Мироздание по Петрову.

Глава первая. ПРИ ВСЕХ РЕЖИМАХ, НО ДЛЯ НАРОДА.

Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет… Вильям Шекспир

За пару дней до моего дня рождения зашла в гости Архиповна.

Мы как раз обсуждали вопрос происхождения жизни. Филолог Рябов жаловался, что ему вернули статью из академического журнала. Он подходил к происхождению жизни философски, но статью ему вернули. «Будто я писал про вечный двигатель». – «А так оно и есть, – сказала умная Архиповна. – наука имеет дело с повторяющимися явлениями. А одиночный факт всегда чудо. Факт однократного появления жизни в какой-то одной точке никогда не будет обсуждаться учеными всерьез. Поэтому академические журналы ничего такого не печатают».

Говоря это, она сварила чашку кофе. Чашка из любящих рук упала мне на колени. Даже чуть выше, чем на колени. Архиповна испугалась моего крика и взяла несколько ночных дежурств в своем закрытом институте. Программа CETI (Communication extra-terrestrial Intelligence) для нее – обыкновенный эксперимент, поэтому она имеет право вступать в любые споры, касающиеся жизни и внеземных цивилизаций. Ожог, к счастью, оказался не страшным, но у меня Архиповна все эти дни не появлялась, искала свои внеземные цивилизации, и во вторник, злой на все, я решил заглянуть к Алисе Мерцановой. Она вернулась из Польши, куда возила свой Салон красоты на конкурс. Я не собирался изменять Архиповне. Так… Пара прикосновений, может, поцелуй… Актрисы (даже бывшие) это любят… «Котик, – скажет нежно Алиса. – Ты еще любишь меня?» А я промолчу в ответ. Это уравновесит события.

Но Алиса ничего не спросила. В короткой юбке, злее, чем я, собирала с пола вещи.

В квартире был жуткий разгром. На обои, похоже, плеснули кислотой – тисненная бумага обуглилась. Что-то такое я видел в своих надоедливых повторяющихся снах. Некий кабинет с кожаным диваном, сумеречной тишиной, с дежурным за столом. На стене решетка… Да, прямо на голой стене… А тут следы кислоты… Круче решетки… Поблескивающие панели, отблеск стекла, дисплеи, множество сигнальных ламп… Это во сне… А здесь чудовищный разгром… Журнальный столик раздвинул ножки, будто его только что изнасиловали… Битое стекло пластами – темное, рыхлое, как подтаявший сугроб… На подоконниках, на полках, даже на люстре разбросанное беспорядочно белье. С детства обожаю здоровый фетишизм. Но Алиса всхлипнула:

– Ты спальню загляни, в спальню!

Я заглянул. Ничего такого особенного.

Простыни сдернуты, ортопедический матрац взрезан ножом, из него, как белая кость, вылез кусок поролона. Вещи убиты или попрятались. За исключением портрета на стене, только на левый глаз Режиссера нашлепнули зеленую двадцатку. Хорошо, что не презерватив, в спальне они водились в изобилии. Я был здорово поражен их неуместным количеством. Оттолкнув мятый пакетик, машинально подобрал тяжелую темную пластинку на цепочке, вроде брелока. Там еще болтался почтовый ключик. Понятно, спросил:

– Зачем тебе столько презервативов?

– Кручинин! Это не мои.

– Все так говорят.

Алиса возмущенно выпрямилась, но затренькал на тумбочке телефон.

«Вот и шантажисты», понял я. Вообще-то Салон Красоты, которым ведала бывшая актриса, не должен был подвергаться такому мощному давлению, но в наше время…

– Слушаю.

– Ой, а чем раки питаются?

– Падалью, наверное, – ответил я ошибшемуся номером ребенку.

– О чем это ты, Кручинин? Кто звонил?

Я не успел ответить. Телефон снова затренькал:

– А где в доме хранится падаль?

– Не знаю. Может, в холодильнике.

На самом деле меня интересовали презервативы.

– С чего ты взял, что они мои? Зачем мне столько? – заплакала Алиса. Ее бездонным, асфальтово-черным глазам шло отчаяние. – Ты хам! И таксист – хам. Он внес чемоданы только на лестничную площадку.

– А ты хотела, чтобы он это видел?

Опять завелся телефон. Ребенок не отставал:

– Мы холодильник осмотрели. Нет в нем падали.

– А рак у вас большой? Где вы его держите?

– Большой. В ванне.

– Ну покрошите ему хлебных крошек.

– А он не шевелится, – детский голосок так и звенел. – Может, дать горячую воду?

Я повесил трубку. Алиса смотрела на меня со страхом. Отчаявшийся ребенок, впрочем, не хотел от нас отставать.

– А где раков хоронят? – видимо, неотвратимое случилось.

– Да нигде. Бросают под ноги.

Гудки отбоя. Обычный шум, не являющийся передаваемым полезным сигналом.

– Это они?

Я обалдел.

Бывшие актрисы часто произносят фразы, не имеющие смысла.

Не гангстеры это и не бандиты, попытался объяснить я, какой-то ребенок ошибся.

Но Алиса не верила. «Падаль», «раки». Зачем такое ребенку? Это ее хотят запугать. Ее и Алину. Она на глазах впадала в панику, но при этом выталкивала меня из квартиры. «Ты ведь по вторникам ходишь в сауну? Вот и иди!» Я ее поцеловать не успел, а она уже меня вытолкала. Дескать, сейчас приедут друзья. Сейчас Алиночка придет – любимая ученица. Нужные люди придут. Перехватила мой взгляд, устремленный на портрет Режиссера.

– Сдери это!

Я послушно сдернул зеленую двадцатку.

По вторникам мы ходим в сауну.

Банкир Кузин обожает оранжевые простыни. Два покушения в год – дело явно шло на убыль (по сравнению с предыдущим годом), но в сауну его сопровождал Роальд Салинкас – владелец частного Сыскного Бюро. Из тех оптимистов, что сами прыгают на ринг, надеясь первым вмазать Тайсону. Полковник Якимов с военной кафедры университета – бесхитростный человек с мясистым лицом спивающегося бритого мопса. Филолог Рябов, обожающий все, что трудно понять. Академик Петров-Беккер, по имени Иван Ильич – смуглая кожа в пятнах, вечно что-то взрывается в его лаборатории. Кстати, Архиповна работала у него. Программу CETI поддерживают многие научные институты, но у Петрова самый сильный отдел. И были гости: корейский сценарист Ким, ученик Режиссера, и узбекский композитор Сухроба – очень человекообразный, тучный, везде поросший веселым волосом.

Говорили о снах.

Рябову опять снились милиционеры.

«А зачем приходят, спросить не успеваю. Так сильно грохочут сапогами, что я просыпаюсь…».

Увидев меня, обрадовался:

– Знаешь, что Режиссер заговорил?

Все дружно закивали. Хорошая новость. Петров-Беккер тоже кивнул. Это его специалисты обслуживали аппаратуру, поддерживавшую жизнь Режиссера. И сам он часто ночевал в его квартире. «Ну что значит заговорил, – не очень охотно пояснил он. – Всего одно слово».

– Зато какое! – значительно подчеркнул полковник.

– И какое же?

– Молчание…

Все замолчали.

Одно время мы ждали, что Режиссер вот-вот умрет. Он давно не приходил в сознание. Все его жалели: тридцать семь лет не время для ухода. Три года назад он насмерть разбился в машине. Если бы не лаборатория академика Петрова-Беккера, то вряд ли дышал. Искусственные легкие, искусственные почки. В сумеречной спальне что-то влажно двигалось, вздыхало. Но сам Режиссер молчал. Уже три года. Ася, жена, безропотно несла свое несчастье, Алиса (любовница) демонстративно страдала. Но все хотели, чтобы Режиссер встал.

– В подъезде Режиссера живет собачка…

– Еще живет? – удивился грубый полковник. – Ты вегетарианец?

– Собачка совсем маленькая, – покачал кореец Ким черной головой. – Наверное, ей рассказывают неправильные вещи про корейцев. Когда я прохожу мимо дверей, она сходит с ума. Но вчера она молчала…

Наверное, от радости, подумал я.

Ким улыбнулся и налил мне чашку красного корейского чая.

Такой, по его словам, пил Ким Ир Сен. Пользуясь моментом, я наклонился к банкиру: «Обменяете двадцатку, Иннокентий Павлович?» – «Зеленую?» – «Разве другие бывают?» – Розовый Кузин задумчиво посмотрел на меня: «Обменяю. Но по официальному курсу». Ему хотелось дослушать историю академика о поездке в Северную Корею. Оказывается, академик летал туда вместе с Режиссером. Давно. Еще при Советской власти. Некая культурная миссия. Прямо в аэропорту у гостей, как полагалось тогда в Северной Корее, отобрали водку и фотоаппараты и увезли в хорошо изолированный отель. «Вы устали, – вежливо объяснил гостям чиновник, принимавший делегацию. – А завтра вас ждет насыщенная программа». – «Хотя бы водку верните!» – потребовал Режиссер, но ему отказали.

Утром в машине с тонированными стеклами гостей отвезли на старую мясохладобойню. За цинковой стойкой при всех режимах (но для народа) стоял, закатав рукава, веселый старичок Ким с широким топором в руках. Режиссер и академик решили, что он рассказывает о правильном питании, о том, как правильно расчленить свиную тушу, но переводчик внес ясность. Речь шла о волшебной силе идей чучхе. Они заливают мир солнечным светом. Они пронизывают немыслимые пространства. Жизнь, освященная идеями чучхе, возвышает.

– Зато смерть все уравнивает, – хмуро заметил Режиссер.

– Уравнивает не смерть.

– Тогда хоть водку верните.

На другой день гостей повезли на ткацкую фабрику. Маленькая старушка Ким, простодушно, как паучок, ткала здесь бесконечные полотна – при всех режимах (но для народа). – «Матерь Божья! – озлобился Режиссер. – А где корейская молодежь? Где призывный изгиб бедра, сладкие азиатские речи?» Прозвучало капризно, наверное поэтому Матерь Божья даже пальцем не пошевелила. Или ее влияние в Стране Утренней свежести было ограничено, не знаю. А старушку причитания Режиссера нисколько не смутили. Она всякое слыхала. Полет бомб, кряканье американских мин, стоны умирающих. Все ее близкие убиты и закопаны в землю. – «Видите, – указал Режиссер, – смерть всех уравнивает». -Но старушка только покачала головой. Идеи чучхе, вот что уравнивает.

– Тогда хоть водку верните.

Призыв не нашел никакого отклика.

Утром советских гостей повезли в школу. Народный учитель веселый старичок Ким при всех режимах (но для народа) трудился здесь много лет. «Волшебные идеи чучхе чудесно преображают жизнь», – с порога заявил он – «А если человек умирает?» – «Принявший идеи чучхе бессмертен». – «А если бессмертие это что-то вроде бессонницы?» – Режиссер злился. – «Корейский народ гордится тем, что великий вождь Ким Ир Сен радует всех таким большим чудесным долголетием, – убежденно и весело заявил народный учитель. – Никому в мире не дано жить дольше великого вождя. Учение чучхе, оно как Солнце». – «А если все-таки наступит вечер и Солнце скроется за горизонтом?» – упорствовал Режиссер. – «Скроется, но не исчезнет. Мы не видим Солнца за облаками, но оно никуда не исчезает», – старичок оказался не так-то прост. – «А ваши умершие предки? А убитые друзья» – «Мы просто не видим их. Но они с нами», – уверенно повел рукой народный учитель. – «Матерь Божья! Неужели идеи чучхе помогают все побороть, даже смертельные недуги?» – «Обязательно», ответил старичок Ким, весело и сильно кашляя. – «А почему в Северной Корее столько кладбищ?» – «Это не имеет значения. Главное, верить».

Глава вторая.

«ЭТО ПРОСТО ВОДА, А НЕ МОКРО ОТ СЛЕЗ».

У Алисы я появился уже после одиннадцати.

Подружка ей помогла. Наверное, не одна являлась. Искалеченная мебель исчезла, по пустой квартире бродило глухое эхо. Но Алиса теперь походила на прежнюю Алису. Мы возлегли на новом роскошном матрасе в мелкую полоску. Пахло коньяком, чужими духами. Сложно пахло от моей подружки. Я боялся, что она накинется на меня с самыми разными расспросами, но ее интересовал только Режиссер. «Он правда очнулся? Позвал меня? Назвал мое имя?» Не знаю, кто ей такого наговорил. Про Асю заметила мимоходом: «Сучка!». Считала, что имеет право так говорить. Режиссер учил ее только плохому, зато хорошо. Да и сама она вечно попадала не в те истории. Однажды после премьеры я наткнулся на нее за кулисами театра. Я был от нее в восторге, в двадцати метрах от нас за кирпичной стеной шел фуршет, а Алиса сладкая, потная, так ко мне и прилипла. Сбитая на бок юбчонка, голое бедро. Прижав Алису к оштукатуренной стене, я стонал, как металлоискатель, а она отвечала чудесным порочным шепотом: «Свет… Выруби свет… Кручинин…» Я вслепую шарил по щитку, висящему надо мной, и попал прямо на оголенный провод. Влажный эпителий, кто спорит. Я еще орал, а Алисы не было. Чуть отойдя, увидел ее уже на фуршете. «На тебе лица нет! – обнял меня Режиссер. – Тебе так понравилось?» – Он имел в виду премьеру. А любимая ученица с диким видом посверкивала на меня асфальтово-черными глазами.

После несчастья с Режиссером Алиса ушла со сцены.

Основала Салон Красоты. Выиграла конкурс в Варшаве.

«На дискотеке в Лазенках Алиночку пригласил мускулистый мужчина, – шептала она мне, выключив свет. – Он, дескать, с зоны, но пани не должна падать в обморок. Он только убил жену, падла была. Зато отсидел, вышел честный. Я бы точно хлопнулась в обморок, а Алинка – чудо. „Алиска! – закричала она. – Пан, оказывается, холост!“

Мы плохо спали.

Алиса то обнимала меня, то отталкивала.

Все нам мешало, особенно эхо в пустой квартире.

Но и еще что-то. Что-то еще, чему я тогда не нашел слов. Алиса, например, даже не спросила, над чем я сейчас работаю. А мне очень нужно было, чтобы спросила. Архиповна бы обязательно спросила меня об этом. Короче, Алиса уснула. И я, наконец, уснул. И увидел во сне все ту же надоевшую мне казенную приемную, кожаный диван, стену в металлической решетке.

Ужас какой-то!

Босиком пошлепал на кухню и услышал стук.

Совсем слабый. Но в нашу дверь. Это Архиповна пришла, решил я. С ружьем пришла. Охотиться будет, однако. Но сквозь дверной глазок увидел не Архиповну, а академика Петрова-Беккера. Длинный плащ, благородная седина. При свете синей лампочки смотрел под ноги, гад. Дались ему артистки в такое время!

Седьмой час, рань ужасная, на проспекте пусто.

Алиса выпроводила меня чуть свет. Про академика я ей не сказал.

Скошенная трава лежала на влажных газонах. Молчание… Какая работа шла в разрушающемся сознании Режиссера? Какие химические ураганы, поддержанные аппаратурой академика Петрова-Беккера, начисто продували умирающий мозг? Слова Архиповны о том, что жизнь возникает в первый момент творения вместе с материей и энергией не шли из головы. А потом? Почему мы разрушаемся? Почему не вечны? Почему так нежен и недолог запах дыма… Впрочем, в подъезде дымом попахивало вовсю…

Лифт не работал.

Я поднимался пешком.

Пятый этаж. Запах гари усилился.

Седьмой. Девятый. Я открыл дверь и меня обдало сухим жаром.

Заперхав, как овца, закрывая платком лицо, бросился на кухню. Одна конфорка электрической печи „Горение“ уже перегорела, чернела, вздутая, как труп, другая все еще сияла ровным белым светом, как Солнце. Я выдернул кабель и распахнул дверь на лоджию. В это же время грянул телефон. Наверное, пожарники, решил я обрадовано, но звонила Юля. „Это просто вода, а не мокро от слез“. Она обожала поэзию, а тут еще предки смотались на неделю в Хакассию. „Слышишь, Кручинин! Я продиктую тебе сцену из раннего Мопассана“. – „Я предпочел бы Тургенева“, – безрадостно намекнул я. Но Юля любому обороту событий радовалась: „Так сильно хочешь?“ – „Конечно, Солнышко. Но не сейчас. Сейчас у меня пожар!“ – „Архиповна подожгла? – еще больше обрадовалась Юля и сладостно предложила: „Угадай, что на мне?“ – И не выдержала, зашептала подсказку страстно, зашипела, как змея: „Ночнушка! Только ночнушка! Бесстыдная, коротенькая. Я сейчас накину плащ и к тебе!“ – „Нет, Солнышко. – возразил я. – Сейчас не получится“.

И повесил трубку.

Алиса Мерцанова человек богатый, у нее все застраховано, у нее деньги есть, а у меня каждая вещь, даже украденная в ресторане пепельница, нажита непосильным трудом. Кто покусился на писательскую квартиру? Седьмой том Большой Советской Энциклопедии развалили на несколько сшивок. „Доисторическую Европу“ загнали под диван. Ящики письменного стола вырваны, содержимое вывалено на пол. В подозрительной луже (помочились?) плавала моя заначка на день рождения – пятнадцать сотенных купюр. Линялая меховая шапка валялась в углу, как задавленная собака. Уцелели только компьютер и телефон.

Телефон-то опять и грянул.

На этот раз звонила Света. „Я тебя совсем потеряла“.

Голос звучал уверенно. Наверное, допивала утренний кофе и мечтала о том, как жадно впустит хищные когти в мою голую, упругую, содрогающуюся от страсти писательскую задницу. – „Ты где шляешься?“ – „У меня пожар“. – „Ой, а ты не пробовал в противогазе?“ – возбудилась экстремалка. – „Не сходи с ума. Как целоваться-то? В противогазе-то?“. – „А! Ты, наверное, пьяный уснул. Тебя Архиповна напоила?“ – „Я не пью“, – зачем-то соврал я. – „Ладно, – решила экстремалка. – Можно и без противогазов, просто в дыму“. – „Но не сейчас. Потом, – пообещал я, – при костерчике на полянке“. – „А как там мой пирог?“ Света явно заглядывала ко мне вчера днем. Ее счастье, она не видела, как отнеслись неизвестные к пирогу. Поджаристую корку цинично задрали, как подол. Не представляю, что можно искать в пироге? Но искали, рылись вилкой и ножом. Я брезгливо спустил его в мусоропровод. Туда же полетели осколки битой посуды, драные тряпки, дохлая меховая шапка. Выглянувшей соседке я что-то соврал про упавшую на пол сигарету. – „Ты весь дом спалишь, Кручинин“, – недоброжелательно заявила она. А Юля по телефону снова завела мантру про внезапно уехавших предков, чудесную разостланную постель, правда, закончила неожиданно: „Кручинин, а у нас дети будут?“ – „А то! – уже не сопротивлялся я. – Сообразим“. – „Соображают бутылку, – наставительно заметила Юля. – А детей заводят“. – „Ну заведем. Десятка два сразу“. – „Так это будет уже не семья, а маленькая африканская деревня“, – обиделась Юля.

Я не успел взяться за веник, позвонил Рябов.

„Кручинин, почему мне снятся только милиционеры?“

Я этого, конечно, не знал. Тогда он процитировал кусок из своей работы „Поэтика автовариаций“. Процитировал с придыханием: „Будешь жить, не зная лиха, править и судить. Со своей подругой тихой сыновей растить. Много нас таких бездомных, сила наша в том, что для нас, слепых и темных, светел божий дом“. С его слов получалось, что лирический герой указанного произведения, судя по указанным обязанностям, занимает довольно высокое социальное положение. Возможно, он царь, может, король. Лирическая героиня вполне могла занять не менее высокое социальное положение, если бы они поженились. Но героиню тянет в „светлый божий дом“, к горящему алтарю…

„Помереть собралась, что ли?“

„Ты же писатель!“ – обиделся Рябов.

„Сволочь ты! – сказал я Рябову, думая, что это опять он звонит. Но трубку подняла Юля. – Ох, прости, Солнышко“.

„Теперь никогда!“

Сгребая мусор в кучу, я все же никак не мог понять, кому понадобилось так решительно разгромить мою квартиру? У меня нет ни Салона, ни денег. С Алисой встречаюсь не каждый день. А в результате электроплита выведена из строя, диван перешиблен топором, не осталось ни одной тарелки. Да еще и Маринка позвонила.

„Кручинин, – спросила она. Похоже, настроение у нее было поганое. – Знаешь, что такое крыса?“

„Такой небольшой жадный грызун, да?“

„Вот-вот. Подойди к зеркалу. Присмотрись внимательнее“.

Оказывается, вчера мы условились с ней увидеться. Она минут сорок буксовала на проселке, выбираясь с дачи, а я в это время валялся на матрасе с Мерцановой. И проклятый академик зачем-то топтался на лестничной площадке. „Жирный жадный грызун! Ты, наверное, с Архиповной трахался?“

Далась им всем Архиповна!

Битая мебель, битые цветочные горшки.

В хлам превращены керамические фаллосы работы Корнея Славича.

Бесценные книги разбросаны по квартире, подоконник засыпала россыпь бумажных листков. Последняя работа Режиссера, ради которой он бегал к губернатору. „Матерь Божья, открой ему слепые глаза!“ Ради которой обнимался с пузатым Спонсором. „Матерь Божья, открой ему волосатые уши!“ Сделать фильм, перед которым дрогнет мир.

А что в результате?

Молчание…

„Это просто вода, а не мокро от слез?“ – догадался я, поднимая трубку.

„Простите?“

„Иван Ильич!“ – удивился я.

Академик не часто баловал меня вниманием. Книги мои читал – это точно знаю. А вот чтобы звонить… Я ревниво подумал: зачем это он приходил ночью к Мерцановой? Лично сказать о том, что ее бывший любовник начал говорит? Что он скоро встанет на ноги?

„Простите за такой ранний звонок“.

„Что-нибудь случилось?“

„Режиссер умер“.

Глава третья. 999 980 ДОЛЛАРОВ.

Вечером, рассказал академик, санитарка вошла в спальню.

Пахло озоном, лекарствами. Похмыкивала сложная аппаратура, подключенная к больному. „Лежишь, – упрекнула Аня, серенькая санитарка, украшенная от природы только небольшим горбом. – Лежишь, а бабы твои совсем разладились!“ Намекнула сразу и на Мерцанову, прилетевшую из Варшавы, и на Асю, уезжавшую перед этим в Томск. „Лежишь, только деньги портишь“. Понимала, что ей платят только пока Режиссер болен, но искренне желала выздоровления известному человеку. Петров-Беккер в это время занялся массажем рук Режиссера и они показались ему неестественно холодными.

„Ася!“ – закричал он.

„Ну да! Дозовешься“, – встряла санитарка.

Она терпеть не могла хозяйку, считала ее немкой, дурой, ругалась, когда та летала на праздники в Берлин. В девичестве Ася носила довольно распространенную фамилию Геринг. Санитарке этого было достаточно. Да еще слышала про то, как при жизни Режиссера жена закатывала ему скандалы. Отвратительно длинным (на взгляд санитарки) ногтем медленно вела по виску. „Ты меня прости, милый, я тогда не поняла тебя с этой барабанщицей…“ Режиссер злобно сжимал зубы. Гости изумленно переглядывались. „Ты меня прости, милый, я тогда не сразу поняла, что ты интересуешься барабанами…“ – „Ася!“ – „А то, что ты ей у себя постелил, так ведь мало ли что интересного можно от барабанщицы услышать…“

Однажды Свободный театр гастролировал в Томске.

Ведущий актер, человек капризный, вышел за коньяком и не вернулся.

На улицах мело, мороз стоял под тридцать. Администратор труппы мрачно обзванивал милицию, морги, больницы, а Режиссера и его актеров в это время принимал мэр. Спектакль был назначен на другой день, прогнать на сцене „Ромео и Джульетту“ без участия ведущего не представлялось возможным. Режиссер механически поднимал тосты, пугал мэра артистическими вольностями и эффектами, а сам время от времени подходил к огромному старинному окну. Делал глоток из фужера, всматривался в мутную метель. На другой стороне проспекта едва просвечивал колпак милицейской будки. Мело, мело по всей земле. Мэр говорил глупости, целовал ручки актрисам, чиновники аплодировали. Во все пределы. Мерцанова блистала – асфальтово-черные глаза, мелированные волосы. Снег за окном постепенно редел, скисал, вдруг высветилась милицейская будка. Звездное небо, как чудесная огромная полусфера, а под ним – зачарованные менты. Жизнь, возникшая когда-то вместе с материей и энергией, привела к такому чудесному феномену. В своей стеклянной будке менты держались за животы от хохота. Медведем ходил перед ними прикованный к кольцу потерявший разум актер.

Выгоню, решил Режиссер.

Звездное небо настроило его на определенный толк.

Нет сил возиться с дураком. Он позвонил администратору: „Возьми бутылку и выкупи его у милиционеров“.

Режиссер профессионально читал по губам. Он слышал, над чем там издеваются милиционеры. „Ее сиянье факелы затмило, она, подобно яркому бериллу в ушах арапки, чересчур светла для мира безобразия и зла…“ Менты хохотали. Они не верили, что тип на цепи – актер. „Как голубя среди вороньей стаи, ее в толпе я сразу отличаю. Я к ней пробьюсь и посмотрю в упор, любил ли я хоть раз до этих пор?…“

Все как в будущем фильме.

О фильме Режиссера заговорили лет пять назад.

Сто пятьдесят тысяч долларов выложил губернатор.

Красивый жест, правда, он не решал проблему. Но предполагалось, что последуют другие такие жесты. В те дни я с Режиссером почти не общался. Он с Алисой был неразлучен. Учитель и любимая ученица. В Пхеньяне заказывал для нее „Sambuka“. В Лондоне – ирландский „Cream“. В Лондоне, где-то в Сохо (Алиса сама рассказывала) в кабинке общественного туалета никак не закрывалась выгнутая хромированная дверца. Алиса причитала: „Ой, сейчас описаюсь!“ Заинтересовавшись возней, подошел полисмен в фуражке, украшенной шашечками. „Есть проблемы?“ В этот момент хромированная дверца взбунтовавшейся кабинки опять поехала в сторону и перед изумленным полисменом предстала чудесная молодая леди с асфальтово-черными глазами – на стульчаке, с фляжечкой изысканного „Cream“ в руке. „Хороший вкус, мэм“.

В ночь катастрофы Режиссер, Алиса, человекообразный композитор Сухроб оттягивались в загородном коттедже Спонсора. Анфилада комнат, свечи, благовония, открытый бассейн, незаметные охранники. Пес на заднем дворе – не замученное службой животное, а вышколенный кавказец со взглядом налогового инспектора. Спонсор (так рассказывала Алиса) вызвал для равновесия девушку. Ее звали Васса. „Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет“. Композитор недавно вернулся из Штатов, ему залечили сломанную на горном курорте руку. Под утро, разойдясь, отправились в загородный закрытый клуб „Муму“. Там снова говорили о фильме. Спонсор чувствовал себя в центре значительных событий. Он знал, что большие люди, такие, например, как академик Петров-Беккер, считают Режиссера гением. Хотелось самому быть при гении, почему нет? Жаль, не ко времени подвалило некое раскрашенное помадой существо. „Потанцуем, Муму?“ Ничего особенного, но Спонсору не понравилось. Он сел за руль. Когда черный „мерс“ на полном ходу врезался в военный грузовик, Алису через люк выбросило из машины, а человекообразному композитору в трех местах сломало прекрасно залеченную в Штатах руку. Сам Спонсор отделался ушибами, а Режиссера из горящей машины вроде бы выволок Сухроб. Только на девушку Вассу сил ни у кого не хватило.

Ладно, надо было что-то делать.

По лестнице (лифт задымлен) я спустился в подъезд.

На улице ко мне бесшумно подкатила черная „Волга“. Я хотел сойти на обочину, но дверца открылась, меня рывком втащили в салон. Отберут кошелек, мелькнуло в голове. Но „Волга“ пересекла проспект, углубилась в какой-то проселок, никто ничего не требовал, только ветки шумно хлестали по лобовому стеклу. Я не мог шевельнуться, прижатый к коленям каких-то мрачных людей.

Потом машина остановилась.

Меня выпихнули задом на мокрую траву.

Тогда я впервые увидел перед собой Тараканыча.

Невзрачный мужик с узкими длинными усиками. Он грозно ими подергал и оперся о влажный капот.

– Слыхал про лягушку?

– Про которую? – не сразу сообразил я.

– Ну, сынишка зовет: „Мамка, иди сюда, здесь лягушка!“ – „Ой, не хочу, они зеленые и прыгают“. – „Иди скорее, моя не прыгает“. – „Нет, не хочу, она укусит“. – „Да, мамка, иди! Как она дохлая тебя укусит?“

Меня морозом пробрало от такого анекдота.

Лет пятнадцать назад после какой-то ужасной пьяни ползал я по полу, разыскивая в бутылках каплю алкоголя. Я тогда увлекался Бодлером, грязь меня не пугала. И оптимизма было по уши. Ты проснулся, бессмысленно бормотал я себе. Ты проснулся, считай, это удача. Вон даже телефон трещит.

„Я слушаю, слушаю…“

И ровный голос: „В понедельник с утра… Третий этаж… кабинет такой-то…“

Ужасно прозвучало. Конечно, людей уже не расстреливают на заднем дворике Обкома партии, да и что я мог совершить такого? Ну, брал у Рябова фотокопию книги „Архипелаг ГУЛАГ“. В советские времена это тянуло лет на семь, не больше. Ну, Ася давала мне известный труд Доры Штурман. Он мне даже не понравился, но это тоже семь лет. „Почитай духов и держись от них подальше“.

Разыскивая сигареты, наткнулся в кармане на массивные золотые часы.

Никогда не было у меня таких часов. У меня даже знакомых с такими часами никогда не было. Поздно вечером, вспомнил я, мы заказали со Славкой и Корнеем котлету „Спутник“ в кафе того же названия. Золотых часов ни у кого не было. Из кафе мы перешли в гостиничный ресторан, там Корней отпал, но золотых часов все равно ни у кого не было. Зато подсели к столику какие-то злые русские тетки. Пришлось перебраться к скромному одинокому иностранцу. „Уи! Уи!“ Галстук с него я не срывал. Вспомнив это, сразу позвонил Славке: „У тебя есть золотые часы?“ – Славка ответил злобно. В том смысле, чтобы я отпал. – „Ладно. День какой сегодня?“ – „Может, суббота“. – „А я вчера брал у тебя массивные золотые часы?“ – „Нет у меня таких“. – „А Корней где?“ – „Да вон валяется на полу“. – „При нем были массивные золотые часы?“ – „Не знаю. Но при нем даже жены когда-то были“.

В субботу я еще пил, но в воскресенье вышел из штопора.

Славка всяко меня ободрял, даже учил известным тюремным песням.

„А я тебе веселую картинку нарисую для надзирателя“, – с фальшивой бодростью предложил Корней. Свои работы он никому не дарит, а тут такой щедрый жест: за пять минут изобразил трогательный летающий фаллос с крылышками.

„Что же это подумает старший надзиратель, когда Кручинин покажет ему твою картинку?“ – удивился Славка.

„А что подумает следователь, когда Кручинин выложит перед ним такие массивные золотые часы?“

Короче, в понедельник я оказался по адресу.

Деревянные скамьи. Ленин в кресле (картина). Обычные глупости.

Ничего интересного. До сих пор злюсь.

Рассказав анекдот, Тараканыч посмотрел на меня с сомнением:

– Какой коньяк предпочитаешь?

– Дагестанский.

– Почему?

– Он не паленый.

Тараканыч удивился. Наверное, он к коньякам подходил как-то не так. Невзрачный, но себе на уме. Корешей держал за тонированными стеклами, а сам старался.

– На какие средства баб содержишь?

– На подручные.

– Это как?

– Романы пишу.

– Ну это всякий может, – охотно поверил Тараканыч, отгоняя надоедливого комара. Наверное, боялся, что буду врать. И снял последние сомнения: – Это ведь я только вид делаю, что хочу тебе добра. Догоняешь?

Я кивнул.

– Долги есть?

– Конечно.

– У Аси брал?

– И у нее.

– Сколько?

– Сто.

Тараканыч закурил. Сказанное, несомненно пришлось ему по душе. Выпустил одобрительно дым из пасти:

– Зачем тебе сто штук? Говори одну правду.

– Одну я уже сказал.

– Гони вторую.

– Так не штук, а рублей.

– И двадцатку присчитал к долгу? – хитро подмигнул Тараканыч, отчего меня опять пробрало морозом. Откуда он мог знать про зеленую двадцатку, пришлепнутую к портрету Режиссера?

– Сделаем так, – предложил Тараканыч, каблуком вминая в землю недокуренную сигарету. – Добра я тебе не желаю, но на плохое тоже времени нет. Три дня. Не больше. Всего три дня. В субботу деньги не принесешь, оторвем тебе фаберже. И сумму не перепутай. – Он прищурился: – Девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот восемьдесят долларов.

Видимо, скостил двадцатку.

Глава четвертая. ХЛОПЧАТНИК ДЛЯ МАРСА.

Меньше всего меня интересует жизнь в Космосе.

Мне все равно, Опарин был прав, приписывая ее к Земле, или Аррениус, распространяя по всей Вселенной, или даже Вернадский, утверждавший, что жизнь возникает в самый первый момент творения вместе с материей и энергией. Я предпочел бы, чтобы некоторые формы жизни не возникали вообще (как Тараканыч) или не сбегали бы трусливо в неизвестность (как Архиповна). Мобильник Архиповны был заблокирован, посоветоваться не с кем. Позвонить Мерцановой? Она скажет: „Миллион баксов? Ты, Кручинин, явно не по средствам живешь!“

А главное, я ничего не понимал.

Дома поставил кофейник на единственную уцелевшую конфорку.

„Это просто вода, а не мокро от слез“. Асин телефон не отвечал. Я набирал ее номер раз десять. Долгие печальные гудки. Квартира Режиссера набита сочувствующим народом, а трубку там никто не брал. Правда, несколько раз звонила Юля. – „Я надену серенький сарафанчик, – скорбно щебетала она, имея в виду близкие похороны. И не выдерживала: – Ты меня хочешь?“ – Я молчал, тогда она снова говорила про сарафанчик: „Это скромно?“ – „Сойдет“. – „А тебя тут спрашивали, Кручинин“, – вдруг вспомнила она. – „Кто это еще?“ – перепугался я. – „Да какие-то адвокаты“. – „Зачем я им?“ – „Просили передать, чтобы работал тщательнее“.

Мне опять стало не по себе.

А квартира Режиссера не отвечала.

Но прорезалась экстремалка. „Хочешь, приду, что-нибудь сделаю?“

И хитро затаила голос.

„Что, например?“

„Слыхал про французские поцелуи?“

„Ты обалдела? В такой день!“

„Ах да, – неохотно спохватилась Света. – Только что в том такого? Мы же сопереживаем. – И вспомнила мстительно: – Тобой тут интересовались“

„Где это тут?“

„На рынке“.

„Рубщик мяса?“ – неудачно пошутил я.

„Да нет. Вполне интеллигентный человек в рубашке от Версачи. – Она выдержала эффектную паузу. – Но лучше бы он принял душ. От него так несло, так несло“.

„Чего он хотел?“

„Да я что-то не догнала. Вроде советовал тебе впредь вдумчивее работать“.

Короче, все хотели, чтобы я работал тщательнее и вдумчивее. Плюнув, набрал рабочий номер Мерцановой. Бывшей актрисы на месте не оказалось, трубку подняла ее любимица Алина.

„Ой, Алисы Тихоновны сейчас нет!“

Где-то в Салоне зудело противное электрическое сверло.

„Вы что там? Слушаете Шнитке?“

„Мой любимый композитор“, – голос у Алины был такой нежный, что я не выдержал:

„Выходите за меня замуж?“

„Вечно вы так, Кручинин, – расстроилась Алина. – Как я за вас пойду, если вас с фоткой разыскивают“.

„Милиция?“

„Больше на бандитов похожи“.

В дверь постучали.

Я открыл и увидел академика Петрова-Беккера.

– Переезжаете?

Я обалдел. Да, конечно. Вот уже порубил мебель, разбил зеркала.

Академик Петров-Беккер долго приглядывался, куда сесть. Потом выбрал подоконник, рядом с листками сценария. Любовно собрал их в стопку.

– Следователь считает, что Режиссеру дали слишком сильное лекарство.

– Следователь? Когда он успел? Почему следователь? У них на экспертизу всегда очереди.

– Есть специальные лаборатории. – Петров-Беккер сумрачно улыбнулся. – Смерть Режиссера – это событие. – Он уставился на меня выпуклыми белесыми глазами. В них было много усталости, но и внимание тоже: – Скажите, Кручинин, вам снятся сны?

– Конечно.

– И что же вам снится?

– Не знаю. Чепуха всякая.

– Вы что, не помните своих снов?

Я не успел удивиться вопросам. Академик заговорил сам.

Конечно, о Режиссере. Этим гением он был занят всегда. Но какая-то странная нота звучала за его словами. Режиссер привык считать мир своим. Петров-Беккер этого не осуждал, просто приводил факты. Моя жена. Моя работа. Мой театр. Мой город. Мой губернатор. Все у Режиссера было моим. Однажды они вместе летели из Дели в Куала-Лумпур. Режиссер отравился индийским пивом, его крутило. „Проклятые вегетарианцы! – орал он. – Подают к пиву соленую лебеду!“ – В туалете Куала-Лумпура за ним следили сразу два пограница с автоматами. – „Что за крылышки мне дают? – возмущался Режиссер уже в аптеке. – Это святой жук? От такого лекарства я смогу парить над унитазом? А если я пукну громче, чем принято в Малайзии, меня пристрелят?“

На разгромленную квартиру академик не обращал никакого внимания.

Энергия в Режиссере всегда бурлила. Это восхищало академика. В Малайзии Режиссер заказал русскоязычного гида. Но все ему в тот день не нравилось. „Как такая узкобедрая будет рожать?“ – орал он в такси, указывая академику на тоненькую девушку-гида. Кстати, русский язык у нее оказался бедней, чем у деревенского дурачка. „Такая маленькая, а жует, как корова, – потрясенно кричал он академику, узнав, что девушка-гид тоже вегетарианка. – Такая вот крошечная девушка съедает в день по три сочных вязанки сена. Должна съедать. Видите, какие у нее резцы?“ Только когда машина въехала в душную свайную деревеньку и одуряющая малайская жара горячим компрессом облепила путешественников, глаза Режиссера изменили выражение. В них появилось некое беспокойство, сменившееся явственной тревогой. Догадавшись, какие мысли подтачивают сознание его друга, академик указал пальцем на юг. Там за бурым каналом, кисельные берега которого даже на вид казались топкими, торчала белая будка, сулившая утешение. Но на выходе Режиссер угодил в перепончатые лапки другой раскосой девчонки, тоже вегетарианки. Послушно вынув купюру в десять баксов, Режиссер поднял ее над головой. „Мани-мани!“ Режиссер не сразу понял, что девушка просто плохо выговаривает слово „манки“. Здоровенный пыльный самец, скаля клыки, вырвал из рук Режиссера зеленый червонец и чрезвычайно довольный уселся на высоком бетонном зубце. „Он тоже вегетарианец?“ Помахивая купюрой, обезьяний хулиган вызывающе трогал свои мощные гениталии. „О, мой монах,– как бы со стороны услышал я голос академика. – Где мой супруг? Я сознаю отлично, где быть должна… Я там и нахожусь… Где ж мой Ромео?… Что он в руке сжимает? Это склянка… Он, значит, отравился? Ах, злодей, все выпил сам, а мне и не оставил! Но верно яд есть на его губах. Тогда его я в губы поцелую…“

Да что же это такое?

Какой следователь? Откуда такое обвинение?

Как Ася могла убить любимого мужа? Это же бред!

– Дело не в Асе, – сумрачно объяснил Петров-Беккер. – Многие лекарства сами по себе являются ядами. Правда, убивают только при добавках неких специфических веществ. Понимаете? Указанные вещества могут сами по себе быть безопасными, но в сочетании с лекарством… Скажем, с раствором триметоксибензоат метилрезерпата или платифиллин гидротартрата… Вы и слов-то таких, наверное, не слыхивали…

Итак, последний день.

Раньше всех приехала санитарка тетя Аня.

Влажная уборка. Умыть, покормить. „Лежишь, лежишь, деньги портишь“.

В восемь появился академик – привез лекарства. Потом – я. Заканчивался репортаж футбольного матча. „Онопко получает мяч в центре поля… Вся фигура нападающего говорит: кому бы дать, кому бы дать…“ И, наконец, сквозь стон трибун: „Ну порадовал, ну порадовал сегодня „Спартак“ итальянских болельщиков…“ Ася, Петров-Беккер и я прошли к Режиссеру. В просторной комнате пахло озоном, провода от аппаратуры уходили в специальный канал, пробитый в стене. По дисплеям проплывали медленные кривые. Сняв показания, академик кивнул: „Подайте лекарство“. – „В мензурке или в стакане?“ – спросил я. Рядом с мензуркой стоял стакан, а в нем прозрачная жидкость с легкими, чуть заметными замутнениями. – „В мензурке“. – Я потянулся к мензурке, но не успел ее поднять: впервые за три года Режиссер медленно приоткрыл глаза.

– Воды? – быстро спросила Ася.

Но Режиссер так же медленно опустил веки.

Оказывается, такое повторилось чуть позже. Я вышел в кабинет и тогда Режиссер снова открыл глаза.

Молчание…

– А вы знаете, что Режиссер начинал в Ташкенте?

Я посмотрел на академика. В Ташкенте? Какая разница?

Но, оказывается, это имело значение. Творческую карьеру Режиссер начал в узбекском отделении „Комсомолки“. „Весенние приходят дни в твоих глазах сиять, колхозник, – читал ему свежие строки молодой узбекский поэт Амандурды. – Пахать на тракторе начни, соху пора бросать, колхозник“. Его перебивал старый узбекский поэт Азиз-ака, покрытый морщинами, как доисторическая черепаха: „Живу на свете я давно – такая не пекла жара! Как прадедовское вино, нас изнутри сожгла жара“. Но все свободное время будущий Режиссер проводил в местном театре, где помогал ставить местному приятелю-писателю фантастический спектакль. Узбекские фотонные корабли доставляли на красную планету Марс особенно ценные сорта хлопчатника и сухую петрушку. Марсиане не догадывались, что поедание петрушки требует калорий больше, чем их можно получить в результате поедания, и гибли в массовых количествах. Вот такая фантастическая пьеса. Здорово смотрелась на фоне тех дней. Во всех общественных и государственных организациях обсуждались книги „Целина“ и „Малая земля“. Аральское море высохло. Диссиденты безумствовали. Сибирские реки ждали кардинального поворота. Ну и все такое прочее. Даже непонятно, что это вдруг Главный заинтересовался будущим Режиссером. Раньше почти не замечал, а теперь, вызвав, в кабинете сам встал навстречу, блеснул маслянистыми глазками:

„Серьезное задание. Справишься?“

Раз ответственное, значит, гонорар окажется выше обычного. Почему не справиться? Денег будущему Режиссеру катастрофически не хватало, а жена и ребенок требовали заботы. Конечно, справимся! Но Главный сказал „Поедешь в район…“ и назвал имя, от которого у будущего Режиссера защемило сердце. – „Это большая честь, – ласково журчал Главный. – Это акт высокого доверия. Все видные журналисты улетели в Москву, освещают работу Пленума. Есть Маджид, но у него беда. Он сильно пьет. Может, не сдержаться. – Главный отмахнулся рукой от какой-то ужаснувшей его мысли. – Саид в Учкудуке – на золоте. Ты один у меня. Увидишь Хозяина, не раскрывай рта, жди, когда сам к тебе обратится, – подал он странный совет. – Руку протянет, не смутись поцеловать“.

И будущий Режиссер поехал.

И оказался в одном из тех фантастических советских колхозов, где на утаенных от государства хлопковых полях росли десятки, сотни неучтенных никем миллионов рублей, которые никогда не доходили до государственных служб, как Амударья теперь не доходит до Аральского моря. Ужасно видеть за сотню километров от моря брошенные в песках морские суда, но чего не сделаешь ради всеобщего счастья на земле? „Матерь Божья! – умолял будущий Режиссер, ведя свой горбатый „запор“ сквозь тучи непрозрачной желтой пыли. – Спаси Маджида от бед! Верни Саида в редакцию!“

В приемной Хозяина оказалось прохладно.

Это несколько успокоило будущего Режиссера.

На Хозяина много наговаривают, сказал он себе. Удачная беседа с Хозяином может резко изменить жизнь. При удачном раскладе можно рассчитывать не на сто, а даже на сто двадцать рублей! Тучный восточный человек с тремя подбородками, в строгом партийном костюме (секретарь Хозяина) долго рассматривал смущенного молодого журналиста, потом почмокал влажными губами: „Представить Хозяина на страницах республиканской газеты – высокая честь“. Руку для поцелуя он, к счастью, не протянул, видимо, это являлось прерогативой Хозяина. Сидя в далеком колхозе, управляя мощными финансовыми потоками, Хозяин влиял даже на московскую политику. Будущий Режиссер знал, что такие, как Хозяин, начинают талантливо, а кончают, как баи. „Писать о Хозяине это высокая честь, – секретарь подозрительно оглядел молодого журналиста. – У тебя есть машина?“

Глянув через его плечо, будущий Режиссер ужаснулся. Два крепких молодых человека, полные сил, в полосатых халатах и в бухарских тюбетейках, обливаясь потом, глотая взвешенную в воздухе мелкую желтую пыль, большой тоталитарной красоты люди, короткими ломиками сталкивали в арык его старенький битый „запор“. „Матерь Божья! – обмер будущий Режиссер. – Оторви им руки!“

Матерь Божья не отозвалась.

„Нет у меня машины“, – пришлось признать будущему Режиссеру.

Язык не поворачивался сказать такие ужасные слова. Но он сказал. Он понимал, что, может, прямо вот сейчас под его ногами стонут и рыдают упрятанные в зиндан несчастные, когда-то не поверившие собственным глазам.

„У тебя есть машина!“ – торжествующе возвестил секретарь.

Тотчас один из тех, кто только что спустил старенький „запор“ в бурный арык, приветливо помахал рукой глядящим на него сверху людям и похлопал по капоту стоявшей у ворот новенькой белой „Волги“.

Тотчас последовал новый вопрос: „У тебя есть квартира?“

„Однокомнатная, – неуверенно ответил будущий Режиссер. Он вдруг представил, как, пугая жену, в крошечную однокомнатную квартирку вваливаются большой тоталитарной красоты мужики с ломиками в руках. – В поселке Луначарского. Совсем маленькая, – уточнил он. – Зато под окнами красивый базар“.

„Твоя квартира в центре Ташкента, – доброжелательно, но со скрытым укором подтолкнул секретарь ключи к дрогнувшим пальцам будущего Режиссера. – У тебя три больших прохладных комнаты и удобный кабинет. Как можно писать про Хозяина под шум базарной толпы?“

И задал самый страшный вопрос: „У тебя есть жена?“

Будущий Режиссер испугался. „Матерь Божья! – взмолился он. – Отними силу у этого человека! Отними у него язык, память! Пусть он не говорит таких ужасных вещей!“ Свою первую жену будущий Режиссер любил. Позже она бросила его, но он любил свою первую жену. Если в новой квартире, куда я приеду на новой „Волге“, меня встретит совсем другая жена с большим партийным стажем и с тремя, так сказать, уже готовыми партийными детьми, подумал он, я повешусь. И тем опозорю Хозяина. А если не повешусь, то опозорю себя. И в отчаянии спросил:

„А когда я буду говорить с Хозяином?“

„Зачем тебе говорить с ним?“ – удивился секретарь.

„Но я должен написать очерк. И доставить материал в редакцию“.

„Ох, уж эта мне молодежь, – покачал головой секретарь. – У тебя новая машина. У тебя квартира в хорошем районе города. Во дворе бьют фонтаны, играет медленная музыка. Ты вернешься в прохладную трехкомнатную квартиру и тебе привезут соответствующий гонорар. Очерк уже в наборе, – объяснил он, – над ним работали лучшие умы солнечного Узбекистана. – От этих слов по спине будущего Режиссера пробежал мерзкий холодок. – Мы нуждаемся в новых кадрах. – Будущему Режиссеру показалось, что при этих словах несчастные, томящиеся в зиндане под его ногами, горестно обняли головы руками. – Твой очерк одобрен Центральным Комитетом партии. Под каждом абзацем подписались зрелые люди“.

И встал, протягивая пухлую руку:

„Поздравляю! У тебя большой день!“

Глава пятая. БЕЛЫЕ ЛОШАДИ ВПЕРЕДИ.

Водку я принес.

Выпил без всякой закуси.

Конкуренты Мерцановой вполне могли разгромить ее квартиру для того, чтобы слупить сколько-то денег. Но какой смысл требовать миллион долларов с писателя, всего лишь прикарманившего чужую двадцатку? „Это Архиповна тебя сглазила“, – пискнула Юля по телефону, когда я в очередной раз отказался ее принять.

Отмахнувшись, собрал с подоконника рукопись.

Это был тот самый сценарий по которому Режиссер собирался снимать фильм.

Замысел и сейчас мне нравился. В январе 1924 года сибирскую деревеньку Лыковку затопила пурга. Высокий берег оброс пупырчатым льдом, столетние лиственницы лопались от мороза. В избе-читальне при свете колеблющейся свечи, глядя на бородатых сомневающихся мужиков, дул на обмороженные пальцы сотрудник НКВД Никандр Лыков – бритый, но тоже из местных.

„Страна скорбит по причине утраты вождя“, – дул он на пальцы.

„Да как скажешь, – чесал бороду старик Агафон, тоже Лыков. – Только как теперь быть с Богом?“

„Это зачем ты тревожишь несуществующее?“

„Да ты сам посуди, – по-крестьянски просто рассудил Агафон. – С одной стороны, страна скорбит по причине утраты, а с другой, никаких слухов о смерти Бога не воспоследовало“.

„Ты это о чем?“ – Никандр не любил, когда ему втюхивали всякую хрень.

„А вот как рассердится Он, да как спустится с небес, да как отхерачит каждого!“

Один только скотник Гришка (естественно, Лыков) чувствовал себя привольно. С детских лет корешился с Никандром, верил в святое дело.

„Во, глядь! – сказал восторженно. – Вождя потеряли, но плечо прижато к плечу. – Гришка любил выражаться изысканно, потому что целый год провел на заработках в большом городе. – Мимо горя не пройдешь, – указал он на Никандра, – товарищ правильно указывает. Если уж хоронить вождя, то так, чтобы на юру, чтобы вечно стоял перед нашими глазами!“

„Это как так стоял? – встрепенулись мужики. – Кто ж это нам отдаст такого покойника? Троцкий, что ли?“

„А мы не покойника, мы символ захороним! – рубанул воздух находчивый скотник. (Эта сцена очень нравилась Режиссеру. Он собирался снимать ее в трех вариантах: на США, на Европу, и на Остальной мир). – Нам без разницы, кто лежит на юру, лишь бы подавал знаки!“

„Какие знаки?“

„Ну не знаю. Путь к счастью или как там. Чтобы звал, скажем, в будущее!“

„Царь Николашка тоже стоял у нас на юру, – напомнил кто-то. – Ласточка в каменной ширинке гнездо свила. Так ты же сам, паскуда, сунул туда гранату“.

Ночью, распустив крестьян, Никандр и Гришка баловались самогоном.

Мох лез из пазов холодной избы. Жену и детей скотник на всякий случай прогнал к соседям. При свете керосиновой лампы мечтали, как отобьют у классового врага все крестьянские земли, понаставят указателей, как к кому ехать. От и до. Со всею точностью. Километровыми столбами придет в Лыковку лампочка Ильича. Специальную породу лошадей выведем тягловую, имени Ильича, мечтал вслух скотник. Кукурузу того же имени. Будет плодоносить в снегах, как олениха, сама научится отбиваться от воров. Выведем из тайги староверов. Они вот прятались от боев за социализм, теперь пущай его строят.

Во время такой задушевной беседы зашел местный плотник, принюхался, засопел:

„Размеры гроба какие делать?“

„Да самые большие, – откликнулся скотник. – Чтоб всей деревней нести, чтоб каждый бы за край подержался“.

„А напьются, омрачат праздник?“

На такие слова Никандр ответил твердым взмахом руки:

„Самым зрелым гражданам с утра раздадим огнестрельное оружие! Стрелять только на поражение, чтобы впоследствии не путаться в сложных вопросах идеологического перевоспитания“.

„И хорошо бы белых лошадей! – вдохновился скотник. – Животное, а ведь летит, как пурга!“

Концовку будущего фильма Режиссер найти не успел.

Были разные варианты. Мне, например, нравился такой.

Где-то через месяц после состоявшихся торжественных похорон в заброшенную, забытую Богом Лыковку вошел конный отряд. Заиндевелые брови, шашки как лед. Чекисты. Классовые борцы, не знающие пощады.

„Странные вы, Лыковы, – сказал командир, единственным голубым глазом зорко озирая собравшихся. – Манька говорит: хорошо, а Ванька говорит: плохо. Постановляю сейчас же провести необходимые аресты. Это ведь подумать только, до какой дикости докатились: захоронить на юру, в земле, в такой глуши и отдаленности светлый образ вождя!“

„Символ!“ – крикнул кто-то.

„Тем более! – крикнул командир на приведенного и брошенного под ноги его лошади скотника Гришку: – Разоружайся перед партией, гидра!“

„Да я чего? – молил скотник. Голубой глаз над ним так и сверкал. – Я от всей души! Идея ведь у меня. Добрая идея. Кулаки есть? Есть. Староверы есть? Есть. Много? Много. Ну вот и гнать всех на светлую стройку социализма. Платить не надо, насосались наших жиров. Мы на свободных полях такое вырастим!“

Водка кончилась.

В Тараканыча я больше не верил.

Разгромленной квартиры не замечал.

Кого жалел, так это Аську. Три года была прикована к человеку-растению, может, по женской слабости и сыпанула ему чего. Тот же академик мог подсказать. По иронии судьбы валялась на полу биографическая книжка: „Академик И.И. Петров-Беккер“. С фотографии смотрел человек с сединой, на щеках темные пятна от ожогов. Наверное, получил на практических занятиях: изучал свойства ядов. „Однако, – прочел я, – наибольшим стимулом к исследованиям в области фотохимии явилось тесное взаимодействие с академиком Н.Н. Семеновым, обозначившим в свое время стратегическую важность решения вопроса об искусственном фотосинтезе для судьбы населения планеты в будущем“. Чем Петров-Бекеер только не занимался. Не случайно избран Председателем Международного Совета по проблеме „Катализ и его промышленное использование“. Опять же, Представитель РФ в Совете уполномоченных стран ЕЭС по проблеме „Промышленные катализаторы“. А еще Президент Международного конгресса, член Нью-йоркской академии наук. Вот где можно закупить нужные яды! Опять же, программа CETI. Поездки, встречи. Водка хорошо на меня подействовала. „Фотоперенос электронов через мембраны липидных везикул, сенсибилизированный тетрафенилпорфином цинка“. Одним названием можно отравить.

Я облизнул пересохшие губы.

Если честно, Режиссер тоже никогда не был душкой.

Если девушка со свиными ножками сыграет сцену лучше, чем знаменитая секс-бомба, то предпочесть следует свиные ножки. Так он считал. Однажды я оказался невольным свидетелем того, как Режиссер разделывался с отработанным материалом. В паре с Мерцановой он выпустил на сцену знаменитую, но уже спивающуюся актрису Ангелину Степанову. Везде на сцене были расставлены телефоны (ставили „Аудиторскую проверку“ по Н.В. Гоголю). Когда раздавался звонок, Степанова хватала трубку. Иногда отвечала сама, иногда передавала дочери (Городничего). „Ну, Машенька, – лепетала она сияющей, вдохновенной Мерцановой. – Нужно бы нам заняться туалетом. Он ведь – (речь шла о приезжем аудиторе) – штучка столичная. Он, Боже сохрани, чтобы нас не осмеял. Так думаю, что приличнее тебе будет надеть голубенькое с оборками“. – „Да ну, с оборками! Фи, маменька! – вдохновенно возражала Мерцанова. – Ляпкина-Тяпкина в голубом. Дочь Земляники в голубом. Чего же я голубое надену?“

Мрачные глаза Степановой болезненно сверкали. Она инстинктивно чувствовала надвигающуюся катастрофу. „Зачем, дитя, ты говоришь так наперекор?“ – жалко возражала она Мерцановой, пытаясь понять, чего на самом деле хочет от нее Режиссер. Снимала и бросала трубки, а Режиссер внимательно наблюдал за нею из затемненной ложи. Он не жалел знаменитую старуху. „Ах, маменька, вам совсем не пойдет палевое!“ – Мерцанова чудесно прижимала ручки к груди. Зал вздыхал. Теперь весь город полгода будет повторять эту фразу. Поэтому Режиссер командовал, пользуясь телефонами: „Ангелина, дура, чего стоишь, убеди дуру, что одеть надо именно палевое!“ – „Но палевое не идет мне!“ – путалась, пугалась старуха. – „Не идет, не идет! – торжествовала Мерцанова. – Для палевого глазки нужны темные, молодые“. – Режиссер свирепел: „Не выхватывай трубку у Ангелины!“ – Но чудесную дочку городничего заело. Она просекла его игру. Она не питала никаких особенных чувств к старухе, но не хотела, чтобы ее так бесцеремонно вышибали со сцены. – „Да как же так, не идет? – трепыхалась Степанова. – У меня глаза разве не темные? Я и гадаю на трефовую даму“. – „Согласись с дурой!“ – орал в трубку Режиссер. Зрители его не видели и не слышали. А он решил сломать сразу обеих. Пусть убегут со сцены в рыданиях. – „Ах, маменька! Причем тут трефовая? Вы же больше червонная дама!“ – „Заткни ее!“ – орал Режиссер. Он, в сущности, не был злым человеком. Ну, соберутся в кабинете. Ну, усадят Степанову в глубокое кресло, чтобы ей неудобно было, нальют стакан виски. – „Дура, – орал он Мерцановой по телефону. – Плюнь на текст, отделай старуху!“ – „Да такие пустяки, – вконец запуталась Степанова. – Как это так мне вдруг не идет палевое?“ – Она плакала, но слез в зале не видели. Тогда Мерцанова специально переключила все телефоны на мощные сценические колонки и на весь зал загремел злобный режиссерский голос: „Дуры, мать вашу!“ И ломаная музыка помогла триумфу.

Вспомнив о человекообразном, я набрал его номер.

Ташкент дали не сразу. Но дали. К счастью, Сухроб уже прилетел.

„Вы что привозили Режиссеру в подарок?“ – сразу спросил я, не дав ему одуматься.

Сухроб ответил медлительно и важно:

„Дорогие подарки в РФ нынче запрещены“.

„Я не следователь, – успокоил я его. – Просто у нас…“

„Он поднялся? Он встал на ноги?“ – обрадовался Сухроб. По-своему он любил Режиссера. – Мы ему розы привозили. А Ким привозил чай. Он уже встает с постели?“

„К сожалению, нет“.

„Почему нет?“

„Он умер“.

„Умер?“ – не поверил Сухроб.

И не дал мне сказать:

„Молчи, молчи, человек! Зачем говоришь такое?“

Глава шестая. СТУДЕНТКА КАК ФАЛЛОС.

18.

Под окном взвыла сирена.

Откинув оборванную штору, я увидел две сине-белых „Волги“.

Меньше всего мне хотелось иметь дело с милицией. Три года назад, когда разбился Режиссер, мне тоже пришлось давать показания, хотя никакого отношения я к аварии не имел. Сейчас разговаривать с милицией мне тем более не хотелось. Особенно, если ее вызвали соседи. Поэтому я запер дверь и спустился по лестнице. Только внизу заметил, что надел кроссовки разного цвета. Да и не я это заметил, а полковник Якимов. Он волочил какую-то хромированную железяку.

– Что-нибудь изобрел? – спросил я бодро.

– Нет, украл.

– И куда тащишь?

– В университетский корпус. У меня там служебный бокс, – дохнул перегаром полковник. – А дома жена – помощник военного прокурора. Если ты от баб бежишь, – глянул он на мои кроссовки, – то лучше ко мне.

– В бокс?

Он кивнул.

Репутация есть репутация.

Вцепившись в хромированную железяку, мы потащили ее к университету.

При этом я старался прятаться за спину полковника, потому что к сине-белым „Волгам“ подъехала еще одна. На нас внимания не обращали, но я все равно старался держаться за мощным торсом полковника. Так мы и вошли в помещение, похожее на склад, а уж из него попали в небольшой прокуренный кабинет.

– У тебя есть смысл жизни? – спросил полковник, возясь с ключом.

– Это к академику Петрову-Беккеру, – отозвался я. – Это он ищет смысл жизни.

– Нет, – возразил полковник, – академик ищет внеземную жизнь. Это совсем другое.

Ключ щелкнул. Дверь во внутренний дворик открылась. Когда-то этот дворик напрямую сообщался с общим двором, потом полукруглую арку заделали крошащимся кирпичом. Железяка со звоном полетела в груду ржавых обломков.

– Живые деньги! – похвалился полковник. – Учу ребят не робеть, – конечно, он имел в виду студентов. – Изголодаются, несут металл в пункт приема. И мне процент. Для пополнения боезапаса.

Я решил, что речь идет о патронах, но ошибся.

– Снится мне все один и тот же сон, третий год снится, – подошел полковник к огромному сейфу. – Никакими таблетками не отделаться.

И потянул тяжелую дверцу:

– Смотри.

– Это сколько же там?

– Семь хереса и три водки.

– И все получено за ржавый металл?

– А то! – кинул полковник.

Два стула. Письменный стол.

На рогатой вешалке – телогрейка. На ящике с противогазами – грязный рюкзак. Ключ, отпиравший дверь во внутренний дворик, полковник повесил на стену. Будь я студенткой, я бы боялся сюда ходить. На два пальца водки, на три – хереса. Полковник называл это „Глубинной бомбой“. Дескать, запузыришь такую, вся рыба всплывет.

– Как это всплывет? Какая рыба? – насторожился я.

– Да к слову я это. Мне дрянь снится. Будто проигрываю бой. Догоняешь? Вконец проигрываю. Боезапас на исходе, а райские силы ломят. Сплошь ангелы с крыльями и гранатометы у каждого третьего. Это вот к чему такое? – Он сплюнул и закурил, до того противно было вспоминать ему сон. – Слышал про Аську? Грохнула мужика. Так все говорят. А я не осуждаю, даже если и грохнула, – потянулся он стаканом ко мне. – С тобой не чокнуться, как не выпить. Я вообще никого не осуждаю, Кручинин. Просто надо понимать смысл жизни.

– Ты это о чем?

– Ну вот живешь-живешь, – объяснил он, – а потом запузыришь „глубинную бомбу“, а она рванет не как нужно. Куда мы тогда?

– В землю, – твердо ответил я.

– Значит, только в землю?

– А ты как хотел?

– Не знаю, – скептически повел он плечом. – Только не нравится мне это. И сон не нравится. Проигрываю я бой. И не хочу в землю.

– А чего тут такого? Можно заранее выбрать красивый участок.

– Это цыганскому барону можно. А у меня денег нет, я только полковник. – Какая-то мысль мучила его. – Мне все же непонятно, Кручинин. Если нас, полковников, убивают в каждой войне, куда мы деваемся? Мы же это не только тела, – загадочно подмигнул он мне. – У нас дух, воля. Все это в землю не закопаешь.

Короче, утро начало удаваться.

Построив еще по одной „глубинной бомбе“, полковник резко осудил моего приятеля художника Корнея Славича.

– Предатель родины! Свалил за бугор!

– Уехал, – пытался я смягчить впечатление. – Выпустили его.

– Так зачем впускать обратно? Жалко, в бытность студентом я не укатал его в армию. Сейчас бы писал портреты среднего офицерского состава. А так…

– А так пишет фаллосы, – подсказал я.

– Члены, – с большой простотой поправил меня полковник.

Весной Корней действительно приезжал в Городок. Когда-то его с шумом выперли из страны, но теперь можно и приезжать.

– У нас денег на дворников не хватает, – пожаловался полковник, – а мы оплачиваем поездки предателя родины. Догоняешь? Он в Большой аудитории показывал студенткам свои эти, ну, члены с крылышками. По вашему – фаллосы. Скульптурки такие. От кого, спрашивает, мы произошли? Думаете, от Дарвина? А вот хрен! Мог Дарвин нарисовать Джоконду? – Очередная „глубинная бомба“ рванула в смутных безднах полковника и он издал ликующий животный звук. – Девчонки у нас, правда, не промах. В лицо предателю крикнули: разве в фаллосах красота? А он, бандит, на ватмане тут же нарисовал нашу студентку в виде фаллоса…

В поросшем лебедой и крапивой дворике валялись бесформенные, изъеденные коррозией железяки, фанерные ящики, торчал остов сожженного „мерседеса“. Когда-то полковник прикрыл свои богатства брезентом, но брезент прогнил, провалился. Щедро поливая все это никому не нужное добро, я вдруг вспомнил Роальда. Не потому, что решил пойти в его Сыскное Бюро за помощью, а потому, что вспомнил морду одной его клиентки. Круглая, как у полковника, но волосы заплетены в тысячу косичек. Тоже пришла жаловаться, что ее сны достали. „Поздравляю, – обрадовался Роальд, – это лучше, чем бессонница“. – А клиентка не радуется: „Легко вам так говорить. Это вам Бах не заговаривал зубы“ – „Бах? Это какой? – заинтересовался Роальд. – Сажал я одного“. – „Да нет. Я про Иоганна Себастьяна“. – „А-а-а. Тогда это в Интерпол“. – „Он на семью жаловался. Семья большая“. – „Тогда совсем не тот, – решил Роальд. – Тот, которого я сажал, сам вырезал свою семью“. – „А граф Лев Николаевич жаловался, что прожил не так много, как ему хотелось“. – „Вы и с ним разговаривали?“ – „Я даже Владимира Ильича предупреждала о готовящемся покушении. Имя Фанни Каплан ему называла, а он решил, что это артистка из какого-то варьете. – По какой-то странной ассоциации клиентка добавила: – А однажды я была в постели с Мадонной“. – „Сажал я Мадонну. Кликуха что надо. Но стерва еще та!“ – „Эту не посадишь“. – „Тогда чего вы от нас хотите?“ – „Помощи“. – „Какой именно?“ – „Зафиксируйте мои сны“. – „Мы фиксируем супружеские измены, мошенничества, все такое прочее. А вы ведь не мошенничаете?“ – „Конечно, нет. Мои сны имеют большое историческое значение“. – „И как же вы представляете нашу помощь?“ – „Приставьте ко мне частного детектива. Пусть записывает все, что я произношу во сне. Потом по этим записям будет сделана интересная книга“. – „О чем?“ – „О разговорах с Бахом. С Владимиром Ильичем. С Мичуриным. С Мадонной. Горбачев мне многое рассказывал о Форосе“. – „А вы знаете, сколько стоит час работы частного детектива? Особенно ночью?“ – „У меня уютная спальня… И мужа нет…“

Глава седьмая. КЕЙС.

– Прадеда у меня звали Фима, – пожаловался полковник, когда я вернулся в накуренный кабинет.

– Завидуешь?

– Чему? Сны достали. Он тоже был из таких. Ты подумай, сколько же это нас, полковников, гибнет в разных войнах? Цвет нации! Я знаю, что говорю. В чем смысл? Я ведь бывал во всех этих Парижах. У них военное дело неплохо поставлено, но и у них гибнут полковники, даже генералы. Наш академик, – сослался он вдруг на Петрова-Беккера, – говорит, что даже вполне средний человеческий ум вмещает всю вселенную. А помрет этот ум, куда все девается? Опять в землю? Нет, – убежденно протянул он, – все вселенные в землю не закопаешь!

– Джоконду видел? – попытался я перевести разговор.

– Вот еще! Жарко в Париже. Я на Эйфелеву башню смотрел с площади Трокадеро. Река, скажу, неширокая. Мне роты хватило бы установить контроль на бульваре Клиши и вывести ребят на площадь Пигаль. Хотя не нужен мне йогурт ста восьми сортов, и бельгийский пистолет не нужен, мне на отечественном рынке обычное фоторужье запросто переделают под патроны Макарова. Ты, Кручинин, человек искусства, должен понять. У них там какие проблемы? „Бургундия для улиток!“

Мы ввалили еще по одной „глубинной бомбе“.

– А то Париж, Париж! Там в магазинах одни мальчишки. Отцов или полиция замела, или они работу ищут. Сам видел, как из длинного лимузина выскочил черный дог с оскаленными золотыми зубами, а за ним в зеленом костюме от „Кетон“ толстяк с мордой, ну, знаешь, – он обиженно шмыгнул носом, – с такой, примерно, как у меня. Только он пьет молодое вино и жрет свой фуа-гра, сучонок! Давай о Режиссере поговорим. Он, правда, с Гоголем работал?

– Ну это вряд ли.

– А я думал, работал. Он о нем, как о брате, говорил, все больше по имени. И меня научил пить „Де Малезан Кюве Бернар Магре“. Вот такими фужерами, – показал он объем. – Знал толк. У меня ужасная память на эти нечеловеческие названия. Это вот когда человекообразный врет, то меня тошнит.

– Ты о чем? – не успевал я.

– Да был я на том шоссе, когда машина горела. Врет Сухроб, сволочь человекообразная. Не мог он совершить подвига. Ему сразу прилетело по его кривой ручонке. Присел на обочину и сидит. А вокруг все пылает, как после удачного бомбометания.

– А ты как там оказался?

– Студентов вез с учений. Студенты на полигоне день провели. Возвращаемся. Устали. Вдруг впереди молния! Горит серый „мерс“, военный „Урал“ от удара поперек шоссе развернуло. Колонна грузовиков. Выскакивает молоденький капитан, докладывает, что солдатики вырвали людей из огня. Я сам видел. Алиска твоя орет, грудь нараспашку. Человекообразный на обочине плачет. „Скорая“, милиция. Голая девчонка сгорела в том „мерсе“, паленым несет, мои студентки все, как одна, описались. Подошел „Кировец“ с ковшом. Милицейский чин предлагает: „Полковник, у тебя кузов пустой, забери железо с дороги, тут места нет разъехаться, а у меня свалка закрыта!“ Я говорю: „Давай“. Думаю, не востребуют горелое железо, мои студенты его сдадут. Загрузил остатки „мерса“ и уехал.

– А следствие?

– Да какое там следствие?

Полковник неожиданно клюнул носом и ловко завалился на спинку кресла.

Видно было, что траекторию эту он изучил основательно. Захрапел, выпал из боя. Ну а я снова снял со стены ключ и распахнул дверь внутреннего дворика.

Влажная плесень.

Проеденная обшивка.

Задняя часть обгоревшего раздолбанного „мерса“.

Я обильно окропил деформированный металл. Вот ведь как странно поворачивается моя жизнь. Утром вчера спешил к Алисе, злился на Архиповну, строил перспективы, а сегодня мочусь в глухом университетском дворике, за стеной – уснувший полковник, квартира разгромлена, весь в долгах, подозреваюсь в убийстве.

Лохматый кейс в ржавом скелете „мерса“ от моей струи нежно дымился.

Черная кожа попрела, обгорела, пошла клочьями. Может, в нем какие документы?

Брезгливо толкнул ногой, противно дохнуло в лицо поганью. Но замки отщелкнулись. Я увидел тугие пачки, аккуратно упакованные в особый целлофан. Я однажды в банке видел такой. Негорючий, непромокаемый. С мокрым кейсом в руках вернулся в бокс, выпил полстакана водки. Полковника Якимова не добудишься, да и не надо. Сегодня он явно никого не ждал. Поэтому я сунул вонючий кейс в рюкзак и покинул гостеприимный бокс.

Дома, кроме мучительных воспоминаний, меня никто не ждал, а у входа в Салон Красоты маячили два подозрительных субъекта. Неприметные, как Тараканыч, но в двух экземплярах. Как человек умный, я повернул к продуктовому магазину, а за ним свернул на тропинку, ведущую на Поле дураков. Там на клочке земли есть у меня прохладная будка, построенная из обрезков украденных казенных досок. В опрятном шкафчике стоит примус, если бомжи не сперли. Согрею чаю. Посижу, подумаю. Кончились моя нищета. Теперь можно не ругаться с издателями. А Тараканыч начнет приставать, за пару штук ребята из Бердска быстро переставят ему рога. Построю дом с дорическими колоннами. Юля будет командовать наемными девушками, Света займется поварами, Маринка разобьет сад. Архиповне настрого запрещу раздеваться в темноте. У нее синий цветочек на левой груди. Такая тату. А чего стесняться? Когда колола, не стеснялась Заодно расширим предприятие Алисы. И полковнику Якимову выкачу машину с хересом и водкой.

Потянул носом.

Опять с моего участка несло дымом.

Не древесным, нежным, напоминающим о шашлыках, а тяжелым, угарным, мертвым, напоминающим поля не слишком удачной войны. Не знаю, почему так обострились чувства, но хватило ума, сгорбившись, ни на секунду не приостанавливаясь, не оглядываясь, быстренько-быстренько проследовать по дороге, прихрамывая для несхожести, как бы с натугой таща грязный рюкзак. Только за темными, рано пожухлыми от жары березами ударился бежать – мгновенно взмок от темного ужаса. Уж очень страшно выглядели со стороны мои беспощадно вытоптанные грядки и какие-то плечистые мужики, рывшиеся палками в углях.

Обогнув Поле дураков, двинул обратно в Городок.

Настроение держал на уровне. Первый страх прошел.

Ну пожар, ну дачка сгорела, такое бывает. Зато протрезвел. Много гуляю. С Тараканычем вот выезжал в лес, на природу, он меня не утомил, даже скостил двадцатку. С полковником сблизился.

Ноги сами вывели меня к дому Алины.

– Ой! – сказала Алина, открывая дверь на звонок.

– Это я, – заметил я ободряюще и оттеснил чудесную помощницу Мерцановой в глубину коридора.

– Почему от вас мочой несет!

– А почему вы совсем одна?

– Ко мне подружки сейчас придут…

– Ну да. И соседка зайдет за солью? – догадался я.

– Ага, – выдохнула Алина. Она смотрела на меня с испугом.

Бросив рюкзак, я нагло прошелся по комнатам. Вонючий рюкзак укреплял мой дух. Алине этого не понять, ей нравятся нежные запахи. „Премьер“, „Дживанши“. Она так и шла за мной. Неплохая мебель, но я бы сменил. Репродукции Матисса. Почему бы не обзавестись оригиналами? Вот Алину менять не надо. На ней была длинная, ниже колен шелковая ночная рубашка с алыми королевскими лилиями. Чудный аромат сопровождал каждый ее шаг. От меня несло мочой, а от Алины распространялись чудесные ароматы. Руки на груди, хотя прозрачная рубашка почти ничего не скрывала.

– Приму ванну и переоденусь. Еще мне понадобится обувь.

– Ванну? У меня? – поразилась Алина. – И где это вы возьмете обувь?

– А вы мне ее принесете. Из торгового центра. Это же недалеко. Размер я вам укажу.

– Я? – не поверила Алина. Наверное, никто с ней так не обращался. Кобальтовые глаза выцвели от ужаса.

– Сколько у вас денег?

– А вы больше ничего не возьмете?

– Конечно, нет. Купите кроссовки, ну еды.

– Вы хотите у меня пообедать? – совсем уже пораженно спросила Алиса. – У вас нет денег?

Я улыбнулся.

Ей в голову не приходило, кто я.

Можно пахнуть мочой, но быть любимчиком судьбы.

– Миллион долларов, – сказал я. – Не тащиться же за кроссовками с миллионом.

Сумма Алину не потрясла. Она попросту пропустила ее мимо ушей. Она видела перед собой похмельного типа в кроссовках разного цвета, с вонючим рюкзаком на полу. Наверное, Алиса рассказывала ей обо мне, но вид человека с грязным рюкзаком катастрофически не сходился с нарисованным Мерцановой обликом.

– Зачем вы тащите этот мешок в ванную?

– У меня в нем мыло.

– В ванной есть мыло.

– У меня особое. К тому же, мне потребуется белье.

Дурак бы понял, что я вру, но Алина не нашла смелости возразить. Поставив рюкзак на новенькую стиральную машину, я извлек из него кейс.

– Вы там не запирайтесь, – почему-то попросила Алина.

– Ага не запирайтесь! – ответил я нагло. – Я не запрусь, а вы ворветесь ко мне!

Алина совсем ошалела. Я это чувствовал. Вряд ли такая станет звонить в милицию. Но что-то в ней было. Как в темном торфяном болотце, поросшем лилиями. Доисторические хвощи… Топкие берега… Что-то опасное…

– Я плохой мальчик, – на всякий случай предупредил я. – Вы правильно делаете, что боитесь меня. И Алисе не звоните.

Трогательные женские тряпки, развешанное в ванной, нисколько меня не трогало, но я странно взволновался, когда, открыв вонючий кейс, снова увидел аккуратные зеленые пачки. Из кармана джинсов, когда я потянул носовой платок, выпала круглая тяжелая пластинка на цепочке. При ней болтался почтовый ключик под номером 69. Известная позиция. Достаточно ли опытна Алина? Захотелось немедленно пересчитать все пачки. Но они были так удобно упакованы, что я просто перекидал их в рюкзак, а кейс, отдающий мочой и гнилью, замотал в снятый с вешалки халатик. Закончится вся эта кутерьма, поведу Алину в модный бутик, пусть выберет все, что ей понравится. А может, и не поведу. Скорее всего, не поведу. „Алисочка, миленькая, – услышал я ее приглушенный шепот. – Он здесь. Ну да. Кручинин. Он такой вульгарный. У него сменное белье в грязном мешке. Откуда же мне знать, миленькая, вышитое оно или нет? От него несет, как от свиньи“.

Забрав рюкзак и руины кейса, я выдвинулся в коридор.

Алина сразу запаниковала, прикрывая рукой полуголые груди, но совершенно забыв о сливочных бедрах.

– Не так уж от меня и несет.

– Но я…

На столе лежала дамская кожаная сумочка.

Я бесцеремонно вытряхнул ее содержимое на стол.

Помада, платочек, пудреница, сигареты, записная книжка, совсем маленькая с металлическим карандашиком в петле, всякая милая женская чепуха, круглое зеркальце, автомобильный ключ на кольце с электронным брелоком, шпильки, пара конфет. В кошелечке, устроившемся в специальном кармане, нашлись доллары и рубли.

– Верну с процентами, – сказал я, забрав купюры.

Глава восьмая. ДВЕ СЕСТРЫ.

Звезды густо высыпали в небе, когда я открыл дачный домик Мерцановой.

Куда действительно полковники деваются? В этих Парижах (теперь я знал) они тоже гибнут. Да и как не гибнуть, если райские силы ломят. Сплошь ангелы с крыльями и гранатометы у каждого третьего. Но дух и волю в землю не закопаешь. Архиповна как-то утверждала, что все наши мысленные движения материальны. Якобы в виде особых волн распространяются по всему космическому пространству. Вся Вселенная пронизана ими. Давно полковников поубивали на поле брани, Александра Македонского нет в живых, в деревне Лыковка перемерли все старики, а мысли их так и пронизывают пространство и время. Вот только перехватить их нельзя. И уловить какие-то знаки тоже невозможно. Ну, чтобы понять, как нам поближе продвинуться к счастью. Правда, можно открыть дачный домик. Построен, наверное, на деньги Режиссера, но теперь это неважно. На мертвых нельзя сердиться. У мертвых нет ничего, даже национальности.

Так я размышлял, принимая душ.

Ноги у меня оказались такими грязными, что их можно было принять за корни. Горячая вода пузырилась. Я стоял среди пенящихся водоворотов, потом лег в короткую ванну и очнулся уже при свете.

Утро.

Тишина.

От коттеджа Спонсора, прикрытого редкой стеной полупрозрачных берез, отъехал невидимый автомобиль. Зашуршал кто-то за забором. Мелькнуло в зеркале отражение в вислой шляпе и в доисторическом плаще.

– Клещей в траве нацепляешь! – крикнул я и бомж исчез.

Зато сразу стукнул дятел, деловито откликнулась кукушка.

Полковники могут умирать десятками, даже тысячами, продолжал я размышлять. Даже гениальные Режиссеры умирают. Даже в Северной Корее тысячи кладбищ. Главное, поверить идее. „Кукушка, кукушка, сколько мне осталось жить?“ – хотел я спросить, но не стал дразнить судьбу, потому что из-под дивана несло мочой.

Сварив кофе (других продуктов в доме не оказалось), я накинул на плечи халат.

Кстати, мой собственный. Я не раз бывал у Алисы. Тут замечательно. У нас в стране везде хорошо, только сильно засрано. А мир, вдруг дошло до меня, поддержанный миллионом в зеленых, совсем не похож на мир, подтвержденный только нерегулярными рублевыми гонорарами.

Цветные фотографии украшали стену гостиной.

Галина Вишневская. Андрон Кончаловский. Режиссер, понятно.

Вдруг меня укололо в сердце. Бесстыдно прижавшись к плечу подружки (в каком-то кафе), Алиса левой рукой обнимала свою любимицу. При этом опущенная рука находилась за спиной Алины, ее нельзя было увидеть, но с проницательностью ревнивца я легко продолжил движение… Ну да, ниже талии… Конечно, ниже… Забавно, что в стороне за другим столиком сидел улыбающийся Тараканыч. Думал, наверное, сколько слупит с меня за некоторые тайны.

Только коровье мычание спасло меня от ненужных мыслей.

Баба Аня, наша знакомая, вся в черном, башмаки черные, вела корову на поводу. Корова тоже была в черном. В смысле, вся черная. У нее тяжело ходили бока. Возрастом она не уступала хозяйке. Переступала раздвоенными копытами, пускала стеклянную слюну с толстых пористых губ.

– С Алиской приехал?

– Нет, она подъедет позже, – соврал я, подходя к калитке.

Баба Аня посмотрела на мой халат, на шлепанцы и покачала головой:

– Ну это хорошо, что человек в дому. Дому без людей плохо.

– Один тут уже бродил.

– В болонье?

– Ага.

– Молчал?

– Как могила.

– Он всегда молчит, – перекрестилась баба Аня.

– Что так?

– А чего ему болтать?

– Но и молчать чего? Ворует?

– Морковку, огурцы, иногда картошку, – деловито перечислила баба Аня. – Нам, что ли, жалко? Это в тех хоромах, – кивнула она в сторону коттеджа с колоннами, – на него собак спускают. Это наш Ваня. Мы его жалеем. Его из Москвы выслали. Из Москвы всех таких выслали. Там только умные остались. Вчера тут приезжали двое, тоже ругались на Ваню. Алискин домик обошли, замок проверили.

Старая корова замычала и потянулась ко мне мокрыми губами.

– Чего это вы с ней в трауре?

– К Петровичу веду.

– Зачем?

– Себе забирает дуру.

– Что, доиться перестала?

– А чего ждать в наши годы?

– А Петровичу она зачем?

– Зарежет.

– Как это зарежет? Вы что? Сколько лет вместе!

– Еще как жалко, – баба Аня вытерла скользнувшую по щеке слезу. – Как сестру.

– Ну, если как сестру, то зачем сразу к Петровичу?

– А есть корове надо? – загнула баба Аня искалеченный артритом палец. И сама ответила: – Надо. А косить я могу? – загнула другой палец. – Не могу. А мне самой есть надо? Надо. А стайку чистить, навоз выгребать? И зубы у нас совсем стерлись, – она бесцеремонно разинула пасть корове. – Чем такую кормить? Кашей?

– И сколько тебе обещал Петрович?

– Тыщу, – уважительно протянула баба Аня.

– Всего-то?

– За такую старую? – обиделась баба Аня.

Как странно, как сладко меняется мир, когда за диваном валяется вонючий рюкзак с долларами. Я смотрел на черную корову и на бабу Маню так, как в детстве смотрят на дом, на огород, на небо сквозь розовые веселые стеклышки. Зачем умирать? Жить надо вечно. Тогда будет много красивых разных Вселенных. Я страшно жалел Режиссера. Надо было ему снять фильм, сейчас бы о нем везде писали. В детстве розовое стеклышко уберешь от глаза, мир сразу становится будничным. А при затасканном вонючем рюкзачишке мир всегда в цвету. Я мог, например, даровать новую жизнь корове. Поэтому и сказал:

– А если я дам полторы тыщи?

– За нее? – не поверила баба Аня.

– За нее. Прямо сейчас. Наличными.

– Да зачем тебе такое?

– Вы же, правда, как сестры.

– Ну, сестры, – поджала губы баба Аня – Это я так говорю. Корова она. Где ты такую будешь держать?

– А у тебя и буду.

– Как это у меня? – глаза бабы Мани округлились.

Корова, поводя тощими боками, тоже проявила интерес к беседе. Полезла мокрыми губами в оттопыренный карман халата, будто проверяла, есть у меня деньги или нет. Я молча отсчитал полторы тысячи.

– Ты это правда, что ли? А Петровичу я что скажу? Мы же с ним договорились.

– А так и скажи. Старый, мол, дурак, чего задумал, ножом на сестру замахиваться!

– Да не сестра я ей! Я так пошутила.

Обе, и баба Аня и корова, смотрели на меня одинаково выцветшими глазами и суетливо улыбались беззубыми ртами.

– Сам-то завтракал?

– Пока нет.

– Принести чего?

– А что есть? – обрадовался я.

– Ну, картошечка, – суетилась баба Аня. – Сало. Лук, опять же, редиска.

– А устрицы? Трепанги? Коньяк „Бисквит“? Икра морского ежа?

– Этого не держим, слава Богу, – баба Аня мелко перекрестилась. – В магазин, что ли сбегать?

– А то!

Молчание…

Что видел Режиссер в последние секунды?

Я выспался. Отъелся. Отлежался. Молчание…

Нашел старые кеды, футболку, джинсы, сам прогулялся в магазин.

„Мой-то внучок, кажись, врачом станет. Все шприцы какие-то, таблетки… А мой возьмет дюймовую трубу и в город. Там, говорит, теперь легко заработать…“

Обычное старушечье бормотание.

На кухне нашлась груда старых газет и журналов.

В одной я сразу наткнулся на интервью со Спонсором.

Дела у него шли неплохо: фирма в Лондоне, производство в Испании, нефтяное хозяйство на Севере. А сам в Кении. Для меня Кения – всего лишь красивый звук, пятно на карте, а Спонсор на снимке попирал ногой здоровенного убитого крокодила. Затылок Спонсора, покрытый редкими волосками, показался мне непомерно широким. Негритянка на снимке ничего не объясняла: синяя, как муха, мелкая, баксов на тридцать. „В Кении везде мухи, – жаловался Спонсор. – Слонов не сразу увидишь, а мухи везде. По степям негры шастают, лопочут, в лесах обезьяны. Как ломанут куда-то, стон стоит. Это не Сибирь, где яйца легко поморозить, – признался корреспонденту Спонсор. – Но весело. Зверя поймали – вся деревня стучит в барабаны. Молнией человека убило – тоже стучат. С пальмы навалило кокосов – стучат“.

Я долго рассматривал Спонсора.

Пытался понять, что в нем изменилось за три года.

Чтобы полюбить Кению, нужны большие деньги. Поторопился Режиссер умереть. Встань он на ноги, Спонсор не пожалел бы валюты. Увез бы в Израиль, там, говорят, вставляют мозги в самых безнадежных ситуациях. Странно, почему после той аварии обнаружилось, что банковский счет Режиссера пуст? Куда подевалось деньги губернатора? Все же сто пятьдесят тысяч.

К черту!

Я еще не знал, какой будет моя новая жизнь, но чувствовал, что теперь она будет совсем другой. Никто не станет искать давно сгоревшие деньги. Эта мысль смягчала мое сердце. Тараканыча увезем в Ашхабад и бросим за городом без документов. Видел я все дела, что делаются под солнцем.

Вдруг бабахнуло рядом.

Вдали над Городком задергалось, заполыхало небо.

С юга накатывала гроза. Меня это почему-то обрадовало.

Я разжег камин. В зеркале на стене подмигнул уверенный человек, стоивший миллион долларов. Рожа противная, но мы ее облагородим. А голый потому что не хотелось натягивать халат. Может, так и надо начинать новую жизнь – голым, под рев ливня, в молниях. Включил телевизор и увидел на экране Роальда.

– …мы прочитали книгу, написанную вашим сотрудником, – говорила миленькая ведущая. – О книге много пишут. Ее автор работает в вашем Сыскном Бюро?

– Писателей у нас нет.

– Но он ссылается на истории, распутанные лично вами?

– Без комментариев.

– Вы всегда так немногословны?

– Я никому не обещал быть другим?

– Телезрителей интересует, что подсказало вам идею создания частного Сыскного Бюро?

– После службы в погранвойсках мне только и осталось, что ловить воров. Все другие места были заняты ворами.

– Вы считаете, что милиция не справляется со своими прямыми обязанностями?

– Если на капоте вашей новой машины кто-то нацарапает гвоздем: „Покрась меня, говнюк“, вы что, обратитесь в милицию?

– А к вам можно?

– К нам можно

– Что вы думаете о современных видах спорта?

– Бейсбол у нас не прижился. Но биты популярны. Это точно

Пошли титры.

Я подкинул шишек в огонь.

Счастливые минуты ожидания будущего.

Глава девятая. „ТАК ЭТО ТЫ УБИЛ РЕЖИССЕРА?“

Алиса приехала вечером.

По тому, как она подобрала полы длинного белого плаща, по тому, как долго и жадно тянула нежно затрепетавшими ноздрями, как подозрительно повела влажным взглядом по окнам, я понял, что от некоторых вопросов не уйти.

– Ты здесь один?

Влажные губы недоверчиво прижались к моей щеке. Она целовала мне глаза, больно прикусила губу, почти до крови, будто мстя за какие-то переживания, впилась ногтями в голую спину, прижалась тесно. Но глаза косили. Я чувствовал горячие груди сквозь тонкую ткань плаща. Но она высматривала что-то, к чему-то невидимому прислушивалась.

– Завтра у тебя день рождения…

– Ты помнишь? – я действительно удивился.

– Соберешь своих шлюх?

Она помедлила.

– Где Алина?

– Откуда же мне знать?

– Но ты заходил к ней.

– Ну и что?

– А то, что дома ее нет, нигде нет! – Алиса жадно повела нежно дрогнувшими ноздрями. Наверное, правда могла обнаружить подружку по запаху. – Зачем ты к ней заходил?

– Денег занять.

– Почему не занял у меня?

Она мне не верила. А я не хотел рассказывать про разгром в своей квартире. Почему-то считал, что ее это напугает. А она рассказала, что Алина ей сразу позвонила. Вот к ней явился этот Кручинин – вонючий, омерзительный тип с грязным мешком, набитым грязным бельем и хозяйственным мылом. Мерцанова в это время занималась бухгалтерией. Прикидывала то и это, терпеливо выслушивала бухгалтершу, а сама никак не могла отделаться от мысли, что я с Алиной. Она занимается бухгалтерией, а я трахаю ее подружку. Она так и сказала – трахаю – чудесная Алиса, асфальтово-черные глаза, мелированные волосы, летящие, как штормовые волны. Алина не должна была оставаться со мной – грязным, безнравственным чудовищем. Мерцанова ужасно ревновала. „Только не тебя, – шепнула, кусая мне ухо. – Даже не думай“. – „А кого?“ – удивился я, ловя губами ее ресницы. – „Ой, не понимаешь?“

Она, конечно, ревновала подружку. И, освободившись, сразу рванула к ней.

Открыла дверь (у нее ключ). В квартире никого. Слабый запах мочи („Твоей, Кручинин!“). Это было так ужасно, что она вернулась в Салон. – „У меня прорва работы. У меня бездна работы“, – жадно шептала Алиса, целуя мне плечи и шею. Я отвечал ей тем же и нежно гладил этот дурацкий плащ, повторяющий все изгибы ее тела. „У меня сейчас так много работы, – шептала она, – что я скоро с ума сойду. Я прямо возненавидела вас! – сказала она, больно укусив меня за плечо. – Я решила, что вы специально укатили на мою дачу. В свою мерзкую будку, в которой червяки и пахнет землей, ты бы Алину не повел. Ты ее ко мне повел, зараза, трахать мою девочку на моей кроватке. На моем обеденном столике. Под моим душем. Она сладкая, да? Если вести язычком по влажной коже…“

Я никогда не видел Алису такой взволнованной.

– Куда ты ее отправил? Я весь Городок обзвонила.

Она снова прижалась ко мне, теплая, нежная. Наверное, не понимала, почему я тяну, почему не делаю с нею того, что якобы недавно делал с Алиной. „О, не клянись луною, в месяц раз меняющейся, – это путь к изменам“. Монологи Джульетты ей не всегда удавались. Меня страшно злило, что мне так хочется ее обнять. И Тараканыч с фотографии смотрел настороженно.

– Это кто? – ткнул я пальцем.

Алиса глянула искоса. Провела пальчиком по лбу:

– Это мы с Алиной.

– А мужики?

– Они же на заднем плане!

– Но смотрят на вас. Ты их знаешь?

– Вот этого знаю, – указала тонким пальчиком на Тараканыча.

И засмеялась. У Спонсора было много помощников. Дядя Коля один из них. Три года назад он часто бывал у Спонсора, но Алиса при их разговорах не присутствовала, валялась в гостиной на диване, дядя Коля приносил ей вино и кофе. Что она хотела, то он приносил. А потом исчез. Потом все исчезли.

– Деньги у тебя есть?

Она изумленно отстранилась:

– Ты теперь берешь деньги с женщин?

– Не говори ерунды. У меня осталось всего рублей триста.

– Но ты же ограбил Алину!

– Я корову купил.

– Корову? – Сказать ей было нечего. – Конечно… Есть какие-то деньги…

– Сколько?

– Не знаю… На корову хватит…

– Вываливай все на ковер. – Мысль о вонючем рюкзаке, сунутом за диван, вернула мне равновесие. – Вываливай все, что у тебя есть. Все до последней копейки. Закатим пир на весь мир. И подружку твою найдем.

Она ласково лизнула мне щеку:

– Ты дурачок, Кручинин. Я с собой все привезла. Всякой вкуснятины. Алиночка любит форель, там есть чудесный кусочек. Я думала, вы здесь от меня прячетесь. – И вспомнила. – У тебя же была двадцатка. Куда ты ее дел?

Моя рука скользнула с ее плеча – ниже… на бедро… еще ниже…

– Почему ты в плаще?

– Ну… Шел дождь…

– Ты же в машине…

– А вы тут с Алиночкой…

– Но зачем надевать плащ?!

– Я хотела войти и гордо сбросить его с плеч!

– Черт меня возьми! – удивился я. – Да на тебе под плащом ничего нет! – И невольно вспомнил Шекспира: – „Да это платье лучше всех…“

Она ответила заученно:

– „Мой друг, где целоваться вы учились?…“

И застонала, впиваясь мне в губы:

– Торопись, торопись. Может, я никогда больше твоей не буду.

Потом я принес свертки.

В камине потрескивали сосновые шишки.

Алиса, ничего не стесняясь, закинула распущенные волосы за округлые, необыкновенно женственные плечи и занялась столом. Я все-таки заставил ее нацепить какой-то крошечный передничек, а сам вышел за последней сумкой, судя по всему, набитой бутылками. Когда я ее поднимал, пришлось наклониться: тень мелькнула на полированной крышке багажника.

Человек?

Я осторожно скосил глаза.

Скосил, не поворачиваясь, не подавая вида, продолжая поднимать сумку.

И, к сожалению, не ошибся. Незнакомый человек осторожно скользнул к спрятанной за березами машине. Он не хотел, чтобы его видели. Я перевел взгляд в сторону реки и там на узком проселке, продавленном колесами, тоже увидел раскачивающийся куст рябины и пригнутый бампером куст.

– Жалеешь, что нет Алины? – спросила Мерцанова, когда я вернулся.

В ее голосе звучала фальшь. Это она жалела, что с нами нет нежной подружки. Какой дорогой ты ехала? – хотел я ее спросить. Нижней, по берегу? Или через Поле дураков? Но понял, что спрашивать не надо. Такое у нее было настроение. Она могла только врать.

– Хочешь водки?

– Хочу.

Я вдруг удивил ее:

– А тогда, у Спонсора, вы тоже пили водку?

Она вздрогнула. Тогда. Она не любила воспоминаний трехлетней давности.

Но я не собирался ее жалеть. Если неизвестных привела на дачу она, мне ее жалеть не надо. Бампер. Примятый куст.

Тогда.

Алиса подперла голову кулачком…

Ну да… В коттедже Спонсора… Вон там… Совсем рядом…

Ох, как им не повезло… Но водка, конечно, водка, почему нет?… Асфальтово-черные глаза мерцали… Было весело… Много танцевали… Алиса вдруг присмирела. Даже накинула на себя пестрый халатик, вытянув его из стенного шкафа. Халатик привычно подчеркнул каждый изгиб, я просто тащился от нее, но Алиса оттолкнула мою руку. „Видишь веранду? – указала чуть согнутым пальчиком. – Там стоял столик“. Такая ночь, задохнулась Алиса, что ни одного комара не было. И Луна светила, не знаю как! Мы пили настоящий фурминт. „Он меня смешит“, – сказала Алиса.

– Как это смешит?

– Ну, я начинаю смеяться. Так настоящий фурминт на меня действует. Да еще Сухроб смешил. В Штатах ему вылечили руку. А то раньше он на рояле бренькал одной рукой. До поездки в Штаты рука у него вроде как сохла, никакие операции не помогали. Он здорово хвастался вылеченной рукой. Выложил американским врачам кругленькую сумму. Специально подкидывал рюмочку, ловил ее, чтобы все видели. А Режиссер…

– Что Режиссер?

– Он что-то предчувствовал…

– Что предчувствовал? Разве он не смеялся вместе с вами?

– Конечно, смеялся, – произнесла Алиса убежденно. – Но он что-то предчувствовал. У него было такое загнанное выражение в глазах. Он будто чего-то ждал. Потом Васса появилась, совсем невинная голубка. Спонсор отодрал ее прямо в библиотеке. Все равно она держалась здорово. Я ее сразу полюбила. – Воспоминания не радовали Алису, но она разговорилась. – Я ей сказала, что она смешная, и Васса тоже стала смеяться. А Режиссер разозлился. Он заявил, что хочет в клуб. Хочет видеть умных людей. Да еще приехал дядя Коля. Он поднялся со Спонсором наверх и через две минуты Спонсор был уже внизу и что-то шепнул Режиссеру. Тот сразу изменился. Кручинин, он изменился прямо в одну секунду! Но зря мы поехали в клуб.

Ее передернуло.

– Мы там пили, – мрачно сказала она.

Еще бы! Клуб. Одно название чего стоит. „Муму“.

Режиссер совсем спрыгнул с ума. Пытался ударить какого-то придурка, пригласившего Вассу на танец. И Спонсор был такой поддатый, что и человеком не надо было притворяться. Двинулись к выходу, а человекообразный вырубил свет. Для смягчения нравов.

Я слушал Алису и следил за окном.

Раньше Алиса о драке в „Муму“ никогда не рассказывала. А теперь заявила, что махался даже академик.

– Какой еще академик?

– Да этот твой! Петров! Который с сучкой живет.

Сучкой она называла Асю. Оказывается, Петров-Беккер тоже оказался в „Муму“, правда, вне компании. „Он там сидел в углу, – злобно сказала Алиса. – Отвернулся и сопел, когда мы вошли. Не хотел, чтобы его увидели. Но я сразу поняла, зачем он там“.

Алиса вдохновилась.

Она так ненавидела жену Режиссера, что ненависть автоматически переносилась на всех, кто имел хоть какое-то отношение к Асе. „Этот твой академик не первый год бьет под нее клинья. В квартире Режиссера у него отдельный кабинет. Режиссер умирает, а они прыгают на топчане, как два пожилых зайца“.

…Мы лежали на простыне мокрые, как мыши, и я пытался понять, в безопасности ли мы? Звезд в окне было столько, будто перед нами явились все полковники мира в своих сияющих орденах. Вот я и решился:

– Смотри…

– Ой, какой! – выдохнула Алиса.

– Ты не сюда, ты не на меня смотри, – хмыкнул я.

– А что ты хочешь показать?

Она приподнялась. И заткнула нос:

– Может, не надо?

Распутывая шнур рюкзака, я поглядывал на Мерцанову.

Она красиво зажала ноздри. Запри ее в конюшне, она и перед лошадями будет играть. Я по-настоящему мучился: приехала она сюда ради своей нежной подружки или специально привела тех, кто сейчас прячется в кустах?

– Что это?

– Дом с колоннами, – бросил я на пол несколько толстых зеленых пачек.

– Редкостная библиотека, – бросил я на пол еще несколько толстых пачек.

– А это Салон Красоты с многочисленными отделениями в Варшаве и в Париже.

Теперь уже Алиса спрыгнула с ума. Она аплодировала. Если она действительно привела на дачу хвост, я бы уже знал об этом. Значит, волновалась за подружку. „Салон Красоты с многочисленными отделениями в Варшаве и в Париже!“ Асфальтово-черные, бездонные, как ночь, глаза. Доллары Алису ошеломили. Она легко скользнула с дивана и, голая, бесстыдно присела на полу на корточки. „Никаких шлюх! Только приличные дамы!“ Она вдруг разволновалась:

– Ой, Кручинин, давай полетим в Майами.

– Так сразу? Нам даже надеть нечего.

– Завернемся в мой плащ. И позвоним Алине.

– А ей зачем?

– Ну как… – замялась она.

– Может, лучше Асе? Ей надо помочь.

– Этой немецкой сучке? – в гневе Алиса выглядела еще невероятнее.

– Без нас Асю упекут в тюрьму.

– С нами она точно сядет.

– Ты что, не понимаешь, что она не при чем? Она никого не могла убить?

– Ну да! Трудно подать мужу отравленное лекарство? Он и оттолкнуть-то руку не мог. Правда, Рябов говорит, что это ты отравил Режиссера.

– С какой стати? – обалдел я.

– Откуда мне знать?

Злая она была прелесть, но я все время помнил о чужих людях, которые могли быть за домом, и о здоровенном охраннике Спонсора, сидящем на крылечке соседнего коттеджа.

– Кручинин, почему доллары пахнут мочой?

– Догадайся с трех раз.

– Ты их пометил?

Я захохотал:

– Ты скажи, зачем это академик к тебе приходил?

– Когда? – удивилась Алиса.

– Ночью. Вчера.

– Ты же был со мною.

– Ты спала. Я ходил на кухню и услышал стук в дверь. Это был Петров-Беккер.

– „Об этой чести я не помышляла“.

– Но я сам видел!

– Этот макака? Старикашка этот? Почему ты меня не разбудил? Я бы спустила его с лестницы! Ой, это он, это он отравил Режиссера медленно действующим ядом, его сучка научила! – внезапно догадалась она. – Теперь академик замажет следователю очки, скажет, что это мы с тобой все придумали! – ее понесло. – Мне Рябов говорил, что по составу яд, которым отравили режиссера, действует не сразу. Понимаешь? Он очень медленно действует, через несколько часов после приема. У Рябова есть знакомый следователь, он все знает про такие яды. Наверное, академик подсыпал в мензурку яд, а ты, дурачок, подал лекарство. Ну? – захлопала она в ладоши. – Кто теперь сядет? Догадайся с трех раз!

Я обнял Алису и она неправильно меня поняла: задышала часто и быстро. Нежно вырезанные крылья носа влажно и часто затрепетали.

– Перестань дышать, дура! Почему этот яд действует не сразу?

– Ага, дошло! – торжествующе запричитала Мерцанова. – Я чувствовала! Я знала!

– Что ты знала?

– Это ты, это ты убил!

– Дура! Что ты такое говоришь?

– Ты! Ты!

Она с восторгом уставилась на меня:

– Неужели из ревности? Ты так меня ревнуешь, да?

Она счастливо захлопала в ладошки:

– Так сильно?

Глава десятая. КЛУБ „МУМУ“

Устав, мы сели на ковер считать доллары.

Шторы сдвинуты, горел ночник на тумбочке.

„А ну повернись, – осматривает доктор мальчика. – Дыши… Не дыши… Еще дыши… Вот так, хорошо… Это сколько же нам годиков?…“ – „Да осенью пять стукнет“. – „Ух, какие мы оптимисты!“

Мы хохотали как дурные.

Миллион он и есть миллион.

Я считал, что этого нам достаточно, а Мерцановой казалось, что хорошо бы уже заняться поисками второго. Уи! Уи! Уи! – согласно вопила сигнализация на территории Спонсора.

– Знаешь, как мы познакомились с Режиссером?

Мы вдруг незаметно оказались на диване. „Где мой супруг? Я сознаю отлично, где быть должна…“ Алиса опять цитировала Шекспира. „Где мой Ромео? Что он в руке сжимает? Это склянка. Он, значит, отравился? Ах, злодей, все выпил сам, а мне и не оставил! Но, верно, яд есть на его губах…“

– Знаешь, как я познакомилась с Режиссером?

Оказывается, было время, когда Мерцанова умела краснеть.

А Режиссер болтал черт те что и смотрел цинично. Такие никогда не умирают, а если умирают, то последними. Так Алиса думала. Уже в то время Режиссер носился с мыслью поставить „Аудиторскую проверку“, придумывал необычные декорации, а человекообразный писал специальную „провинциальную“ музыку. Изо дня в день Режиссер заставлял актеров пересекать сцену только в каких-то определенных направлениях, подавать реплики только в каких-то специальных точках. В мизансценах хаотическое, на внешний взгляд, движение персонажей вдруг обретало особый ритм, механистичность начинала отдавать скрытой силой. Постепенно у молоденькой актрисы прорезались зубки. „Ой, вы так красиво рассказываете, что каждый день раздеваете меня и укладываете в постель!“ – заявила она на каком-то фуршете. Режиссер выпучил глаза. Он никак не думал, что Алиса посмеет.

– Тогда мы и подружились.

Алиса поцеловала меня в плечо:

– У меня в голове сотни идей!

– Давай первую.

– Изысканный массаж. Чтобы не в Таиланд, а к нам летали. Сеть дорогих салонов для тружеников бизнеса. Алину на дочернее отделение, – она облизнула пересохшие губы. Она уже уверенно считала миллион нашим. – Поставим дело и уедем.

– Куда?

– В свадебное путешествие.

Я засмеялся. Архиповна ошпарит нас прямо у алтаря.

– А как ты относишься к тому, чтобы навсегда остаться в деревне?

– С огромным неодобрением.

– А я корову купил.

– Это ее шаги?

Я прислушался.

Во дворе было тихо.

Зато длинный телефонный звонок буквально потряс нас.

Мы долго смотрели друг на друга.

– Возьми трубку!

– Но это же твоя дача.

– Неважно! Возьми!

Я протянул руку. Детский голос грустно сказал:

– А мы дохлых раков бросаем на пол.

– Кто это? – шепнула Алиса.

– Да просто ошиблись номером.

В ту ночь (три года назад) компания Спонсора оттягивалась на славу.

Алиса рассказывала отрывисто. Неожиданный звонок ее напугал. Прижималась ко мне, будто боялась собственных воспоминаний. Спонсор таскал Вассу то в библиотеку, то в ванную, будто в огромном коттедже не было других более удобных мест. Алиса отчетливо запомнила затылок Спонсора, покрытый редкими волосками. Что-то должно было случиться. „Матерь Божья! Пусть все получится, как нужно!“ Предполагалось, видимо, что Матерь Божья в курсе проблем Режиссера. „Матерь Божья, ты же знаешь, как нам это нужно!“ Предполагалось, видимо, что Матерь Божья должна принять какое-то важное решение. Режиссер отталкивал Алису, впивался в губы Вассы, в самый жар, пытался сорвать с нее что-то вроде самодельного сари, сооруженного из упавшей шторы. Никто никого не слушал. Руки и губы определяли происходящее. Спонсор жадно целовал руки Алисе. „Русь – ты вся поцелуй на морозе!“ Рослые охранники следили за подходами к коттеджу. Бросаясь в открытый бассейн, Алиса раскидывалась на поверхности, будто плыла сквозь дымные облака. „Перед тобой вал мраморный кипит!“ Появившись в коттедже, дядя Коля, Тараканыч, торопливо поднялся на второй этаж. Связалось что-то. Видно было: связалось! Исходила от Режиссера такая энергия, что Алиса плавилась, горела в прохладном бассейне. Перевернувшись на спину, остужала кровь под жадным взглядом охранника. Сыграть все женские роли! Хоть Офелию, хоть проститутку! Все могу! Улыбка Алисы вгоняла охранника в ступор. Съемки на Алтае. Съемки в Швейцарии. Надо вставить в будущий фильм сцены в открытом бассейне. Огромное количество звезд. Плыть сквозь звездное сияние. Когда Спонсор влез на сиденье „мерса“, машина просела под его тяжестью. Режиссер свистнул. Полуодетые, смешные – толкались, вопили. Все стоили в ту ночь друг друга. „Пишем протокол или?…“ – выдохнул на повороте незнакомый гаишник. – „Или! – хохотнул Спонсор. – Вот тебе стольник. – И потребовал: – Где сдача?“ – „Так вы же обратно поедете“.

„Не та форма одежды? – глумился Спонсор в клубе, разворачивая перед охранниками полуобнаженную Вассу. – На сари ушла целая штора!“ Замечательные волосы рассыпались по плечам девушки. Вышел сам хозяин клуба. „Эпиляцию! Срочно!“ – хохотал Спонсор, указывая на человекообразного композитора. За ближним к выходу столиком кто-то заводил Ладу. Без французского шампанского Лада не заводилась, но время тут никто не считал. Знаменитым гостям выкатили огромные клубные кресла с вензелями на спинках. „Врач советует мне заняться спортом, – ржал Спонсор, не мог остановиться, обнимал Режиссера. – Может, купить футбольный клуб?“ Ухватил хозяина за кремовый галстук:

„Это для кого?“

„Это для вас. Тут все для вас“.

„Для Васс? – восхитился Спонсор. – А особенные услуги?“

Он хотел показать Режиссеру мир, в котором нет ничего невозможного.

Академик Петров-Беккер сидел в углу. Он низко опустил голову, согнул спину. Перед ним стояло блюдо с закусками. Конечно, он сразу увидел Режиссера и развеселую компанию, но не захотел к ним присоединиться. Может, его и не заметили бы, но рядом появился подлый некрасивый человек. Вот так надо одеваться, кричала его одежда. Вот так надо напиваться, кричали его глаза. „Пива мне! И гадюку к пиву!“ Сладкий табачный дым стлался над стойкой, смягчал блеск хрусталя, бесчисленных бутылок, зеркал, стекла, счастья. Нежные акварели тянулись по обитой цветным штофом стене. Невидимые кондиционеры работали превосходно. Мягкая кожа, приглушенный свет. Красивые женщины. Страшные женщины. Были такие страшные женщины, прижалась ко мне Алиса, что их просто не могли не пустить в столь изысканный клуб. У стойки – вольера с собачками и небольшой, облицованный розовым мрамором бассейн. Кудрявые Муму, никогда не слышавшие про Герасима. „Я за жестокое обращение с животными“, – сразу заявил Режиссер, увидев собачек. Наверное, обдумывал какую-то деталь будущего фильма. Наверное, увидел что-то такое, о чем уже никогда не суждено было узнать ни Алисе, ни Спонсору. Васса к этому времени размотала часть сари. „Знаешь, Кручинин, у нее были груди, каких ни у одной мисс Вселенной никогда не было!“ – ревниво прижалась ко мне Алиса. – „Какие противные собачки!“ – капризно протянула волшебная Васса. Она смотрела то на Спонсора, то на Режиссера. Похоже, собачки не вписывались в построенный ею мир. „Так утопи их!“ – заорал Спонсор. Затылок его налился розовым, глаза стали совсем спиртовые. Алиса даже испугалась. А Васса красиво откидывала голову и капризно надувала губки, настоящая Свобода на баррикадах.

„Как тебя звать?“

„Федор-с“, – наклонился хозяин.

„С этой минуты ты не Федор. Говнюк! Так тебя нарекаем!“

Хозяин поклонился. Он не находил новое имя худшим, чем прежнее.

„Готовы твои собачки?“ – Режиссер, как хирург, вытянул перед собой руки и два вышколенных сотрудника ловко натянули на них резиновые перчатки. Маленькие раскормленные твари в вольерах что-то почуяли, отпрянули в дальний угол. Но разве отпрянешь от судьбы? „Матерь Божья! – рычал Режиссер. Глаза его налились кровью. Он правил миром. – Матерь Божья, – рычал он, – теперь все у нас будет по другому!“ И шарил в вольере, глаза горели. Человекообразный композитор, багровый, мохнатый, впился толстыми пальцами в стол. Режиссер выхватил, наконец, одну из собачек, и поволок из вольеры. Зал смолк. Академик из своего угла изумленно уставился. Впрочем, собачки тут же завыли на разные голоса. „Вот настоящая партитура! – заорал Режиссер Сухробу. – Запомни!“ Алиса все сильней прижималась ко мне. Она дрожала. Никому с той ночи она ни слова не говорила о том, что действительно произошло в клубе. „Кудрявая сучка! – рычал Режиссер, пуская слюни и выволакивая из вольеры упирающуюся собачку. – Иди же сюда!“ – „Кручинин, – стонала Алиса. Ее била крупная дрожь. – Он топил собачку в бассейне и пускал пузыри. У него пена капала с губ. Он всаживал собачку в клубящуюся воду, она кипела от пузырей. У него были выпученные глаза, он, по-моему, кончил. А эти падлы, Кручинин, устроили ему аплодисменты“.

Наконец с Режиссера сорвали перчатки.

Трупик собачки безвольно плавал на поверхности бассейна.

Под звон бокалов и восторженный визг Режиссер вернулся к столику.

„Я тебя боюсь“, – сказала ему Алиса. А он засмеялся и позвал: „Говнюк!“

„Тут мы-с“, – мгновенно оказался рядом хозяин.

„Бутылочку коньяка на тот столик“, – не глядя указал Режиссер.

„Армянский? Грузинский? Камю? Есть испанский коллекционный“.

„Гран Шампань Премьер Крю, – Режиссер прекрасно знал вкусы академика. – Не найдешь, всажу в бассейн, как собачку! – И запоздало возмутился, будто у него открылись глаза: – Матерь Божья, что за рожи! Будто Нюрнберга не было“.

И Спонсор спрыгнул с ума. „Кручинин, – дрожа шептала Алиса, – он выволок меня на веранду. Как самец гориллы. А Режиссер в это время лапал Вассу. На террасе никого не было. Спонсор хрипел. Он нагнул меня и сорвал трусики. Я никогда так никого не хотела, Кручинин, как этого ревущего гориллу. Тебе не понять. – Она нежно прижалась ко мне. – Мне было так сладко, так сладко. Я повелась. В открытые двери кто-то смотрел, но потом свет вырубили. Может, случайно, потому что тут же включили. Но дрались все. Понимаешь? Били Говнюка, членов клуба, собачки выли в вольере. Режиссер тащил упирающуюся Вассу. Она потеряла сари, бежала голенькая и подвывала, как собачка. Я начала хохотать, Кручинин. Понимаешь, я решила, что Режиссер и ее хочет утопить. Наверное, и Спонсор так подумал, потому что мы оба заржали. А потом спрыгнули с террасы во двор, потому что на камни с террасы сбросили человекообразного. Он держался за руку, подремонтированную в Америке, но пока что ему прилетело только по левому глазу. На полной скорости мы вылетели на шоссе. Понимаешь? Мы орали, свистели, вопили, как обезьяны. Не знаю, какую скорость выжал Спонсор, но правая дверца вдруг отвалилась и колесо покатилось куда-то. Капот задрался, пар белыми струями бил из радиатора. Сухроб рвал на себя заднюю дверцу, меня через люк выбросило на бетон. „Солдатики, я уже умерла?“ Почему-то вокруг было много солдатиков. „Ты чё, тетка!“ Хорошенькие такие солдатики“.

Алиса заплакала.

Глава одиннадцатая. ЗВОНОК БАНКИРУ.

В дверь постучали.

Деликатно постучали, но Алиса схватила меня за руку:

– Не открывай!

– Я же говорил, что он к тебе ходит…

– Кто? – чуть не завизжала она.

Академик Петров-Беккер стоял перед дверью один.

В дверной глазок я рассмотрел надпись на его футболке. „Игра сделана“. Отглаженные серые брюки. Наверняка приехал в машине, не пылил пешком, как я, по полям.

– Можно войти?

– А зачем? – спросил я.

– Роальд вам все объяснит.

– Роальд? Он тоже здесь? А если я вам не открою?

– Лучше открыть, – сказал академик без улыбки. – Иначе вам придется говорить не со мной.

Он не нажимал ни на одно слово. Даже ужасное не со мной произнес ровно. Как бы сообщил некий факт, ничуть не выпячивая его. Седой воспитанный человек. Правда, за ним сразу возник Роальд. Этот спрашивать ни о чем не стал – длинный, в джинсах, уверенно отодвинул академика в сторону. Ледяной взгляд загнал Алису под простыню. Совсем не к месту я вспомнил, как Роальд помогал одному стеснительному клиенту. У того был друг. Вместе росли, учились, закончили вуз. „Потом втюрились в одну бабу?“ – догадался Роальд. – „Ну да. Но выбор делала девушка. Мы по-настоящему счастливы в браке, – признался клиент. – Вот только наш друг. Он будто заболел“.

Впрочем, речь все равно шла о дружбе. Просто после свадьбы друг стал бывать у молодоженов гораздо чаще, чем прежде. Приносил особенные подарки. Например, сигареты, взрывающиеся у самых губ, розовый сахар, в чае распускающийся в длинных отвратительных червячков. „Наверное, ваш друг чувствует себя обделенным?“ – догадался Роальд. „Ну да. Иначе не дарил бы жвачку, которую можно вырвать только с зубами. И не приносил бы искусственных лягушек. На вид самые обыкновенные, но в неподходящий момент прыгают и испускают зловоние“. А недавно, поделился клиент своим горем, друг подарил его жене французскую губную помаду. Вообще не смывается, светится в темноте и постоянно меняет цвет – от фиолетового до пурпурного. Морская соль (подарок друга), которую жена засыпала в воду, решив полежать в теплой ванне, превратила ее в негритянку. В постели взрываются хлопушки, забрасывая спальню цветными конфетти. Презервативы дымят, как броненосцы времен русско-японской войны. После каждого такого визита жена плачет. У нее кожа портится. „А вчера она заявила, что если я не откажу моему другу в доме, она ему отдастся“ – „На какую помощь вы рассчитываете?“ – задумчиво спросил Роальд. И клиент ответил: „Есть у вас сотрудники, не знакомые с основами гуманизма? Разрешено им пользоваться электрошоковыми дубинками?“

– Зачем ты их впустил? – крикнула Алиса.

– Я все объясню, – негромко повторил академик.

– Что вы хотите объяснить? – я специально не присаживался, давая гостям понять, что их присутствие в дачном домике неуместно. Академик замялся, но с Роальдом такие номера не проходят. Он сразу ухватил стул и удобно поставил его у окна. Так он видел весь двор, сам оставаясь незамеченным.

– Я частный детектив, – грубо объяснил он, холодно поглядывая на Алису, прятавшуюся под покрывалом. – Работаю на тех, кто мне платит. Дело простое. Нужно вернуть деньги.

– Деньги? – мой голос прозвучал так фальшиво, что даже Алиса спрятала лицо в подушку.

– Вот именно.

– И сколько денег?

– Миллион долларов.

– И вы, Иван Ильич, того же хотите?

– Нет, – отозвался академик. – Мне нужна платиновая пластинка. Думаю, что она у вас. Конечно, ее можно использовать как брелок для ключей, но это слишком дорогое удовольствие. Пластинка пропала из спальни Режиссера. А вы там были, Кручинин. И ваша дама забегала сразу после возвращения из Варшавы.

Я молча посмотрел на Алису.

– Я только хотела сучке волосы подергать!

Роальд вдруг ухмыльнулся:

– Это коньяк?

– Налить?

– Полстакана, – скромно кивнул Роальд, поглядывая в окно. И несколько смягчился: – Тебе большая опасность грозит, Кручинин. Выкладывай денежки и выметайся. Не сиди на краю обрыва.

– А как же закон о кладах?

– Ты это о чем?

– Ну… Нашедшему деньги или драгоценности всегда что-то вроде полагается…

– Льготная отсидка, – грубо предположил Роальд. И выругался: – Этими долларами нельзя пользоваться.

– Почему?

В камине уютно потрескивали сосновые шишки. Академик подбросил еще парочку. Мирная добрая компания, обсуждающая судьбу больших денег.

– Это фальшивые доллары.

– Почему я должен тебе верить?

– Мне не веришь, позвони банкиру.

– Какому еще банкиру?

– Да Кузину. Какому! Которому сбагрил двадцатку!

– Не звони! – выглянула из-под простыни Алиса. Лучшим выходом на ее взгляд было бы прямо сейчас застрелить Роальда и академика, и самому застрелиться. Алиса обожала трагические красивые сцены. Поплакав над трупами, она забрала бы деньги и отбыла с Алиной в более тихие края.

Не глядя на нее, я набрал номер банкира.

Писк. Долгие гудки. Потом сонный голос: „Слушаю“.

„Иннокентий Павлович?“

„А, Кручинин! Ну ты скотина! Я так тебе скажу“.

„Вы это о чем?“

„Скажи спасибо Ивану Ильичу, что он просветил меня“.

Трубку бросили.

– Но это же случайная двадцатка, – сказал я, отводя глаза.

Ледяные глаза Роальда пронзили меня. „Сажал я одного“. Он ловко поймал меня на этой двадцатке. Только Алиса ничего не понимала. Куталась в тоненькую простынку, поводила голым плечиком и не сводила глаз со страшного пятнистого академика. Он бил клинья под жену ее бывшего любовника, а заодно пытался кинуть нас на миллион. Она боялась его даже больше чем Роальда.

– Не верь ему.

– Зачем же мне врать?

– Не знаю. Только вы все равно врете! – упорствовала Алиса.

– Вы сможете узнать голос своей помощницы?

– Алиночки?

– Ну да.

– Еще бы!

– Ну позвоните ей.

– Она дома? Она сейчас дома?

– Она в ночном клубе, – назвал Роальд номер телефона. – Только не спрашивайте, что это за клуб. Вы там не бывали, а вашей помощнице понравилось. Пьет мартини и ждет звонка.

– Ее там силой держат?

– Да как сказать. Наверное, нет. Но при ней два крепких человека.

Алиса, как зачарованная, набрала названный номер. „Алиночка, миленькая!“ Голос ее прямо звенел. Академик слушал бывшую актрису с любопытством. Роальд тоже. „Алиночка, миленькая! – причитала Алиса. Видимо, они понимали друг друга на каком-то особенном, недоступном для обычных людей уровне. – Алинчик, сладкая! Тебя мучают? Убей их всех! – приказ прозвучал совершенно невероятно, но Мерцанова так и крикнула в трубку: – Убей их всех! Я сейчас прикажу Кручинину и мы приедем“.

И повернулась к Роальду:

– Пусть ее привезут сюда!

– Верните фальшивки и пластинку академика.

– Кручинин! Почему ты ничего не делаешь? Ты же слышал?

– Вы хотите сказать, – не поверил я, – что должен заплатить миллион долларов за кукую-то розовую дуру?

Роальд кивнул.

– За какую-то парикмахершу?

– Кручинин! – злобно завизжала Алиса.

Но я ее не слушал. Смутная догадка мелькнула в голове.

– Иван Ильич, вы что, заодно с этими людьми? Вы с ними в одной команде?

– Перестаньте, – холодно ответил академик. – Просто я пекусь о чести великого человека.

Он так и сказал – пекусь.

– Как-то странно получается, – не поверил я. – Ася под следствием. Парикмахерша в ночном клубе. С меня требуют миллион.

– И платиновую пластинку.

– Она тоже фальшивая?

Академик странно посмотрел на меня:

– Отдайте деньги господину Салинкасу.

– А если я этого не сделаю?

– Не сделаешь? – удивился Роальд. – Тогда я сам заберу. Ася сядет в тюрьму за убийство мужа. А вашу подружку изнасилуют. – Он холодно посмотрел на Алису. – Ее изнасилуют грязные несимпатичные люди. Она потом всю жизнь будет лечиться.

– А с ней что будет? – указал я на Алису.

– Госпожу Мерцанову приказано не трогать.

Под настороженными взглядами я поднялся и поставил на плитку джезву с водой.

Когда втягиваешь запах рассыпанного, попавшего на плитку кофе, лучше думается. Я ни на йоту не верил ни академику, ни Роальду. Какая платиновая пластинка? Что за чепуха? Почему доллары фальшивые? Если банкир, Роальд и академик в сговоре – у них не помалу получится. По морде Тараканыча никак не скажешь, что такой человек будет гоняться за фальшивками. „Деньги на бочку!“ Чего-то здесь не хватало. Какого-то важного звена. Три года назад в газетах писали про какие-то фальшивые доллары, это так, но кто сейчас помнит? Никогда не догадаешься, почему веревка перекинута через перекладину, а труп в канаве.

– Это все тот фильм?

Академик вздохнул. Предпочел бы другую тему.

Можно оглупить сценарий, жизнь оглупить сложнее.

Солнце всходит, птички поют, что с этим сделаешь? Бороться надо не с жизнью, а с ее проявлениями. С наводнениями, пожарами, саранчой, преступностью. Роальд в этом смысле выглядел выигрышнее всех. Если они с академиком сговорились, и банкир Кузин с ними в доле, то получалось по триста тридцать три штуки на каждого. И одна оставалась на товарищеский ужин. С вычетом двадцатки. Вот так живешь-живешь, подумал я, бегаешь за Алисой, злишься на Архиповну, пишешь очередной роман, а что толку?

– Вот вы печетесь о чести Режиссера, – поймал я академика. – А кто вообще-то знает об этом миллионе? Даже если он фальшивый. И зачем теперь покойнику деньги? За гробом и так пойдет весь город.

– Не ломай голову!

Но я не верил. Я упорно распутывал нить.

Алиса пряталась под простынкой, хотя давно могла встать. Академик наливал кофе в чашку. Роальд сидел у окна верхом на стуле. Снаружи его никто не мог увидеть, но он видел весь двор. Прыгнуть к дверям? Вряд ли Роальд успеет меня остановить. Впрочем, он псих. Он просто меня застрелит.

Глава двенадцатая. ЗАПАХ ПАЛЕНЫХ КУПЮР.

– …началось с покупки фальшивок, а закончилось катастрофой на шоссе, так? – не мог я остановиться. – Ты сама говорила, – кивнул я Алисе, – что Спонсор и Режиссер вели себя в последний вечер необычно. Будто ждали чего-то. И дождались. Наверное, в каком-то заранее условленном месте в машину дяди Коли, Тараканыча, сунули кейс. Машину Тараканыч бросил у крыльца и поднялся наверх. Спонсор пришел в восторг, узнав об удачной операции. Миллион фальшивок можно продать за полмиллиона настоящих долларов. Черный рынок работает всегда. Можно закрыть глаза на некоторые вещи. Полмиллиона хватило бы. Спонсор уже видел свое имя в титрах будущего фильма. Он знал, что искусство спасают только богатые люди. Нет гениальных художников, есть гениальные заказчики. Это известно с давних времен. Вот и погнал в „Муму“. В машине Тараканыча. О том, что кейс с валютой находился в багажнике, Спонсор узнал только на другой день. Но машина уже сгорела… Иван Ильич…

– Да? – откликнулся Петров-Беккер.

– Прошло три года. Целых три года. Почему вдруг Спонсор начал искать эти деньги?

– Слухи. На слухах мир стоит. Он был уверен, что фальшивки сгорели в машине. Но вдруг нет? Вдруг какая-то случайность? Что если они всплывут на рынке? О фальшивках знали только сам Спонсор, его помощник и Режиссер. Больше никто. Помощника Спонсор упрятал на некоторое время в тюрьму, для надежности, и подать знак теперь мог только Режиссер. Не дай Бог, если бы он очнулся…

Никто со мной не спорил. Может потому, что Петров-Беккер и Роальд знали что-то еще такое, о чем я даже не догадывался. Поглядывая в окно, Роальд прижимал локоть к боку. Под мышкой у него висел пистолет. Встав, прижимаясь к стене, Роальд осторожно шагнул к двери, ведущей из гостиной прямо в сад. Наверное, этим путем приходил к Алисе Режиссер, ревниво представил я. Приезжал к Спонсору, пил у него, потом задами шел через колючий малинник. „О, не клянись луною, в месяц раз меняющейся, – это путь к изменам…“

Не хлопнув дверью, даже не скрипнув, Роальд исчез.

– Кручинин!

Я не обернулся.

Алиса сделала выбор, я не хотел ей мешать.

У Алисы чудесная кожа. У нее невероятные глаза. И еще она деловая женщина. С Алиной они наживут не один миллион. В этом я был уверен. Я желал им удачи, но своим миллионом делиться не собирался. Три часа назад мы с Алисой весело считали доллары и прыгали от восторга, пытаясь понять, как их лучше потратить, но сейчас общего будущего у нас не было.

– Кручинин!

– Не останавливайте его, Алиса Тихоновна.

Голос академика прозвучал виновато, будто это он сам все затеял.

Ухватив рюкзак, а заодно тяжелую металлическую клюку, стоявшую у камина, я осторожно приоткрыл дверь. На крылечке никого не было. В небе висела Луна и тысячи звезд. Много тысяч звезд. Или раньше я не обращал внимания на их количество? Куда мы все деваемся после смерти? Полковник заразил меня своим вопросом. Даже не припомню, когда в последний раз я видел столько сияющих огней. В этом было что-то ужасное. Пока Роальд рыщет по задам участка, решил я, спущусь к речке…

Но холодный ствол прижался к моему затылку. Будто из морозильника.

– Осторожненько осторожненько рюкзак на землю…

– Уже кладу…

У меня был приятель в институте теплофизики. Робкое домашнее животное. Боялся мышей. Не пил водку. Осторожничал в спортивном бассейне. А утонул посреди Атлантики, стряслась какая-то беда с плавающей лабораторией. Я это к чему? В трех метрах от меня стояла машина Алисы с приоткрытой дверцей, прыгай и мчись! – но холодный ствол был гораздо ближе.

Я осторожно опустил рюкзак на траву.

– Уважаю обязательных людей, – ободрил меня Тараканыч.

Странно, подумал я. До появления Алисы в Городке все шло прекрасно. Ну немного горячего кофе на колени, это в пределах. Света испекла пирог. У Юля предки укатили куда-то. Маринка собиралась выбраться с дачи. А с появлением Алисы все пошло к черту. Как в нехорошем сне я увидел на крылечке академика Петрова-Беккера. Он не закрыл за собой дверь и стоял в освещенном изнутри прямоугольнике. Увидев Тараканыча, зябко спрятал руки в карманы плаща. Думаю, он знал все, что должно случиться. И когда Тараканыч охнул и повалился на траву, моя догадка перешла в уверенность.

– Ну ты прушник, Кручинин, – подул Роальд на кулак.

Это он не знал, что такое настоящий прушник. Володька Колосков из Института ядерной физики ловко увернулся от несущейся на него машины. Ревущий гигантский КРАЗ почти наехал на него. Спасая идущую рядом женщину, Володька оттолкнул ее в кювет и сам туда свалился. Женщина здорово поломалась, хотя не оттолкни ее Володька, там и ломаться было бы нечему: от раздавленных остатков отказался бы и Харон. А самого Володьку тот же КРАЗ (местная автоколонна) сбил только через неделю, причем на том же самом месте. Нашлись свидетели, показавшие, что Володька уже второй раз бросается под одну и ту же машину. Заподозрили личную неприязнь, тем более, что водила, которого Володька видел впервые, оказался троюродным братом бывшей Володькиной любовницы. Кстати, эта сучка явилась в суд и заявила, что Володька всегда относился к ней с неприязнью. Таких, как Володька, сказала она, судить надо особенно строго. Они, как кобели, мечутся по дорогам.

– Зачем вы его так? – спросил Перов-Беккер.

– Когда трупы начинают всплывать напротив рыбного ресторана, – загадочно ухмыльнулся Роальд, – посетителям это не нравится. – И, связав руки Тараканычу, приволок паяльную лампу.

– Вы будете его пытать? – заломила руки Алиса.

– Помолчите, – грубо попросил Роальд. – Вашу подругу сейчас привезут.

Алиса сразу расцвела. „Вы ему рот замотайте скотчем, чтобы не кричал, а то Алиночка испугается“. Тоненький, повторяющий изгибы фигуры плащ. Придется вернуть двадцатку. И делать ремонт на свои деньги. С судьбой не поспоришь. На том же перекрестке, напротив Ядерной физики, где Володьку Колоскова судьба дважды так страшно подловила, я сам видел козу, на которую, ревя, газуя, весь в сизом угарном облаке, вывалил из-за поворота все тот же огромный, как мамонт, КРАЗ. Водиле дураку не ездить бы там больше, так нет, вывалил в третий раз и только в самый последний момент сумел круто вывернуть руль. А коза сволочь уже перебежала дорогу в самом что ни на есть опасном месте, остановилась и стала блеять. Дескать, она от бабушки ушла, она от дедушки ушла, она от внучка ушла, а теперь и от вонючего КРАЗА уйдет. В этот момент ревущая, стреляющая сизыми выхлопами махина с грохотом врубилась в бетонный столб. От удара столб переломился у основания и верхушкой из кованного железа убил козу.

– Я могу идти?

Никто мне не ответил.

Мавр сделал свое дело, мавр может идти.

Присутствовать при пытках не хотелось, Роальд скучно предупредил:

– Иди верхней дорогой.

– Почему верхней?

– Мало ли…

Он хмуро зажег паяльную лампу и поиграл шипящим синеватым язычком огня. Связанный Тараканыч в траве сразу пришел в себя и засопел. „Зачем тебе уходить, Кручинин? Потом вместе уйдем“. – „Да ну. Потом тебя тащить придется“. Но Тараканыч настаивал: „Как ты потом без свидетелей? Тебе свидетели понадобятся“ Роальд угрюмо смотрел на нас. Потом небрежно вывернул вонючий рюкзак. Зеленые купюры потекли на траву. Алиса вскрикнула и молитвенно прижала руки к груди. Только Тараканыч не спускал глаз с белого язычка, бьющего из паяльной лампы.

– Дергаться не будешь? – пожалел его Роальд.

– Вот те крест! Я сам пришел сжечь это дерьмо.

Роальд кивнул и развязал ему руки. Тараканыч сразу отсел, схватившись за голову, а Роальд беспощадно повел шипящим белым язычком по сворачивающимся, скукоживающимся купюрам. Они корчились, как живые. Противный пепел понесло по двору. Фальшивые деньги – больные деньги. Их пепел тоже казался больным. На крылечке соседнего коттеджа появился здоровенный охранник, закурил, сквозь тьму берез посмотрел в нашу сторону. Бесчисленные звезды светились на фоне страшного бесконечного бархата. Запах паленого… Куда мы все деваемся?…

Молчание…

Глава тринадцатая. „Я БЫ ТОЖЕ ПОМОГ СВОЕМУ ДРУГУ…“

Все утро субботы я отсыпался.

Девчонкам по телефону бормотал: „Никакого дня рождения“.

Они злились и ничего не могли понять. Юля плакала. Оказывается, родители еще не вернулись и квартира бездарно пропадает, простыни шелковые, прохладные. Поломанную мебель я выкинул на лоджию, в квартире стало пусто и грустно. Маринке заявил: „К одиночеству клонит“. А Света сама бросила трубку, когда я начал объяснять, что слушать „Пиковую даму“ в некотором смысле даже приятней, чем заниматься любовью в противогазах.

„Таганка! Все ночи, полные огня…“

Насвистывая, валялся на надувном матрасе. Листал сценарий.

Деревня Лыковка… Пронизывающая метель… На обороте третьей страницы рукой режиссера было начертано – молчание… Может, как вариант подзаголовка. Меня передернуло. Я даже позвонил полковнику Якимову, но он только что запузырил „глубинную бомбу“ и в нем явно всплыли все рыбы. Охотно издавал некоторые животные звуки, но дельного ничего.

Молчание…

Неужели все в жизни уходит, рассеивается?

Звонок отвлек меня от размышлений. Поднял трубку.

Вот новости. Юлю чуть не изнасиловали. Она всхлипывала. Думала, наверное, что я сразу брошу все и примчусь целовать ее прекрасное молодое тело. В Институт генетики (через квартал от Юлиного дома) недавно привезли орангутанга Гошу. С характером парень. В служебные командировки выезжал с телогрейкой ватной, с ремнем солдатским, кружкой жестяной. Прибыв на место назначения, бросал в угол телогрейку и от полноты чувств так вмазывал ремнем по стене, что в лабораториях гибли мухи дрозофилы. Директор института, завлаб, два сотрудника, юная аспирантка и красномордый служитель сошли к орангутангу в подвал. Гоша как раз подоткнул телогрейку под плоскую потертую задницу. В отведенной руке держал солдатский ремень, в другой – кружка. „Неужели закладывает?“ – удивился директор. Орангутангу намек не понравился. Все содержимое кружки (он в нее перед этим опрятно помочился) выплеснул в лицо директору. Одновременно со страшной силой врезал железной пряжкой по стене. Завлаб долго потом оправдывался, что Гоша любит арбузы.

Поднялись в кабинет, умылись.

Потом всем составом снова спустились к вольере.

Орангутанг, увидев таких упорных, впал в оторопь. „Вы осторожнее, – предупредил директора завлаб, – как бы снова не обдал“. Но Гоша надул щеки и показал людям кружку: вот, мол, совсем пустая! А потом выплюнул в лицо директора весь огромный запас мочи, которую, оказывается, набрал в рот. Аспирантка сама чуть не уписалась. А директор рассердился: „Сколько Гоша должен нам крови?“ – „Оплачено два литра“. – „Выкачайте из него все пять!“ Красномордый служитель тут же напихал сонных таблеток в большой банан, но Гоша эти гнусные таблетки выцарапал. Пришлось стрелять сонными ампулами. Несчастный Гоша задрожал и припал грузным торсом к любимой телогрейке. Ремень намотан на кулак, в головах – жестяная кружечка. Красномордый наивно вошел в вольеру, вот тут Гриша и показал, на что способен. „Сволочь ты, Кручинин, – плакала Юля по телефону. – У меня пятый этаж, балкона со стороны леса нет, а ты вдруг заглядываешь в окно. Я еще думаю, чего это Кручинин такой небритый, с ремнем и с кружкой? Как. думаю, влез по отвесной стене? Лапка, говорю, сладенький, иди скорее! А ты в меня мочой, мочой! Наверное, Архиповна научила?…“

Сниму со сберкнижки несколько сотен, соображу легкий обед.

Телефон отключу, дверь запру. С меня хватит. Так я решил. А на месте Гоши я бы сначала надругался над Юлей, а уж потом сдался милиционерам. Вот какое было у меня настроение. Шел по улице мимо бабулек, торгующих морковкой, садовой ягодой, луком, домашним молоком, жирным творогом. Назойливые призывы, все надоело. Возле почты кто-то взял меня за руку. „Да иди ты! Не нужна мне морковка“, – отмахнулся я, но остановила меня не бабулька. Я посмотрел на плоское, ничего не выражающее лицо человека в штатском и возражать не стал. Лучше, наверное, провести день рождения в камере, чем валяться на полу в пустой квартире.

Повинуясь молчаливому человеку, свернул с улицы.

Глухой уголок, за которым начинался элитный спальный район.

Я так и подумал: идем к дому, в котором жил Режиссер. Но человек в штатском еще раз повернул и мы оказались на заброшенной тропе. Кусты тут были совсем заморенные, попадались вялые осинки, рябина. Алела костяника в траве, тоже, впрочем, вялая, и листья темнели пятнами – больной тихий лес, в глубине которого пряталось кирпичное здание, в котором я никогда не был. Просто не приходилось тут гулять. Даже экстремалка меня сюда не затаскивала.

Странное равнодушие охватило меня. За что ни возьмусь, все выходит боком. Подал не то лекарство Режиссеру. Украл фальшивый миллион. Ограбил несчастную Алину. Что еще выкину? Это потому, что Архиповна меня бросила, подумал я. Осинник мне не нравился. Глухая стена кирпичного здания тоже. Огромная тарелка на крыше, наклоненная под большим углом, не нравилась еще больше. Куда меня ведут?

Проходная.

Охранник с пистолетом.

Еще проходная. Охрана. Темные тамбура.

Щелкнул магнитный замок. Открылась дверь. Я замер.

Такого не бывает. Такого не должно быть. Кожаный диван. Не то чтобы старомодный, но какой-то не сегодняшний. Решетка на стене. Просто на голой стене металлическая решетка, даже во сне меня это поражало. Вот я вдруг и вошел в свой сон. Только голос был уж очень знаком:

– Здравствуйте, Кручинин.

– Вы что, преследуете меня?

– Нам нужна наша платиновая пластинка, – негромко произнес академик.

Он сидел на диване под огромным портретом Режиссера. Превосходным, надо сказать портретом. Это еще больше сбило меня с толку. Чем он занимается? Химик… Ну да… Лауреат всяких престижных научных премий… Поиск внеземной жизни?… И это тоже… Я сломался… Если они об этом… Я выложил на стол темную пластинку с цепочкой и с почтовым ключиком. Ту самую, что подобрал в квартире Мерцановой. Неужели это ее так ищут?

– Иван Ильич…

– Да? – он сразу напрягся.

– Вы говорили, что экспертиза показала наличие в крови Режиссера каких-то случайных веществ. Но ведь все случилось под самое утро, да? Он умер под утро? Кто же позвонил так сразу?

Он не ответил.

Видимо, это не имело значения.

– Иван Ильич…

– Да?

– Что же это? Так получается, что я убил Режиссера? Вы говорили, что некоторые лекарства становятся ядами, если в них попадает определенное вещество. А я подал Режиссеру стакан с корейским чаем.

Он покачал головой.

Это неважно. Теперь неважно.

У него был друг. Тоже химик. Испанец Рамон.

Они вместе пришли в проект CETI. В поселке Порте де Сон на самом севере Галисии Рамон построил дом. Белое гнездо на отвесной скале. Своя лаборатория. Огромная антенна, круглосуточно обшаривающая пространство. Мы были убеждены, что жизнь вечна. Она наполняет пространство. Море, солнце. Летишь со скалы в море, адреналин рвет жилы. „Лучшие дни я провел у Рамона, – сказал Петров-Беккер. – Мы заканчивали одну работу… В программе CETI… Думаю, мы были близки к разгадке… Скрытая масса Вселенной и информация всех живых существ, всего сущего во Вселенной… Всех, понимаете?…“ Но, прыгая со скалы, Рамон ошибся. Порывом ветра его бросило на камни. Обездвиженный, подключенный к специальному аппарату, он пытался победить смерть. По горящим глазам было видно, как сильно он этого хотел. Специальные механические рычаги двигали его ногами и руками, но умирающие мышцы не хотели просыпаться. Пока были деньги, Рамону помогали сиделки. Но деньги кончились. Пришло время, когда у постели химика осталась только друзья. „Практически он ушел. Практически он был уже не с нами. Где-то там… Только изредка удавалось расшифровывать обрывки информации, плававшей в разрушающемся сознании… Но этого мало… Диссипация… Никаких чудес…“

„Зачем вы рассказываете это?“

„Рамон хотел умереть. У него не было жены, детей. Жить – не обязанность. Он хотел, чтобы мы это поняли. Нас было девять человек – его близких друзей. У каждого были ключи от его квартиры. Мы ни о чем не договаривались. Приезжали в разное время. Но каждый делал что-то одно, о чем его попросил Рамон, когда еще иногда приходил в сознание. Один приобрел цианистый калий, другой рассчитал нужную пропорцию, третий приготовил раствор, ну и так далее – до девятого, записавшего последнюю мысль умирающего… Но католическая страна… Газеты подняли страшный шум, когда в крови умершего был обнаружен яд… Мы ничего не скрывали, когда поняли, что произошло. Да, говорил один, я приобрел яд… А я провел анализ… А я сделал то-то… Мы знали, что Рамон остро нуждался в освобождении из самого ужасного заточения – из тюрьмы собственного тела. – Петров-Беккер посмотрел на меня: – Разве вы, Кручинин, не помогли бы своему другу?“

– …нам ведь в голову не приходит, какое это чудо – иметь две руки, две ноги, видеть, слушать, отвечать на вопросы, поворачивать голову. Чтобы сердце стучало, мышцы сжимались. Чтобы на самую незаметную мысль тело отзывалось каким-то движением. Чтобы желания пронизывали каждый нерв. Говорить, обсуждать, ругаться, делать глупости, не лежать мертвым камнем, перебирая в сумеречном сознании несбывшиеся, навсегда упущенные возможности. „О, мой монах, где мой супруг? – академик поднял глаза на портрет Режиссера. – Я сознаю отлично, где быть должна. Я там и нахожусь. Где ж мой Ромео?…“

– „Что он в руке сжимает?…“ – покачал я головой.

– „Это склянка…“

– „Он, значит, отравился?“

Наверное со стороны мы походили на двух напыщенных, надутых, что-то вслух шепчущих идиотов. Только Режиссер на портрете усмехался понимающе.

„Ах, злодей, все выпил сам, а мне и не оставил…“

– „Но, верно, яд есть на его губах…“

Черт побери! Кто мог знать, что корейский чай в стакане может стать той самой фатальной добавкой?

Петров-Беккер усмехнулся:

– „Ведь убивают все любимых, пусть слышат все о том. Один убьет жестоким взглядом, другой – обманным сном, трусливый – лживым поцелуем, а тот, кто смел, – мечом“.

И крикнул:

– Овцын!

Бесшумно появился невысокий горбатый человек в рабочем халате. Чрезвычайно опрятный, тихий. Появился неслышно из-за огромных металлических шкафов, за которыми явно находилось еще какое-то пространство.

– Овцын, возьмите катализатор.

Горбун взвесил на ладони цепочки, пластинку, ключик. Цепочку с ключиком, впрочем, отцепил и отдал мне. Кивнул:

– Идемте.

Мы обогнули металлические шкафы и я во второй раз оторопел.

Можно увидеть во сне знакомый дом, знакомого человека. Можно увидеть то, о чем давно забыл. Но я продолжал узнавать сон, который не мог быть моим по происхождению, потому что ничего такого раньше я не видел. Поблескивающие панели, отблеск стекла. Дисплеи, мерцающие холодной зеленью.

– Лаборатория работает только на Режиссера, – объяснил Петров-Беккер. – Отсюда мы с ним общаемся.

– Как это общаемся? – чуть не заорал я.

– Никто не виноват, – академик понял меня по-своему. – Ни вы, ни Ася, ни санитарка, ни кореец. Не надо думать о смерти. Я ведь специалист, знаете ли. Я так же остро ощущаю беспомощность, охватывающую нас при мысли о смерти, но, в отличие от вас, знаю, что ничто никогда не кончается.

– Ну да, – возразил я. – Так только говорят. На самом деле все кончается. Как, например, теперь снять тот фильм, о котором мечтал Режиссер? Если уж человек умер, то умер. Все, что он узнал за свою жизнь, исчезает навсегда.

– Овцын!

Горбатый оператор неторопливо возился у какого-то необычного ввода.

Платиновая пластинка точно вошла в отверстие. Ничего в лаборатории не изменилось, я ничего такого особенного не видел и не слышал, но горбун оглянулся на нас с некоторым торжеством, явно угадывающимся в прищуренных глазах.

– Информация не теряется, Кручинин, – негромко сказал Петров-Беккер. – Да, рассеивается, верно… Уходит… Но скрытая масса Вселенной… Слышали о скрытой массе Вселенной?… – Он улыбнулся. – По некоторым исследованиям Вселенная должна иметь гораздо большую массу, чем та, которую мы получаем при измерениях. Мы даже не предполагаем, в какой форме может существовать такой чудовищный избыток невидимой материи, что это вообще такое? Никакой светимости, иначе астрономы обнаружили бы ее. Ничего, что могли бы зафиксировать приборы. А если это и есть информация, истекающая от вездесущей и вечной жизни? Любая сложность ниже некоего минимального уровня является вырождающейся. Но если она подымается выше указанного уровня, то сразу выходит на уровень самоподдерживающейся. Понимаете? Или даже начинает расти! Не подумайте, что это я вывел такой закон, – хмуро улыбнулся академик. – Это я цитирую фон Неймана. Он был убежден, что человек – это что-то вроде открытого резонансного контура. Так можно смотреть на любую жизнь. Значит, весь мировой эфир пронизан информацией…

– Вы что, про переселение душ?

– Да будет вам, Кручинин!

– А что еще можно предположить?

– Скрытая масса, Кручинин. Информация, заполняющая Вселенную. Чудовищно плотные сгустки информации. Миллиарды лет жизни. Миллиарды видов живого, миллиарды возникающих и исчезающих цивилизаций. Ведь жизнь существовала всегда, Кручинин. Жизнь как явление вечна, она возникает сразу – вместе с энергией и материей, и предшествует появлению организмов. Понимаете? Бернал и Камшилов убедительно развили воззрения Вернадского. Жизнь относится к фундаментальным свойствам материи. Говорить о ее происхождении, это все равно что говорить о происхождении гравитационных волн.

– Значит, мы не исчезаем совсем?

– Я не стал бы так говорить. Но если вам понятнее…

– Тогда почему оттуда нет никаких знаков? Почему нас не окликнут оттуда?

– Мы же не окликаем колонии вирусов. – Он вдруг наклонился близко. – Обсуждать можно только факты. Знаете, что плавало в разрушающемся сознании Рамона? Что было его последней мыслью?

– Откуда же мне знать?

– Молчание…

– Это что-то значит?

– Пока я опирался только на мысль Рамона, я постоянно твердил себе: нельзя строить график по одной единственной точке…

– А теперь появилась вторая?

– Может быть…

– Но Режиссер мертв.

– Жизнь не умирает. Информация рассеивается, но она и восстанавливается. Наш друг пока с нами. Он в ловушке. Он вырвется, к сожалению, мы не можем удержать его надолго. Он скоро увеличит чудовищную скрытую массу Вселенной, но пока он с нами, в специальной волновой ловушке, которую мы создавали почти тридцать лет. – Академик покачал головой. – Вы, наверное, думали увидеть модель человеческого мозга? Разветвления нейронов? Дендриты мозжечка?

Теперь я покачал головой.

– Тогда спросите…

– Кого?

– Режиссера.

– Но он умер!

– Не думайте об этом. Просто спросите.

– О чем?

Он пожал плечами.

– Может, про Мерцанову?

– Матерь божья!

Странные звуки перекатывались над нашими головами.

– Не пугайтесь, это его голос. Как все, вы ждете чуда. Но чудес не бывает. Слышали о принципе неопределенности? Если движется самолет или автомобиль, мы в любой момент можем измерить его скорость и положение в пространстве с любой необходимой нам степенью точности. Другое дело, когда речь идет об элементарной частице, скажем, об электроне. Одновременно измерить скорость и положение электрона в пространстве принципиально невозможно. Чем точнее мы измеряем скорость, тем неопределеннее положение электрона в пространстве, и наоборот. То же и с рассеивающейся информацией…

– Но если так…

– Спрашивайте, Кручинин.

– Если так… Если сгусток информации, воли… Не знаю, как сказать… Меня мучает, как он хотел закончить фильм?… Мы можем узнать об этом?

– Надеюсь, мы можем даже снять этот фильм.

– По его сценарию?

– Разумеется.

– А деньги?

Он внимательно посмотрел на меня:

– Будем искать…

И посмотрел еще внимательнее:

– Мы ведь знаем, где можно искать деньги?

Я покачал головой.

Молчание…

Глава четырнадцатая. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.

В сберкассе я снял две тысячи рублей.

Полез в карман, нащупал ключик на цепочке.

Знаю я этих ученых. Всегда предсказывают то, чего никак не может произойти. А если происходит что-то, они сами пугаются больше всех. Духом нашим заполнены глубины Вселенной или чудовищной пустотой, как это увидеть? Может, бессмертие действительно страшнее бессонницы? Может, полковникам лучше там, потому и не подают они никаких знаков?

– Кручинин! – вырос передо мной торжествующий Рябов. – Я в быструю лотерею выиграл сто рублей!

– Ну и что?

– Идем, поставлю сто граммов?

– Нет, спасибо, – сказал я и отвернулся.

Не надо было так делать, Рябов, конечно, обиделся. Он знал, что у меня день рождения. Но я не мог сказать иначе, потому что увидел абонентские ящики. Ящик номер шестьдесят девять находился прямо передо мной. Видно, Матерь Божья не хотела, чтобы я промахнулся.

Ключ повернулся.

Я увидел обыкновенную бандероль, перевязанную скотчем.

Наверное, ящик был арендован на несколько лет. Возможно, даже Режиссером. Почему нет? Адреса на бумаге не было. Серая пыль покрывала поверхность. Я забрал бандероль, запер ящик и неспешно вышел. Сам не понимал, зачем я это делаю, но после разборок на Алисиной даче и разговора с академиком, я уже не понимал, что делаю. Хорошо, Рябов никуда не ушел, так и стоял на крылечке.

В общем, день рождения мы отметили.

Сперва в кафе у Торгового центра (пятьсот). Потом у магазина „Альбумин“ (триста). Потом в китайской забегаловке. Набравшийся Рябов поразительно походил на собственную копию, только гораздо более глупую. Мы здорово повеселились. В конце концов, я проводил его до дому, а на остатки денег купил кусок ордынской ветчины. Украденную из почтовой ячейки бандероль я, кстати, оставил на столике в забегаловке, но бледный китаец в черной безрукавке и в линялых джинсах догнал меня. Я попытался не взять украденное, но китаец настаивал. Кланялся, что-то лопотал. Я расчувствовался и отдал ему последние деньги. Вот хожу в опорках, пожаловался Матери Божьей, пью много, падаю на дно. Хрень мне втюхивают разную. Думал, что Матерь Божья начнет оспаривать выдвинутые положения, но она многозначительно промолчала.

Бандероль я бросил на пол, ветчину положил там же на развернутую самобранку. Полбутылки коньяка вполне могло хватить, вот только тишина угнетала. Я дотянулся до валяющегося в углу приемника. Как это ни странно, он работал. „…сегодня знаменательный день, – зажурчал ласковый голос. Женский, поразительно знакомый. Каждый его обертон ласкал душу. – Сегодня день рождения моего большого близкого друга. Сильные чувства связывают нас уже несколько долгих месяцев. Поставьте этой сволочи что-нибудь пострашнее. Чтобы глаза выпучил, гад!“

Я растрогался.

Это с днем рождения поздравляла меня Маринка.

Может, Архиповну вспомнила. „Из-за нее мы ходим по кругу…“

Я с удовольствием сделал большой глоток. Сердце таяло от умиления.

Вот какая у меня Маринка! К черту академиков. Мне не нравилась модель мироздания, придуманная Петровым-Беккером. Потянул к себе бандероль. Неудачно опрокинул чашку холодного чая, пористая бумага напиталась влагой. Машинально отметил еще один знакомый голос. Даже не поверил. „…сегодня у моего близкого друга день рождения, – милый Юлин голосок дрожал от волнения. – Хочу пожелать ему всего-всего. Пусть у него денег никогда не будет! Пусть у него машина сгорит! Пусть под его кривыми ногами горит и проваливается земля! Пусть его орангутанг изнасилует!“ – „Он у вас экстремал?“ – невольно заинтересовался диджей. – „Он у меня козел!“ – гордо ответила Юля. – „Не много ли для одного человека?“ – „Я же говорю, он козел!“ – Диджей заржал. – „Неизвестный далекий друг, – мягко произнес он. – Мы от всей души присоединяемся к пожеланиям вашей подруги“.

И опять завыли те же девки. „Убей мою подругу…“

Прослышали, наверное, про Архиповну. Но на сердце у меня полегчало.

Ученые – дураки. Они чушь несут. Вон сколько настоящих полковников умирает, а ни один оттуда пока не подал знака. А им, возможно, даже приказывали. Гордясь своими девчонками, я разорвал обертку бандероли. Что там? „Кама сутра“? „Энциклопедия Северной области“? Да нет, доллары. Я этой валюте больше не верил. Сейчас набегут парни с паяльными лампами. Американские президенты зловеще мне подмигивали. Заколебала, блин, эта Америка! Пусть с ними Моника работает. Вывалил пачки на пол, так они и легли зеленой кучей. Фальшивки, наверное. Разгневанная Матерь Божья точно решила отправить меня в тюрьму.

Подумав, я взял три сотками и сходил к почте.

Среди суетящихся обменщиков выбрал самого неприятного на вид:

– Фальшивки меняем?

Противные усики обменщика дрогнули.

Он помял стольник, понюхал, посмотрел на свет:

– Зря в таком виде светишься.

– Фальшивая, что ли?

– Пить надо меньше.

Обменяв все три сотни я направился в винный отдел.

Сто пятьдесят тысяч это, конечно, не миллион, сварливо поджимал я губы, зато на этот раз бумажки не фальшивые. На этот раз это, видно, те самые настоящие губернаторские деньги, которые пропали с режиссерского счета. Давно пропали. Никто искать их не будет.

С пакетами в руках поднялся в пустую квартиру.

„…сегодня день рождения моего близкого друга“, – донесся из приемника нежный Светин голосок. Достали девки диджея. – „Вы тоже хотите его поздравить?“ – завопил он и экстремалка решительно подтвердила: „Да!“ – „Но чем он вам так дорог? – пытался отвертеться диджей. – У него доброе сердце?“ – „Какая разница? – отрезала Света. – Сегодня у него день рождения, а я, как никто, знаю эту сволочь. Хочу пожелать ему…“ – „Мирного неба над головой? – заблеял диджей. – Крепкого сибирского здоровья?“ – „Большого горба, и чтобы все время кашлял!“

Тоскливая мелодия заполнила пустоту.

Проклятые суфражистки! Я жадно выпил рюмочку отличного коньяка.

А вот минеральной воды не было. Позвонить в китайскую лавочку? Они принесут все, что захочу. Заодно можно продать деревенскую корову вместе с бабой Маней. Бизнес, старик! Только бизнес! К черту литературу! Куча долларов, брошенная на пол, понемногу согревала мое израненное сердце. Я с удовольствием потянулся к ожившему телефону.

– Ася?

– Ну да.

– Ты дома?

– Уже дома.

– У тебя все нормально?

– Не знаю, как тебе ответить, – голос прозвучал устало. – С днем рождения тебя.

– Неужели помнишь?

– Если честно, то вылетело из головы. Но тебя девушки так мило поздравили. У меня радио на кухне. Это ведь тебя поздравляли?

– Меня, меня, – успокоил я.

– А у меня дом полон людей.

– Я приду утром.

– Спасибо.

– Чем думаешь заняться после похорон?

– Наверное, уеду.

– Далеко?

– В Испанию. У Ивана Ильича а Порте де Сон есть лаборатория. Осталась от его друга. Это самый север Галисии. – Ася замялась. – Он разводится с женой. Я мужа хотела скромно похоронить, но губернатор выделил какое-то особенное место.

Она не выдержала и заплакала.

– А следователи?

– Они извинились, – всхлипнула Ася. – Сказали, что поверили анонимке. Сказали, что такое иногда бывает. У них столько работы, что иногда они ошибаются. Две повторных экспертизы ничего не показали.

– А самая первая?

– Не знаю.

– Ладно, прости.

– Ничего.

Она всхлипнула.

Я повесил трубку, но телефон опять затрещал.

„Ну, хит-парад устроили твои шлюхи! – голос Алисы прямо звенел. – Помнишь, меня в театре током ударило? Никогда тебе не прощу! Нам-то сейчас хорошо, – вкрадчиво поддразнила она. – Мы с Алиночкой… Мы тебя не хотим…“ Я отчетливо представил Алину в притягательно просвечивающей шелковой ночной рубашке с королевскими лилиями. – „Женоподобье в образе мужчины! Звереныш с человеческим лицом!“ – вкрадчиво продолжила Алиса. – У тебя не жизнь, а сплошной праздник. Как у индюшки в День Благодарения. Не мог убежать с деньгами!».

«Все равно бы поймали».

«Ну не сразу же», – рассмеялась она.

И зашептала в сторону, задыхаясь: «Ой, Алинушка… Миленькая…».

От ее тающего голоса больно заныло сердце. «С днем рождения тебя, дурачок! Приводи своих шлюх в салон, мы бесплатно сделаем им страшные интим-прически».

Рукопись сценария валялась на подоконнике.

Я машинально поднял ее. Выглянул в окно. Два подозрительных типа пили в скверике пиво. Еще вчера я принял бы их за ужасных соглядатаев, а теперь только усмехнулся. Наверное, Спонсор уже знает, что фальшивый миллион уничтожен, сожжен, пущен по ветру. Кенийские крокодилы могут перевести дух. Я понимал Спонсора. Хорошо быть свободным, видеть из окна родной вечерний проспект, редкие машины. Теперь он может вернуться. Может, вылетел уже, успеет на похороны Режиссера. Старушки будут толпиться у дома. «Вот хоронят», – перекрестится одна. Другая вздохнет: «Видно, кто-то умер».

Позвонили.

На этот раз детский голос.

«А у тебя дома падаль есть?».

Я почувствовал, как сердце ухает в яму.

Подошел к компьютеру. Прислушался к нежному писку соединения, попытался представить, как две машины нащупывают друг друга в виртуальном пространстве. Наконец, нащупали. Зазвенели весело. Высветилась на мониторе рамка почты. «В двенадцать. Угол Морского. „Волга“ черного цвета». Оказывается, Тараканыч совсем не случайно встретил меня в среду словами «Уважаю обязательных людей». Сто пятьдесят тысяч на полу. «Ну, что, Муму, потанцуем?» Всегда начинаешь с желания перевернуть весь мир, а заканчиваешь благоустройством своих шести соток.

Что-то хрустнуло под ногами.

Никогда я не любил раков, не покупал их, не приносил домой.

Но вот лежал на моем полу сухой панцирь, клешня отдельно. И я боялся этого рака больше, чем всех звездных глубин, где томится вечная жизнь. Где Архиповна? Где эта дура? Что она ищет во внеземном пространстве? Если жизнь вечна и возникает одновременно с энергией и материей, то что мы когда-нибудь встретим там – в бездне, не имеющей конца? Самих себя? Я жадно глотнул из бутылки. Или наших предков? Или ту странную жизнь, что была до появления первых организмов? Как это произойдет? Мы услышим глас? Рухнет какая-то преграда? Явится знак? Полковник был прав, подумал я, делая еще глоток. У жизни должен быть смысл. Обязательно. Моя беспомощность только подчеркивала важность этого тезиса.

Молчание… Бесконечность…

Я чувствовал, что без Архиповны пропаду.