватт так на двести:

– Мультик! Сука! Вставай!

Мультик вскочил, как ошпаренный, а Зульфия с Заремой засунули головы под подушки, явив нам свои неприкрытые тылы.

– Мультфильм! Ты помнишь, что в Москве тебя ждет злой Димик?!

Мультфильм, видимо вспомнив, затряс головой и глупо заулыбался.

– Помни, собака и молись!

Мультик как был, в одних трусах выскочил на улицу, нервно озираясь. Не увидев, естественно, никого вокруг похожего на меня, он инстинктивно поглядел вверх.

Я тоже перевел изображение вверх, где появилась моя голограмма размером в пол неба. Голограмма скорчила ужасную рожу на манер Оззи Осборна и прогромыхала:

– Молись, сука!

Я вернул изображение на Мультика.

Тот уже был на коленях, скуксившись, прикрывая голову руками.

И вовремя, потому что я послал ему на голову большую теплую коровью лепешку (я ее позаимствовал в момент падения у одной из коров на близлежащем поле).

Мой Мурзик аж прослезился от восторга, а я тем временем опять двинул изображение в сторону Сухуми.

– Ой, зачем?! Я хочу посмотреть, что дальше будет!

– Ничего интересного, он пойдет мыться.

– Ну, Димик! (Ласково так! Ведь может, когда захочет?!).

– Никаких ну! Мне его рожа давно уже надоела, а тебе, видно, нет, соскучилась небось?!! – грозно отрезал я.

Мурзилка обиделась и надулась.

Я тем временем приблизил изображение к Абхазии.

– Мурзик, смотри А-Абхазия! – на абхазский манер сказал я.

На экране замелькали вывески и рекламы, написанные по-абхазски: «АКАФЕ», «АГАСТРОНОМ», «АУНИВЕРМАГ», «АБЪЕНЗИН» и т. д.

– А-Мурзик! – с чувством сказал я и ткнул ее пальцем в бок.

Та взревела, вернее взвизжала.

– А-Димик! – и сделав страшное лицо, набросилась на меня и начала царапаться и кусаться.

Я был на верху блаженства, ведь нет ничего приятнее минут, когда мой милый окабаневший Мурзик начинает со мной возиться.

Особенно ей нравилось деловито и сосредоточенно лупить меня кулачками по животу.

Ну, а я тоже не стал терять времени и начал шарить своими руками, где не грех пошарить, что мгновенно протрезвило Мурзилку (она у меня слишком нежная и чувствительная!), и она отцепилась от меня.

– Давай лучше Верку искать, – предложил я, направив изображение к дому Зурика. – Как ты думаешь, где сейчас она?

– Должна быть где-то здесь…

– Что здесь, понятно, но чем она сейчас занимается?

– Наверное, кабанеет…

Верка точно кабанела.

Мы ее нашли в саду, сидящей за столом, на котором стояла трехлитровая банка домашней «Изабеллы».

После трудной ночи Верка похмелялась.

– А где Зурик? – наивно спросила Мурзик.

Зурик как будто ожидал этого вопроса и тут же появился на террасе второго этажа в одних белых трусах (это те, что с гульфиком) и с опухшей рожей.

Голова его была почему-то наголо выбрита и блестела от утренней росы (это был предрассветный пот!).

Походкой больного полиомиелитом он спустился по лестнице вниз и уселся напротив Верки. Тут же к нему подошел и сел рядом Гоша, рыжий бульдог, милее и терпимей которого я не встречал, и они с одинаковым выражением на мордах стали глядеть в бесконечность, которая, по-моему, в тот момент находилась внутри трехлитровой банки.

Верка молча, по-хозяйски, налила из банки полный стакан и со стуком поставила его перед Зуриком.

Кабаненье продолжалось…

Я отдал пульт управления ДВ Мурзилке, быстро объяснил ей, как надо им пользоваться, и пока она развлекалась, обшаривая окрестности Сухуми в поисках знакомых «хачиков», сам занялся делом.

Мы уже выскочили на Симферопольское шоссе и неслись по нему под 120. По плану у нас был очаровательный пикник в лесах, где прошло мое детство.

Для того, чтобы он стал на самом деле очаровательным, надо было сделать самую малость – привести эти леса в порядок.

Пока мой первый интеллект вкупе со всем моим бренным телом составляли Мурзику компанию и даже время от времени издавали разные звуки: «Смотри, Кохта! Смотри, Важа! Смотри, Бэссо! Смотри, Рафик! Вахтанг! Тимур! Тэнго! Рома! Нукрия!» и т. д., то второй мой интеллект начал экологическую чистку (третий и четвертый были поглощены структурным анализом и моделированием происходящих в мире событий, пятый сидел на галактической связи, а шестой и все остальные шлялись по всем Вселенным и занимались черти чем).

Загадили мою Родину основательно.

Я быстро поставил фильтры вдоль всей Лопасни, некогда чистейшей и милейшей русской речушки, ныне превращенной в сточную канаву. Ниже по течению от места пикника я поставил временную плотину и поднял уровень воды до былого.

Быстро вычистил ил со дна и просеял весь донный песок.

На Пионерском пляже, где намечалось купание, я быстро снес всю растительность, выросшую на месте пляжа и просеял весь песок. Воду в реке я нагрел до 20 градусов.

Далее по всему берегу извел бурьян, другие сорняки и вырастил новую ровную зеленую травку с полевыми цветочками (за цветами пришлось смотаться в XIV век!).

Потом засыпал подрытое основание Лысой Горы и на месте некогда срубленных елок вырастил новые.

В лесу пришлось повозиться с бутылками и ржавыми банками. Но больше всего мне досталось неприятностей от того сорняка, который некогда посеяли на совхозных полях на корм скоту, что было сделано явно с ведома ЦРУ или гитлеровской разведки!

Сеяли его всего один год, так как только он взошел, масса людей получила ожоги от его ядовитого сока, особенно дети, которые делали из него плевательные трубки.

Сеять его запретили, но он успел расползтись по лесам и лугам. А вообще лес сохранился хорошо, так как был слишком могуч и велик.

Всю работу мне удалось закончить к тому времени, когда мы подъехали к мосту через Лопасню. Съезда там с шоссе не было, но моя машина, как вы уже догадались, основательно отличавшаяся от серийного «Вольво», при помощи гравитационной подушки плавно съехала на берег реки и подкатила к роднику.

Родник тот был уникален.

В тех местах проходил небольшой геологический разлом, и оба берега поймы реки были очень крутые, так что родник питался глубинными грунтовыми водами, в которые вода попадала не из ближайших полей, отравленных химией, а из глубины Мелиховского леса, бывшего в ширину не менее семи километров.

На вкус вода в роднике была неповторима и совершенно волшебна!

Остановив машину, я обернулся и, соединив сознание второго и первого интеллекта, хотел было уже предложить Мурзику освободить помещение и выйти на лоно природы, но был поражен, с какой детской непосредственностью она играет с ДВ.

– Мурзик! И тебе не стыдно подглядывать? – спросил я, видя на экране безобразную сцену обмена сомнительного качества прелестей заезжей гастролерши на советские рубли, заработанные не совсем трудовым способом местным аборигеном.

Мурзик захихикала и пропищала:

– Я, вот, смотрю и никак не пойму, как это людям не противно! Я бы ни за какие деньги с этой волосатой обезьяной и рядом не села бы!

– А я другое не пойму: чего этот бедный Гиви нашел в этой крокодилице? А с другой стороны, при отсутствии отдыхающих ввиду военных действий ему ничего не остается, как хвататься за первую попавшуюся клешню!

Тут Мурзилку посетила какая-то интересная мысль и она, сморщив свой лобик и криво ухмыльнувшись, спросила у меня:

– И давно у тебя эта штука? – кивнула она на экран ДВ и потрясла в руке пульт управления.

– Давно, – ответил я, не понимая куда она клонит.

– Значит ты так же подсматривал за мной?

– А что, было за чем подсматривать?

Мурзик от досады аж зашипела:

– Конечно же, нет! Но ты мне ответь: подсматривал?!

Я почесал затылок и произнес:

– К сожалению, я как-то упустил из виду такую возможность, но ты знаешь, в этом что-то есть!

– Гнус! Только попробуй!

– А чего ты испугалась? Или же тебе есть что скрывать от меня?

– Конечно же нет! То есть да! То есть нет, и вообще не фига! – окончательно запутавшись, Мурзик окабанела и от бессилия перед моей злой волей начала драться.

Я немного от этого побалдел (но всего хорошего понемногу) и ненавязчиво так вытолкнул ее из машины.

Когда мы вышли из нее, Мурзик с удивлением уставилась на меня: у меня пропал живот!

И вообще я полностью преобразился и стал похож на Арнольда (телом, конечно, а не лицом!).

Мурзилка остолбенела!

Я же крутился перед ней и, похлопав себя по похудевшему животу, извиняясь, произнес:

– Ты ведь так хотела, чтобы я похудел, вот я и поднатужился!

Описывать выражение лица моей Мурзилки не имеет смысла. Представьте себе молоденькую, романтического склада девушку, которая, наконец, встретила своего долгожданного «принца».

Итак, Мурзилка стала окончательно и бесповоротно принадлежать мне! (Точнее ее душа теперь принадлежала мне безраздельно, а почти все остальное, за исключением губ, я раньше умудрился заполучить самым воровским способом!).

Началась идиллия!

Мы взялись за руки и, влюбленно глядя в глаза друг другу, пошли бродить по лугам и лесам, мной возрожденным из небытия родной земли (в данном случае особенно родной именно мне!).

Воздух опьянял, солнце ласково грело (я поработал локально и с погодой), птицы щебетали (я их вернул с полпути на юг, пообещав сверхплановую весну), кузнечики стрекотали, Мурзик топил свое лицо в огромном букете полевых цветов, а моя машина, включив невидимость, следовала за нами на высоте двух метров от поверхности земли.

Взобравшись на вершину Лысой Горы, мы уселись на траве под моей любимой седальной сосной, на удобных ветках которой я в детстве регулярно сидел и читал свои первые книжки.

Мурзик доверчиво прижался ко мне и, по-моему, вовсю тащилась.

На меня тоже нахлынуло (хотя меня практически невозможно вывести из душевного равновесия и тем более чем-либо удивить, ведь я видел такое!..) и я прослезившись начал декламировать свои корявые юношеские стихи, посвященные именно этим местам:

Мир моих воспоминаний! Мир моих переживаний! Всё в меня впиталось словно в губку. Все, что было, не достанешь, Что любил, все потеряешь… Ты вернись хотя бы на минутку! Иногда мне кажется, подчас Все, что было, я придумал это! Но тогда же для кого, Солнце в поле траву жгло, И трещал кузнечик в это лето? Не таскать тебя за косы, Решать глупые вопросы, Не рыдать молчком мне в темной ночи! Все стоит в тумане белом, Стан твой тонкий загорелый, И на свете жить нет больше мочи! Иногда, мне кажется подчас, Все что было – я придумал это! Но тогда же для кого, Солнце в поле траву жгло, И трещал кузнечик в это лето? Вы вернитесь дни былые, Словно солнце золотые, Бархат ночи с пряной хвоей сосен! Раздробите в сердце камень, Он мешает мне быть с вами, А года все в даль от нас уносят… Иногда мне кажется подчас, Все, что было я придумал это… Но тогда же для кого, Солнце в поле траву жгло. И трещал кузнечик в это лето?..

Мурзилка, расчувствовавшись в порыве страсти наградила меня бесконечно жарким поцелуем, что явилось заключительным актом ее безоговорочной капитуляции!

Наше дело правое, мы победили!

Далее последовала обязательная программа воскресного, в данном случае – субботнего, уик-энда: завтрак, купание, беготня, кувыркание, песен орание.

Сидя в воде верхом на мне, Мурзик горланила:

– «Врагу не сдается наш гордый Варяг!..».

И так до самого вечера!

Вечер я организовал теплый и безветренный.

Вдоволь набесившись, Мурзик, привалившись ко мне, томно мурлыкала, в ожидании естественного завершения этого изумительного дня.

И вот тут я начал делать не то, что хотелось Мурзику (Это можно было, конечно, проделать, но к чему повторяться, если можно развлечься более содержательно!), а то, что хотелось мне!

А мне очень хотелось окончательно ее добить, и я ласковым голосом обратился к ней:

– Дорогая, где мы сегодня проведем наш вечер?

Ничего не подозревавшая Мурзик, не подумавши, промурлыкала:

– Где хочешь, дорогой!

Я, шумно вздохнув, изобразил на своем лживом лице мечтательное раздумье и изрек:

– Мне очень хочется доставить тебе большое удовольствие, и раз мы начали так конструктивно развлекаться, то давай продолжим до конца в этом духе?!

Мурзик собралась было откинуться на спину, но я, предусмотрительно подставив руку, спросил:

– Выбирай, где мы сегодня повеселимся: в Париже, Нью-Йорке или в Токио?

Мурзик, приняв это за обыкновенную шутку, окончательно обмякла в моих руках и мечтательно прошептала:

– Хочу в Нью-Йорк!

Я тут же вскочил на ноги и, бережно держа ее на руках, шагнул с вершины Лысой Горы…

В том месте, куда я шагнул, тут же объявился мой автомобиль, и я ловко уселся в его кабину (с Мурзиком на руках).

Не успела моя Мурзилка от удивления моргнуть пару раз своими шикарными ресницами, как наш аппарат рванул в стратосферу по направлению к Нью-Йорку.

А пока она слезала с моих коленей и усаживалась на сиденье, машина зависла уже над Манхэттеном!

(Благодаря гравикомпенсаторам разгон и торможение совершенно не чувствовались!)

– Это, что – Нью-Йорк? – пролепетала моя Мурзик, глядя вниз.

– Ни, цэ ридна Жмеринка! – передразнил ее я. – Ты выбрала Нью-Йорк, вот его и получай!

Приглядев темный дворик недалеко от Бродвея, я опустил туда машину.

– Придется нам с тобой прошвырнуться по Бродвею пешком. В это время там машину не припаркуешь! – сказал я (вообще непонятно зачем. Кто откажется от вечерней прогулки по Бродвею? Разве идиот!).

Мы вышли.

Когда я легкомысленно не закрыл стекло в двери машины, Мурзик непонимающе поглядела на меня, потом на группу подозрительных типов, стоящих в темной подворотне:

– Ты не боишься, что в машину могут залезть?

Я хмыкнул:

– Пусть лезут! Мне их будет жаль! (Бортовой компьютер так им и дал залезть! В лучшем случае он их шарахнет током!) – и взяв ее под ручку, повел в сторону всполохов беснующейся рекламы.

Что мы делали на Бродвее в течение пяти часов, нет смысла рассказывать – это и так ясно.

(Разница между Москвой и Нью-Йорком во времени не имела никакого значения, так как, прилетев в Нью-Йорк, мы заодно совершили скачок во времени на десять часов вперед, а когда мы будем возвращаться – опять сиганем назад!)

Единственное, о чем следует упомянуть, так это о том, что я постарался обставить мой вояж как можно шикарней и при соблюдении абсолютной безопасности. Наивный человек наоборот предположил бы, что надо устроить как можно больше приключений с драками, стрельбой и погонями, где бы я благородно и героически защищал бы моего обожаемого Мурзика (синдром Прекрасной дамы!) от всяческих напастей, придуманных и подстроенных мной, раз я могу выйти из всех этих передряг победителем, совершенно не подвергая ни себя, ни свою прекрасную даму никакой опасности!

Но это мне было совершенно ни к чему, В мою задачу-минимум входила не демонстрация моих возможностей (неограниченных), а создание беззаботной идиллической обстановки праздника.

Вот почему я не прибегал к мгновенной телепортации, а создал несуразные механизмы, вроде моей машины, чтобы не дай Бог Мурзик не заподозрила, что я обладаю нечеловеческими способностями!

(Вернее как раз наоборот: я то нормален, а весь остальной мир ущербен! Люди постепенно забывали, на что они способны и для чего они существуют!)

В мою задачу входило изобразить из себя лишь сказочно богатого человека и только!

На самом деле на всей Земле существует такая дремучая духовная и материальная нищета, что еще немного, и меня полностью покинет чувство брезгливости! Мне уже порядком надоело влачить здесь жалкое существование, благо я здесь имел несчастье родиться! Я постепенно стал пренебрегать начальной установкой, и допускать небольшие ляпы, вроде скачка во времени, хотя вряд ли она со своим куриным интеллектом, полностью направленным на саму себя, это заметит!

Кстати, насчет «имел несчастье».

Как мы любим бросаться не подумавши словами!

Идиот!

Это твое счастье, что ты родился именно здесь и именно в это время! После такой школы, и получив нашу закалку, пройдя горнило испытаний и унижений, разве не здесь впервые ты осознал, что ты есть человек?

Что свобода должна быть только внутренней!

Человек должен быть в душе и помыслах своих свободен!

А в поступках он изначально скован присутствием других людей, тоже потенциально внутренне свободных!

Так что во время нашей прогулки по вечернему Нью-Йорку я лишь внушал швейцарам и метрдотелям патологическое уважение к себе, и куда бы мы с Мурзиком не заглядывали, со мной тут же здоровались по имени-отчеству: «Хай, Дмитрий Михайлович!», усаживали на лучшие места: «Дмитрий Михайлович, плиз!» и обслуживали по высшему классу.

Когда же Мурзик не выдержала и спросила, откуда у меня столько долларов, я отшутился, сказав, что мой непутевый папа иногда подрабатывает кувейтским шейхом.

Ну не рассказывать же, что у меня есть еще галактические «кредиты» и другая конвертируемая валюта!

Конечно, все было не так просто, так как мне постоянно приходилось силой мысли усмирять попадающихся нам на пути пьяных юнцов, наркоманов и других бандитов.

Так, в самом начале нашей прогулки те подозрительные типы на самом деле собрались пристать к нам с гнусными намерениями, но мне понадобилась ничтожная доля секунды, дабы внушить им страх и безмерное уважение к нам, так, что когда мы проходили мимо, они даже с нами раскланялись.

Где-то около двенадцати мой совсем обессилевший и в дребодан веселый Мурзик простонала традиционное «Я спать хочу!», опять не подумав чем это для него кончится!

Я без разговора вывел ее из кабака и, усадил, с немалыми трудами в тут же подкативший экипаж, мысленно приказав машине следовать домой…

Вскоре мой белый «Вольво» остановился возле дома, где проживают злобные окабаневшие Мурзилки.

Чмокнув Мурзика в щеку и на прощание сказав, что позвоню как-нибудь во вторник, я укатил в неизвестном направлении (восвояси!).

Мурзик, не успев опомниться, оказалась у своего подъезда и только шикарный букет роз (ну и остальные безделушки на сумму 61.327 долларов 63 цента) напоминали ей о чудесном дне, а то бы она наверняка подумала, что все это ей приснилось!

И только дома до нее дошло, что я не должен был так с ней расставаться. Еще не сделав никаких выводов, но почувствовав, что здесь что-то не так, она позвонила мне домой.

В трубке ей ответил странный металлический голос:

– Говорите!

Мурзик, поколебавшись, нерешительно спросила:

– Мне, пожалуйста, Диму.

– Извините, но Дима сейчас занят. Что ему передать?

Мурзилка ничего не поняла, но у нее внутри все похолодело.

– А с кем я разговариваю?

– Вам отвечает робот-дворецкий.

– Вы не могли бы передать Диме, что звонит Анжела?

– Я думаю, что хозяин не сможет сейчас с вами разговаривать.

– У него гости? – Мурзилка была не только маленькой, но еще и наглой.

– Да, к нему пришли две молодые симпатичные дамы.

Мурзик разозлилась:

– Так я Вас правильно поняла, что он сейчас не хочет разговаривать, так как развлекается с ними?

– Да, вы правильно меня поняли!

Мурзик окабанела:

– Он что, с ними спит?!

– Вполне возможно, – уклончиво ответил робот.

– Сразу с обеими?

– А почему бы и нет?! – любезно подтвердил дворецкий.

Мурзилка бросила трубку и горько заплакала. Такого она ну никак не ожидала. Вот какой оказывается негодяй Димик! Позор ему и всеобщее презрение! Что происходило в душе у бедного Мурзика в течение воскресенья, понедельника и вторника, опять же нет смысла описывать.

На душе было гадко. Но надо отдать должное ее самообладанию (за что я ее люблю – так это за ее рассудительность!), и она не стала накладывать на себя руки и тем более делать какие-либо глупости, вроде тотального запоя с развратом. Я бы не позволил ей наложить на себя руки, так как второй мой интеллект постоянно за ней присматривал.

Но во вторник в восемь тридцать Мурзик была дома и, как было задумано, телефон зазвонил:

– Здравствуй!

– Здравствуй…

– Сегодня вторник, я обещал позвонить.

– Я слушаю тебя.

– Завтра когда ты будешь дома?

– Часа в два.

– К трем ты будешь свободна?

– Зачем?

– Надо. Я тебе позвоню. Привет.

Вот такой состоялся разговорчик. Ну и жуткий тип этот Димик! Кошмар!

В среду домой Мурзик пришла в два, а ровно в три часа услышала звонок в собственную дверь. С превеликим раздражением она открыла ее, так как никого не ждала и остолбенела – на пороге стоял я.

– Здравствуй Мурзик!

– Здравствуй, – раздался еле слышный шепот.

– Ты готова?

– К чему?

– К взятию Бастилии на собственный баланс! (Финансовый термин.).

– ??!

Тупик!

Вместо слов появляются чувства.

Я беру ее за руку и затаскиваю в лифт. (В ее доме нет лифта!).

Мурзик, конечно, сопротивляется, шипит, но разве против меня устоишь. Я нажимаю кнопку с цифрой шесть (дом пятиэтажный, прошу заметить) и на несуществующем шестом этаже дверь лифта открывается и я выталкиваю Мурзилку наружу.

Больше она не сопротивляется, потому что оказывается не на крыше своего родного дома, а в райском саду.

– Что это? – спрашивает она меня.

– Это мой дом, – отвечаю я.

Мы делаем несколько шагов, и перед нами открывается панорама Океана.

Он был тих и лучезарен.

– Где мы?

– На Гавайях, – говорю я. – Недавно я купил себе этот маленький остров и иногда отдыхаю здесь.

Остров не так уж мал, но Мурзику это знать не обязательно. Мы идем вдоль берега, и метров через двести открывается вид на мое «скромное» жилище, супердворец аж в три тыщи комнат. Напротив дворца мы садимся в мягкие кресла под сенью «плакучих» пальм и проворные официантки (отборные экземпляры) накрывают на стол чем Бог послал, а послал он от души.

– Я слышал, ты мне звонила в тот вечер? – невинным голосом спросил я.

– Да, – Мурзилка сердито засопела.

– Извини, дорогая, но я был занят, а дурака робота я уже отправил на переплавку. Интересно, кому может понадобиться после переплавки эта груда жженого пластика?!

– И чем же ты был занят, дорогой? – съязвила она.

– Я был в обществе прекрасных дам, – я улыбнулся ослепительно улыбкой Арнольда и поиграл правым бицепсом тоже не хуже, чем Арнольд.

– И ты спокойно мне об этом говоришь? – Мурзик гнусненько так залыбился.

– Но ведь ты так тогда устала и хотела спать, – рассеяно начал я, усиленно решая задачу с какой устрицы начать кушать. – Ты же мне сама это сказала. А я ведь прекрасно знаю, что сон для тебя свят. Не дай Бог разбудить спящего Мурзика! Она тут же превратится в злую и окабаневшую, что со мной не раз уже случалось. А я ведь тоже человек, с нормальными естественными потребностями (во врет-то!). Не онанизмом же в конце концов мне заниматься? А я тебя не видел уже целый месяц.

От таких грязных и циничных слов Мурзик окончательно окабанела и зло прищурившись, зашипела:

– И часто у тебя появляются эти нормальные потребности?

– К сожалению, часто, – грустно сказал я и, наконец все-таки решившись, высосал первую устрицу. – Каждый день! И, ведь, что интересно? Все женщины такие одинаковые, все ищешь, ищешь в них изюминку, а находишь регулярно вместо изюма дохлых тараканов алчности.

Ну я даю! Счас она мне отвесит пощечину, как тогда, в душевой, куда я к ней вперся. Правда, мне до сих пор непонятно, почему она мне дала по морде, когда я ее застал там во второй раз, а не в первый? Но видимо Мурзик поняла, что бить меня бесполезно, и решила под шумок удовлетворить заодно свое женское любопытство.

– И какую же изюминку ты нашел во мне, если это не секрет?

– О! – с чувством произнес я. – Ты так сексуально кабанеешь, что я начинаю подозревать, уж не мазохист ли я?!

Мурзик презрительно посмотрела на меня, будто я гомик. Мне очень это не понравилось и я разозлился:

– Послушай, дорогая! Ты постоянно со мной разговариваешь так, как будто я твой собственный неверный муж. Извини, дорогая, но мы с тобой не связаны никакими обязательствами.

– Вот как?! – Мурзик начала кабанеть интенсивней.

– Да, дорогая! Разве я не говорил тебе регулярно, что безумно (вот именно!) люблю тебя? Но на мои настоятельные вопросы о судьбе хоть маленькой капельки твоей любви ко мне, ты всегда отвечала презрительным смехом, а на предложение выйти за меня замуж и нарожать мне банду маленьких Мурзиков, ты говорила, что мне тебя не жалко и, ты еще очень молода для замужества. А как мы спали с тобой? Как будто воровали. И ко всему этому я так ни разу тебя не поцеловал.

– А на Лысой Горе? – обиделась Мурзик.

– Что-то не припомню. Это тебе почудилось от переизбытка кислорода. И вообще, ты же постоянно меня стесняешься. «Когда ты похудеешь?», «Почему ты такой толстый?» – передразнил я ее. – А как от злых «хачиков» прятаться, так ты не за тощего Костика, а за меня, за мою широкую спинку…

И так далее я базарил как профессионально-лотошная баба. Правда, я это делал искренне и от чистого сердца, за что мне все должно проститься. И на самом деле, чем ей не нравится мой живот? Я же не повторяю ей ежедневно, почему ей 19, а не 25.

Минут десять мы кабанели друг на друга, но не зря же я был почти великим сценаристом, и, чтобы разрядить обстановку, вовремя появился Хвостатый Мультик, да не тот, что в Геленджике в издержках мясомолочного производства, а другой, маленький полуторамесячный щеночек с огромными отвислыми ушами, маленьким хвостиком и утробным урчанием в животе. В свое время Мурзик с ним подружилась в Сухуми во время Абхазо-грузинской войны, а когда он почему-то пропал, очень скучала по нему и регулярно восклицала: «Где мой Мультик Хвостатый?».

– Мультик! Мультик! – зачмокал я. – Фьють! Фьють!

Молодчина Мультик вперевалку подбежал ко мне и, посадив на колени, я стал его ласково гладить.

– Отдай мне моего Мультика, – обиженно, но уже не так зло потребовала Мурзилка.

– Не дам, – ответил я, а в Мультике от моего поглаживания включился механизм утробного урчания.

Видя, что ей не собираются возвращать ее игрушку, Мурзик вскочила и начала отнимать у меня Мультика. Постепенно ей это удалось, но в результате чего она оказалась сидящей у меня на коленях.

Безоговорочно завладев Хвостатым, Мурзик с энтузиазмом продолжила начатое мной дело извлечения из него утробных звуков, а я, оставшись без дела и за неимением другого Хвостатого Мультика, стал поглаживать Мурзика.

Судя по тому, что Мурзик игнорировала меня, главное – мои ласки, и всецело отдалась заботе о близлежащем, то кризис наших отношений стабилизировался и стал постепенно локализовываться.

Заключительным итогом «Гавайского совещания в верхах» были мои следующие слова:

– Я тебе его все-таки разыскал и это мне стоило почти 400 грамм ливерной колбасы для его мамаши, здоровенной суки. Когда Пальма (его мамаша) съела колбасу, то по ее все равно голодному взгляду я понял, что она не возражает расстаться таким же образом и с остальными Мультиками.

– Не надо мне других Мультиков, – сказала Мурзик и прижала Лопоухого к себе. – Я люблю только этого Мультика Хвостатого и больше никого.

– А меня?

– А тебя, гнуса, я ненавижу! – поведала мне моя Мурзилка и начала очередную экзекуцию над моим бренным телом.

Как же мало надо любящей женщине для того, чтобы простить любые обиды, причиненные ей любимым.

Вывод.

От того нам ничего и не прощают, что мы не их любимые. И судя по их утверждениям, так их вообще не существует!

Да ладно, Бог с ними, они ж из ребра сделаны, безмозглые!

– Мурзик, пойдем, я тебе покажу, как я живу, – я встал и аккуратно поставил ее на ноги. – И отпусти этого Хвостатого, он никуда от тебя не денется.

Как ни странно, но она меня послушалась и, доверчиво взяв меня за руку, пошла за мной.

Домишко мой был так себе, ничего. Сам царь Соломон, когда был у меня в гостях, чуть не кончился от зависти. Этих азиатских варваров только таким образом можно заставить отдать тебе нужную вещь, взамен вручив копию понравившейся им, а копию мне сделать – это что два пальца облизать!

Но он ведь темный был, этот Соломон, а вот если ко мне домой попали бы специалисты из Лувра или же из Метрополитен музеума, то их точно Кондрат хватил бы.

Я, за свои прожитые века, времени не терял и все произведения искусств, которые должны были погибнуть в горниле Истории, прикарманил, и теперь они спокойненько находятся у меня дома.

Галерея античных скульптур у меня была наиполнейшая, и в оригиналах. А скульптуры Атлантов сохранились только у меня. Фрески, мозаика, ковры, гобелены, шелка и т. д. тоже были у меня ничего. А коллекция монет в чистом пересчете на вес составляла ни много ни мало – три с половиной тонны.

В моей библиотечке тоже попадались интересные раритетики, если конечно учесть, что в нее полностью входила Александрийская библиотека, архивы атлантов, американских индейцев и тибетских ариев. Библиотеку Ивана Грозного я тоже стибрил, а то бы шляхта на ней зажарила бы всю ту человечину, что им пришлось потом засолить. Вот как я им насолил! Так что рядом с Мининым и мою маленькую статуэтку справедливо было бы поставить!

Меблированы мои комнаты и залы были тоже по-разному. И посуда у меня была разнообразная, и гардероб.

А когда я прокрутил Мурзилке пару отснятых мной документальных лент («Захват турками Константинополя» и «Теплый вечер на острове Лесбос»), мой Мурзик ни за что не захотела уходить из просмотрового зала.

И лишь только пообещав показать ей аппарат, при помощи которого я сумел похудеть, и пообещав, что ей тоже кое-чем помогу, только после этого она согласилась оторваться от созерцания битвы амазонок с древними греками.

– Все очень просто, смотри сюда! – сказал я, показав на экране изображение Мурзика в неглиже. – Это называется примеркой.

– Так, где ты там хотела похудеть?

– Здесь?

– Давай уберем немного здесь.

– Грудь поменьше?

– Ты что, с ума сошла?!

– Ну, ладно, ладно, пусть будет по-твоему, что у тебя слишком шикарная грудь для твоего роста.

– Погоди, как это увеличить рост?!

– Тогда зачем уменьшать грудь?

– Как это, я ничего не понимаю?

– Ах, за счет ног?

– А уши тебе не увеличить до размера слоновьих?

– Что, не надо, и так почти как у слона, да?

– Ты маленькая Мурзилка или не маленькая?!

– На два сантиметра?

– Ну на два можно, а то я испугался.

– Так хорошо?

– О зубах не думай, во внутренних органах автоматически проведется профилактика.

– Ресницы подлинней?

– Глаза васильковые?

– Слушай, а хочешь стать девственницей?

– Не хочешь, а что хочешь?

– Только на ушко?

– Да?

– Это пожалуйста, это мы хоть совсем можем зашить!

– Совсем не надо?

– Ну успокойся, успокойся, сделаем как надо!

– Ага, значит пальцы на руках сделать короче и толще?

– Да не дерись ты, я пошутил, такой длины хватит?

– Может когти отрастить?

– Слушай, а какой Мурзик не любит длинного хвоста?

– Хочешь как у чернобурки?

– Нет?

– Ну ладно, все!

– Еще раз посмотри!

– Все?

– Тогда залезай в эту кабину и будешь через полчаса как на картинке!

– Что значит боишься?

– Какая «Муха»?

– Да не шучу я, ты же видела, как я на твоих глазах похудел и ничего!

– Хочешь опять потолстею?!

– Не хочешь?

– Ну, раз не хочешь, тогда полезай быстро, а то время идет!

Вот таким образом я обновил свою Мурзилку! Благодаря моим стараниям и вопреки ее желаниям она изменилась, только качественно.

– Хочешь теперь посмотреть, как ты будешь выглядеть в тридцать лет?

– Конечно хочу! – мой маленький аж весь светился в новом теле.

На экране появилось изображение Мурзилки в тридцать лет.

– А вообще ничего, – сказал я, – но только это, если ты не родишь!

– Давай посмотрим, какой ты будешь после родов?

– Ой!

– Так, не так уж плохо. Ты ведь хотела иметь двух детей?

– Ах!

– Тоже ничего. А давай посмотрим, что будет если трех?

– Не надо! – Мурзик заслонила спиной экран и начала кабанеть.

– Ну ладно, ладно, давай лучше окунемся в твое сорокалетие?

– Мама!

– В пятьдесят…

– А-а-а-а-а!!!

– В шестьдеся…

Я почувствовал ужасной силы удар в живот (эта была ее пустая голова) и, потеряв равновесие, сел на пол. Мурзик не удовлетворившись этим, начал молотить меня, да так здорово, что даже умудрилась заехать мне коленкой в лоб.

– Успокойся, дорогая! Успокойся! – стал просить я. – Успокойся! – рявкнул я и, встав на ноги, прижал злобного Мурзика к своей хилой груди.

– Выключи сейчас же!

– Уже выключил! Ну ты психопатка. Это же моделирование обыденно-бытовое! А вот давай посмотрим, какая ты будешь после регулярного применения портативного биостимулятора…

Мурзик сразу сообразила что к чему и напряженно уставилась на экран.

– До родов!

– Так!

– После родов!

– Так!

– После вторых родов!

– Так!

– После третьих родов!

– Так!

– После пятых!

– Ура!

– В сорок лет!

– Ух ты!

– В пятьдесят!

– Ай!

– В шестьдесят!

– Мама!

– Может хватит?

– Нет! – пискнула вконец окабаневшая Мурзик. – Давай в сто!

– Столько не живут!

– Все равно давай!

– Пожалуйста…

– А что, ничего, если здесь подобрать…

– И на панель!

– А сам-то, а сам! Небось, не встанешь в сто-то?!

– Смотри!

– Убери эту порнографию!

– Нет, ты смотри!

– Ну ладно, верю, верю, – и кокетливо так. – Гнус!

– Ну ладно, пойдем.

Но Мурзик не собиралась уходить.

– А детей моих можно посмотреть?

– Можно, но надо знать отца твоих детей.

– Тогда давай!

– Нет уж, как-нибудь в другой раз, а то ты сейчас заставишь меня искать будущего отца твоих детей, и им окажется какой-нибудь недоносок.

Мурзик презрительно посмотрел на меня и, ничего не сказав, пошла за мной, в мою творческую студию, где я развлекался, создавая видеоклипы на свою музыку. Но на пороге она вдруг резко остановилась и, потянув меня за руку, тихо спросила:

– Но ведь этого не может быть?

– Чего? – не понял я.

– Ну всего этого. Биостимулятора, например. Ты меня просто гипнотизируешь и внушаешь всякую чушь!

– Ну тогда, посмотри, где мой большой живот, – возразил я и похлопал рукой по тому месту, где он когда-то был. – Но неужели этого тебе не достаточно?

Убедившись, что прежнего живота на самом деле нет, Мурзик однако не успокоилась.

– А может, ты меня так хорошо загипнотизировал, что мне все кажется как наяву.

– Ну не знаю, каких доказательств еще надо. Так ущипни себя или же давай я тебя ущипну.

– Не надо! – Мурзик отскочила от меня, но незаметно все-таки себя ущипнула.

– Ну, что, убедилась?

– Ну, предположим, да.

– Не предположим, а на самом деле биостимулятор не плод твоего больного воображения, а реальная и очень полезная штука!

– Так с его помощью можно любую уродину превратить в красавицу?

– Конечно! Ты же видела мою обслугу. Правда, ничего девочки?

– Ну, вообще-то, их конечно нельзя назвать уродинами… – чисто по-женски оценила Мурзилка.

– Не вообще-то, а на самом деле классные девочки. Я ж для себя старался!

– Да?! – сразу же все опошлила Мурзик. – И как они в эксплуатации, ничего?

– Дура! – обиделся я. – Я ж для дела старался, чтобы они радовали и ласкали мой взгляд, чтобы у меня было всегда хорошее настроение, что бы они вдохновляли меня на славные дела!..

– Ну и как они тебя вдохновляют? – не унималась моя чересчур ревнивая Мурзилка.

– Да никак! – устав спорить, отмахнулся я. – Я тебе что, вечно голодный Хачик, и у меня что, совсем головы нет, чтобы заводить шашни с прислугой? Я так низко не опускаюсь.

– Неужели?! – не унималась Мурзилка. – Тебе ведь нужна только большая чистая любовь! Возвышенные чувства! Вздохи при Луне!

Мне стало смешно от ее наивности, и я улыбнулся.

– Какая ты еще глупая! И, по-моему, на весь белый свет обижена. Ты знаешь, что хороших людей на белом свете не так уж мало, и не так уж редко, когда под обличьем обыкновенной дурнушки скрывается большая и светлая душа.

– Так чего ж ты теряешься? Давно бы нашел себе крокодила со светлой душой, сделал бы из нее красавицу и не мучился бы, и меня не мучил бы. Или же ты, бедняжка, такой всемогущий, не можешь определить у кого душа чистая?

– Да, нет. Определить это легко, для этого есть специальный индикатор. Проблема в том, что, к сожалению, существует одна мелочь, из-за которой я не могу до сих пор слепить по своему вкусу себе жену.

– Ну и что же это за мелочь?

– Любовь!

Мурзик так поразился моему откровению, что надолго замолчала, видно решая пошутил я или говорю серьезно. И придя, видимо, к определенному выводу, решила выяснить еще один вопрос:

– Но если при помощи этого биостимулятора можно лечить любые болезни и делать людей красивыми, а значит и счастливыми, то почему ты этого не делаешь?

Вопрос, конечно, интересный. И, к сожалению, для меня уже давно один из самых больных.

– Нельзя этого делать, Мурзик, – тихо сказал я.

– Это почему же нельзя? Интересно, кому помешает, если все люди станут красивыми, здоровыми и счастливыми, – с раздражением и злостью в голосе ответила Мурзилка, видимо вспомнив о больной маме.

– Понимаешь, Мурзик, не все так просто в этом мире и не всегда мы вольны поступать, как нам хочется и как подсказывает нам совесть.

– Но ты же наделал из этих кукол красавиц, а для остальных значит нельзя, не так это просто, да?

– Видишь ли, локально можно, а в глобальном масштабе нельзя, – терпеливо ответил я.

– Но почему нельзя?

– Потому что это будет вмешательством в естественный ход развития земной цивилизации.

– Да кому нужно такое, к черту, развитие, когда умирают дети?

– Думаешь мне очень это по душе, когда они умирают, но я тебе еще раз говорю, что все не так просто. Ну, а насчет детей, то поверь мне, что их мучения не проходят даром, и на том свете они получит если не вечное блаженство, то, во, всяком случае, будут нормально жить и, возможно, даже будут счастливы!

– А причем здесь Бог?

– Вот и я говорю, при чем тут Бог! Так что давай оставим этот разговор и лучше об этом совсем не думать, а то можешь очень даже просто свихнуться.

Мурзик с недоверием посмотрела на меня, но я пошел на запрещенный прием и стер ей память с того момента, как она заговорила о благотворительности и чудотворстве, оставив только последнее мной сказанное слово «любовь».

Чтобы ей опять не пришли в голову те же крамольные мысли, я скорчил зверскую рожу и, обхватив Мурзилку руками, начал орать с полунинским акцентом:

– Любов! Любов?.. Детектива!

Мурзилка с трудом от меня отбилась и мы, наконец, вошли в студию, при виде которой не только бы наши нищие музыканты попадали в обморок, но даже сам Аллан Парсон с Эмерсоном умерли б от зависти.

Но все эти синтезаторы и другие музыкальные инструменты, что стояли рядами вдоль стен, были всего лишь обыкновенным интерьером, хотя и работали…

На самом деле я воспроизводил и моделировал свою музыку почти всегда мысленно, через большой музыкальный компьютер-мозг и лишь некоторые партии я играл вручную на специальной клавиатуре.

– Хочешь я тебе поиграю?

– Хочу.

Мы сели друг против друга. Я, положив перед собой прямо на воздух клавиатуру и вдарив по ней, запел:

Дорога жизни куда-то ведет. Что впереди, тебе не знать. Надеясь на лучшее, рвешься вперед, А худшее готов ты отыскать! Ты путник усталый, Бог в помощь! Тебе идти, еще идти. И тяжесть ошибок нужно нести, Больше половины пути. Шли со мной рядом печаль и грусть. Они мне говорили, что я не дождусь. Они мне говорили: «Уверены в том, Твой завтрашний день будет черным днем! В кого бы ты не верил, кого бы не любил, Ты б завтра им обид и измен не простил! Ты будешь один! У тебя нет друзей!» А я шел по жизни быстрей и быстрей!

– Грустно все это, – закончив петь, сказал я. – Ну почему ты меня не послушалась тогда? Говорил я тебе – не кабаней. А ты мне не верила.

– Кто же знал, что ты так быстро похудеешь, – обидевшись, сказала Мурзик и положила мне голову на плечо.

– Ну вот ты опять! – воскликнул я. – Ей о душе, а она о жопе! Неужели ты так и не смогла разобраться, что я из себя представляю?

Ха! Поди разберись в таком двуличном типе, как я, если учесть, что я к тому же еще и многолик.

– А ты думаешь, я не разобралась?

– Так зачем же ты меня все время мучила? Хотела, чтобы я стал лучше?

– Это тебе не помешало бы.

– Так надо ж было лаской, лаской! Ты же женщина! Твое главное оружие – ласка, а еще доброта и порядочность. Хотите, чтобы к вам были добры, а забываете, что доброта должна быть в вас в первую очередь, в женщинах. Кругом сплошные вамп-пули, роковые львицы, а потом удивляетесь, почему дети у вас растут без отцов и при наличии оных с добротой в дефиците, вырастают соответственными на вашу же погибель.

– Я добрая, – промяукала Мурзилка, но я не приняв условия ее игры продолжил:

– Ну почему ты меня не полюбила тогда, и таким, каким я был? Ведь тогда я твою любовь не променял бы ни за какие коврижки.

– А что сейчас тебе мешает это сделать? – опять не подумав, сказал глупый Мурзик.

– В том-то и дело, что теперь я променяю ее. Эта любовь не настоящая теперь, не равная, а искусственная. И ты не вздумай обижаться на меня, я не сомневаюсь, что ты меня любишь совершенно искренне. Но ведь дело не в тебе, а во мне. Я ведь теперь совсем другой. Это тому нужна была только ты. А я теперь тебе не нужен и даже противопоказан. И принесу только одно горе, что уже начал потихоньку исполнять!

– Я тяжело вздохнул и поцеловал Мурзилку в висок. – Маленькая, миленькая! Ну почему ты тогда не решилась? Почему ты так и не сделала свой выбор. Ведь был же у тебя почти целый месяц нашей разлуки, за который можно было понять любишь ли ты меня или нет?

– Я хотела убедиться до конца… – начала было Мурзилка, но я ее перебил:

– В моей порядочности? Да? Но где было твое женское чутье? И неужели тебе было недостаточно того, что ты знала обо мне?

– Вот именно! – взбодрилась Мурзилка и «подняла хвост». – Слишком много я знала разного о тебе.

– Ага, я грубый, невыдержанный, эгоист?!

– Да.

– Так все сейчас такие, но на твоих весах перевесил мой живот, а не будь его, ты бы простила мне все, как прощают другим. И самое главное, что ты не оценила мое отношение к тебе как к человеку, в первую очередь, а не как к прекрасной машине для секса! Неужели ты не понимаешь, что я теперь другой и тебе совсем не нужен?

Мурзик угрюмо хранила молчание, видимо имея мнение отличное от моего. Эх, дура, ты дура, Мурзилка! Упустила ты свой шанс! Проглядела! Вот за это ты и получай.

Вдохновленный этими мыслями, я опять вдарил по клавишам и загорланил еще одну свою песню:

Белый ангел спустился с небес, Воплощенье моей мечты. Расступился дремучий лес. Предо мной явилась ты! (Это я позаимствовал у А. С. Пушкина) Но забыть я о бремени лет Не сумел – все надежды ушли. Я искал тебя столько лет! Ты пришла, а меня уже больше нет! Нет того паренька светлоокого Причащённого ранней зарей. Нет меня, только пропасть глубокая Что лежит между мной и тобой! Думы светлые, помыслы чистые, Все прошло – дом пустой мой стоит. Нет меня, только тень моя быстрая Грустной птицей к закату спешит! Белый ангел! О прошлом забыть Поздно мне, я устал в суете. Крылья высохли. Как же мне быть? Я забыл как летают во сне! Что смогу тебе дать я в залог? Нищий я – ничего за душой. Даже веры, прекрасный цветок, Не смогу положить пред тобой! Опоздала на несколько лет… Не беда, ты другого найдешь! Ну ошиблась… Меня уже нет! Ты меня все равно не поймешь! Не поймешь, что сгорел я дотла. Но осталась тлеть горстка угля. Пролетя мимо, ты помогла Затушить навеки меня!.. Но когда обо мне вспомнишь ты, Постарайся обиды забыть! Я воссоздал тебя из мечты, Чтоб страдая навеки любить!

Закончив петь, я заметил, что Мурзик опять горько плачет.

Интересно, отчего? Из-за моих корявых стихов или же от переизбытка чувств, разбуженных моей изумительной музыкой? Музыку я на самом деле пишу классную! Жаль, что вы ее не услышите. А с другой стороны, вдруг найдется добрый человек и пожелает снять по моей повести фильм, вот тогда вы и услышите мои песни с экрана.

А вообще это классная мысль!

За границей бы побывал – в Нью-Йорке, на Гавайях, под Чеховым…

Автор сценария – я!

Постановка – добрый человек и я!

Музыка – я!

Стихи – я!

Исполнение песен – я!

В главной роли – я!

Шесть ставок бы получил плюс командировочные в валюте!

И дружки мои подзаработали б!

В ролях: Верки – Верка, Зурика – Зурик, Мультика – Мультик, Гоши – Гоша, Пальмы – Пальма, если до сих пор не сделали из нее чебуреки. Вот только Хвостатый Мультик в этом фильме будет ненастоящий, потому что настоящий к этому времени подрастет и скорей всего точно пойдет на чебуреки.

Но самое главное – Мурзик!

В роли злой окабаневшей Мурзилки – моя милая Мурзилка! Если, конечно, у нее к тому времени не появится маленький или же я не пришибу ее невзначай!

Так что ждите выхода на экраны страны и ее окрестностей супербоевик с элементами фантастики и секса под кодовым названием: «Злобный Мурзик кабанел…»

… лакала она так горько, что сердце мое дрогнуло, и я начал ее успокаивать.

– Ну ладно тебе. Хватит. Слезами горю не поможешь. И не такое уж это горе…

Мурзик еще больше зашлась в плаче, перейдя на вой. Я применил испытанный прием: начал нежно ее гладить и шептать на ухо ласковые слова. Постепенно ее рыдания утихли, и только изредка слышались редкие всхлипывания и шмыганье носом.

– Но, что же тут поделаешь, – опять начал я (сволочь!). – Не надо было нам переходить эту черту. Обратной дороги ведь нет.

Мурзик вытерла нос рукавом халатика и пропищала:

– Ну почему ты тогда хотя бы чуточку не похудел, – и, опять уткнувшись мне в грудь, засопела.

– Похудеешь тут с вами! Я только начал было худеть, сбросил аж двадцать килограммов, а ты взяла да сбежала. Я, конечно же, начал нервничать, кричать по ночам во сне: «Где мой Мурзик?» и опять на нервах начал толстеть.

– От нервов худеют.

– Это кто худеет, а я наоборот толстею. Может я и был таким толстым потому, что жил ненормальной жизнью.

– А кто тебе не давал жить нормально?

– Ты что, с Луны свалилась? Кто же у нас живет нормально, все на одних нервах, одни, где достать, другие, кому продать, третьи, кого продать!

– У тебя ж все было…

– Так это ж не за здорово живешь! Живешь опять же всё на нервах!

– Гнус!

– Не подлизывайся!

– Все равно – гнус!

– Ну ладно, а что ты предлагаешь?

Мурзик задумалась и, видимо реально оценив положение, изрекла:

– Я хочу иметь от тебя ребенка.

Да?! Вот это ход! Ай, да Мурзик, знает чем и куда бить!

– И тебе себя не жалко?

– Нет! Хочу маленького!

– Мальчика?

– Да!

– Красивенького?

– Можно и красивенького!

Тут меня черт дернул и я, как последний гад дурашливо пропел:

Отцепился мой вагончик от составчика. Я осталась, поезд жизни мой ушел. Полюбила я красивенького мальчика. Все что было – не жалею, хорошо! Ах ты жизнь моя тельняшка, Мой полуторный матрас! Не велела мне маманя, А я люблю в который раз! Говорила мне маманя: «Не ходи гулять к реке». Говорил мне мой папаня: «Не ночуй на чердаке». Ах ты жизнь моя шальная, Буйной юности угар…

Закончить песню мне не дали, потому что дали в ухо. Я потряс слуховым аппаратом, а заодно и головой, и когда внутри меня перестало звенеть, промолвил:

– Это ты, конечно, здорово придумала. Самое главное – наверняка. Ты ведь прекрасно знаешь, что я никогда не брошу своего ребенка.

Мне въехали по другому уху и мыском ноги в живот. А Мультик (предатель!) затявкал и цапнул меня за ногу.

Я поднялся во весь рост, но это Мурзилку не остановило и она продолжила с остервенением бить меня куда попало. Тогда я взял ее в охапку и взлетел вверх. Летел я быстро, километров так под двадцать в час, чтобы только легкий ветерок обдувал нас.

Когда Мурзик притомилась лупить меня и с ужасом обнаружила, что мы летим, я окутал нас защитным коконом и рванул прямо к звездам. Земля быстро уменьшилась и пропала, я рванул к центру Галактики, да так, что звезды превратились в мерцающие полосы, и в этот момент телепортировался.

Мурзилка очнулась и увидела, что мы висим перед ее балконом, а я на прощание поцеловал ее, сказав: «Не сердись на меня!».

Поставив ее на балкон, я со звонком испарился.

По причине совсем экстремальных климатических условий, балконная дверь была приоткрыта и Мурзик беспрепятственно прошла в свою комнату незамеченной.

Войдя в нее, она обнаружила там огромных размеров (2x2x2) картонный ящик. На нем по-английски (Мурзик прекрасно знает английский) были, помимо различных транспортных шифров, две загадочные надписи:

Отправитель: ГНУСПОСЫЛТОРГ.

Получатель: MURZIK COBANATIONS Ltd.

Бедный Мурзик находилась в таком состоянии, что ей было не до дешевого юмора, но сработал психомоторный рефлекс и она протянула руку к ящику. Как только она до него дотронулась, передняя крышка ящика распахнулась на две створки и Мурзик увидела красивые коробки и всевозможные пакеты, заполнявшие контейнер до верха.

Механически взяв сверху лежащий пакет, Мурзилка увидела шикарный набор парижской косметики. Во втором взятом ею пакете был еще более шикарный набор. Потом еще и еще…

Беря из контейнера пакеты и равнодушно чиркая по ним и взглядом она безучастно бросала их через плечо на пол.

После косметики пошли упаковки с колготками, нижним бельем, трикотаж, разнообразные штаны, куртки, юбки, костюмы, плащи, пальто, дубленки, норковые шубки, платки, шляпки, шапки, туфли, кроссовки, сапоги, босоножки, блоки с жвачкой, сигаретами, комплекты журналов, коробки с парфюмерией, алкоголем, посудой и разная другая мелочь – все только лучших и известнейших фирм.

Когда все это перекочевало из контейнера на пол (дубленки и шубки с остервенением швырялись через монблан ширпотреба), взору открылся нижний слой товаров.

То были картонные коробки с магнитолами, телевизорами, IBM-компьютерами с причиндалами, упаковки с кассетами и дискетами, видеомагнитофоны, лазерные проигрыватели, музыкальные инструменты (синтезаторы и гитары) и другая электронная дребедень.

Распихав коробки ногами, Мурзик наткнулась в дальнем углу на аккуратно сложенные пачки наших и не наших денег. Сверху пачек лежала чековая книжка «Банк оф Америка» и несколько кредитных карточек. Там же были загранпаспорта некоторых стран с ее фотографиями.

Последнее, что нашла в контейнере Мурзилка – компактный биопреобразователь. Откинув его в сторону, она упала лицом на гору дефицита и зарыдала в своем безудержном горе…

Ну, что, толстая скотина, ну чего ты добился?

Испортил девчонке жизнь и сам остался ни с чем!

Что теперь будет с ней, ты подумал?

Как она дальше будет жить?

С какими помыслами она пойдет по жизни и пойдет ли она, и жизнь ли это будет?

Побойся Бога, Ирод!!!

Да, нехорошо вышло, не по-людски.

Заставь дурака Богу молиться, так он и дров наломает, дубина!

«Почему так вышло?»

«Потому; что я дал волю своим чувствам!»

«Сколько раз я обидел бедную Мурзилку?!»

«А она все стерпела».

«Результат был известен заранее, ведь я сам решил показать ей Кузькину мать!»

«Зато я теперь знаю, что она меня любит!»

«Нет, погоди. Не любит, а может полюбить!»

«Хотя это-то я теперь знаю наверняка!»

«Теперь только осталось установить самую малость, что надо сделать, чтобы она меня полюбила!»

«И без этих, всяких инопланетных штучек, вроде полета к звездам!»

«Просто и сердито!»

«Буду делать так, как она захочет!»

2 сентября 1989 г.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «КОНЕЦ ПЕРЕСТРОЙКЕ!».

Я не стал выходить из машины, а лишь приоткрыл дверь.

Вышел мой личный шофер Василий Иванович и, встав около левого борта белой «Вольво», стал внимательно наблюдать за входом в институт.

Когда появилась Мурзилка, он быстро подошел к ней и очень вежливо, но настойчиво пригласил к машине.

Мурзилка ничего не поняла, но видимо посчитала, что с ней ничего не может случиться на виду у толпы праздношатающихся студентов и нехотя, но пошла.

Я выглянул из салона:

– Привет!

– Здравствуй… – нерешительно прошептала она, но я махнул ей рукой, приглашая в машину, а Василий Иванович, вежливо взяв ее за локоть, помог сесть.

После этого он закрыл дверь, не спеша обошел капот «Вольво», сел за руль и мы тронулись.

Мурзик все это время обалдело глядела то на меня, то на шведский интерьер, то на хорошо подстриженный затылок Иваныча.

– Где будем обедать? – спросил я и набрал запрос на клавиатуре компьютера, установленного напротив наших кресел.

На экране монитора появилась информация о посадочных местах в приличных ресторанах.

Василий Иванович нажал кнопку на своем компьютере и философично изрек:

– В «Национале»! Народа там сейчас мало и меню, кажется, неплохое…

На нашем экране появилось меню и, кивнув на его наличие, я обратился к Мурзику:

– Пообедаем в «Национале»?

Мурзик что-то элегантно и глубокомысленно промычала и, повинуясь ее приказу, Иваныч поддал газу.

– Иваныч, смотри не оторвись от сопровождения!

– Сегодня дежурит 35-й, а они лихие ребята!

– Они там на Лубянке все лихие, но движение сегодня тоже!..

Но я опасался напрасно, и к «Националю» мы подъехали одновременно с черной «Волгой», и вышли мы из машин одновременно.

Я помахал ребятам из КГБ и они начали решительно рассекать перед нами толпу фарцовщиков, жаждущих добычи.

Ведя под локоть Мурзика, я почувствовал, что она вся в напряжении, и с усмешкой подумал, что это у нее скоро пройдет.

У входа в ресторан нас уже ждал метрдотель и проводил к забронированному мной из машины столику в тихом углу зала.

Усевшись, я протянул Мурзику меню, а метру сказал:

– Давай по полной схеме, но без излишеств.

– Есть «Лыхны» и «Букет Абхазии»? (первое любит Мурзик, второе – я) – сказал метр.

– Отлично!

Когда стол накрыли, а это сделали быстро, и официанты удалились, Мурзик обратилась ко мне:

– Что все это значит?

– Ничего, – ответил я, сделав глоток «Букета», – я так живу.

– Что-то не вяжется с тем, что я о тебе до сих пор знала, – съязвила Мурзилка и тоже пригубила «Лыхны».

– Привыкай!

– Так, кто же ты такой?

– Чудовище!

– А если серьезно, кем ты работаешь?

– Я же тебе говорил – большим руководителем.

– И чем же ты занимаешься?

– Рукой вожу.

– И за это тебя так охраняют?

– А вдруг меня украдут?

– Кому ты нужен?

– К сожалению, тебе я, кажется, точно не нужен.

– Ага!

– Ты давай побольше кушай, злобный Мурзик, и поменьше пей.

– Что, боишься, начну буянить?

– От тебя можно ожидать все, что хочешь.

– А чего ты хочешь?

– Чтобы ты меня любила.

– А больше ты ничего не хочешь?

– Хочу. Тебя съесть!

– Подавишься!

– Я уже подавился тобой. Поза-позавчера.

– А ты злопамятный.

– А ты не кабаней!

– Р-р-р-р-р-р!

– Кушай лучше рыбку.

– Я кушаю. Я люблю рыбку.

– А меня?

– А тебя, гнуса, я не люблю.

– Ну и ладно.

– Мне надо в два быть в институте.

– Будешь! Когда ты освободишься?

– В пять, а зачем тебе?

– Я хотел бы с тобой вечером поужинать и, если ты не против, то и весело провести вдвоем время.

– А что ты понимаешь под словом весело?

– Только то, чтобы тебе было нескучно со мной.

– Ну, если только это, но не больше.

– На большее я давно уже не надеюсь.

Я щелкнул пальцами и мне подали счет.

Я щедро расплатился долларами, чем премного удивил Мурзилку. Уже в машине по дороге к ее институту я промолвил:

– Кстати, я достал подарки для твоих родителей!

– Да? – повеселела Мурзилка.

– Как ты хотела: папе – фотоаппарат, маме – приемник, ну а тебе – духи.

– Да?! И сколько я тебе должна?

– Оставь это. Давай лучше заедем к тебе домой, ведь не таскаться же тебе с коробками.

– Разве коробки такие большие?

– Немаленькие…

– Фотоаппарат – «Зенит»?

– В принципе, да…

– Как?

– Какая же ты настырная, – засмеялся я.

Мы как раз подкатили к дому Мурзика, и, выйдя из машины, шофер достал из багажника коробки с подарками и передал их Мурзику.

На коробках были надписи «Кодак», «Панасоник» и что-то там про Шанель.

Мурзик поинтересовался:

– А где «Зенит»?

– «Зенита» не было, пришлось взять «Кодак».

– А это маленький приемничек?

– Меньшего размера двухкассетных магнитол не выпускают.

– И сколько это стоит?

– В валюте не очень дорого, что-то вроде того, что мы сегодня проели в «Национале».

– Меня родители выгонят из дома.

– Я об этом как-то не подумал, знал бы купил вещи подороже.

– Гнус! Что я им скажу?

– Скажи, что спасла из горящего офиса американского бизнесмена, вынеся его на руках с пятьдесят восьмого этажа по скользкому карнизу.

– На руках?! Здоровенного мужика?

– Ну скажи, что спасла японца, они маленькие.

– С пятьдесят восьмого этажа?

– Скажи, что с пятьдесят второго, наконец!

– На конец?

– В принципе, можешь ничего не говорить. Вот эти бабуси у подъезда сами все расскажут твоим родителям в самых животрепещущих красках.

– Я тебя убью!

– Прямо сейчас?

– Да!

– Тогда они расскажут, что ты напала на бедного несчастного бизнесмена прямо у своего подъезда, и ему бедняжке, чтобы зазря не пропасть, пришлось откупаться от злой окабаневшей Мурзилки мелкими презентами малоизвестных иномарок.

– Бедненький! Несчастненький!

– Ладно, хватит! Василий Иванович! Проводи ее и смотри, чтобы она не загнала налево по дороге товар, а доставила его домой в целости и сохранности!

– Яволь! – щелкнул каблуками кроссовок Иваныч и, отобрав у Мурзилки коробки, повел ее этапом в подъезд.

Через пять минут они вернулись, и мы отвезли Мурзика в ее «бурсу», где с ней и распрощались навеки до семнадцати ноль-ноль.

– Ну и где мы будем веселиться?

– Василий! Гони в самый бандитский кооперативный ночной ресторан.

Василий Иванович что-то там поколдовал с компьютером и, получив нужный адрес, тронулся.

Ресторан находился в Марьиной роще и, судя по информации с дисплея, назывался не очень вразумительно – «РАЗГОЙ». Но когда мы к нем у подкатили, то сразу все прояснилось. Кто-то неизвестный подрисовал на вывеске ресторана к букве «Г» бублик, и название ресторана, наконец, стало отражать его сущность – «РАЗБОЙ».

Ребята из команды 35 заволновались и затребовали объяснений. Я по рации попросил их не беспокоиться и по возможности не вмешиваться, что бы не произошло (разговор шел кодом, а то бы Мурзик начала нервничать, узнав, что что-то может произойти).

Напоследок они мне вывели на монитор информацию об оперативной обстановке в этом вертепе: за последнюю неделю здесь произошло четыре перестрелки (правда, трупов было до странности немного, всего шесть штук), сегодня здесь предположительно будет находиться всего три банды – из Люберец, Одинцова и местная мафия.

Столкновений не предполагалось, так как недавно они заключили перемирие в связи с приездом в Москву банды из Кабулетского района ГССР. Так что мы смело могли здесь отдохнуть от городской сутолоки и культурно поразвлечься.

Войдя в ресторан, мы лишний раз убедились, что процесс инверсии капиталов из теневой экономики в сферу кооперации развивается динамично и поступательно: интерьер и основные средства ресторана оценивались (на глаз) примерно в миллион рублей (неконвертируемых).

Мой Василий Иванович, знавший по роду службы каждую собаку в Москве, что-то прошептал на ухо председателю давешнего кооператива и нас посадили в тихий угол, из которого хорошо просматривался весь зал и эстрада.

Несмотря на ранний для этого заведения час, ресторан был уже на половину заполнен и шла демонстрация разрешенного эротического фильма «Лесбиянки против голубых».

Мурзилка, сразу же освоившись, взяла меню и начала его читать вслух.

Его содержание, а главное, цены были довольно солидные, если учесть, что самая дешевая позиция – чай без сахара «по-разгойному» стоил всего четыре шестьдесят девять, но зато хлеб был бесплатный.

Мурзик так громко читала, а главное, с выражением, что на ближайших столиках смолкли разговоры, и установилась недобрая тишина, лишь нарушаемая кряхтеньем лесбиянок и нежными вздохами голубых из видика. Около нас появился официант и вопросительно посмотрел на меня.

– Тащи все, только по порядку, – вальяжно прошепелявил я и передернул перед его носом «хрусты».

Официант побежал на кухню, а к нашему столику вразвалку подкатил какой-то противный хмырь.

– И откуда вы, такие дорогие гости?

– А ты кто такой? – ответил я и небрежно так распахнул полу пиджака, засветив ему вороненую ручку полицейского бульдога в кобуре под мышкой. – Канай отсюда, редиска!

Дешевого фраера как будто сдуло, и к нам больше пока никто не приставал, а на столе стали поочередно появляться шедевры кооперативной кулинарии.

Кабаненье началось!

Часам к десяти, когда зал был уже битком, и закончилась демонстрация по видео запрещенного фильма «Республика ШКИД», на эстраду выбежал конферансье (в лучших традициях!) и объявил начало культурной программы:

– Леди энд джентльмены! Для вас выступает панк-фольк-оркестр люмпен-пролетарского рока «Национал-коммунисты»!

На сцену вышел оркестр из пяти человек в уже всем надоевшей униформе: поповской рясе, френче Керенского, солдатской шинели, матросском бушлате и гусарском кивере.

Первым делом они исполнили увертюру-попурри на темы Гимна Советского Союза, Боже Царя Храни, похоронного марша, марша Мендельсона, Марсельезы, Цыпленка Жареного, Чижика-Пыжика, Первого концерта Чайковского и Семь-Сорок. Потом сыграли и хором спели в стиле диско марш семи гномов из диснеевской Белоснежки, причем припев «Хей-хо!» они орали под барабанную дробь раздельно, так что получалось как-то назойливо-знакомо: «Хей!.. Хо!.. Хей!.. Хо!», где «Хей» звучало как «Хай»! Затем исполнили социальную панк-сюиту собственного сочинения, смысл текста которой угадывался с трудом, только время от времени в ней разбирались знакомые слова типа: «Вышли мы все из народа..» , «Борис, ты не прав!» , «Загубили, суки, загубили!» , «Афганистан» , «коррупция» , «рэкет» , «путана» , «развитой социализм» , «хрен вам с маслом!» , «краткий курс» , «зека» , «фининспектор» , «по козырям!» , «Перестройку мы будем двигать!», «Ворошилов – первый красный офицер» и т. д.

По окончанию сюиты оркестр объявил перерыв и начал принимать и тут же выполнять заказы (тариф – полтинник, тот, который зеленый, бумажный, хрустит, но не деньги!).

Заказы полностью отражали социальный состав посетителей и их духовный мир, но, если быть честным до конца, то в любом ресторане почти по всей территории Союза исполняется один и тот же репертуар: «Белые розы», «Желтые розы», «Розовые розы», «Розовый ветер», «Рашен гел», «Путана», «Нана-путана», «Чико», «Бой, хау, бой!», «Не сыпь мне соль на рану», «Червончики», «Задремал под ольхой…», «Только пуля казаку…», «Ах, Катя, Катя, Катерина!», «Я московский озорной гуляка!», «Батька Махно…» и все другие песни Асмолова, Розенбаума, Шефутинского и т. д. (из репертуара на сентябрь 1989 г.). Некоторые песни заказывали по несколько раз, а «Не сыпь мне соль на рану!» – аж пять раз, и весь зал хором ее пел.

Около часа ночи оркестр удалился, и на их место выбежало варьете.

Я, конечно, почти не разбираюсь в хореографии, но этих девиц танцевать учили или чукотские шаманы, или же в племени людоедов «Мумба-Юмба»: так безобразно они крутили своими тощими и голыми задами, хотя все это называлось «эротическими танцами». Видно, под влиянием этой «эротики» и формировались ряды московских голубых!

Но залу это, по-моему, нравилось, потому что регулярно раздавались аплодисменты вперемежку со свистом, и потихоньку всех девиц растащили со сцены, куда выплеснулись повальные пляски пьяных посетителей.

И вот тут произошло ужасное.

Мой Мурзик основательно, набравшись, не вытерпела и, воспользовавшись тем, что я отвлекся с официантом, заказывая две порции мозга свежезамученной обезьяны, залезла на сцену, специально подкараулив момент, когда та была пуста, и начала танцевать.

Прежде чем рассказать, чем это кончилось, я хочу остановиться на том, как Мурзилка может танцевать.

Во-первых, она натуральная блондинка, во-вторых, когда она танцует, то входит в экстаз, в-третьих, ей так нравится танцевать, что она балдеет от самой себя, в-четвертых, у нее такой шикарный бюст, что когда она извивается в танце, то он, естественно, не стоит на месте, а тоже… и, в-пятых, – нет на свете красивей и сексуальней моей Мурзилки!

Так что вы можете себе представить, что произошло, когда на сцене стала танцевать мой окабаневший Мурзик, а в зале – одни бандиты и подпольные миллионеры, и все они, включая Мурзика, были в стельку пьяные.

Сообразив в долю секунды, как можно выйти из этой трагической и безвыходной ситуации, я мысленно передал необходимые инструкции в компьютеры Василия Ивановича, команды 35 и по 02, достал свой кольт, заряженный разрывными реактивными пулями, и очередью выпустил весь барабан в зеркальный потолок. Потом силой мысли замкнул все три фазы в электропитании ресторана и швырнул в зал четыре гранаты со слезоточивым газом.

В создавшемся полумраке – полумрак был потому, что на потолке горел напалм от разрывов моих пуль – я телепортировался на сцену и, схватив в охапку противного Мурзика, телепортировался в тамбур ресторана, который предварительно очистил от швейцаров-вышибал, переместив их прямо в гущу свалки в зале.

Стоило мне отпустить Мурзилку, как она заехала мне коленом куда надо, и, не будь я самим собой, то быть бы мне импотентом! Я вытолкнул ее из дверей на улицу и спокойно вышел следом.

Вся операция по спасению Мурзилки (и разгрому ресторана) заняла всего лишь три секунды!

Была тихая сентябрьская ночь!

Моя «Вольво» стояла у тротуара метрах в тридцати, а за ней – черная тридцать первая «Волга» и милицейская «канарейка».

Как только мы оказались на улице, в ресторане послышались автоматные очереди и взрывы ручных гранат.

Я бессильно и как бы извиняясь махнул рукой, и машины сорвались с места.

«Вольво» лихо остановилась возле нас, и Иваныч помог мне запихнуть продолжавшую буянить Мурзика на заднее сидение. Черная «Волга» страховала нас сзади, а на тротуар к выходу из «Разбоя» подскочила «канарейка» и, стоило нам только отъехать, появилось три автобуса со спецдивизионом…

Когда мы подъехали к моему дому, Мурзик, вдоволь набуянившись, сладко заснула у меня на плече, и ее пришлось нести на руках.

Дома я не без труда ее раздел (до определенной степени) и уложил почивать на свою беспредельно огромную тринадцатиместную арабскую кровать, где и мне самому с краюшку нашлось место…

Ночью я почти не спал. В голову лезли всякие мысли, вся эта затея мне не очень нравилась, но, самое главное, разве тут уснешь, когда радом с тобой спит такая прекрасная и так тобой безмерно любимая женщина!

Мурзик и во сне продолжала буянить: почти непрерывно ворочалась, взбрыкивала ногой, кряхтела, сопела и время от времени злобно взрыкивала. Но, в довершение всего, она еще оглушительно храпела басом, как целая дюжина пьяных боцманов!

Только под утро удалось задремать… Мне снился дивный сон – как будто бы я – не я, а легкий, не знающий забот мотылек, порхающий ранней зарей над полем. Кругом были изумительной красоты незнакомые цветы, а в центре всей этой прелести находился самый красивый цветок, от которого исходил нежнейший аромат. Меня тянет к нему, и я падаю в объятия его лепестков, задыхаясь от счастья и неземного блаженства.

Но тут вдруг появляется какая-то неосознанная тревога, и я чувствую, что нежные объятия становятся слишком сильными, и постепенно я начинаю задыхаться уже не от переизбытка счастья, а от нехватки кислорода. Я пытаюсь высвободиться, но в меня впиваются острые шипы и раздается холодящий душу визг, от которого я немедленно… просыпаюсь.

Проснуться-то я проснулся, но кошмарный визг вместе со сном не пропал, а стал еще более ужасен!

Я открыл глаза и увидел, да к тому же прочувствовал, что верхом на мне сидит выспавшийся и от этого еще более окабаневший Мурзик и на полном серьезе душит меня.

Чтобы я ни капельки не засомневался в серьезности ее намереньев, она оглушительно визжала, и это мне очень не понравилось.

Я попытался высвободиться, но она вцепилась в меня мертвой хваткой, а чтобы я не трепыхался, стала к тому же еще лягаться и через каждые три секунды вдарять мне по лицу наотмашь кулаком.

– Гнус-с-с-с-с! (Блям! Блям! Бац-ц-ц-ц!) Ро-жа-а-а-а-а-а-а!!! (Блям! Блям! Бац-ц-ц-ц-ц!) Пузо толстобрюхое! (Бац! Бац! Блямм-м-м-м!).

Несмотря на весь ее темперамент, я все же сумел прохрипеть:

– Доброе утро, дорогая! Я надеюсь, тебе хорошо у меня спалось?

Блям! Бац! Блям! Бац! Бум! Бум! Бум-м-м-м-м-м!

Но мне все же чуточку удалось расслабить ее пальцы на своем горле, и в ожидании окончания ее волеизлияния я с интересом стал пялиться на многочисленные зеркала, имевшие место в моей спальне.

Там было на что посмотреть.

Ночью, раздевая Мурзика, я оставил на ней только майку с трусиками (вот такими маленькими и узенькими!), и вот теперь, сидя на мне верхом, Мурзик отражалась в зеркалах, и это зрелище было достойно попасть на видео.

Особенно классный «слайд» был у меня в ногах, то есть в зеркале за спиной Мурзика. Я так прибалдел от этого зрелища, что невольно расслабился, и меня наверняка задушили б, но тут открылась дверь (как раз там, где было самое интересное), и в спальню вошла пожилая женщина, катившая перед собой хромированный столик с утренним кофе и сэндвичами.

Почувствовав посторонний шум за своей спиной, Мурзик обернулась и с криком «Ой!» мгновенно шмыгнула под одеяло и испуганно замерла.

– Доброе утро! – сказала женщина, подкатывая столик к нашим ногам.

– Здравствуйте! – тоненьким и ангельским голоском пропищала Мурзилка, изобразив на лице идиотско-заискивающую улыбку.

– Кушайте, а то остынет, – произнесла женщина и, подобрав с пола чей-то бюстгальтер, аккуратно повесила его на спинку близстоящего стула и неспешно удалилась.

Мурзик затравленно посмотрела на меня и потерянно спросила:

– Это твоя мама?

Я усмехнулся:

– Нет, это моя домработница, Светлана Александровна, или просто баба Света.

– Фу! А я испугалась, думала, это твоя мать, а я в таком виде!..

– И в такой позе!

– Сам дурак!

– Да? А ты мне лучше скажи, какого черта ты мне спать не даешь? И орешь еще, как бешеная сосиска! Что о тебе подумает Светлана Александровна? В кои веки я привел в дом девушку и…

– Не привел, а заманил обманным путем!

– Не заманил, а приволок!

– Что?

– На руках! Вдрызг! Лыка не ткала!

Но Мурзилка меня уже не слушала – глядела жалостливо в потолок и шептала трагическим голосом:

– Что я теперь скажу своей маме?!

– А ты скажи ей правду, – заявил я и, подползая к краю кровати, начал кушать сэндвич, – что ты нажралась до потери сознания, а добрый и благородный Димик, не желая оскорблять высокие чувства бедных родителей твоим свинским видом, благосклонно приютил тебя, пьяную и грязную, в своей скромной холостяцкой кровати!

Бац-ц-ц-ц-ц!

Кусок сэндвича улегся поперек моего горла, и я чуть не подавился от удара кулаком мне в спину.

Пока я откашливался, Мурзик нагло устроилась рядом со мной и, залпом выпив стакан холодного апельсинового сока, вырвала у меня из рук остатки сэндвича и с утробным урчанием начал рвать его зубами.

– Сволочь ты, Димик! – прошамкала она набитым ртом, – если с моими родителями что-нибудь случиться, то я не знаю, что с тобой сделаю!

– С ними уже случилось…

Воцарилась недобрая тишина.

– Долгожданная радость нежданного избавления от опостылевшей обузы!

Блям-м-м-м-м-м!

– Слушай, ты! Кончай драться! Не то я возьму и заплачу!

Бум-м-м-м-м-м!

– Если ты меня еще раз тронешь, то я сейчас же позвоню им и скажу, что с тобой случилось несчастье и тебя увезли в 13-ю психбольницу с ранним токсикозом и гангреной мозга!

– Только попробуй! – сказала Мурзилка и показала клыки.

– Нет, я им лучше скажу, что ты сидишь в спецприемнике КГБ в Лефортово в долговой яме за бандитское нападение на мирных советских спекулянтов и воров, пока не возместишь причиненный ущерб еще не окрепшей социалистической кооперации в размере пяти миллионов рублей золотом!

– Так им и надо! – Мурзик уписывала третий сэндвич и вторую чашку кофе. – Буржуям проклятым!

– Так какого ж дьявола ты стала перед ними плясать, мурзячье твое отродье?

– Что б им завидно было, кровопийцам!

– Странная ты женщина, – сказал с грустью я.

Мурзик с шумным вздохом закончила завтрак и подобрев, произнесла:

– Нет, ты мне все-таки ответь, что я скажу своим родителям, где я шлялась всю ночь?

– А ничего не надо говорить.

– Да?

– Я вчера сам позвонил твоей маме и сказал, что ты останешься у меня и чтоб она не волновалась…

– Ну и что тебе ответила мама? – Мурзик вытерла краем пододеяльника губы и злобно глянула на меня.

– Чтобы я не забыл тебе напомнить принять утром твои лекарства и чтобы ты не вздумала прогуливать институт.

– А если серьезно? – Мурзик также методично вытерла жирные руки о край простыни и аж побелела от злости.

– А если серьезно, то ты сама вчера вечером позвонила домой и сказала папе, что будешь ночевать у Кати.

– Что-то я этого не припомню.

– А ты вообще что-нибудь помнишь, маленький алкоголелюбивый Мурзёныш?

– Все помню! Ресторан помню! Стрельбу помню! Твою противную рожу помню! А вот как звонила – не помню!

– Было такое, так что не беспокойся за своих драгоценных родителей, а лучше посмотри в зеркало, на кого ты похожа! – ловко перевел я этот неприятный разговор в нужное русло, – Вот уж у кого рожа, так это только не у меня!

Мурзик мгновенно среагировала и решительно подошла к зеркалу, у которого стояла горжетка. На ней лежал небольшой сверток.

– Мурзик, посмотри, что в свертке?

– Отстань! – отрезала Мурзилка, с тревогой вглядываясь в свое изображение.

– Там тебе подарочек.

Не отрывая взгляда от зеркала, она пошарила рукой и, развернув обертку, взяла с горжетки презент. Мельком и совершенно безразлично взглянув на него, она восхищенно охнула, обнаружив у себя в руке шикарный набор косметики…

Как мало надо, чтобы осчастливить женщину и избавить ее от докучливых забот!

– Туалет рядом с зеркалом, – сказал я и направился во второй санузел, желая принять утреннюю ванну.

Минут через сорок дверь в ванной, где я нежился в мраморном бассейне, отворилась, и в образовавшуюся щель пролезла голова Мурзика.

– Гнус! Долго тебя ждать? – довольно кокетливо и с примирением спросила она.

– Не мешай мне красиво жить, – ответил я, поманив ее рукой.

Мурзилка нехотя вошла и, устроившись возле моей головы на лавочке, закурила лежавший там «Винстон».

– Дай и мне, – попросил я, протягивая руку и выставив из воды свой «маленький» животик.

– Бесстыжая рожа! – констатировала Мурзилка, но сигарету мне все же протянула. – Хватит валяться, уже полдвенадцатого.

– А куда нам торопиться?

– Как куда? Мне в институт надо.

– Ничего, я думаю твой институт переживет без тебя один день, а если тебе так уж невтерпеж, то я могу сделать справку, что у тебя сегодня был перелом позвоночника и ампутация передних конечностей.

– Типун тебе на язык!

– А хочешь, можно сделать справку, что тебя вызывали в милицию по делу об изнасиловании в ресторане четырех швейцаров.

– Ты мне лучше скажи, откуда у тебя такая квартира? – Мурзик с интересом разглядывал мое изображение в зеркале на потолке. – Аж с двумя туалетами! Я что-то не припомню, чтобы у нас строили такое для рядовых советских граждан?!

– Самая обыкновенная пятикомнатная квартирка в 120 кв. метров жилой площади.

– Обыкновенная?

– Ну не совсем, конечно, я ведь здесь почти не живу.

– Я так и поняла.

– Да нет, я живу в своей рабочей трехкомнатной квартире, а эту я купил для своей будущей жены, так что это, в принципе, твоя квартира.

Мурзик так внимательно меня слушала, что по инерции закурила вторую сигарету.

– Возьми вон на полочке ключи от входной двери, там же ключи от гаража и от машины.

– От какой машины?

– От твоей, конечно! Уж не думаешь ли ты, что я так опущусь, что буду ездить на паршивой шестерке, а тебе в самый раз. Во всяком случае не жалко будет, если ты её разобьешь. Ты хоть водить-то машину умеешь?

– Да! У меня права есть.

– Ну вот и отлично! А то каждый раз привози и отвози тебя. Не баре! Сами доедете! И вообще, я сегодня приеду к тебе в гости с родителями знакомиться.

– А кто тебя приглашал?

– Вот еще! Больно надо! Ты у меня была в гостях? Была! Теперь я к тебе приду!

– Фигушки! Пока не похудеешь, об этом и не мечтай!

– Послушай, женщина! Ты в своем уме?! Да кто у тебя будет спрашивать? А будешь выступать, так я тебя сладкого лишу.

– А я сладкое не ем. Мне оно вредно.

– Тогда соленого не получишь. И вообще, чего ты здесь расселась? А ну-ка быстро уматывай отсюда, дай мне одеться. Уже почти двенадцать часов, а я тут с тобой в ванной валяюсь. Иди пообщайся с бабой Светой. Тебе здесь жить, а она женщина строгая.

– А мы уже подружились, – крикнула мне Мурзилка, захлопывая дверь ванной.

– Димик, что будем делать дальше? – спросил я сам себя, – Я ей соврал, что она звонила домой.

– Нужно перенестись во времени на сутки назад, и ее родители ничего не заметят.

– Самое главное – продержать Мурзилку до пяти, потом я ее отправлю назад во вчера, чтобы она не смогла встретиться сама с собой.

– С этим мы решили.

– Теперь насчет визита в гости.

– Ты что-же – надеешься, что понравишься ее маме? И что она тут же отпустит ее к тебе жить? И захочет она сама этого?

– Все вопросы без ответов…

– Что делать?

– Только без всяких таких штучек! Все должно быть естественно, чтоб комар носа не подточил. Изменять можно только обстоятельства, а воля Мурзилки должна быть свободной. Надо избавиться от ее родителей!

– Что мы с ними сделаем?

– Как там у Юлиана Семенова?

– Замучаем в застенках гестапо!

– Как сказала б Мурзилка: «Дурак!»

– Значит так! Избавиться надо основательно и надолго. Хотя бы на годик.

– Отправить их в сверхсрочную командировку за границу. Сегодня же.

– По линии Министерства обороны и Детского фонда.

– В Новую Зеландию, или на Огненную Землю.

– Хорошо б в Антарктиду, но, к сожалению, там нечего делать Детскому фонду.

– Решено.

– Организацией этой провокации займется второй интеллект, он у нас специалист.

– До пяти часов мы должны так обработать Мурзилку, чтобы когда она узнает об отъезде родителей, у нее не было б альтернативы.

– Квартиру, машину и валютный счет мы ей уже сделали. Что еще надо женщине?

– Завалим ее барахлом и решим вопрос с институтом.

– Ах, да, ей еще необходима любовь.

– Ну что ж, придется смириться и пересилить себя.

– Будем ее любить.

– Если она этого захочет.

– Подъем!

– А где Василий Иванович? – удивленно спросила меня Мурзилка, не обнаружив у подъезда белую «Вольво» с Иванычем в придачу. – И где твоя хваленая машина?

– Василий сегодня выходной, – спокойно сказал я и щелкнул громко пальцами.

Из-за поворота появился серебристый «Олдмобиль», из которого вышел молочный брат героя гражданской войны и профессионально открыл перед нами дверцу.

– Познакомься, это Иван Васильевич, напарник Василия Ивановича.

– Анжела! – Мурзилка покраснела непонятно к чему (не привыкла еще шиковать!) и протянула ему ручку.

– Очень приятно, – улыбнулся ей тезка царя всея Руси. – Куда изволите?

– К Зайцеву, – опередил я Мурзилку, пока она «телилась» со своим институтом.

Уже находясь в машине, я спросил Мурзика:

– Слушай, а зачем ты учишься в институте?

Мурзик посмотрела на меня как на идиота и ничего не ответила.

– Да нет, я серьезно, – настаивал я. – Тебе нужна корочка или же знания?

– И то, и другое, – Мурзик уже совсем не сомневалась, что со мной что-то не так.

– Слушай, но как можно всерьез говорить о знаниях при нашей системе обучения? Это же профанация какая-то!

Мурзик задумалась, видимо вспоминая, что же полезного вынесла из стен своего вуза.

– Значит, тебе нужна корочка.

– Ну, предположим, – нехотя согласилась Мурзилка, – И что из этого?

– На, возьми ее и не мучайся! – сказал я, протягивая ей диплом.

Она его раскрыла и обнаружила там свою фамилию и дату окончания – через два с половиной года. Диплом был к тому же красным, что явствовало из вкладыша.

– Фальшивка?

– Обижаешь, дорогая! – ничуть не обидясь, с гордостью за второй свой интеллект произнес я. – Самый что не есть настоящий!

– А если кто-нибудь проверит?

– Пожалуйста! Он найдет полное соответствие всех записей с документами в институте, а преподаватели даже под пыткой будут говорить, что ты у них училась.

– Но так не бывает.

– Бывает! Если очень захотеть.

– А что я скажу родителям?

– А ты им время от времени показывай вот это, – сказал я и протянул ей пять совершенно идентичных зачетных книжек, с одинаковыми номерами и одинаковыми подписями, только в каждой последующей книжке было на один семестр больше заполненных страниц.

– А как же учеба, – еще не совсем осознав открывшиеся перспективы, продолжала сопротивляться Мурзик, – как же мое углубленное изучение языка?

– Глупая! Вот теперь, когда тебе не надо тратить время на учебу в институте, ты и можешь заняться углубленным изучением языка и всего остального в придачу.

Мурзик ошалело стала смотреть на меня и упорно молчать, видимо, не находя в себе силы поверить этому, но через некоторое время все же спрятала в сумочку корочки и нервно закурила сигарету.

В это время мы как раз проезжали мимо Военторга, и Мурзик вдруг попросила остановить машину.

– Мурзик, чего ты здесь забыла? Или тебе захотелось купить мне солдатские кальсоны?

– Размечтался! Кальсоны все давно перешиты на «бананы». У меня здесь работает подружка в секции мехов, она мне обещала достать недорогую шубку…

Подойдя к прилавку, Мурзик узнала от продавщицы, что ее подружка сегодня выходная. Очень от этого расстроившись, Мурзилка решила было уйти, но остановилась у витрины. Там была выставлена шуба из песца.

На ценнике была цена – 19000 руб.

Я тоже заинтересовался, для кого в нашем рабоче-крестьянском государстве продаются такие шубы? (Дело происходило до 2 апреля 1991 года.)

Если рабочий получает, предположим, триста рублей в месяц, то чтобы купить своей жене эту шубу, ему надо работать четыре с половиной года, а содержать детей будет его жена. А раз эта шуба не по карману простому смертному, то какого черта ее выставили на всеобщее обозрение? Однозначно – чтобы злить народ!

– Нравится? – спросил я Мурзилку.

Та посмотрела на меня, как на изверга, и ничего не сказала.

– Хочешь, я тебе ее куплю?

– Не зли меня, – ответила Мурзилка.

– Девушка, – обратился я к продавщице, – я хочу купить эту шубу. Давайте ее померим.

Продавщица также злобно глянула на меня и огрызнулась:

– А деньги у вас такие есть?

– Конечно, – сказал я и достал из кармана куртки две пачки сторублевок.

Продавщица засуетилась, позвала заведующую, вместе они вскрыли витрину, напялили шубу на обалдевшую Мурзилку. Шуба была как раз. Я отдал деньги, предварительно вынув из одной пачки десять «Кать» и, взяв под руку Мурзилку, удалился.

Только в машине Мурзик обрел дар речи:

– Ты, что, обалдел?

– Ты о чем, дорогая?

– Что я скажу родителям?

– Скажи, что нашла ее на улице.

– Около дома?

– Ага!

– Гнус!

– Да, вот она – черная неблагодарность! Что я ни сделаю, все равно гнус!

– Кто же виноват, что ты на самом деле гнус.

– Только ты, дорогая!

Выйдя из машины у салона Славы Зайцева, Мурзик почему-то грустно взглянула на меня и сказала:

– Ты знаешь, что-то мне расхотелось к нему.

Я крепко обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

– Привыкай Мурзилка к роскошной жизни.

Войдя в вестибюль салона, я поймал за руку первую попавшуюся «зайчиху» и, демонстративно сунув ей в руку стольник, приказал вести нас к Зайцеву…

…Мы сидели в демонстрационном зале, а перед нами сам Зайцев объяснял назначения различных своих моделей, которые демонстрировали нам под музыку манекенщицы.

После каждой модели я спрашивал Мурзилку: «Нравится?» и, если она отвечала утвердительно, то делал знак и модель откладывали.

Через два часа моей Мурзилке понравилось шестьдесят семь моделей. Попросив ее немного подождать, я вышел из зала и отдал Зайцеву 2 670 тысяч рублей залога.

Отобранные модели упаковали и отвезли по указанному мной адресу. К завтра их вернут, и как я объяснил, их скопируют на моем новейшем роботизированном пошивочном комплексе и пошьют их копии с учетом замечаний и пожеланий Мурзилки, и ее размером соответственно.

Потом в тайне от Мурзилки их привезут к Зайцеву, и он их выдаст как будто сшил сам.

Мне стоило больших трудов уговорить его пойти на эту сделку. Он долго не мог понять, как можно скопировать его «гениальные» модели в таком количестве за одну ночь без ущерба качества, и только осознав, что практически, не ударив палец о палец, за это получит 2 670 тысяч рублей, он, немного покорежившись, согласился.

Скачок во времени мы совершили, проезжая подземным туннелем на Садовом кольце, и я привез Мурзилку к ней домой во вчера к шести часам. Перед этим мы довольно пространно пообедали в «Космосе».

Отпустив ее с миром, я прямо из машины телепортировался в сады Семирамиды и, лежа под цветущим фиником в обществе прекрасных и юных дев, с интересом стал наблюдать, как встречают моего окабаневшего Мурзика дома.

Мой второй интеллект, разделавшись с обустройством командировки мурзячьих родителей, отправился шить зайцевские хламиды.

Мурзилка, облаченная в девятнадцатикусковую шубу, робко открыла дверь своей квартиры. В коридоре никого не было. Повесив злосчастную шубу на вешалку, она на цыпочках прошла в большую комнату.

Ее мама, уже порядком вымоталась, собирая вещи в дорогу на Огненную Зеландию и сидела в кресле, мысленно прощалась со своим домом.

Мурзик как можно ласковей улыбнулась и сказала:

– Здравствуй, мамочка!

Мама тоже, чувствуя свою перед дочерью вину, нежно промолвила:

– Здравствуй, доченька!

После чего они нежно и страстно обнялись и заплакали, каждый о своем.

Тут вошел в комнату папа и при виде дочери и во исполнении святых отцовских чувств выдавил из себя скупую мужскую слезу.

Первой начала разговор мама:

– Доченька, а у нас для тебя есть новость!

Доченька сразу же насторожилась от такого вступления, в душе опасаясь самого страшного – что ее родители, наконец, решились на старости лет исполнить ее детскую мечту, и спешат сообщить ей, что скоро у нее появится маленький братишка.

– Мы с твоим папой сегодня ночью улетаем в загранкомандировку!

– Куда?

– В Гвинею-Окинаву.

Мурзик ничего не понимая опять поинтересовалась:

– И надолго?

– На год…

Далее последовали сцены взаимных клятв и обещаний, потом нашло место продолжение экстренного укомплектования дорожных чемоданов, во время которых Мурзик под шумок спрятала в своей комнате шубу, презенты родителям были раньше спрятаны от греха подальше.

В 11 часов вечера состоялся прощальный ужин, затем они всей семьей сидели у камина и грозились друг другу писать каждый день. В два часа ночи подъехало заказанное такси, и родители благополучно уехали, а бедный Мурзик осталась совсем одна в этом огромном городе на растерзание злобному Димику.

В двенадцать дня она мне позвонила:

– Здравствуй, Димик!

– Кто это? – сделав вид, что не узнал ее голос, сердито спросил я.

– Это я…

– Кто это я?

– Мурзик…

– Здравствуй, злобный окабаневший Мурзик!

– Бедный, несчастный, всеми брошенный…

– Кто ж тебя бросил? Опять очередной твой хахаль?

– Дурак!

– Сама такая!

– У меня родители уехали.

– Ну и что? – притворился незнайкой я.

– Они надолго уехали.

– На два дня, чтоль?

– На год.

– Шутишь?

– Правда. Я вчера обалдела, когда они мне об этом сообщили.

– И куда ж их черт понес?

– В какую-то Гвинею-Окинаву.

– Что-то я не знаю такой страны.

– Я тоже до вчерашнего дня не знала.

– И на кого ж они тебя бросили?

– На съедение волкам.

– Да, вот теперь ты покабанеешь. Вот теперь ты погуляешь. В институт ходить не надо. Домой возвращаться рано не надо. Хошь пей, хошь гуляй!

– Да, и буду гулять!

– Только не забудь про СПИД.

– Рожа!

– Сама такая!

Мурзик злобно засопел в трубку.

– Чем ты сейчас думаешь заниматься? – спросил я.

– Не знаю. А к Зайцеву когда надо ехать?

– Завтра.

– А что мы с тобой сегодня будем делать, Димик?

«Вот! Долгожданный момент наступил, – подумал со злорадством я. – Она сама спросила меня, значит я на правильном пути».

– Ты ведь так и не посмотрела свою машину…

– Ура! Когда ты приедешь?

– А когда ты будешь готова?

– Через час.

– Ну вот через час я буду у твоего подъезда.

– Я сама выйду.

Открыв дверь гаража, я вошел вовнутрь и включил свет.

Шестерка стояла новенькая и загадочно блестела.

– Ты вправду умеешь водить машину? – спросил я.

– Конечно, дорогой, – томно промурлыкала Мурзилка.

Я протянул ей ключ от машины и она начала ее оприходовать.

На удивление, водила она довольно прилично и у меня отлегло на душе, но я все же не стал отключать бортовой компьютер, установленный втихаря в аккумуляторе, на случай какого-либо дорожного происшествия, если Мурзилка не справится с управлением.

– Куда тебя везти, злобный Димик?

– Давай смотаемся на Рижский рынок.

– А чего мы там не видели?

– Туда сегодня завезли свежую рыбу. Ты ведь любишь рыбку, Мурзик?

– Да! Я очень люблю рыбку! – воскликнула Мурзилка и рванула но направлению Проспекта Мира.

…По агентурным данным, мы засветились в Военторге, и теперь мафия не спускала с нас глаз.

Как доложили мне сотрудники КГБ, банду рэкетменов, следившую за нами, неоднократно видели именно на Рижском рынке, куда мы и ехали…

Чего только не рассказывали о Рижском рынке.

И пулеметы там раздают.

И милиционеров там продают.

И обэхээсэсников там меняют чуть ли не каждый день, взамен купленным.

И женщину там съели. Дураки, употреблять в пищу непроверенное в санэпидстанции мясо! Короче, мафия!

На самом деле это было довольно убогое зрелище. Народу конечно даже в будни было много, товару тоже, но товар был сплошной самострой и ничего приличного мы там и не увидели.

Через полчаса бесполезного блуждания (рыбку мы не купили, потому что она оказалась, как сказала Мурзеныш, не той системы) мне передали по рации в ухе, что за нами следуют рэкетмены, и рекомендовали не ходить в глухой закуток за торговыми рядами.

Вот туда мы и направились.

Оказавшись на месте будущего преступления, я как бы невзначай остановился и начал завязывать якобы развязавшийся шнурок на своих «липучках». Завязав его, я поднял голову и увидел, что вокруг нас стоят три здоровенных громилы и гнусно ухмыляются.

– Скажите пожалуйста, сколько сейчас времени? – спросил один из них и достал из кармана нож.

– У вас не найдется закурить? – спросил другой и надел на правую руку кастет.

– Вы не скажете, как пройти в туалет? – добавил стоящий сзади третий и небрежно покрутил чаками.

– Ребят, может не надо? – испуганно сказал я. – А то больно будет.

– Надо, милый наш друг, надо, – промолвил тот, что был с ножом и поменялся позициями с тем, что был с чаками.

Мурзик мой почувствовала себя в песцовой шубе совершенно голой и беззащитной. Я же изобразил на лице суровый испуг:

– Я сейчас милицию позову.

– Только попробуй, – сказал тот, что был с кастетом и достал из кармана пистолет, – Сразу продырявлю!

– Что вам от нас надо? – истерично взвизгнул я.

– Деньги на жизнь дай, – ответил тот, что крутил чаки.

– Червонца хватит? – с надеждой поинтересовался я.

– Дешевишь, милый друг, – сказал сзади стоящий и потрепав шубу на мурзилкином плече, приставил ей нож к горлу.

Кэгэбэшники по рации передали, чтобы мы не шевелились, а то снайперы могут задеть, но я, изобразив на лице нехорошую улыбку, громко сказал:

– Не надо стрелять ребята.

Остальное я проделал за полсекунды.

Для этого существует локальное ускорение времени в организме, когда весь мир как будто замирает, и ты можешь спокойно делать все, что тебе надо.

Я аккуратно взялся одной рукой за лезвие ножа, чтобы не поранился мой Мурзик, и отвел его в сторону, а другой резко ударил указательным пальцем по кисти, держащей нож.

Кисть сломалась.

Потом я отвел в сторону хулигана с чаками дуло пистолета и резко ударил пистолетовладельца снизу в челюсть.

Челюсть сломалась одновременно с раздавшимся выстрелом, и оба бывших бандита начали падать.

Я выключил ускорение времени и отдернул Мурзилку в сторону, чтобы кровь переломанной руки, когда-то сжимавшей финку, не попачкала песцовую шубу.

Набежавшие сотрудники КГБ до конца аккуратно закончили видеосъемку и начали упаковывать тела, а я, взяв под руку находящуюся в шоке Мурзилку и повел ее к машине.

Вечером, часов в восемь, я решил, что уже пора вплотную заняться физическим воспитанием Мурзика и пошел отрывать ее от «ящика для идиота».

В это время как раз закончилась какая-то нудная бездарно поставленная пропагандистская передача, транслируемая по второй программе, но Мурзик отмахнулась от меня, ожидая любимую передачу – «Спокойной ночи, малыши».

Я особо не стал возражать и присев рядом, с интересом стал ждать, чем нас сейчас порадует тетя Валя (я давно уже не смотрел «Спокойной ночи» и был в полной уверенности, что ведет передачу по-прежнему Валентина Леонтьева).

Но тети Вали почему-то там не оказалось (о чем я тоже не очень пожалел), а сразу же началось представление.

– Что это за идиотизм? – поинтересовался я у Мурзика.

– А ты разве не знаешь? Давно уже показывают каждый день продолжение одной удачной кукольной постановки – «Заседание Лесного совета», – ответил мне Мурзеныш (как будто я чего-то понял!) и мне пришлось напрячь все свое внимание, чтобы врубиться в происходящее.

На экране была опушка игрушечного леса.

В центре стоял стол, колченогость которого скрадывал криво написанный лозунг: «Вся власть принадлежит лесному народу!».

На ближайших елках и осинах также висели плакаты:

«Государством должна управлять каждая наседка!», «Придадим лесу ускорение!», «Старый лес порублен до основанья – А зачем?», «Перестроим кедровую политику!», «Волки – целы, овцы – сыты!» и т. д.

За столом сидели три забавные зверушки как я понял – президиум Лесного совета: большой, всем довольный толстый улыбающийся Заяц со злыми раскосыми глазками, очкастый, всем недовольный Филин, а в центре, на месте председателя – Барсук, преисполненный возложенной на него непомерной ответственности за происходящее.

На поляне по пенькам не спеша рассаживались разнообразные звери, а за кадром звучал хор лесных певчих.

Председатель – Барсук неспешно поводил носом, еще более вытаращил свои и так чрезмерно вытаращенные глазки и позвонил в колокольчик:

– Товарищи звери! Регистрируемся!

«Они, что, там на телевидении, с ума посходили?! – подумал я, – И куда только смотрят органы?».

Звери подняли хвосты, а сидящая на ближайшей сосне Ворона со счетами быстро их пересчитала и тут же рядом с ней на висящем электронном табло возникла цифра «13».

Председатель, не глядя на нее, произнес:

– Итак, кворум есть, – но его перебил голос из толпы зверей:

– А почему не все лесные депутаты присутствуют?

– По уважительной причине, – ответил толстый улыбающийся Заяц.

– Но у них это вошло в систему?!

– Я поясню, – Барсук весь аж напрягся от важности момента. – Боров находится на уборке урожая желудей, Слон трудится на строительстве нового вольера для мартышек, Волк руководит ростом численности популяций, а Лиса занимается не покладая рук перераспределением имеющихся в наличии продуктов повседневного и повышенного спроса, так что я думаю, это может послужить им оправданием. Я правильно вас понял, товарищи звери?

Среди зверей раздался нестройный шум, но громче всех был слышен голос Осла, который орал: «Правильно!».

– Тогда перейдем к повестке дня. На нашем сегодняшнем заседании два законопроекта: «О повышении цен на некоторые продукты» и «Закон о лесе». По первому вопросу нам доложит министр рационального питания – товарищ Верблюд.

– Дорогие, так сказать, товарищи звери, а не так сказать скоты! Как вы прекрасно знаете на собственном желудке, дела со снабжением в нашем лесу обстоят хуже некуда, и чтобы как-то уменьшить дефицит нашего бюджета («железная логика»), мы предлагаем повысить цены на молоко, родниковую воду и сено. Это позволит нам изъять из обращения лишние купюры и сделает вышеназванные продукты более доступным для нуждающихся в них потребителей.

Теперь молоко будут пить не всяк кто не попадя, а те, для кого оно и предназначено – наше подрастающее поколение…

Реплика из зала: «Чье именно поколение?».

…Наши кристально чистые родники, которые в последнее время мутят кто не лень, теперь будут чистыми и гигиеничными!

Опять реплика: «Пили и будут пить! Да хотя бы из луж!».

…И как показали последние исследования, содержание канцерогенных смол в нашем сене превышает все допустимые нормы, и употребление в пищу вышеназванного продукта вредно для нашего здоровья.

(Реплика: «Сам потребляет импортную колючку, а нам, что ж, переходить на дубовую кору?»)

В заключение я хочу призвать лесных депутатов принять этот законопроект, – закончил свою речь Верблюд, – а мы, со своей стороны, твердо заявляем, что на вырученные средства будут сделаны дополнительные закупки за рубежом нашего леса, большой партии зонтиков, так необходимых при постоянно потепляющемся климате, нашим дорогим северным оленям.

Барсук-председатель покопался в бумажках и объявил:

– У кого есть вопросы к докладчику?

Первым откликнулся Хорек:

– Зонтики закупим японские?

– Да, «Три Слона».

– Хорошо! – радостно воскликнул Хорек и потер лапы.

– У кого еще будут вопросы? – строго спросил Барсук.

– М-е-е-е-е-не можно? – нерешительно промычала Коза.

– Можно, но только покороче.

Коза затрясла бородой и оглянулась затравленно по сторонам, как бы ища сочувствие.

– Я же просил покороче, – возмущенно бросил председатель.

Коза еще более затрясла бородой и жалобно заблеяла:

– Я, конечно, обыкновенная коза, и не с моими куриными мозгами лезть в это государственное дело, но скажите мне, звери добрые, что же это теперь будет? Я же и так госзаказ еле выполняю, и детей своих кормлю, а у меня их, как вы все знаете, семеро по лавкам! А раз цены на молоко подскочат, так мне, как производителю, теперь придется платить налог с оборота еще больше?

– Больше-то больше, – радостно ответил Верблюд и смачно плюнул в пролетающего Воробья, но промазал и попал в Ворону, которая это даже не заметила.

Воробей на это оскорбление ответил интенсивным пикированием, но от обиды, а может быть и от недостатка высоты, промахнулся и накрыл не Верблюда, а Филина прямо в глаз, отчего тот конечно же проснулся и пробормотав что-то в духе: «Хорошо, что коровы не летают», начал сосредоточенно протирать очки.

– Больше-то больше, но ведь и доходы у вас, голубушка, тоже возрастут?!

– Какие доходы? – совсем отчаянно заблеяла Коза. – Все, что я произвожу сверх госзаказа, идет на внутреннее потребление, а ведь государству я продаю молоко по госрасценкам, установленным еще при правлении Свирепого Тигра.

– Ну скажем не при Тигре, а при Смелом Орангутанге, и повышались они при Вечно Спящем Медведе, к тому же, вам выплачивается дотация, и весьма немалая.

– Да что мне ваша дотация, молока от этого не прибавляется, а план госпоставок из года в год растет, как и цены на корма, которые к тому же лимитированы! А что за сельхозтехнику нам поставляют? Брак сплошной. По ценам черного рынка. Да я вам, наконец, не дойная корова! – в заключение прокричала Коза и заплакав села на пенек.

Барсук укоризненно посмотрел в ее сторону.

– Товарищи! Мы же договорились воздержаться от эмоций. У кого еще есть вопросы к докладчику? Вы что-то хотите сказать? Пожалуйста. Слово предоставляется, Андрею Отпущеньевичу.

Из толпы зверей тяжело поднялся Старый Козел и почти неслышно начал блеять.

Барсук громко обратился к аудитории:

– Потише, пожалуйста!

Зал никак не отреагировал и замолчал только Старый Козел. Но видя, что говорить ему спокойно все равно не дадут, он продолжил свою так бестактно прерванную речь:

– Мы в недавнем прошлом уже пережили запрет на березовый сок и к чему это привело вы прекрасно знаете: стали пить даже вытяжку из волчьих ягод. Если мы сейчас повысим цены на родниковую воду и сено, кто даст гарантию, что в скором времени нам не придется опять расширять сеть наркологических вольеров и ЛТП? А по поводу такого деликатесного продукта, как молоко, вообще стыдно поднимать вопрос. Мы и так его видим на нашем столе только по праздникам.

(Реплика из зала: «А кое у кого жены в нем ванны принимают!»)

Председатель предостерегающе позвонил в колокольчик, а Козлу с укоризной терпеливо сказал:

– Но ведь канцерогенные вещества…

Но Козел неожиданно бодро парировал:

– Не надо было строить в самом центре леса ядерный реактор, а то скоро не только восьминогие жеребята начнут рождаться, а вообще все мы можем запросто переселиться в Красную книгу.

– Ну до этого мы с вами я думаю не допустим.

– Вот как раз с вами мы и допустили, – с достоинством ответил Старый Козел и сел на свое место.

Барсук только хотел было закончить прения, как к столу президиума неожиданно резво выбежала Корова:

– Я не знаю кому как, а моему Быку это не понравится. А если он освирепеет, то, я думаю, никому и не поздоровится. Я хоть и против алкоголя, но после работы не грех выпить мужику пару бадеек родниковой воды. И сено у нас каждый второй употребляет. А насчет молока вообще стыдно: кто его производит, тот его и не видит. Я вот лично забыла, как оно пахнет! Вот только здесь, рядом с Барсуком я учуяла запах молока. Видно он его недавно пил, или я ошибаюсь? Или он им уже доиться стал? Иль его мой Бык наконец покрыл?

Барсук обиженно начал краснеть.

– Товарищи! Товарищи! – внезапно вмешался Заяц. – Мы же договорились не оскорблять друг друга. Давайте все-таки соблюдать парламентскую этику. Мы ж не на привозе. На нас ведь смотрят миллионы.

Но его речь была прервана выбежавшим из леса Брехливым Псом, который высунув язык так тяжело дышал, как будто за ним гналась свора бешеных охотников.

Председатель Барсук наклонился к нему и шепотом спросил:

– Что случилось?

Пес, видимо не совсем отдавая себе отчет, что его видят и слышат миллионы, отрывисто пролаял:

– Кроты опять объявили забастовку. И их подзуживают Крысы-кооператоры.

Барсук неестественно спокойным голосом сказал:

– Ну мы с этим разберемся в рабочем порядке…

Но Пес, продолжая тяжело дышать, опять загавкал:

– Но это не все. Сюда идет Бык. Ему кто-то сказал, что мы, желая его подразнить, поразвесили здесь красные тряпки, – и кивнул на перестроечные лозунги, которые на самом деле все были выполнены на красном кумаче.

Только он это произнес, как из леса с шумом выскочил Бык, да не один, а в компании с Бобром и Мартышкой.

Бобер-трудяга тащил на плече здоровенный молот, а интеллигентная Мартышка несла самодельный плакат.

«А при Льве мясо было!»

Образовалась немая сцена, поверх которой появились титры:

«Продолжение следует?» и зазвучала милая песенка:

«Спи, моя радость, усни…».

Я сидел потрясенный, а Мурзик, выключив звук у телевизора, повернулась ко мне:

– Уже стало надоедать, кругом одна политика: «Сталин, Брежнев, колбаса!» Лучше б порнушку показали!

Я очнулся.

– Включи звук! Там, как раз, порнуха и идет.

Глупый и доверчивый Мурзик оглянулась к телевизору, но там шло продолжение прерванной нудной передачи.

– Все заседают, – сказал я.

– А бандиты среди белого дня к людям пристают.

Я многозначительно промолчал и нежно прижал ее к себе.

– Как это ты умудрился с ними так разделаться? – спросила она меня.

– От большой любви-с!..

– Милый!

– …к потасовкам!

– Гнус!

И мы не теряя времени даром отдались любовным утехам…

На следующее утро я отвез Мурзика к Зайцеву, а сам поехал якобы по своим делам.

Часа в три я заехал за ней и повез обедать в Славянский базар, потом мы сходили в сауну, а вечер провели на концерте Ивана Реброва.

Или это был Борис Рубашкин. Я их немного путаю.

Ночевать мы опять поехали ко мне.

Ну, что, Димик, дальше будем делать? Все бытовые проблемы решены, никаких препятствий для поступательного движения в области межмурзячьих отношений уже не существует, что же дальше?

Просто наслаждаться жизнью вкупе с Мурзиком и праздновать победу на поприще обид и поражений?

Но ведь это скоро опостылеет и тебе, и Мурзику.

Надо обязательно заняться каким-нибудь стоящим делом.

Я слишком много и сразу дал Мурзилке, и теперь будет очень сложно постоянно поддерживать в регулярном напряжении круговерть впечатлений. Для этого надо придумать что-нибудь такое глобальное и почти неподъемное, чтобы во времени это можно было реализовать не в один-два дня, чтобы в этом деле не смогло помочь простое чудо, а надо было приложить максимум усилий для его реализации.

Ну давай по порядку.

Поле деятельности, где можно получить конечный результат только при помощи долгих и методических действий, находится в области человеческих отношений. Чем больше народу в деле задействовано (замешано) – тем лучше. Следующее: надо чтобы это дело в скором времени не надоело, должно быть актуальным и приносить весомые результаты. И последнее: самое невероятное дело – это то, в которое никто не верит.

Вывод.

Мне надо заняться ПЕРЕСТРОЙКОЙ.

Задача: довести ее до победного конца.

Отвечает ли это тем требованиям, что были изложены выше?

Отвечает.

Перестройка не на день и не на два, и в ней замешана вся страна, так что никаким чудом не поможешь.

Актуальность перестройки не вызывает ни у кого никакого сомнения и ее плоды если появятся, то будут несравнимо значимые.

И последнее: перестройка, если будет выполнена, то будет самым невероятным делом нашего времени, так как у нас в нее сейчас почти никто уже не верит.

Ох, и посадят тебя дурака за эту крамолу!

Итак, решено: все силы на борьбу с перестройкой!

Вдарим автопробегом по бездорожью, разгильдяйству и бюрократизму!

Все в Автодор! (не хватало еще припомнить Паниковского с Козлевичем! А что? Нынешние времена очень даже похожи на все те безобразия, что творились с бедным и несчастным советским комбинатором, в лице товарища Берта-Мария-Бендер-Бея.)

Да, задачу ты себе поставил сизифову, Димик!

Наши «Авгиевы конюшни» под силу подпалить только Прометею!

Что мы имеем на сегодня?

Полную дезорганизацию экономики с тотальным недоверием в улучшение.

Суперфеодальную державу с полным отсутствием аграрной инфраструктуры и бутафорской промышленностью.

Полнейшую некомпетентность руководства высшего и среднего звена сюзеренов и вассалов.

Окончательную деградацию морали и жизненных устоев всех слоев населения.

Бог создал землю в семь дней, а мы над ней измывались семьдесят лет!

Так что – с Богом, куда кривая вывезет.

– Мурзик, хватит валяться! Давай вставай! – сердитым голосом сказал я, нежась в теплой постели. – Уже десять часов, а я еще не кормлен.

Мурзик закопошилась под одеялом и злобно зарычала.

Я стимулирующе похлопал его по наиболее выпуклой части одеяла.

Рычание усилилось и меня лягнули.

Меня спасло видимо то, что в этот драматический момент в дверях спальни вовремя появилась баба Света с нашим утренним порционом.

Злобный Мурзик перестала попусту рычать и радостно захрюкала.

Потом начала деловито чавкать и хлюпать.

– Мурзик, перестань хулиганить и веди себя прилично! – тактично сделал замечание (я имел на это полное право, так как сам всегда старался чавкать не очень громко). – Если мы кушаем не за столом, а в постели, это не значит, что можно пренебрегать нормами приличия.

– А мне хочется чавкать, и я буду чавкать, – прохлюпала Мурзик и разлила кофе по простыне и одеялу.

– Но почему?! – от возмущения я потеряв даже аппетит.

– Потому что я благодаря твоей сюжетной версии и в этой твоей паршивой интерпретации выгляжу, как совершенная идиотка! – пробубнила Мурзилка, упав в изнеможении на спину, что говорило за то, что она насытилась. – Не знающий меня человек наверняка воспримет мой образ в неприглядном виде, а мне это неприятно и вообще непонятно, зачем это тебе нужно?

– Так, по-моему, просто веселей, – ответил ей я и тоже вылил остатки кофе на одеяло, – У нас по известным причинам совершенно утрачено чувство юмора и даже полнейший абсурд воспринимается на полном серьезе с далеко идущими выводами.

В подтверждение сказанного я начал прыгать на четвереньках вокруг кровати и громко лаять по-собачьему матом.

Вдоволь напрыгавшись, я залез под кровать и, наклонив ее, опрокинул Мурзика вместе с постелью на пол.

И наконец, не без труда вылезая на свежий воздух, я набросился на бедного и несчастного Мурзика и стал ее нещадно кусать в разные места и кусал до тех пор пока та не начала икать.

– Со мной не соскучишься, – гордо сказал я и великодушно отпустил на все четыре стороны закусанного насмерть Мурзеныша.

– Дурак! – обиженно икнула укушенная и стала отползать от меня.

– Если б все были такими дураками, как я, то у нас давно была уж Страна дураков, а так только есть страна Непуганых идиотов!

– Кусачих идиотов!

– И искусанных идиоток!

Бац! Блям! Бум! Кх-х-х-х-х-х-х!

Мурзик нежно прижался ко мне и мы временно помирилисьим…

– Ты знаешь, дорогая, я долго думал и, наконец, решил, что мне с тобой делать, – сказал я, нежно гладя Мурзилку по голове, – Тебя надо сдать в КГБ, как американскую шпионку и диверсантку.

– Пожалуйста! – промолвила она и по-домашнему засопела, уткнувшись мне в грудь. – Лучше сидеть в подвалах Лубянки, чем быть закусанной таким чудовищем, как ты.

Выйдя из машины, мы направились к центральному входу в здание КГБ.

В вестибюле я спросил у дежурного:

– Скажите, пожалуйста, где у вас принимают американских шпионов и диверсантов?

Молодой сотрудник в штатском добродушно улыбнулся и, подмигнув мне, ответил:

– В подвале, на третьем этаже, налево.

Пройдя на третий этаж подвала, я обратился к другому дежурному:

– Здесь содержат американских шпионов и диверсантов?

– Здесь. Но только временно, перед допросами, – любезно ответили нам, – Слева сидят шпионы, а справа – диверсанты.

– Страна наводнена американскими шпионами, – пояснил я Мурзику. – Раз их опять держат на Лубянке, видно в Лефортово уже некуда сажать. Кругом одни диверсанты. И главное, они совершенно обнаглели, даже перестали скрываться, выступают на страницах печати, по телевидению, митинги с забастовками организуют.

Сотрудник по этажу слушал меня в пол-уха, сконцентрировав все свое внимание на груди Мурзика, и чтобы он проникся моим патриотизмом, я зашептал ему прямо в ухо:

– А один самый главный американский шпион не таясь больше часа при всех беседовал на английском языке с Железной Леди о каком-то мифическом новом мышлении.

Надсмотрщик поморщился и вдруг, обращаясь к Мурзику, тихо сказал:

– А хотите я вам покажу настоящих американских шпионов?

– А что такие на самом деле есть? – скокетничала Мурзик.

– Редко, но все же встречаются, – подтвердил дежурный. – Сегодня у нас их двое: один заслан оттуда, а другой завербован здесь. Какого сначала будете смотреть?

– Оттуда!

Надзиратель отворил железную дверь с глазком и впустил нас в довольно чистое, но скудно обставленное помещение, именуемое камерой.

На откидной лавочке сидел прилично одетый человек средних лет и читал «Известия».

– Тут к вам гости, Иван Иванович. Если вы не возражаете, – приветливо сказал ему дежурный.

– Отнюдь, – на чисто русском языке ответил американский шпион Иван Иванович и, отложив газету, встал со своего лежбища. – Это меня даже очень потешит и развлечет. Проходите гости дорогие и будьте здесь как дома!

– Спасибо, за предложение, – ответил я и поздоровавшись с ним за руку, представился, – Дмитрий Михайлович Иванов, русский скотопромышленник.

Мурзик в ответ злобно, но тихо крякнула, прекрасно поняв, что я имею в виду под своей скотопромышленностью.

– Анжелика – представил я слишком прозорливого Мурзика, – кандидат в американские шпионы.

– Очень приятно, – улыбнулся нам Иван Иванович, а надсмотрщик, видя что мы рады друг другу, удалился.

– Иван Иванович, вы на самом деле американский шпион, если это конечно не секрет? – спросил я.

– Самый что ни на есть взаправдашний, – весело ответил он.

– А наверное трудно быть шпионом? – продолжил я допрос.

– Иногда, но я привык, – ответил Иван Иванович и ни к селу, ни к городу добавил: – Просто надо очень любить свою Родину.

– А вы давно в России? – подал голос Мурзик.

– Да, почти тридцать лет. Как слетал Гагарин в космос, так меня и заслали к вам выведать, как там у вас ракеты заряжаются и почем на рынке овес.

– И за это время ни разу не попались?

– Конечно же ни разу, – подтвердил Иван Иванович. – Да ведь вам было совершенно не до меня. У вас было столько великих дел: БАМ надо было строить, нефть продавать, а здесь какой-то паршивый шпион! И вообще, если здраво посмотреть на реальные вещи трезвым взглядом, то не без большого труда можно обнаружить, что особого вреда от меня почти что не было. Я честно передавал в ЦРУ, что у вас сплошной бардак и бесхозяйственность, и хотя мне не очень-то верили, но все же я внес хоть и маленький, но все же вклад в разрядку международной напряженности.

– Но ведь вы не будете отрицать, что именно вами был разглашен наш стратегический секрет о большой любви Леонида Ильича к игре в домино? – подначил его я.

– Да, этого я отрицать не буду, было дело, – признался Иван Иванович. – Но несмотря, на это Кеннеди убили у нас, а не у вас.

– Да, это конечно так, – согласился я (временно) – Но зато у нас мяса нету.

– Когда-нибудь должно быть, – философично изрек Иван Иванович. Но все же Брежнева мы у – вас не украли.

– Еще бы, тогда б у вас мяса не было б.

– А кто такой Брежнев? – вмешался в разговор бестолковый и непонятливый Мурзик.

– А, – махнул на нее рукой я. – Был такой мелкий политический деятель во времена молодости Аллы Пугачевой.

– А водка тогда еще стоила 2.87 за пол-литру, – мечтательно произнес Иван Иванович. – И какая водка была!

Мурзик посмотрела на меня вопросительно, настойчиво требуя, чтобы я в корне пресек это беспардонное вранье.

– А коньяк стоил 4. 12, – не оправдав ее надежд, подытожил я.

– Да, хорошее было времечко, – мечтательно сказал Иван Иванович.

– А помните, в году 73-м спекулянтов сажали за продажу американских джинсов по спекулятивной цене аж в семьдесят рублей? – поддержал наш светский разговор я.

– А банка растворимого кофе стоила два рубля!

– Да, было дело.

Тут в дверь просунулась голова надзирателя и испуганно произнесла:

– Извините, пожалуйста, но свидание окончено. У Ивана Иваныча время второго завтрака.

Мы мило распрощались с настоящим американским шпионом и пошли смотреть на нашего доморощенного.

Надсмотрщик робко постучал в дверь противоположной камеры, оттуда раздался сердитый голос:

– Какого дьявола, я занят!

– Сердитые они, – предупредил нас надзиратель, и отворив дверь в камеру, предупреждающе крикнул:

– Хау ду ю ду, мистер Рыббин! К вам гости!

Мы вошли и увидели неприятного типа одетого полностью в «фирму», читающего последний номер «Плейбоя».

Я, чтобы не нарваться с ходу на грубость, первым открыл рот:

– Я корреспондент газеты «Нью-Йорк Прайс» Джим Доллар и хочу взять у вас интервью, мистер Рыббин! – на ломанном русском языке заорал я и выплюнул на пол камеры жвачку. – У вас есть какие-нибудь жалобы на обращение с вами?

– Конечно же есть! – обрадовано завопил «узник совести». – Мне не дают звонить больше одного раза в день в Нью-Йорк. И фильмы в тюремной видеотеке старые. И вообще, я хочу женщину. Я же все-таки еще мужчина?! – и вопросительно посмотрел на Мурзилку.

Мурзилка струхнула и начала пятиться к двери.

Я схватил ее за руку, а Рыббину пояснил:

– Кстати, она не женщина, а агент КГБ, в виде замаскированной под кошку сторожевой собаки под псевдонимом Полкан.

Мурзик обрадовано гавкнул и мяукнул одновременно, а наш американский шпион от досады крякнул.

Мне ничего не оставалось, как поддержать эту веселую компанию. Я радостно заржал и отсмеявшись вдоволь, продолжил разговор:

– Мистер Рыббин, читателей нашей газеты интересует, как вы стали американским разведчиком, и вообще нам интересно знать про вас все: что вы любите, что вам дорого, Ваши планы и т. д.

Рыббин от гордости и своей значимости надулся, как индюк.

– Люблю я «Мальборо», хочу в Америку, не хочу в Сибирь…

Его волеизлияния были прерваны вошедшим сотрудником, который обратился ко мне:

– Дмитрий Михайлович, где вы пропали? Мы Вас обыскались! Вас ждет председатель.

Тепло, но наскоро распрощавшись с обитателями третьего подвального этажа, мы на лифте поднялись в приемную председателя КГБ.

Он нас уже ждал, и при нашем появлении встав из-за стола и любезно поздоровавшись, усадил в мягкие кресла вокруг журнального столика около окна, выходящего на площадь Дзержинского.

– Я внимательно прочел вашу записку, – сказал председатель, – и хотел бы ознакомиться подробнее с вашим проектом.

– Основной задачей вашего комитета является сохранение государственной безопасности, – начал пространно я. – Как вы знаете, сейчас наша страна переживает отнюдь не лучшие времена и ее безопасность находится мягко говоря в опасности. Вот почему я обратился со своим проектом именно к вам, а не в Совмин, Госплан или же Министерство обороны. Я считаю, что только ваша организация сегодня может воплотить в жизнь этот глобальный проект…

– Но из вашей записки следует, что на его реализацию потребуется сто миллиардов рублей, – перебил меня председатель, – а мы к, сожалению, такими средствами не располагаем.

– Да, я это знаю, но средства можно найти, если подключить к его реализации Министерство обороны, Совет Министров и частные вклады граждан.

– Тогда это будет уже не наш проект, а всенародный и при его глобальности и таком большом количестве министерств и ведомств, он может опять, как это не раз уже было, превратиться в колосса на глиняных ногах, который не успев появиться, начнет разваливаться по частям.

– Вот для того, чтобы этого не произошло, и необходима ваша весьма дисциплинированная организация.

– Ну ладно, предположим, вы меня убедили, но я очень сомневаюсь, что нас поддержит Министерство обороны. Они очень ревниво к нам относятся и во всем видят наши коварные козни…

– Это их роднит с Пентагоном, – поддакнул я. – Но уговорить Министерство обороны я беру на себя, вам только надо проделать кое-какие манипуляции, организовать утечку информации, и они наверняка клюнут, чтобы не оказаться за бортом.

– В этом что-то есть, – задумчиво произнес председатель. – Ну что ж давайте разработаем эту операцию и как говорил Лаврентий Павлович: «Попытка, не пытка!».

Министр обороны встретил нас деловито, но хмуро, видимо наш план удался на славу и ему наговорили про нас Бог весть что.

Я же был сама любезность и почтительность.

– Мы, честно, даже и не надеялись, что такой занятый человек как вы найдет для нас пару минут своего драгоценного времени.

– Такова наша служба, – непонятно, что имея в виду, ответил он, и нетерпеливо сходу взял быка за рога: – Ну, рассказывайте, что у вас там за прожекты о переустройстве?

– Аэрокосмическая система обороны, – выпалил с восторгом в голосе я.

У министра полезли аж глаза на лоб от удивления, т. к. он ожидал от нас услышать совсем другое, а я продолжал вещать:

– Наибольшую опасность представляют низколетящие цели, которые трудно обнаружить и еще труднее сбить, а если их еще и много, то противовоздушная оборона становится проблематичной…

– Мы в курсе этих проблем, – перебил меня министр, – вы что предлагаете?

– Сбивать их к чертовой матери! Всех, подряд! – разгоряченно воскликнул я, – Для этого создается глобальная сеть привязных беспилотных аппаратов оснащенных бортовой системой регистрации низколетящих целей и комплектом ракет с тепловизионными головками наведения.

Министр задумался, и было совершенно непонятно, заинтересовало его это предложение или же он озабочен только проблемами сокращения вверенных ему вооруженных сил.

– Как вы собираетесь опознавать цели? – как бы между прочим спросил он, прекрасно зная, что если использовать существующую систему «свой – чужой», то эта идея будет не стоить выеденного яйца, так как тогда легко можно будет обнаружить и соответственно сбить ее.

– Нужно будет создать принципиально новую систему опознавания, основанную на пульсации двигателей летательных аппаратов.

Министр удивленно и с интересом посмотрел на меня и сказал:

– Очень интересная мысль! Мы ее обязательно рассмотрим.

– Это было бы неплохо, – согласился я.

– Но признайся, Дмитрий Михайлович, – хитро улыбнувшись, обратился ко мне министр, – что твоя идея, так, мелочь пузатая, по сравнению с тем предложением, с которым ты вышел в КГБ?!

– Не знаю я никакого КГБ, – совершенно искренне ответил я и вытер рукавом нос.

– Да ладно тебе, у нас разведка тоже имеется! Что вы там задумали?

– Да так маленькую модернизацию в сфере информатики.

– Знаем мы вашу информатику. Хотите всю страну под колпаком держать? Мало им полной бесконтрольности. Не дает им спокойно спать 53 года. Не останови тогда мы Берию, что бы у нас сейчас было?

– Да, ладно вы их тогда провели! Но в этот раз вы зря на них ругаетесь. То, что они хотят сделать, на самом деле нужно стране.

– Стране-то нужно, но КГБ снимет сливки.

– Так кто вам мешает принять участие в этом проекте?

– А нам этого никто не предлагал.

– Наверное не успели. Может еще и предложат.

– Как же, от них дождешься.

– Я могу замолвить словечко. Тем более у КГБ вряд ли хватит денег на его реализацию…

– И сколько надо миллионов?

– Ну для такого дела не так уж много…

– Сколько?

– Ну, миллиардов так…

– Миллиардов?

– Да.

– У нас тут каждый миллион на счету.

– КГБ выделило на реализацию проекта пять миллиардов.

– Пять! Это точно?

– Можете мне верить.

– Значит нам надо вложить столько же, если мы хотим получить причитающуюся нам долю.

– Логично. Миллиардов восемь, десять…

– Сколько?

– Но этой суммы все равно не хватит на идеальную систему.

– Тогда к чему весь этот сыр-бор?

– Госбезопасность уверена, что ей удастся убедить Совмин выделить им пару десятков миллиардов.

– Что-то я в этом сомневаюсь при нынешней инфляции и бюджетном дефиците.

– Если эта система не будет создана в ближайший год, то Совмин уже ничего не будет беспокоить, так как его наверно уже не будет.

– Сгущаете вы слишком…

– Дальше уже некуда. Но если вы не решитесь на этот совместный проект, то его все равно реализуют, так как скорее всего привлекут денежные накопления населения и иностранный капитал…

– Это что ж, капиталисты будут финансировать мероприятия КГБ?

– Они будут финансировать выгодное коммерческое мероприятие, это ж проект «проект века».

– Ну ладно, предположим, мы договоримся с Госбезопасностью, но ведь Совмин ничего сейчас не решает, а народные депутаты и слышать не хотят о новых ассигнованиях на армию.

– Главное, договориться с Госпланом и Минфином, а депутаты об участии армии и КГБ в этом деле могут и не знать.

– Кто-нибудь обязательно проболтается.

– Ну и пусть, это можно будет облечь в невинные формы, и потом мы же будем предлагать не какую-то там аферу, а стоящее и нужное дело. Потом депутаты в основной своей массе не так уж глупы, чтобы не понять всех выгод для страны от реализации этого проекта.

– Дай-то Бог! – подытожил министр и стал прощаться с нами.

– Я прямо сейчас свяжусь с Председателем КГБ, а ты, Дмитрий Михайлович, давай произведи бомбардировку нашего правительства, тем более у тебя есть в арсенале бомбочки огромной разрушительной силы, – закончил он, считая, что отпустил элегантный армейский комплимент в адрес Мурзилки…

Заместитель председателя Совета Министров по экономическим вопросам оторвал свой взгляд от компьютера, и я отметил, как он изменился за полгода нахождения на этой должности.

Груз государственных забот навалился на него и помимо огромнейшей ответственности ему приходилось испытывать давление нетерпеливой массы как снизу и сверху, так и справа и слева.

Одни требовали от него экстренных, воистину «чудотворных» решений по оздоровлению экономики, упрекая в отходе от своих же прежних идей, что в настоящей ситуации было сущим экстремизмом.

Другие настаивали на достижении этих же результатов, только совсем мифическим способом, так чтобы чудо все же произошло, но вся система управления осталась прежней неизменной.

Третьи требовали того же чуда, мотивируя это тем, что у него есть теперь почти неограниченная власть (это в их трактовке) и будь любезен «раз уж ты экономист, так давай экономику».

Четвертые, обвиняя его в возвышении над народом и в предательстве его интересов якобы в результате теперешней принадлежности к высшей касте сильных мира сего, требовали чтобы от него стать революционером даже больше самих Маркса и Энгельса.

Пятой силой, давившей на него, была его совесть, честно говорившая ему, что несмотря на все старания его усилия вряд ли увенчаются успехом и не из-за того, что он сделал что-то не так (на самом деле, то, что он предлагал было скорее всего единственным правильным решением), а из-за того, что это решение вряд ли сможет воплотиться в жизнь из-за нашей, ставшей уже исконной, безответственности и отсутствия реальной власти у кого бы то ни было в стране.

И, наконец, шестой силой была его жена, которая как-то раньше мирившаяся с его занятостью, теперь почти полностью утратившая его как мужа и главу семьи, в связи с его непосильной загруженностью.

Я пропустил вперед Мурзика, чтобы хоть как-то порадовать усталый взгляд зампреда, и усадив в кресло, поздоровался через стол с его хозяином, после чего сам уселся напротив него.

Ни слова не говоря, я протянул зампреду дискету со своим проектом, тот так же молча вставил ее в компьютер и стал изучать поступившую на монитор информацию.

Минут через десять он посмотрел на меня и сказал:

– Это конечно единственный способ решить все наши проблемы, но честно говоря – это фантастика.

– Министерство обороны и КГБ вкладывают пятнадцать миллиардов и берут на себя обязательство освоить эти средства.

– Но, по-вашему, необходимо освоить в течении года сто миллиардов?

– Если не больше!

– И вы мне спокойно об этом говорите?

– Об этом я сказал только вам.

– Спасибо за доверие.

– Пожалуйста.

– Как следует из вашего проекта, основные капиталовложения будут связаны с выполнением гигантских строительных работ? И вот здесь мы с вами и споткнемся.

«Мы с вами, – отметил, усмехнувшись про себя, я, – Он уже все про себя решил. А впрочем ему ничего и не остается, как схватиться за эту гигантскую мифическую соломинку».

– А на что наш всеми проклятый Минводхоз?! А Министерство дорожного строительства? К тому же, если привлечь иностранный капитал, то при помощи их техники можно создать множество артелей вневедомственных строителей, которые могут за хорошие деньги горы свернуть.

– Но вы же прекрасно знаете, как привыкли работать наши министерства и причем здесь вообще Министерство дорожного строительства?

– Мы объединим наш проект со строительством дорожной сети страны и сразу в комплексе сделаем одновременно малыми силами два дела.

– Разумно, но как же все-таки с качеством?

– Так пусть этим займется КГБ совместно с армией.

– А вы не боитесь?

– Кто хорошо работает, тому нечего бояться.

– Ну, ладно, предположим, мы решили эти проблемы, но как вы себе представляете уговорить Верховный Совет и Съезд народных депутатов?

– А я вообще думаю, что придется проводить всенародный референдум!

– Тем более! Вас же съедят! В стране нет жилья, а вы им иллюзии.

– Строительство жилья никто и не собирается сокращать, а насчет иллюзий, так их народу в последнее время как раз и не хватает. При нашей убогой жизни только иллюзии и спасали страну, а теперь их развеяли, и народ стал роптать.

– И вы думаете, народ вас поддержит?

– Конечно! Мы ведь предлагаем конкретные шаги. Основную массу населения это никак не затронет, а у многих появится прекрасная возможность заработать хорошо, при том, что мы обещаем практический результат не в «шишнадцатой» пятилетке, а ровно через год. Если к тому же провести правильную и главное неназойливую, а тактичную рекламу будущих благ от нашего проекта для простых смертных, то, я думаю, никаких проблем у нас с народом не будет. Проблемы будут с чиновниками.

– Вы думаете бюрократия нам будет сильно мешать?

– Упаси господь! Да они первые закричат «Даешь!», как это уже было с перестройкой, и главное закричат ведь не из солидарности с властью, а потому, что сразу же оценят все выгоды от реализации нашего проекта.

– Неужели вы думаете, что они такие дураки, что не поймут, что если проект реализуется, то им будет хана?

– Так вот я и говорю, что они это сразу поймут и постараются затянуть его реализацию по причине снятия сливок со всевозможных заказов и возможности продвинуться на его гребне.

– Разумно.

– И опять же ими пусть займется КГБ!

– Оно ж всех пересажает!

– Их всех не пересажаешь! Посадят одного-второго, а остальные сразу же поумнеют!

– А Вы не боитесь бесконтрольности органов?

– Ну не так уж они и бесконтрольны, а потом, ведь у них будет совсем другая цель, чем была в 37-м, а как раз они будут первые заинтересованы в реализации проекта и работать будут явно на дело!

– Тоже разумно.

Я победно посмотрел на Мурзика, желая увидеть в ее глазах безмерное восхищение собой, но обнаружил там лишь огромное сожаление по поводу моего буйного помешательства, что было совсем не удивительно, так как Мурзеныш до сих пор не знал, что я затеял.

– Только опять вы не учли существенное препятствие, – продолжал зампред, – На все про все у вас отпущен всего лишь год, а лишь одни согласования займут года три, если не более?!

– Правильно! Но их не будет.

– Как это не будет?

– А мы проделаем всю работу за них, а от министерств нам надо получить лишь принципиальное согласие и мы его конечно же получим!

– Вы хотите сказать, что берете на себя всю детальную разработку проекта?

– Конечно!

– Но это же не реально.

– А реально вам было представить года так три назад, что вы будете сидеть в этом кресле?

– Я даже об этом и не мечтал, – улыбнулся мне новоиспеченный зампред, но ведь это же вещи совершенно не сравнимые.

– Можете считать, что детальная проработка уже сделана.

– Я конечно могу все что хочешь считать…

Не дав ему закончить, я немым жестом руки остановил развитие его мысли и, открыв дипломат, показал пачку дискет.

Зампред достал из середины пачки первую попавшую и вставил ее в компьютер.

После беглого изучения поступившей на экран информации, он откинулся на спинку кресла и тихо произнес:

– Но этого не может быть!

– Может!

– Может Вы Господь Бог?

– Вот только Бога не надо вмешивать в эту грязную историю. Во всем виновата вот она, – и я посмотрел на Мурзилку. – Только благодаря ей я решился на эти подвиги, но самое страшное, что она до сих пор даже и не подозревает, что я совершил ради нее!

Зампред с нескрываемым интересом посмотрел на Мурзилку, надеясь наверное отыскать в ее облике ту демоническую силу, подвязавшую меня на этот сизифов труд, а Мурзилка в свою очередь с удивлением посмотрела на меня, видно до сих пор упорно не веря в мою исключительность и как бы сомневаясь в моей значимости.

– Вы предлагаете так и объяснить всем причину возникновения этого проекта? – спросил зампред и неестественно через силу улыбнулся.

– Избавь вас Бог! Тогда все обзаведутся такими же Мурзилками и будут неимоверно их мучить за большие деньги, требуя от них сверхъестественного вдохновения.

Мы с ним немного посмеялись над своим обоюдным остроумием, а Мурзилка сидела и злилась, что всуе было произнесено ее имя нарицательное.

– Но, если серьезно, как мы объясним появление этого глобального труда?

– Да очень просто! Госплану с остальной бандой мы скажем, что он разработан в КГБ и МО, а этим скажем наоборот.

– Разумно.

– Народу же мы как всегда запудрим мозги и скажем сущую неправду. При тотальном недоверии народа ко всем инициативам идущим сверху, мы предложим самый демократический вариант: подкинем наш проект шайке депутатов из московской межрегиональной группы и какой-нибудь исконно народный номенклатурный Крайнов огласит его на сессии Верховного Совета, а президиум его умело поддержит правильно организованным голосованием.

– Неразумно, но реально.

– Вернее, реалистично.

– А может лучше, чтобы инициатива исходила от главы государства? С его непререкаемым авторитетом…

– Вот этого делать как раз не надо! Он и так уж на себя слишком много взял. Еще не хватало ему и этой ответственности. Вообще, надо его уговорить, чтобы он для виду сначала поартачился, а еще лучше, чтобы он вообще до последнего момента ничего не знал!

– Вы предлагаете чуть ли не заговор!

– Да пусть даже и заговор! Любая революция это всегда заговор!

– Страшный вы человек! Откуда вы такой взялись, «чудесный»?

– Откуда?! Отсюда! Я удивляюсь, как в нашем бардаке не начали рождаться страшные мутанты о трех головах и зело поганые?!

– При нынешнем уровне радиации это весьма возможно.

– А вы говорите – фантастика. Я вот совершенно искренне удивляюсь, как мы до сих пор живы и относительно здоровы и при всем своем объективно вызванном атеизме, иногда все же начинаю думать, что там где-то что-то есть.

– Да…

– Ну что, устроим нашей адской госмашине райскую жизнь?!

– Эх, была-не-была!

И мы вдарили по рукам!

– Ну, куда мы с тобой сегодня поедем? – спросил я Мурзика. – В Госплан, Госснаб, Минфин или в Наробраз?

– Хочу в зоопарк! – сказала Мурзик и замурлыкала.

– Соскучилась, маленькая, по своим хвостатым родичам?

– Да, представь себе, соскучилась! Они во всяком случае менее кровожадные, чем контингент, населяющий конторы тобой перечисленные!

– Чем же тебе они так насолили?

– Да одно народное образование пило из меня кровь целые десять лет.

– А Минфин тебя обокрал?!

– Да!

– А Госснаб тебе недодал?

– Да, и очень много!

– Ну, а Госплан тебя вообще не запланировал?

– Да! Я вообще за свободный рынок!

– Свободу злобным Мурзикам!

Бац! Блям! Бум – бум!

– Ладно, поспорили о свободе предпринимательства и будя. Так куда мы все-таки едем?

– Туда!

– Конкретней?

– Банк брать!

– Заметано! Едем в Минфин.

Министр финансов был в меру молод и не в меру деловит.

Резким движением руки он предложил нам сесть и, глянув поверх очков, проговорил:

– Ну-с?

– Нам нужны деньги! – начал я.

– Да-а?

– А мы в обмен на деньги облегчим вашу жизнь!

Министр с нескрываемым удивлением посмотрел на нас, как будто мы были первыми, кто просил у него денег и весело сказал:

– Денег у меня нет. А когда их у меня не будет совсем, вот тогда и наступит прекрасная и легкая жизнь!

– Что ж нам делать, если у самого министра финансов нет денег?

– Попросите их у того, у кого они есть, – еще веселей ответил он нам и тут же очень серьезно добавил:

– А вы случаем не рэкетиры?

– К сожалению нет.

– Это правда?

– Будь мы рэкетменами, наши проблемы в области финансов намного б упростились.

– И сколько вам не хватает на жизнь?

– Сущий пустяк! Не более ста миллиардов!

Министр сразу проникся к нам симпатией:

– Приятно беседовать с деловыми людьми! А для чего вам эта кругленькая сумма?

– На дело, – ответил я и протянул ему конверт с визитными карточками Председателя, Министра и Зампреда, на которых ими были написаны собственноручно просьбы позвонить.

Минфин в бытность свою являясь профессионалом, мгновенно идентифицировал их подписи и удивленно воскликнул:

– К чему такая скрытность?

– Обстоятельства дела, а главное, сумма не позволяют вести дела по ранжиру.

– И что мы должны финансировать?

– Создание глобальной системы оптоволоконной компьютерной связи.

Министр аж весь подтянулся от осознания эпохальности момента, но все же кастовое мышление в нем возобладало и он недоверчиво спросил:

– А потянем?

– Должны. Это для нас единственный шанс.

– Что сказали они? – кивнул он на карточки.

– Зампред – за, оборона дает десять миллиардов и всю свою воинскую рать, КГБ пять миллиардов и берет все руководство на себя.

– Солидно. А кто автор проекта?

– Я.

– А кто будет делать проект?

– Проект уже готов.

– На уровне ТЗ?

– Нет. Проект готов полностью, – ответил я и, поставив на стол дипломат с компьютером, раскрыл его и, повернув экраном к минфину, включил рекламный ролик.

Первые пять минут шла обзорная информация, потом были продемонстрированы сами устройства и показана техническая документация и спецификация.

Через полчаса минфин был готов к употреблению.

Я же, чтобы добить его окончательно, начал расписывать ему будущие выгоды нашего проекта для банковской системы страны:

– Уж кто и выиграет от его реализации, так это ваше министерство. И не потому, что вы получите идеальную компьютеризированную банковскую систему, которая успешно сможет конкурировать с Забугорьем. Только при помощи этой системы связи мы сможем обуздать в стране инфляцию и внедрить чековую систему расчета, что позволит изъять из обращения необеспеченную товаром массу денег!

– Амброзия!

– Но самое главное, эта система позволит полностью содрать со всех любые налоги! И вы, наконец, станете настоящим финансистом, а не распределителем продукции печатного станка!

– Что от меня требуется?

– Только принципиальное согласие.

– Вот вам моя рука!..

Если б не вывеска при входе, то можно было б с уверенностью утверждать, что мы попали не в Госснаб, а в логово заговорщиков-мафиози.

По коридорам огромного здания сновали чересчур деловые подозрительного вида индивидуумы с пачками нарядов в руках и за пазухой, явно и результативно растаскивающих богатства страны по сусекам.

Мурзик при виде этого шабаша, победно глянула на меня, как бы говоря: «Вот оно, кровожадное мурло застоя и волюнтаризма. И здесь уж тебя, противный Димик, наверняка съедят и не подавятся».

Глупый Мурзик!

Ты ничего не понимаешь!

Здесь ведь собран цвет нации!

Ведь только в снабжении можно было проявить свою деловую хватку и получить истинное удовлетворение от содеянного, при нашей идиотской системе хозяйствования.

И эти люди, я в этом уверен, первые меня поддержат в моих начинаниях.

Председатель Госснаба встретил нас в дверях, что говорило о его осведомленности о нашем визите (Минфин заложил).

– Здравствуйте, дорогие ниспровергатели!

– Бамбарбия кирыгуду! – ответил на приветствие я.

– Что? – не понял или, видимо, всуе призабыл эту хохму Предгосснаб.

– Если Вы нас не будете любить, то она вас зарежет! – зверским голосом сказал я и кивнул на Мурзика, которая прыснула в кулачок и пропищала:

– Шутка!

Предгосснаб немного ошарашено повращал глазами. И когда до него дошло, нервно засмеялся и погрозил нам пальцем.

– Меня предупреждали, что вы опасные люди, и все равно я клюнул.

– Самые опасные люди – большевики! – непонятно к чему сказала Мурзик, видимо вконец окабанев от нашего беспредела, а я, чтобы нашего визави не хватил Кондрат, добавил:

– Это тоже шутка.

– Вся наша жизнь в какой-то мере шутка, – поддержал меня Главснаб и провел в свой кабинет, на ходу приказав секретарше снабдить нас по чашечке кофе и отпустить по вазочке эклеров.

Усаживаясь и устанавливая перед хозяином кабинета в открытом виде дипломат, я задал довольно провокационный вопрос:

– Скажите, Вы любите свою работу?

Мне было конечно не совсем удобно перед ним, и я внутренне покраснел.

– Наверно люблю.

– А вам не приходит в голову мысль, что она похожа на работу разведчика на вражеской территории?

– Я это прочувствовал уже давно. Каждый день «по тонкому льду»…

– И по чьей-то воле…

– И грудью приходится закрывать никому не нужные бреши.

– Как в том снабженческом анекдоте.

– В каком?

– Ну, про Матросова.

– Расскажите.

– Последние слова Александра Матросова перед тем, как он закрыл своим телом амбразуру вражеского дзота, знаете?

– Нет!

– «Чертов гололед!».

– Оригинально, но нам, к сожалению, за это не дают Героя Советского Союза!

– Могу Вас ответственно заверить, что мучатся Вам осталось недолго.

– Я это чувствую.

– Я серьезно. Ознакомьтесь с нашим проектом, а мы тем временем отведаем вашего десерта, пока кофе не остыл!

– Грандиозно! Давно пора! Дождались! Наконец, мы заживем, как люди!

– А вы говорите «Кирыгуду»!

– Дайте я вас расцелую.

– Когда воплотим, вот тогда и лобызнемся.

– Но вообще-то, верится с трудом. Поддержит ли нас народ?

– Армия, КГБ, Совмин и Минфин за нас. Остальные будут тоже!

– Феноменально!

– Значит мы на Вас можем положиться?

– Как на самих себя.

Был всего лишь полдень, а Минфин и Госснаб уже пали.

Мурзик, зная что нам осталось расправиться только с Госпланом (Наробраз в расчет не брался!), спросила у меня, чем мы займемся в остальной половине дня, и высказал мне свои пожелания, перечень которых занял бы страниц восемьдесят мелким шрифтом.

– Маленький! – просветил его я. – Если ты думаешь так же легко расправиться и с Госпланом, то не тешь себя надеждами!

– А что, в Госплане сидят одни дураки и упрямые ослы, которых невозможно никак уговорить? – Глупая Мурзилка из всей нашей эпопеи вынесла только то, что стоит кого-то уговорить, и все будет шито-крыто.

Видимо, ее небогатый жизненный опыт говорил ей, что главное – не поддаваться на уговоры!

– Да нет, просто в отличие от пройденных инстанций здесь будет мало принципиального согласия. Ведь именно Госплан будет изыскивать все необходимые составляющие нашего проекта, а это сделать почти невозможно!

– Тогда я им точно сделаю «кирыгуду»!

– Вот ты и раскололась! Только американская диверсантка может желать неблагополучия нашему родному социалистическому Госплану.

– А какого хрена в магазинах ничего нет?

– А какого хрена ты сделала для того, чтобы в них что-нибудь было?

– Конечно же сделала! Я уже не помню когда ходила в магазин, а значит вместо меня покупку сделал кто-то другой.

– Да, Мурзик, с сознательностью у тебя… как у того помещика: «Какого рожна надо этим крестьянам? Пусть идут и пашут с Богом!».

– Ты мне политику тут не шей, начальничек!

– Шпионка!

Бум! Блям! Трах! Дыр-дыр-дыр! Мы поехали в ОВИР!

Коридоры Госплана мало чем отличались от коридоров Госснаба. По ним сновали все те же лоббисты и попрошайки.

«Бегайте, бегайте, ребята, недолго вам осталось бегать!» – подумал я, конвоируя Мурзика к кабинету Председателя Госплана.

Там нас ждали, но решили немного попридержать и сразу до державных очей не допустили, а культурно так предложили подождать.

Мой Мурзик ну никак не ожидала этого и растерянно посмотрела на меня.

Я же, преисполненный великой благодарностью за представленную мне возможность покабанеть в присутственных местах, начал издеваться над своим Мурзиком (вернее, не над ней, а над ее нервами).

Ох, и пожалеют же они, что позволили себе нас задержать, а бедная секретарша станет бесплодной или, на худой конец, припадочной!

Первым делом я подошел к ее столу и с идиотской заискивающей улыбкой начал расписывать ее красоту, в подтверждение чего выкладывая из дипломата перед ней маленькие презенты: набор французских духов, косметику, шесть блоков сигарет различных иномарок, упаковку аудиокассет, целлофаны с колготками и трусами, ворох журналов мод, три блока жвачки, восемь наборов шоколадных конфет, четырнадцать бутылок разнообразных, но одинаково престижных напитков, и инкрустированный перламутром баллончик со слезоточивым газом.

В это время распахнулась дверь приемной, и строевым шагом при полном параде вошел почетный караул встал по ее обеим сторонам по стойке смирно.

Вбежали карлики и, раскатав посреди приемной огромный шикарный персидский ковер, уставили его всевозможными яствами.

Я уселся на ковре и скрестив ноги по-турецки, усадил возле себя обалдевшего Мурзика.

За нашей спиной тут же возникли, два здоровенных обнаженных негра и начали рьяно обмахивать нас опахалами, а одетый в черкеску и папаху, усатый и горбоносый тамада, провозгласил кавказский тост «За цветы нашей жизни!».

Появившиеся танцовщицы начали исполнять танец живота.

Заиграл цыганский хор, а квартет в составе Аллы Пугачевой, Александра Розенбаума, Александра Малинина и Александра Крылова грянул каждый свою песню:

«Ямщик, не гони лошадей!»

«Под зарю вечернюю».

«Ням! Ням! Ням!»

«В далеком Бискайском заливе».

А хор цыган подхватил: «Где золото роют в горах!» – все вместе:

«Червончики!»

Короче, дали мы им шороху!

Не захотели сразу нас впускать, так сам председатель на шум естественно вышел из своего кабинета к нам.

Солдаты взяли на караул, тамада всунул ему в руки большой рог с вином, танцовщицы затрясли телесами, а все остальные, включая меня и обоих негров, грянули величальную:

– К нам приехал, к нам приехал!..

Именно с этого момента секретарша стала страдать бесплодием и с ней случился первый припадок, а председатель Госплана пристрастился к вину.

Я встал с ковра и, шагнув через угощения навстречу хозяину учреждения, сказал:

– Извините, пожалуйста, но если вы нас сегодня не можете принять, то мы можем прийти завтра!

Через пять с половиной секунд мы с Мурзиком сидели в кабинете председателя Госплана.

Молчание затянулось.

Председатель Госплана с отрешенным видом перебирал какие-то бумаги на своем столе и совершенно однозначно был сердит.

И было из-за чего.

Устроить такой балаган и еще после этого иметь наглость требовать, чтобы с ними имели какое-то дело.

Ну и времена наступили.

Я, прекрасно понимая состояние председателя и даже немного расстраиваясь в содеянном, заактивировал свой второй интеллект, и он начал сканировать в мозгу Председателя.

Понадобилось минут семь, чтобы изменить душевное состояние оппонента, развеять давешнее негативное впечатление, добавить маленько юморку и при этом заодно снять вечную усталость от непроходящей заботы за судьбы Государства.

Лик председателя постепенно просветлел, а я, пользуясь моментом, начал наступление.

– Как я догадываюсь, Вас предупредили о нашем визите, и без долгих слов предлагаю ознакомиться с нашим проектом.

Я опять проделал известные манипуляции со своим дипломатом-компьютером, и пока председатель впитывал информацию, отправил второй интеллект к Чертовой Бабушке, большой специалистке по изготовлению приворотного зелья, коего мне настоятельно требовалось употребить, дабы, за всей этой чехардой окончательно не разлюбить Мурзика.

Когда рекламный ролик закончился, Предгосплана сказал:

– Я, конечно, ценю ваше ретроспективное воображение, но мне непонятно для чего вам понадобилось мое мнение для его дилетантской оценки?

Начало было крутое, но мы тоже были не лаптем крещены:

– Этот ролик был создан в ЦРУ, на запрос Конгресса о путях позитивного завершения перестройки. Наши лихие гепеушники с неимоверным трудом и риском для жизни выкрали и скопировали его. Нам теперь только остается воплотить его в жизнь.

– А если это фальшивка, созданная с целью провокации и дезинформации?

– Там были еще несколько сюжетов о негативных путях перестройки, и к тому же мы провели экспертизу и получили положительные отзывы у компетентных органов.

– Звонили мне тут они и предупреждали, что вы будете просить у меня мою голову с честным именем в придачу.

– Зампред тоже звонил?

– Нет?!

– Значит позвонит.

– Да?

– А снабженца мы переведем в дворники.

– Тогда уж заодно и финансиста.

– Нет, финансист нам еще пригодится.

– А снабженец уже нет?

– Крамолу и предательство надо искоренять беспощадно.

– Дурдом какой-то.

– Конечно, дурдом. Вся страна дурдом.

После непродолжительной паузы председатель спросил:

– И что вы предлагаете?

– Внедрить эту систему, и дурдом прекратится.

– А каково мнение Политбюро? Что по этому поводу они думают?

– Кто именно?

– Политбюро…

– Чье мнение из членов Политбюро вас интересует?

– Ну, например, Егора Кузьмича.

– Егор Кузьмич ничего не думает.

– Как, совсем?

– Он ничего не знает об этом проекте, поэтому ничего о нем и не думает.

– А кто в Политбюро знает о нем?

– На сегодня никто, кроме министра обороны и председателя КГБ.

– Тогда нам не о чем с вами разговаривать.

– Да? – засомневался я и оглянулся.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянули Алла Пугачева и остальные персонажи моего бреда в приемной.

Председатель Госплана вздрогнул, увидев эту веселую компанию.

Я махнул рукой и дверь прикрылась.

– Продолжим разговор?

Председатель вытер платком свой лоб и молча кивнул.

– Нет смысла выходить на Политбюро, не согласовав со всеми заинтересованными инстанциями. Вот договоримся с вами, быстренько получим отзывы Электронпрома, Народного образования, Здравоохранения, и согласие профсоюзов и доложим честь по чести Политбюро.

– А если не договоримся?

Из-за двери послышалось:

«Гоп-стоп, у нас пощады не проси!..»

– Обязательно договоримся! Вы же прекрасно понимаете, что это единственный выход, и Госплан первый выиграет от внедрения компьютерной сети. Правда, многих придется сократить, но должность Председателя ведь останется.

– Дурдом какой-то!

– Батенька, уже пятый год дурдом, а вы все не перестаете удивляться! Давно уже пора с этим смириться! Или вы не хотите перестраиваться?

Председатель посмотрел на меня нехорошо и по селектору попросил секретаршу принести кофе.

Однако вместо его секретарши кофе принесла банда карликов и вообще это был не кофе, а дневной рацион дюжины шейхов и чревоугодных монахов после длительного поста.

Мы с Мурзиком мгновенно принялись трапезничать, а председатель посмотрел-посмотрел на нас и, махнув рукой, налил себе стакан чего-то там импортного и, по-моему, необычайно дорогого и залпом выпил.

Я, набивая одной рукой рот тахан-урюком, а другой бутербродом с красной икрой, прошамкал:

– Наши имена войдут в историю, наши внуки будут гордиться нами, а народ про нас сложит песни…

– Но ведь придется полностью переделывать государственный план?!

– Ничего, переделаем!

– Но он уже утвержден?!

– Переутвердим!

– Но это же нереально?

– Послушайте, уважаемый! Вы-то чего боитесь? Вы чтоль будете бегать его переделывать? От Вас требуется только дать свое согласие и соответствующие указания, и все!

– Ничего себе все?! А ответственность?!

– Можно подумать, что не приди мы к вам, то у вас не было бы никакой ответственности! Так хоть у вас какой-то шанс появляется усидеть на этом месте, а без нашего проекта сидеть вам здесь не более полгода!

– Ну ладно, меня вы, конечно, можете уговорить, но как вы собираетесь уговорить наши министерства отдать огромную часть бюджетных ассигнований другому дяде? Или вы считаете их бессеребрениками и блаженными?

– Мы их уговорим в пять минут! Они сами будут драться между собой за большую долю вклада под гарантированное в будущем канальное время!

– Но ведь эти ассигнования придется делать за счет свертывания отраслевой науки, а это знаете чем пахнет?

– Знаем! Саботажем!

– Ну и как вы на это смотрите?

– Да никак, за этим будет смотреть КГБ! И вообще, только за то, что мы под шумок нашего проекта разгоним и реорганизуем Отраслевые НИИ, нам потомки памятник поставят!

– А по-моему, нас поставят к стенке!

– К стенке вас со мной точно не поставят, но если вы не дай Бог начнете юлить и вести двойную игру, то вам не поздоровится!

– Вы мне угрожаете?

– Нет, предупреждаю!

– И что вы мне сможете сделать?

– Ну хотя бы для начала прокрутить депутатам снятый сегодня видеоролик! – я включил свой дипломат и на его экране появились кадры шабаша в приемной и как председатель кушает в своем кабинете.

Нас с Мурзилкой камера, естественно, не схватила ни разу.

– Вы ведь убедились в наших способностях, а мы постараемся оправдать ваши надежды! – сказал я и, махнув стакан водки, подвел черту:

– Итак, подведем итоги, вы согласны?

– Да.

– Ну вот и прекрасно! С завтрашнего дня я пришлю своих сотрудников. Сам, наверно, тоже приеду и начнем работать…

– Димик, я, может, чего-то не понимаю, – начала издалека Мурзик, – но вся эта катавасия очень подозрительна!

– О чем ты, маленький?

– Ну, о твоем проекте…

– Проект катавасии?

– Можешь его называть и так, но объясни мне, для чего все это нужно?

– Если серьезно, то это единственный выход довести перестройку до победного конца.

– Я это уже слышала.

– Ну и что тебе не понятно?

– Я, конечно, понимаю, что глобальная компьютерная сеть – это штука хорошая и нужная, но непонятно – при чем здесь перестройка?

– Как это при чем? Наш проект будет главным инструментом перемен в стране!

– Это тоже понятно, но скажи, откуда появятся товары?

– Какие товары?

– Для народа. Ведь чтобы была перестройка, нужны товары.

– Умница ты моя! Все б так осознавали!

– Нет, ты мне скажи!

– Понимаешь, товары появятся потом…

– А они нужны сейчас!

– Ты все правильно говоришь, товары нужны сейчас, и я думаю, правительство закупит их за границей, но это решит проблему не более чем на полгода, просто у нас не хватит денег покупать их все время…

– А сто миллиардов на строительство системы найдется?

– Просто, если мы не создадим эту систему, то не будет ни товаров, не будет перестройки и, вообще, ничего не будет!

– Почему?

– Потому что страна вышла из-под контроля и стала неуправляемой. Неужели ты этого не чувствуешь?

– Конечно, чувствую, но раньше как-то мы ведь жили?

– Ты правильно сказала: «Как-то!». Мы подошли к пределу и перешли его. Обратно пути нет. Если не развязать всем руки и если все без исключения не почувствуют себя свободными в выборе своих поступков, то нам завтра будет хана! Страна развалится и вообще страшно подумать, что может быть… Понимаешь, дорогая, вот сейчас Верховный Совет принимает беспрецедентно правильные законы, но ведь эти законы будут воплощаться в жизнь на местах, а что творится на местах, ты догадываешься? Положение могут изменить только выборы в местные Советы, а они пройдут весной, и к этому времени положение будет еще хуже. А пока выбранные депутаты начнут по-настоящему работать, с отдачей, пройдет еще полгода, а к этому времени вообще будет твориться черт знает что! Но это при условии, что выборы пройдут конструктивно, в чем я очень сомневаюсь! Ну, выберет Москва с Ленинградом умных людей. Ну, в Прибалтике и еще кое-где, а в остальном целом по стране изберут в лучшем случае обыкновенных работяг, у которых уже сейчас идет голова кругом от перемен и неизвестности. А ведь могут к власти прийти крикуны и экстремисты. Ведь народ у нас в области управления государством дремуче некомпетентен! Представляешь, что будет твориться?!

– Представляю.

– И вообще, мне наше время напоминает последние годы правления Бориса Годунова!

– Чем же? Твоим появлением?

– А при чем тут я?

– Ну как же, там тоже был Лжедмитрий…

– Ага, а ты Мария Мнишек!

– Дурак!

Бум! Блям! Бах-бах-бах!

– Кстати, царь Борис был классным мужиком!

– И чего же он хорошего сделал? Младенца Дмитрия зарезал?!

– Я не знаю, кто зарезал Дмитрия, но когда Борис правил при царе Федоре, на Руси были очень даже хорошие времена! Но когда он стал царем, ему просто не повезло: то мор, то глад, а скорее всего было иностранное вмешательство! Так что не дай Бог, чтобы я со своими этими ассоциациями не оказался прав. Сейчас «смутное время» будет сущим кошмаром и неизвестно, чем кончится!

– Димик, мне страшно!

– Мне тоже!

– Что же делать?

– Давай поедем куда-нибудь и развеемся…

По-моему, я достаточно запугал и наудивлял Мурзика и теперь, когда началась нудная повседневная работа по воплощению в жизнь моего глобального проекта, можно было перестать таскать Мурзилку с собой. Вообще; мне одному невозможно было поднять эту махину, и я, не долго думая, вызвал все свои не очень занятые интеллекты, они воплотились в плоть сорока трех солидных, на меня похожих, но в то же время совершенно разных людей и вот на них и должна была лечь основная работа.

Итак, работа закипела!

Я в виде сорока трех разбойников отправился по инстанциям и можно было бы написать целый роман про их похождения, но я думаю, это будет довольно долго и нудно.

Есть смысл только кратко перечислить некоторые важные дела, что они натворили.

В министерстве связи все плакали от счастья, что наконец сбылась их долгожданная мечта детства!

В Госкомитете по народному образованию аж визжали от восторга за реальную компьютеризацию школы!

В промышленных министерствах в предвидении огромных заказов сходу назначили мои составные части на должности замминистров.

В министерстве здравоохранения хоть и ничего и не поняли, но все же смекнули, что почти задарма получат повсеместно хорошие компьютеры, и на том спасибо!

Министерство внешней торговли воспрянуло духом и тут же стало строить планы по глобальной продаже богатств страны оптом и в розницу.

В министерстве путей сообщения обещали ежедневно за меня молиться Богу!

Агропром прекратил дергаться в конвульсиях агонии и обещал не только, наконец, накормить страну, но также заодно и Эфиопию с Канадой!

Академия наук избрала меня почетным членом-корреспондентом!

Госкомитет по изобретениям и рацпредложениям присвоил мне звание лауреата премии Кулибина!

Строительные министерства выбрали меня почетным строителем и подарили мне из своих стратегических запасов государственные дачи в Крыму, Юрмале и под Москвой.

А Минводхоз в честь меня переименовал Асуанскую плотину!

Как я и предполагал, произошел совершенно бескровный переворот и, как в семнадцатом году, он ознаменовался триумфальным шествием!

В течение трех суток были произведены все необходимые согласования, полностью переделан государственный план на следующий год и на будущую пятилетку, и на расширенном заседании Совета Министров принят общесоюзный протокол намерений, с которым мы, наконец, отправились на Политбюро…

…Глава государства в это время находился с официальным визитом в Африкано-австралийском союзе.

Министр иностранных дел заседал в Лиге наций.

Еще один член Политбюро был на ликвидации последствий забастовки горняков в Туркестане, другой на ликвидации последствий землетрясения в Сибири, третий и четвертый были на ликвидации причин стихийных бедствий: цунами на Волге и нашествия саранчи на Чукотке.

Пятый изучал интенсивные технологии сельского хозяйства государств Западной Сахары, а шестой был временно болен.

Так что в Политбюро одобрили наш проект и рекомендовали вынести его на сессию Верховного Совета обеих палат!

После чего мы распространили его среди членов Межреспубликанской группы депутатов и на следующий день они его обнародовали.

На следующий день все Политбюро в полном составе присутствовало на заседании Верховного Совета, где я должен был говорить свою речь.

– Уважаемые депутаты! Уважаемый председатель! – начал я свою историческую речь, – вот уже несколько месяцев как вы не щадя живота своего трудитесь во благо Отечества. Честь и хвала вам! Вы многое уже сделали для страны, но еще больше вам предстоит сделать. Но, положив руку на сердце, признайтесь честно, успеете ли вы? Сподобитесь ли вы? И вообще существует ли выход из создавшегося положения?! – Хватит ли у нас сил, последовательности и терпения?! – здесь я сделал эффектную паузу и продолжал:

– В своей известной книге Михаил Сергеевич ратует за новое мышление, но, судя по тому, как идут в стране дела, его призыв еще не нашел отклик во многих сердцах! Какие мы решаем проблемы? Мыло, сахар, вагоны, колбаса и Карабах! «Бураны» в космос запускаем, а у школьников нет тетрадей! Мне лично стыдно за державу! Мы ведь на пороге XXI века, а мыслим категориями уездного приказа. Уже не стесняясь вслух говорим, что живем в «Стране Дураков и Непуганых Идиотов!» Неправда! Мы не дураки и в подавляющем числе не идиоты! История поставила нас на грань, и вот сейчас мы должны решить, как дальше нам жить! Вы скажете, что это все красивые слова, а вот ты-то что предлагаешь, эдакий болтун?! И кто ты такой есть? Я вам отвечу: Я есть русский человек, и я никому больше не позволю надо мной издеваться! Я не хочу жить по-старому, и я не буду так жить!

А если серьезно, то посмотрите, что получается: при всех успехах Запада у них с каждым годом возникает все больше нерешенных проблем и при всей их гибкости и мобильности они не застрахованы от ошибок в экономике. И нам, только во сне видящим их уровень развития, предлагают постепенно перестроить экономику и в гипотетическом будущем достичь их сегодняшнего уровня. Даже если это и произойдет лет через десять, что весьма проблематично, то к этому времени они уйдут еще дальше, и опять нам придется догонять, а как перегонять мы уже знаем на собственной шкуре! Что же я предлагаю? Давайте реально посмотрим на состояние нашей страны. Огромная супердержава, почти полностью вышла из-под управления.

Почему это произошло? Потому, что мы достигли такого уровня сложности и инвариантности государства, что оно стало даже теоретически неуправляемым теми методами, какими мы располагаем. И надо немедленно перестать самих себя обманывать, что Госплан может что-то реально планировать, а Госснаб нормально всех снабжать, Совмин – руководить, а Агропром – кормить страну! Отчего все это происходит? От нехватки информации и в то же время от ее переизбытка, от ее бессистемности и от ее недостоверности. Ошибки ведь делаются не из-за того, что у кого-то мозга не варит, а от неправильной информации, и только из-за этого!

Как исправить это положение? Необходимо создать единую информационную систему! Что мы имеем на сегодня? Только телефонную связь, работающую в звуковом диапазоне. Что это за связь, вы прекрасно знаете, и толку от нее и, главное, большей пользы, конечно, не дождешься. Что нам даст новая информационная связь? Все! Она нам даст будущее в лице наших детей, которые вырастут весьма скоро не такими невеждами, какими являемся мы, а всесторонне и гармонично развитыми людьми.

На всех хороших учителей не найдешь, да и основы закладываются не в школе, а в семье, а чему учит наша семья – не мне вам говорить! А при наличии информационной системы даже в глухом кишлаке у ребенка будет компьютер, который заменит и игрушку, и няньку, и учителя, и домашнюю библиотеку. Вы спросите, где на всех взять компьютеров? Да в каждой семье есть телевизор и к нему будет достаточно подключить клавиатуру с микропроцессором, реальная стоимость которого равна цене обыкновенного калькулятора, и вот вам персональный компьютер, при помощи которого через информационную сеть можно будет, получить любую информацию!

Что еще даст это нам? Реальное осуществление перестройки! Вот вам будет реальный свободный рынок! Каждое, даже маленькое предприятие сможет мгновенно осуществить любые прямые связи! И конец нашему дефициту! Через информационную сеть можно будет найти не только потерявшиеся вагоны, не только любые запчасти, но и ближайшую лавку, в которой есть сейчас нужная вам булавка, И конец существующей воистину грабительской и разбойничьей торговле! Любой товар можно будет заказать из дома и тут же расплатиться за него через личный счет в банке и проконтролировать доставку вам этого товара, и не дай бог ему где-нибудь задержаться! Ведь тогда каждый работник будет дорожить своим местом ввиду переизбытка трудовых ресурсов! Откуда возьмется этот переизбыток? Да ведь не нужен будет весь на сегодня существующий управленческий аппарат и партийный заодно, ведь одного первого секретаря райкома будет достаточно чтобы проинструктировать сразу весь район и, наконец, наступит истинный демократический централизм!

А технический прогресс?! Тогда будет достаточно изобретателю снести свое предложение в единый банк данных и о нем будет знать вся страна! И больше не надо будет ему искать – кто захочет внедрить это изобретение, теперь его сами найдут и где надо внедрят!

А в области финансов?! Да за нашу достоверную информацию из Первых рук фирмачи будут платить любые деньги в так нами любимых долларах и драхмах!

И леса мы перестанем переводить на макулатуру, потому что дешевле будет любую книгу получить и прочитать посредством компьютера.

А проблема творчества и досуга?!

А повышение своей квалификации и даже видеосвязи, наконец, с любой точкой Союза?

О чем я вам сейчас рассказал, все это давно известно как у нас, так и на Западе. Они в принципе уже сейчас имеют похожую систему связи. Но она у них основана на их качественной телефонной сети, пропускная способность которой ими уже почти исчерпана, а заменить ее на новую оптоволоконную им не позволяет огромный объем капиталовложений, непосильный даже их могущественным транснациональным телефонным компаниям. Они, конечно, постепенно производят замену, но это произойдет не сразу и не скоро.

Нам же нечего терять, кроме своих цепей! У нас есть шанс сразу вложить в это стоящее дело необходимый капитал и сразу же получить феноменальный результат! И практически в одно мгновение мы превратимся из отсталой страны в истинно великую супердержаву!

Теперь о реализации этого проекта.

Понадобится более ста миллиардов рублей. Где их взять? Если по-хозяйски произвести переоценку приоритетов, то необходимую сумму можно изыскать. К тому же можно использовать денежные накопления населения под оплату будущих услуг. И иностранный капитал, я думаю, с удовольствием вложит средства в реализацию этого воистину проекта века.

Сможем ли мы освоить эти гигантские объемы работ? Если захотим, то сможем. Минводхоз, Миндорстрой, Госагропром, все электронные и оборонные министерства. Да если всем миром навалиться на это дело, то ничего невыполнимого нет. И армия нам поможет, и шабашников в артели организуем! И для регионов с избыточными трудовыми ресурсами найдем дело.

Теперь о разработке электронной аппаратуры и о ее надежности.

Ну, товарищи?! Мы же не только можем создавать дефицит школьных тетрадей, но и «Бураны» в космос запускаем! В крайнем случае, заграница нам поможет.

Так что, уважаемые депутаты, решайте и помните, что от вашего решения будет зависеть не только судьба нашей страны, но и судьбы всего мира!

Спасибо за внимание!

Утром за завтраком я спросил Мурзика:

– Ну и как тебе моя речь?

– Грандиозно!

– А что тебе больше всего понравилось?

– Как ты стучал в грудь кулаком и орал как идиот «Я русский!».

– Ты полагаешь мне следовало орать «Я эфиоп, твою мать!».

– Я немного сомневаюсь, что ты эфиоп, но «твою мать!» слышалось совершенно явственно в подтексте.

– Ну ладно, а что тебе не понравилось?

– Реакция зала.

– Они же мне устроили овации?! Или ты не рада, что наш проект прошел?

– Прошел-то он прошел, но как мне показалось, не всем он пришелся по нутру!

– Ты имеешь в виду этого идиота, который предложил семь раз отмерить?

– Ну хотя бы его.

– Так он это в отместку, что с ним не посоветовались в Политбюро!

– Может быть.

– Не хрена шляться незнамо где и вообще мне непонятно как, с такой рожей он умудрился пролезть в ряд наших уважаемых руководителей партии!

– А туда попадают не по роже…

– Бить-то будут не по паспорту, а по роже!

– А при чем тут паспорт?

– Я не знаю при чем тут паспорт, но знаю совершенно наверняка, что на таком высоком посту таким дуракам нечего делать! Именно из-за них страну растащили!

– Раз он туда пролез, значит он не совсем дурак!

– Ну не дурак, так самодур!

– Не вижу особой разницы.

– О, разница огромная! Что такое дурак? Это человек, ошибающийся в очевидном. Это свойство мышления в любом случае подлежит осуждению, так как даже если дурак самый милейший, добрый и отзывчивый человек, все равно своими необдуманными поступками он может нанести вред другим людям, даже искренне этого не желая, из чего следует, что увидел дурака – отойди!

Мурзилка отодвинула от меня подальше свой стул и выставила по направлению меня ножку.

Я ей показал язык и продолжал:

– Теперь поговорим о том, чем отличается простой дурак от самодура. Когда ты говоришь дураку: «Что же ты наделал, дурак?!», и если дурак обыкновенный, то ему от этих слов в лучшем случае становится стыдно! А самодур ни при каких обстоятельствах не признает свои ошибки, да еще и тебе скажет: «Ты не прав!».

По моему разумению таких безответственных товарищей надо изолировать от нормального общества в компанию таких же дураков!

– Вот отчего мы и находимся до сих пор в изоляции!

Я с интересом посмотрел на Мурзика:

– А ты опасный человек! То-то я смотрю, когда я рядом с тобой, то обязательно происходят невероятные приключения: то бандиты нападут среди бела дня, то в мирном ресторане мятеж вспыхнет, то родители от тебя сбегут…

– Слушай, а правда, что это за командировка такая? Кому, интересно, понадобились мои милые безобидные родители за бугром?

– Да, по-моему, они просто от тебя сбежали!

Бум! Блям! Бац! И-и-и-и-и!

– Ну ладно, что этот придурок будет против, с самого начала никто и не сомневался. Он же против всего, что не по еному, и даже когда его начальник говорит одно, он тут же, не стесняясь, говорит обратное. Но кого ты имеешь в виду еще?

– А выступление профсоюзного лидера?

– А что он такого сказал? Он вроде бы «за» говорил.

– «За» то «за», но нотки в его речи были обструкционистские! Неужели ты этого не заметил?

– Ты знаешь, нет. Ты точно подметила это?

– Уж куда точнее!

– Ну что ж, в этом нет ничего удивительного! Я с самого начала и не рассчитывал на поддержку профсоюзов.

– Почему?

– А на кой хрен им все это надо? Если б они заботились о благе народа, что они по статусу должны делать, а они пекутся о своем благополучии! И им наша система как кость в горле!

– Непонятно, почему? Ведь у них тоже скоро будут компьютеры!

– А на хрена они им? Путевки по блату распределять? Так они с этим и без них справляются. А опасность они для них представляют огромную. Теперь любой работяга может проконтролировать распределение жилой площади, льгот и привилегий, а профсоюзу, как ты думаешь, это надо?

– Вряд ли.

– Ну вот видишь, ничего удивительного, что они против прогресса! Народные избранники, мать их ети!

– А еще этот писатель выступал, все что-то про Бога говорил?!

– Этот черносотенец? Да этим все равно, против чего выступать! Я вообще не понимаю, как таких носит Русская земля!

– Так он как раз в защиту русских выступает!

– Это только так кажется. На самом деле уже давно всем известно, что черная сотня состоит на содержании у сионистов!

– Ты говоришь, как настоящий активист общества «Память»! Они тоже во всем видят происки сионизма.

– Ну, что кругом происки сионизма, это тоже всем известно, но нельзя же любую здравую мысль утрировать!

– Так я что-то не пойму: есть происки или же это придумали антисемиты?

– Понимаешь, дело ведь не в том, есть зло или его нет. Конечно же оно есть! Это же диалектика! Борьба противоположностей! А дело в том, что кто-то, прикрываясь популярными в народе лозунгами, проповедует оголтелую нетерпимость с целью личной корысти!

– Интересно, какая личная корысть тут есть?

– А как же! Если своим подстрекательством они сумеют довести до озверения толпу, то ее очень легко направить в любую сторону именно по личной выгоде или в пику групповым интересам!

– Ты говоришь страшные вещи!

– А что я сказал нового? Это было сказано уже столько раз, что даже не хочется приводить примеры.

– А все же?

– Фергана. Карабах. Абсны. Может, хватит?

– Ты забыл Сумгаит.

– Такое вряд ли забудется.

– Но совершенно непонятно – зачем русским национальная нетерпимость?

– Правильно, она им совершенно ни к чему.

– Но все же, когда маленький народ чем-то недоволен, то у него естественно может возникнуть ощущение, что его обижают, но тогда непонятно, как могут русские выступать с националистический позиций?

– Так ведь русские и не выступают!

– А кто же тогда выступает в защиту великороссов?

– Да всякая шваль!

– Что-то не очень понятно…

– Понимаешь, истинно русский человек совершенно лишен комплекса превосходства над другими народами, вследствие своих исконно русских черт характера: великодушия, широты души, доброты, сострадательности и незлобивости. Все эти качества присущи ему не от того, что он с ними родился, а от того, что сильному и незакомплексованному человеку совершенно ни к чему быть обиженным на весь мир, так как он находится по отношению к нему в полной гармонии. Но среди любого народа обязательно найдется какая-то часть людей, обделенных при рождении. Кстати, убогие люди бывают или очень добрыми, или очень злыми, и вот последние и начинают подводить теоретическую платформу под свои мироощущения. Ведь они никогда не признаются себе, что они плохие, но всё чувствуют свою убогость и, как-то оправдывая ее, они начинают искать виновников своих житейских неудач и находят их среди крайних. Вообще-то это глубоко несчастные люди, и если бы мы жили нормально и в достатке, то злопыхательства было бы намного меньше.

– Но ведь с каждым днем становится все хуже и хуже?

– Да. И дальше будет все больше всяческих выступлений и конфликтов.

– Что же делать?

– Что… Что… Перестраиваться!

– Дурак!

– Сама такая!

Бамс! Блямс! Ду-ду-ду! Получай кирыгуду!

– А еще этот старый мерин выступал!

– Ветеран что ли?

– Вроде бы.

– Да у него старческий маразм. За Родину, за Сталина! Вперед идут народы!

– А швея-хлопкороб?

– А у этих куриных мозгов до сих пор твердая вера в доброго царя! Как там у Высоцкого: «На нашей пятой швейной фабричке… Я, Вонь, такую же хочу!» И все боятся, как бы не было чего! А в это время на них верхом ездят, а они еще и похваливают: «Мы честно работали!» А кому нужна такая работа, когда на твоем горбу кто-то наживается?!

– Злой ты какой-то…

– Зато справедливый!

– Справедливый? А кто ночью с меня одеяло на себя стаскивал?!

– Не было такого!

Трах! Бах! Дзынь! А-а-а-а-а-а!

– И если учесть, что наш Верховный Совет отражает истинную ситуацию в стране, то недовольных твоим проектом будет не так уж мало!

– Но у меня есть еще один неиспользованный козырь, которым я покрою все их доводы.

– Интересно, какой?

– Сегодня узнаешь.

– Это ты про пресс-конференцию с иностранными журналистами?

– Там будут не только журналисты но и представители инофирм.

– Заграница нам поможет?!.

На следующее утро после пресс-конференции я получил заказное письмо с уведомлением.

Внутри него оказалось приглашение на деловую встречу в Центре Международной Торговли.

В списке приглашенных значились представители «Дженерал Электрик», «Мицубиси», «Филипса», «Сони», «Самсунга» и еще многих крупнейших компаний.

Встречу организовывал Международный валютный фонд.

Я молча показал Мурзику приглашение и начал насвистывать «Августина».

– Не свисти, денег не будет!

– Теперь они точно будут!

– Ты, что решил Россию продавать иностранцам?!

– Наоборот. Участие в нашей экономике поставит их в зависимость от нашего благополучия!

– Твоими устами…

– …виски пить!

– Рожа!

– Ты тоже!

Бум! Трах! Дзинь! Ы-ы-ы-ы-ы!..

…В розовом зале был приятный полумрак, но это не помешало мне разглядеть присутствующих.

Здесь находились не просто представители, а вице-президенты компаний.

Президенты не приехали лишь по причине нежелания будоражить и подогревать интерес к происходящему.

Драка предстояла великая.

Я усадил Мурзика, а сам, пройдя в центр зала, сходу взял быка за бока, решив сыграть злую шутку с самодовольным империалистическим капиталом.

– Леди энд джентльментс! – начал я на чистом английском языке, – Мы рады приветствовать вас в наших пенатах и надеемся, что наш диалог будет конструктивным и лишенным всяческих иллюзий!

Капиталисты были ошарашены такой наглостью, но не подали вида и продолжали любезно улыбаться.

– Если кто-то из вас приехал сюда с призрачной надеждой поживиться за счет нашего лакомого пирога, то пусть оставит свои надежды, – продолжил я стальным голосом. – Мы с твердой уверенностью заявляем, что в состоянии сами реализовать наш проект и не нуждаемся в чьей-то снисходительности! Мы не возражаем с вами сотрудничать, но только на условиях, приемлемых нам. Кто это поймет сразу, для того мы будем надежными и корректными партнерами. Можете задавать мне вопросы.

Большой бизнес давно не видел такого беспредельного нахальства и, отметая нормы приличия, решил проучить меня за неуемную гордыню.

– Вы хотите сказать, что ваш рубль стал конвертируемым? – спросил вице-президент «Сименса» и тихонько хихикнул.

– Через год вы посчитаете за счастье, чтобы с вами расплатились нашими рублями, – ответил я и вручил ему золотой червонец.

– Свежо предание… – по-русски сказал представитель валютного фонда.

– Ничего, придется вам, хоть и с трудом, но поверить! – отрезал я.

– Компьютеры вы сами собираетесь выпускать? – поинтересовался представитель ИБМ, видимо намекая на «Микрошу».

– Центральные процессоры в системе передачи информации будут нашего производства, а для пользователей мы не возражаем против импортных.

– Если не будет возражать КОКОМ, – сказал «Филипс».

Видя, что дальнейшая полемика на уровне амбиций ни к чему не приведет, я начал избиение младенцев.

– Я слышал, наши друзья-японцы разработали компьютер в виде папки для бумаг? – обратился я к уважаемому собранию и, взяв у Мурзика папку, раскрыл. – Это наша последняя разработка, – сказал я и включил ее.

На плоском экране появилось цветное изображение необычайной четкости.

– Да, господа, вы не ошибаетесь, это телевидение СВЧ, – пояснил я и чтобы они убедились в этом воочию, мой ассистент, второй интеллект под маской белокурого жлоба, раздал всем присутствующим такие же папки.

Те тут же раскрыли их и удостоверились.

– У вас в руках мощный мозаично-объемный компьютер, обладающий искусственным интеллектом. Он имеет речевой ввод на десяти языках с речевым и графическим отображением информации.

Мои оппоненты сразу же забубнили команды, и на экранах в левом углу появились изображения красивых девушек соответствующей языку национальности.

На остальном поле высветилась инструкция по эксплуатации и, согласно ее текста, все вынули из боковины нижней части папки микронаушники и вставили их себе в ушные раковины. Я же продолжал вещать:

– По желанию на второй половине папки может проявиться клавиатура с необходимыми символами или же другие органы управления, вроде музыкальной клавиатуры или же различный сервис…

Некоторые из представителей фирм начали играть на появившихся символах, набирая соответственные команды.

– В нижнем углу в квадратную выемку вставляется унифицированный элемент памяти большой емкости, который по желанию может служить так же видеокассетой, а внутренняя память равна 800 ГБт…

Белобрысый жлоб раздал всем по пачке кассет, которые тут же стали испытываться.

– Через встроенный передатчик возможно осуществлять спутниковую связь непосредственно через данный компьютер без дополнительных устройств…

– Себестоимость этого компьютера составляет четырнадцать рублей…

– Сикоко – сикоко?! – заверещал по-русски японец и мысленно сделал себе харакири.

– Четырнадцать рублей за все устройство! – продолжал куражиться я, – но в дальнейшем себестоимость мы будем снижать. Кстати, господа! Мы дарим вам эти образцы в знак дружбы и в ознаменование дальнейшего сотрудничества! А сейчас прошу меня извинить. Мне придется покинуть вас. Но мой сотрудник продолжит начатое мной дело, – сказал я и, кивнув на свой второй интеллект, подхватил Мурзилку под руку и скромно удалился.

В этот вечер я решил оставить Мурзилку одну и уехал якобы по делам.

Сделал я это специально, чтобы она могла в одиночестве немного прийти в себя от круговерти событий, и не без задней мысли дать ей отдохнуть от меня…

Поздно вечером я ей позвонил якобы из Нижнего Тагила:

– Привет!

– Привет.

– Завтра одень самый приличный и строгий костюм.

– Зачем?

– Затем! Ты неисправима! Давно пора привыкнуть, что я готовлю только конструктивные предложения. Или ты полагаешь, раз строгий костюм, предстоит разгружать вагоны с углем?

– Лучше с персиками.

– Тогда одень строгий костюм с большими карманами!

– Так куда мы завтра едем?

– В Кремль, – сказал я и положил трубку.

Мурзилка не подвела.

Я всегда говорил, что при правильном подходе любой дикий зверь поддается дрессировке. Она даже для пущей строгости одела очки, чего прежде никогда не делала, и стала на мой извращенный вкус еще красивее!

По ее поджатым губам я понял, что она до сих пор не верит моим словам, но когда наш огромный бронированный «Мерседес» на самом деле въехал в Боровицкие ворота, Мурзик оробела и, по-моему, мысленно, символически наложила в штаны.

– Не боись! – подмигнул ей я.

– Вот еще! – осипшим от страха голосом прохрипела она. – Что, я Кремля что ли не видела? А к кому мы едем?

– К самому! Главе!

(К кому именно, к главе правительства или главе государства, Вы – могли наблюдать по телевизору.)

– Мама!

– Не дрейфь, он мужик хороший. Только замученный. Гадами!

Мурзик не успела спросить, какие именно гады замучили нашего Главу, а мы уже приехали. У подъезда встречал нас его помощник:

– Он вас ждет!

Я пропустил вперед Мурзилку и время от времени стимулировал ее поступательное движение элегантными тычками указательного и безымянного пальцев поочередно, хотя со стороны это гляделось как учтивое внимание с моей стороны, вроде как бы я ее поддерживал в области поясницы, что возымело свое действие, и ее спина вскоре перестала быть деревянной от напряжения и стала опять мягкой и кабанеющий!

– Здравствуйте, Дмитрий Михайлович! – сказал и приветливо улыбнулся Сам, протянув мне руку. – А ваши сотрудники так же элегантны и совершенны, как ваша система! (Это он уже в сторону Мурзилки.).

– Здравствуйте! – я крепко пожал ему руку и полуобернулся в сторону начинавшего от волнения алеть (кабанеть!) лица Мурзика.

– Познакомьтесь, мой референт – Анжела Борисовна!

Мурзела Кабанисовна тут же стала красная, как былинный рак, но ладошку все же протянула и довольно мило улыбнулась.

– Все будет нормально, – подбодрил неизвестно кого, то ли Мурзика, то ли самого себя, Глава, и опять обратился ко мне.

– Вы готовы?

– Всегда готов! – отсалютовал я и улыбнулся.

– Тогда с Богом! – и мы все прошли в зал приемов, прямо навстречу личному представителю Президента и вспышкам фоторепортеров…

Когда последних разогнали и начался конструктивный диалог, моя Мурзяка, наконец, начала понимать, отчего мы здесь оказались и какого черта с нами еще тут разговаривают.

– Господин Иванов, насколько реальна возможность экспортировать вашу систему? – задал почему-то мне, а не Главе этот провокационный вопрос представитель Президента.

– Насколько реален будет на нее спрос! – отчеканил я, улыбаясь а ля Джимми Картер и переглянулся с Самим.

– О! Спрос на нее неограничен, – поведал нам представитель, как будто мы об этом и не догадывались. – Кстати, сегодня КОКОМ снял все ограничения на торговлю с вашей страной и, как мне кажется, а мое мнение совпадает с мнением Президента, наступает долгожданная эра великой дружбы и торговли между нашими странами, а так же между странами наших союзников! Эта встреча несомненно войдет в историю, как отправная точка необратимого процесса консолидации и интеграции всего мирового содружества.

…И в таком же духе, на протяжении часа, видимо, пока мы у них учились работать, они тоже не теряли времени даром, и научились у нас говорить!

– Ну что, Димик, добился своего? – задал я себе вопрос.

– Да. С перестройкой мы успешно покончили!

– А с Мурзиком?

– А что с Мурзиком? С ним все в порядке.

– Конечно, заварил такую кашу, тут не только Мурзик потеряет голову…

– А что, очень даже красиво получилось и, главное, конструктивно!

– А тебе не кажется, что ты допустил роковую ошибку?

– Это какую же?

– Ты допустил вмешательство в естественный ход Истории.

– Так перестройка все равно победит! А я придал ей ускорение!

– Ни-зя!

– Зя!

– Не уговаривай себя, ты же прекрасно знаешь, что ни-зя!

– Так значит все мои старания коту под хвост?

– Ну почему же, очень даже интересно получилось…

– А толку что? Теперь придется все начинать сначала.

– Зато ты стал мудрей и знаешь, что от нее можно ожидать.

– Ничего-то я не знаю. Знаю, что можно ее разбудить, но как?

– Сама установка на идеальные условия заранее была неверная.

– Конечно! Любая женщина, мало-мальски тебе симпатизирующая, в данной ситуации смирится и со временем привыкнет!

– Значит надо сделать все наоборот, ты должен оставаться самим собой, а обстоятельства должны быть такими, чтобы полностью высветить ее внутренний мир и не дай Бог при этом, чтобы ты был хоть на чуточку лучше, чем ты есть в земной жизни!

– Да, задачка. Что бы такого придумать?

– Первоначальная установка должна быть такой, – вы все время должны быть вместе. Лотом, – обстоятельства должны быть как можно более разнопричинные и даже экстремальные!

– Это что же, устроить катаклизмы с гражданской войной?

– Не пойдет! Опять вмешательство в историю.

– Тогда рванем в космос.

– Тоже нельзя! Там ты будешь единственным близким человеком.

– Это почему же? Людей там достаточно!

– Ну ладно, космос оставим про запас. Но лучше все-таки обстановка поестественнее!

– Тогда что же? Нырнуть в прошлое?

– Выходит так.

– С изменением истории?

– Зачем же. Так как это уже прошлое и оно достоверно известно, то можно смоделировать его в параллельном мире.

– Как это сделать естественней?

– Помнишь фильм «Кин-дза-дза»? Там герои случайно переместились в пространстве, вот и здесь можно подкинуть миниатюрную машину времени, чтобы ей вы не могли управлять осмысленно!

– Ага, кто-нибудь из нас включит ее и затеряется один неизвестно в каком году.

– Можно сделать так, чтобы машина срабатывала только в руках Мурзилки, но если включаешь ее ты?

– А что, логично. А если нас разлучат?

– Для этого за вами будет следить второй интеллект, и в случае чего он поможет вам соединиться, сделав это как можно естественнее.

– А если нас там убьют?

– Что вполне возможно.

– Ну пока вы не выполните свою задачу, второй интеллект не позволит этого сделать, а для чистоты эксперимента ты будешь знать, что если вас убьют, то значит на все вопросы уже получены ответы, так что ты будешь не беспечным путешественником во времени, и во всяком случае будешь дрожать за свою шкуру, ведь хоть ты и бессмертный, но все же тебе могут там сделать даже очень больно!

– Да, перспективка!

– А ты там не зевай! И знай, что за все твои ошибки будет страдать Мурзик.

– Только не это!

– Ты можешь все бросить и оставить Мурзика в покое.

– Но я ее люблю!

– Тогда решайся.

– Нет, только при условии, что с Мурзиком ничего страшного не случится.

– Но тогда это будет сплошная профанация!

– Тогда давай с условием, что бы в случае чего все прекратилось!

– Пожалуйста, но тогда ты ничего не узнаешь.

– Пусть! Но с ней ничего не должно произойти страшного.

– Ладно, но для чистоты эксперимента ты должен знать, что вам все же может быть там очень плохо! Второй интеллект будет на страже, но он будет балансировать на пределе.

– Да, перспективка!

– Зато ты сможешь узнать все досконально, и Мурзилка тебя сможет оценить именно таким, каким ты являешься в этой жизни, чего ты так страстно желаешь.

Ноябрь 1989 г.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СОЦРЕАЛИЗМ С «ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ЛИЦОМ».

В двадцать минут двенадцатого Мурзилка направилась к месту свидания.

Не доходя метров двести до меня, она заметила на асфальте тускло блестящий кулон с цепочкой и, конечно же, подняла его.

Кулон был овальной формы и напоминал те стандартные медальоны, так широко распространенные в первой половине века, вовнутрь которых помещали фотографии любимых матерей и просто любимых, По бокам его были маленькие пупырышки, вроде как на электронных часах, а в центре – выемка как будто для индикатора, только посреди ее находился не очень выпуклый крест. Цепочка была обыкновенная, и все изделие было выполнено из металла, напоминающего бронзу.

К тому же он был элегантен, и Мурзилка его не выкинула. Когда она взяла его двумя пальцами за пупырышки, в центре креста засветился зеленый огонек, похожий на светодиод. Но стоило Мурзилке на мгновение отнять один из пальцев, огонек сменялся на красный. Заинтересовавшись, она еще раз отдернула палец, и опять зажегся зеленый огонек, а когда она убрала пальцы с пупырышек, огонек погас. Ничего не поняв, Мурзик положила кулон в карман…

Я стоял под часами у выхода из метро в том виде, в котором меня меньше всего хотела видеть Мурзилка, то есть одетый согласно того анекдота «в хреновую» одежку. Мурзик сразу оценила мой вид:

– Ты издеваешься надо мной?

– Что ты, дорогая! Я хотел сделать тебе приятное.

– Где ты откопал эти брезентовые штаны?

– Я их лично варил.

– В белилах?

– Нет, в отбеливателе.

– А в этой куртке твой дедушка наверняка выполнил не одну пятилетку, ремонтируя танковые дизеля?

– Нет, в этой куртке я иногда ходил в походы.

– Понятно. Давай быстренько о наших делах, пока тебя не забрали.

– Пусть попробуют! Я начну кричать, что ты моя скупая жена и всю мою зарплату спускаешь на бегах.

– Неужели я похожа на твою жену?

– Конечно же нет. Моя жена должна быть толстая и во всяком случае добрая.

– Конечно же, куда мне! Я ведь злобная окабаневшая Мурзилка!

– Во всяком случае ты не очень толстая.

– Да, я похудела! Мне все это говорят!

– Врут! У тебя второй подбородок скоро родит третий.

– Что ты врешь? Где же ты видишь у меня второй подбородок?

– Я его себе мысленно представил. Ладно, не сердись, я пошутил. Что-то ты какая-то взъерошенная? Спешишь, что ли? Слушай, может ты нашла кошелек и тебе невтерпеж посмотреть – сколько там денег?

Мурзилка сунула руку в карман жакета и заговорщически сказала:

– А я, правда, сейчас кое-что нашла. А что – не скажу. Угадай!

– Кошелек?

– Не-а!

– Ну, я не знаю…

– Вот! – она протянула мне руку и раскрыла ладонь.

– Кулон, – разочаровано сказал я, – и ржавый какой-то.

– Ничего ты не понимаешь в старинных вещах! А у него есть секрет.

– Мурзилка взялась за пупырышки и показала мне зеленый огонек. Потом зажегся красный, а потом опять зеленый.

– Слушай, а может это бомба?

– Такая маленькая?

– Пальцы оторвать будет достаточно.

– Да нет, – нерешительно промолвила Мурзилка, – я уже нажимала на кнопки, и ничего не произошло.

– Тогда это шпионский передатчик, – сказал я.

– А мы его сдадим, и нам дадут по ордену, – размечталась Мурзилка.

– Правда тебе он ни к чему, и нашла его я.

– Ну и Бог с ним, с этим орденом, – рассудил я, – покажи лучше еще раз, как он работает.

Мурзик зажгла зеленый огонек, и я осторожно до него дотронулся пальцем… Грянул гром, на мгновенье наступила кромешная тьма, и… ничего больше не произошло. Мы продолжали стоять на тротуаре у выхода со станции метро «Аэропорт». Все так же светило сентябрьское солнце, и так же мой Мурзик оставался самым кабанеющим!

– Бомба, – сказал я, глядя в испуганные глаза Мурзилки, – что я тебе говорил? А ты – орден…

– Мама! – ответила мне она. – Что это было?

– Глас Божий.

Я оглянулся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Все так же спешили прохожие, бежали по Ленинградскому шоссе «Жигули» с «Волгами», а на часах, висевших над нами, было без двадцати двенадцать.

«Надо купить газету, – подумал я, – там должен быть указан нынешний год. А то слишком близко мы попали в прошлое, и Мурзилка, ничего не заметив, сейчас от меня уйдет, и мы можем потеряться. Ведь здесь у нас никого нет, даже по телефону некуда позвонить».

– Мурзик, я тут тебе кое-что принес.

– Вкусненькое!

– Ага!

– Давай!

– Надо во что-то завернуть. Погоди, я куплю газету!

К счастью, киоск «Союзпечати» работал. Я сунул в оконце пятак и взял «Правду». На первой странице прочитал число – 2 сентября 1979 г.

– Мамаша, – обратился я к киоскерше, – что это вы старыми газетами торгуете?

– Ты чего, парень, – обиделась она, – протри глаза! Только утром получили.

Я ничего не ответил, так как, весь этот диалог предназначался Мурзику, стоявшему рядом, а лишь от досады крякнул, увидев на стекле киоска большой календарь на 1979 год, на котором была фотография мухинской колхозницы, борющейся за сноп сена с пролетариатом и показал на него Мурзику:

– Смотри.

После чего сунул ей под нос газету, ткнув пальцем в число. Мурзик плохо соображала, и я, оттащив ее от киоска, шепотом сказал:

– Это хуже бомбы. Это машина времени!

Мурзик ошарашено глядела то на меня, то на киоск, то на газету и никак не верила случившемуся.

– Ну и влипли мы с тобой!

– Так не бывает, – наконец промолвила Мурзик.

– Я сам знаю.

– Я не верю.

– И я не верю! Но давай проверим, может это букинистический киоск? Пошли в метро! Там продают проездные билеты.

Когда мы были в вестибюле, Мурзик уперлась:

– Здесь нет разменной кассы, она на другом выходе.

Я посмотрел вперед – касса была на месте, и окошко ее было открыто. Мы, как заправские шпионы, ленивой походкой подкрались к нему и заглянули вовнутрь: рядом со столбиками монет стопкой лежали единые проездные и на них синей краской было отпечатано: 1979.

– Ку-ку! – сказал я. – Пойдем, Мурзик, сдаваться!

Уже на улице она меня спросила:

– Куда сдаваться?

– В психушку.

– Это почему же?

– А потому, что если у нас у обоих одновременно крыша не поехала, то нас туда все равно запрячут как чуждый элемент, несущий идеологическую угрозу здоровому развитому социалистическому обществу.

– Это какую такую угрозу?

– Пойдем, Мурзик, в скверик на лавочку, и я тебе все объясню, – сказал я и повел ее через дорогу на лавочку. – Если мы на самом деле в 1979 году, – я раскрыл газету, – то мы узнаем, чем сейчас дышит страна!

Передовица гласила: «Визит Генерального секретаря КПСС тов. Суслова А. М. в Румынию».

– Мать твою! – воскликнул я, теперь уже на самом деле искренне. – Какой еще Суслов? Брежнев Генсек!

– Тут написано Суслов, – подтвердила Мурзилка.

– Ну мы тогда точно влипли! – зловеще прошептал я и уточнил: – Мы не просто попали в прошлое, а очутились в параллельном прошлом.

– Это как это?

– Ну, понимаешь, наверно существуют параллельные миры, которые отличаются от нашего каким-то моментом истории, а раз они существуют, то значит и существует их прошлое, отличное от нашего. Поняла?

– Не-а! – ответила Мурзилка. – Что это еще за момент истории?

– Ну какое-то событие, которое могло иметь несколько исходов. Ну вот, например, как здесь – Брежнев заболел старческой простудой, у нас его вылечили, а у них он помер. Понятно!

– Не понятно! У нас, у них!

– Ну, до того как он заболел, они и мы были одно целое, а когда он изволил у них умереть, а у наших дураков его отходили, тут наши миры разделились.

– Как это разделились?

– А черт его знает!

– Тогда почему они разделились?

– Слушай, откуда я знаю. Вот тебе газета, где сказано, что вместо Брежнева правит Суслов, а остальное я не знаю! Может здесь уже фашизм, а может маоизм!

– Я хочу домой! – констатировала свои мироощущения, возникшие от общения с этим незнакомым миром, Мурзик.

– А об этом забудь. Тебе сейчас по штату должно быть десять лет. Представляешь, ты звонишь в свою дверь, тебе открывает твоя десятилетняя копия и противным писклявым голосом спрашивает: «Вам кого, тетенька?».

Мурзик злобно засопела.

– Ты говоришь, что пришла к маме. Похожая на тебя пигалица бежит на кухню и кричит: «Мама, мама, к тебе пришла какая-то тетя!» Появляется твоя молодая мать, и ты ей кричишь: «Мамочка!», а она тебе говорит: «Какая я вам мамочка?», тут выходит твой папа, влюбляется в тебя, и тут же бросает твою мать, а потом появляюсь я и женюсь на твоей матери, чем убиваю сразу двух зайцев.

– Это каких же?

– Твоя мать ведь красивая?

– Да…

– И сейчас ей где-то как и мне – около тридцати?

– Да…

– Ну вот видишь, все прекрасно, а соблазнить брошенную женщину пару раз плюнуть.

– А с чего ты взял, что мой отец бросит маму?

– Ха! Скажи, ты папу любишь?

– Да…

– А он тебя?

– Ну?

– А вот представь, что перед ним появляется молодая, красивая, похожая на его жену в молодости, и на его дочь в старости, и бросается ему на шею с криком «Папочка!» Если бы ты мне кинулась на шею с криком «Папочка!», я бы тоже что-нибудь бросил.

Мурзилка мне ничего не ответила и еще больше засопела.

– Это первый заяц, – продолжил я, – жирный такой и очень хороший. Потом, я думаю, твоя мамочка намного умней своей дочери и мне с ней будет намного лучше и, главное, спокойней, чем с тобой. А второй заяц – так это ты в молодости! Я буду тебя воспитывать в послушании и постараюсь, чтобы ты во мне души не чаяла. А когда ты подрастешь, ты вспомнишь, что я тебе не папа и отобьешь меня у мамы, – нес я этот словесный понос от того, что на самом деле растерялся, так как не был готов к такому повороту событий.

Ведь по условиям этой игры я был лишен каких-либо каналов информации и совершенно теперь не мог предвидеть что нас ждет, так как совершенно не представлял, что в данный момент творится в этом мире. Ведь мы могли попасться уже у киоска, произойди в этом мире обмен денег. Так что мы на самом деле влипли!

– Замолчи! – через силу прошептала Мурзилка. И тут я заметил, что она горько плачет.

– Маленькая! Ну, не надо! – спохватился я и, нежно ее обняв, начал гладить по голове. – Все не так и плохо! Все нормально. Папа и мама твои живы и здоровы, я с тобой, и все будет хорошо.

Мурзилка уткнулась мне в плечо, но плакать не перестала:

– Я домой хочу, – прошептала она. – А вдруг мы не вернемся назад?

– Обязательно вернемся. Я это твердо обещаю, – на этот раз я сказал на самом деле правду, так как знал, что когда-нибудь мы точно вернемся домой!

– А вдруг не вернемся?

– Вернемся. На хрена мы здесь нужны, а раз не нужны, значит вернемся.

– Если я вечером не вернусь домой, мои родители с ума сойдут.

– Обязательно вернешься. Я читал про машины времени, что они возвращают назад именно в тот момент, откуда они срабатывают.

– Правда?

– Конечно! Судя по тому, какая она у нас миниатюрная, нам попалась совершенная машина.

– Ура! – Мурзик обхватил меня за шею и жарко поцеловал.

– Совсем стыд потеряли, – услышали мы противный старушечий голос. – И куда только смотрит милиция!

Перед нами стояла склочного вида бабка и грозила нам палкой.

– Иди, бабка, отсюда, пока цела, – сказал я и сделал ей козу.

Бабка вприпрыжку побежала от нас и мы, посмеявшись над ней, стали думать как нам жить дальше.

– Димик, ты нажал на зеленый огонек, а если нажать на красный, то может мы вернемся назад? – спросила Мурзилка и протянула мне кулон.

– Молодец! – ответил я и выпятил указательный палец. – Давай зажигай его.

Мурзик проделала известные манипуляции с кнопками, и когда появился красный огонек, я решительно ткнул в него пальцем.

Гром не грянул. И ничего не потемнело. Мы повертели по сторонам головами и, не найдя никаких перемен, дружно посмотрели на кулон. Он был на месте, но у наших ног неизвестно откуда возникли два чемодана.

– Чемоданы, – сказал Мурзик. – Бабка наверное забыла!

– Вряд ли, – засомневался я. – Она была с клюкой, и два чемодана никак не могла нести, тем более они вон какие здоровые!

– Давай посмотрим, что там внутри?

– А вдруг там бомба?

– У тебя кругом одни бомбы.

– Ты самая мощная. Секс-бомба.

– Гнус!

– Сама гнусиха, – не сдавался я и, взяв стоящий около нее чемодан, положил его себе на колени и открыл.

Внутри лежали аккуратно сложенные женские вещи, а сверху был целлофановый пакет с какими-то документами. Я достал из него лежавший первым чей-то паспорт и раскрыл.

– Мурзик, смотри, это же твой паспорт! – удивился я, прочтя первую страницу. На второй странице была Мурзилкина фотография.

– 26 июля 1960 года, – прочел я дату рождения, – Да ты теперь моя ровесница. И выдан он в 1977 году, как и мой, только почему-то в Воркутинском УВД. Слушай, ты что, сидела что ли?

Мурзик попыталась выхватить у меня паспорт, но я не дал и, пролистав его, наткнулся на графу семейное положение.

– Ха! Ты замужем! – воскликнул я, увидев штамп ЗАГСа. – И тут по-русски написано, что я твой законный супруг.

Последнее известие, видно, придало решительности Мурзилке, и она все-таки выхватила у меня этот чудесный документ, но просмотреть его не успела, так как над нами раздался строгий голос:

– Попрошу ваши документы.

Перед нами стоял сержант милиции с двумя мужчинами в штатском, на рукавах у которых алели повязки с надписями «Патруль нравственности», а за их спинами маячила наша знакомая бабка.

Я взял у Мурзика паспорт и отдал сержанту.

– А остальные? – спросил он.

Я быстро сориентировался и протянул ему пакет.

– Так, посмотрим, что вы за птицы, – строго сказал блюститель и начал вслух читать: – Отметка о выезде из Воркуты есть, отметка о прибытии в Москву – тоже есть, справка о прививках имеется, отпускное удостоверение – есть, разрешение на въезд в Москву – есть, направление в гостиницу имеется, справка с места работы – есть, справка об уплате квартплаты тоже есть, талоны на питание – есть, справка о наличии денег есть. Ого, неужели это правда, что на севере так много платят?

– Как работаем, так и платят, – изрек я, не веря своим ушам.

– И все книжки об уплате членских взносов имеются? Так вы еще и члены «Патруля»? И не успели приехать в Москву, а уже нарушаете.

– Простите, а что здесь происходит? – подала голос Мурзилка. – Что вам от нас надо?

Милиционер усмехнулся.

– Это я вас хочу спросить, что здесь происходит? С виду вроде бы приличные люди, не пьяные, в браке состоите, а в общественных местах ведете себя неприлично – целуетесь.

– Вы у этого бугая проверьте документы! – Подала голос бабка. – Уж больно он одет не по-дорожному! В таком виде в Москву не приезжают! Небось она от мужа улизнула и сразу к этому. Развратники!

Милиционер опять усмехнулся и как бы нехотя спросил у меня:

– А правда, хоть в сопроводиловке и сказано, что отпуск проводится вдвоем, и чемоданов у них два, может, чем черт не шутит, муж этой гражданки куда-нибудь отлучился, а вы этим воспользовались? А ну-ка предъявите свои документы и если это так, то мы с вами прославимся, – обернувшись к дружинникам, сказал он. – Давненько в газетах не печатали ничего подобного о нашем образцовом городе!

Моя рука инстинктивно потянулась к левому накладному карману варёнок, где лежал мой родной паспорт, но я вовремя одумался.

«Там же московская прописка. И нет штампа о браке, а только одни штампы о разводах», – пронеслось в моей голове, но вспомнив, что нас должны страховать, я решительно, хотя и со страхом, открыл второй чемодан, достал из него точно такой же пакет с документами и отдал его милиционеру. Тот бегло просмотрел паспорт, и высказавшись в том смысле, что «Не будет тебе, бабка, сенсаций!», все же стал просматривать остальные документы.

– Ого, да ты еще и орденоносец! Смотри-ка, «За Доблестный труд», а этот за поимку особо опасного преступника! – с уважением поглядел на меня сержант.

Дружинники тоже переглянулись, бабка спряталась за их спину и выставила палку, но больше всего удивилась Мурзик и начала с интересом смотреть на меня. Я засмущался и передернул плечами, как бы говоря, что всякое бывает.

– На беглого зека облаву делали? – поинтересовался один из дружинников.

– Ага! – подтвердил я и кивнул на Мурзика. – А теперь вы мне мешаете его конвоировать куда надо.

Все дружно засмеялись, и сержант вернул нам документы:

– Молодцы! – сказал он. – Но это все же не дает вам право нарушать общественный порядок.

– А его никто и не нарушал, – освоившись сказал я. – Моей жене попала в глаз соринка, и я ее доставал, а эта гражданочка нам помешала.

– Врет он все! – взвизгнула бабка. – Я сама видела, как они целовались.

– Ага, и тут же плакали от счастья, а не от соринки, – ехидно сказал я, обратив внимание собравшихся на заплаканное лицо Мурзика. – Старая женщина, а не знает, что посторонние предметы из глаза надо извлекать за неимением хирургического инструмента языком. Вы что, предлагаете мне грязными пальцами заносить в глаз инфекцию?

Бабка аж присела от осознания своего дурацкого положения, и еще более злобно вылупилась на меня, открыв рот и жадно хватая им воздух, набираясь сил для отпора этой гнусной клеветы.

Но я не дал ей его еще больше открыть и продолжил:

– А чем беспокоить честных людей, лучше разобрались бы с этой так называемой старушкой. По какому это праву она сквернословит и обзывается?

– Это ты мне грозился?! – задыхаясь от злости закричала бабка.

– Как я вам «якобы» грозил – никто не слышал, – парировал я, – а вот как вы меня обозвали «бугаем», а нашу здоровую и крепкую семью – «развратниками» – все слышали.

– Было такое, – сказал сержант и строго посмотрел на скандалистку.

Дружинники расступились и встали по ее бокам. Бабка от этой несправедливости зашаталась, и они ее подхватили под руки. Сержант достал свисток и, приготовившись засвистеть, дружелюбно сказал:

– Не надо так волноваться, суд выяснит, и если за вами нет других грехов, может и проявит к вам снисхождение.

Услышав про суд, Мурзилка вцепилась своими когтями мне в руку, что сделала совершенно напрасно, так как я сам не дурак, и эта перспектива меня тоже не особо прельщала. Как можно спокойней я сказал:

– Ребята! А ну ее! Давайте не будем до конца портить нам начало отпуска. Что с нее возьмешь? Это же ходячий пережиток. Пусть живет.

– Ну, если вы не настаиваете… – медленно сказал сержант, – Но все равно я не могу ее так просто отпустить. Ведь она на самом деле сквернословила?

Я незаметно ущипнул Мурзика и та, скривившись в кокетливой улыбке, промяукала:

– Мы ее прощаем. Она больше не будет, – и злобно посмотрев на бабку, нежно промурлыкала: – Бабушка! Вы ведь больше не будете?

Бабушка что-то там невнятно пропердыкала (хотя у меня и хронический насморк, но сделала она это, кажется, с большим чувством), но сержант был непоколебим:

– Ладно, только ради вас я пойду на это. Но в КПЗ она все же до вечера посидит и хорошенько подумает, как в следующий раз отвлекать нас от охраны правопорядка. Тащите ее, ребята, и пусть молит своего Бога, что нарвалась на добрых людей, а то бы шить тебе, бабка, носки задарма до самой смерти.

Когда они удалились, Мурзик ледяным от ужаса голосом произнес:

– Не нравится мне здесь.

Я нервно достал сигареты и твердо сказал:

– Надо сматываться отсюда!

Мурзик механически взяла из пачки сигарету и попыталась у меня прикурить, но я вовремя сообразил, что курение в общественных местах женщинам, возможно, запрещено, быстро выхватил у нее сигарету и бросил ее в стоящую рядом с лавкой урну. Мне очень хотелось нагадить здесь прямо посреди улицы, но за бросание мусора в местах общественного пользования вместо штрафа могли припаять, чем черт не шутит, пару лет каторги.

Мурзик находилась в такой растерянности, что даже не заметила моих манипуляций.

– Но почему он ее все-таки не отпустил? Я ведь так его просила?

– А кто их тут знает. Отпусти он ее, а дружинники его же и заложили бы. Я вообще удивляюсь, как они забыли спросить с меня о моем внешнем виде, оскверняющим светский облик Образцового Коммунистического Города-Героя.

– А что бы было?

– А… – махнул рукой я, – вывернулись бы. Я б им наплел, что перед отлетом в Москву, повинуясь социалистическим порывам, ударно вкалывал сверхурочно в счет помощи голодающим детям Новой Зеландии.

– Дурак! – улыбнулась наконец мне Мурзилка. – Новая Зеландия сама нам сливочное масло поставляет.

– Неважно, сказал бы, – для жертв засухи в Сахаре. Даже несмотря на то, что у них здесь главный Суслов, я думаю это никак не повлияло на изменение климата на планете.

– А вот ты опять не прав! Вдруг он ведет глобальную климатическую войну?

– И то верно. После того, что мы слышали, от них всего можно ожидать. Давай доставай кулон, а я буду до-о-о-лго давить на зеленый огонек!

Но сколько я на него ни давил, ничего так и не произошло. Смирившись с этой неприятной новостью, мы внимательно изучили наши новые документы (я по новому паспорту «постарел» на десять лет и числился передовиком горняцкого дела) и, снабдив Мурзика направлениями в гостиницу «Москва», послал ее ловить такси. Сам я этого сделать не решился, побоявшись, что меня заметут за вызывающий внешний вид.

Мурзик благополучно добралась до стоянки и, как ни странно, очень быстро поймала мотор…

В гостинице долго изучали наши документы, но номер дали без проволочек. Номер был шикарный. Двухместный. С ванной и балконом. С телевизором и телефоном. И простыни были свежими.

Горничная нам подробно объяснила, когда и где мы имеем право кушать и зачем-то повторно заставила нас ознакомиться с правилами внутреннего распорядка, что мы уже проделали внизу при оформлении, после чего любезно удалилась.

Мой Мурзик только хотела прокомментировать происходящее, но я опередил:

– Судя по данному сервису, здесь не только есть система подслушивания, но возможно есть и скрытые камеры.

Мурзик была смышленой и все сразу поняла.

– Помнишь «Семнадцать мгновений весны»? – продолжил я инструктаж. – Ох и тяжело было Штирлицу работать!

– Да уж… – подтвердила Мурзилка.

– И у него не было такой пианистки, как у меня.

Мурзик оглядела стены, ища телеобъективы, а на самом деле выглядывая, где прячется пианистка.

– Жена! – сказал я. Мурзик вздрогнула, – Щи! В постель!

– Вот еще!

– Правильно, – согласился я, подойдя к висящему на стене распорядку дня. – Щи нам положены через двадцать минут, потом прогулка и знакомство со столицей СССР, в шесть часов – политчас, в семь – ужин, с восьми до десяти – вечер в кругу друзей и семьи, а вот в десять – в постель. И раз это здесь написано, то мы как здоровая и добропорядочная советская семья ляжем в постель, только после десяти.

– Гнус! – единственное, что и могла в этой ситуации сказать моя милая и любимая Мурзилка.

Мы быстро вскрыли «мой» чемодан, достали строгий вечерний костюм, надели его на меня, предварительно надев извлеченные оттуда же рубашки и носки, после чего я стал надевать вечерние ботинки, а Мурзика отослал умыться, а на самом деле смывать косметику.

Переодевать Мурзика мы не стали. На ней очень кстати был традиционный для XX века элегантный костюм – жакет с юбкой до колен и обувь была приемлемая.

Снарядившись, мы отправились в ресторан.

Как только метрдотель усадил нас за закрепленный за нами столик, тут же, как ни странно, появился официант и мрачно уставился на нас. Я удостоил его соответствующим взглядом, но довольно скоро спохватился и протянул талоны на питание. Он молча взял их и выдал взамен по экземпляру меню, спросив:

– Пить будете?

– Если положено, то будем, – ответил я.

– Двадцать грамм алкоголя вам и десять – вашей супруге, – известил он нас. – Что будете пить?

В меню был шикарный выбор напитков. Я заказал себе белое «Мартини», а мой милый Мурзик остался верным своим вкусам и заказал любимое «Лыхны».

– Итак, сто грамм мартини и двести вина, – подсчитал халдей. – Вода? Сок?

Нет смысла пересказывать всю длительную процедуру заказа, только надо отметить три момента: комплексные наборы, удивительное разнообразие ассортимента и быстроту обслуживания.

После довольно сытного обеда мы вышли на просторы Москвы и только здесь, наконец, смогли излить, правда не очень громко, друг другу свои чувства по поводу происходящего. При этом я, осмотрительно понаблюдав за прохожими, к своему счастью обнаружил несколько курящих (до этой привилегии они еще не добрались!).

В ресторане был на удивление богатый ассортимент табачных изделий, и я с шиком достал пачку «Кэмэл».

– Я тоже хочу, – жалобно пропищала Мурзилка.

– Я всегда считал, что моя жена ни в коем случае не должна курить, – прокомментировал я. – Маленькая, ну что я могу сделать? Вот заберут нас обоих. Придется тебе бросить.

– Тогда ты не кури, – капризно ответила она.

– Миленькая! Но я же не собираюсь бросать! Так ты уж постарайся привыкнуть к своей незавидной доле.

Мурзик обиделась, а я, чтобы отвлечь ее, начал с главного:

– Вот только теперь я понял, каким хорошим человеком был Леонид Ильич!

– Скорей всего мы узнали, какая сволочь этот Суслов! – отпарировала Мурзилка. – И если мы здесь останемся навсегда, то я не выдержу и повешусь!

– И ты собираешься меня бросить одного?

– А чего тебе-то? Я ведь плохая злобная Мурзилка, а ты уважаемый человек – орденоносец! Ты без жены не останешься!

– А почем ты знаешь, может у них тут каждый второй орденоносец, а каждый первый – зек!

– Которого ты умудрился изловить в Воркуте?

– А-а! Не сыпь мне соль на рану! Как вспомню, что после отпуска придется в забой, так сразу же начинаю сочувствовать организаторам контрреволюции!

– Я без забоя сейчас их здесь всех перестреляла б!

– Будешь кабанеть, то при данной политической обстановке я с тобой разведусь.

– Ты женись сначала на мне!

– А вот это ты брось! Как бы ты меня ни любила, то есть я хочу сказать не любила, а спать тебе со мной придется по-настоящему! Инфракрасные объективы – не такая уж фантастика, а гнить до конца своих дней в лагерях из-за твоей блажи я не хочу!

– Ничего себе блажь!..

– Слушай, Мурзик, я конечно понимаю, что тогда я с тобой переспал пару раз на халяву и твое отношение ко мне в корне изменилось, но ведь ты не девочка и в данной ситуации ломаться просто глупо.

– Только из-за того, что по чьему-то дурацкому желанию я должна с тобой лечь в постель, я ни за что не буду делать этого! Ты меня знаешь!

– К сожалению, я тебя на самом деле знаю. Эх, один черт ехать в Воркуту! Вольным-невольным, а забоя мне не миновать. Правильно, Мурзик! Ни фига! Хоть полчаса, а мы все же будем свободными от чьей-то злой воли. А потом и умереть не страшно, – сказал в сердцах я и громко запел:

«Вихри враждебные веют над нами!»

На нас стали оглядываться прохожие и, наверное, от того, что я пел красиво и с чувством, или же усмотрев в этом новые веяния, они стали, по-моему, тихо мне подпевать.

Мурзик, испугавшись последствий назревающих революционных настроений масс, зашипела:

– Замолчи! Рожа!

– А чего ты испугалась, все равно нас утром возьмут! Лучше уж сейчас, чем после ночного позора!!!

– Замолчи, а то я и в правду с тобой не лягу!

– Все, я молчу, – прошептал я, но Мурзик еще долго злилась, слыша время от времени из уст представителей народа текст «Варшавянки».

– Димик? Может, это все нам приснилось? – спросила меня Мурзик.

– Если бы.

– Но ведь посмотри по сторонам. Москва ведь прежняя. И люди такие же. Может они просто пошутили? Может у них тут игра такая!

– Я бы с удовольствием поверил бы в игру, но ты же видела наши новые документы? «Разрешение на въезд в Москву» и т. д.?

– Слушай! А откуда взялись эти чемоданы?

– Откуда? Мы же с тобой вместе нажимали красный огонек.

– Да… Кажется ты прав… А откуда в них наши документы?

– Да… Вопрос конечно интересный! Ведь и костюмчик пришелся мне в пору. А ведь до сих пор я ни одного костюма себе не мог купить в магазине. Все приходилось шить на заказ.

– Мне страшно, Димик.

– Мне тоже страшно, за тебя.

– Что вообще с нами происходит?

– Знаешь, я недавно прочел роман братанов Стругацких «Отверженные» или как там… И вот там кто-то, вроде инопланетян, проводил глобальный эксперимент над людьми. Они собрали со всей Земли недовольных жизнью людей и, обеспечив их более-менее сносно, предоставили им вариться в собственном соку… Короче, дали им свободу действий на свободной территории, а сами наблюдали за ними…

– Ты хочешь сказать, что над нами кто-то экспериментирует?

– Очень похоже. Уж больно это не похоже на случайность. И машинка срабатывает только когда она у тебя в руке, а я нажимаю. И эти чемоданы, очень похожие на «сухой паек». И вообще все слишком заорганизовано!

– Слушай! А ведь мы так до конца и не посмотрели, что в них лежит.

– Придем и посмотрим. Но я уверен, что в них есть все необходимое для нашего нормального здесь существования! И мы конечно сделали большую ошибку, что сразу их не разобрали! У меня есть чувство, что там помимо обиходных вещей лежит что-то вроде твоего кулона, и будем молить Бога, чтобы у нас не было сейчас там обыска.

– Кому мы нужны!

– Не скажи! Мы ведь не знаем их порядки. Может они всех обыскивают?

Мурзик за время нашего пребывания здесь довольно заметно изменилась и, кажется, преждевременно повзрослела. Правда, она от этого не стала менее красивой.

Мы некоторое время гуляли в Александровском саду под ручку молча, и без слов понимали, о чем каждый думает.

– Димик! А зачем нужен этот эксперимент? – первым нарушила молчание Мурзилка. – И почему именно над нами?

– Понимаешь, мы здесь чужие и в то же время свои. Что-то вроде объективных судей. Мы знаем меру вещей и можем сравнить для местных жителей несравнимое. По-видимому, преследуется несколько целей. Оценить данный мир свежим взглядом, возможно, при помощи нас внести в него изменения, но скорей всего главная цель – это как мы с тобой будем себя вести в этой ситуации…

– Ну и как, ты думаешь, мы себя ведем?

– Как нам подсказывает совесть.

– А как она подсказывает? Бабку-то забрали.

– Ну, тут слишком риторический вопрос… «Что Бог ни делает, то к лучшему!» Уж больно милая старушка нам попалась. И знаешь, умом понимаешь, что именно от таких и идут все беды, а все равно ее жалко.

– И мне тоже…

– Ладно, Мурзик, пойдем к нашим чемоданам, и я очень тебя прошу, будь осторожна, а то если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу.

– Если с тобой – я тоже…

– И давай постараемся, чтобы наши экспериментаторы не имели повода заподозрить нас в скотстве.

– Шиш им с маслом!

В чемоданах было все… местного производства. И как мне показалось, в них уже кто-то рылся. Правда сделано это было профессионально и почти незаметно: или делали они это регулярно, или мы были под «колпаком». Но нам нечего было выбирать и наконец нельзя же жить вечно под постоянным страхом?

Хотя я страшно боялся за Мурзика, то бесстрашие было не от того, что я знал цель этого эксперимента (как раз это знание наоборот вселяло слишком большое чувство опасности), а потому, что слишком противно идти на поводу у всякой сволочи, которая по воле судеб, а скорей по чистой случайности получила власть!

На дне моего баула были деньги и, судя по нашему обеду в ресторане, довольно приличная сумма, хотя на нее нельзя было купить этот весь мир.

Из подозрительного я обнаружил лишь транзисторный приемник «Россия», потому что никогда не горел большим желанием слушать «голоса», а раз нам его подсунули, значит с какой-то целью. Я его включил и внимательно покрутил на всех диапазонах, но ничего подозрительного или же сверхъестественного он не выдал, и славу Богу. Зазвучи из него что-нибудь типа «Асмолова» или «Дипеш Мода», коих не могло существовать в 79-м году, нам была бы крышка! А так – обыкновенный приемник. Я отложил его в сторону, решив с ним плотней разобраться где-нибудь в тихом парке.

Подошло время идти на политчас. Что это такое – меня очень интересовало, и я с нетерпением повел своего Мурзика в красный уголок. Так уже собралось довольно много народу, населявшего наше крыло гостиницы.

Действие было поставлено с умом и ненавязчиво, но довольно убедительно внушало преимущества существовавшего здесь строя.

Сначала выступил лектор с краткой информацией, после чего были показаны видеоновости с полей страны и из-за рубежа (я с удивлением обнаружил, что был использован отечественный кассетный видеомагнитофон!).

Из отечественной информации я вынес, что она ничем не отличается от того, что я мог слышать у себя дома в аналогичном году, только вместо постоянного упоминания имени Брежнева намного реже звучало имя Суслова.

А вот зарубежная информация показала, что дела в мире обстоят намного хуже, чем были тогда у нас: конфликтов было больше, и критика капитализма была жестче.

После просмотра опять выступил лектор с комментариями, что подтвердило мои наблюдения, и я даже задал вопрос, попросив поподробней рассказать как дела обстоят в Афганистане, на что получил ответ, что в связи с непрекращающейся войной между Китаем и Индией, наша «оккупация» (термин мой) Афганистана является единственной альтернативой вмешательства в его суверенные дела со стороны американских наймитов в лице Пакистана и Ирана.

Вот так-то!

После ужина мы с Мурзиком смотрели телевизор и получили массу удовольствия от лицезрения знакомых артистов в незнакомых постановках. В десять вечера мы отошли ко сну.

Утром, после завтрака мы с Мурзиком поехали в Кузминки, и вот здесь я и открыл тайну «России».

Вскрыв крышку приемника, я сразу же увидел приклеенную на магнит динамика бумажку с надписью – «Здесь!». Я потрогал магнит и обнаружил, что его верхняя часть легко отвинчивается. Внутри оказалось гнездо, в которое можно было вставить стандартный «гробик» микросхемы.

Там же я нашел инструкцию… из которой следовало, что достаточно засунуть в гнездо «ножками» вниз любой операционный усилитель на тридцать секунд (например К553УДЗ), как он превращался в идеальный фильтр с автоматическим избавлением от помех. К тому же после этого микросхема могла работать от любого напряжения питания – от одного вольта и выше. Стабилизация выполнялась внутри нее тоже автоматически.

В инструкции была схема, показывающая, где устанавливать эту микросхему в любом приемнике или телевизоре. Надо было разорвать цепь после гетеродина и подсоединить образовавшиеся провода на вход и выход микросхемы. К двум другим определенным «ножкам» надо было подсоединить, как я уже отмечал, любое питание – и все. Всего четыре проводка – и ваш приемник начинал принимать любые станции мира, и ни одна «глушилка» не срабатывала. В телевизоре эта манипуляция позволяла принимать даже Америку! И самое удивительное, что все передачи переводились на русский язык!

В инструкции также говорилось, что в приемнике уже установлена такая микросхема, и достаточно поставить в определенном положении антенну, как она включалась. Также пояснялось, что «хитрый» магнит по переделке микросхем не нуждается во внешнем питании, так как использует энергию земного тяготения!

Вот так приемничек нам подсунул мой второй интеллект!

Я собрал приемник обратно (предварительно отклеив бумажку с магнита и сжег ее вместе с инструкцией!) и, подозвав Мурзилку, включил его…

Мама-мия!

Более чистого воспроизведения я никогда не слышал. И все вещали только по-русски. Вот когда я узнал истинное положение вещей в этом мире.

Оказывается, ни о какой разрядке и не слышали!

Шукшин с Высоцким эмигрировали, были живы и пока здоровы.

В СССР осуществлялась программа СОИ, а США, устав нас призывать заморозить ее, вовсю искало ей противодействие.

В Чернобыле заканчивали ввод в строй шестого реактора, а в США правил второй срок Рональд Рейган.

Мы сидели с Мурзиком и слушали с открытыми ртами.

– Вот тебе последнее подтверждение моих слов, – промолвил я, обняв Мурзика. – Нам подан не просто знак, а мы фактически поставлены перед выбором: воспользоваться этой бомбой замедленного действия и разрушить этот мир или же испугаться и уничтожить эту машину. В первом случае нас ждет почет и уважение, во втором – стыд и позор. Понятно?

Мурзилка непонимающе замотала головой.

– Какая же ты бестолковая! Простые вещи не можешь осознать. В первом случае нас с уважением возьмут под белы ручки и с почетом посадят, а во втором случае мы с позором зарежем эту золотоносную курицу и со стыдом проживем остатки своих лет в этом болоте, где целоваться публично можно только на собственной свадьбе под крики «горько», а чтобы навестить свою двоюродную маму, к несчастью проживающую в другом городе, необходимо решение Совмина.

Мурзик долго «переваривала» эти перспективы и прикидывала «Баш на баш?!» и, наконец, прикинув «хвост к носу», предложила:

– Давай вернемся домой.

Я с интересом на нее посмотрел, поразившись нетривиальности движения ее мысли.

– Каким же образом?

Мурзик достала кулон и показала его мне.

– Давай нажмем зеленый огонек. Мы его повторно не нажимали.

– И ты думаешь, мы окажемся дома? – засомневался я.

– Может быть… – нерешительно прозвучал ответ.

– А если мы окажемся еще в худшем мире?

– Ну, хуже уже некуда! – решительно сказала она, видимо намекая на невозможность здесь целоваться вдоволь в любое время суток и в произвольном месте дислокации.

– Нет, – твердо сказал я, – я на это не могу решиться.

– Слабо?

– Слабо! – подтвердил я. – Мы оставим этот вариант на «худой конец». Я думаю, что тот, кто организовал это шоу, ждет от нас решительных и конструктивных действий, а возврат домой в свете проведения вышеназванного эксперимента несет в себе обструкционистские тенденции!

– Ты вещаешь как газета «Правда»!

– Я не вещаю, а констатирую!

– И что ты предлагаешь?

– Понимаешь, решать придется только тебе, а я буду именно предлагать варианты решений.

– Давай, валяй, предлагай, злобный Димик.

Я поставил на землю приемник и закурил.

– Эта адская машина позволяет в течение восьмичасового рабочего дня выпускать примерно восемьсот супермикросхем, если каждую из них продавать хотя бы за червонец, это будет семь тысяч рублей чистой прибыли. На каждый вложенный в дело рубль будет девять рублей дохода! Это при условии продажи по минимальной цене, заметь.

– И где ты собираешься взять столько микросхем?

– Хороший вопрос, – сказал я и затушил окурок. – Где взять, где взять? Купить!

– Где купить?

– Еще лучше вопрос. У «Пионера».

– А ты уверен, что здесь поощряется воровство?

– Возможно, ты права, что несуны здесь не в фаворе. Значит надо купить их официально в неликвидах.

– А кто их тебе продаст?

– Тоже верно. Есть магазины радиодеталей, вот через них и закупить на заводах большие партии микросхем. К тому же, как я понял из инструкции, годятся совсем бракованные, лишь бы был корпус с полупроводниковым кристаллом внутри, и нам такую продукцию на любом заводе-изготовителе продадут и еще спасибо скажут.

– Допустим, – продолжила допрос Мурзик, – но кто этим займется? Уж не ты ли сам собираешься мотаться по стране при существующей пропускной системе?

– Правильно. Меня тут же загребут. Но ты забыла, что здесь должен существовать другой Димик, которому сейчас двадцать один год и на все наплевать.

– Ты хочешь сказать, что ты его уговоришь смотаться?

– Конечно же нет. Он, я в этом уверен, никуда не собирается сматываться, но он будет не против заработать на этом немного денег, и потом у него есть кое-какие друзья.

– Ну, предположим, друзья ему помогут…

– Не предположим, а я уверен, что друзья ему помогут.

– Но за какие деньги они купят эти микросхемы?

– Одна микросхема стоит 50 копеек, а у нас с тобой в чемоданах лежит двадцать тысяч рублей.

– Девятнадцать тысяч девятьсот семьдесят пять рублей!

– А куда делся четвертной?

– Я купила «Шанель № 5».

– Транжирка!

– Гнус!

– Продолжаем разговор. На наши «чемоданные» можно купить сорок тысяч микросхем и продать их оптом за четыреста тысяч.

– А кто их купит?

– Любая радиомастерская, понемногу, конечно!

– А дальше что?

– Дальше наш юный Димик положит в кубышку двести тысяч, а на остальные закупит четыреста тысяч микросхем.

– И продаст их за четыре миллиона.

– Ага!

– И его не загребут?

Я почесал правой рукой левое ухо через макушку и с неохотой признал, что Мурзилка иногда бывает не в меру прозорливой.

– Ну, мы еще более детально рассмотрим операцию по сбыту микросхем.

– Ладно, предположим все пройдет нормально, он заработает кучу денег и получится, что вся эта затея с нашими мытарствами была организована только за этим?

– Да нет! Микросхемы пустят в дело, то есть вставят в телевизоры и в приемники, и народ узнает правду.

– И что дальше?

– Эпоха гласности! Плюрализм мнений!

– Пять лет каторги с конфискацией имущества!

– Да ладно тебе. Всех не пересажаешь. А потом достаточно выпустить этого джина из бутылки – и процесс станет необратимым.

– Мы его из бутылки, а нас в Бутырку?!

– А мы на кнопочку, да на зеленую.

– А из кулона выскочит птичка и скажет нам «Ку-ку».

– Ну, я так не играю. Мы все сделали по сценарию и нам за это «ку-ку?» А потом, нам ведь никто не может помешать смотаться отсюдова сразу же после того, как мы передадим ему приемник.

– Ага! Мы ему его отдадим, проинструктируем, кулон не сработает, и мы останемся здесь без денег и без приемничка.

– А мы его у него заберем обратно.

– Так он тебе и отдаст.

– Ну, тогда он с нами поделится деньгами.

– Это ты-то поделишься?

– Вот это я могу точно гарантировать, что деньгами он с нами поделиться. Я его знаю.

– Хоть это-то утешает! – грустно вздохнула Мурзилка.

– Ну как ты, согласна с моим планом? – спросил ее я.

– Можно попробовать, только не надо спешить и надо все еще раз продумать поточней.

– Маленькая, – с умилением произнес я, – я всегда подозревал, что под истинно ангельским и непорочным твоим обликом скрывается настоящая аферистка.

– Гнус!

Бац! Бум! Дзинь!

К моему дому мы подъехали на такси, но вышли чуть не доезжая до него. Обойдя дворами, мы подошли с тыльной стороны, куда выходили окна моей квартиры. По моему расчету, в это воскресное утро я должен быть дома, а мать должна была отдыхать где-нибудь на природе. Но я все же решил подстраховаться и выполнил полный комплект разведывательных манипуляций.

Войдя в скверик, мы с Мурзиком уставились на мой балкон. На балконе сидел я собственной персоной и курил козью ножку. Одет я был буднично и по-домашнему – в одних семейных трусах и даже в скверик достигал запах куримой мной махорки. Мурзик сильно сжала мою ладонь и засопела.

– Ты чего? – спросил я.

– Два Димика… – ответила мне Мурзилка, и я понял, что только сейчас она поверила, что мы на самом деле провалились во Время.

– Не боись, он тоже хороший, – успокоил ее я.

– Если он такой же хороший, как и ты, то мне страшно, – сказала Мурзилка и отпустила мою руку.

– Если я до сих пор тебя не съел, то он тоже не съест, – подбодрил ее я, а Димик на балконе смачно сплюнул вниз и начал громко с кем-то ругаться в квартире.

– Там кто-то еще есть?

– Ну, судя по ругани, это не мать. Давай, сходи и разведай, а я постою выше этажом.

– А что я должна спросить у него?

– Спроси мою мать и по нахалке постарайся зайти в квартиру посмотреть кто там есть.

Разработав этот коварный виртуозный план, мы отправились на встречу с моей молодостью. Стоя на шестом этаже, я услышал, как Мурзилка вошла в квартиру и минут пять не появлялась. Меня уже посетило беспокойство за ее сохранность, как вдруг я услышал звук открываемой двери и ее голос:

– Димик, иди сюда.

В квартире меня ожидал сюрприз, от которого мне чуть не стало плохо.

Димик продолжал сидеть на балконе, судя по клубам дыма и крикам: «Ну, кого там черт еще принес?», а посреди комнаты стояла моя бывшая первая семнадцатилетняя жена…

Я с ней познакомился летом 1979 года, и мы только начали с ней жить. Я, конечно, помнил, что она была очень даже ничего, и даже по прошествии стольких лет продолжал с теплом и грустью о ней вспоминать, но увидев вновь юной и почти непорочной, я был поражен ее красотой, и забытое, а вернее даже стертое временем чувство опять нахлынуло на меня…

Мы стояли друг против друга: с одной стороны я и Мурзик, с другой – молодые.

Молодой я и моя бывшая жена молча глядели на нас. Меня они, конечно же, сразу же узнали, так как я на лицо почти не изменился и, в принципе, не так уж сильно растолстел.

Димик посерьезнел, видимо предчувствуя, что явление так похожего на него «бугая» с довольно симпатичной девушкой внесет в его жизнь ощутимые перемены.

Мурзик с огромным интересом рассматривала мою бывшую суженую и меня помолодевшего и по инерции строила обоим глазки, что в ее понимании было сделать приветливое лицо.

Моя бывшая смотрела не столько на меня, видимо, приняв меня за неизвестного старшего брата, а все больше на Мурзилку. В ее глазах была ревность и решительность.

Я же смотрел, как это ни странно, все больше на себя, и невозможно I объяснить, что я в этот момент испытывал, так как меня может понять только тот, кто встречался сам с собой, а таких, по-моему, никогда не было на этом свете.

– Здравствуйте! – наконец разрушил тишину я и протянул сам себе руку. – Давайте знакомиться. Это Анжела, – кивнул я на Мурзика. – А это будущая Димина жена Марина!

Мурзик и бывшая моя жена, не сговариваясь, поперхнулись и начали гнусно друг другу улыбаться. Димик крепко пожал мне руку и хотел было открыть рот, но я его опередил:

– Пока девочки знакомятся, пойдем, Димик, покурим на балкон.

Димик подтянул трусы и решительно направился на место прежней дислокации. Мы закурили мой «Кэмел», и Димик наконец спросил:

– Кто ты?

– Я – это ты, но только из будущего.

Димик был большим любителем фантастики, и поэтому необычайное сходство не оставило ни малейшего шанса для сомнений. Приняв услышанное за аксиому, продолжал:

– А кто такая Анжела?

– Моя подружка.

– А как же Маринка?

– Ты с ней разведешься через год после свадьбы, и случится это в 1981 году.

– Почему?

– Из-за жилья.

– Но я должен прописаться к ней в комнату. Тогда там будет прописано четверо, и нам должны дать квартиру.

– Ты не успеешь прописаться, как поссоришься с ее матерью.

– Да, мамаша у нее еще та…

– Дочура вся в нее.

– Правда?

– Не слушай меня, она очень хорошая девочка, и очень тебя любит.

– Правда?

– И развод тебе не будет давать…

Мы опять помолчали некоторое время. Стоя в дверях балкона, я разглядывал свою «бывшую» квартиру, стараясь найти какие-либо отличия от того, что было в мое время.

Ничего, во всяком случае явно бросающегося в глаза, я не заметил, а вот встреча с давно утраченными вещами пробудила во мне забытые воспоминания, которые были прерваны донесшимся с кухни смехом моих любимых.

– И с какой целью вы сюда прилетели? – спросил меня Димик, и в его хитрых глазах засветилась огромная надежда на извлечение всевозможных заманчивых выгод.

– Мы здесь оказались случайно, – разочаровал и озадачил я его, – и вообще мы нуждаемся в твоей помощи.

– В какой?

– Я не уверен, что мы сможем отсюда вырваться, но в любом случае ты должен провернуть одну финансовую операцию, которая принесет тебе кучу денег, а у нас появится маленькая, но возможность смыться отсюда, тем более что ваш мир отличается от нашего, и мне здесь не очень нравится.

– А у вас лучше?

– Не знаю как насчет лучше, но у вас здесь намного хуже.

– А роботы у вас есть?

Я на секунду замешкался, придумывая, что бы ему такое соврать. А он не терял зря времени и выспрашивал у меня:

– А на Марс слетали? (Я вспомнил «Челленджер»). Рак победили? (Какой тут рак, когда уже СПИД). А может, у вас уже коммунизм?

– У нас сейчас перестройка.

– А что это за зверь?

Я тут же пожалел, что со мной нет любого номера нашей «Правды». Дать бы ему почитать, вот бы он удивился!

– Перестройка – это… сахар и мыло по карточкам, бутылка водки – червонец, пачка «Мальборо» – пятнашка, колбаса – радиоактивная, национальная резня, проституция, бандитизм, наркомания, безработица…

– Да ладно тебе… – прошептал Димик и аж подавился.

– А по телевизору по всем программам одни ансамбли, голые бабы и попы.

– И так по всей территории Китайской народной республики? – подыграл мне Димик, но я заметил, что у него волосы начинают вставать дыбом.

– Ну, ладно, – сказал я, через силу приняв решение соврать самому себе, – я пошутил. У нас все нормально, и водка по-прежнему – 3, 62.

– А ты думаешь, я тебе поверил? – теперь начал врать Димик. – Водка – червонец! Кто ж ее будет тогда брать?

– Да, здесь я ляпнул не подумавши… – констатировал я и почесал затылок.

– Ты еще скажи, что мы завязли в Афганистане, как американцы во Вьетнаме, лет на десять, и ничего не добьемся?

– Конечно же, нет! Наша армия непобедима, и потом ведь была разрядка?

– А что такое разрядка? – спросил меня Димик.

Я наморщил лоб и вдруг понял, что мне нечего ему ответить.

– Ну, что-то вроде «лацы-дрицы, гоп-ца-ца», – ничего умней я не мог придумать и наигранно заржал.

Как бы в поддержку мне с кухни донесся мурзячий смех, и Димик, отвлекшись от разрядки, непроизвольно синхронно со мной произнес с сарказмом:

– Уже сговорились.

После чего мы на самом деле довольно долго улыбались и хлопали друг друга по плечам, как бы вышибая последнюю пыль недоверия и настороженности к происходящему.

– Пока они там кудахтают, на, возьми деньги, – сказал я и протянул ему пачку четвертных. – И постарайся, чтобы о них никто не знал.

Я молча кивнул в направлении кухни. Димик также молча и молниеносно взял и спрятал на шкаф деньги и, вернувшись обратно на балкон, заговорщически прошептал:

– Говори.

– Не сейчас! – ответил я и крикнул в комнату: – Анжела!

Минуты через две как бы нехотя они нарисовались, причем у обеих был такой удовлетворенный и самодовольный вид, что я сразу понял, что наши косточки перемыты основательно.

– Слушайте, смотайтесь с магазин и возьми побольше и поразнообразнее, – приказал я и заговорщически подмигнул.

– Ты что, сдурел? – Мурзилка не усекла и закабанела.

– Я говорю, сходи в магазин! Надо отметить знакомство, – состроил я зверскую рожу и опять подмигнул.

– И ты, Марин, сходи с ней и пожрать купи побольше, – поддержал меня Димик.

В отличии от Мурзилки, моя будущая жена очень хотела выйти за меня замуж, вследствие чего вовсю старалась (и небезуспешно) казаться верным другом и хорошей хозяйкой, и во исполнение своей ответственной роли деловым тоном коротко, по-спартански, отчеканила:

– Деньги давай!

Я протянул Мурзилке стольник, искренне надеясь на ее транжирство вкупе с застойным ассортиментом в винных отделах, так что они должны были обернуться не раньше, чем через час.

Когда они ушли, я достал приемник и, велев Димику закрыть все окна, не очень громко его включил. Димик начал крутить ручку настройки, и с каждым поворотом раздавались ничем не заглушенные вражьи голоса.

– Ну, как вещает? – спросил я.

– Класс! – Димик отыскал музыкальную волну и прибавил громкости. – Даже можно писать с него. Это экспортный вариант?

– Нет, – я взял у него приемник, досягал из кармана отвертку и снял заднюю крышку.

После чего демонстративно отвинтил колпачок с динамика и, показав на гнездо, спросил:

– У тебя есть микросхемы?

– Эл-бешки пойдут? – Димик имел ввиду цифровые микросхемы, имеющие старую маркировку ЛБ – то есть самые простые и дешевые.

– Вообще-то нужны операционники, но давай попробуем. Может, подойдут?

Из подставленной коробки я выбрал несколько разнотипных микросхем (К1ЛБ553, К1ЛР551, К1ЛП551) и поочередно ставил их в гнездо.

Димик с интересом, как на идиота, смотрел на мои манипуляции, но аргумент в размере ста четвертных создал у него чувство праздника и бесшабашности, так что я мог смело даже делать руками известные движения «Чуфыр-чуфыр», и то бы он отнесся ко мне со снисхождением и пониманием! Не совсем уверенный, что я на самом деле не идиот, я показал на стоящую на шкафу магнитолу:

– Теперь тащи «Вегу» и схему к ней.

Найдя в схеме и в приемнике магнитолы нужное место, мы вдвоем довольно быстро припаяли одну из микросхем и с замиранием включили приемник.

Хотя я никогда даже не интересовался, как работает телевизор, но в две головы и со схемой мы быстренько впаяли в него другую микросхему, и когда включили телевизор, то первое, что увидели на экране, был большой… Короче, Димик в первый раз увидел порнографию… но в прихожей открылась дверь, и наши любимые втащили сумки со «ста рублями» и хорошо, что Господь Бог да и родители не обделили нас в объеме спин, и телевизор был благополучно вовремя выключен.

– Мать убьет тебя за телевизор, – непререкаемо сказал Маринка, а Мурзилка напряженно посмотрела на меня.

– Все о'кей! – расплылся в улыбке я и здорово хлопнул Димика по спине:

– Давай быстренько все соберем назад, а то маманька и правда убьет тебя, как включит телевизор.

Но Димик решительно направился к сумкам с намерением основательно в них пошарить. И пусть читатель не подумает, что я в детстве страдал обжорством, просто это было в 1979 году, и не каждый день в магазине за раз делались покупки на сто рублей, тем более в продовольственном.

Я вприпрыжку (чтоб не отстать) бросился за ним с криком:

– Ну и что нам сегодня Бог послал?

По мере того, как продукты оказывались на кухонном столе, Димик избирательно их дегустировал, а я, глядя на самодовольное лицо Мурзилки, которая как раз была большой любительницей покушать, и недовольное лицо Маринки, противницы бесполезных, с ее точки зрения, трат, комментировал, куражась и преследуя определенную цель, а какую, сами сейчас поймете:

– Коньячок – это хорошо! Но почему не армянский?

Маринка с укоризной смотрит на Анжелу.

– Кильки в томате. А почему не шпроты?

– Дорого, – пробурчала Маринка.

– Рябиновая на коньяке. И «Салют». А шампанское?

– Дорого.

– 4-50 – дорого?

– Дорого.

Теперь Мурзилка с презрением смотрит на Маринку.

Ну и дальше, в таком же духе я их раскритиковал, и дав еще сто рублей, отправил повторно в магазин.

Проходя мимо меня, Мурзилка шепнула мне на ухо:

– Ну и злобна же твоя первая!

Но я ей ничего не смог возразить, потому что Димик, несмотря на набитый рот, чем, правда, не знаю, все равно оглушительно заорал вслед Маринке:

– Горчицы купи! И хрена с майонезом! И газировки побольше…

Когда банда злых Маринок и вредных Мурзиков удалилась на повторный промысел, а Димик прожевал, я потянул его в комнату для дальнейшего разговора. Пытаясь ответить на град его вопросов по поводу микросхем, я с ужасом обнаружил, как тяжело быть простым смертным.

Поясню свою мысль.

Мы до того неблагодарные твари, что только потеряв былое здоровье или же, не дай бог, работоспособность одного из своих членов (яркий пример – ослепнув), мы начинаем только тогда понимать, как это прекрасно – просто жить на земле и благодарить Бога, что жив и здоров.

Так вот и я, оказавшись волей поставленного надо мной эксперимента, в теле земного человека, лишенного всех каналов связи с другими интеллектами, потеряв доступ к внешней памяти и лишившись Ассоциативного Прогностера, чувствовал себя самым последним дураком. Не мне вам рассказывать про это постоянное чувство.

Поясню.

Раньше, когда меня спрашивали, сколько будет 258 разделить на 47, у меня в мозгу мгновенно возникала цифра 5, 48936170212, то теперь мне приходилось начинать искать в карманах ручку, чтобы в столбик попробовать все-таки разделить, и не найдя ее, я теперь беспомощно махал рукой и говорил:

«А хрен его знает!».

Или же, желая убить назойливого комара, мгновенно прогнозируешь траекторию его полета в ближайшие секунды в виде только тебе видимой светящейся пунктирной линии и синхронно с пунктирами, которые соответствуют микросекунде, хлопаешь в нужном месте, держа руки под определенным углом, чтобы поток воздуха при сближении рук отнес комара к центру ладоней, рассчитывая удар так, чтобы не раздавить комара, но в то же время наверняка убить его, а не оглушить, причем траектория полета комара интерполируется не по баллистической кривой, а с учетом физиологических устремлений комариного мозга под влиянием внешней среды в объеме прогнозируемого пространства, наконец, с учетом сноса в циркулирующих потоках воздуха, для чего сканируется пространство в радиусе не менее десяти метров. Если дело происходит на открытом месте, высчитываешь влияние ударов комара о подвешенные в воздухе пылинки и, в худшем случае, капли дождя, если дело происходит в дождливую погоду, и еще несколько факторов, для которых в земном языке не существует соответствующих понятий.

А теперь представьте свое состояние, когда до сих пор для вас комаров просто не существовало, а теперь, только вы начинаете засыпать, как эта сволочь начинает жужжать (кусал бы молча!), и вы хлопаете себя по лицу неоднократно и вполне увесисто. Сон уходит, рядом начинают ворчать и лягаться, а укрывшись с головой одеялом, становится жарко и нечем дышать, а когда вы выставите только нос наружу, он тут же за него кусает и, не выдержав, вы с проклятиями вскакиваете и, включив свет, начинаете глядеть по сторонам в поисках негодяя, хотя разумом понимаете, что комары не любят света, и прячутся соответственно где-нибудь под кроватью, но если все-таки вы находите на потолке обидчика, хотя это, скорее, совсем другой, который уже напился крови вашей сожительницы, вы судорожно ищете, чем бы его убить, и когда находите, если он к этому времени не улетел в неизвестном направлении, лупите по нему и, конечно же, мимо…

Тяжело быть простым человеком!

Так вот, Димик задает слишком много вопросов, а тебе надо еще внушить ему, что делать с этой адской машинкой, составить на ходу план действия с учетом называемых им предположительных соучастников, и ты ни хрена не можешь просто записать ему в мозг весь план в последовательности, и проверить и смоделировать поведение его друзей невозможно, и надо учесть все, вплоть до мелочей вроде того, что нельзя хранить дома приемник, а чужим отдавать опасно, и нужно придумать как преподнести его в подарок родной бабке, тогда еще, к счастью, здравствующей и, как казалось тогда, на несчастие живущей в доме напротив…

Когда девочки вернулись повторно из магазина, я уже устал и даже обрадовался, что они наконец вернулись. Димик тоже обрадовался и на радостях распорядился идти им на кухню и готовить праздничный обед. Я было приготовился опять к расспросам, но Димик молча крутил третью микросхему в руках и что-то там думал…

– А если ее поставить в усилитель, что будет? – наконец спросил он меня.

Мне было все равно, куда теперь он их будет вставлять. Я свое дело сделал и думал лишь о том, как бы поскорее смыться «отседова» и попытаться отправиться во времени дальше, но рассеянно подумав, ответил:

– А ничего не будет. Смотря куда ты ее поставишь. Если на входе, то все равно предварительный усилитель будет шуметь, если перед усилителем мощности, то шумы он, конечно, уберет, вот и все.

– Да нет! – отмахнулся Димик. – Я про что думаю? Если этот фильтр, что образуется в микросхеме цифровой, и если он автоматически делает перевод текста, значит он самонастраивающийся и вообще это не фильтр, а слишком мощная универсальная вычислительная машина.

– Ну, в принципе, да, – согласился я. – И что?

– А то, что если через него пропустить орган (Димик имел в виду электроорган «Вермона», стоящий у него дома), то он с ним что-нибудь обязательно сделает.

– Да вряд ли! – с раздражением и опаской отмахнулся я, сразу представив, какой будет шум, если учесть наличие в квартире в придачу к органу двух стоваттных колонок собственного производства. – А в принципе можно попробовать.

Паяльник был включен, усилитель как всегда был вставлен свободно в корпус без винтов, припаять четыре конца – пять минут, и Димик, усевшись за инструмент, вдарил по клавишам.

Он оказался прав, собака! Вместо обыкновенного органа, хоть и с хорошей подборкой регистров с реверберацией и пропущенного через самопальный флэнжер, раздались звуки дорогого синтезатора с вокодером и хрен его знает еще с чем.

Злобный Димик восхищенно глянул на меня и ногой включил ритм-бокс. (Примитивную ритм-машину советского производства за 150 р.).

И вот тут началось!

Этот ритм-бокс раньше выстукивал элементарный один такт с шестнадцатыми и все! При этом звуки барабанов имитировались с такой же достоверностью, как икра минтая похожа на осетровую.

И вдруг мы услышали игру шикарного барабанщика, на фирменных барабанах, часть из которых были электронными, что в те годы только появились. Вдруг откуда-то возникла бас-гитара, потом пианино, стрингс, несколько подголосков синтезаторов и наконец классическая гитара.

У нас с Димиком отвалились челюсти, но в отличии от меня, он не оцепенел, а продолжая играть, вдруг запел в микрофон.

Вот тут я и точно свалился со стула. Вместо противного, гундосого и вовсю фальшивого голоса, имевшегося в ту пору в распоряжении Димика, раздалось ну не меньше пяти голосов, причем каждый голос пел свою партию!

Осталось добавить, что все те инструменты, что звучали из колонок, не просто пиликали как в современных машинках с автоматическим аккомпанементом, а шикарно звучали, будто бы на них играли живые люди. Да как «вкусно» играли!

– Ни хрена себе! – послышалось из кухни Мурзилкин голос.

– Сделай тише. А то сосед снизу прибежит, – добавила Маринка, которая еще мало разбиралась в музыкальных способностях Димика, благо он тогда регулярно что-то изобретал и при том, что в детстве ей, видимо, наступил на оба уха медведь, а скорее всего, она в душе не одобряла его увлечение электромузыкой и отдавала явное предпочтение тихому, успокаивающему нервы макраме.

Когда Димик кончил играть, он победно посмотрел на Маринку и спросил:

– Ну как?

– Громко, – ответила Маринка.

– Здорово! – подтвердила Мурзилка.

– Обалдеть можно! – добавил я.

– Баптист ты! И музыка твоя баптистская, – прокричал снизу сосед.

– А если сделать стерео? – спросил Димик.

– Еще громче будет, сосед вызовет милицию, – ответила Маринка.

Мы быстренько припаяли во второй усилитель микросхему из телевизора, но за орган теперь сел я.

– Я запись включу? – Проявил инициативу оказавшийся не у дел Димик.

– Только негромко, – сказала Маринка, а я, чтобы как-то ее задобрить, объявил:

– Эту песню я посвящаю самому прекрасному из юных ангелов, то есть тебе, Маринка, – и заиграл-запел «Белого ангела», которого я написал в 1981 году именно после развода с ней (см. первую часть «Мурзика»).

В стерео было еще лучше. Микросхемы в обоих усилителях были не связаны между собой и были, к тому же, наверное, разные, но синхронизировались они от одной моей игры и ритм-бокса, и было такое впечатление, что играют два различных ансамбля вместе, соревнуясь в мастерстве.

– Вот так, тише, мне больше нравится, – сказала Маринка, когда я закончил исполнять, и с интересом посмотрела на меня.

Мурзик, прекрасно зная, кому посвящена была эта песня, с ревностью вспомнила, что я ей написал песню намного слабее, в чем совершенно не права, которая к тому же кончалась словами:

И уплатив по векселям сполна, Узнаешь, что всему виной она!

Мурзик решила мне отомстить и промяукала ехидно так:

– Вот вы тут соседей шугаете, а на кухне картошка стынет.

За столом Димик, окрыленный открывшимися славными перспективами, все вертелся и наконец, опять разразился:

– А если через них пропустить старую запись?

– Она будет отреставрирована, – сказал я, имею ввиду качество записи.

– И станет стерео, – Димик, как потом оказалось, имел ввиду совсем другой расклад.

Он сорвался от стола и побежал подключать магнитофоны. Для наглядности он поставил Битлов – «Концерт в Гамбурге», отвратительного качества пластинку, запись которой осуществил некий любитель в условиях гамбургского кабака-клуба (да и битлы играли там как дворовая команда!).

И я опять чуть не упал со стула.

Пропущенная через наши микросхемы запись была не просто отреставрирована в смысле чистоты записи, но было такое впечатление, что битлы только пели, а аккомпанировали им самые лучшие музыканты Нового света на самых современных и дорогих инструментах, и вообще от старой записи остался только текст звучащей популярной песни в исполнении Битлов «Бэ самэ мучо», а все остальное было как бы заново сыграно совсем в другом темпе и другой манере (кажется, в джаз-роке), к только голоса Леннона, Маккартни и Шерридана были прежними, но тоже подправленными, ни разу не сфальшивившими (тогда они это еще допускали!) и в многоголосии.

– Димик! Запиши что-нибудь с радио, – тут уже я проявил инициативу. – Советское и помахровей.

Димик нашел на УКВ «Маяк», и мы услышали, как Иосиф Кобзон в стиле рэги запел не хуже Маккартни. Маринка, ничего не знавшая о микросхемах, все-таки почувствовала, что здесь что-то не так, и спросила:

– Что вы там придумали?

– Это Димик! – сказал я. – Он изобрел новый фильтр с гомеопатической обратной связью.

– Понятно, – интерес к данной теме был тут же Маринкой утрачен.

Я никак не мог предположить такой оборот дела и, оттащив Димика от магнитофонов, принялся его заново инструктировать.

Смысл инструкций сводился к следующему: как можно быстрее избавиться от приемника, отдав его в руки самого надежного друга (в данном случае Шурику), предварительно наделав себе (Димику) партию микросхем, благо у него дома их было штук сто. Микросхемы надежно спрятать и использовать только для личных целей, но не на продажу. Играя на клавишах и реставрируя фонограммы, Димик и так заработает себе на жизнь. А опасной коммерцией по распространению микросхем пусть займется кто-нибудь другой.

Димик, как ни странно, довольно спокойно воспринял это указание, полностью уйдя в мечтания о музыкальной карьере. Я уже было собрался уходить, но он вдруг остановил меня:

– Не пойдет.

– Что не пойдет? – удивился я.

– Я отдам Шурику приемник, как ты говоришь, почти задарма, он наделает микросхем хренову кучу, раскидает их по свету, все лабухи понавставляют их в усилители и начнут лабать не хуже меня, и я останусь, естественно, с носом.

– Ну еще с Маринкой.

– Она и так никуда не денется. А вот денежки – тю-тю!

– Во-первых, ты себе сегодня же наделаешь кучу микросхем и отдашь приемник Шурику.

– Если я его найду.

– Найдешь. Съездишь к Лоре и найдешь.

– Ну и что?

– А то, что Шурику ты тоже накажешь побыстрей избавиться от приемника и до поры до времени попридержать микросхемы.

– Зачем?

– Приемник надо будет передавать…

– Продавать.

– Какая разница. С условием временной нереализации микросхем.

– И чем это мотивировать?

– Тем, что цена на незнакомый товар сейчас мизерная, а держать у себя приемник и тем более первому начать сбывать микросхемы при вашей тотальной полицейской системе – настоящее самоубийство. Обязательно загребут и припаяют на полную катушку, политику!

– Да-а!

– Вот так и объяснять каждый раз, когда отдается приемник, и это будет как бы игра – кто первый не выдержит и начнет продавать! А как только товар появится на рынке, вы сразу же об этом узнаете и тогда продадите его по настоящей цене, рублей за двести-триста за штуку.

– А если ими завалят рынок?

– Не завалят. Обязательно рано или поздно приемник загребут, и тогда все будет нормально.

– Понятно.

– И уже Шурик должен отдать приемник совершенно незнакомому человеку, чтобы вас не загребли. Понял?

– Понятно! Но как же насчет музыки?

– А насчет музыки все очень просто! Не все такие умники как ты, и когда будешь проводить инструктаж об использовании микросхем, говори только о радио и телевизорах и наплети что-нибудь про пробой полевых транзисторов от статического электричества, и страшно накажи, что их можно ставить только в радиоприемные устройства – и все, а то микросхемы будут гореть.

– Думаешь, пройдет?

– Конечно. Уж слишком хорошо они работают, чтобы кто-нибудь додумался транжирить этот дефицит и ставить подряд в одно устройство две микросхемы. Ведь только вторая микросхема, как я понял, начинает реставрировать и синтезировать музыку, а первая только убирает шумы, повышает чувствительность, избирательность, ну и переводит обыкновенную речь.

Димик почесал свой загривок, и не найдя достойных аргументов, согласился со мной. На прощание я еще раз предупредил его, чтобы он непременно сегодня наделал микросхем и избавился от приемника. А чтобы он не расстраивался, я пообещал ему еще одну пачку денег. Я бы ему сразу же их дал, но у меня их с собой не было, и, как показали дальнейшие события – хорошо что их у меня с собой не было!

Как только мы вошли к себе в номер – нас начали «вязать».

Только на Лубянке, в кабинете следователя я узнал, где мы прокололись.

Мой настоящий паспорт в кармане варенок. Его нашла горничная и сразу же заложила, сволочь. Хотя если честно, то просто честный человек, ведь судя по тому, как с нами разговаривали, нас принимали за американских супершпионов.

Следователь долго любезно обхаживал меня, время от времени вставляя в разговор английские словечки, угощал меня «Кэмелом» и я, даже обнаглев, потребовал от него жвачки, о чем он обязательно обещал поспособствовать, и все шло даже очень хорошо (хотя, на Лубянке такого не бывает с такими как я), но тут открылась дверь, и в кабинет ввели Димика.

Димик был явно напуган, что было в порядке вещей. Но надо отдать ему должное – когда его усадили напротив меня, он, решив испытать все-таки судьбу, состроил зверскую рожу и прошипел в мою сторону:

– Кто это?

Следователь внимательно изучал нашу реакцию, и я решил тоже покуражиться.

– А! Это тот дурачок, которому посчастливилось быть похожим на меня и у которого наши люди скопировали паспорт, – лениво прошамкал я, совершенно не надеясь на положительный эффект.

Уж слишком притянута за уши была придуманная мной за эти секунды версия, и я приготовился к граду вопросов о штампах в моем паспорте, и зачем вообще он мне был нужен, и небось они уже знали о нашем визите к Димику и так далее.

Но как ни странно, ни сейчас, ни позже версия с Димиком больше ни разу не обсуждалась.

Это можно было объяснить происками моего второго интеллекта, а скорее всего кэгэбэшники до того были рады, что поймали нас и принимали, видно, за большие шишки, и им так хотелось побыстрее доложить о победе над нами, тем более мы сразу раскололись, что думать о каких-то там мелких нестыковках ну совершенно было некогда.

Да и зачем? И вот на протяжении двух месяцев я упорно морочил им голову. Я придумал страшную историю о секретном плане подготовки агентов для засылки в СССР. Наплел, что меня с пеленок готовили в шпионы в специальной школе, где говорили только по-русски (вот почему я не знаю английского), и когда мне не верили и вкалывали психотропные «сыворотки правды», я на все поставленные вопросы отвечал как надо, а те вопросы, на которые мне не следовало отвечать, они мне не задавали. («Вы не путешественник во времени?» и в этом духе!).

Как потом оказалось, мне здорово подыграла Мурзилка, которая с испугу решила молчать до последнего, пока не станут бить, и так кабанела, что никто даже не засомневался в ее несоветском происхождении. (Советские девушки так не капризничают!).

Да тут и я поставил твердое условие, что буду с ними сотрудничать, если Мурзилка все время будет со мной!

Тут вы, конечно, вспомните о кулоне?

А кулон-то отобрали у нас еще в номере, но самое страшное было в том, что я все ждал, когда они его нам предъявят и, не дождавшись, сам спросил о нем, на что следователь, сделав круглые глаза, показал мне протокол обыска, в котором никакой кулон не значился.

Вот и все! Кулона нет, и хотя Мурзя со мной в заточении, мы навечно пленники КГБ. У меня наступила апатия и, как следствие ее, мной овладел какой-то мазохистский цинизм. Я врал следователю, и он это все хавал.

На один из постоянных вопросов о цели нашей засылки я с самого начала заявил, что заслан Американским Империализмом в лице Центрального Разведывательного Управления с целью дестабилизации существующего режима, сбора стратегической информации и проведения диверсионной деятельности. На вопрос, как я намеревался дестабилизировать режим, я начинал рассказывать политические анекдоты. Слушая меня, у КГБ бальзам разливался по сердцу (которое всегда было холодное). С моих слов, стратегическую информацию я собирал, толкаясь в гуще народа и изучая настроения масс. О диверсионной деятельности я сказал, что должен был ждать условного сигнала, чтобы грохнуть какого-нибудь вождя. Ну, и всякую другую бредятину!

Я даже решил немного помочь родному военно-промышленному комплексу (Российскому, конечно) и сообщил, что узнал из случайного разговора рабочих у проходной 45-го завода, куда я должен был перейти на работу в декабре 1979 года: «Немудрено, что мы отстаем от американцев в авиации, если до сих пор на заводе стоят трофейные станки!». Может, после этой информации станки заменят, и наши самолеты будут лучше и не дешевле американских.

Про Мурзилку что можно сказать? Она была молодцом: когда надо было – кабанела, лишнего не говорила и, как истинно русская женщина (хотя русской ее можно назвать только эмпирически, – основные составляющие ее крови были хохляцкие, польские и еще черт знает какие) в безысходной своей надежде и вере в счастливый конец была, как ни странно, паинькой и меня не расстраивала.

Потом я буду вспоминать эту отсидку с теплой грустью.

В конце второго месяца нашего пребывания на Лубянке они меня поприжали: говори, мол, зачем тебя заслали, вражина?

Ну я, конечно, упираться не стал и смело так отвечаю, что за самым главным секретом. «В какой области?» «В самой что ни на есть стратегической!» «Космос?» «Да нет, говорю, здесь мы все знаем – и про „Энергию“ с „Бураном“, и что Гагарин до сих пор жив».

Они бледнеют и выбегают по очереди к начальству. А я сижу, улыбаюсь, и знай «Кэмел» покуриваю. «А где тогда, – опять спрашивают? В авиации?» «Нет, говорю, про Су-27 тоже все знаем – хороший самолет». Опять забегали, «Где, говори, вражина». Ну, я им про Т-80 да подлодку «Комсомолец», которая должна утонуть, а еще, говорю, на Чернобыльской АЭС диверсию наши люди готовють, взорвать ее хотять. И про Щелокова в ЦРУ знают, и про Рашидова. У них уже языки изо ртов вылезли, в глазах всемирная тоска. И еще список завербованных агентов даю, а там одни верные ленинцы: Романов, Медунов, Лигачев, Полозков, Стародубцев и Нина Андреева!

А они мне ультиматум: если не скажешь, зачем сюды приехал, так твою Мурзилку мучить будем и мороженого лишим.

Как услыхал я про мороженое, так и понял, что час настал, клиент созрел, раз собирается самую страшную пытку Мурзилке учинить.

Ладно, говорю, признаюсь вам, комиссарам проклятым. Заслали меня раздобыть новую супермикросхему, которую один ваш русский новоявленный Кулибин изобрел и при помощи этой матери изготовил.

Смотрю, успокоились мои сатрапы, заулыбались, вот теперь мы тебе верим, американская ты морда! Но только опоздал ты и твои наймиты. Есть такой инженер Сидоров, но только фамилию его тебе никогда не узнать, придумал он супермикросхему, которую тебе никогда не достать, по технологии, которой вам не догнать, а будет эта микросхема в локаторах стоять, и все, что деется у вас, буржуинов, будет нам видать!

Вот тут я и узнал, что приемничек объявился неожиданным образом. И на душе стало спокойно. Даже если они узнают, что в приемниках микросхемка ох как хорошо будет стоять, но раз о ней знают американцы, значит, у нас обязательно ее надо делать и в войсках применять, несмотря на слишком большую ее опасность и секретность. А раз в войсках она будет, значит, и до народа она потекет могучим ручейком, а прапорщикам микросхемы легче продавать, чем автоматы.

Вот мы и выполнили свою миссию. Домой я хочу. И Мурзилка капризничает, устала.

И вправду, как только я им все выдал, собирайся, говорят, и Мурзилку свою не забудь, поедешь, говорят, в Лефортовскую тюрьму на вечные времена.

И вывели меня за белые ручки, и подкосились мои толстые ножки, и схватило меня за мой маленький животик, и запричитала моя Мурзилка на всю Лубянку: «Не хочу в тюрьму, я домой хочу!».

Что-то наше сидение в дежурке задерживалось.

Вот уже полчаса, как нас с вещами вывели из камеры, но что-то случилось. Сопровождающие охранники были совершенно невозмутимы, а один даже, как мне показалось, улыбался, поглядывая на Мурзилку. У меня холодок пробежал по спине от мысли, уж не на расстрел ли нас ведут?

Все оказалось намного банальней – сломался конвойный фургон, и наверху решали, можно ли таких опасных преступников конвоировать по этапу в обыкновенном «воронке».

Наконец они решились и, надев на нас наручники, вывели во внутренний двор и посадили в черную «Волгу». Я сидел в центре, а по бокам были Мурзилка и улыбавшийся охранник. (Где-то я его видел?).

Как только мы тронулись, он обратился к шоферу:

– Включи музычку, а то дама по ней соскучилась.

Из динамика раздались позывные «Рабочего полдня», и затем голос ведущей этой программы:

– Отвечая на просьбы многочисленных слушателей, мы пригласили к нам в студию самого популярного у нас в Союзе и, как показали недавние гастроли по городам Европы исполнителя собственных песен, композитора и аранжировщика Дмитрия Иванова! Дима, скажи, тяжело было работать в окружении капиталистов?

Из динамика послышался странный звук, как будто кто-то прочищает горло или же хмыкает, и глухой голос сообщил:

– Конечно, нам пришлось несладко.

– На Родине, признайся, намного легче выступать? – продолжала ведущая.

– Безусловно! За кордоном, несмотря на кажущееся благополучие, постоянно чувствуешь себя как будто на передовой.

– А ведь так оно и есть!

– Да-а! И постоянное осознание той ответственности и того доверия, возложенного на меня нашим народом, не позволяли мне ни на минуту расслабиться.

– А как тебя там встретили слушатели? Ведь не секрет, что на Западе существовало мнение, что в России нет поп-музыки?

– Зритель там, конечно, не тот, что у нас. Совершенно не умеют себя вести на концертах. Вместо того, чтобы спокойно сидеть и культурно проводить свой досуг, они там беснуются в буквальном смысле, а в Ливерпуле даже произошел комичный случай, когда по недосмотру полицейских сквозь оцепление прорвалась толпа, и одна из моих поклонниц чуть меня не задушила. Когда ее спросили, зачем она это сделала, она, вы можете не поверить, сказала совершенно серьезно, что считает меня самым великим музыкантом и мечтает иметь от меня ребенка.

– Да-а! Ну и нравы у них! А признайся, Дмитрий, она была симпатичной?

– Я не успел разглядеть, но даже если так, то у меня есть невеста, и мы скоро поженимся.

– Поздравляю! Она тоже певица?

– Нет, она повар. И активная комсомолка. (Это-то Маринка? Да ее, кажется, даже из пионеров выгнали за бешеный характер!).

– О?! Я вижу, что ты не только большой знаток музыки, но еще и гурман? А раз сейчас как раз время обеда, давай послушаем для поднятия аппетита всех твоих почитателей одну из твоих песен на стихи Сергей Есенина.

Мы с Мурзиком сидели, открыв рты, и слушали есенинское «Письмо к женщине» в дикой обработке супермикросхем.

Мурзилка давно уже вцепилась мне в руку, хотя и была в наручниках, и тут в другую руку, прямо мне в ладонь, сидящий рядом со мной охранник положил что-то маленькое и холодное. Я разжал пальцы и увидел Мурзилин кулон.

И я вспомнил, где его видел – это он брал нас в гостинице и, значит, спер кулончик.

Я толкнул Мурзилку локтем в бок и показал глазами на свои руки. Мурзик в полумраке салона почти ничего не увидела, но на кулоне горел зеленый огонек, и она непроизвольно дотронулась до него пальцем. Грянул знакомый нам гром, и я почувствовал, что куда-то лечу. В момент нашего бегства из 1979 года «воронок» на наше счастье – а дальше вы поймете, почему, – уже стоял у ворот Лефортовской тюрьмы, а то бы нам пришлось плохо.

Но все равно. Когда пропало все имущество КГБ (машина, охранники и даже наручники!), мы оказались висящими в воздухе, да к тому же над какой-то огромной круглой ямой.

Очнулся я от грохота. Очень болел затылок, и сначала мне показалось, что гул стоит у меня в мозгу. Но оглушительные раскаты продолжали методично следовать один за другим, и когда я открыл глаза, то увидел, что это были гигантские взрывы, а мы, видно, лежали не в яме, а в еще теплой и дымящейся воронке.

Ничего не понимая, я посмотрел поверх края воронки и увидел, что мы, как и должно было быть, находимся перед тюрьмой, но она вся была разбита, и даже из некоторых окон виднелись огоньки от редких выстрелов.

Я повернулся и, краем глаза заметив, что Мурзилка жива и со мной рядом отряхивает юбку, выглянул наружу.

К этому времени разрывы вокруг нас прекратились, и сквозь оседающую пыль метрах в двухстах я увидел ползущие на нас немецкие танки…

Январь 1990 – апрель 1991 г. г.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. В ОКОПАХ «СТАЛИНГРАДА».

Рядом кто-то мяукнул.

Я скосил глаз и ободряюще мяукнул ей в ответ.

Мурзик выглянула из воронки и быстро пригнувшись, сквозь грохот прокричала мне на ухо:

– Будем играть в 28 панфиловцев?

В ответ ей зачмокали пули по краю воронки.

– Димик, мотаем отсюда!

Я разжал кулак и протянул ей кулон.

Но мы хотели отделаться слишком просто!

Ни куда мы конечно не перенеслись, а вот очередной чемоданчик не заставил себя ждать и появился у наших ног. Мы нажали еще раз, но видно нам положен был только один.

В отличии от предыдущих, этот был квадратный и плоский с заплечными лямками и имел вполне современный и походный вид.

Замки были кодовые, но сразу же открылись.

В внутри лежало ОРУЖИЕ!

Я, являясь по сценарию обыкновенным Димиком из «застоя» такого еще не видел!

С первого взгляда оно было похоже на противотанковую систему или «Стингер», но вместо отверстия спереди на конце трубы имелось матовое черное стекло.

Сзади вообще ничего не было кроме надписи «DANGER» и изображения черепа с костями.

В остальных углублениях чемодана лежали кабели, навороченный шлем и пистолет, у которого также вместо отверстия в стволе тускнело стекло, а на ручке был электрический разъем.

– Ух ты! – сказала Мурзик и вытерла рукавом нос. – А что это такое?

– А черт его знает, но здорово! – по простецки ответил я, – И не трожь пистолет, если не хочешь стать вдовой!

На крышке изнутри была инструкция с картинками, которая гласила:

– подсоединить кабелем № 1 пушку к контейнеру (так и написано – пушку!);

– надеть шлем и подсоединить кабелем № 2 к пушке;

– подсоединить пистолет кабелем № 3 к контейнеру;

– закрыть контейнер и надеть на плечи.

Я защелкнул на голове шлем и опустил черное матовое забрало.

Перед глазами на его поверхности появилась светящаяся надпись: «ЗАЩИТА ВКЛЮЧЕНА!» и пропала.

По краям экрана (забрало выполняло роль экрана!) было множество надписей: «УВЕЛИЧЕНИЕ 1», «2 НОМЕР В ЗОНЕ ЗАЩИТЫ», «1 СИСТЕМА ПОДКЛЮЧЕНА!», «2 СИСТЕМА ПОДКЛЮЧЕНА!» и другие непонятные сообщения вроде «ЗАР. – АВТ.» или «ПИСТ. – ПЛЗ.».

Сквозь стекло было видно как днем, а может даже и лучше.

Мурзик с интересом смотрела на меня, будто бы что-то могла разглядеть на моем лице сквозь черное стекло и нервно вертела в руках пистолет.

Я только было собрался сказать что-нибудь умное, но на экране появилась надпись «ОПАСНОСТЬ!» и зазвенел звонок.

Я сдуру и с испугу вслух спросил: «Где?» и тут же на экране зажглась карта (как я понял) окрестностей нашей воронки, на которой мы были обозначены зелеными точками в кружочке, а на нас двигались красные танчики, за которыми было множество красных точечек.

Один красный танчик полз прямо к нам и рядом с ним мигала надпись «25М», причем цифры быстро менялись в сторону уменьшения!

Я выглянул из воронки и обомлел!

Пока мы с Мурзиком играли в кино «Чужие», наши «родные» немцы трудились во всю!

Прямо на нас пер здоровенный T-IV, строча из обоих пулеметов. Ему вторили из автоматов идущие под прикрытием брони немцы.

Стреляли, кажется, в нас!

Танк на экране был обведен желтым контуром, внутри которого был другой – голубой и поменьше (видимо показывающий куда надо целиться наверняка).

Я схватил пушку и повернул ее в сторону «танчика».

На экране появилась красная точка.

Я повел пушкой – точка побежала по ходу моего движения и, наведя ее прямо в лоб танка, я нажал на спусковой крючок.

«В-я-к-к-к!»

Ничего не вылетело, не появилось никакого луча или хотя бы огонька, но танк сразу же накрылся!

Такое впечатление, что по нему долбанули сверху таким тяжелым, что он раскорячился и потрескался, будто был шоколадный, но пустой внутри и по нему стукнули кулаком несильно, но вполне достаточно.

Я, как настоящий солдат, со страху борясь с диким желанием наложить в штаны, продолжал нажимать на курок и с каждым «вяком» мой шоколадный танчик все больше сплющивался, пока не превратился в большую лепешку, за которой стали видны шедшие за ним немцы.

Немцы были тоже вояки хоть куда и со страху еще более остервенело застрочили по нам из автоматов.

Все это происходило в упор и, по идее, из нас (во всяком случае из меня, так как высунулся из воронки именно я) должно было образоваться первосортное решето, но видимо все-таки работала загадочная защита и пули с визгом разлетались от нас.

После первого же выстрела «жевтоблакивный» контур пропал с очертаний несчастного танка, но зато появились зеленые кружочки на груди у всех ближайший немцев.

У меня после застенков Лубянки видно не пропал инстинкт настоящего компьютерно-игрового маньяка и я, не долго думая посредством красной точки-прицела, стал, по очереди, слева на право наводить пушку на «меченых» немцев, непрерывно давя на спусковой крючок.

Машина, которой я управлял, была «шибко грамотная» и издавала свой коронный «вяк» только когда красная точка совмещалась с зеленым кружочком, но только проведя до конца по дуге стволом, я понял какое страшное оружие мне подсунули!

Человеческое тело как бы взрывалось изнутри с утробным чмоком, разбрызгивая во все стороны, даже, не куски, а лишь только кровавые брызги!

В общем, зрелище не для слабонервных!

У меня нервы обыкновенные, но меня всего передернуло и поперек горла застрял комок ужаса!

Как бы ища поддержки и сочувствия, я оглянулся на Мурзика, за одно забеспокоившись о ее самочувствии.

Я зря беспокоился!

Злобный, окабаневший Мурзик, как заправский убийца, с локтя «шмалял из шпалера» во все, что вокруг могло и не могло шевелиться!

Ее «волына» в отличии от моего аппарата извергала и пламя и грохот, пуляя сгустками, как я потом понял, раскаленной плазмы, ну прямо как в «Звездных войнах»!

Не смотря на то, что у Мурзилы со зрением были определенные проблемы, и учитывая ее, как мне думается, дебют в этой так сказать, стендовой стрельбе, Вермахту был нанесен существенный ущерб!

По-моему, она даже подбила пару-другую танков!

А я-то думал, что она может быть злобной только по отношению ко мне!

Нас естественно заметили и перенесли направление атаки с тюрьмы на воронку. Вокруг встала сплошная стена взрывов и, только благодаря защите мы были еще живы! (А если она выключиться?) Здесь я выяснил, какой чудесный на мне шлем! В нем все было видно даже сквозь пыль! Ну, я, конечно, не заставил себя долго упрашивать и быстренько перещелкал все оставшиеся танки вокруг!

До немцев у меня руки не дошли (и слава Богу!), потому что те не будь дураки при виде разваливающихся танков попадали на землю и кажется стали отползать!

Вот так мы с Мурзиком провели свой, как потом оказалось, первый, но не последний бой по обороне Лефортовской тюрьмы!

Когда дым рассеялся, я внимательно оглядел окрестности.

Все кругом было перепахано и перевернуто, и имело серый цвет. Тут меня дернули за рукав.

Я обернулся, и Мурзик показала мне на что-то двигающееся к нам со стороны тюрьмы.

– Ща я стрельну! – объявила он мне.

– Я тебе стрельну! – сказал я и отобрал у нее «игрушку».

– А вдруг это наши?

– Наши все дома! – обиделась Мурзик и злобно засопела. – А тут одни враги народа и фашистские наймиты!

–..?

Мурзик многозначительно и с презрением к происходящему начала отряхиваться и оправляться.

– Ну? – не выдержал я, а сам в порядке эксперимента мысленно приказал шлему: «УВЕЛИЧЕНИЕ 10!».

– Что, ну?! – Мурзик состроил противную рожу и хмыкнул: – Если они не враги, то кто, раз немцев в Москву пустили!

Да, вопросик!

Я пользуясь затемненностью шлема, улизнул от ответа и с радостью обнаружил, что был прав. Шлем на самом деле на экран увеличение в десять раз!

Стены тюрьмы придвинулись в плотную и стали видны даже следы от пуль на штукатурке! Прижимаясь к земле к нам ползли трое. Наши! Уж больно они были грязные и закопченные! Было видны даже следы от струек пота на лице!

Не доползя до нашей воронки десяти с половиной метров (шлем отсчитывал и показывал расстояние до цели!), они остановились и, выставив вперед свои трехлинейки, стали напряженно всматриваться в нашу сторону.

Я откинул забрало и шепнув Мурзилке, что бы она побольше молчала, была с ними построже и как с предателями, крикнул:

– Товарищи, сюда!

Судя по возне и звяканью оружия, нам обрадовались и через несколько секунд в воронку свалились так называемые «товарищи».

Держались они молодцом, но было видно, что марсиане произвели бы на них менее эмоциональное впечатление.

Один, самый молодой и сопливый, не выдержал и дернув носом извиняющиеся прокричал:

– А здорово вы им всыпали! – и сразу же умолк под строгим взглядом старшего (как мне показалось и что в последствии подтвердилось).

– А мы думали, что вас всех поубивало! – как бы оправдывая свою несуразность обиженно пробормотал молодой.

– Нас так просто не возьмешь! – бодро ответил я, хотя сначала собирался сказать, что «коммунисты так просто не сдаются!», но здраво рассудил, что лучше пока не надо, а вдруг к ним теперь особое отношение, в связи с впечатляющими успехами на фронтах!

– Командир отделения, сержант Сенцов, – по форме, хотя и сидя откозырял мне старший и выжидающе посмотрел на меня.

Я опять как на допросе начал врать и извиваться:

– Начальник спец. команды, инженер Иванов!

Слепцов протянул руку и очень крепко пожал мою.

Оказывается, за нами наблюдала не одна сотня пар глаз.

Когда мы наконец добрались до спасительных стен, нас встречал, по-моему, весь обороняющий тюрьму гарнизон. По тому, как они все высыпали во внутренний двор было видно, что это сборная команда и дисциплина в ней перешла уже в разряд практичности, а не обязательности.

Нас молча проводили до командиров и только в толпе кто-то перемолвился в полголоса по поводу Мурзика.

Кабинет наверняка раньше принадлежал начальнику тюрьмы – судя по количеству телефонов, кожаных кресел и портретов Дзержинского.

За столом с расстеленной картой Москвы сидел усталый капитан.

Рядом с ним, присев на край стола и как бы показывая свое пренебрежение к другим и тонко так намекая, кто на самом деле здесь хозяин, расположился в непринужденной позе молодой лейтенант в неестественно чистой и подтянутой форме с малиновыми кубарями.

С другой стороны стола устало сидел весь запыленный немолодой офицер (как я узнал потом – старший политрук), и непрерывно трясший головой, и прочищая правое ухо пальцем.

Мне показалось что в кабинет они пришли только перед нами и видимо участвовали в бое (во всяком случае многие из них).

Вперед вышел Сенцов и начал докладывать:

– Товарищ командир! Ваше приказание выполнено! Неизвестные доставлены!

Капитан рассеяно посмотрел сквозь нас, и взгляд его был тяжел от неизвестных нам забот и тревог. Политрук продолжал трясти ухо.

Первый подал голос лейтенант:

– Кто такие?

– Начальник спецкоманды, инженер Иванов, – на этот раз я не соврал – мы с Мурзиком были слишком уж commandos, инженером я был на самом деле, а «Иванов» была, так сказать, подпольная кличка.

Но лейтенанту видимо наша правда была не нужна – его интересовали другие материи!

– Ваши документы?

– Началось! – тихо, но отчетливо услышал я недовольный возглас Сенцова и уже намного громче, что бы все слышали добавил. – Их документы на улице в раскоряку лежат!

– Разговорчики! – незло оборвал его слишком быстро включившийся в действительность капитан, – Можете идти, Сенцов.

А в сторону лейтенанта просительно, но твердо произнес:

– Полегче.

Прохавав ситуацию, я начал куражится:

– Сначала представьтесь вы!

– Командир 345 стрелкового полка, капитан Сидоров!

– Комиссар полка, старший политрук Непомнящий.

– Оперуполномоченный Центрального Управления НКВД Копыто – закончил лейтенант и победно посмотрел на нас.

Я было открыл рот, но меня опередили:

– А документы у вас имеются? – спросила злобная Мурзилка. (Мало ей застенков Лубянки!).

Опер хмыкнул и небрежным движением достал «ксиву».

– Спасибо, не надо, мы вам верим! – по-домашнему ответил ему я.

– Доверяй, но проверяй! – ответил лейтенант и зло засмеялся.

– Правильно, сразу видна чекистская закалка! – миролюбиво сказал я. – Но? к сожалению? нам нечем вас порадовать – уходя на задание, мы оставляем документы в сейфе у начальства!

– А кто, если не секрет, ваше начальство? – его рука легла на ближайший телефон, а у меня внутри все похолодело.

– Да ладно тебе, лейтенант, все равно связи нет! – устало сказал капитан.

– Оперуполномоченный НКВД! – строго поправил его Копыто, но капитан только поморщился:

– Не видишь что люди устали?

– Правильно! – поддакнул строго я. – Лучше б подумали об охране спецкоманды и вообще хорошо б покушать и помыться!

Мурзила было открыла рот по поводу рациона и горячей воды, но с треском распахнулась дверь, и голос Сенцова объявил:

– Опять прут!!!

На этот раз пистолет Мурзилке я не дал!

Мы сидели на верхнем этаже, и своим «пуляньем» она запросто могла нас демаскировать.

Немцы, удивленные прошлым погромом, бросили в бой все что имелось под рукой (15 танков и мотопехоту), но с моим «игровым компьютером», да после хорошей тренировки в детстве в игру «Tank Abrams», работы составило на пять минут!

Но только я решил перекурить и сидел, выбирая из протянутых со всех сторон кисетов тот, в котором могли оказаться по случайности сигареты «Салем», как немцы опять решили поразить нас теперь уже своей организованностью и оперативностью.

Так как нетрудно было предположить, что на ближайших километрах фронта не осталось ни одного здорового танка, то немцы вызвали авиацию!

– Воздух!!! – заорал у меня над ухом какой-то надо думать дежурный по атмосфере!

Видимо, я все же нагнал определенного страха на «оперлейтенанта» и тут же на меня накинулись, надо думать, ответственные за мою безопасность и давай тащить в подвалы НКВД!

Я хоть человек и тактичный, но этого не люблю!

И со всей мочи как гаркну (а глотка у меня лужена была в Иерихоне!):

– Молчать! С-м-и-р-н-а!

Одновременно со мной завизжала Мурзилка, которая всегда боялась щекотки, и да так все это было вовремя и здорово, что многие наймиты ГПУ, подумав, что уже бомбят, повалились на пол.

– Где здесь лестница на крышу?

– Не положено! Там! – пробормотал вечно недовольный всем Сенцов, заодно исполнив одновременно оба долга перед Родиной и совестью!

На крыше было хорошо, но я все же строго спросил:

– Ну где здесь ваш обещанный воздух?!

– Вон! Летять сволочи! – Подбежавший «молодой» со страху пригнулся, выставив вперед винтовку.

Со стороны Кремля и вправду приближалось множество черных точек.

– Всем посторонним покинуть помещение, – заорал я и сам схватив за плечо молодого, гнусным голосом приказал:

– А ты останься, будешь сбитых немцев считать!

Молодой от страха за оказанное доверие еще больше присел и максимально упер в небо свою грозную винтовку со штыком.

– Да отойди ты от меня подальше и не мешай! – попросил его отечески я и крикнул вдогонку остальным:

– Сенцов! Присмотри за Анжелкой!

Если честно сказать, то я здорово рисковал, так как не знал радиуса действия моей пушки!

Но надо было все равно когда-нибудь пробовать, не то непрерывными бомбежками немцы доконали бы нас в пару дней.

С другой стороны, я все-таки надеялся на благоразумие второго интеллекта, и если быть до конца честным – уж очень хотелось самолеты пострелять!

Как только я закрыл забрало, появилась надпись «ВОЗДУШНЫЕ ЦЕЛИ №2» и пропала.

Ближайшие быстро приближающиеся самолеты были каждый в отдельности в зеленом кружочке, а самый близкий кружочек мигал.

Я испытанным способом нажал на гашетку и стал по очереди наводить на начинающие мигать кружочки.

Через несколько секунд я окончательно приноровился и отдельные «вяки» слились в довольно приличный ритм:

Вяк-вяк-вяк-вяк…

Минуты через две «вякать» было не на кого.

Я еще раз огляделся вокруг и, убедившись что небо чисто, откинул забрало.

Молодой сидел, уставившись в небо, и рот не закрывал!

– Молодой! – гаркнул ему на ухо я.

– Сто тринадцать! – вскочил он как ужаленный и всхлипнув добавил: – И-к-к-к! Ма-ма!

– Ну ты это брось, «молодой», – дружески похлопал я его по затылку: – Никак не может твоя мама в Люфтваффе служить?!

Если молодой не соврал, то я уже могу себя считать вторым четырежды героем, после Жукова!

Больше немцы нас не беспокоили.

Мы с Мурзиком помылись. И в сопровождении все того же Сенцова спустились в столовую.

Все уже, видно, поели, и в зале находилось лишь несколько человек.

Сенцов посадив нас в углу, пошел распорядиться насчет ужина.

За соседним столиком сидели несколько человек, среди которых один что-то громко рассказывал. В полумраке было трудно что-то разглядеть, но я узнал голос молодого.

– …А их видимо-невидимо! Лаптежники! С включенными сиренами! Вернулся Сенцов, и начали накрывать на стол.

– …Это секретное оружие. Я, конечно, ничего не скажу, не положено видеть! Но сдается мне, это – «лучи смерти»!..

Я был бы рад черствому хлебу и, в принципе, был готов к его появлению, но нам подали прямо-таки деликатесы.

– Товарищ Сенцов, откуда такое изобилие?

Сенцов недовольно поморщился:

– У них тут в подвалах чего только нет!

– …А он медленно так повел стволом, и немцу хана!..

К нашему столику подошел капитан с опером и подсели с края. Сенцов вскочил. Капитан остановил его рукой, а уполномоченный в присущей ему барской манере спросил у Мурзилки:

– Ну как наш харч?

Та невнятно что-то промычала своим набитым тушенкой ртом, а я из вредности перевел:

– Что-то ваш харч в горло не лезет!

Опер опешил.

– Не понял?

Воцарилась тягостная тишина.

– Под такой закусон неплохо бы чего-нибудь эдакого попить бы!

Опер до неприличия слишком громко заржал («нервы у него ни к черту!») и барско-лакейским жестом распорядился отпустить…

– Что изволите употребить?

– Шампанского! – Мурзик наконец прожевала и всем напомнила, что она все-таки Мурзилка, а не хухры-мухры!

– Пожалуйста! – опер аж весь светился от удовольствия. – Есть еще отличный грузинский коньяк!

– Тоже можно, – я, решив продегустировать все, спросил, – и чего-нибудь легкого и сладкого!

– Вишневого ликера, клюквенной наливки, рябины на коньяке и много-много лимонада! – Мурзик опять начала кабанеть!

– Пожалуйста! – опер почти уже любил нас и ни в чем не подозревал!

– Сенцов, быстро! Одна нога здесь, другая там!

Я с интересом наблюдал реакцию капитана, но ее не было!

Капитан засыпал на ходу, и к тому же энкэвэдэшник его уже не удивлял.

Отослав Сенцова, опер громко окликнул сидящих за соседним столиком и приказал всем очистить зал, а какому-то Петрову наказал строго-настрого обеспечить охрану помещения на предмет утечки секретной информации.

Когда появилось шампанское, Мурзик кушала красную рыбу и маринованные маслята вперемешку с шоколадными конфетами.

Опер, как заправский официант, расставил на столе бутылки и начал их артистически открывать в предвкушении сабантуя. Но я нарушил все его планы.

– Оперуполномоченный Копыто!

Опер удивленно поднял на меня глаза, видно надеясь, что это первые слова грандиозного тоста в его честь.

– Вы уверены, что нас сейчас никто, кроме присутствующих, не слышит?

В моем голосе был металл, а в глазах холодный огонь!

– Так точно! – бедняжка вскочил, как ужаленный, на ходу поправляя портупею и одергивая гимнастерку.

– А то я гляжу, вы тут живете, как на курорте.

Капитан от моих речей все-таки проснулся и весь напрягся, ожидая моего наезда в его сторону.

– И, судя по вашей слишком уж чистой гимнастерке, вы на передовой бываете исключительно при помощи ног Сенцова?

Опер тянулся вверх, как Гагарин в виде памятника на одноименной площади.

– А вы, капитан совсем перестали работать с подчиненными! – укоризненно покачал я головой и дружески на него посмотрел.

– Он мне не подчиняется, – ответил капитан и медленно начал вставать.

– Да? Садитесь, – приказал я, – и доложите мне обстановку!

Капитан долго доставал из планшета карту-двухверстку, потом все прокашливался, да так долго, что даже Мурзилка не выдержала и, не доев последний кусок буженины, замяукала:

– Капитан, капитан, подтянитесь! (В оригинале: Мур-мур, чав-чав!).

Капитан наконец удосужился и начал докладывать:

– Справа от Немецкого кладбища до 45-го завода держал оборону 230-й пехотный полк, но уже три дня с ним нет связи.

– А может, уже и полка нет? – спросил я.

– Может и нет, два дня, как с той стороны тихо.

– Небось все атаки отбили, вот и тихо! – подал голос Копыто.

– Дай-то Бог! – вздохнув сказал подошедший политрук, устало присев на стул Сенцова, дрожащей рукой плеснул сере в стакан водки и залпом выпил.

– Будем исходить из худшего, – тихо сказал капитан и продолжил:

– Слева от Красноказарменной до Рогожки стояли ополченцы с «Серпа и Молота».

– Хорошо стояли, – опять ожил опер.

– Родной завод защищали, – выдохнул воздух политрук.

– Не родной, а Гужона, – сообщила Мурзик в отместку за буженину.

– Когда это было, – поспешил я исправить ее бестактность, хотя надо было бы сказать «Зачем?».

– С ними тоже нет связи, – сообщил капитан.

– Значит, завод теперь точно гужонский, – Мурзику все было по фигу. – А кладбище, наконец, взаправду немецкое!

У капитана вздулись желваки на шее, а опер потянулся к кобуре.

– А сзади нас, на Сортировочной, вчера была стрельба, – алкоголь и перенапряжение, видимо, подействовали и политрук еле ворочал языком. – А сегодня там тихо.

Все посмотрели на него, потом на Мурзилку в ожидании следующей гадости и клеветы на совдействительность.

– Зря смотрите, – сказал ехидно политрук. – Она этого не знает!

– Чего еще я не знаю? – с вызовом сказала Мурзилка.

– Что Казанскую железную дорогу, а значит и депо Сортировочная при царе строили немцы!

– Значит, мы не только в тюрьме, но еще и в окружении? – Мурзик хоть и выпила достаточно, но дело свое знала туго.

– По всей вероятности да! – подтвердил капитан.

– Я так не играю.

– Вы, дорогая, как никогда, стопроцентно правы, – по-отечески похлопал ее по руке политрук. – Лучше быть свободным и на воле, чем в окружении и в тюрьме.

– Разговорчики! – капитан повысил голос и оглянулся на опера.

– Так надо тюрьму сломать, а окружение прорвать, – Мурзик решительно взмахнула рукой и со всего маха рубанула ей по столу – в результате оперу пришлось пойти умываться, а Сенцову убирать со стола осколки посуды.

– Шли бы вы спать, – капитан сам бы не прочь это проделать, но дела…

Сенцов, аккуратно стряхнув на пол остатки осколков, с трудом приподнял политрука и заботливо повел его прочь.

– Четвертые сутки не спит, – объяснил мне капитан.

– У кого это СПИД?

– И ты, Анжелка, иди спать, – сказал я ей.

– Опять в камеру?

– Я попрошу, и тебя положат в кабинете начальника тюрьмы!

– А он как, ничего? Не очень старый?

Тут, к счастью, вернулся Сенцов и мы быстренько от греха отвели ее спать…

Когда я вернулся назад, за столом громко спорили опер с капитаном:

– …пусть в доску наш, а ее заслали к нему шпионить!

Заметив меня, они сразу умолкли, а я как будто ничего не слышал, сразу же стал извиняться за Мурзилку:

– Не обижайтесь на нее, товарищи. Это она вас так проверяет. Такая маленькая и такая подозрительная. Это же смешно, что мы попали к немцам, а те нас разыгрывают в целях завладения новейшим секретным оружием.

Опер аж задохнулся от обиды.

– Это я-то немец?

– А что, белокурый, голубоглазый, и потом эти барские замашки?!.. Вы, товарищ капитан, очень внимательно приглядитесь к этому товарищу. Чем черт не шутит, а береженого бог бережет!

На чекиста было страшно смотреть: ему не хватало воздуха, и он все никак не мог расстегнуть ворот гимнастерки. Еще несколько мгновений, и мы его потеряем!

– Но если, капитан, вы за него ручаетесь, то мы, может быть и не сообщим Лаврентию Палычу о его проделках.

Вдруг появившаяся надежда на снисхождение высокого суда вернула к жизни цвет и надежду неотвратимого и справедливого пролетарского карающего органа.

– Я больше не буду, – с пионерским задором прохрипел Копыто.

– Что больше не будете: продавать Родину или плохо ей служить, – я внимательно посмотрел ему в глаза.

– Предавать не буду! Родину! – опер опять задохнулся.

– Значит, уже предавали?!

Его рука потянулась к кобуре, и я не стал испытывать судьбу (кто его знает, может он и не собирается стреляться?) и дружеским тоном как можно более спокойней сказал:

– На первый раз мы вам поверим, товарищ Копыто! Идите и проверьте посты.

Когда он вышел, я обратился к капитану:

– Надо бы послать Сенцова приглядеть за ним, не то сдуру дров наломает…

Когда капитан все рассказал, мне стало жутко и тоскливо: скорей всего Москву сдали почти без боя.

Вернее, бои шли за каждый дом, но это было неорганизованное сопротивление, безнадежное отчаяние брошенных и обманутых людей!

Полк выбили за Яузу и обороняться в Лефортовском парке, когда немец видит тебя, как на ладони, из корпусов МВТУ не было никакого смысла, а даже преступлением. Еще пришлось прихватить раненых из Главного военного госпиталя и только стены тюрьмы да ребята с ЦИАМа с их противотанковыми ружьями и батареей «Катюш», ими же самими изготовленными, позволили полку закрепиться.

Соседи справа тоже, видно, были не дураки и спрятались за кирпичной стеной Немецкого кладбища, по которому немцы не очень-то стреляли и бомбили.

А слева – «Серп и Молот», да еще с Ликеро-водочным заводом стояли насмерть!

Только вот смерть-то не обманешь, и что на судьбе написано, не минуешь!

Где бомбежкой, а где и просто численным перевесом смяли немцы жидкие ряды, и если бы не подоспели мы вовремя, может уже и тюрьму взяли.

Я тоже немного соврал капитану про нашу эвакуацию, про то как нас сбили, – как мы пробивались к нашим и что будет, если наше оружие попадет к немцам.

Подумали мы и о наших дальнейших действиях.

Продержаться до прихода наших мы с капитаном даже не рассматривали: он по причине возможного обстрела тюрьмы из тяжелых орудий, а я из солидарности с ним, и не от того, что могли не продержаться, а потому, что не знал, кого понимать под нашими, и когда они придут!

Можно было идти на прорыв, но куда девать раненых?

В плен капитан сдаваться не хотел, и я его в этом поддержал.

Оставалось одно – погибнуть смертью храбрых!

На том и порешили и разошлись спать.

Проснулся я от холода и чужих голосов.

В кабинете, где нам постелили, за неизвестно откуда взявшейся ширмой был выставлен наружный и внутренний пост.

К утру снаружи стоял молодой, а внутри товарищ Сенцов.

Чтобы не заснуть, они объединились для разговора снаружи, а чтобы знать, что творится внутри, приоткрыли дверь, и этим негодяи меня разбудили!

Я потихоньку встал, и на цыпочках подкрался к двери (да не для того, чтобы подслушать разговор, а чтобы стрельнуть покурить, а на цыпочках – чтоб не разбудить Мурзилку!).

– Дядь Вань! А дядь Вань! – услышал я голос молодого Сенцову. – А ты косить умеешь?!

– А что же не уметь. Умею!

– Дядь Вань! А откуда ты умеешь, если ты городской?

– Оттуда! Я в деревне рос.

– Дядь Вань! А дядь Вань! А почто такой немец злой!

– Почто, почто? Можно подумать, ты добрый?

– Я? Я за Советскую власть воюю.

– А он за свою тоже воюет.

– Так ведь она ж плохая, чего ж за нее воевать?

– А может, он не знает, что она плохая, может ему сказали, что она хорошая!

– У него головы что ль, нет – не может отличить хорошее от плохого?

– Значит, не может!

– А вот тут ты, дядь Вань, и проиграл. А я прав – злой он, вот и прет на нас!

Я вышел из-за двери и поздоровавшись спросил закурить.

Пока Сенцов отсыпал мне махры, молодой повеселел и, автоматически зачислив меня в союзники, видимо по возрасту, стал приставать:

– А вот скажите, товарищ Иванов, товарищу Сенцову, что он не прав, и немец на нас потому пошел, что он фашист и злой, а товарищ Сенцов говорит, что немец не знает, зачем он на нас пошел и что его обманули.

Я, чтобы отвязаться от его болтовни, сам с него спросил:

– Это ты мне скажи, почему Москву сдали?!

– Как сдали? Это правда? Сегодня ночью? – молодой страшно испугался.

– Да нет, не ночью, а вообще, почему еще раньше сдали, когда немец в нее вошел.

– Как вошел, так и выйдет! Товарищ Копыто строго-настрого запретил говорить, что Москва сдана, а не то трибунал!

– Ну ладно, не сдана! А кто виноват, что немца пустили?

– Ну, это ясно, кто! Генералы-предатели! Не зря их товарищ Сталин всех расстрелял.

– Ну, а кто конкретно?

– Конкретно? Дядь Вань, а разве был такой генерал по фамилии Конкретно?

– Дурак ты Степа и пустобрех! – Сенцову молодой надоел.

– Вы его слишком уж не надо!

– Нет, ты, дядь Вань, скажи!

– Да ладно вам, – решил я их помирить, – с этим все ясно, но не ясно, куда смотрел товарищ Жуков?

– Какой еще Жуков? – удивился молодой.

– Как какой? – теперь настал мой черед удивиться, – Маршал Жуков! Или как его там? Генерал армии.

– Жукова в сороковом расстреляли, – подсказал мне Сенцов и внимательно на меня посмотрел.

«Вот теперь понятно, почему немцы в Москве», – подумал я и прикусил себе губу.

– А что Ленинград? – чтобы не попасть опять впросак, уклончиво спросил я.

– Память о городе Ленина не умрет в памяти народной!

– Понятно.

Еще одна новость, еще немного поспрашиваю и буду не сомневаться, что мои с Мурзиком дети будут пить пиво только Баварское, если они здесь еще будут.

– И кто ж руководил его обороной?

– Климент Ефремыч, – с теплом в голосе, как о самом близком и родном человеке произнес молодой.

– И его расстреляли?

– Кого?

– Ворошилова!

– Климент Ефремыча?

– Его самого.

– А за что?

– Как за что? Он же Питер немцам сдал?

– Климент Ефремыч был дважды ранен в рукопашном бою и только благодаря мужеству и героизму наших доблестных летчиков был в последний момент вывезен из горящего Ленинграда! – ответил мне за молодого Сенцов. – А вы разве этого не знали?!

– Откуда мне знать, когда мы то в работе, то в тылу врага!

– А еще Астрахань сдали, – подал голос молодой, но мне почему-то стало плохо (покурил на голодный желудок), и я удалился досыпать к Мурзилке.

Душе хотелось немедленного умиротворения. Телу ничего не хотелось – оно было сыто и здорово. А душа… Впрочем, это скорее и вовсе не душа, а мое до боли обостренное сознание требовало немедленного отдыха от постыдной действительности.

Я закрыл глаза и страстно возжелал оказаться где-нибудь далеко-далеко, но только бы подальше от нашей агрессивной дисгармонии. Я почувствовал легкое дуновение и с ним ощутил какую-то неповторимую свежесть леса.

Глаза открывать не хотелось. Но любопытство взяло свое – где я оказался, согласно вкуса в представления моего подсознания о райском уголке?

Решительно открыв глаза, я резко приподнялся и сел.

Вокруг меня располагался мой «собственный» рай, и подкорка не подвела – я сидел на траве в лесу и, судя по комплектации и запахам, сей лес принадлежал к средней полосе, хотя шестое чувство подсказывало мне, что я не на Земле.

Ну и пусть! Раз здесь хорошо, то почему эта планета должна быть хуже Земли? Тем более, что седьмое чувство указывало на ее девственную чистоту и отсутствие людского конгломерата, чего как раз мне и не хватало.

От земли исходило блаженство, и я уже было собрался откинуться на траву и опьянеть, но меня остановило чье-то присутствие и чей-то настороженный взгляд.

Я оглянулся и увидел обладательницу настороженности.

Девушка была метрах в десяти и нерешительно выглядывала из-за березки. Чтобы ее не спугнуть, я медленно развернулся на месте, но вставать не стал, а лишь доверительно и ободряюще улыбнулся ей, что возымело свое действие, и она мне тоже в ответ робко улыбнулась.

Если бы я был самым последним нищим, чего, правда, мне до сих пор не удосужилось (пока), и у меня объявился бы миллион, то я бы, ни секунды не раздумывая, отдал его за эту улыбку! Как женщины умеют улыбаться, мы все прекрасно знаем и цену этим улыбкам регулярно на себе ощущаем, но эта незнакомая девушка на самом деле и не улыбнулась даже, на ее лице промелькнуло лишь подобие улыбки, но я сразу поверил безраздельно и бесповоротно в ее чистоту и искренность, за что можно отдать не только какой-то паршивый миллион, но даже и не менее паршивую свою жизнь.

На вид ей было лет семнадцать (А я два раза был женат!). Надетое на ней неизвестного покроя белое платье, очень похожее издалека на полотняную ночную рубашку до пят, все равно не могло скрыть стройность ее фигуры, чему также способствовала, по моему разумению, длинная толстая коса цвета канадской пшеницы.

И если, не дай Бог, при ближайшем ознакомлении у нее окажутся васильковыми глаза и подобающий добрый нрав, то до конца своих дней я согласен ходить в Иванах-дураках.

– Кто же ты, такая милая? – выдохнул я из себя и медленно встал.

– Росинка…

Что такое Росинка (имя или национальность?) я не знал, но голос у нее был, как хрустальный ручеек.

– Росинка… Что за чудное слово! Это имя твое?

– Так все меня зовут… – она опустила глаза, и даже с десяти метров была видна длина ее ресниц. – А ты кто?

– А я странник.

Ресницы удивленно вздрогнули.

– Калик-перехожий! – пояснил я, хотя самому было дико от этого бреда…

Росинка испуганно повела головой, во все глаза смотря на меня (Все-таки они васильковые. А я, соответственно, дурак!).

– А вообще-то меня зовут Дмитрием, – успокоил я ее и превентивно сделал шаг в ее сторону.

– Митя, – прошептала она и я тут же согласился быть Митей до конца своих дней, хотя с детства не мог терпеть этого имени, и идентифицировал себя только с Димой и никак не иначе, в честь чего я сделал еще один шаг по направлению к березке.

– Так ты грек?

Я так чуть и не упал!

– Какой еще грек? Русский я! (По паспорту!) – воскликнул я и сделал еще два шага.

– Русич? – она наклонила набок и стала перебирать кончик своей косы.

– Ну, во всяком случае, только не грек, – я еще раз шагнул к ней навстречу. – А с чего ты взяла, что я грек?

Она как бы оценивающе оглядела меня с ног до головы (за это время я сделал еще два шага) и деловито промолвила:

– Прошлым летом князь дань собирал, так с ним грек царьградский был, а звали его, как и тебя, – Дмитрием.

На «князя», «дань» и «грека» я сделал ответных три шага и оказался перед ней.

Вблизи она оказалась еще моложе, а может, мне это только показалось из-за того, что была она мне по плечо и не имела даже намеков на косметику, а рубаха на самом деле оказалась полотняной, хотя довольно тонкой, но все же явно ручной работы.

Я в нахалку разглядывал ее и чем дальше, тем больше поражался совершенной необычности и отличия ее от тех женщин, на которых когда-нибудь останавливался мой взгляд.

И ведь ничего в ней не было особенного. Совершенно обыкновенное лицо (не считая глаз, конечно!), но что-то притягивало к ней, что-то необычайно родное было в каждой ее клеточке, так что я неосознанно протянул руку и погладил ее по голове.

В первый момент она вздрогнула, скорее от неожиданности, чем от страха, но не отпрянула, и я еще раз провел ладонью по ее волосам и тихо сказал:

– Свой я, Росинка…

Она подняла голову и виновато заморгала своими ресницами:

– А я от печенега бежала, – сообщила она мне. – Мы травы собирали, а он как выскочит из кустов! Весь черный, и конь его черный. И лук у него был. А я как побегу! А он стрелу пустил, я свист ее слышала. Аж в сердце мне кольнуло, – виновато улыбнувшись на свою откровенность, она дотронулась ладошкой до левой груди. Под ее пальцами отодвинулась коса, и я увидел под ней рваную дыру в рубахе, через которую виднелся маленький розовый сосок.

– Ой, рубаха порвалась! – воскликнула она и прижала ладошку к дырке.

Я, похолодев от мелькнувшей догадки, почти незаметно провел рукой по ее спине и у левой лопатки почувствовал такую же дыру.

– Но ты ведь убежала? – сказал я, мгновенно отдернув руку.

– Убежала, – задумчиво ответила она мне. – И заблудилась. И рубаху вот порвала…

– Главное, убежала, а рубаху зашить можно.

– А ты печенега видел? – спросила она меня.

– Видел, – соврал я (хотя каждый второй мой соотечественник – потомственный печенег, эфиоп его мать!).

– А где твой меч?

Мне тут же пришлось поднапрячься и сотворить в траве, где я давеча сидел, огроменный кладенец, а заодно сварганить и арбалет с комплектом стрел (это так, на всякий случай, вдруг ей захочется спросить, где мой тур-лук).

– Вон в траве лежит, – гордо сказал я, и чтобы окончательно ее убедить, подошел и поднял меч с земли.

– Красивый, – с уважением прошептала она, подойдя ко мне, и погладила ножны, на которые я на самом деле не пожалел серебра и черни. – А это самострел, да?

– Ага, франкского производства.

– Наш кузнец тоже хорошие самострелы делает, – сообщила она мне и подвела резюме: – Тебе ни один печенег не страшен!

– Забудь о них, – успокоил я ее и ради проверки обнял легонько за плечи.

– Да! Разве о них забудешь, злыднях! – как ни странно, но Росинка податливо прислонилась ко мне и доверчиво посмотрела в глаза. – Каждый год приходят окаянные, вот и мой отец от них пал третьего лета, в бою за городище.

Я думал, что она заплачет, но в ее глазах была только мировая скорбь, и то вперемешку с гордостью за отца.

Чтобы как-то ее отвлечь от этой скользкой для меня темы (А ты с печенегами бился?), я быстренько сотворил еще дальше в траве небольшой вещмешок и спросил ее:

– Кушать хочешь, Росинка?

– А ты?

– Я голоден, как стая волков и стадо кашалотов.

– А кто такие кашалоты? Вроде печенегов штоль?

– Ну, что-то вроде… – промычал я и оглянулся, ища, где бы пристроиться для трапезы.

Впереди между деревьями виднелся просвет, и первобытный инстинкт потянул меня туда на поиск более удобного (с эстетической точки зрения, конечно, а не с практической, так как есть можно и на ходу) места.

– Пойдем туда, – сказал я и, нагрузившись разнообразными вооружениями и комплектами довольствия, пошел вперед.

Росинка покорно последовала за мной, с уважением разглядывая узор на моем колчане со стрелами (видимо, из-за природного такта скрывая свой интерес к содержанию вещмешка).

Не прошли мы и двадцати шагов, как деревья расступились, и нам открылся совершенно неописуемый в своей дикой первозданности вид.

Под нами был не очень крутой песчаный обрыв, незаметно переходивший в небольшой пляж, который соответственно примыкал к среднего размера реке (25 метров в ширину, полтора метра в глубину при полном отсутствии промышленных отходов)!

За рекой был заливной луг, а за лугом, как могли сообразить самые догадливые, рос девственный лес. (Что он девственный, я был полностью уверен).

– Ой, как красиво! – воскликнула Росинка и, быстро-быстро перебирая своими маленькими ножками, сбежала к реке.

– Ой, какая вода теплая, – донеслось до меня, и не успел я сделать несколько осторожных шагов по осыпающемуся под моим весом песку, как она скинула с себя платье, уверенным движением обмотала косу вокруг головы и, смело войдя в воду, довольно энергично, но без лишних брызг, поплыла к другому берегу.

Я, конечно, человек тактичный, но если у тебя на глазах раздеваются догола, не уведомив тебя об этом, то я, все равно увидев этот импровизированный стриптиз, секунды через две опустил бы скромно глаза, но в данном случае я не успел этого сделать, так как Росинка раньше успела войти в воду, так что я смог хорошо ее разглядеть. Тем более, я совершенно искренне считаю, что прекрасное юное обнаженное тело не какой-нибудь «стриптиз», а очень полезное для моего здоровья полноценное эстетически познавательное зрелище.

К тому моменту, когда я спустился на пляжик, Росинка была уже на том берегу, где что-то со знанием дела собирала (как я потом узнал, она рвала кувшинки, охраняемые у нас в связи с их полным исчезновением из наших водоемов).

Пока я расстилал на траве на краю пляжа и под сенью близ растущей ивы покрывало (которое я якобы извлек из вещмешка), Русалка, пардон, Росинка переплыла обратно, но, вопреки моим ожиданиям на берег не вылезла, а не выходя из воды, сцапала свое платье и спряталась с ним в зарослях камыша.

Хотя она все это проделала быстро и ненавязчиво, я все же успел разглядеть ее грудь, и хотя у меня зрение как у орла, но, чтобы уточнить номер ее бюста (первый или все-таки второй?), я встал и, подойдя к камышам, окликнул ее:

– Росинка, на, возьми рушник, вытрись! – и бросил ей вынутое тоже якобы из вещмешка вафельное полотенце.

Она его ловко поймала, ну а я, естественно, вернулся к своим пожиткам. Усевшись поудобней (спиной к реке), я услышал шорох камыша, и когда легкие шаги приблизились, резко обернулся и почти натурально, злобно зарычал, за что был тут же вознагражден искристым (и еще сто двадцать пять эпитетов) смехом Росинки.

– Ну, как водичка? – промурлыкал я.

– Я как будто заново родилась, – продолжала беззаботно смеяться Росинка.

– Ну, тогда я тоже пойду сподоблюсь, – сказал я и встал. – А ты, пока я буду купаться, зашей платье, – и протянул ей иголку с уже вдетой белой ниткой № 40.

Росинка с интересом стала рассматривать иголку, поворачивая ее так и эдак на солнце, а я подошел к воде и, назло врагу, тоже разделся догола (правда, стоя к ней спиной, рано ей еще все знать!).

Вода была что надо!

Я совершенно не понимаю людей, которые посреди лютой зимы, или же, составляя квартальный отчет, стонут, высказывая свое желание оказаться на Черноморском побережье в разгар летнего сезона и покачаться на морских волнах… Как правило, с середины июня море становится теплым, как моча молодого поросенка (а на вкус оно постоянно как моча!), и ничего, кроме обманутых надежд на желаемую прохладу, не доставляет. После сидения в нем больше пяти минут тело начинает потеть (прямо в воде), и если на берегу нет душа с пресной водой, то я в гробу видал это море!

А у нас! В реке! Да круглое лето! Вода освежает, омывает, ободряет, не зря же крестят именно в реке. (Насколько я помню, именно этим и занимались древние, а по морю они старались ходить аки посуху).

Так что лучше отдыха, чем в средней полосе, я себе не представляю. (Кстати, и загар здесь лучше, чем на юге).

Я бултыхался минут двадцать, пока не заметил, что Росинка, видимо, уже зашив свое рубище, сидит на берегу и смотрит на меня.

Я подплыл к берегу и на пузе подполз к самому песку.

Блаженство было полнейшее!

Я опустил голову в воду и вовсю стал пускать пузыри.

Когда воздух у меня кончился, я имел возможность еще раз услышать изумительный смех Росинки.

– Ну, и долго ты будешь так сидеть? – спросил я ее и изобразил голодного аллигатора, сидящего в засаде.

Но Росинка, видимо, ни разу не видала крокодилов (и даже, наверное, не слыхала о них), так что ни капельки не испугалась моих демаршей и продолжала смеяться.

– Ну ладно, посмеялись и будя, – сказал я ей строго. – Кстати, вот ты тут сидишь, совершенно без дела, а мой мешок, набитый ценными съестными продуктами, лежит там без присмотра, и если ты сейчас же не удосужишься встать и не изволишь пойти к нему, то какой-нибудь совершенно посторонний зверь воспользуется твоей недальновидностью и оставит нас без средств к существованию.

Росинка на полном серьезе (то есть совершенно искренне!) изобразила на лице испуг и опрометью бросилась спасать наши харчи, а я, злобный негодяй, стесняясь собственного ханжества (то есть неспособности отбросить ложный и, видимо, совершенно неприемлемый для Росинки стыд) закричал ей вослед:

– И смотри за мечом. Он тыщу рублей стоит!

Я вылез на берег и быстренько высушил себе нижнюю часть тела, после чего благополучно натянул штаны. Рубаху я не стал надевать, благо, имелось солнце и намеки на ветер.

Росинка уже вовсю охраняла благосклонно вверенный ей скарб, и если б не надетый набекрень венок из кувшинок, то я бы, наверняка, не утерпел бы и прыснул, до того с серьезным видом сидела она между мешком и мечом со взведенным заряженным арбалетом, деловито оглядываясь по сторонам в поисках «лютого» зверя.

– А ну, положь самострел, – взрычал я, садясь на край покрывала и придвигая к себе мешок.

Росинка аккуратно положила в сторону арбалет и чуть обиженно сказала:

– Еще тятя меня учил с ним управляться.

Я пропустил это мимо ушей и, развязав мешок, заглянул в него, раздумывая, что из съестного достать из него, чтобы, с одной стороны, не очень шокировать Росинку незнакомыми блюдами, а с другой стороны, чтоб не остаться голодным.

Первым делом я извлек на свет божий половинку еще горячего «орловского».

– Хлебушек! – радостно воскликнула Росинка и расширила ноздри своего изящного носика.

Я немного подумал и достал четверть с холодным квасом. Росинка никак не среагировала, продолжая исподтишка смотреть на хлеб.

Я достал большой кусок баночной ветчины, тут же узнав, что здесь ее называют солониной, на что тактично промолчал, хотя и пожалел, что не достал буженины.

Тут до меня дошло, что Росинка не притронется к еде, хотя бы потому, что не приготовила ее (то есть сервировала стол), и будет до конца мучиться, глотая слюни, так как у них, видимо, не принято вмешиваться в раздел пищи (это дело старшего), мне тут же стало стыдно за свою дремучесть, и я мгновенно извлек из мешка огромное румяное яблоко и протянул его бедняжке, которая с трепетом взяла его, видимо, впервые увидав такой крупный и, видимо, ранний экземпляр, и бережно положила его перед собой на покрывало.

– Ешь! – приказал ей я, и она послушно взяла его ручкой и элегантно надкусила.

– Трескай на здоровье! – подбодрил я ее и, достав из мешка еще большее яблоко, положил его перед собой. – У меня еще есть!

Только после этого она довольно энергично, но без жадности, стала его поедать, а я смог спокойно продолжить добывать из мешка снедь.

Немного подумав, я достал пару свежих огурцов, пару яиц (предварительно сваренных), мешочек с солью и две глиняные кружки.

К этому времени яблоко у Росинки кончилось, и она, аккуратно облизнувшись, скромно потупив глазки, сказала:

– Благодарствую, – и, немного помолчав, добавила:

– Я никогда не ела таких вкусных яблок!

И с уважением посмотрела на меня.

Я разломил хлеб, отдав меньший кусок ей (так положено), после чего откупорил бутыль и налил в кружки квас, который зашипел и запенился, разломил кусок ветчины (здесь я уже постарался и разделил поровну) и, развязав тесемку на мешочке с солью, объявил:

– Кушать подано! – И добавил. – Если все не съешь, утоплю в реке, предварительно изрубив на мелкие части и задушив собственными руками!

Я первым начал трапезу.

Росинка ела аккуратно и, если хотите, вполне интеллигентно.

Да, да, именно так! Потому что, как я не раз замечал, именно в исконно простых, но порядочных семьях дух интеллигентности не то чтобы витает в воздухе, а присущ всему, что окружает в быту эти семьи, и все, что делается в этих семьях.

Но самое главное, как это делалось, говорило за то, что интеллигентность возникла не в результате полученного извне образования, а от внутреннего такта и уважения к окружающим и, в первую очередь, от уважения к самому себе, и не в том смысле, в котором мы привыкли в нашей действительности, а в том, что уважающий себя человек никогда и ни при каких обстоятельствах не допустит со своей стороны неуважения к другим, и не на словах, как это принято у нас, а именно на деле.

Раньше это называлось «жить по правде», где под правдой подразумевался древний закон, которого человек непременно придерживался в повседневной жизни, даже когда его и никто в этом не контролировал. Сейчас про таких говорят, что они живут по совести, и как мне кажется, именно это определяет в человеке присутствие интеллигентности, а не классовая принадлежность, тем более интеллигенция вышла отнюдь не из дворянства, и если вспомнить, что понятие «интеллигент» появилось именно в России, то тогда станет понятно, почему простая русская девушка в своей наивной простоте мне виделась более интеллигентной, чем окружающие нас эрзац-эмансипированные особы, для которых нет ничего святого, кроме как утереть нос своим ближайшим подружкам в области потребления и обладания.

А если уж до конца быть правдивыми, то что истинно русского осталось в наших современных женщинах, кроме фамилий и отметок в паспортах? Злые все, как собаки, а ведь именно доброта отличала в лучшую сторону русскую женщину от остального сучьего племени! (Женщин других национальностей, обладающих добротой, я автоматически приравниваю к исконно русским женщинам). (P. S. Ох, и получишь ты по мордам, не меньше автора «Сатанинских стихов»!).

Росинка пригубила квасу, и от неожиданности закашлялась. Я засмеялся:

– Это же обыкновенный квас!

Бедняжка виновато замотала головой и пропищала:

– В носу щиплет, – после чего отодвинула от себя кружку.

– Пей, маленькая, не бойся, – настаивал я, но видя, что она ни в какую, добавил: – Этот квас не такой хмельной, как у вас, а что щиплет, то пообвыкнешься.

Росинка с недоверием посмотрела на меня, но все же взяла кружку и осторожно отпила из нее.

В этот раз, видно, у нее получилось, и она, улыбнувшись, сообщила мне свое мнение:

– От нашего кваса с такой кружки одуреешь, а уж спать свалишься, как убитая.

Когда с едой было покончено (Росинка аккуратно собрала каждую крошку хлеба), я решил ее побаловать и достал из мешка апельсин, банан и персик.

Пока она кушала персик, я почистил ей банан, а пока она ела его, я очистил апельсин.

После апельсина Росинка долго облизывалась, как заправская кошка, (думаете, так легко первый раз в жизни есть спелый персик и этот бестолковый брызгающийся мандарин), но заметив, что это меня потешает, а может, и из патриотизма, сообщила мне, что ее папаня рассказывал, что едал такие штучки, бывая проездом в Царьграде.

На что я ответил порцией пломбира в вафельном стаканчике, который немедленно был продегустирован до основания, после чего было еще более продолжительное облизывание, и в отместку было сообщено, что в городище делают мороженое не хуже этого, на что мне пришлось прибегнуть к недозволенному приему и выдать пастилу в шоколаде «Сластену», после которой облизывались уже и руки, но все же продолжались попытки повесить мне на уши лапшу, про какие-то несчастные крендельки с орехами, засахаренными в меду, отчего я окончательно вышел из себя и вдарил целой пачкой заморской мятной гаммы с сиропом «Бруклин». (Не забыв, естественно, объяснить, что ее надо жевать, а не глотать), после чего была открыта банка с Кокой, и только тогда у Росинки по-моему, просто иссякли последние силы, и она вяло дожевывала последний кубик жвачки и с нескрываемым удивлением вертела в руках пустую банку, видимо, никак не сосредоточившись по поводу определения её места в хозяйстве.

Я, вдоволь натешившись, а на самом деле весьма притомившись воевать с ней, решил ей отомстить, так как пришла пора помучить животное.

– Ты бы сходила на речку, умылась бы. А то как чушка.

Росинка безропотно, но и без энтузиазма отправилась к воде, и когда я убедился, что следы обжорства окончательно смыты, я выпустил из «резерва» камышового кота.

Росинка с визгом мгновенно прибежала обратно и спряталась за мою спину, а если кто не представляет себе причину ее паники, то поясню: что нет среди кошачьих более злобного животного, чем камышовый кот, которого почти полностью истребили, но не из-за шкуры, которая не представляла никакой ценности ввиду небольшого размера и бледного окраса, а потому, что из-за него было совершенно невозможно охотиться на водоплавающую птицу, так как подбитую дичь он нагло присваивал, а собак, посланных отнять добычу, безжалостно задирал насмерть.

Кот кабанеющей походкой неспешно приближался к нам, и хорошо, я боковым зрением заметил шарящую в поисках арбалета ручку.

– Не волнуйся, он хороший, – успокоил я Росинку, но от моих слов ее рука суматошно заметалась и цепко схватила самострел, да так, что я еле успел остановить ее.

Пока мы боролись за полуавтоматический стреломет, кот с необычайным достоинством подошел и лег у моих ног.

Я оставил в покое сестру Робин Гуда и приступил к мученью животного:

– Хороший Барсик, – приговаривал я, гладя кота по спине. – Хороший!

Кот начал тянуться и мурлыкать от удовольствия, но вскоре таким образом мне наскучило его мучить, тем более, что Росинка ни в какую не хотела убеждаться в безопасности данного представителя камышовоплотоядных, хотя мне даже послышалось в ее злобном ворчании за моей спиной слово «Ведун».

Я снова «колданул», и из тех же камышей выскочили два маленьких котенка и неуклюже побежали к своему папе. Папе было на них наплевать, так как они ему, видно, давно уже надоели, и он был полностью был поглощен потреблением удовольствия, получаемого от моего поглаживания. Но котятам тоже, видно, было наплевать на то, что они надоели папаше и, беспардонно взгромоздившись на него верхом, принялись играть в «Царь-гору».

Я, естественно, перестал гладить несчастного кота и тот, поняв, что малина кончилась и наступили суровые семейные будни, решительно встал, и, ничуть не заботясь о своем потомстве, которое кувырком скатилось с его спины, тоскливо взрыкнул.

Чтобы как-то компенсировать его горе, я достал из вещмешка кусок сырого мяса и протянул ему.

Камышовый кот брезгливо посмотрел на подачку и, никак не выразив своего отношения к меркантильности происходящего, с достоинством взял кусок и, гордо неся свои кисточки на ушах, удалился в камыши. Котята было ринулись за ним, но он недвусмысленно зарычал, и они обиженно вернулись к нам.

Когда кот скрылся из виду, Росинка облегченно вздохнула, но, по-моему, явно поспешила с этим. Оба маленьких Мурзика за неимением папы, и видимо, видя во мне его сообщника и предателя их интересов, дружно набросились на нее и давай ее терзать.

Я, правда, не знаю, кто громче из них орал, но визгу было на всю округу!

Мне, конечно, стало обидно, что про меня забыли, и решив тоже внести свою лепту в большую росино-камышовую дружбу, я достал два маленьких кусочка мяса (каждый по пол-кило, чтобы уж наверняка они объелись и перестали возиться со своей новой подружкой, и тогда я смог бы продолжить гладить хотя бы одного из них, то есть вернуться к своей первоначальной идее вдоволь помучить какое-либо животное) и благосклонно, как бы между прочим, подсунул мясо мурзятам под носы. Те, не долго думая, чье они мясо имеют, со злобным урчанием вгрызлись в него, и не прошло и минуты, как мое мясо съели. И… как ни в чем не бывало, продолжали возиться с Росинкой!

У меня на самом деле после этого появилось стойкое желание устроить им взбучку, но я вовремя одумался, мудро представив последствия нападения объединенного отряда ушасто-косастых, и с тоской стал размышлять о невозможности уйти от своей судьбы быть постоянно окруженным Мурзиками.

Я, кажется, начал дремать, но меня разбудила вдруг воцарившаяся тишина.

Когда я огляделся, ища причину внезапной дестабилизации, то сначала подумал, что возвращается мой друг кот с целью поставить меня в известность о впечатлении, которое произвело на него мясо в даденом мною количестве, но я ошибся. Это был не кот. Судя по первичным признакам (экстерьер, окрас и реакция котят), это была его родная котиха.

В душе у меня возникла легкая паника, так как я не санкционировал сие явление, и уж больно целенаправленно приближалась мурзикова мамаша. И если принять во внимание бытующее довольно объективное мнение о злобном нраве камышового кота и сопоставить личные наблюдения с темпераментом его отпрысков, то можно было прийти к однозначному заключению, что его супружница еще более злобна, а уж раз ее детишки притихли при одном ее виде, то она, видимо, злобнее их многократно.

Надо было что-то предпринимать. На этот счет существовало множество способов: внушить ей сумасшедшую мысль, что она вот тут ходит почем зря, а дома у нее молоко на плите убежало. Или же вырыть на ее пути волчий капкан, замаскировать его валежником, а чтобы она из него не выбралась, установить на дне его ванную со сметаной.

Ну, еще можно было что-нибудь, наконец, придумать. Но я решил, что, в принципе, все происходящее мне на руку – пусть все идет своим чередом, а я, во всяком случае, всегда успею оградить Росинку от кошачьих клыков.

Но мне ничего не пришлось делать. Когда до Росинки оставалось не более метра, и намерения котихи явно прослеживались на ее злобно оскаленной морде, произошло чудо.

Росинка, не проронив ни звука, протянула руку ладошкой вперед – как бы отталкивая морду хищницы – другой рукой стала гладить одного из котят. Кошка остановилась перед ее ладонью, внимательно посмотрела на своих отпрысков, потом с интересом обнюхала пальцы Росинки и после этого неожиданно подлезла под ее руку всем телом с утробным урчанием, за что Росинка сразу стала ее гладить!

Я, конечно, обалдел от этого зрелища! И даже забыл, что котиха скорей всего пришла за куском мяса, и мне в самый раз подкинуть ей этот кусок.

Но котиха, видно, не забыла, зачем она сюда пришла. Сочтя вполне достаточным тот минимум любезностей, которыми они обменялись с Росинкой, котиха резко встала и нехорошим взглядом уставилась на меня. Ее кошачье отродье без слов поняло намерения своей мамочки, перестало возиться и, набычив головы, двинулось к вещмешку.

Росинка, продолжая поглаживать кошку по спине, посмотрела насмешливо на меня.

Да, влип я в лапы женского коллектива.

Камышиха, видя, что я замешкался, предупредительно басом мяукнула, оба мурзенка поддакнули ей своим писком, и даже Росинка прыснула в кулачок.

Обложили, гады!

И пришлось мне достать из мешка три куска мяса, а предательнице Росинке я протянул свое нетронутое яблоко.

Добившись своего, они полностью утратили ко мне всякий интерес (скорее всего до поры до времени), а я все никак не мог взять в толк, как это Росинка умудрилась усмирить злобную котику. Может она, так сказать, местная ведьма? Надо будет впредь с ней быть осторожным, а то не дай Бог, напоит меня приворотным зельем, и прощай, моя буйная головушка!

Когда мясо кончилось, я уже было приготовился опять лезть в мешок, но кошка, видимо, имела свои соображения, да и котята наелись до такой степени, что лежали как неживые, и собрав их за загривки в маленькую гроздь созревших мурзят, решительно потащила их в камыши.

– Интересно, а если бы из лесу вышел волк, – спросил я с издевкой Росинку. – Ты бы его тоже приручила?

– У-у! Волка еще легче заговорить, чем кота, – радостно сообщила она мне.

– А кого трудней?

Росинка опустила глаза и тихо сказала:

– Печенега.

На что мне оставалось надеяться, что во мне есть хотя бы капля степной крови…

Солнце клонилось к закату, когда Росинка очнулась от послеобеденного сна и сладко потянулась.

Я непроизвольно погладил ее по голове, которая покоилась у меня на коленях, за что получил от всей души (да не по морде) в подарок совершенно безвозмездно и искренне ее неповторимую в своей детской чистоте улыбку.

Я тоже немного вздремнул, разморенный неистовыми запахами полевых трав и почти уже забыл и про Лефортовскую тюрьму, и про злобного окабаневшего Мурзика – так мне было хорошо.

– Когда кончится моя миссия на Земле, поселюсь здесь и женюсь на Росинке, если она конечно этого захочет.

– А как же Мурзик?

– Не хай существует!

– Что значит – не хай? А любовь?

– Любовь? Шо за такэ любовь? – Рожа! Пузо! Гнус!

– Зачем тогда ты это все затеял?

– А я почем знаю?

– Не стыдно?

– Кому?

– Тебе!

– Тебе?!

– Нет, мне стыдно! А тебе?

– А я устал!

– От чего?

– От безысходности!

– Измени мир!

– Зачем?

—..?

– И я не знаю…

– Тогда валяй! Плыви! Вселенная огромна – развлечений на твой век хватит!

– Ну ладно, развыступался! Не видишь – устал я!

– Устал – не ной!

– Сам меня сюда притащил!

– Хотел как лучше!

– Давай меняться?!

– Эн, нет! Это ты у нас специалист по вуман-страданию, мы люди маленькие – мы все больше по другой части!

– Сволочь!

– От такой и слышу!

– Рожа!

– У самого не лучше!

– Ну и что? А меня Росинка и таким полюбит!

– А кто тебе ее прислал?

– Ага! Ты мне ее подсунул?! Так чего ж ты про Мурзилку с меня спрашиваешь?!

– Виноват! Исправлюсь!

– Э! Э! Постой! Росинку не трожь!

– Тогда давай Мурзилку?!

– Я тебе щас такую Мурзилку устрою, тля компьютерная! Век на антивирус работать будешь!

– Руки коротки!

– Не короче твоих!

– Но и не длинней!

– Сам дурак!

– А ты, то сам сидишь здесь, а твоя Мурзилка с молодым шашни заводит!

– Да ладно тебе! Мурзилка спит как сурок и рыбку во сне видит!

– А и в правду спит!

– Ну вот видишь?!

– С молодым!

– Ага! Восемь раз!

– Ну не восемь, а два!

– Чего два?!

– А ничего!

– Ну ладно! Не верю я.

– И правильно! А в душе что-то ведь шевельнулось?

– Ну люблю ее я, ну и что?

– А Росинка?

– Росинка – это икона! Мечта! На нее молиться хочется!

– А Мурзилка?

– А ее мучить!

– Так кто же сволочь?

– Кто – кто? Природа человеческая – вот кто!

– Воистину ли?..

Проснулся я от грохота разорвавшегося снаряда. В кабинет ввалился Сенцов и несмотря на то, что мы были, так сказать, в неглиже, сообщил, что имеется в наличии артобстрел.

Во дворе опять ухнуло.

Я, посоветовавшись с товарищами, то есть приняв решение единолично, отправил сопротивляющуюся и протестующуюся Мурзилку в подвалы НКВД (на сохранение), а сам с молодым пошел воевать.

В коридоре нас ждало начальство. Мне сразу бросилось в глаза, что внешний вид оперуполномоченного, скажем так, существенно отличался от вчерашнего: гимнастерка, галифе и сапоги были в кирпичной пыли и даже кое-где порваны, а правая рука опера была в бинту и на перевязи.

– Ого, лейтенант, критика пошла вам на пользу, – бодро прокричал я сквозь грохот очередного взрыва. – Но, право же, не стоило даже ради создания имиджа так портить новое обмундирование. Неужели нельзя было просто извалять в пыли? И с рукой вы явно переборщили.

Я думал – мне дадут в морду, но опер лишь поиграл на лице желваками и устало отвел свой взгляд.

– Товарищ Копыто всю ночь проверял охранение, а под утро участвовал в задержании группы вражеских саперов, где и получил ранение, но лечь в госпиталь отказался, – проинформировал меня политрук.

Опять грохнуло.

– Тяжелыми бьют, – пропищал молодой из-за моей спины.

– Сутки такого обстрела – и нам хана, – слишком спокойно сказал капитан и вопросительно посмотрел на меня.

– Проводите меня на самую высокую точку здания, – ответил я. – И неплохо бы приготовиться к возможной атаке.

– Мы-то всегда готовы, а на сторожевой башне вас ведь в два счета накроют, – ответил мне капитан, но я махнул рукой, и все задвигались по своим постам, как будто получили от меня исчерпывающий ответ на их вопрос, хотя для меня самого осталось загадкой, что я хотел этим сказать: то ли не накроют, то ли хрен с ним.

Я в последний момент остановил за левый рукав Копыто и тихо сказал:

– Не сердись, лейтенант, на меня шибко. Просто иногда полезно побывать в шкуре несправедливо осужденного. И береги себя – не лезь зазря в пекло. Ты еще молодой и не совсем безнадежный.

Копыто ничего мне не сказал, но я почувствовал, что его локоть немного расслабился, и на этом мы разошлись по местам.

В сторожевую башню уже попал тяжелый снаряд и разворотил всю крышу, что нам было в принципе на руку – нужен был круговой просмотр, а сидеть хоть и на довольно пологой, но все же островерхой жестянке и отбивать атаки супостата – не очень радужная перспектива.

Еще поднимаясь по лестнице, я надел шлем и опустил забрало. На экране появилась надпись: «ЗАЩИТА ВКЛЮЧЕНА!».

Я спросил: «Радиус действия защиты?» и, получив звуковой и визуальный ответ «3 МЕТРА», сказал молодому: «Держись сзади меня и ни на шаг не отходи. Не то убью!».

– Слушаюсь, товарищ командир, – весело ответил молодой и еще сильней стал пихать меня штыком под ранец.

Поднявшись наверх, я уселся на битый кирпич лицом в сторону Кремля. Молодой прижался ко мне спиной, стараясь разглядеть Уральские горы. Кругом рвались снаряды, свистели осколки и пыль стояла столбом.

Я, недолго думая, спросил у шлема:

– Откуда стреляют?

На экране появилось три кружочка: один – на Бронетанковой академии, второй – на церкви «Петра и Павла» и третий – на Главном военном госпитале. Под кружочками были цифры: «2 КМ», «2, 3 КМ» и «3, 1 КМ».

Я ничего не понял и спросил:

– Расстояние до первой цели?

В ответ замигала цифра «2 КМ». Я опять ничего не понял – до Бронетанковой академии было не более 700 метров!

– Покажи на карте! – приказал я.

Появилась карта, и я понял, что мой шлем засек вражеские батареи даже на закрытых позициях!

Первая была не в здании Бронетанковой академии, а на стадионе за ЦАГИ, вторая была на Бауманском рынке, а третья – в районе Электрозаводского моста.

– Ну и как по ним стрелять?

На экране появилось старое изображение, но сверху была надпись «ДЕМОНСТРАЦИЯ». Снизу к первому кружочку стала двигаться красная точка, под которой горела надпись «ОРУЖИЕ». Когда красная точка совместилась с кружочком-целью, надпись «ОРУЖИЕ» сменилась на «ВЫСТРЕЛ», и кружочек-цель пропал, а на ее месте появилась надпись «ЦЕЛЬ ПОРАЖЕНА». Потом все повторилось с другими целями, и появилась надпись «ДЕМОНСТРАЦИЯ ОКОНЧЕНА».

Я, следуя инструкции, взял пушку, навел ее посредством красного кружочка на цель и нажал на пуск.

Ничего не произошло! Бронетанковая академия осталась стоять на месте, хотя я целился прямо в нее. Кружочек-цель тоже не пропал, но зато появилась надпись «ПОВТОРИТЬ!».

Я опять стал наводить красный кружочек на цель, но, в отличие от первой попытки, стал сразу и непрерывно давить на спусковой крючок.

Минуты две я водил прицелом по кружочку, как вдруг он пропал, и появилась надпись «ЦЕЛЬ ПОРАЖЕНА!». Я огляделся по Сторонам – снаряды рвались по-прежнему. Может он ошибся? Правда, там, кажется, еще две батареи? Я проделал все манипуляции с другими целями и вдруг наступила тишина! Обстрел прекратился, и только молодой надрывно кашлял от поднятой взрывами пыли, которая медленно оседала.

– Молодой! – крикнул я. – Живой?

Молодой что-то там прокашлял.

– Тогда дай закурить.

Молодой протянул мне кисет, и одновременно с этим все вокруг взорвалось синим пламенем! Тяжелый снаряд попал прямо в нас, но защита сработала! Она даже уменьшила грохот взрыва и яркость огня, но мы все же минут на пять оглохли и ослепли.

Придя в себя, я пробормотал:

– Откуда стреляют?

На дисплее замигали вновь появившиеся кружочки, потом появилась карта: одна новая батарея была на Лефортовской площади, другая – у Дворцового моста.

Через три минуты их там не стало.

Пыль давно рассеялась, погода была отличная, и немцы почему-то больше не стреляли!

Мы с молодым выкурили по козьей ножке и уже начали дремать, как над ухом у меня раздался истошный крик:

– Рожа! – и меня сильно лягнули.

Я, все еще надеясь, что это немцы прорвали нашу оборону и ворвались в решающем штурме к нам на крышу, сразу не стал открывать глаза и притворился убитым, но, к сожалению, все обстояло намного хуже – это были не немцы.

– Пузо! – меня опять лягнули и снова незаслуженно обозвали: – Гнус!

Да, дорогой и многотерпимый читатель! Опять, к твоему сожалению, на экране, пардон, на наших страницах появился злой Мурзик и начал кабанеть. (Ну не могу я ее выкинуть из повествования – роман же про нее, хотя она мне самому уже порядком надоела – талдычит одно и то же: «Рожа! Пузо! Гнус!» Хоть бы чего-нибудь новенького придумала. К примеру «Уважаемый Дмитрий Михайлович! Не желаете отведать кваску?» Или возможен вариант: «Димик! Почеши мне спинку!» А я ей в ответ: «Брысь!» А она мне: «Мур-мур-мур!» А я ей…).

Бац!

– Рожа!

Молодой, как идиот, строил ей глазки и, по-моему, изо всех сил соображал, как получше бы назначить ей свидание. Снизу торчала голова Сенцова и все бормотала, что нас заметят немцы.

Мурзила на радостях, что вырвалась из плена, была чертовски хороша. Но я хотел есть, пить, спать и в туалет.

Оборона Лефортовской тюрьмы продолжалась!

Немецкое командование было обескуражено событиями в этом районе. Проанализировав ситуацию, заслушав выводы экспертов и проведя консультации с Берлином, был получен неутешительный вывод – что-то здесь не так!

Раз имеет место наличие у русских супероружия, (а все факты говорили об этом), то непонятно зачем оно оказалось в центре захваченного противником города, причем еще более непонятно, для чего, обладая таким оружием и соответственно имея возможность практически беспрепятственно пройти с ним через любое боевое охранение, вот уже вторые сутки оно находится в никому не нужной старой тюрьме в двухстах километрах от постоянно удаляющейся от города линии фронта?!

Первоначально предположили, что это связано с прилегающей к тюрьме территорией Центрального института авиационного моторостроения, но когда сегодня утром она была захвачена и внимательно изучена, то выяснилось, что нет даже крохотного намека на какое-нибудь секретное производство. (Цех по производству реактивных установок залпового огня М-13 системы «Катюша» в расчет не принимался ввиду известной технологии их производства при помощи автогена и обрезков железнодорожных рельс.).

Версия, что Вермахт столкнулся с целенаправленно созданным стратегическим плацдармом для последующего использования его в качестве трамплина для наступления на Запад не выдерживала никакой критики из-за явной ее абсурдности – русские не сегодня, так завтра будут отброшены за Урал и им, надо думать, не до наступления.

Оставалось только одно – на территории Лефортовской тюрьмы находится что-то такое, что заставило русских выложить свой последний козырь в этой давно уже проигранной ими кампании. (Немногочисленные оставшиеся в живых очевидцы в один голос твердили о человеке в странном облачении и со странным оружием, появившимся неизвестно откуда!).

На основании этого было принято решение прекратить бесплодные попытки захватить тюрьму и перейти к переговорам с осажденным гарнизоном.

Мы, конечно, ничего не знали об объективных трудностях и обоснованных тревогах немецкого командования и в своем неведении предавались преодолению обыденных и повседневных бытовых проблем. (Я, к примеру, решал проблему туалетной бумаги.) Часа в четыре со стороны студгородка через громкоговорители немцы сообщили нам свои предложения, и меня тут же согнали с горшка под нелепым и вздорным предлогом «заткнуть им их поганую пасть».

– Чего желает немецкий народ? – поинтересовался я у капитана, застегивая на ходу штаны и с трудом стараясь припомнить известные мне германские слова «Натюрлих!» и «Капут!», но кроме «твою мать!» ничего на ум не приходило!

На переговоры решили идти все вместе – я и Мурзилка. А что бы мы, не дай Бог, не сбежали, с нами увязался Копыто.

Я облачился в свое штатное вооружение, Мурзилка накрасила губы неизвестно как оказавшейся у нее помадой (уже какой-то ухажер преподнес!), а Копыто взял автомат и дюжину гранат.

На прощанье мы все облобызались, велели в случае смерти считать нас коммунистами и с богом и его помощью отправились в последний бой.

Нас уже ждали генерал и два офицера. Десятикратное увеличение позволило мне в подробностях разглядеть удивление и неподдельный ужас на их лицах при виде моего снаряжения. Мы остановились в двух метрах от них и в двух шагах от неизвестности.

– Гутен таг! – промяукала Мурзилка и состроила немцам глазки.

«Дура! – выругался про себя я. – Это ж не западные немцы, а фашисты, и марки у них не „бундес“, а „рейх“.».

Немцы молча откозыряли.

– Чево надо? – прохрипел Копыто и приподнял ствол ППД.

– Хенераль-лёйтнант фон Треплов! – представился генерал.

Копыто с ненавистью смотрел на него в упор, до побеления в пальцах сжимая автомат.

Надо было как-нибудь разрядить обстановку, и меня опять понесло:

– Очень приятно, – откинув забрало, сказал я. – А мы местные.

Стоящий справа от генерала офицер начал быстро переводить.

– Из колхоза «XX лет без урожая».

Офицер аж поперхнулся, но аккуратно перевел.

– Это наш зоотехник, – показал я на опера, – Это наша скотница-медалистка! А я конторский – счетовод. Ферштейн?

Генерал слегка кивнул головой и что-то резко спросил у своего офицера.

– Господин генерал спрашивает, до каких пор ваш колхоз собирается быть без урожая, – без акцента перевел немец и выдавил на лице подобие улыбки.

– До победного конца! – опять прохрипел Копыто и смачно сплюнул генералу под ноги.

Повторилась процедура перевода, и немец ответил:

– Господин генерал клянется к осени закончить компанию.

– А шиш с маслом не хочешь? – Копыто выхватил руку из кармана, где он сжимал гранату, и покрутил у немцев перед носом фигу.

– Оперуполномоченый Копыто! – не предвещая ничего хорошего, тихо рявкнул я. – Отставить!

– Есть отставить! – буркнул опер, но фигу не убрал, а лишь спрятал за спину.

– Я отстраняю вас от переговоров на десять минут, – вынес приговор я, – Идите-ка в сторонку и остыньте, – и тихо добавил: – Метрах в десяти, будешь прикрывать, если что.

– Задание понял.

– Выполнять!

– Господин генерал предполагает, что вы большой начальник, раз так можете распоряжаться офицером НКВД, – перевел немец.

– Да, он очень большой, – встряла невпопад в разговор Мурзилка.

Немцы сразу оживились, а я с любовью и ненавистью взглядом приказал Мурзиле молчать (как будто она когда-нибудь собиралась меня слушаться).

– Фройлен переводчик? – любезно спросил немец.

– Да! – ответил я (Она переводит мои деньги и время!).

– Во хаст зи? – спросил по-немецки у нее генерал.

– Анжелика! – Мурзила шаркнула ножкой.

Немцы в ответ щелкнули каблуками, а у меня появилась шальная мысль – может они возьмут ее с собой и сделают из Мурзилки немецкую овчарку, – которой я сразу же воспротивился: «Не отдам! Не люблю немецких овчарок! Люблю Мурзилок! Потому и не отдам!».

– Ближе к делу, – прервал их ангажемент я. – Что вы нам хотите сообщить?

– Господин генерал, как представитель германского командования, предлагает вам почетную капитуляцию и гарантирует жизнь, – перевел немец.

– Хорошо! – ответил я. – А если мы не примем условия капитуляции, то что нам за это будет?

– Но это невозможно! Зачем напрасно проливать кровь?

Я еще вчера повнимательней изучил свой боевой чемодан и обнаружил, что в нем есть мощная радиостанция и выносной компьютерный дисплей. Настал момент пустить их в дело.

Отстегнув от ранца планшет-экран, я протянул его генералу. Планшет взял один из офицеров, и немцы с интересом стали его рассматривать.

По моему приказу на дисплее появилась цветная карта части Москвы.

Немцам карта понравилась. Я отдал шлему нужные указания и обратился к супротивникам:

– Светящиеся точки – это ваши танки. В экран встроена рация с микрофоном, так что вы можете связаться со своими частями… (Это я для простоты сказал что рация в экране, на самом деле рация на бронепоезде, пардон, в ранце, а в планшете – только микрофон!) Выберите любой танк, свяжитесь с ним, убедитесь, что он расположен в соответствии с картой, покажите мне его, и я его не сходя с этого места уничтожу!

Генерал отдал резкое приказание. Один из офицеров быстро пошел к своим, а другой пояснил:

– Сейчас пришлют радиста – для чистоты эксперимента.

Пока радист не пришел, генерал попробовал связаться с помощью компьютера с командиром танкового корпуса. Связь, к немалому его удивлению, была установлена быстро, и генерал начал вести продолжительный диалог, выясняя, как я понял, местоположение танков. (Это я понял по мелькавшим названиям улиц, которые на моей карте были на немецком языке).

Подошедший радист стал дублировать связь и генерал имел возможность убедиться, что его не разыгрывают и планшет-экран на самом деле позволяет установить связь с его частями.

Через непродолжительное время генерал ткнул пальцем в район Полянки, я переводчик сказал: «Здесь!».

Тут же под пальцем у генерала зеленая точка-танк превратилась в мигающий кружочек. Я начал водить стволом в сторону центра, и на карте появилась красная точка. Быстро совместив ее с зеленым кружочком, я нажал на спусковой крючок. Не успел зеленый кружок превратиться в красный, как из динамика и наушников радиста послышались крики. Генерал побледнел и сквозь зубы процедил: «Швах гемахт!».

– Повторить? – предложил я.

– Не надо, – ответили мне.

– Так вот, – начал я, – слово «почетный» оставим, а слово «капитуляция» заменим на слово «эвакуация», ферштейн?

Немец перевел.

– Господин генерал спрашивает, как вы себе это представляете? – перевел немец ответ.

– Очень просто! Вы восстанавливаете ЦИАМовский аэродром, пригоняете на него самолет, наш конечно, лучше всего ЛИ-2, создаете воздушный коридор, и мы тихо и спокойно улетаем к своим.

Генерал долго молчал.

– Если мы не пойдем на это?

– В тюрьме большие запасы воды и продовольствия, стены очень прочные и полно боеприпасов, мою защиту не пробивает ни одно ваше оружие, и если мы не удалимся отсюда, я твердо обещаю вам уничтожить всю вашу армию. Кстати, радиус действия моего оружия – не менее двух тысяч километров, ферштейн?

Генерал опять помолчал и наконец заговорил.

– Нам надо подумать, – перевел его офицер.

– До завтра, – ответил я. – Утром жду ответа.

Я уже собрался было уйти, но мне задали еще один вопрос:

– Откуда у вас такое оружие?

– От-туда! – показал я пальцем наверх.

Как немцы не старались сохранить спокойствие, но по их лицам пронесся ураган ужаса, а офицер слева промолвил: «Майн Гот!».

– Еще будут вопросы?

– Айн момент! Последний вопрос – кто руководит вашей обороной?

– Честно?

– Да!

– Лично – Лаврентий Павлович Берия.

Я совершил ошибку.

Вместо того, чтобы держать ухо востро, позволил себе расслабиться. Был бы я немного поумней и не таким самоуверенным, то элементарно высчитал бы, что генерал фон Треплов сам решение не будет принимать, а доложит в Берлин. А от туда мог прийти только один ответ – захватить любой ценой.

И я вместо того чтобы держать включенной свою «крутую» систему и следить за всеми перегруппировками противника, проглядел концентрацию вражеских войск и в результате получил утром яростную атаку со всех четырех сторон: авиации, танков, артиллерии и мотопехоты.

Пока я проснулся, оделся, добрался до сторожевой башни, таща за собой упирающуюся еще не совсем проснувшуюся Мурзилку, половина защитников тюрьмы была выведена из строя, а немецкие автоматчики сидели уже под стенами, кидая через них гранаты и поливая из огнеметов.

Пока я очистил все пространство вокруг стен тюрьмы, немцы успели один раз отбомбить (за раз – 600 самолето-вылетов и 1200 тон взрывчатки), пока я перебил все танки и самоходки, тяжелая артиллерия положила тысячи снарядов на наши головы, пока я расправлялся с артиллерией, автоматчики опять подползли к стенам и давай опять поливать и кидаться!

Я перебил автоматчиков, но проворонил очередной налет авиации! Уж я им задал! Наверное перещелкал целую воздушную армию, но пока я с ними канителился, автоматчики опять подползли, а защищать стены было уже некому и они просочились вовнутрь.

Мне понадобилось полчаса, чтобы очистить все помещения от нападающих, потом я дал Мурзилке бластер и велел ей пулять плазмой по кругу и отпугивать немцев, сам стал методично прочесывать квадрат за квадратом территорию Москвы на предмет уничтожения вражеской техники.

Здесь к нам наверх поднялись капитан, опер, Сенцов и молодой.

– А где политрук? – прокричал им я.

Капитан безнадежно махнул левой рукой и я заметил что правая у него вся в крови и висит плетью.

– А остальные?

Капитан тяжело уселся рядом со мной и стал шарить по карманам что-то ища.

– Остальные то как? – переспросил я.

– Остальные! – вдруг закричал опер. – Остальные, говоришь? Таню Синичкину, санитарку, помнишь? Так ее вместе со всеми ранеными сожгли! Всех! Заживо!..

Его, видимо, контузило и у него начался припадок. Сенцов с молодым схватили его и с трудом усадили на битый кирпич.

– Значит, говоришь, заживо? – тут у меня самого нервы не выдержали и я заорал: – Шлем! Мать твою! Ты можешь бить по площадям?

На экране забрала появилась надпись: «МАКСИМАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ ПОРАЖЕНИЯ – 100 КВ. М».

– Хорошо! А максимальная дальность?

Надпись сменилась: «МАКСИМАЛЬНАЯ ДАЛЬНОСТЬ ПОРАЖЕНИЯ – 5 ТЫС. КМ».

– Тоже неплохо! А ну-ка, дай мне, карту Берлина с русскими надписями. А ну, где здесь Имперская. Канцелярия? А ну-ка давай причешем их поганые улицы! За девочку Таню!..

…Когда уже половина центра Берлина было в руинах, я вдруг почувствовал, что на голове у меня что-то происходит.

Пять минут – и все было кончено… Шлем, чемодан, пушка и Мурзилкина стрелялка рассыпались в прах и развеялись по ветру.

Подсуропил мне это второй интеллект. Я встал, отряхнулся, оглядел своих товарищей по оружию и сказал:

– Капитан! У тебя нет лишнего автомата?..

…В голове гудело. И еще очень хотелось пить. Надо было сменить диск у автомата. Какое же дерьмо этот ППШа! Говорят лично товарищ Сталин утвердил к нему диск вместо рожка! Вот бы дать ему, сволочи, во время боя набить патронами этот его любимый диск! Лучше конечно было сразу ему дать и набить!

Нас загнали в какое-то подземелье, а патроны-то кончались, и гранат осталось мало.

Я до того устал, что мне было все равно, но вот Мурзилка – она-то за что страдает? Из-за моей глупости и эгоизма. Правда держалась она отменно и лишь один раз тайком всхлипнула…

Вот они опять лезут. Подпустить поближе и в упор. Ни-зя! Они ведь могут гранатой. Большой такой, с длинной деревянной ручкой. А у меня тоже есть граната! И у Мурзилки есть граната! Даже две! Умрем тяжело, но достойно! Как в кино! А вот хрен им по всей деревне!

– Мурзилка, где там наш кулон? Доставай его и дави, пока не улетим отсюда к чертовой матери!

Последняя очередь уходит в неизвестность, потом две гранаты. Последнюю мы кладем рядом на кирпич и, если кулон не сработает, рванем ее!..

Я до сих пор не знаю, решился бы я рвануть под собой гранату, но кулон сработал! Мы полетели куда-то вниз и упали, к счастью, на песок, в большую яму, оказавшуюся строительным котлованом.

Ярко светило солнце, чирикали воробьи и, главное, выстрелов не было слышно. Ни одного – вот уже целых пять минут.

Мы с трудом и с большим энтузиазмом выбрались наверх и очутились среди белых новеньких панельных пятиэтажек.

Ура! При Сталине хрущевок не строили. Еще раз – ура!

– Хиппи проклятые! – услышали мы противный старческий голос сзади нас. – Совсем стыд потеряли! Уже среди бела дня по стройкам шляются, ироды проклятые! А ну, брысь отседова!

Голос принадлежал бабке – Божьему Одуванчику. И даже берданка у нее имелась!

– Бабулька! Милая! – заулыбался я и развел руки вширь. – Хорошие мы! Мы заблудились и упали в твою самую глубокую яму в мире. Пожалей нас и отпусти с Богом!

Бабка с недоверием посмотрела мне в глаза и молвила:

– Хорошие, говоришь? Заблудились? Врете вы все! Вы свою сучью свадьбу справлять здесь задумали. Знаю я вас!

– Да нет! Мы случайно упали и совсем вдребезги разбились. Чем ругаться, лучше бы показала, где можно умыться и почиститься!

Видок у нас был конечно еще тот. И, видимо, это все-таки убедило бабку, что мы не до конца врем.

В бытовке у нее нашлись даже нитки, и мы с трудом, но все же привели себя кое-как в порядок и даже на халяву попили крепкого чайку с баранками.

Сердечно распрощавшись с бабой Дуней, мы вышли за ворота и оказались посреди мирной и в том прекрасной Москвы.

– Я надеюсь, что наши приключения окончены, и мы дома? – спросила Анжелка и вопросительно посмотрела на меня.

– Я тоже надеюсь, но давай лучше проверим, а то опять что-нибудь произойдет.

– Лучше не надо.

– Вон, гляди киоск Союзпечати!

– А у меня есть денежка, – радостно сказала Мурзилка и показала на ладошке невесть откуда взявшуюся пятнашку.

Я походкой мультимиллионера продефилировал к киоску и барским голосом спросил:

– Сегодняшние газеты есть?

Киоскерша не отрывая глаз от «Здоровья» махнула рукой:

– «Правда», «Коммерсант», и «Московские новости».

«Коммерсантъ» разлился бальзамом по моей израненной душе, но денег на него вряд ли хватало бы, и я взял «Правду».

Мы, как заправские фанаты «Спринта», крадучись отошли в сторонку, и я с непередаваемым трепетом раскрыл такую родную большевистскую врунью!

Во всю первую полосу аршинными буквами было набрано:

«Очередной визит в США Президента СССР тов. Хрущева Н. С. и министра обороны тов. Жукова Г. К.»,

А выше стояло число: 2 сентября 1969 года!

Май 1991 г.