Магнолия.

МОЕЙ ЖЕНЕ НАТАШЕ ПОСВЯЩАЮ. Автор

Глава I. ПЕРВЫЙ УДАР.

Когда пальба кончилась и ефрейтор Безродко взглянул вниз, то увидел нечто невероятное.

Ефрейтор стоял на маленькой металлической площадке, и почти под ногами у него побулькивал огромный котел, заполненный полупрозрачной желтовато-красной жижей, которая время от времени лениво плевалась лопающимися пузырьками и вязко колыхалась. И в ней плавал утопленник. Совершенно голый. Медленно покачивался в глубине большим светлым пятном. Молодой еще парень, можно сказать — пацаненок. Русые волосы колеблются белесым венчиком вокруг головы, бессмысленно-мертвые глаза широко открыты, руки раскинуты.

Почему-то ефрейтору припомнились бабкины рассказы про адский котел, где хитрые черти варят грешников. Но вряд ли адские котлы закрыты такими прозрачными пластиковыми крышками, как этот.

Не опуская автомата, ефрейтор Безродко склонился над куполом пластика, и его тень коснулась руки утопленника.

Надо ж, где пацана смерть нашла! В жиже, в непотребном виде! Да откуда он мог вообще здесь взяться?

Где «здесь» — это ефрейтор, пожалуй, сразу бы и затруднился определить. Логово путчистов-мафиози было запутанным, как переплетение крысиных нор: извилистые коридорчики, лестницы на каждом шагу — то три ступеньки вверх, то две вниз, переходы с низкими потолками, замызганные двери, убогие комнатенки со старой, драной мебелью.

И среди этой теснотищи вдруг — бац! — ни с того ни с сего огромный зал. Вонючий — как сто химзаводов. Но чистый и даже ярко освещенный. Стены переплетены прозрачными, горячими на ощупь шлангами, по которым текут струи разноцветной жидкости, все вокруг булькает, кипит, толстые электрические кабели провисают над головой, и по всему пространству зала бесконечными рядами стоят эти громадные котлы. В первом из которых при ближайшем рассмотрении и обнаружился утопленник.

Ефрейтор Безродко и так и этак рассматривал его, но ничего не решил. Спрыгнул с металлической лесенки на пол, цокая по бетону подковками сапог, прошел к следующему котлу. Прогромыхал вверх по узеньким ступенькам, заглянул внутрь — и аж матюкнулся: снова утопленник! Как котят они их топили, что ли? Вернее, утопленница. Молодая деваха. Тоже плавает лицом вверх и тоже голая. Глазищи под водой открыты, а сама довольно-таки красивая.

Ефрейтор нащупал край прозрачной крышки, рванул вверх.

Пластик нехотя поддался, пошел — сначала медленно, потом все быстрей, — и купол крышки установился вертикально, глухо брякнув о стену с той стороны котла.

Деваха и правда была ничего. Хотя по жизни, видать, — еще та давалка! Даже и теперь еще поза у нее какая-то похабная: ноги непристойно раздвинуты, руки в локтях присогнуты — вроде как бы зовет к себе, манит. Черт-те что — как живая! Будто только что выпрыгнула из чьей-то жаркой постели!

Тьфу ты — над мертвой — и придет же в голову!

Ефрейтора так и передернуло — даже отшатнулся от зловещего чана.

Именно это его спасло.

Пуля, мягко ткнувшая Безродко в руку, а потом еще и в бок, хоть и пыталась, а все ж не сумела спихнуть ефрейтора вниз, в маслянистую полынью чана, в ленивое колыхание ярких бликов ламп. Он не упал туда, удержался. Медленно, как бы в задумчивости, присел рядышком со скользким бортом чана, все еще не понимая: что это за невыносимая тяжесть так настойчиво тянет его вниз.

А пространство вокруг заволакивалось свинцовой красной темнотой — не продохнуть. В ее мраке постепенно тонул свет ярко-белых ламп, озаряющих потолок зала, полукруглый блеск чанов — все тонуло и исчезало. Под гнетом этой темноты ефрейтор не выдержал, прилег, скорчившись на маленькой железной площадке, впитывая всем телом ее ледяной холод. А потом начал бессильно соскальзывать вниз по ребристым ступенькам.

Он еще силился удержаться, ухватиться за низкие перильца, но ничего не помогло, и он очнулся уже на полу.

Его пыталась догнать вторая пуля, пущенная вслед первой, но не смогла, угодила рядом — только стенку чана пробила. Тонкая, маслянистая струйка выплеснулась полулежащему ефрейтору на рукав пятнистого комбинезона, пролилась на цементный пол, растекаясь желтоватой, сально поблескивающей лужицей…..

Ефрейтор понимал: надо бы что-то сделать. Защититься как-то. Добьют ведь. Он изо всех сил пытался придавить гашетку автомата, и ему это удалось. Автомат пробудился, затарахтел, задергался в слабых ладонях, скользких от холодного пота. Но понапрасну стрелял верный автомат. Ефрейтор не видел, что дуло верного «калашника» почти уткнулось в пол и пули, злобно визжа, только крошат цемент да рикошетят в разные стороны.

Безродко все щурил глаза, силясь разогнать сгущающиеся сумерки, но темнота продолжала неотвратимо заполнять все вокруг.

Судьба ефрейтора была в конечном счете предрешена. Третья пуля, которой предстояло его добить, уже вошла в ствол бандитского пистолета. И если б в зал не ворвались ребята-спецназовцы, если б не прикрыли его своим быстрым огнем, да еще если б не неопытность бандита — сплоховавшего, дернувшего рукой в момент следующего выстрела…

Глава II. ПРОБУЖДЕНИЕ.

1.

Она еле-еле разлепила мокрые ресницы — и для чего? Чтобы увидеть эту скользкую металлическую стенку, возвышающуюся литым, неприступным бастионом прямо перед носом? Не стоил такой пейзаж потраченных усилий….. Несколько интриговал, правда, светлый длинный предмет почти на краю данного пейзажа. С левой стороны. Внизу. Что бы это могло быть? Но на загадочном предмете никак не удавалось сконцентрировать взгляд.

После длительных экспериментов с глазными мышцами, затратив немало усилий, она наконец-то добилась успеха: оба глаза одновременно повернулись влево и сосредоточились на лежащем предмете — длинном, белесом…

Она смотрела и раздумывала: что бы это могло быть? Что-то внутри предупреждало: не волнуйся, все очень просто. Поищи — и в себе самой найдешь разгадки всех этих загадок.

Она сосредоточилась, заглядывая в себя, напряглась — и будто книгу начала листать. Толстую такую, ученую, с золотым тиснением на корешке. Книга называлась: «Энциклопедия». Или: «Толковый словарь русского языка». Или еще как-то. А скорее всего — и так, и этак, и по-всякому, потому что книга заложенных в неё знаний была суммой всех этих словарей и энциклопедий.

На одной из страниц этой сборной книги и нашлось слово, подходящее к загадочному предмету. И слово было: «нога».

А ведь действительно — нога. Как просто! Обыкновенная голая нога. Не совсем только понятно: откуда здесь голая нога? Чья она? Имеет ли какое-то продолжение? Или все ногой и заканчивается?

О, как много вопросов сразу! Так запросто и не ответить. Для этого надо бы посмотреть еще дальше влево. И чуть ниже. Но о том, чтобы скосить глаза еще больше, нечего было и мечтать. Ведь для этого потребовалось бы дополнительное мышечное напряжение, а сил и так едва хватало на поддержание дыхания.

Впрочем, если хорошенько подумать, то можно сэкономить и на самом малом. На том же дыхании. Стоит только захотеть…

Она захотела — и дыхание послушно прекратилось. При этом действительно появился резерв сил. Ура, сработало!

Она потихонечку, постепенно напрягла шею, продвинула голову налево — в направлении голой ноги… Но получилось еще хуже, чем было, потому что началось нечто невообразимое. До этого момента она, видимо, лежала на боку, на правой руке (и в руке уже начиналось покалывание застоявшейся крови), а предпринятое усилие сместило центр тяжести тела — и мир вокруг пришел в движение. Стал перемещаться, неуклонно, неуправляемо задираться кверху, а потом рывком крутанулся — это она перекувырнулась, скатываясь вниз. Больно шлепнув при этом голой кожей по влажной металлической поверхности и гулко стукнувшись об эту же поверхность лбом.

Все это произошло так неожиданно и оказалось так неприятно, что она с ужасом ждала продолжения своего падения. Но продолжения не было — по-видимому она скатилась до самого низа. Голова теперь не прижималась щекой к скользкому бастиону стенки, а лежала затылком в чем-то жидком, по родному теплом и — приятном. Глаза же таращились теперь прямо вверх. И видели край металлической стенки — поблескивающее холодом кольцо вверху. А за ним — пустота полумрака.

Кстати, вопрос с голой ногой благополучно разрешился сам собой. Нога сопровождала ее в перемещениях — из чего стало понятно, что это — ее собственная нога.

Так что проблем в этом мире почти не осталось. За исключением одной: неудержимо холодало. И эта неудержимость была каким-то таинственным образом связана с негромким журчанием сбоку. Она слышала это журчание и раньше, да только теперь обратила на него должное внимание. И вспомнила, что до журчания был громкий, отрывистый звук — очень неприятный. Собственно, отрывистых звуков было довольно много, но они все были тише, а этот, главный, прозвучал громче, весомее других — после него и началось журчание.

А с журчания-то началось пробуждение! Эта мысль вдруг так четко вошла в сознание, что от ее определенности стало даже грустно.

Вспомнилось, как славно было до пробуждения. Как радостно тогда ощущалось, что мир состоит из нее — из нее одной! Весь огромный, ласковый, теплый мир. Потом мир постепенно начал отступать, отдаляться. Но не весь. Часть его так с ней и осталась — и у нее появилось тело. Сладкими судорогами мир выходил из рук — и у нее появились руки, из ног — появились ноги. И это было даже еще приятней — начавшееся освобождение от всемирного одиночества обещало новую информацию, новые ощущения.

И тут — этот звук. И стало всего не хватать тепла, воздуха, сил… Все забирало негромкое деловитое журчание. Стало так неприятно — и даже страшно. Вот как дело обернулось — страшно!

Глаза по-прежнему тупо таращились вверх в невообразимую вышину — туда, где метрах в двух от ее лица заканчивался серый стакан металлических стенок. И вдруг в вышине, на самом краю бесцветного круга, что-то появилось. Задвигалось. Что-то неотчетливое. А вдруг оно тоже было живое?

Потревожив опять мышцы глазного яблока, она перевела хрусталик на более дальнее видение, и изображение прояснилось. Она вновь мысленно полистала универсальную справочную книгу и нашла подходящее словечко: «лицо». Можно и еще точнее: «человеческое лицо». Человеческое — это еще что такое? Она поискала соответствующую страницу. Человеческое, человеческое… — а, вот!

Но в универсальной книге за простым словечком «человек» оказалось столько объяснений, рассуждений, понятий — причем таких, которые сами еще нуждались в объяснении, — что она решила пока оставить это дело. Человеческое так человеческое. Пускай себе человеческое. На фоне темного потолка.

Человек, вероятно, заглядывал к ней, слегка перегнувшись через край металлического стакана. Была видна только его голова и часть шеи.

Человек что-то говорил — губы и шея двигались.

Появление человека могло означать только одно: мир населен! До сих пор мироздание ей представлялось как-то по-иному, а оказывается вот, гляди-ка, человек! Значит, рассуждая логически, могут найтись и другие человеки, вернее, люди. Не исключено, что их найдется даже довольно много.

Неужели больше трех? Это, конечно, слишком много, ну да ладно. В принципе, она вполне одобрительно относилась к такой перспективе. И мысленно даже улыбнулась склонившемуся человеку.

Но человеку было некогда. Он договорил, и голова его исчезла — ушла за край круга. И только тогда она поняла, что он сказал.

Он сказал: «Глянь-ка — и здесь тоже!» И все. И стало почему-то грустно.

Последние капли теплого и родного неслышно утекали из-под затылка. А вокруг опять запрыгали в воздухе неприятные отрывистые звуки.

Прямо у нее на глазах в металлической стенке, недалеко от края, появилась маленькая дырочка, а пуля, пробившая ее, ударилась о противоположную стенку. Но не смогла вырваться наружу и, лязгнув несколько раз, шлепнулась прямо у щеки, зло шипя и постепенно остывая.

Вокруг — за границей бака, на воронкообразном дне которого она лежала, — что-то происходило. А она лежала неудобно — головой в самом низу. Ее голые ноги нелепо раскорячились на вертикальной стенке бака, да и вся она была голая, беспомощная, а вокруг уже стоял самый настоящий холод.

Тарахтели выстрелы, гулко отдаваясь во внутренностях металлического бака, одна из следующих пуль вполне могла пробить стенку где-нибудь пониже и вонзиться, шипя, в ее тело. И даже убить! Но никому не было дела до ее бед и до нее самой…..

От обиды и холода хотелось заплакать, но не было сил активизировать слезные железы. К тому же в голове начало тихонько позванивать, серый круг над лицом стал стремительно темнеть — и тут она спохватилась, что по-прежнему не дышит. Торопливо задышала. Звон и потемнение прекратились.

Снаружи бака еще некоторое время громыхали выстрелы и гудели крики, потом смолкли.

А она себе лежала — тихо-тихо. Как мышка. И легонько, экономно дышала. Берегла силы. Надеялась на то, что придет некто, который приголубит, приласкает, утешит…

2.

И действительно — потом, уже ночью, ее нашли.

По стенке бака что-то протарахтело, сверху свесилась пластмассовая лестница. По ступенькам, отдуваясь, спустился человек, плохо различимый в темноте — отчетливо был виден только его белый халат.

Спустившийся наклонился к ней — изо рта у него вырывался теплый парок. Взял за запястье.

Что-то приятное было в его прикосновении мягкое, спокойное, оно напоминало о прошлом, о том, что было до пробуждения.

С покряхтыванием разогнувшись, человек сказал кому-то наверху: «Она жива, давай поднимать».

Таким образом, ее гипотеза блестяще подтвердилась: мир был обитаем. Причем людей в нем было действительно много — наверно, даже пять или шесть. Считаем: один заглядывал, еще один кричал и стрелял (а может, даже двое или трое — она не совсем четко различала голоса), сейчас над ней возвышается еще один (уже как минимум четверо получается), он обращается к пятому, логично допустить, что может отыскаться еще и шестой. «Многовато, — подумалось ей. — Все-таки хватило бы и двух-трех…».

Но что уж тут поделаешь — ведь совершенно ясно, что если имеется пять-шесть, то могут быть и миллионы — надо смотреть правде в глаза.

3.

Сверху ее прикрыли одеялом — и это было уже отлично! Можно было не тратить столько энергии на обогрев организма. Появились даже некоторые сверхплановые излишки сил.

Ей пришло в голову, что, с должной экономностью распределив эти излишки, она сможет заговорить со своими спасителями.

Привычно поискав в универсальном справочнике, она наткнулась на слово довольно бессмысленное, но вполне подходящее к случаю: «Здравствуйте!» А что — нормальное слово. Для начала, во всяком случае, сойдет. Тут главное — чтобы разговор завязался.

Она сосредоточилась, попробовала. Фу ты! — из горла вырвалось нечто совсем неприличное — хриплое, немодулированное! Значит, поторопилась с разговором.

Как странно, однако: думать можно, а говорить — сил нет. Вот если б все делать мысленно — сколько энергии сэкономилось бы! Ей представилось, как она вносит это предложение на обсуждение — светлая большая комната, много заботливых, добрых людей (и все — в белых халатах!) — все внимательно слушают — а она мысленно им докладывает.

Носилки, покачиваясь, приблизились к урчанию мотора. Потом их рывком задвинули в воняющую бензином внутренность машины. Машина взревела — так натужно, противным басом — и они поехали.

Человек в белом халате сидел рядом, сбоку от носилок, на скамеечке и задумчиво смотрел ей в лицо — прямо в широко открытые глаза. При этом он медленно потирал застывшие на морозе пальцы. Он был такой спокойный, теплый, пухленький, он внимательно изучал ее, без сомнения, она была ему интересна и, может быть, далее симпатична.

Это было так приятно, что она улыбнулась ему — глазами. И подморгнула, показывая свое хорошее настроение. Однако он не отреагировал. Даже не шевельнулся.

Она очень удивилась. Сама-то она, если б только были силы, с удовольствием поговорила бы с ним и даже, может быть, посмеялась, придерживая его за мягкую теплую руку. А он — просто смотрел.

Она пригляделась внимательнее и все поняла — он не отвечал ей потому, что не видел. Очень устал — так устал, что сидел, ни о чем не думая, и даже прикрыл глаза.

Тогда она не стала ему мешать, а глянула на второго человека, сидевшего тоже рядом с ее носилками, но на другой скамеечке.

Тот крепко вцепился одной рукой в поручень над головой, а другой придерживал носилки, чтоб они не елозили на поворотах. У него была гладкая кожа на лице, шее, руках — без особых морщин. Наверно, он был не такой старый, как этот, что в белом халате.

«Парнишка» — так она определила его для себя. На вид парнишка был рыжий, всклокоченный и какой-то задорный. А по коже, особенно на щеках, рассыпались мелкие коричневые пятнышки, что ей особенно понравилось.

Сидеть парнишке было неудобно — слишком низко, худые коленки торчали кверху, он беззвучно, но яростно шевелил губами, в очередной раз подтаскивая к себе отъезжающие носилки, А ей так хотелось сделать ему приятное. И, уловив момент, когда его взгляд задержался на ее лице, она ему подмигнула.

Сначала он остолбенел, потом отдернул от носилок руку, будто они вдруг стали горячими, и крикнул хриплым фальцетом:

— Дохтор, она зырит!

Голос у него был явно испуганный. Э-э, да это же он ее испугался! Ей стало так весело — она просто захохотала про себя! Даже глаза прикрыла от смеха.

Доктор тяжело поднял веки, глянул на лежащую на носилках девочку, почти девушку, чуть кивнул. Потом поворочался, пытаясь устроиться удобнее на слишком узкой для него скамейке, и опять прикрыл глаза, погружаясь в дремоту.

А парнишка так до конца поездки и косился на нее опасливо — хотя и придерживал снова ручку носилок на крутых поворотах. И от всего этого у нее держалось хорошее — ну просто отличное! — настроение.

Когда машина наконец остановилась, стало уже не так интересно. В темноте подошло еще несколько человек (они, как и Доктор, были в белых халатах). Веснушчатый парнишка, к которому она уже так привыкла, остался в машине, а ее понесли в тускло освещенное большое здание, где она ничего толком не разглядела, потому что лежала на носилках лицом вверх, и ей запомнились только проплывающие в вышине желтоватые неяркие пятна, которым почему-то очень шло слово «плафоны». И еще чередование каких-то резких запахов, слоями текущих по сторонам.

— Опять? — вдруг недовольно спросил Доктор, шедший несколько сзади. — Я же говорил — ни к чему это!

— Но Короткой приказал… — виновато начал один из несущих носилки — тот, что шел спереди и справа.

Доктор прервал его, резко сказав: «Черт бы его побрал». Добавил:

— Стойте. Я сам с ним сейчас… И дверь за ним захлопнулась.

— Ставь, земляки, — распорядился тот, что говорил про приказ Короткова.

Но дверь сбоку снова распахнулась, и из комнаты выскочил какой-то резкий, издерганный и тоже совсем усталый человек. Может быть, это и был Короткое?

Он наклонился над ней и спросил, напряженно отделяя слово от слова, чуть громче, чем надо, — как говорят люди, очень желающие быть понятыми:

— Ваше имя? Кто вы? Что можете о себе рассказать?

Ей стало так жалко его. Он был такой неловкий, бессмысленно-наивный со своими вопросами. Он очень хотел что-то узнать — видимо, это было ему очень важно, — ведь, несмотря на усталость, он все спрашивал и все ждал хоть какого-либо ответа. И все ждали — даже Доктор. Он молча остановился за спиной Короткова и неприязненно отвернулся — как бы показывая свою непричастность к этому допросу.

Очень хотелось им всем помочь, хотя она и не знала ответов на задаваемые вопросы. И тут ей в голову пришло, что вот так и надо ответить: я не знаю. Всего одну фразу — и они поймут! Надо только собраться с силами — и ответить.

Она набрала побольше воздуха, закрыла глаза, приготовившись говорить, — и поняла, что заготовленная фраза слишком длинна. Договорить ее до конца все равно сил не хватит. Разве только попробовать как-то сократить?

Для начала можно убрать «я». Запросто! Оно лишнее — и без него понятно, кто не знает. Остается два слова. Как жалко все-таки, что нельзя общаться с помощью одних только мыслей.

Она приступила к намеченному — и сразу страшная неудача: вместо слов из горла вырвался хриплый непроизвольный выдох. Он забрал слишком, слишком много энергии — ее теперь могло не хватить на задуманное.

А раз могло, значит — и не хватило.

Едва успев произнести: «Не…» — она увидела, как все вокруг темнеет, погружаясь в беспросветный мрак. «Так уже было», — вспомнила она. Когда она забыла о дыхании. Но сейчас все темнело гораздо быстрее. «Сейчас я умру, — подумалось ей, — а они так и не поймут, что я хотела им сказать… Надо хоть как-то закончить фразу, хоть чем-то…».

— Т-т… — из последних сил прошелестела она. Задумка была такая: «т» вместе с предыдущими «не» образовывало «нет». Вполне законченное слово. Все-таки хоть какой-то ответ на их вопросы. Теперь не стыдно и умереть.

Но милый Доктор, кажется, заметил, что с ней неладно, — сквозь густеющую темноту она услышала — скорее даже почувствовала, — как он закричал на Короткова страшным голосом:

— Пошел вон, дурак! — оттолкнул, ухватив носилки за одну из ручек, сильно дернул, яростно выкрикнув: — В реанимацию!

«Какой ужас, — подумала она, окончательно проваливаясь в ласковое черное небытие, — какой ужас, ведь я сказала „нет“, и они, наверно, подумают, что я отказалась с ними разговаривать! А я ведь просто ничего не знаю — ах, они не поймут, опять не поймут…».

4.

Она их немножко обхитрила.

Они, наверно, думали, что ей еще долго плавать в ласковой черноте, а она уже благополучно вынырнула оттуда. И даже чуть-чуть приоткрыла глаза. И увидела потолок.

Этот потолок казался безграничным. Может быть, он где-то и заканчивался — она не видела. Энергии хватило только на то, чтобы немножко раздвинуть веки, и она раздвинула их, будто занавесочки на окнах приоткрыла. Но вот чтобы осмотреться — повернуть глазные яблоки или тем более голову — об этом не приходилось и мечтать.

Скучно, конечно, — безграничный потолок давал мало информации. Его белесая поверхность была слишком ровной и недостаточно ярко освещенной. Смотреть на него не было никакого удовольствия, но если захлопнуть веки, то окажешься в темноте — еще меньше удовольствия. Поэтому она смотрела — надо же как-то проводить время.

А время текло очень неторопливо. О, время оказалось очень интересным существом! Она пыталась полистать свой внутренний справочник, но столкнулась с таким обилием странных формул, почему-то относящихся к тому же разделу знаний, что и это ленивое бесконечное существо, заскучала и захлопнула справочник. Какая разница, в самом деле? В вялом, неторопливом потоке времени ей было довольно уютно и спокойно. Наверно, потому, что плыть по этому потоку, ничего не делая, она могла очень долго, невообразимо долго. Она это чувствовала совершенно отчетливо. Может быть, плыть во времени она могла даже и вечно? Для такого безмятежного плавания ее энергетических ресурсов хватало вполне.

Жалко, что те люди, которые ее сюда положили (которых она так здорово обхитрила), не шли все и не шли. Шло только время — в ней и вокруг нее.

Скоро (скоро ли — как все эти понятия относительны…) она заметила, что обладает некоторой властью над временем.

Она могла делить его на промежутки. Это были совершенно равные промежутки: от вдоха до другого вдоха. Или еще: от одного моргания до другого.

И дышать, и моргать все-таки приходилось. Дышать — чтоб не утонуть опять в черной темноте, моргать — чтобы смыть со зрачков очередной слой мелких пылевых частиц (они оседали беспрерывно и в строго определенный момент начинали раздражать глаз — вызывали быстро усиливающееся жжение между веками).

Так вот, при желании можно было сокращать все эти промежутки: дышать или моргать чуть чаще — тогда оказывалось, что время вроде бы начинает бежать чуть поспешнее. Или — наоборот — можно было при некотором усилии эти промежутки чуть растянуть — и время как бы замедлялось, начинало загустевать, поток его тек все труднее. И даже грозил остановиться насовсем. Да, оказывается, в ее власти было остановить время! Нырнуть в небытие и уже не выныривать. Вот дела! Тогда бы время раз и навсегда закончилось. Исчезло — как его никогда и не было. Правда, с его окончанием прекратилось бы и существование всех остальных, всего мироздания. О, как, оказывается, велика и страшна была ее власть! Как это неприятно! Мир живет себе и не знает, что в любую минуту она может уничтожить его. Только он, бедный, появился, вынырнул из небытия с ее пробуждением — и на тебе! — опять может исчезнуть из-за ее прихоти.

Власть над миром. Власть. Она задумчиво осмотрела это слово со всех сторон. Какое-то оно нехорошее. Липкое. И ущербное.

Приобретя власть над миром (вернее — осознав ее), она потеряет нечто очень существенное. А именно: гармонию с миром. Гармония — и власть. Что-то было в этих понятиях взаимоисключающее. Или — или.

А гармония-то все-таки лучше. Власть ей не нужна. Ну ее! Поэтому промежутки между вдохами остались равными. И шторки век задергивались и отдергивались ею все так же регулярно — не торопя, но и не замедляя течения окружающего времени.

И благодарное время в свою очередь не тревожило ее органы чувств никакой новой информацией. Позволяло блаженно не думать ни о чем.

Впрочем, что-то все-таки вокруг происходило. Она обратила внимание, что белесое поле потолка становится все менее белым. Совершенно независимо от нее вокруг потемнело. Дышала она нормально, и такое своеволие окружающего пространства показалось ей даже обидным.

Хотя…

Довольно скоро (через семь вдохов, два с половиной моргания) она опять пришла в благодушно-беспечное настроение. Просто она вспомнила: когда ее везли сюда по длинному коридору, было сумрачно. Свет поступал из редких желтых плафонов на потолке. Здесь, как и в коридоре, есть потолок. Значит, есть и плафоны. И, значит, когда станет нужно, они дадут свет.

Это соображение странным образом утешило ее. И даже когда стемнело настолько, что потолок стал совсем неразличим, а желтоватый свет плафонов так и не появился, она не придала этому значения.

Значит, сказала она себе просто, свет и не нужен. Ведь они (те люди, которые привезли ее сюда и здесь с ней занимались) не знают, что она их обхитрила и уже открыла глаза!

5.

Они не знали об этом долго. Много-много вдохов и морганий.

Опять посветлело, потолок выглянул из сумрака. Опять в сумраке исчез. И так было немало раз.

Звук возник неожиданно. Она даже удивилась — как это раньше ей не пришло в голову обратить внимание на отсутствие звуков — она ведь знала об их существовании.

А звуки, появившись, уже не исчезали. Сначала это был далекий гулкий хлопок — такая вовсе не обременительная, не раздражающая информация. Потом что-то неотчетливое, трудноразличимое: шорохи, стуки, позвякивания. Продолжалось это вдохов тридцать — сорок.

Наконец скрипнула дверь, совсем рядом, справа. Щеки коснулось легкое дуновение потревоженного воздуха и — запах. Да, совершенно отчетливый неприятный запах. Запах грязи и крови. И даже гнили.

И почти тут же, заслонив потолок, в ее глаза глянуло неожиданно большое лицо.

Черты его двоились, смазывались — какой ужас! Это что еще за зверь?

Она не на шутку испугалась, чем вызвала лавину разнообразных процессов в своем организме. При этом сгорела уйма энергии. И совершенно напрасно, как выяснилось. Вскоре (еще до следующего вдоха) она сообразила: склонившееся над ней лицо было неотчетливым из-за нее самой. Из-за ее глаз. Пока она здесь лежала, ее глаза все время смотрели на потолок — соответственно были аккомодированы. А выплывшее справа лицо было гораздо ближе потолка, и оно просто оказалось не в фокусе. Стоило чуть-чуть изменить форму глазного яблока — и на сетчатке тотчас же установилось четкое изображение.

Тот, который глядел на нее сверху, напряженно щурился. Может, он хотел заглянуть ей внутрь?

Что-то знакомое было в этом лице. Рыжеватый короткий чубчик, веснушки… А не тот ли это паренек, что придерживал носилки в машине, когда ее везли сюда? Но тогда он, кажется, был симпатичнее, и — запах, запах! Тогда у него не было этого неприятного запаха.

Да и вообще. Она лежала, никого не тревожила, была вполне удовлетворена жизнью — зачем он явился? Он изменит все, он ввергнет ее в огромный, неуютный мир — она не хочет этого, оставьте ее, она не хочет ничего, не надо, умоляю!

Но он, конечно, не обратит внимания на мольбы. Он просто даже не услышит их, не почувствует. И, таким образом — ничего не предотвратить, все будет как будет.

Чтобы не думать, не видеть, не чувствовать, она закрыла глаза — и выдала себя окончательно.

— Ты гля — и эта жива! — хрипло поразился склонившийся.

И облизал синеватые губы. Совершенно некрасивым движением. А голос его показался ей таким грубым, визгливым. И тяжкое будущее вплотную надвинулось на нее со звуками этого голоса, практически оно даже уже началось.

Она поняла, что деваться некуда. Ужас этого сознания сжал кровеносные сосуды кожи лица и шеи: будто морозное дыхание коснулось ее.

Но склонившийся человек не заметил ее легкого побледнения. Его заинтересовало что-то другое.

Грубыми, как деревянные штыри, пальцами он ухватил ее за плечо («Раз, два, три, четыре, пять», — она насчитала пять штырей) и перекантовал на левый бок.

— Хы, глякося… — задумчиво протянул он. — Стоко пролежала — и ни разу под себя не наделала? Ну, мадамка…

Его пальцы отпустили ее тело, и оно неловко, неуклюже опять шлепнулось на спину.

А он стоял и раздумывал. Это были неприятные раздумья.

— Ты вот че, — наконец лживо-дружески обратился он к ней, — ты дурочку-то давай не валяй. Вставала? Ходила к сообщникам? Ну, колись быстро: вставала?

Сразу два соображения пришли ей на ум. Во-первых, если попытаться все-таки ответить на его вопрос, то это может плохо кончиться — у нее в этом отношении уже был опыт — здесь же, в коридоре этого же здания, она собрала все силы, чтобы произнести коротенькое слово «нет» — и едва не умерла. Сознание, во всяком случае, надолго потеряла. Повторять опыта не хотелось. Да и ради чего? Это и было второе соображение: ради чего? Ей был задан вопрос, и вроде достаточно жестко, даже как-то угрожающе, но вот эта-то угроза и успокоила ее — своей бессмысленностью.

Она готова была помочь разобраться в ситуации, но только дружески настроенному человеческому существу. Ситуация была запутанная, она ее сама плохо понимала (впрочем, она и не собиралась в нее вникать). Но поделиться информацией, которой она владела, — почему бы не поделиться? Даже если ценой своей жизни. Ну и что — если так нужно!

Но только не с этим, бывшим пареньком. Он ведь действительно уверен, что она его сейчас обманывает, уверен, что ее бессилие — ложь, скрывающая преступные помыслы. И поэтому он вовсе не относился к ней дружески. Он хотел ее разоблачить! И даже считал возможным ради этого разоблачения применить… — Она затруднялась для себя обозначить одним словом то, что он считал возможным применить, но в общем это было связано с частичным разрушением ее тела. Так какой же смысл ей стараться ради такого человека?

Он нависал над ней, источая запах подгнивающей кровавой раны, он повторял нарочито грубо:

— Ну, колись, быстро: вставала? Ну, вставала? Ну? Ах ты, стервь!

А она смотрела в его перекошенное праведным негодованием, некрасиво побагровевшее веснушчатое лицо и… — да просто смотрела, и больше ничего. Вдруг — она даже не успела ничего понять — лицо его страдальчески исказилось морщинами, и короткий стон выдавился из прокуренных легких. Ему стало больно — очень. — В его собственном организме были повреждения. Серьезные. И они напомнили о себе.

Чтобы не застонать снова, он напрягся, задержал дыхание, и когда возобновил свой угрожающий допрос, то говорил уже тихо, злым свистящим шепотом. И она поняла, что сегодня, а может, и завтра он не станет пытаться разрушить ее тело. Ведь он сам перенес страдание и пока что не решится причинить его другому. Она почему-то знала это совершенно определенно.

А он не знал. Он еще и еще задавал свои вопросы. Брызгая на нее своей вонючей слюной, он все больше раздражался, но и уставал. Он даже замахнулся один раз над ее лицом кулаком левой руки — и тут она увидела, что правой руки у него нет. Она это поняла по свободному колебанию рукава зеленоватой форменной рубашки, ниспадающего с правого плеча.

А ведь при первой их встрече у него были обе руки. Бедняжка, — как ему неудобно. Она-то уже привыкла к своей беспомощности, а он только начинает привыкать…

Есть ли такое чувство — чувство солидарности? Она не знала. Но даже если и есть, она не стала из-за него расходовать свои скудные силы, сообщая информацию этому поврежденному человеку.

Хотя он и очень этого хотел. Как-то мучительно хотел — но она все равно не сказала ему ничего. Это, конечно, было жестоко с ее стороны. Так она совершила первую в своей жизни жестокость.

6.

Она помнила об этой своей жестокости, она все время думала о ней и об этом человеке. Даже когда он ушел.

И даже когда потом, через какое-то небольшое время, пришло много людей — пять, может быть, даже шесть-семь (она плохо различала их между собой, почти не различала: все в буро-зеленом, пятнистом)…

Они не интересовались ею, ни о чем не спрашивали, просто опять положили ее на носилки, быстро — чуть не бегом — пронесли по тем же длинным коридорам (только теперь ни один плафон под потолком не горел), погрузили носилки в машину, продвинули, грохоча по железному полу, внутрь темного фургона. Там, кажется, уже были носилки — и не одни. Впрочем, к ней это не имело никакого отношения, и она не обратила на них особого внимания.

Что касается последовавшего затем путешествия, то оно было неприятным. Носилки то и дело подпрыгивали, дергались из стороны в сторону, сбивая дыхание и ритм сердца. Этот ритм все время приходилось восстанавливать, восстановление пожирало уйму дополнительной энергии, требовало постоянного внимания, и ей было ни до чего.

И вообще, она стала привыкать к обилию впечатлений, к обилию ничего особо не значащих людей в пятнистом. Людей, нужных не как людей, во всей сложности этого понятия, а только в виде безгласных исполнителей чьей-то единственно значимой воли, называемой жутковато: приказ. Люди в пятнистом несколько раз произносили это слово. Даже кричали. О, эти маловыразительные, безгласные по своей сути люди говорили довольно громко, иногда даже странными словами, подробной расшифровки которых она в справочнике не нашла, а нашла только краткое определение: «мат».

Она попыталась уловить значение этих слов, исходя из контекста, но, увы, так и не смогла обнаружить информационной ценности данных словесных блоков. Похоже, даже их мат ничего не значил.

Когда фургон остановился, резко качнувшись, и его огромные визгливые двери распахнулись, впуская ярко освещенные клубы пыли, этих маловыразительных людей стало еще больше. Добавилось и еще несколько — в уже знакомых грязно-белых халатах. Эти, перемежая свои слова опять-таки ничего не значащим матом, кричали что-то о нехватке мест, о том, что из-за этих (мат) недобитков будут (мат) страдать тяжелораненые. И еще мат. И просто так мат.

Но ей стало полегче — носилки теперь стояли внизу, на асфальте, не прыгали, не дергались. Она чувствовала через брезент носилок идущий от раскаленного асфальта жар. Еще больший жар тек сверху, из очень горячего, ослепительно яркого круга, зависшего в бледно-голубом небе. Ее не беспокоила жара — несмотря на жару, окружающий воздух все равно был прохладней, чем ее тело. Вот если б температура воздуха превысила ее собственную, тогда бы пришлось дополнительно тратить энергию на охлаждение. А пока что шла даже некоторая экономия ресурсов.

И она спокойно смотрела вверх — на пыльные голенища топчущихся вокруг кирзовых сапог, на трепыхающиеся полы белых халатов, слушала мат, мат, мат…

Это все было малозначительно. Все равно будет то, ради чего их сюда привезли. Потому что кто-то, считающий себя (то ли в помутнении рассудка, то ли в силу безумных традиций) единственно значимым, уже дал ПРИКАЗ. И этот приказ все равно будет выполнен его маловыразительными людьми с блестящими при ярком свете черными автоматами.

Действительно, с теми же информационно-пустотелыми присказками носилки вскоре были подняты людьми в халатах (под которыми — она заметила — была однотипная, несимпатичного, болотного цвета униформа). Сбоку от носилок топали все те же пятнистые люди и не забывали ласково баюкать на груди свои автоматы.

Опять коридоры.

Стало прохладнее, расход энергии на обогрев организма пришлось несколько увеличить. Впрочем, все пока в пределах разумного.

Очередная дверь, очередной коридор. Нет, это не коридор, это, похоже, конечный пункт их путешествия — довольно большой зал, битком набитый кроватями. На некоторые кровати уже перекладывали каких-то людей. Эти люди были без формы, без сапог — вообще без ничего. «Как и я», — вдруг подумала она.

Ее тоже переложили с носилок на кровать и прикрыли до подбородка простыней. Это позволяло опять начать резкую экономию энергии, идущей на обогрев организма.

А в зал тащили все новые и новые носилки, и все новых людей без одежды укладывали на кровати, прикрывали белыми простынями.

Видимо, они все теперь будут здесь жить.

Впрочем, ее все это мало волновало — жить так жить. Если не будут тревожить — трясти, заставлять что-то говорить, — она может жить достаточно долго. И никто из присутствующих ей не нужен. И ей неплохо.

7.

Но, конечно, в покое их — ни ее, ни остальных — не оставили. Дверь распахнулась как от сильного удара, и в зал ввели (а вернее, втолкнули) довольно странного человека. Руки у него были туго связаны за спиной, почти вывернуты, из-за чего ему приходилось, выгибая грудь, держаться неестественно прямо. Лицо, опущенное к полу, с широкой марлевой повязкой, прикрывающей левый глаз. Повязка была наложена неаккуратно, из-под нее выбивалась вата, а на марле в нескольких местах проступали алые пятна крови. На нем была голубая то ли рубашка, то ли куртка навыпуск, явно казенно-униформного вида, тоже в нескольких местах забрызганная кровью, и голубые штаны из того же материала, что и рубашка. Он был босиком и то и дело переступал ногами на холодном полу.

Повинуясь толчку в спину, которым одарил его один из сопровождающих пятнистых, он поднял взгляд от пола и медленно осмотрелся.

Смотреть одним глазом ему явно было непривычно, так же как тому веснушчатому обходиться без правой руки, и она почувствовала к нему какое-то непонятное теплое чувство. Будто провели мягкой теплой лапкой изнутри груди…

Она внимательно смотрела на него, и ей показалось, что и он задержал свой взгляд на ней чуть дольше, чем на других.

— Ну что — они? — резко спросил связанного еще один человек в форме, появившийся в двери за его спиной. Может, этот человек и был тем, ОТДАВШИМ ПРИКАЗ? Очень уж он самоуверенно держался. Одет он был тоже в пятнистую форму, но как-то немного иначе, чем остальные. На его голове блеснула черным козырьком фуражка. И еще — его тело (и лицо) было значительно толще, чем у остальных людей в форме. Стало очень тихо. По углам зала и у каждого из трех больших окон навытяжку стояли пятнистые автоматчики. Еще двое — за спиной связанного: между ним и тем толстым, что остался стоять в дверях. И все молчали.

И связанный молчал, хотя, конечно, он мог ответить. Ему ничего не стоило дать ту информацию, которую все от него так напряженно ждали. Сказать просто: «Да, это они». Ему это было легко — у него энергии на это вполне хватало, не то что у нее. А он — молчал, с непонятной жестокостью заставляя остальных, в форме, ждать.

Она этого не понимала. Ей даже стало неловко за связанного перед остальными. За его жестокость.

А он так и не ответил. Просто, закончив осмотр, повернулся к двери и пошел, мягко ступая босыми ногами по линолеуму, прямо на двух вскинувшихся автоматчиков и на толстяка в фуражке.

Толстяк попятился, пропуская его в коридор. Следом, громко гукая сапогами, вывалились автоматчики.

Пятнистые, оставшиеся стоять по углам, расслабились. И хотя по-прежнему никто не проронил ни слова, от той напряженной тишины, что была мгновение назад, не осталось и следа: кто кашлянул, кто глубоко вздохнул, кто шаркнул подошвой сапога, переступая с ноги на ногу, кто поправил на плече ремень автомата — это ведь были все-таки живые люди.

8.

Света в помещении стало заметно меньше, но темнота не наступила — один из пятнистых, подойдя к стене, чем-то щелкнул, и под потолком забился, запульсировал с натужным гудением новый свет — серовато-белый, контрастный, неприятный.

Тепло простыни сэкономило ей достаточно энергии, чтобы иметь возможность поводить глазными яблоками вверх-вниз и вправо-влево, изучая новые источники света.

Их оказалось довольно много. Это были расположенные на потолке рядами длинные полые палки. Вернее, герметически запаянные стеклянные цилиндры, почти все уже успокоившиеся в своем холодном мерцании. Лишь два-три из них еще периодически вспыхивали и гасли.

И так было неуютно смотреть на них, что она закрыла глаза.

И опять открыла — вдруг стало шумно. Из коридора в помещение вошло несколько человек в белых халатах с громоздкими поблескивающими конструкциями в руках.

Ими руководил давешний связанный. Только теперь его руки уже не были связаны, и он ими слегка, как-то неловко взмахивал, указывая, около каких кроватей надо устанавливать конструкции в первую очередь: «Сюда. Здесь тоже. И сюда».

Повязку на лице ему, видно, поправили, красных пятен на ней больше не было, но на голубой рубашке они остались и казались черными в свете гудящих высоко под потолком белых трубок.

Кстати, около ее кровати тоже поставили одну блестящую конструкцию — довольно простую, если приглядеться. Она состоит из металлической стойки, увенчанной полупрозрачным баллончиком с темной жидкостью внутри. От этого баллончика спускается красный проводочек, конец которого хмурый человек в грязновато-белом халате довольно грубо, но быстро вставил ей в тело. Точнее — в руку. Еще точнее — в один из кровеносных сосудов, пульсирующих под кожей руки.

Да, это очень важно! Она вдруг вспомнила, что ее тело имеет множество подразделов. В глубину, например: кожа, мышцы, кости. И снаружи — например: та же рука очень отличается от шеи, головы, ноги. И кроме этого, сама рука подразделяется на плечо, предплечье, кисть. А кисть имеет пальцы. А пальцы состоят из отдельных фаланг. И все это подразделяется по одной простой причине: каждая часть тела может двигаться самостоятельно!

Движение. Вот оно — главное!

Она слабо шевельнула всей рукой. Потом, отдельно, сжала кисть. Потом привела в движение один из пальцев — указательный.

Человек в голубой униформе с лицом, перечеркнутым белой повязкой на глазу, заметил движение ее пальца, но истолковал его неправильно — он решил, что она манит его к себе.

Он подошел к ее кровати, успокаивающе прикрыл кисть ее руки своей теплой ладонью и сказал ласково:

— Не надо ничего. Лежи, лежи пока. Набирайся сил. Мы потом поговорим.

Да, верно! Она может теперь говорить!

Она специально подвигала губами (наверно, со стороны это выглядит как ужасно некрасивое гримасничанье!) и даже попробовала немножко что-то сказать, но ее горло произвело опять какой-то сиплый неопределенный звук, и она испуганно смолкла. К счастью, никто не обратил на эту неловкость внимания: человек с повязкой на лице был уже далеко, в другом конце зала, а остальным не было до нее никакого дела.

Люди в пятнистой форме все так же стояли по углам, хотя и выглядели несколько встревоженно. Переглядывались, выжидательно поводили дулами автоматов из стороны в сторону, показывая свою готовность к любой неожиданности. Люди в белых халатах несли все новые стойки с баллончиками и сноровисто втыкали проводочки от них в руки тем из лежащих под простынями, кому еще не досталось. Но таких становилось все меньше и меньше, и одновременно нарастал гул, шум — люди под простынями, с воткнутыми в руки проводочками пробовали голоса, издавая, как и она, нечленораздельные звуки. Некоторые пытались приподняться, скрипели кроватями, пытаясь перевернуться с боку на бок.

Человек с повязкой на лице старался успеть ко всем — он быстро ходил от кровати к кровати, уговаривал не шевелиться, накапливать силы, ласково придерживал непослушных, ободряюще похлопывал послушных.

Ей не показалось — нет! — он действительно очень хорошо относился ко всем, лежащим здесь, — в отличие и от тех, кто с автоматами, и от белохалатных. Очень-очень хорошо. Она даже не представляла, можно ли относиться лучше.

Внезапно он остановился и другим голосом — громким и ничего не выражающим — ни доброты ни вражды — обратился к людям в белых халатах, столпившимся уже без дела у двери в каком-то судорожном недоумении:

— Снимать. Живо! В том же порядке, в каком ставили. Начали!

Она огляделась и поняла, что он имел в виду. Жидкость в некоторых баллончиках уже кончалась — у ее кровати тоже. Почти вся жидкость ушла ей внутрь. Это была хорошая жидкость: она давала возможность самостоятельно двигаться. Она давала свободу! Теперь можно будет делать все: вставать, идти, куда захочешь, говорить, что придумаешь, отвечать любому, кто спросит.

Она пока просто лежала, но ей было неимоверно весело и ловко. И что бы она ни сделала в будущем — все будет весело и ловко!

Интересно — а вот жидкости в этом баллончике уже нет, уже только в проводочке осталась, да и проводочек только до половины заполнен, и все короче внутри него темный столбик жидкости. А следом идет воздух. Так вот, интересно: когда воздух начнет в меня входить и наполнит — я, наверно, раздуюсь, стану как шарик и полечу в небо? Вот смеху-то будет!

Но тут один из белохалатных, прижав на ее руке вену, вытянул иглу, которой заканчивался проводочек, пришлепнул это место ватой и заставил согнуть руку в локте, так что этого клочка ваты почти не стало видно — лишь чуть-чуть выглядывал. Это было просто-таки невероятно забавно и радостно.

Но так же как белая вата лишь краешком выглядывала — сжатая сверху и снизу ее рукой, — так и ее радость была лишь тонкой полоской между двумя слоями тьмы.

Что еще за тьма такая? Она никакой тьмы не хотела — ни в прошлом, ни в будущем. Она хотела, чтобы было весело, она старалась поддержать в себе это прекрасное настроение, но тут человек с повязкой на лице два раза слегка хлопнул в ладоши и попросил всех смотреть на него.

Стоял он совсем недалеко от нее — через одну кровать, и она заметила, как блестит влагой его зрячий глаз.

— Родные мои, — сказал он, и капля вырвалась из уголка его глаза, быстро побежала по щеке. Он наскоро стер ее тыльной стороной кисти и продолжил: — Я рад, что вы живы. И будете и здоровы — я все написал там, — он неопределенно махнул рукой в сторону двери, в сторону сбившихся кучкой белохалатных. — Доверяйте врачам, они все сделают. Но… — Он остановился, беспомощно оглянувшись на автоматчиков. — Но простите меня. Я не могу изменить вашей судьбы. Не могу предотвратить то, что будет. Сейчас вам непонятно, вы потом поймете… Я… родные мои, простите меня и запомните, пожалуйста, — что бы вам потом ни говорили! — я всегда вас любил. И жил для вас.

Вторая слеза, переполнив его глаз, скользнула вниз.

Он полез в нагрудный карман своей голубой рубашки, достал носовой платок, но вместо того, чтобы провести им по щеке, сунул краешек в рот, покачнулся и сел на пол, привалившись к железной спинке кровати.

Его переполненный слезами глаз продолжал смотреть вперед — мертвый глаз только что умершего человека.

Вот она — та тьма.

В неистовом отчаянии она привстала в кровати, глядя на безжизненное тело, оставшееся от хорошего, доброго человека. На него смотрели со всех кроватей — и все одинаково: по-сиротски. Не замечая поднявшейся панической счеты, не слыша бешеной ругани ворвавшихся в зал новых пятнистых и новых белохалатных — не реагируя ни на что и помня одно: он нас любил.

Глава III. ДЕТСТВО.

1.

Пожалуй, он был похож на ладонь. Гладкий, широкий, а прожилки снизу — как вены у пожилых людей.

Магнолия встала на коленки, осторожно поглаживая пальчиком лист лопуха.

Конечно, у полыни не отнять ее горделивой, загадочно-серебристой примороженности — что есть, то есть. Ее стебли так и привлекают взгляд возвышаясь над остальной травой. Но вот именно сейчас Магнолии приятно было дотронуться до листа лопушка — безгранично широкого, уютно-прохладного. Провести по его выпирающим жилкам, погладить упругую ножку этого добродушного, ладонеобразного опахала.

А постовой солдат все так и стоял на углу сарая со своей стороны. Вид у солдата был скучный. Совсем недавно он сменил предыдущего караульного и теперь ему почти два часа предстоит прохаживаться по границе между их территориями — от угла сарая до тополя и обратно. Вдоль свежевспаханной полосы.

«Жаль, что тополь не на нашей стороне», — подумала Магнолия.

Его восхитительно-циклопический толстенный ствол взмывал на немыслимую высоту и терялся в стогу весело шевелящейся листвы. Тень этого колоссального растительного сооружения осеняла чуть не полсада. Что замечательно гармонировало со старинной красной черепицей сарая. Романтично-глинобитного сарая, старчески осыпающегося целыми пластами штукатурки…

Доктор говорит, что здесь был большой дачный поселок — до того, как всех выселили, а их с Виктором вселили.

… И как солдат может скучать в таком волшебном уголке? Вокруг деревья, трава, гвалт птичьих звуков. (Гвалт — хорошее слово. Оно вроде на слух — не очень, но Магнолия слышала его от Доктора, а Доктор не говорит грубых, злых, солдатских слов. Его слова всегда можно повторять не опасаясь.).

Да, сад старый, что уж тут поделаешь… Его крючковатые, ломкие ветки торчат из тощей листвы. И редко когда на них встретишь хоть одно, даже самое малюсенькое беленькое яблочко. Даже и садом-то это собрание полузасохших деревьев трудно назвать. Но все равно они остаются деревьями. А трава — травой. И это совсем не то, что белый потолок. Пустой белый потолок, от которого даже отвернуться невозможно. Тот, кто пережил безнадежность белого потолка перед глазами, тот уж будет ценить живую непоседливость деревьев и травы. А вот солдаты — они не понимают этого, совсем не понимают!

Юрок, правда, объяснил ей, что скучать даже и в саду можно, да еще как! Это был совершенно невероятный случай: Юрок снизошел до объяснений. Объяснения Юрка, были, конечно, очень короткими и давались сухим тоном — тоном человека, вынужденного отрываться от важных дел из-за пустяка (вот уж зануда однорукая! и за что только Магнолия его так любит?), но она их все-таки поняла. Оказывается, у любого человека (не только у солдата) пропадает интерес к делу, если он занимается им не потому, что так хочется ему самому, а потому, что вынужден.

Магнолия как-то сразу согласилась с этим объяснением. Стоило лишь представить на секундочку, что ее каждый день заставляют залезать на ее любимую яблоню и сидеть там обязательно три часа, — это ведь ужас!

И все-таки потолок… Бр-р… — даже вспомнить страшно. А с другой стороны — непонятно. Вспоминаешь, что думала тогда, что чувствовала, — и будто не она то была. Будто другой человек. Разве так бывает?

Спросила у Доктора — а он так по-философски вздохнул: «Бытие определяет!» А что за бытие — не сказал. Жаль, словарь забылся, который тогда в голове сидел и раскрывался по первому требованию, — он сейчас был бы кстати.

А солдаты. Что ж солдаты… Они тоже бедняжки… Даже те, что произносят странные — не совсем понятные, хотя наверняка очень злые шуточки. В их с Виктором адрес. И даже те солдаты, что украдкой сплевывают в сторону их сада. Тем более что плевки все равно не перелетают через распаханное пространство, широкой полосой охватывающее сад и отделяющее их с Виктором и Юрком от солдат.

Вообще-то эти солдаты — довольно странный народ. Магнолии ни разу не пришлось видеть, чтобы кто-нибудь из них лежал на травке или даже просто стоял в задумчивости, прислонившись к дереву. Ну не всегда же они на посту! А в остальное время чем заняты? Магнолия как-то спросила об этом Юрка, но тот только коротко проронил: «Службой!» — без расшифровки. А, между прочим, сам был солдатом — и уж мог бы расшифровать!

Правда, частенько (да чуть не каждый день) вон с той стороны — противоположной от дороги — доносится ритмичное топанье, перемежаемое резкими криками команды. Иногда при этом слышится музыка. Но вряд ли одно лишь топанье, хоть и под музыку, составляет их службу. Есть, наверно, в их садах что-то важное, какие-то тайны, которые они так крепко охраняют.

«Вот ведь — так берегут эти свои тайны, — подумала вдруг Магнолия, — а нас поселили в самой середине своих владений. Вот странные! Теперь самим же приходится от нас эти владения все время охранять!».

Два месяца уже, как их из больницы перевели сюда — сразу, как только все девочки и мальчики научились более-менее нормально ходить и разговаривать. И два месяца бедные солдаты мучаются в своих круглосуточных караулах!

Прямо перед ее носом завис на своей светлой ниточке крохотный паучок. Замер, затаился. А только что так резво стремился вниз! Боится, глупыш. Надо ж — такой маленький, а тоже боится…

Магнолия отодвинулась, давая ему дорогу. А потом и вовсе поднялась с корточек, вытерла о шорты руку, запачканную бурой землей, влажной после ночного дождя.

Солдат смотрел на нее не отрываясь. И она неожиданно для себя позвала:

— Солдат! А солдат? Как тебя зовут? Что за причуды? Чего вдруг она решила узнать, как его зовут? Но, честное слово, она не хотела ничего плохого.

А солдат вздрогнул, испуганно отступил на шажок, оглянулся по сторонам — будто в поисках защиты — и, поправив автомат, двинулся как ни в чем не бывало к своему тополю.

Эх, трусишка. Ну и ответил бы — чего, спрашивается, бояться?

А вообще (она это давно заметила), все мужчины — трусишки отчаянные. Всего-то они опасаются, настороже каждую минуту. Эти солдаты боятся, что кто-нибудь залезет на их территорию. Ответить даже, как их зовут, боятся. Юрок, тот тоже — лишнего слова не скажет — все оглядывается по сторонам, поразвесил чуть не на всех дверях таблички «Вход запрещен», а уж в его лабораторию вообще ногой не ступи — сразу заходится аж весь — ругается, пустым рукавом трясет. А самому ведь совсем трудно в лаборатории с одной рукой — Магнолия вполне могла бы помогать ему вечерами, чем смотреть по видику эти страшные, злые боевики, где все только и делают, что избивают и убивают друг дружку…

Доктор, кажется, тоже чуточку жалеет Юрка. Привозит научные журналы ему, какие тот просит, на вопросы отвечает, если Юрок в этих журналах уж совсем ничего не поймет. А Виктор — тот наоборот — чуть не впрямую над Юрком издевается. Иначе как «рыжая морда» и не называет. И еще: «самоучка-недоучка». Узнал, что Юрок школу еле-еле закончил, и насмехается теперь: «Журнальчики научные ему подавай! Химик-алхимик! Веснушки свои сначала повыведи, а то все бы тайны природы ему разгадывать!» И еще шутит: «Это когда ему руку отрезали, то невзначай и мозги повредили». А Юрок, может, потому и замкнулся в себе, что все издеваются над ним. Он там, в своей лаборатории, может, для них же старается — тайну их появления раскрыть хочет! И чего смеяться над человеком? Это все-таки Виктор зря… Правильно, что Доктор его в этом не одобряет.

Вот Доктор — очень хороший человек. Даже объяснил кое-что про них. Долго не объяснял. Говорит — сначала консультироваться пришлось, несколько дней. А потом объяснил все-таки.

Оказывается, их всех — и ее, и Виктора, и всех остальных ребят и девушек, что лежали с ней в палате, — искусственно сделали. Прямо в тех баках, в которых они первоначально пришли в себя. Сварили. Как суп. Только не из капусты или картошки, а из очень сложных химических веществ.

Искусственно! Вот ведь как! Правда, про выстрелы, про госпиталь, про того человека, который любил их, Доктор так ничего и не ответил. «Потом, — говорит, — потом узнаете…» Уж как она ни просила его поконсультироваться еще — так и не упросила.

Они с Виктором это все долго обсуждали, но так ни к чему и не пришли. Виктор потом у всех допытывался: бывает ли так, что делают не искусственно? Пока Юрок ему не пояснил, скривившись (как это только он умеет), что «искусственно» — это почти то же самое, что «рукотворно». А бывает еще и «естественно» — это когда разными другими местами… творно.

Доктор долго хохотал, узнав про Юрково объяснение. Угощал дополнительной жвачкой и, все еще улыбаясь, приговаривал: «Вы учитесь, учителей слушайте внимательно — они все знают». А что эти учителя знают? Только свою физику-химию, и больше ничего. И остальные, кто к ним приходит — повар, уборщик, плотник, что вставлял новую оконную раму, — они тоже только свою работу знают. Спросишь что — молча козырнут, и все. Ни единого лишнего слова… На самые простые вопросы: где остальные ребята и девушки из их палаты? куда их отправили? — нет, никто не может ответить.

Доктор, правда, намекнул — мол, все живы-здоровы, тоже учатся где-то, грызут гранит наук. Но это и все. Больше даже от него она не узнала.

А Виктор-то, Виктор! — тоже ведь научился от них бояться. Только и слышишь теперь от него: то — секрет, это — секрет. Из водяного пистолетика пойдем после завтрака постреляем, но имей в виду — это секрет, смотри не разболтай кому-нибудь! Или: я такую классную книжонку в библиотеке отыскал — но: тс-с! никому ни звука!

Вот бедняга-то…

Вздохнув от нахлынувшей жалости к бедным трусливым мужчинам, Магнолия медленно побрела вглубь сада, отыскивая все новые и новые семейства лопухов.

2.

Она очень мало понимала в ботанике, но и без ботаники было ясно, что эта вишенка умирает. Черный, будто обгорелый ствол с натеками клея. На пустых хворостинках веточек — одинокие листики. И конечно же буйная трава, поднявшаяся чуть не до половины бедного деревца, страдальчески замершего в своей агонии.

Магнолия приблизилась к вишенке, раздвигая траву руками, — будто проплыла среди задиристых, таких нагло молодых растительных созданий.

Вот и ствол вишни: прохладная, как отполированная, гладкость коры, тревожно-мягкие слезы клея. И Виктор за спиной. Глупыш! Опять подкрадывается, чтобы испугать. Как не надоедает — всякий раз одно и то же. Будто в саду можно подкрасться незаметно!

Магнолия не стала оборачиваться: ты так — и я так. Она как ни в чем не бывало гладила вишневые веточки, поджидая, когда он подойдет достаточно близко. И в ту самую минуту, как он собирался ее напугать, она сама резко обернулась и прямо в лицо ему громко крикнула: «Гав!».

По инерции, а может, больше от неожиданности Виктор все-таки сделал то, что собирался: тявкнул. Но это был, конечно, вовсе не тот роскошный лай, что был запланирован им первоначально. Это даже, скорее, походило на мяуканье — этакий жалкий «мяв» мокрого напуганного котенка. И выглядел Виктор тоже жалко и нелепо: вправду мокрый, с вымученной кривой ухмылкой… Светлые песочные волосы не расчесаны, липнут в беспорядке ко лбу, перечеркнутому глубокой морщинкой, на голых плечах лежат капли.

— Приветик! — сказала она весело.

Он встал по стойке «смирно» — руки по швам и склонил голову. Ох, ну прямо галантный офицерик из вчерашнего фильма! Осталось только шпорами звякнуть. Шпор на босоножках как назло не было. Пришлось обойтись без звона.

— Ты чего — в душе был? — спросила Магнолия.

— Не-а! — ответил Виктор и гордо ухмыльнулся. — В бассейне!

— Где? — не поняла Магнолия. — У нас что — построили бассейн? Снова шутишь, да?

— Не-а! — уже улыбаясь во всю ширь, ответил Виктор. — Не построили. Но бассейн хороший. Глубокий такой, с голубой водой.

— Угу, угу, — с самым серьезным видом покивала Магнолия, но не удержалась и все-таки расплылась в улыбке.

— Ну че, че лыбишься? («Боже мой, — подумала Магнолия, — где он только набирается таких слов? От Юрка небось»). Бассейн — во! Дорожки плавательные. Вышки, чтобы прыгать…

— Ой, все придумал, — с облегчением захихикала Магнолия и даже захлопала в ладоши.

— А вот и не придумал! — с наслаждением отрапортовал Виктор, прикладывая ладонь к несуществующему козырьку.

— Ну и где ж у нас бассейн? — несколько растерявшись, произнесла Магнолия, не зная что и думать.

А Виктор сиял! Он ведь и добивался этого недоумения. Вот она, его звездная минута!

Издав какой-то горловой звук, полный самовосхищения, он наконец соизволил сообщить:

— У нас бассейна нет. А у солдат — есть!

— Солдаты тебя в свой сад пропустили! — восхитилась Магнолия. Это было прекрасно: раз пропустили его, значит, пропустят и ее! Вот здорово!

— Фига с два они пропустят, — с легким презрением сообщил Виктор. — Я сам к ним прошел.

— Сам? — поразилась Магнолия. — Через пахоту? И не остановили?

— Ха! Через пахоту! Там и пришить могут — такие придурки. Нет, я спокойненько вышел через ворота, искупался и спокойненько себе вернулся.

— А?.. — Магнолия удивилась по-настоящему. — И тебя пропустили? Через ворота?

— Ага! — гордо объявил Виктор, победительски жмурясь.

— Да как же? А меня пропустят?

— А вот не знаю, — с важным видом пожал плечами Виктор. — Как будешь себя вести…

Но Магнолия уже не слушала. Она нетерпеливо отодвинула Виктора с дороги и вприпрыжку помчалась в направлении ворот — напрямик, через траву и кусты.

3.

Она с ходу перескочила через жердочку невысокого заборчика на полоску растресканной асфальтовой дорожки, ведущей от ворот к дому. И здесь перешла на быстрый шаг. Две полуразрушенные кирпичные тумбы, обозначающие ворота, были уже совсем близко.

В принципе, подходить к тумбам не возбранялось. И даже залезать на них. Правда, Магнолия всего разок воспользовалась этой шикарной возможностью — да и то после настойчивых уговоров Виктора. А вот за воротами — там уже начиналась солдатская территория. Она была четко обозначена желто-черными полосами шлагбаума, а для верности еще и ярко-желтой полосой на асфальте, как раз под шлагбаумом. И конечно, здесь, как всегда, дежурили солдаты в касках и с автоматами: один в стеклянной будочке, другой прохаживался вдоль желтой полосы, перечеркивающей дорогу.

Проходить между кирпичными тумбами было страшновато — Магнолия даже замедлила шаг и как можно веселее улыбнулась постовому, уже увидевшему ее и прервавшему свое бесконечное гуляние позади шлагбаума.

Ей показалось, что он поджидает ее вполне дружелюбно, но он, наверно, просто опешил от неожиданности. Во всяком случае, не успела она даже до половины пройти расстояние от ворот до шлагбаума, как он пришел в себя, суетливым движением сорвал с плеча автомат и заорал, надсаживаясь:

— Не подходить! Назад!!

Магнолия остановилась как вкопанная. Из будки выскочил второй — тоже с автоматом наперевес. И таким настоем страха, нестерпимого ужаса повеяло от этих двоих, такой судорожной готовностью на все, что Магнолия не выдержала и заплакала от обиды.

4.

Она шла, давясь слезами, размазывая их по лицу и спотыкаясь на выбоинах асфальта. В ее рыданиях была и оторопь перед страхом солдат, и горькая обида на Виктора с его дурацкими розыгрышами…

И когда Виктор догнал, взял за руку, виновато забормотал что-то, она вырвала руку, а слезы из глаз полились еще сильнее.

— Ну ладно, ну подожди ты, — потерянно повторял Виктор.

Она знала, что он совсем не мог выносить ее слез, и по голосу слышала, как он мучается.

— Ну на вот, возьми, вытрись…

Он начал совать ей в ладонь свой носовой платок. Она уже хотела оттолкнуть его руку, но вовремя вспомнила, что свой платок выложила вчера из кармашка — хотела постирать, но не постирала и обратно в карман, конечно, не положила. И нового из шкафчика не достала.

«Аккуратист!» — подумала она о Викторе с презрением. И еще: «Чистюля!».

И забрала платок. Начала промокать глаза, щеки, подбородок. Слезы заканчивались, всхлипывания были уже не такими сопливыми, и она прислушалась к бормотанию Виктора.

— …конечно, я ж не успел досказать… А ты вот всегда так — недослушаешь, а потом самой только хуже. Ты в другой раз — прежде чем бежать…

— На, забери свой платок. Шутник еще нашелся, — прервала она его. — Шутник-самоучка.

— Да я же не шутил — вот дуреха! — сказал он обрадованно, забирая платок. — Я тебе просто дорассказать не успел!

— Ага. Дорассказать он не успел. Ну, догнал бы, дорассказал. Что, сил догнать не хватило, да?

— Ну ладно. Ну извини. Прямо сразу расплакалась. Тоже еще… Тут вся наша жизнь перевернется — а ты рыдать сразу!

Виктор оглянулся на поворот дорожки, скрывший от них зеленым занавесом листьев ворота и взбудораженных солдат. Пристально посмотрел на другой поворот, где поверх деревьев проглядывала темно-красная черепичная крыша дома, — он явно собирался поведать ей свой очередной секрет.

В ожидании секрета Магнолия примостилась на верхнюю жердочку ограды, спиной к разноцветным мальвам. Высоченным — выше человеческого роста.

Магнолия очень любила их плебейски роскошную красоту, их огромные цветы. И сейчас, когда листья мальв вежливо касались ее спины, осторожно, чуть щекотно водили сзади по ткани бледно-фиолетовой выцветшей майки, Магнолия почти совсем успокоилась.

На коленку спланировала и быстро по ней поползла маленькая божья коровка. И чего, в самом деле, уж так обижаться? Еще на Виктора обижаться!.. Ну, улетай, глупенькая, расправляй крылышки. А то сейчас дальше по ноге поползешь — я тебя скину, так и знай. Ушибешься ведь…

— Короче! Я нашел, как превращаться в других людей!

— Вот здорово! Поздравляю, — буркнула Магнолия, подталкивая божью коровку к краю коленки.

— Да ты глянь сюда! — голос у Виктора был и возмущенный, и просительный одновременно.

Она подняла голову.

И было на что посмотреть! У нее даже закружилась голова: показалось, что одним глазом видит Виктора, напряженно ожидающего ее реакции, а другим — на том же самом месте! — одного из поваров. Того, что приходит во вторник, четверг и субботу. Повар стоял на том же самом месте, что и Виктор, и в той же самой напряженной позе.

Магнолия охнула и отшатнулась от того, что стояло перед ней. И это едва не закончилось печально: еще чуть — и она опрокинулась бы в заросли мальв. Виктор в самый последний момент поймал ее за руку. Своей рукой. Но и — одновременно — рукой того повара: пухлые бледные пальцы с черными волосками на костяшках, с широким желтым кольцом на безымянном пальце.

— Слушай… — сказала Магнолия, невольно отстраняясь от Виктора. И больше не знала, что и сказать.

— Да, — напряженно сказал Виктор, — вот видишь!

— А как это? Как ты это делаешь? — поинтересовалась Магнолия, соскакивая со своего насеста и обходя Виктора вокруг. Спина тоже была двойная.

— Запросто! — все так же напряженно ответил он — Просто представляю, что я — это не я, а Васильев.

— Какой Васильев? — не поняла Магнолия.

— Ну Васильев. Повар наш. Сергей Петрович.

— А-а… Я ж не знала, что его так зовут.

— Ну, ты даешь! Он же через день нас кормит. Нам же их всех представляли — помнишь, когда мы приехали?

— Да не помню я ничего! — отмахнулась Магнолия. — Как же это ты так его представляешь?..

Она потрогала пальчиком голую загорелую спину — и в то же время ясно видела, что трогает зеленую форменную рубашку, которая прикрывает довольно тучное тело этого, как его — Васильева… Попробовала прикрыть один глаз ладошкой — но и другим ясно видела сразу двух разных людей на одном месте.

— Только сосредоточиться надо хорошо. Так, чтоб не думать ни о чем другом. И представить, что это не ты стоишь — а он, не ты руку поднял, а он.

— Но как же тебя пропустили через ворота? — вдруг замерла в недоумении Магнолия. — Они только еще больше испугаться должны были!

— Да в том-то и дело! Не испугались! Они видели только одного — кого я представил. Точно тебе говорю! Ты изображение двойное видишь? И меня, и Васильева?

— Да, конечно.

— Ну вот! И я тоже — когда в зеркало смотрюсь. А проходил Юрок — и обратился ко мне как к Васильеву. Понимаешь?!

— Ну?

— Что — «ну»? Ты понимаешь, что это значит?

— Ну? Он, что, видел только этого, Васильева, а тебя совсем не видел?

— Именно! У него не было двойного изображения! Только то, что я представил, и все! Ты поняла, какая это вещь?! Это же маскировка! Идеальная маскировка!

— Так ты прошел мимо постовых, представляя себя нашим поваром?

— Да, да! Вышел за ворота, подошел спокойненько к постовому, сделал вид, будто достал пропуск вот отсюда — ты же видишь — здесь будто бы карман? Показал этому барану с автоматом пустую ладонь — и спокойненько пошел дальше! Искупался в их бассейне голубом и таким же образом вернулся.

— Слушай! — Магнолия разволновалась — сцепила руки, прижала их к груди, потом расплела пальцы, хлопнула в ладоши и даже засмеялась в предвкушении. — Ведь теперь ты сможешь везде гулять? Вот здорово! Ходить повсюду!

— Так и ты сможешь.

— Я? А я как?

— Да так же, как и я. Если я могу — почему ты не можешь?

И правда. У Магнолии даже перехватило дыхание.

— В эту — в Тамару Максимовну давай, — предложил Виктор. — Только так: ты — это она. И все. И пошли за ворота.

— Ага. Я попробую, — возбужденно блестя глазами, согласилась Магнолия. — Только ты отвернись, пожалуйста.

— Зачем это?

— Ну… Отвернись, и все. Мне неудобно.

— Па-ажалста! — протянул Виктор обиженно и демонстративно развернулся к ней своей двойной спиной. — Ну, готово?

— Подожди. Быстрый какой. Как это, говоришь — представить?

— Давай, давай: что ты — это она.

Магнолия зажмурилась и в малиновой темноте, переливающейся разноцветными вспышками, попыталась представить Тамару Максимовну Березину — учительницу по природоведению.

Прошло несколько секунд.

— Ну что? Можно уже? — нетерпеливо спросил Виктор.

Магнолия открыла глаза и взглянула на свои руки.

Руки были как руки — ее обычные. Без маникюра, без плоских, красивенько изукрашенных часиков — ничего на них не было от Тамары Максимовны. И на ногах, и на теле — ни ее восхитительно-серебряного платья с кружевной прошвой, ни туфель-лодочек.

— Ну? — Виктор обернулся, так и не дождавшись.

— «Ну»… Вот тебе и «ну»… — расстроенно сказала Магнолия.

— Ну и ничего страшного, — сказал Виктор решительно. — Ты, главное, не начинай сразу реветь. Наверно, не настроилась как следует, не представила во всех подробностях…

— Представила! — возразила Магнолия.

И правда, не хватало опять расплакаться! Ведь все делала! Изо всех сил представляла! А предательская влага уже собиралась под веками.

— В этом деле самый трудный — первый момент. Вот именно переход в другого человека. А когда уже находишься как бы в его шкуре, то удерживаться — легче легкого. Еще раз пробуй, давай. Или подожди. Посмотри, как я это делаю.

Он повернул голову, глядя куда-то вбок, на мальвы, как-то по-особенному облегченно выдохнул — и стал обычным, без наслоения изображения повара Васильева.

Потом, все так же глядя в сторону, как бы набычился, напрягся — и опять появилось двойное изображение. Но уже не повара, а Юрка. Причем изображение, как и Юрок, было одноруким. И поскольку правый рукав рубашки, как и у Юрка, был заправлен за ремень брюк (чтоб не мешал), то рука Виктора — загорелая, мускулисто-бугристая, с длинной подживающей царапиной на предплечье (это вчера под ним ветка груши подломилась) — эта рука была отчетливо видна.

— Ой-ой, — забеспокоилась Магнолия — слезы у нее быстро высохли, — твою руку видно. Или, думаешь, солдаты ее не увидят?

— Надеюсь, что нет. Вообще-то — кто его знает. Тут надо быть осторожным… Но сейчас-то я тебе показывал специально. Внимательно смотрела? Видела, как я делал?

— Ага, — Магнолия сосредоточенно кивнула.

— Давай тогда — начинай. — Виктор расслабился, изображение Юрка исчезло. — Да не закрывай ты глаза, — запротестовал он, но, видя, что Магнолия собирается возразить, тут же дал задний ход: — Ладно, закрывай, закрывай. Делай, как удобно.

Магнолия закрыла глаза. Представила тонкую улыбку Тамары Максимовны, чуть-чуть приоткрывающую зубы, ее удлиненно-изогнутые брови, почти незаметно подправленные щипчиками…

Ах да, Виктор говорил, что надо представить, будто я — это она. Вот я иду, горделиво постукивая каблучками по асфальту: я знаю — какая я, как всем нравлюсь, особенно здесь, в этом запущенном саду…

Магнолия приоткрыла один глаз, осмотрела себя — нет, ничего не получается — никаких изменений.

— Ну? — еще более нетерпеливо спросил Виктор.

— Ну не знаю я, что еще делать, как еще надо представлять! — почти закричала Магнолия.

Послышался стук каблучков. Из-за наружного поворота, со стороны солдат показалась настоящая Тамара Максимовна. Она направлялась на урок.

Увидев Виктора и Магнолию, она тонко улыбнулась и сказала:

— Добрый день, молодые люди. Прервите, пожалуйста, ваши игры. Я вас приглашаю.

— Добрый день, — послушным дуэтом откликнулись молодые люди и в молчании последовали за ослепительной Тамарой Максимовной.

5.

Виктор замыкал шествие. На самом пороге учебного кабинета он догнал Магнолию и шепнул ей на ухо: «Забудь все, что мы говорили. Ничего не было. Поняла? Все». И впереди нее шагнул в кабинет.

Магнолия ничего не поняла. Почему — забудь? Что-то этакое пришло опять в Викторову голову — но что?

Когда Магнолия садилась за свой стол, она вопросительно посмотрела на Виктора. Он ответил тяжелым, угрожающим взглядом.

Настроение у Магнолии совсем упало. «Он разочаровался во мне, — поняла она, — и теперь ругает себя, что поделился своим секретом». Это могло означать только одно: больше никакого разговора о превращениях между ними не будет. Виктор станет сторониться ее, демонстративно не замечать. И вообще: считать «не за свою» — знаю я это его выражение. Вот эта его привычка — делить всех на «своих» и «не своих»! Боже мой, какая нелепость, какая тоска…

— Уважаемый Виктор, у вас очень рассеянный вид, — произнесла очаровательная Тамара Максимовна подчеркнуто вежливо.

Магнолия исподлобья взглянула на нее: Тамара Максимовна стояла, картинно опираясь одной рукой — да не рукой, а двумя капризно оттопыренными пальчиками — на прозрачную трехгранную указку. Как на тросточку. Указка стояла острием на самом уголке стола — и вряд ли случайно.

«Ах, как она упивается ролью классной дамы! — с огорчением подумала Магнолия. — А нас совсем не любит…».

— Давайте-ка, друзья мои, попробуем сосредоточиться на предмете, — великосветски улыбаясь, продолжила Тамара Максимовна, не меняя изящной позы. — Скажите, пожалуйста, дорогой Виктор, какая тема разбиралась на прошлом нашем свидании? Прошу вас. Подтвердите выбранное вами имя, докажите, что вы всегда и во всем — настоящий победитель. Мы вместе с нашей дорогой Магнолией вас внимательно слушаем.

Тамара Максимовна тонко, по-заговорщицки улыбаясь, обернулась к Магнолии — и дыхание пресеклось в ее груди.

На нее, тонко улыбаясь, смотрела вторая Тамара Максимовна.

Несколько бесконечных секунд продолжалась пауза. Округлившиеся глаза Тамары Максим мовны номер один округлялись все больше и больше, раздвигая густо накрашенные ресницы. Лицо приобретало тот замечательный оттенок, который в старину именовали «интересная бледность», а Тамара Максимовна номер два продолжала тонко улыбаться — как ни в чем не бывало.

Виктор, ощутив звенящую пустоту, поднял угрюмый взгляд от блестящей поверхности стола и глянул поначалу на Тамару Максимовну стоящую — при этом лицо его приняло недоуменно-глуповатое выражение. Затем он перевел взгляд на Тамару Максимовну сидящую — и выражение его лица сменилось на радостно-удивленное, а потом и восторженное.

По истечении нескольких секунд, отводимых обычно в театрах на немые сцены, Тамара Максимовна № 1, как-то взвизгнув, перевела дыхание и закрыла наконец глаза.

Это был не обморок — она осталась стоять в своей позе, о которой теперь уже никто бы не сказал «изящная», а скорее — «нелепая».

Но это не было капитуляцией перед столь неожиданной действительностью — нет, эта внешне хрупкая женщина была не из тех, кто капитулирует направо и налево.

Это был отдых перед решающей битвой. Закрыв глаза, Тамара Максимовна как бы давала действительности шанс перестать выпендриваться и вернуться к нормальному состоянию — или уж быть готовой к генеральному сражению с ней, Тамарой Максимовной, не на жизнь, а на смерть!

И, надо сказать, действительность использовала свой последний шанс. Инцидент кончился миром: когда Тамара Максимовна, отдохнув, открыла глаза, никакой учительницы № 2 в помещении не было. За столом, на своем месте смирно сидела юная девушка со странным именем Магнолия и неприятно-изучающе смотрела на Тамару Максимовну.

Был, правда, во всей этой истории один нюанс, который остался для Тамары Максимовны незамеченным: пока она пребывала с закрытыми глазами, Виктор, не переставая широко, восторженно улыбаться, постучал слегка согнутым указательным пальцем правой руки себя по темечку, как бы прося разрешения войти внутрь.

6.

— Я должна рассказать вам о сегодняшнем инциденте, произошедшем во время моего урока, — сказала Тамара Максимовна, беря под руку Юрия Ивановича и увлекая его в узкий, защищенный от посторонних глаз коридорчик.

Там она остановилась у ниши, бывшей некогда окном, а теперь, после достройки и некоторой перепланировки дома, заложенной наглухо.

— Думаю, это достаточно серьезно. Хотя и выглядит чем-то несерьезным. Тем более что и вы сами, и в других инстанциях (она значительно поглядела на Юрия Ивановича) меня предупреждали, что с ними, с этими двумя (еще один значительный взгляд), мелочей быть не может. Они прилежные ученики и схватывают все довольно быстро — с этой стороны у меня претензий нет мы идем со значительным опережением программы…

— Что же все-таки произошло? — несколько нетерпеливо, как показалось Тамаре Максимовне, перебил ее Юрий Иванович.

— Если у вас нет времени меня выслушать, мне придется обратиться в другое место, — ровным голосом предупредила Тамара Максимовна. — Я и так достаточно кратко излагаю ситуацию.

— Внимательно слушаю вас, — сделав над собой некоторое усилие, произнес Юрий Иванович.

— Так вот, — голос Тамары Максимовны стал торжественным, что не очень вязалось с ее глубоко декольтированным платьем. — Сейчас, на уроке природоведения меня пытались загипнотизировать.

Юрий Иванович несколько остолбенел. Он открыл рот, вроде бы намереваясь что-то сказать, но замешкался. И лишь по прошествии определенного времени нашелся. Задумчиво вытянул губы трубочкой, побарабанил пальцами единственной руки по подоконнику несуществующего окна и уточнил:

— Пытались загипнотизировать — или загипнотизировали?

— Пытались, — твердо ответила Тамара Максимовна. — Хотя частично им это удалось.

— Им? — уточнил Юрий Иванович. — Или все-таки действовал кто-то один?

— Трудно сказать определенно, — вдумчиво произнесла Тамара Максимовна, еще более изгибая свою изящно выщипанную бровь, — но я могу поделиться некоторыми соображениями…

А в это время настоящий Юрий Иванович, сидя в своей комнате-лаборатории, изучал новый, только что полученный журнал «Архив патологии» № 6. И как раз дошел до страницы сто сорок четвертой. И ничего, что он без высшего образования — зубами грызть будет, а науку эту освоит! Они, деревенские, все такие, еще натянут городским шляпу на уши, дай только срок!

7.

Виктор прямо-таки давился от смеха, излагая ее «некоторые соображения». Хохотала и Магнолия. Они валялись прямо на солнцепеке среди невысокой кружевной травы, по-научному называемой «тысячелистник», рядом со старым заброшенным ледником и просто помирали со смеху.

Ни Виктор, ни Магнолия не думали о том, что их могут подслушивать, но место для разговора было выбрано ими крайне удачное: здесь действительно не было установлено подслушивающей аппаратуры. Как, впрочем, и в жердях забора, отделяющих шеренги разноцветных мальв от асфальтовой дорожки. Безобразие, конечно, но дефицитной подслушивающей аппаратуры было мало, устанавливали ее экономно и только в тех местах, которые, по мнению устанавливающих, располагали к тайной задушевной беседе.

В подоконнике заложенного окна одна из таких подслушивающих «блошек» сидела.

И, пока Виктор с Магнолией хохотали, стенограмма беседы очаровательной, но при этом по-хорошему бдительной Тамары Максимовны со лже-Юрием Ивановичем уже была размножена в строго оговоренном инструкцией количестве экземпляров, к ним была подколота информация о действительном месте пребывания Юрия Ивановича Безродко в момент беседы, и все это уже было направлено в соответствующие просторные кабинеты. Где и рассматривалось.

Ввиду явной срочности и важности выявившихся обстоятельств скорых действий вряд ли можно было ожидать. Ведь такая сугубая срочность и важность предполагала и соответствующий уровень вырабатываемых решений, предпринимаемых мер. А те кабинеты, до которых в данный момент добрались листки стенограмм, хотя и были просторны, но не настолько, насколько требовала информация, содержащаяся в этих проклятых листках.

8.

Магнолия сидела в траве и массировала пальцами скулы.

— О-ох, аж мышцы от смеха болят. Ну, Тамара Максимовна, ну дала! О-хо-хох!

И Магнолия, раскинув руки, все еще улыбаясь, повалилась на спину, на полого поднимающийся холм полупровалившейся крыши ледника.

Бездумное послеполуденное небо голубым куполом стояло над ней. От неба шло тепло, как от печки, и вдруг Магнолия подумала, что сейчас — именно сейчас — все решается. Или она и в дальнейшем будет лежать среди мягкой травы, глядя без опаски и без особых желаний на купол небесный, или они с Виктором сейчас встанут, притворятся другими людьми, и мимо постовых-автоматчиков проследуют…

Куда? Зачем? Что такого уж интересного ждет их там, куда они придут? Магнолия не знала. Но она знала, что после того, как она это сделает, ей придется бояться, как всем вокруг: ходить, опасливо озираясь, страшась разоблачений — играть в эту всеобщую игру во взаимный страх. И роль ее в этой игре будет не самой выгодной. И неизвестно еще, чем исполнение этой роли для нее кончится.

Ради чего же она собирается менять свою прекрасную, счастливую нынешнюю жизнь на тот малопонятный кавардак, что начнется после прогулки за шлагбаум? Она не находила ответа, и сердце боязливо сжималось, а травинки перед лицом беспорядочно, но все как одна отрицательно покачивали кудрявыми, мелкоажурными листиками — осуждали, осуждали…

— Знаешь, а тебе ведь нельзя идти под видом этой расфуфыренной дурочки, — сказал Виктор, вдруг поднявшись на локте над травой.

— Почему? — автоматически спросила Магнолия, еще не осознав спасительности этих слов.

— Она ж ушла уже! Вышла через ворота. И не заходила больше. Откуда ж теперь ей здесь взяться? Появишься под ее видом — солдаты поднимут тревогу.

— Ну тогда давай я пройду под видом кого-то другого, — сказала Магнолия внешне спокойно, но внутренне холодея от этого предложения: вот она — неизбежность! Безумная, неотвратимая… Ведь я же не хочу никуда идти! Не собираюсь — и сама же обсуждаю, как получше сделать то, чего делать не хочу! Еще и варианты предлагаю…

— Давай, — согласился Виктор, — только под видом кого? Учителя отпадают — они все уже ушли. А больше женщин к нам не приходит.

— Значит, под видом мужчины, — немеющим языком еле выговорила Магнолия.

— Да ну, брось, — махнул рукой Виктор.

— А что?

— Ты? Под видом мужчины? Не смеши. Вам ваша порода не позволяет встать с мужчинами на один уровень.

Магнолия уже слышала от него подобные заявления. Это началось после одной — вполне современной, надо сказать — книги. Магнолия потом тоже ее прочла. Там постоянно проводилась мысль, что мужчины обабились, а женщины стали как мужики, — а надо бы им занять каждому свою полочку, свое отведенное место. При этом прямо не говорилось, но из всего смысла вытекало, что полочка мужчин все-таки повыше будет полочки женщин.

Виктору очень — ну очень! — понравилась эта идея, и он торопился высказать ее при каждом удобном случае.

— Ну и пожалуйста, — внутренне ликуя, пожала плечами Магнолия.

Не хватало действительно еще в этого повара превращаться! Она представила себе этого неуклюжего, неповоротливого, какого-то всегда засаленного, хотя и довольно молодого дяденьку — как он идет, переваливаясь, блестя золотым кольцом и золотым зубом, как садится: сначала пробуя рукой внизу — точно ли есть там сиденье, потом осторожно подгибая колени и медленно помещая свое мясистое заднее место на какой-нибудь маленький, хлипкий стул. Впрочем, под ним все стулья кажутся маленькими и хлипкими.

— Эй! — сказал Виктор, привставая. Он увидел вдруг, как вокруг Магнолии — на ней, в ней — проступило объемное изображение того самого повара Васильева, под видом которого он сам хотел выйти за ворота.

— Нет, — Виктор был решителен, — в Васильева нельзя. Повар, конечно, не вызывает подозрений — он целый день ходит туда-сюда через ворота, но если два Васильевых одновременно пойдут через ворота, тут даже круглый идиот спохватится и поднимет тревогу.

Магнолия не возразила. Она и сама была ошеломлена своим внезапным превращением.

— Тогда — кого же взять? — продолжал рассуждать вслух Виктор. — Может быть, Железко? А?

— Это еще кто?

— Ну как! Это уборщик, который сейчас в доме убирает. Железко, Коля. Да вот мы его сейчас видели — когда после обеда выходили!

— А, этот, — вяло припомнила Магнолия. Ею все больше овладевала апатия. Равнодушная скука перед неизбежным. Раз не избежать — чего волноваться, тратить себя на рассуждения. Под чьим видом надо, под тем и пойду…

Она припомнила шаркающую походку, неухоженно топорщащуюся форму болотно-зеленого цвета, жалкий, вечно виноватый взгляд. «Бедный парень, несладко ему приходится», — непонятно почему вдруг подумала она.

— О! — несколько даже удивленно сказал Виктор. — Ты уже готова!

Он деловито поднялся на ноги, оценивающе оглядел ее с головы до ног, кивнул согласно и солидно резюмировал:

— Ну, нормально, нормально. Отряхнул шорты, свою голую загорелую спину от сухих травинок, горячих крошек земли, сказал:

— Ладно, пошли, раз ты готова. До ужина надо успеть вернуться.

«Уже идти?» — внутренне съежившись, подумала Магнолия, но вслух ничего не произнесла. Только поднялась, тоже отряхиваясь, провела рукой по волосам да сняла мимоходом у Виктора со спины, между лопаток, куда он не достал, прилипший обрывок полуистлевшего прошлогоднего листика.

Виктор вместо благодарности передернул раздраженно плечами:

— Не мешай. — Он уже погружался в образ повара Васильева.

9.

У шлагбаума дежурили новые солдаты — не те, что утром. Да и они, наверно, скоро должны были сменяться:

Виктор с Магнолией одинаковыми суетливыми движениями предъявили ладони. Солдат, что до этого прохаживался вдоль желтой полосы, внимательно ладони осмотрел («Интересно, что он видит?» — подумала Магнолия). Второй солдат, сидящий в будке, пошире отодвинул стекло и, привстав со своего места, весело закричал:

— Привет, Серега! Не забыл? Сегодня вечером. А ты, Железка, куда?

Магнолия ответила так запросто, будто придумала этот ответ заранее:

— Плохо себя чувствую. К врачу иду. Живот болит.

— Ну, иди, иди, — неприятно ухмыльнувшись, одобрил солдат из будки и сел на место, очень довольный собой.

Деревянно глядя вперед, Виктор и Магнолия зашагали дальше.

Метров через пятнадцать дорога круто повернула направо, вдоль плотной стены зелени — то ли лесополосы, то ли еще одного сада, — и шлагбаум с будкой скрылся из виду.

Только тогда нарушители пропускного режима вздохнули облегченно.

— Молодец, — сказал Виктор. — Ловко ты выкрутилась. Молодец!

Он, видно, хотел добавит, еще что-то одобрительное, но сдержался — посчитал чрезмерным. Магнолия помалкивала. Ей стало интересно.

Так, в молчании, они протопали в пыльной тени по обочине дороги еще метров пятьдесят — маленький отряд неизвестного назначения.

Командиром отряда чувствовал себя, конечно, Виктор. Ему не терпелось начать командовать, и он для затравки выдал следующую инструкцию:

— Мы свернем вон там, где столб с голубым кругом, — во-он, видишь? Там от этой дороги отходит другая, которая поворачивает к домам солдат…

— А эта, наша дорога, куда идет? — полюбопытствовала Магнолия.

— Не знаю, — отмахнулся Виктор, — мы же идем к солдатам? Ну вот и идем. Сразу после поворота будут такие большие закрытые ворота. Ты не обращай внимания — там рядом открывается железная калитка. И такая же, как перед нашим шлагбаумом, будка стеклянная. Мы там тоже предъявим свои пропуска и… Слушай, — вдруг встрепенулся он, — а как мы друг к другу обращаться должны, помнишь? Ты мне что будешь говорить? Сергей! А я тебе: Коля. Коля, ты понял меня?

Магнолия кивнула:

— Поняла.

— Да ты че! — обиделся Виктор. — Только ж договорились! Надо говорить: «Понял». «Я понял». Ты ведь теперь мужского рода.

Помолчал и, покровительственно усмехнувшись, добавил:

— Магнолий ты наш.

Магнолия тоже усмехнулась, а Виктор сказал:

— Ты вот скажи, давно хотел узнать — где ты себе имя такое дурацкое откопала?

— Почему дурацкое? — удивилась Магнолия. — Это название красивого цветка. Мне понравилось. Не знаю даже почему. Хорошо звучит, по-моему…

— Ничего себе хорошо: Магнолия Харбор. К этому имечку да еще и фамилию такую. Харбор-то откуда взялось?

— Тебе, правда, не нравится? Харбор — это что-то историческое. Не помню даже. Но мне казалось — очень неплохо. Сразу как-то так придумалось…

— Тоже мне, придумщица. Проще надо быть, проще. У меня вот — что имя, что фамилия — никто не обратит внимания. Виктор Иванов, все!

— А почему надо, чтоб никто не обратил внимания? — недоуменно спросила Магнолия. Виктор даже рассердился:

— «Почему-почему»! На всякий случай, вот почему. А теперь — ша! Поворачиваем к воротам. Еще раз: ты — Коля, я — Сергей.

10.

Это случилось как-то неожиданно и нелепо.

Только прошли через железную калитку, украшенную выпуклой ярко-красной металлической звездой, Магнолия едва успела глянуть по сторонам: удивилась, что здесь, у солдат, сад хоть и такой же старый, как вокруг дома, но вовсе не заросший. Наоборот — так прополот, что ни единой травинки не осталось, ни единого кустика лишнего: только старые, полумертвые яблони и серая, измученная в бесплодии земля. Одним словом — запустение официоза. И посреди этого странного сада, между тоскливых яблонь, приодетых в неуместно-кокетливые белые известковые манжеты, — безжизненно-чистая асфальтовая дорога, уходящая вдаль, к шеренгам одинаковых коттеджей барачного вида, — их коричневый строй проглядывал сквозь жидкую зелень деревьев…

И тут вдруг Виктор зашипел на нее, аж заклокотал страшным шепотом:

— Дура — с ума сошла! Ты че! Немедленно — сейчас же!

Она непонимающе уставилась на него, потом глянула на себя и охнула. Второе изображение исчезло! Боже мой! Она стояла на солдатской территории, посреди пустой дороги — совершенно открыто… Появись сейчас кто-нибудь из солдат со стороны коттеджей или из железной калитки — он, конечно, сразу же увидел бы ее! Боже мой!! Нужно было что-то срочно делать. Она лихорадочно пыталась припомнить внешность солдата, под видом которого пробралась сюда, — нет, не получается… Нужно бы успокоиться, спрятаться где-то…

Но, какой кошмар, — она оглянулась, — здесь негде спрятаться!

Виктор схватил ее за руку, резко потянул за собой — вбок и назад.

Они побежали по краю дорожки, к воротам. Это еще куда? Он с ума сошел!

Но от ворот — вправо и влево — ровной стеной расходилась полоса высоких, густых кустов.

Как же она их сразу не заметила? Действительно, единственное место, где можно спрятаться в этом чудовищном саду…

«Но ведь по периметру сада дежурят постовые солдаты!» — панически вспомнила Магнолия.

Они с Виктором юркнули в кусты — вернее, вломились с чудовищным хрустом, втиснулись, пробрались поглубже и, наконец, замерли, прислушиваясь…

Погони вроде не было. Постовых в кустах — тоже.

— Идиотка! Ты с ума сошла? — горячим шепотом закричал Виктор прямо в ухо. — Что за шутки еще такие?! Быстро делай вид, что ты — Железко! Быстро!

— Сейчас, — испуганно кивая, Магнолия зажмурилась и снова изо всех сил представила этого Железко.

Открыла глаза, глянула — нет, ничего не изменилось.

— Та-ак… — зловеще прошептал Виктор. — Влипли.

— Получится, получится, — торопливо сказала Магнолия, пытаясь придать голосу хоть какую-нибудь уверенность. — Я только посижу немножко, успокоюсь…

Виктор горько поджал губы и отвернулся. Он на всякий случай все еще сохранял изображение повара Васильева, хотя здесь, в кустах, в этом особого смысла не было.

Наверно, опять клял себя, что связался с девчонкой. У девчонки (естественно!) ничего толком не получается. И сиди теперь вот тут, жди неизвестно чего…

Он и сидел, всем своим двойным видом напоминая обиженно нахохлившегося воробья. Магнолии опять, как всегда, когда он дулся на нее, стало и смешно, и жалко этого молодого воробьишку.

— Ви-иктор, — тихонько позвала она. — Ну не переживай так. Ну?..

— А я и не переживаю, — процедил он презрительно и совсем отвернулся, протирая глаза. — Мне-то что! Я-то могу в любой момент встать и уйти куда угодно. Это тебе здесь сидеть, прятаться.

— Слушай, а действительно! — обрадованно воскликнула Магнолия и тут же, увидя его испуганно вытаращенные глаза, зажала себе рот двумя руками.

— Правда, давай, — продолжила она шепотом, — ты иди пока. Походи, разведай. А я тут буду пробовать опять и опять… Если получится — я сама тебя разыщу. Если нет — ты, как все разведаешь, придешь сюда. Ладно? Иди пока. Только выходи осторожно, чтоб не засекли.

Угрюмые морщины на переносице Виктора разгладились. После некоторой паузы он согласился:

— Ладно… — И уже как бы от себя резюмировал: — В общем, сделаем так: я пойду на разведку, ты — дожидайся. Без меня ничего не предпринимай. Все.

Магнолия не сдержалась — улыбка так и поплыла по лицу. Что бы ни случилось — командовать парадом будет он!

— Да, да. — Она торжественно покивала головой, и, удовлетворенный ее послушанием, Виктор, осторожно пригибаясь, полез из кустов в сторону асфальтированной аллеи.

Магнолия, раздвинув листья, следила, как он, опасливо озираясь, выбирается на асфальт, поправляет свой белобрысый чуб и, подражая грузной походке повара Васильева, бредет в сторону коттеджей-бараков.

А сама она на корточках двинулась в сторону наружной дороги. Просто так — разведать обстановку. Но уже через несколько шагов наткнулась на непреодолимую преграду — высокую мелкоячеистую металлическую сетку. Сетка вся была заплетена плющом и ни со стороны сада, ни со стороны дороги особенно не выделялась на фоне зелени.

«Хотя о чем-то подобном можно было бы и раньше догадаться, — укорила себя Магнолия, — если, конечно, своевременно головой думать».

11.

Ох, не просто было Виктору нырнуть незамеченным в кустарник.

Магнолия из своего убежища видела, как он несколько раз подходил почти к самым воротам, но каждый раз не дойдя останавливался и как бы в задумчивости поворачивал обратно. Она никого не видела, но, наверно, видел он — вдалеке, среди коттеджей. Магнолия начала даже нервничать. А вдруг сейчас ворота откроются и проедет очередная машина? Куда тогда бедному Виктору деваться?

И, кроме того, предвечернее солнце, прорываясь через реденькую яблоневую листву, время от времени ярко вспыхивало на Викторе, радужным переливающимся ореолом обводило объемное изображение повара вокруг его голых плеч.

«Неужто ж никто-никто не видит этого сияния?» — волновалась Магнолия, надеясь в то же время, что никто.

Наконец Виктор улучил-таки момент, юркнул в кусты и через некоторое время оказался рядом с ней, весь исполосованный широкими белыми и тонкими красными царапинами.

— Слушай, — радостно сказал он. — Тут у них такая спортплощадка — ты не представляешь! И брусья, и турники, и кольца — даже батут! Я напрыгался — во! — он гордо провел ребром ладони по шее. — А сейчас — знаешь на чем катался? На таком монорельсе: берешься за такую железную палку, — он сжал перед грудью кулаки, как бы хватаясь за что-то, — а она подвешена на канате к колесику. Это колесико катится по такой извилистой наклонной рельсе, а ты внизу только ножками болтаешь. Ощущение — во! — и он оттопырил большой палец правой руки.

Магнолии было и смешно, и грустно. Сходил на разведку.

— Представляю, как все солдаты там веселились: повар Васильев наконец решил заняться спортом. Слушай, а как же бассейн?

— Та-а, бассейн тот… Я заглянул — там плавают. Я и не стал заходить.

— А утром — плавал?

— Утром — конечно. Там тогда никого не было.

— А разве ты умеешь плавать? Произошла заминка. Виктор потер подбородок и объяснил, тщательно подбирая слова:

— Там… в самом бассейне — как бы еще бассейн. Неглубокий — во… — показал рукой чуть выше пояса. Так я там… ну не совсем плавал… Ну, так — отталкивался ногами от дна и как бы плыл…

— А я знаешь что поняла? — перебила его Магнолия. — Солдаты здесь специально из-за нас. Они нас охраняют. Себя они совсем не охраняют. Сколько я здесь просидела — ни один постовой не прошел. Ни снаружи, ни изнутри… Да и пройти б не смог — здесь кусты, там — рыхлая земля. Понял? Они не нас боятся, а за нас. Что, в самом деле, им от нас охранять: бассейн, батут?

— Ну не скажи, — глубокомысленно наморщил лоб Виктор. — У них там казармы — ну, эти домики деревянные, — так есть такие, что не зайдешь. Часовые у порога стоят. Особенно во-он с того края. Прямо несколько таких охраняемых казарм стоит. Что уж там они такое держат, не знаю, но охраняют…

— Значит, так, — сказала Магнолия. Она уже все продумала, пока сидела и ждала Виктора.

Ты сейчас иди к нам. Домой. Чтобы Юрок не начал нас искать. Спросит про меня — скажи, что мы с тобой поссорились.

— Чего-чего? — удивился Виктор.

— Да. Поссорились. И я ушла в свою комнату. Закрылась и сказала, что на ужин не пойду. И что я не хочу с вами — с вами обоими — разговаривать. Пусть Юрок не думает, что я куда-нибудь делась. Просто, мол, сидит в своей комнате и не разговаривает ни с кем.

— Ага. С тебя станется, — довольно улыбаясь, сказал Виктор. Ему понравилось, как Магнолия придумала.

— А я побуду здесь до темноты. И по темноте уже попытаюсь как-то выбраться.

— Как же ты выберешься? Что-то я не понял ничего!

— Выберусь. По темноте выбраться-то как раз будет, наверно, довольно просто. Сетка ведь не охраняется. Перелезу! А вот как к нам попасть? Даже не знаю. Там же и постовые, и прожектора всю ночь. Надо будет что-то придумать.

— Нет, — сказал Виктор твердо. — Придумывать — так сейчас. И пока не придумаем — не уйду.

— Но тебе ведь нельзя долго задерживаться, — с сомнением сказала Магнолия.

— Юрок заметит? — хмыкнул Виктор.

— Не только. Этот Васильев — он же вечером уходит. Уйдет — тебя тогда могут не пустить. У шлагбаума остановят, скажут: все, смена кончилась, разворачивайся.

— И все равно, — Виктор насупился. — Надо придумывать. Просто надо скорее придумывать.

Они замолчали, исчерпав аргументы. Время уходило безвозвратно.

— Знаешь что, — наконец сказала Магнолия, — я думаю, ночью я по обстановке сориентируюсь и что-нибудь соображу…

— Ну вот, сбила с мысли, — пожаловался Виктор. — Я уже почти что-то придумал. Что-то связанное с тракторами, которые ночью перепахивают полосу… Нет, вру! Про трактора — это я сначала думал. А потом. Вот, значит, слушай. После ужина я уйду в свою комнату, выберусь через окно и буду ждать тебя возле терновника. Там как раз граница двух постов.

Магнолия очень ясно представила это место — терновый куст разросся там в целую низенькую рощицу. Совершенно непролазную. По внешнему виду это напоминало зеленый холм. Или стог сена.

— Ну, выйдешь ты к нему — и что?

— Не перебивай. Ты слушай. Твое дело — слушать. Как выйду, так сразу залягу. А ты, когда подберешься с внешней стороны примерно к этому месту… Да! Ты только иди туда не по дороге, а сбоку, — там есть такая ложбинка на той стороне, — может, по ней тебе и проползти кое-где придется… Так вот, когда доберешься — заляжешь напротив терновника и крикнешь — ну какой-нибудь ночной птицей. Ты ж знаешь какую-нибудь птицу?

— Не знаю я никаких птиц. Тоже мне — знатока птиц нашел. И кричать по-птичьи не умею. Может, лучше залаять?

— Хорошо, лай. А я, как твой лай услышу…

— Нет, лучше я мяукну. Мяуканье у меня вообще отлично получается.

— Да хоть хрюкай! Только давай сразу договоримся: хрюкать будешь или кукарекать?

— Ладно уж, остряк. Мяукну.

— Ну, мяукай. А я, как услышу твое мяуканье, быстро перейду на другой участок, к соседнему постовому — поняла? Там устрою такой ма-аленький, но очень большой шум. Постовые сбегутся на этот шум — а место напротив терновника останется бесконтрольным! Ты в два прыжка пересекаешь пахоту — и все: дома!

Магнолия кивнула, с восхищением глядя на Виктора. Пожалуйста — чуть ли не в минуту — такой грандиозный план! Хотя скорее всего — совершенно невыполнимый…

— А следы останутся? На пахоте.

— Ну и пусть. Кто-то проник к нам в сад — пусть ищут. Ты-то при чем? Они ведь будут кого-то лишнего искать — а у нас все дома! Поняла? Ничего не перепутаешь?

— Нет, что ты! — радостно улыбаясь, заверила Магнолия.

Вот ведь — два часа сидела, выдумывала — ничего выдумать не могла! А Виктор пришел — раз, и готово!

— Так, повторим для лучшего закрепления материала. Значит, ты подобралась, залегла напротив терновника…

12.

Магнолия привыкла, что сумерки пролетают в одно мгновение. К вечеру, когда становилось не так жарко, они с Виктором обычно играли в футбол. Задняя стена дома была глухая — без окон, и к тому же — без плюща. Виктор разметил ворота, она в них становилась, а он бил. Потом наоборот.

И всегда им мешала темнота. Только разыграются — а мяча уже и не видно. Нужно идти ужинать, а потом и спать.

Зато сейчас, когда Магнолия, ожидая темноты, сидела в кустах, под ленивым шелестом плюща, сумерки тянулись ну просто бесконечно… Солнце бог знает когда скрылось за горизонтом, а вокруг, если приглядеться, все еще ясно видны деревья. Их белые стволы — как строго поднятые гигантские пальцы, предупреждают: ни-ни, выходить из укрытия опасно!

Все мы в плену стереотипов. А почему, собственно, опасно? Надо пойти к солдатам, к их начальникам — есть же у них какие-то начальники? — и сказать, что вы уж, извините, но я, несмотря на вашу охрану, выбралась из сада, а теперь мне надоело и я хочу вернуться.

И вообще. Сказать, чтоб не боялись они так за нас! Ничего с нами не станется. Не нужна такая охрана. И шлагбаумов не надо, и автоматов. Да пусть запросто приходят в гости! И мы к ним будем в гости ходить. Вон как Виктору нравится их спортплощадка — будем вместе в футбол играть, на батуте прыгать. Виктор плавать научится.

Какое простое и правильное решение! Как только она приняла его, все стало просто и правильно.

Уже ничего не опасаясь, она распрямилась во весь рост, со сладким удовольствием потянулась. Раздвинула кусты и напрямик, через пахоту, пошла между сонными, почти безлистными яблонями. К казармам, к проглядывающим электрическим огням.

Нет, все-таки это здорово, когда заканчиваются сомнения!

Темный бок казармы надвинулся неожиданно. Это, наверно, была жилая казарма. Магнолия заглянула за угол — освещенная дверь была открыта, и в ее желтом свете, лежащем на пороге и на асфальте ярким прямоугольником, топталось несколько солдат.

Магнолия не хотела с ними объясняться — она искала их начальников.

Пройдя неосвещенной, безлюдной стороной казармы, она едва не наткнулась на еще одну группу солдат.

Эти солдаты сидели в темноте и почти не были видны — только красноватые дымные огоньки выдавали место их расположения. Это была беседка-курилка.

— А че, если вот так не знать, то она — бабец неплохой, — выдохнув дым очередной затяжки, задумчиво сказал один из солдат. — Все, можно сказать, при ней… Приехала — писюшка-писюшкой, подержаться не за что. А тепе-ерь!

— Ох и тянет ее небось этот, молодой, — мечтательно произнес голос из глубины беседки. — Как ни глянешь — они из кустов вылазят. Довольные!

— Не-е, ее тянет тот, однорукий — он у них за пахана, — авторитетно заявил еще один голос.

— Да они небось оба ее и тянут, — произнес мечтательный.

— Говорю тебе — однорукий, — лениво упорствовал авторитетный голос.

— А молодой что ж, думаешь, смотрит на это просто так — и все?

— А он Железку тянет, — высказал после очередной затяжки гипотезу самый первый голос. Все довольно рассмеялись.

— Ладно, — резюмировал все тот же голос. — Нам их расклады — по ветру! — Сигарета, шипя, погасла, нырнув в какую-то жестянку. — Пошел я, наверно, спать.

— Да чего, ребята, еще отбоя не было, — запротестовал мечтательный.

— Хочешь — сиди. А мне в два часа подыматься, а с трех гулять под звездочками в обнимку с дружком-автоматом, — объяснил первый голос.

Все задвигались — гасили окурки, поднимались. Стуча каблуками по деревянному полу, повалили из беседки.

Мечтательный, пару раз торопливо затянувшись, выскочил последним.

Магнолия еще некоторое время прислушивалась к их удаляющимся голосам, затем осторожно пошла дальше.

Она не раз слышала от солдат всякие такие разговоры. И они ей были неприятны, хотя главного, о чем шла речь, она для себя так и не уяснила. Это главное обозначалось в солдатских разговорах самыми разными словами. Она советовалась с Виктором, но он тоже этого не знал. Юрок, конечно, знал, но отвечать не стал. Буркнул только, что, мол, сами узнаете, когда биологию будете проходить. И угрюмо посоветовал никого до тех пор не расспрашивать.

А Магнолия потом специально проглядела в библиотеке учебник биологии — и ничего подобного не нашла. Ни одного словечка из солдатских, любимых… Может, это будет в устных объяснениях?

Теперь она продвигалась почти в полной темноте, ступая очень осторожно. К счастью, под ногами все время была ровная асфальтовая дорожка. Это с задней-то стороны казармы! «А у нас, — с недоумением и обидой подумала Магнолия, — всего одна асфальтовая дорожка — и та уже порастресканная и пораскрошенная. Даже травка пробивается в щелях!».

Из-за края казармы на дорожку падал яркий свет. Несколько шагов до него Магнолия прошла медленно-медленно и, дойдя, чуть выглянула из-за угла.

Впереди была необычная казарма. Наверно, Виктор говорил о ней — перед ее дверью стоял часовой, а все пространство между ней и той казармой, за которой пряталась Магнолия, было залито пустым ровным светом люминесцентных ламп.

Послышались шаги — со стороны центральной аллеи по освещенной дорожке шагал довольно высокий сутулый военный. В фуражке. Наверно, это и был один из тех солдатских начальников, с которым она хотела поговорить и все объяснить.

Шагал этот военный так забавно: туловище наклонено вперед, и наклон будто торопит его размашистые шаги. И голова наклонена — он как бы ныряет вперед с каждым шагом. Интересно было б попробовать повторить его манеру двигаться. Правда, для этого, наверно, надо иметь и его самоуверенно-неприятное лицо.

Не глянув на часового, начальник в фуражке проследовал внутрь казармы — и вдруг Магнолия решилась догнать его и все изложить. Некоторые опасения вызывал часовой — он мог не пустить, хуже того — мог испугаться, поднять панику. Сбегутся другие солдаты, а Магнолии так не хотелось давать объяснения перед всеми…

Но часовой пропустил беспрепятственно. Правда, вид у него при этом был несколько обалделый, и, зайдя в казарму, она поняла, почему он, бедняга, обалдел. Сразу за дверью был небольшой коридорчик, на стене которого, прямо напротив входа, висело высокое прямоугольное зеркало. Магнолия еле различила в этом зеркале себя — на ней была внешность только что прошедшего солдатского начальника.

Его гулко стукающие шаги еще доносились из левого ответвления коридорчика. Потом хлопнула дверь, и стало очень тихо.

Магнолия остановилась в задумчивости. Если она опять может принимать образ кого угодно, то теперь вернуться домой ничего не стоит. Ни с какими солдатскими начальниками разговаривать не надо. Конечно! Но раз уж она все равно здесь, то посмотрит вокруг немножко — чуть-чуть, а потом — домой!

И тяжелой, ныряющей походкой самоуверенного военного она зашагала в правое ответвление коридорчика.

13.

Недрогнувшей рукой — будто в тысячный раз — Магнолия распахнула дверь и оказалась в прохладном, довольно многолюдном помещении.

Вдоль стен непрерывным рядом громоздились какие-то приборы. Они помигивали малюсенькими лампочками и разнообразными экранами, негромко жужжали, гудели, временами подвывали. Лицом к приборам — спиной или боком к вошедшей Магнолии сидело больше десятка солдат. Все они были очень заняты, никто даже головы не повернул на мягко захлопнувшуюся дверь. Только солдат, сидевший отдельно за приставным столиком, вскочил, напряженно вытянулся и отрапортовал:

— Господин подполковник, разрешите доложить! Из сектора четыре новой информации не поступало, наблюдение продолжается!

Магнолия не слушала. В совершенном изумлении она смотрела на экраны — там ясно, как днем, был виден сад. Их сад! Вот же он — тот терновый куст, около которого Виктор наметил прорыв, вот и дорога, по которой она должна была подойти. Съемки велись, видимо, из-за той стены зелени, о которой она думала как о лесополосе.

Вот на одном из экранов мелькнул Виктор — его лицо крупным планом среди деревьев. Он шел не опасаясь, предполагая, что отлично защищен темнотой. Вот он дошел до края терновника, огляделся, сильно прищуриваясь. Потрогал рукой место в траве, сел. Устраивается поудобнее…

Дверь позади Магнолии опять хлопнула. Стоящий рядом солдат вытянулся еще напряженнее.

Магнолия мельком оглянулась. Какой-то военный махнул солдату (тот, не начав рапортовать, смолк) и вполголоса обратился к Магнолии, кивнув на экран, где белело Викторово лицо:

— Теперь нет сомнений! Они затеяли что-то серьезное. Девка эта исчезла уже почти шесть часов назад, теперь и Виктор, похоже, собирается лыжи навострить. В своей комнате она так и не появлялась?

Вопрос был адресован солдату, стоявшему все так же навытяжку.

— Никак нет! — отрапортовал солдат. — Тишина!

— Во-во! Один только Безродко и поверил в эту чушь. Журнальчики все почитывает, благодушествует… Ошиблись мы в Юрии Ивановиче, крупно ошиблись!

— Разрешите доложить! — вмешался солдат (а может, он и не солдатом назывался — Магнолия как-то слышала, что у военных очень много званий — например, есть звание «генерал»).

— Давай, — согласился вошедший.

— Безродко звонил по телефону Иевлеву, просил срочно приехать. Причины не назвал, настаивал на срочности.

— Ого! — вошедший был неприятно удивлен. — Так, значит? Выходит, Степан Сергеевич, мы ошиблись в этой рыжей морде еще больше, чем я думал. Или его Иевлев перевербовал? А может, это все вообще их рук дело?

И обратился к солдату:

— Немедленно подбери все беседы медицины нашей за последние две недели. И — опять к Магнолии:

— Вряд ли, конечно, что найдется — я полагаю, в комнатах они на такие темы не беседовали, но вдруг да проговорились? Как полагаешь, Степан Сергеевич?

— Вряд ли, — облизнув пересохшие губы, отозвалась Магнолия. Она не понимала, что происходит. При солдатских разговорах ей бывало неприятно, но сейчас ей было мерзко, пакостно — до тошноты.

Этого не могло быть. Просто не могло! Эти разговоры, эти экраны — это был бред! Бред преследования. Вот он — эпицентр страха, — подумала Магнолия. Именно отсюда, от этих аккуратных, дисциплинированных военных, страх расползается во все стороны, запугивая и постовых, и поваров, и Юрка, и Доктора, — ведь Иевлев — это, наверно, Доктор?

— Ладно, — вошедший похлопал себя по карманам, что-то вытащил — может быть, пачку сигарет? Магнолия не разглядела. Ей противно было разглядывать этого человека. Он был гадкий человек. Никогда ей, в отличие от Виктора, не хотелось рассматривать гадкое, уродливое. Полураздавленный червяк, или оторванный, извивающийся хвост ящерицы, или красочные гангренозные раны в учебниках Юрка, как и этот человек, сладостно источающий страх, — все это было ну просто физически невыносимо!

— Ладно. Ждем еще, — вошедший взглянул на часы, — сорок минут. Если девка не найдется — ничего не поделаешь — объявляем тревогу.

Он лениво повернулся и вразвалочку вышел. А Магнолия осталась стоять в этой невероятно темной ярко освещенной комнате, безлюдной, хотя и битком набитой Исполняющими Приказы — одинокая, тошнотно-оглушенная…

14.

На свежем воздухе, среди теплых, темных, наивно растопыренных во все стороны яблоневых ветвей, уничтожая, рассеивая изображение некоего Степана Сергеевича, одного из организаторов всеобщего страха, она чувствовала мстительное, постыдное удовольствие.

Все — никаких изображений военных! Никаких фуражек и касок! Хватит! Правда, тогда закрыт путь через ворота… Ну и плевать. Полезем, значит, напрямик. Не особенно выбирая дорогу, только отводя кое-как яблоневые ветки от лица, она зашагала в сторону забора.

Влезть на сетку оказалось невероятно трудно. Сандалии она сразу перебросила на ту сторону, а потом подтягивалась на руках, вставляя пальцы в ячейки сетки. Пальцы ног — особенно большие пальцы — мучительно застревали в переплетении проволоки, и она старалась не особенно опираться на ноги. Но время от времени это делать все-таки приходилось, чтоб хоть немного дать передохнуть рукам — уж очень больно проволока резала пальцы рук — до костей. Так, что казалось: еще чуть-чуть — и ладони останутся здесь, а пальцы упадут с той стороны, рядом с сандалетами.

Сетка прогибалась под ее тяжестью несильно — Магнолия выбрала место рядом со столбом. Но наверху, когда пришлось перебрасывать сначала ноги, а потом и все тело на внешнюю сторону, Магнолия сильно поцарапалась о торчащие как попало проволочные штыри. Глаза, не привыкшие к свету звезд, различили внизу черную, слегка шевелящуюся — как бы мягкую и единую — массу кустарника. Усталость подсказала самый простой способ: сигануть вниз, а там — будь что будет…

Было — что было. Когда она выкарабкалась из кустов, то казалось — горит все тело, исполосованное и исхлестанное, а во рту было солоновато от крови с разбитой губы.

Но все это — к лучшему. Физическая боль оттеснила, сняла прежнее мучительное ощущение нечистоплотности происходящего. Осталась просто ночь, теплое касание ветерка, похрустывание камешков под подошвами…

Магнолия, как и советовал Виктор, не стала выходить на дорогу. Она шла вдоль нее. Но не в сторону их сада, а в противоположную. Было очень жаль Виктора — не спит, напряженно ожидает ее кукареканья — или чего? — мяуканья. Но под всевидящее око телекамер идти не имело смысла. Прости, Виктор! Возвращение в усадьбу-ловушку? Нет, надо было уходить — все дальше и дальше. В темноту, в теплый ночной ветер. Каждый шаг почти на сорок сантиметров удалял ее от той совершенно безумной ситуации, что сложилась вокруг дома.

И, как ни мало расстояние в сорок сантиметров, повторяясь снова и снова, оно превращалось в десятки метров. Потом в сотни метров, в тысячи — и это уже было кое-что, это уже было настоящее, взаправдашнее расстояние.

Черные мрачные деревья справа и слева от дороги резко закончились, и открылось поле — пустое, тихое после шелеста оставшейся позади листвы. А впереди — ясно различимый — ну опять-таки шлагбаум! Понаставили!

Может быть, там никого и не было, но Магнолия на всякий случай спустилась с дорожной насыпи и круто взяла вправо, далеко обходя торчащую вверх, строго указывающую на небо палку.

15.

Она остановилась на обочине, лицом к наплывающим фарам, и подняла руку.

Вой мотора перешел в громкое тарахтение. Машины, привозившие им продукты, вещи, оборудование — военные машины, гудели не так, а ровно и сильно.

«Мо-ло-ко», — с трудом разглядела Магнолия большие буквы на боку светло-грязной цистерны, громыхающей позади. Дверца, лязгнув ручкой, заунывно пожаловалась на жизнь — и Магнолия заглянула в тускло освещенную кабину.

— Ну что, будешь залезать, нет? — раздраженно спросил мужичонка в кепке, придерживая левой рукой руль.

— Да, конечно, спасибо, — сказала Магнолия, ухватилась за поблескивающую ручку, забралась по вибрирующим ступенькам, уселась. Было жестко и неудобно — пружины выпирали из продавленного сиденья. Но Магнолия слишком устала.

— Дверь сильнее захлопни, — подсказал мужичонка и выключил свет.

Когда Магнолия сильным рывком захлопнула дверцу, он не глядя, привычным движением воткнул скорость, и машина, озлобленно взвыв, тронулась с места. В тусклом свете Магнолия видела его крупные, некрасиво исполосованные жилами руки, мятый воротник рубашки, щетинистый большой кадык.

— К родным? — спросил он, не отворачивая голову от дороги.

— А? — не поняла Магнолия.

— Едешь куда? К сродственникам? Или какие знакомые у нас живут? Может, я знаю?

— Вы меня, пожалуйста, не расспрашивайте, — устало попросила Магнолия. — Я, понимаете, ничего ответить вам не могу.

— К хахалю, что ль? — неправильно истолковав ее слова, предположил шофер. — А чего такая оборватая? Дралась, что ль, с кем?

— Нет, нет, не дралась, — помотала головой Магнолия, — извините, пожалуйста, я как-то совсем устала… и, наверно, сейчас засну…

— Ты, того, лучше не спи! Лучше поговори со мной. А то заснешь, я засну — что ж это за дела будут?

Но Магнолия не слышала — она уже спала, откинувшись назад, и голову ее мотало из стороны в сторону.

— Во шальная девка, — констатировал шофер, взглянув на нее, и полез в бардачок за сигареткой. Прикурил. Забросил коробок спичек обратно в темную пасть бардачка, потянулся было прикрыть его крышку — как вдруг резко отдернул руку, вильнув от неожиданности рулем.

Там, где под свисающей крышкой бардачка только что торчала голая, расцарапанная коленка шальной девки, теперь слегка покачивалась толстая мужская нога в мешковатых форменных солдатских брюках, засунутых в голенище сапога. Шофер так резко затормозил, что их обоих инерция кинула вперед, и поскорее включил свет в кабине.

— Что, приехали? — сонно спросила Магнолия, выпрямляясь на сиденье и изо всех сил протирая кулачками слипающиеся глаза.

Шофер смотрел на ее голую коленку — все царапины были на месте.

— Ты, девка, этого… того… ты чего творишь-то? — сипло спросил он и непроизвольно отодвинулся в угол. Он и сам не понимал — чему верить: тому, что видит сейчас, или тому, что видел секунду назад.

— Я, что, превратилась в кого-то? — вяло позевывая, спросила Магнолия. — Вы извините, мне что-то приснилось… Вы не обращайте, пожалуйста, внимания — это не страшно… Это, должно быть, недолго… будет, наверно…

Последние слова она уже едва протолкнула сквозь непослушные губы и, не дослушав себя, опять уснула.

Шофер ощутил в углу рта размокшую сигарету, выплюнул ее за окошко, вытащил новую из мятой пачки, выцарапал дрожащими пальцами спичку из коробка, чиркнул и судорожно затянулся.

Было очень тихо — когда ж это он заглушил мотор? Девка — обычная городская девка, даже, можно сказать, ничего так девка — мирно спала, неслышно дыша приоткрытым ртом.

Шофер матюкнулся, повернул ключ зажигания, со второго раза молоковоз завелся и не спета, гремя и раскачиваясь на ухабах, покатил по привычному маршруту. Только вместо девки на сиденье опять спал, тяжело всхрапывая, какой-то важный толстый сержант с золотым кольцом на волосатом пальце. Девка предупредила, что это будет не страшно — но это все-таки было страшно.

А когда шофер через какую-то секунду снова повернулся к ней, на сиденье спал уже какой-то другой мужик — тоже толстый, но совсем не сержант, не первой молодости, в хорошем светлом костюме.

«Еще запачкается тут у меня», — машинально подумал шофер.

У мужика в костюме из угла приоткрытого рта покатилась струйка слюны, и он, не просыпаясь, вытер ее мягкой пухлой ладошкой.

«Пришелец! — наконец понял шофер. — То он девка, то мужики какие-то, а сам — на тарелке прилетел на разведку!» По телевизору говорили про такие случаи.

— Во, мать твою так! — успокаиваясь, пробормотал шофер. — Нестрашно, говоришь? А в милицию мы тебя все-таки, голуба, доставим. Прямо к дому участкового подвезу — пускай разбирается!

Удовлетворенный своим решением, он украдкой глянул на сиденье рядом с собой, и опять, резко скрипнув тормозами, машина замерла посреди дороги. На сиденье никого не было.

16.

… А Магнолии снился удивительный сон.

Тело было очень легким. Даже как-то неприятно легким. Вокруг было совсем тесно — не повернуться — и темно — хоть глаз выколи. Очень хотелось спать и было очень душно. Хотя и не холодно.

Магнолия неуверенно потрогала свою голую руку и удивилась, какая она скользкая — до блеска. Если бы хоть чуть-чуть света — рука наверняка бы заблестела, как полированная.

И она вдруг заблестела.

Магнолия подняла голову — над головой расширялась звездная щель. Несметное количество звезд — просто невообразимое количество! И их становилось все больше, ведь щель расширялась.

Вдруг Магнолия ощутила совершенно невежливый толчок. И поскольку она ни за что не держалась, то чуть не улетела. К звездам. В последний момент, когда, казалось, путешествие в звездную бесконечность уже неизбежно, ее скользкие пальцы нашли край отворяющейся створки и изо всех сил вцепились в нее.

Створка оказалась довольно толстая, очень холодная, продолжала открываться, таща с собой Магнолию. Ох, добром это не кончится!

Магнолия взглянула вниз — туда, где она до этого помещалась. И увидела кипу каких-то замысловато сложенных деталей. Сейчас эта кипа начинала медленно взбухать, расправляться, принимать определенную форму — пока еще не ясно какую.

Дальше Магнолия рассмотреть не успела, потому что створка откинулась полностью и прямо перед лицом оказалась огромная планета Земля. Чуть тронутая серпом тени, Земля была такая живая среди бессердечно-мертвого Космоса, такая родная и милая, вся в кудряшках бело-голубых разводов — Магнолия едва не ойкнула. Но вовремя спохватилась — еще плотнее сжала губы, не давая Космосу проникнуть в легкие.

Но как же так? Раз Земля освещена, значит, почти точно позади должно быть Солнце?

Магнолия оглянулась, но Солнца не было. Его закрывал растрепанный (видимо, недостроенный) шар гигантской орбитальной базы, поблескивающий металлическими потрохами в голубом сиянии Земли и щетинящийся лесом каких-то причудливых конструкций.

И тут произошла та неприятность, которую Магнолия предчувствовала с самого начала. Расправившаяся кипа деталей, продолжая разрастаться, толкнула Магнолию в затылок, оцарапала правый висок. Пытаясь от нее как-то защититься, Магнолия повернулась, выставила правую руку, но так неудачно, что рука проскользнула между двумя движущимися перемычками и ее стало медленно, но неотвратимо зажимать чуть выше локтя.

Кричать Магнолия не могла, потому что не дышала. Но боль была адская и быстро усиливалась.

Стиснув зубы, Магнолия уцепилась за одну из перемычек, нечеловечески напряглась — и отломила железку, отбросила в Космос. Потащила к себе руку, перечеркнутую широким рубцом… и конечно же не удержалась на открытой створке. Медленно, беспомощно повалилась в Космос, спиной прямо на звезды.

Грузовой корабль, с откинутой створки которого она сорвалась, начал стремительно уменьшаться в размерах, съеживаться, удаляясь, быстро теряясь среди мерцающей бездны — и это было так страшно, что необходимо было проснуться…

17.

С тяжелым, мучительным стоном Магнолия очнулась — опять на прыгающем, неудобном сиденье молоковоза, возвращающегося порожняком с районного молзавода. Лучи фар дергались впереди по рытвинам деревенской дороги.

— Ох, какой неприятный сон мне приснился, — пожаловалась Магнолия шоферу.

Но тот как-то дико на нее взглянул и ничего не ответил.

Правая рука болела невероятно. Красный рубец, наискосок пересекающий предплечье, надувался чудовищным кровоподтеком.

«Так это — правда? Неужели, что было в Космосе, — это правда?» — подумала Магнолия и заплакала. — «Вот почему все меня боятся. Я могу летать в Космос, могу там не дышать, не мерзнуть, поломать какую-то космическую технику…

Ну почему я такая несчастная? Ну как мне жить, если люди меня будут бояться?».

Слезы просто брызнули из глаз — так стало себя жалко. Одинокая — и в Космосе, и на Земле, страшная для всех, а на самом деле — такая беззащитная. Ох, как рука болит!

Шофер смотрел-смотрел на нее и неожиданно для себя, не бросая одной рукой руль, другой обнял ее за худенькие плечи, осторожно, как малого ребенка, прижал к себе, приговаривая смущенно:

— Ну чего, чего, шальная ты девка. Ну приснилось так приснилось. Да мало ли чего приснится!

А впереди, поперек дороги, уже показались два приземистых бронетранспортера в полной боевой готовности. И солдат в тускло отсвечивающей каске уже энергично махал молоковозу флажком, требуя остановиться. И все уже было поздно.

Глава IV. ПРЕВРАЩЕНИЕ.

1.

Нет, Виктор не стал дожидаться, пока его схватят.

Они приближались со всех сторон, они ползли — почти неслышные в темноте, страшные, как бы Виктор ни храбрился. Их было много, и все они были с оружием, в форме — и Виктор не выдержал. Он дернулся, как в конвульсии, он сжался и разжался, будто пружина. Он прыгнул! Как заяц — но зайцы так далеко не прыгают. Так вообще никто не прыгает.

Виктор прыгнул — и вдруг оказался непонятно где, но только не в их саду.

Он стоял в маленьком, тускло освещенном помещении. В какой-то каморке. Слабенький ночничок чуть-чуть выделял из окружающей темени кожаный диван — довольно дряхлый, с растресканной на спинке обивкой. На диване угадывались смятые простыни и спящий человек. Сон человека был беспокоен — он постанывал, вздрагивал, вжимаясь лицом в подушку.

Виктор еще больше перетрусил. Ему не было дела до этой каморки и до этого человека, ему нужно было домой, ему Магнолию надо было выручать!

Он торопливо огляделся, думая только о том, как бы уйти отсюда незамеченным. Но дверь была закрыла — заперта изнутри на засов и приперта для верности табуреткой. Видно, что спящий хозяин этой берлоги всерьез заботился о собственной безопасности. Уйти бесшумно отсюда будет сложно… Виктор неуверенно прикусил губу, потоптался, переступая с ноги на ногу.

— Что?! Что такое?! — раздался вскрик со стороны дивана.

Этого еще недоставало…

Вокруг вдруг вспыхнул свет — сразу несколько ламп. Виктор зажмурился и, заслоняя глаза ладонью, обернулся к дивану.

— Кто? Кто такой? — беспорядочно, перепуганно взывал оттуда некий человечек. — Как вы сюда попали?..

Он никак не мог подняться со своего дивана опутанный простыней, судорожно прижимающий к груди подушку — он был смешон. И при своем слабом росточке — очень волосат. Судя по местам, выглядывавшим из-под простыни, закрутившейся узлами, грудь его представляла собой сплошной коврик шерсти. Виктор даже удивился, сколько ее на нем умещается. И несколько расхрабрился. Если тебя боятся — это очень успокаивает. А крохотный хозяин квартирки спросонья перепугался, похоже, довольно основательно.

— Ладно, не волнуйся, — развязно бросил Виктор человечку. — Ты, главное, не дрейфь! Я сейчас уйду. Я к тебе зашел случайно, сейчас уйду, так что — не дрейфь.

— А-а-а! — как-то даже взвыл человечек, тыча пальцем на баррикаду возле порога. — А дверь? Дверь-то закрыта!

— Закрыта? — бодро переспросил Виктор, поворачиваясь и вразвалочку отправляясь к двери. — А мы сейчас откроем. Нет проблем!

Он убрал табуретку, лихо отодвинул засов, толкнул дверь — она не поддалась, потянул дверную ручку на себя — тоже неудача. Ну, конечно, она заперта — столь трусоватый хозяин просто не мог ее оставить незапертой.

Виктор, не глядя, протянул руку назад:

— Ключ!

Сзади было тихо.

— Ключ гони давай — пока я дверь твою поганую не выломал! — грозно прикрикнул Виктор, оборачиваясь.

Но ключа не получил.

Некоторая перемена произошла с хозяином. Небольшая, но существенная. Только что он никак не мог разобраться с опутавшей его простыней — маленький, запуганный, прикрывающийся подушкой, — а теперь стоял распрямившись, подушка выпала из рук, но он даже не подумал обратить на это внимания. Он улыбался! Он бормотал:

— Неужто свершилось, неужто…

— Чего свершилось? — грубо оборвал Виктор. — Ключ давай, я говорю!

— Значит, все-таки это были не сказки… — все так же блаженно скалясь, произнес человечек. — Значит, ты послан первым? Кто же тебя инициировал? Вы же вроде все должны быть закуклены?

Он медленно, вкрадчиво приблизился к Виктору, наступив при этом на свою подушку. Внимательно оглядел его. Вид при этом у него был такой, будто он осматривает свое имущество. Простыня сама собой как-то распуталась, и вся его убогая нагота обнажилась. А человечек не обратил на это ни малейшего внимания. Он смеялся, он довольно потирал руки. «Сумасшедший!» — мелькнуло у Виктора.

— Э-ей! — с дрожью в голосе обратился он к человечку. — Ты это! Мне идти пора, где ключ?

— Да, конечно, — довольно промурлыкал тот в ответ. — Действительно — пора. Кто бы тебя ни инициировал, ты все равно первым делом нашел меня. Так дядька и говорил. Никому меня не опередить, никому… Теперь-то вы все мне принадлежите…

И вдруг, горделиво подбоченясь, он громко, отчетливо произнес:

— Ди виро корт! Ди виро корт!

У Виктора так и екнуло в груди. Это была несусветная чушь. Полнейшая. Нужно было в ответ просто повернуться и уйти. Однако вместо этого Виктор зачем-то встал по стойке «смирно» и отрапортовал, четко отделяя слово от слова.

— Сист о мита.

Зачем? Или он тоже сошел с ума?

— Ага-а!! — человечек пришел в такой, восторг, что звонко стукнул себя кулачком по ладони. — Сработало!

Виктору стало жутко. И, пожалуй, испугался он прежде всего себя. Он попятился к двери — но наткнулся на табуретку и, охнув от неожиданности, нелепо присел на нее.

А человечек отступил на несколько шагов, явно любуясь Виктором. Тоже сел. Вальяжно закинул ногу на ногу — стул под ним убого скрипнул.

Приказал:

— Ну-ка, давай это — дык стор оро!

Виктор не хотел его слушать. Виктор ничего не хотел — но стальная неведомая пружина развернулась в нем, хлестнув пространство, и в следующую секунду он был уже далеко и от этой комнаты с удушливо спертым воздухом, и от ее сумасшедшего хозяина.

2.

Там, куда он попал, было светло и прохладно. Чуть слышно жужжали лампы под потолком, лениво поблескивал уютно-песочный пластик стен. Может, это гараж? Посреди помещения серебристой удлиненной капсулой, как бы спрессованной безумной скоростью, возвышался автомобиль.

Вполне роскошный автомобиль. Может быть, даже ракета.

Виктор медленно, благоговейно обошел его вокруг — сзади у автомобиля мощными раструбами топорщились сопла.

О, в другое время Виктор не удовлетворился бы поверхностным осмотром — уж он облазил бы это произведение технического искусства сверху донизу! Но тщедушный человечек в квартире со спертым воздухом произнес: «Дык стор оро!» — и копаться было нельзя.

«Ничего, — думал Виктор, уверенным движением распахивая дверцу автомобиля и усаживаясь перед панелью управления, — отгоню ему эту машину, черт с ним, пусть пользуется, да умотну домой. Хватит, погуляли».

«Ничего, ничего!» — повторял он про себя, щелкая тумблерами пульта управления и оживляя чудесную машину.

«Отгоню — и все!» — уговаривал себя, вдавливая малозаметную кнопочку, отчего огромные двери гаража-ангара разъехались, и машина рванула с места.

3.

Тяжкий грохот пронесся над ночными улицами города, постепенно снижаясь, и лопнул перед одним из темных громадных домов, перейдя в высокий, надрывный вой.

На малом ходу Виктор подрулил прямо к единственному ярко освещенному окну многоэтажки и молча распахнул дверцу перед маленьким, претенциозно одетым человечком, стоящим на подоконнике.

Человечек уверенно шагнул в машину. Но дверцу за собой не захлопнул — придержал. Виктор невольно обратил внимание на огромную прореху под мышкой его роскошно-яркого свитера.

А человечек, подняв голову, пристально вглядывался в покидаемое жилище. Вокруг — и в многоэтажке, и в домах на другой стороне улицы желтым светом освещались все новые и новые прямоугольники окон — люди, разбуженные истошным воем машины, высовывались на разных этажах.

Мутным, тяжелым взглядом окинул их человечек в рваном свитере. И вдруг заорал, пытаясь перекрыть тоскливый вой машины:

— Ну, сволочи? Что, дождались?! Теперь уж попрыгаете у меня! — и визгливо, надсадно захохотал.

Торопливо пошарил в кармане, извлек коробок спичек, вынул сразу несколько штук, чиркнул, кинул в распахнутое окно.

Пламя взвилось почти сразу, — наверно, он там предварительно разлил что-то горючее. Из окна повеяло жаром, огненные блики заплясали в кабине машины, по лицам двух сидящих в ней людей.

Тот, что сидел справа, на месте пассажира, горестно покивал носатым птичьим профилем, вытер рукавом свитера сентиментально повлажневшие глаза и ласково приказал тому, что сидел на водительском месте:

— Трогай, дорогуша, трогай.

4.

— Так вот, значит, что они тут успели намастырить, — одобрительно прищурился человечек в ярком рваном свитере, выбираясь из машины в гараже-ангаре. — Неплохо, очень неплохо…

Он совершенно спокойно перенес путешествие со сверхзвуковой скоростью — Виктор отметил это с удивлением и даже с уважением. Почему-то думалось, что в полете человечка развезет. А ему хоть бы что, даже не поморщился. И теперь ангар осматривает с видом хозяина — хотя совершенно очевидно, что он здесь впервые.

— Дорогуша, ведь это, наверно, не все помещения? — весело обратился он к Виктору. — Давай, веди меня. Куда там надо? Дык стор оро — помнишь?

Еще бы Виктор не помнил. Эти слова включили его — как утюг с программным управлением, как кухонный комбайн. Бессмысленные слова — а свели его до положения пленника собственного тела, покорно исполняющего все приказания тщедушного человечка.

И сейчас — почти помимо своей воли — Виктор вылез из машины, прошел в правый угол ангара, толкнул ладонью небольшую дверь.

За дверью была темень. Падающий из ангара свет тонул в непроглядном мраке большого помещения, гулко отозвавшегося эхом.

Виктор первым шагнул в дверь и, осторожно маневрируя между кучами строительного мусора, хрустя осколками битого стекла, повел своего спутника туда, куда нужно было идти после сказанных слов-заклинаний.

Заклинания! Как же это он сразу не догадался — да ведь тщедушный противный человечек его заколдовал своими дурацкими заклинаниями! Узнал откуда-то эти волшебные слова — и заколдовал! И теперь Виктор в его власти… А власть эта кончится только после того, как Виктор выполнит все те манипуляции, которые должен выполнить. И чем быстрее он их выполнит, тем быстрее освободится от власти этого гадкого человечка.

За гулким залом оказалась совершенно темная, непроницаемо-чернильная лестничная площадка.

Уверенно, как к себе домой, спустившись на один пролет вниз, Виктор присел на корточки, нашарил на плинтусе некий шпенек, слегка повернул его — и, тяжко вздохнув, стена отъехала чуть в сторону, открывая вход в залитое ярким светом помещение.

Сейчас, сейчас Виктор освободится! Вон там, посреди этого ослепительного зала, на возвышении, на массивном постаменте, стоит какой-то невзрачный столик. Вернее, коробок. Вернее, панель с несколькими рядами тумблеров.

Пульт. Вот он — пульт! Если тумблеры перещелкнуть вот так… и вот так… и еще так… — то сила заклятия, произнесенного этим хиляком, этим гнусным заморышем, кончится! Снова свобода!

Только она не наступила.

Какая еще свобода! Виктор о ней и думать забыл: перещелкнув нужные тумблеры в необходимой последовательности, он вдруг ощутил, что мир вокруг стремительно меняется.

Надо ж — в каком он беспросветном мраке жил до сих пор! В какой серой скуке! Только теперь открылось это. Только теперь мир, сияющий, искрящийся всеми красками, цветами, запахами, поворачивался к нему своим настоящим, прекрасным лицом. И главное, что было в этом мире — самое, наверно, привлекательное и самое желанное, — его простота. К черту ненужные сложности — перед Виктором стоит Человек — вот же Он! — который и является точкой отсчета для всего. Для добра и зла, для прекрасного и отвратительного. Как просто, в самом деле! Что хорошо для этого небольшого — но великого! — Человека (может быть, и неказисто одетого — в несоответствующие величию лохмотья), — все это хорошо и для Виктора. Да и для всей Вселенной! А если что-то вдруг найдется плохого — такого, что может причинить Ему зло, да что там зло — хотя бы просто расстроить Его, — это что-то будет Виктором немедленно уничтожено. Даже ценой Викторовой жизни. Что такое жизнь какого-то там Виктора в сравнении с хотя бы мгновением жизни этого Человека?! Подумать смешно.

И не один только Виктор будет теперь хранить Его — их много, их вполне достаточно — верных, быстрых, надежных. Вон их сколько появляется вокруг. Возникают будто из воздуха. Окружают Его плотными рядами — их уже десятки! И все — молодые, сильные, готовые ради Него на все! Какое блаженство сознавать себя частицей этого единства!

И Он понимает. Он конечно же знает, что все они здесь — с Ним и все — ради Него. Его глаза, полные слез, блистают, Его кулаки сжаты. Он восходит на возвышение, Он становится рядом с Пультом и говорит нужные слова. Главные слова.

— Друзья! Много у нас работы впереди. Я каждому скажу, что кто должен сделать. Немедленно сделать, сейчас же. А в «а-икс-гэ» мы все собираемся снова — и уж тогда… тогда уж…

Голос Его прерывается. Он прикрывает ладонью глаза, пытаясь совладать с охватившими чувствами, но и без слов понятно, что уж тогда-то начнется нечто небывалое. Может быть, новая эра? Или новая эпоха? С ними, при их участии — и во главе с этим великим, величайшим Человеком…

Любомудрый указал на схеме место — небрежно ткнул пальцем, уверенный, что Виктор и сам поймет, где это и как туда добраться. И тут же нетерпеливо махнул рукой, приказывая Виктору, чтоб тот возвращался в строй и уступил возле стола со схемой место следующему суперу, готовому получить следующее задание.

Виктор, четко выполнив не прозвучавшую команду «кругом!», крутанулся на каблуках и шагнул в строй.

Впрочем, он задержался в строю всего на секунду или даже на долю секунды. Сила, которая была выше его, заставила Виктора немедленно отправиться на выполнение полученного задания.

Он нырнул в пространстве не раздумывал. Он знал, где находится это место. Схему видел впервые в жизни, к географии, которую ему и Магнолии пытались преподавать глупые, никчемные людишки, и к географическим картам эта схема не имела никакого отношения, но это была НАСТОЯЩАЯ схема, и Виктору одного взгляда оказалось достаточно, чтобы определить, как нужно нырнуть, чтобы попасть в нужное место.

Нужным местом был ярко освещенный широкий коридор — весь в коврах и полированном дереве. Дорогой коридор. И совершенно пустой по ночному времени. «Ничего, — злорадно подумал Виктор, — скоро они тут все забегают, засуетятся!».

Ему вообще-то нужен был не коридор — ему нужен был кабинет справа, от которого его отделяла массивная железобетонная стена — совершенно несущественное препятствие для супера. Виктор лишь чуть усмехнулся — и в следующее мгновение был уже там, в громадном и еще более дорогом кабинете.

Но и кабинет оказался пуст. Двуногое создание, которое подлежало ликвидации, отсутствовало в нем.

Виктор обвел холодным неторопливым взглядом казенную роскошь мебели, редкие лампы, горящие по стенам и лишь слегка рассеивающие полумрак, и его внимание задержали две двери в противоположных концах кабинета. Одна дверь большая, двустворчатая, нагло и горделиво торчащая прямо посередине стены, и другая — гораздо меньше, одностворчатая, скромно замаскированная под книжный шкаф в углу другой стены.

Если искомого двуногого не было здесь, в кабинете, значит, он должен находиться за одной из дверей. Но за которой? Не особенно раздумывая, Виктор выбрал массивную двустворчатую и перенесся туда.

И попал в приемную перед кабинетом. Громадную приемную — почти такую же по размерам, как и сам кабинет.

Поскольку Виктор перемещался в пространстве совершенно бесшумно, сначала его появление прошло незамеченным для двоих людей в военной форме, спокойно сидевших за столами — то ли охранников, то ли секретарей владельца кабинета. Виктор решил, что убивать этих двоих не стоит. Ему было дано четкое задание: ликвидировать двуногого, которому принадлежал кабинет. И хотя при этом, разумеется, можно было убирать и всех других, кто путается под ногами и мешает выполнению главного задания, но размениваться по мелочам, тратить время на прекращение жизней всех встречных-поперечных не следовало.

Брезгливая улыбка чуть тронула губы Виктора, потому что до секретарей-охранников вдруг дошло, что он присутствует в приемной. Но грохот торопливо выдвигаемых стульев и бессвязные крики охранников, едва успев коснуться его ушей, уже исчезли, отодвинутые двумя прочными стенами, потому что Виктор перенесся в комнату, находящуюся за дверью с противоположной стороны кабинета.

Там было почти уютно: мягкий свет торшера, придвинутого к низкому столику, вазы с фруктами, открытые и еще не открытые бутылки, мягкие кресла, приятный диванчик. На диванчике сидел, важно раздвинув ноги, пожилой пузатый военный. Его китель с массивными генеральскими погонами валялся рядом на толстом красивом ковре. И там же, на ковре перед пузатым генералом, который и был владельцем кабинета, стояла на коленях какая-то девица с полуобнаженной грудью, торчащей из распахнутой кофточки. Она деловито расстегивала наманикюренными пальцами ремень на поясе у толстяка. Было заметно, что эта процедура не составляла для нее откровения — ее движения были точны и привычны. Только неожиданное появление Виктора нарушило уют обстановки и прервало действия девицы. Посмотрев вверх, на вдруг возникшего возле дивана парня, она взвизгнула и, нелепо взмахнув руками, кулем свалилась набок. А может, это толстяк ее столкнул, резко сдвигая ноги в наглаженных форменных брюках. Они почти одновременно воззрились на Виктора, не в силах понять, откуда он взялся в изнутри запертом помещении.

И тут перед Виктором впервые возник вопрос: а как он, собственно, будет умерщвлять эту жирную мерзкую плоть, облаченную в военную форму? Виктор был еще неопытным убийцей. Он знал только, что выполнение приказа Любомудрого даст ему возможность пройти Посвящение. Великий, всеблагой Семен Любомудрый пообещал всем суперам после первой акции Посвящение. Это была невероятная честь, невозможное блаженство — но как добиться этой чести? Просто ударить кулаком по этой широкой роже? Нос будет расквашен в лепешку, но для прекращения жизни такого удара все-таки будет недостаточно.

А в приемной остались двое, каждый из которых имел на поясе пистолет. И наверняка эти пистолеты заряжены. Значит, следует вернуться в приемную, забрать один из пистолетов и пристрелить толстого мерзавца.

Сделав для себя этот вывод, Виктор нырнул обратно в приемную, где был всего несколько секунд назад.

Оба военных находились в ней. В напряженных позах они стояли каждый около своего стола и судорожно осматривались по сторонам. К новому появлению Виктора они были почти готовы, — увидев его, они дружно, как по команде выхватили из кобуры пистолеты и направили ему в голову с истеричным криком:

— Стоять!!

Возможно, для борьбы с обычным человеком их тактика и сгодилась бы, а приказ имел бы смысл. Но перед ними стоял супер!

Вот он только что стоял перед ними — и вот они уже с удивлением крутят головой, пытаясь сообразить, куда он делся? Потому что супер, не сделав ни одного движения, растворился в воздухе и дула их пистолетов остались смотреть в пустоту.

А супер стоял уже позади одного из них. Ему даже понравилась эта игра в казаки-разбойники. Он ждал продолжения. Ему было забавно наблюдать за их потугами.

Вояки, кружась волчками и отчаянно матерясь, все не решались выстрелить в парня, мелькающего вокруг, как привидение. Неплохо было бы, чтоб эти недоумки, охотясь за ним, перестреляли друг друга, но на это вряд ли приходится рассчитывать — слишком мало времени, чтобы поиграть вволю. Поэтому, переместившись еще пару раз из стороны в сторону и окончательно деморализовав офицеров, перепуганных появлением нечистой силы, Виктор вынужден был с сожалением прекратить игру. Чтобы отобрать оружие, он решил воспользоваться тяжелой — по виду мраморной — подставкой для карандашей, которую заприметил на одном из столов. Что ж, придется решить дело хорошим ударом по голове. Способ старый как мир, но по-прежнему действенный.

Он прихватил подставку и, переместившись почти вплотную к одному из обезумевших дядек, вытянул вперед руку, намереваясь привести тяжелый мрамор в соприкосновение со стриженым затылком.

Но Виктор слегка промахнулся. Намеченный им для оглушения офицер резко повернул голову — как раз в тот момент, когда приготовленная для оглушения подставка должна была, нырнув через пространство вместе с рукой Виктора, появиться рядом с его черепной коробкой. Она появилась, но уже не рядом, а в том самом месте, где и голова. Мертвый предмет вдруг материализовался внутри головы человека и в один миг сделал ее такой же мертвой, как и он сам. Не было ни удара, ни крика, ни потоков крови из раны — да не было и самой раны. Просто мозг человека внезапно сросся с посторонним предметом — и перестал функционировать. Это было не разрушение, а соединение несоединимого.

Тело офицера с умершим мозгом рухнуло как подкошенное. Двое оставшихся пока в живых — второй офицер и Виктор — сразу не смогли сообразить, что же произошло. Они с удивлением смотрели на угол мраморной подставки, торчащий из волос на голове убитого, как белесый клюв невылупившегося цыпленка из диковинного мохнатого яйца.

И тогда раздался наконец выстрел. Первый и последний в этом поединке обычных людей с су-пером. Пропоров воздух, пуля пробила деревянную панель стены и засела в штукатурке. Потому что на ее пути Виктора уже не было. Сделав небольшой прыжок в пространстве, Виктор взял со стола сзади офицера обыкновенную линейку и, уже наученный предыдущим опытом, спокойно нырнул поближе к человеку, вытянув руку так, что прозрачная пластмассовая линейка материализовалась в грудной клетке двуногого врага — прямо во вражеском сердце. Виктор даже ощутил его последнее биение.

Линейка, сросшаяся с человеческим сердцем, — этого оказалось достаточно, чтобы прекратить жизнь и второго противника, ставшего на пути супера. Умерший офицер повалился на пол, увлекая за собой Виктора, чья рука по-прежнему сжимала безобидную пластмассовую линейку, превратившуюся в орудие убийства.

Виктор неловко упал на свежий, теплый труп и тут же подскочил, отряхивая ладонь. Ему казалось, что он безнадежно испачкался в еще горячей человеческой крови. Но его опасения оказались напрасными, — как и в первый раз, никакой крови, никакой раны не было.

Он склонился к телу, подергал линейку — она не вытаскивалась. Вещество линейки, его молекулы прошли сквозь молекулы, составляющие человеческое тело, и теперь их разъять было невозможно.

Оглядев два трупа, Виктор довольно рассмеялся. Он нашел новый — очень простой и совершенно бескровный способ ликвидации врагов великого Семена Любомудрого. Чисто и хорошо.

Все еще улыбаясь, Виктор переместился в маленькую уютную комнатку, где толстый генерал как раз лихорадочно вставлял непослушные руки в рукава своего форменного кителя с огромными золотыми погонами. Девица в полуобмороке продолжала сидеть на ковре, привалившись спиной К креслу.

Увидев вновь возникшего перед ним Виктора, генерал замахал руками, выронил китель и попытался что-то произнести. Однако с его побелевших губ сорвалось только сипение да брызги слюны. Виктор, впрочем, не обратил особого внимания на его телодвижения. Он искал глазами предмет, с помощью которого лучше и интересней можно произвести прекращение жизни этого вояки. Взгляд Виктора упал на красивый расписной поднос с бутербродами на столике. О, это будет чрезвычайно эффектно!

Стряхнув с подноса содержимое, Виктор смерил взглядом расстояние до генерала, застывшего в каком-то параличе, и — перенесся в пространстве. Глазомер его не подвел: металлический поднос вошел в шею врага как раз на уровне кадыка. Мертвая — уже мертвая, как быстро хорошо! — голова толстого генерала смотрела выкаченными глазами с блюда, на котором только что лежали бутерброды.

Мягкий стук упавшего на ковер тела не заинтересовал Виктора. Дело было сделано. Задание выполнено. Девица, глотающая открытым ртом воздух, как рыба без воды, его не интересовала — пусть уж остается в живых. Будет потом рассказывать о супере.

А Виктор уже нырнул в штаб-квартиру великого Семена Любомудрого — докладывать о выполненном поручении. Его ждало Посвящение. Величайшая на Земле честь! И за что эта честь? Да за мелочь. За безделицу. За то, что он прекратил жизнь нескольких бессмысленных тварей, недостойных звания Человека. Недостойных отправиться вместе с Любомудрым в то Великое Светлое будущее, в которое поведет теперь Любомудрый мерзкое, заплутавшее в своих грехах скопище двуногих, называющих себя человечеством!

Глава V. ВЗАПЕРТИ.

1.

В серых предрассветных сумерках ее вели мимо зловеще дыбящихся столбов, торчащих бревен.

«Это, наверно, и есть их спортивный комплекс. Тот, что Виктору так понравился», — догадалась Магнолия. Ей хотелось остановиться и оглядеть все повнимательнее, но она боялась, что солдат, идущий позади с автоматом наизготовку, опять зло крикнет: «Вперед! Вперед! Не останавливаться!» И идущие по бокам опять злобно направят на нее автоматы. Совсем молодые, невыспавшиеся, ненавидящие ее солдаты…

Всей кожей она ощущала окольцовывающее ее тяжелое поле их ненависти — скопившейся, выкристаллизовавшейся до сверхтяжелого состояния за последние два месяца.

Да, уж теперь-то она их понимала: основания для страха, для ненависти были. Все эти военные — в фуражках, в касках, в пилотках — не зря все они ее опасались. Как ужасны происшедшие события! И ведь она не хотела идти с Виктором! Зато теперь она точно знала, что это из-за нее, из-за маленькой бедной Магнолии Харбор столько людей мучалось в караулах, в нарядах, в строевой подготовке!

Довольно странно, но вдруг она поймала себя на том, что не знает значения слова «наряд». То есть знала, конечно: это платье или костюм, или еще что-нибудь в том же роде. Нарядное, одним словом. Но в данном случае «наряд» — это было что-то иное — неприятное, унизительное, даже гадкое. А вот что конкретно — она никак не могла вспомнить.

Вспомнить? Или узнать? Как это — узнать? Ее конвоируют, ведут куда-то, ни с кем разговаривать не разрешают — как же она может что-то узнать?

Но она, несомненно, кое-что узнавала, пока шла под конвоем. И про неприятные наряды, и про дембель, который давно уже должен бы быть, но неизвестно когда теперь будет. И вообще про жизнь солдат. Не жизнь даже, а череду промежутков между подъемом и отбоем.

Этот способ узнавания был каким-то таким странным. Непонятно каким даже. Но стыдным. Будто подглядывание в женскую баню. (Фу-у… Это что еще за новости? Магнолия совершенно ничего не понимала: зачем нужно подглядывать в баню? И что такого уж особенно постыдного для нее могло находиться в женской бане?).

Это все было крайне неуютно.

Магнолия смотрела вперед — в серую, устало напряженную спину автоматчика, шагающего первым, спину, слегка покачивающуюся при ходьбе из стороны в сторону. Как маятник посреди окружающего полумрака. Магнолия смотрела и чувствовала странное сродство с этой спиной. Будто это она шагала впереди. И ноги в сапогах были тяжелы, подошвы прямо огнем горели, веки какие-то шершавые: как мигнешь — прямо шуршат, так трутся друг о друга. Но голова ясная будто и не было бессонной ночи.

Эту спину Магнолии было жалко. И стыдно перед ней. Да нет же — не перед ней! Позади нее. Тут, правда, какая-то явная неувязка… Но это не сейчас. Сейчас она была расстроена другим: подумать только, как она жила! Гуляла, растения смотрела, с Виктором по саду лазила… А эти бедные люди из-за нее столько притеснений вытерпели. И еще терпеть будут. Они же подневольные — служба. Присяга. Устав.

Она шла сжавшись, судорожно стараясь не сбиваться с маршевого шага, заданного конвоирующими. Это ж она была источником их неприятностей! И теперь она изо всех сил старалась не раздражать их еще больше, не добавлять неприятностей к тем, что уже скопились…

2.

С этой точки зрения здесь было даже лучше, чем на улице, — не было солдат. Не было их казарменной подневольной жизни, которая все длилась и длилась, потому что на свете существовала некая Магнолия. Не было их ненависти. Здесь, в этой комнатушке, она по крайней мере была одна. Хотя и взаперти.

Она — взаперти? Еще одно новое ощущение. А ведь только что в Космос летала! Будто и не она. Даже не верится.

Наконец-то захлопнули обитую жестью дверь и тишина, прохлада. Так спокойно. Окошек нет. Лампочка только вот слишком яркая — уж очень. Да и как-то зябко тут. Сыровато. Вон прямо влажный потек на штукатурке — побелка вспухла, отвалится вот-вот.

И так вдруг заныло, застучало кровью багровое утолщение на руке… И все вокруг стало бессмысленно, безнадежно. Побелка отслоится окончательно и упадет. Военные придут, откроют дверь, будут на нее кричать, требуя, чтоб она им что-то рассказала. Не те солдаты, что конвоировали ее сюда, — те могут просто злиться, но потом выкричат свои чувства, да и остынут. Им после этого даже легче станет… А к ней придут те военные, что в фуражках. Те, для которых выкричаться — не цель. И даже подавить ее волю — не цель. Слишком мелко. Да и сама она — слишком незначительна. Кто она такая? Какой-то этап в их большой игре, некий поворот, что надо преодолеть — и играть дальше.

Магнолия стиснула кулачки, присела на деревянный топчан, торчавший в углу неряшливо обструганными досками.

Боже мой, как это пугает, когда тебя никак, ну никак не воспринимают, не ценят. И совсем не любят — ни капельки…

Вот сидят они сейчас в своей главной штабной комнате, обсуждают, что бы из нее вытянуть такое… А может быть, и выбить — это, мол, неприятно, но необходимо. Родина нам не простит, если мы не… И вот встает такой толстощекий увалень. Жирком оброс и голос писклявый — а требует все того же: раздавить это осиное гнездо! Он ведь еще тогда предупреждал… это была ошибка с самого начала… — А у самого перед глазами стоят такие желтенькие, такие долгожданные генеральские звездочки на погонах.

Магнолия заинтересовалась. Ведь она их действительно видела. Слышала. Какое-то реальное обсуждение своей участи, происходящее где-то рядом, недалеко — да чуть ли не прямо над головой, в штабной комнате. Правда, слышала и видела как-то изнутри — через их мысли. Такого до сих пор она за собой не замечала.

Магнолия улыбнулась, уселась поудобнее, укутала голые коленки ветхим, серым от старости байковым покрывалом, что мятой бесформенной кучей валялось на топчане, и попыталась разобраться в своих ощущениях.

Ну, во-первых, так воспринимать мир было сложновато. С одной стороны, вроде бы большое преимущество: ты сидишь здесь, взаперти, а они у тебя как на ладони. Но, с другой стороны — видишь-то чужими глазами. Сразу чуть ли не десятком чужих глаз!

Одна штабная комната, но с пяти точек зрения приобрела вдруг какой-то дикий вид — как бы вывернулась наизнанку.

У Магнолии даже голова закружилась! Она покрепче схватилась за край топчана, чтоб не свалиться на пол в случае чего. Но уже через минуту легкая тошнота вроде пропала. Не так все и сложно, надо только помнить: раз их пятеро и все сидят вокруг стола спинами к стенам, то и она воспринимает стены той штабной комнаты как находящиеся за спиной. Все четыре стены — у нее за спиной. Сомкнулись, наложились друг на друга, ужались — чуть ли не в одну точку. А стол, вокруг которого там все сидят, тот наоборот: расширился, расползся, охватывая ее неестественно вспучившимся кольцом. И на его солнечной блескучей поверхности лежали сразу десять ее локтей. Как бы ее. Но десять — вот в чем неудобство! И мысли разные в голову лезут. Штук пять или даже шесть.

Постой, а откуда шестая?

Фу ты! Это ж ее собственная. Но какая она невзрачная, тусклая. Даже не мысль, а ощущение. Однако как разительно ее тусклое ощущение отличается от вальяжности штабной пятерки, возложившей свои локти на стол. Уж им-то вполне хорошо — там, за этим столом. А она явно ощущала неудобство. Мелкое, но неприятное.

Все еще не выходя из состояния погруженности в головы других людей, она неуверенно повела ладонью перед лицом — как бы отмахиваясь от чего-то. Но ощущение неудобства все усиливалось.

Пришлось отвлечься. Вернуться к себе — в крепко запертое помещение без окон.

Она сладко потянулась — будто со сна. Глубоко вздохнула и осмотрелась.

Все вроде было тихо по-прежнему. Гнетуще тихо. И очень чесалось под правой коленкой.

Приподняв за скользкий от времени край байковое одеяло, она осторожно заглянула под него.

На гладкой коже голени сидели какие-то насекомые. Их тельца торчали из ноги как две миниатюрные черные щепочки. Еще несколько таких же черных маленьких козявок медленно, но вполне ощутимо карабкались по ноге вверх от щиколотки.

До этого Магнолия не имела никакого опыта общения с кровососущими. Она даже не знала такого слова: «блоха». И не подозревала о существовании Рекса — кобеля боксерской породы, родного и близкого существа для полковника Васина. А между тем полковничий Рекс всего несколько часов назад мирно спал на этом топчане, и непонятное жжение, ощущаемое Магнолией как раз в районе пребывания двух насекомых, объяснялось предельно просто. Так просто, что даже неопытная Магнолия наконец-то поняла.

Вскрикнув, она вскочила на ноги. Негодующе замахала на наглых козявок руками, беспорядочно закричала:

— Вон! Уйди! Фу!

Какая-то судорожная брезгливость не позволяла ей прикоснуться к их черным тельцам.

Некоторые козявки послушались, исчезли с ноги. Штуки же три упорно продолжали ползти вверх. И рядом с ними вдруг возникла еще одна — мгновенно, как бы из ничего. То ли вернулась одна из прежних, то ли новая.

«Они умеют перемещаться в пространстве, как я!» — панически подумала Магнолия. И затрепетала, представив, как такие козявки устремляются на нее со всех сторон, со всех концов света, облепляют ее ноги, голову, грудь черным шевелящимся движением…

— О боже! — ужаснулась она и гадливо, ладонью, стряхнула с ноги оголодавшую без боксерской крови живность.

И даже не заметила, когда отпрыгнула от топчана к середине помещения. Ее трясло, пальцы дрожали.

— Боже, боже… — повторяла она, как заведенная.

3.

А рядом тихо смеялись. Она не услышала — она почувствовала. Как раньше чувствовала разговор в штабной комнате.

Смеялись явно над ней. Хохотало несколько человек — два, может, три.

Магнолия растерянно завертела головой, пытаясь понять: кто это смотрит на нее и смеется. Но нет — что это она, в самом деле! — ведь нигде ни оконца, ни даже щелочки. Нету никого! Нету даже глазка в тяжелой двери, обитой металлическими листами.

Но на нее явно смотрели. И потешались, подглядывая. Какие-то невидимые, маленькие, тихие — наподобие тех кровожадных козявок, что только что покушались на кожу. Этих тоже хотелось прижать ногтем к чему-то твердому и надавить — так, чтоб квакнули и раскололись.

Магнолия почему-то представила смеющихся в виде крохотных стеклянных шариков. Но нет — они были не маленькие. И хохотали от души, во все горло. Просто они были довольно далеко.

Магнолия попыталась сосредоточиться на этих троих, на подглядывающих, но не смогла… Она не видела их! Почему?..

Почему? Да очень просто — потому что смотрела сейчас их глазами. А они друг на друга не глядели. Они пристально смотрели на нее. И это совершенно зацикливало ее восприятие — сбивало с толку, не выпускало сознание из ее закупоренной комнатенки…

Магнолия даже губу закусила от обиды — и смех прекратился.

У двоих по крайней мере. Третий все продолжал хохотать. А эти двое напряглись, почуя неладное, — слишком уж открыто Магнолия показала свое возмущение — она показала, что слышит их.

— Вот ведьма, — отчетливо сказал один. А другой тревожно пробормотал:

— Молчи, а то накликаешь!

И третий наконец перестал смеяться.

Они смотрели на нее во все глаза, и эти глаза — длинные, как змеи, — лезли через стены, через несколько стен, извивались под землей, проползали даже через такую, вроде бы неприступную, обитую железом дверь.

Дверь.

Магнолия внимательно посмотрела на дверь. Дверь была сравнительно небольшая, и на ней сосредоточиться было легче, чем на обширном пространстве окружающих стен.

Те трое притихли. Но они смотрели — и этого для нее уже было достаточно.

Медленно, стараясь четко контролировать свое приближение по восприятию одного из троих, Магнолия подошла к двери.

Да, похоже, она не ошиблась. Глаз одного находился здесь — она явно видела, что для него с каждым шагом становится все больше и больше. Его глаза видели уже только ее огромное, неестественно выпуклое лицо. («Как в том зеркале», — подумала она. В каком это? Да в том. Она заглянула в комнату к Юрку, а его не было, и на столике, рядом с электробритвой лежало небольшое круглое зеркало — с одной стороны обычное, а с другой — она посмотрела, и было так смешно: огромные губы, огромный нос, как не ее, а лобик ма-аленький… Но тут зашел Юрок и, как всегда, рассердился, сказал стальным угрюмым голосом: «Чего надо?» — и забрал зеркало. А она растерялась, забыла, что надо, забормотала: «Я только хотела, хотела…» — и убежала, не договорив.).

Не отвлекаться!

Вот, отвлеклась и потеряла того, который смотрел на дверь. Все опять поплыло, расстраиваясь и деформируясь. Магнолия качнулась, теряясь во вновь вспучившемся пространстве, но устояла.

Закрыла глаза, напряглась, перебирая рассматривающие ее взгляды: не этот — этому она видна почти вся, причем сбоку. Этот? Он смотрит ей в спину… А этот — вот он, нашла! Этот, стиснув зубы, глядит в ее огромное, выпукло-лягушачье лицо. Ну и рожу же он видит! Но откуда? Из какой щелки он умудряется подглядывать?

Магнолия открыла глаза — нет, тускло поблескивающая кованым железом дверь выглядела совершенно монолитной… И вдруг Магнолия придумала!

Закрыв снова свои глаза, чтобы лучше видеть чужими, она осторожно, как слепая, подняла руку и повела ладонью перед собой — прямо по неприятно-холодной жестяной поверхности.

Оп-па! Потемнело — будто выключили свет. Она отдернула руку — и опять: очень крупно — ее лицо. Руку на прежнее место — и вновь свет померк.

Под пальцами не было щелки. Наоборот — явственно ощущался бугорочек. Магнолия удивилась и открыла глаза. Приподняла палец, заглянула — над поверхностью двери слегка выдавалась шляпка гвоздя. Такая — закругленная. Да вот их на двери сколько набито!

Набито много, но эта шляпка была не как все.

Магнолия поковыряла ее ногтем, серебристая краска чуть отколупнулась, и под ней явно заблестело стекло.

О, да это просто подсматривающий глазок! Может быть, телекамера портативная. В каком-то шпионском фильме по видику что-то этакое было.

А она-то уж напридумывала какие-то глаза, тянущиеся под землей и торчащие из стен!

— Она руками… пальцами видит! — задыхающимся шепотом сообщил один из трех подглядывающих. Который — Магнолия не поняла, да у нее и не было желания разбираться в этих бесстыдниках. Ей хотелось одного: ударить по этому воровскому глазку — так, чтоб осколки брызнули во все стороны!

Но — она внимательно огляделась — ничего в каземате этом не было. Ничегошеньки такого, чтоб взять и ударить. Разве что кинуть один из этих кусков, что плавают прямо в воздухе? Этим, конечно, стекла не разбить, но хоть замазать, забрызгать, может, удастся — по-настоящему, а не так, как этой серебряной краской было замазано, что через нее глазок все прекрасно видел…

Магнолия так увлеклась поединком с подглядывающими, что даже забыла удивиться плавающим вокруг, прямо в воздухе, никогда не виданным желтоватым пушистым комочкам. Она просто протянула руку, схватила ближайший, проплывавший мимо, и, размахнувшись изо всей силы, запульнула его в лжегвоздик.

Комочек полетел правильно, как она и хотела, но не шмякнулся, не залепил подглядывающее око, а втянулся в него как в трубу. И не успела Магнолия удивиться, как он уже вылетел там, в другой комнате, довольно далеко отсюда. Вылетел со страшным грохотом, со звоном осколков прямо из экрана взорвавшегося монитора.

Магнолия наконец-то увидела этот монитор — глазами двоих, обернувшихся на грохот взрыва. Увидела мельком и всю комнату, вернее каморку, в которой помещались еще два таких же монитора.

Нет, не таких — этот теперь стоял черный, полупустой, как закопченное поддувало в угольной печке, что была в подвале их дома. Он даже еще и дымился. И перед этими оплавленными останками монитора корячился на полу, зажимая лицо руками, пожилой, седой мужчина в простой клетчатой рубашке — вовсе не форменной, не солдатской. Из-под ладоней у него вытекал красный кровавый ручеек, и чистые алые капли заливали его светлые летние брюки — тоже совсем не солдатские.

У Магнолии внутри все так и оборвалось.

— Что я наделала… Ему же больно… Что я наделала… — забормотала она испуганно.

Закрыв глаза, она видела, как двое подняли третьего, как уговорили его сесть, промокнули носовым платком под носом, на подбородке, проверили, нет ли глубоких порезов.

Порезов особых не было, кровь хлестала из носа, поэтому его постарались посадить так, чтоб голова была запрокинута. А сами все опасливо оглядывались на свои работающие мониторы. На нее. На ее сгорбившуюся перед железной дверью фигурку. Комочки, плавающие вокруг Магнолии, на их мониторах видны не были.

«Что же это за комочки такие?» — запоздало спохватилась Магнолия, открывая глаза.

Комочки были нежно-желтенькие, полупрозрачные. Они мягко, приятно щекотали кожу, проплывая мимо.

Магнолия набрала их в ладонь штук пять. Попыталась слепить, как снежок, но они не лепились. Вертко выскакивали из пальцев, разлетались в стороны, как маленькие упругие теннисные шарики.

Со стороны она, наверно, напоминала сумасшедшую: ловит что-то невидимое — хватает, мнет воздух…

Магнолии стало неловко — она видела, с каким ужасом и отвращением таращится на нее парочка из далекой каморки — такой же закупоренной, как и ее каземат. Эти трое явно были не военными. И Магнолия вдруг ясно почувствовала, что военные — в том числе и те важные военные, что собрались на совещание наверху за своим полированным столом, — что они не знают о существовании этой троицы. Подглядывающая троица была из некоей конкурирующей организации.

Но и они были люди подневольные. Хоть и без формы. Они бы и рады не подглядывать, и вообще смыться, если б только можно было, — вон как смотрят… Сбились в кучу подальше от работающих мониторов — и жалко их, и противно в то же время.

Чтобы все это прекратить, Магнолия взяла в каждую ладонь по мягкому ласковому кусочку и, прикрыв для верности веки, шагнула к боковой стене — в направлении второго замаскированного глазка.

4.

Дело было сделано. Теперь по крайней мере она точно была одна — без соглядатаев.

Военный совет в штабной комнате — наверху, почти точно над головой, — шел своим чередом. Балабонил вовсю, но она не вслушивалась — это было не важно. Сейчас, во всяком случае.

Сейчас решить свою судьбу должна она одна. А для этого нужно как минимум достаточно хорошо ориентироваться в силах противника.

Вообще-то неплохо было бы присесть — с этими разборами Магнолия чувствовала себя несколько уставшей: побаливали мышцы на руках, ногах, под кожей время от времени пробегал как бы сквознячок, и кожа в этих местах вставала дыбом.

Но куда сядешь — на топчан, к насекомым?

Магнолия вздохнула, поправила выбившуюся прядку волос, закрыла глаза и мысленно осмотрелась.

Ватная тишина карцера как бы раздвинулась, выпуская ее из своего серого плена. Вокруг засветились, запульсировали теплые неясные блики. Каждый из бликов был человеком. Их было много — и все солдаты.

Легче всего было добраться до трех самых ближайших. Эти трое были: постовой у двери штабной комнаты, постовой в коридоре барака, постовой у входа в барак.

Магнолия поочередно осмотрелась глазами каждого из них.

Помещения, открывавшиеся взору первого, дежурившего у двери штабной комнаты, были малоинтересны. У Магнолии от них осталось впечатление казенной, резко освещенной лампами дневного света пустоты.

Второму постовому был виден первый. Даже вряд ли можно было назвать этого второго постовым. Он не стоял (о, как ему позавидовала Магнолия!) — он сидел, небрежно опираясь локтем левой руки на небольшой, но, судя по его ощущениям, очень устойчивый столик. На столике скучал нежно-зеленый телефон без диска, лежала какая-то незначительная бумажка, а на душе было легко и в голове вертелась — то уходя, то опять наплывая, — завершающая фраза из услышанного утром анекдота: «А чего тогда хвастался?».

Магнолия анекдота не знала, фраза казалась ей бессмысленной. Но и ей передалась та безоблачная веселость, которая охватывала дежурного (так она для себя обозначила сидящего).

Взгляд дежурного рассеянно блуждал из стороны в сторону, что дало возможность Магнолии как следует осмотреться.

Столик с телефоном стоял на перекрестье коридоров. Три из них уходили в глубину барака (Магнолия ориентировалась по ощущениям дежурного). Один упирался в дверь штабной комнаты. Тот, лицом к которому сидел дежурный, вел к наружной двери. Между прочим, этот коридорчик имел одно ответвление, и Магнолия вдруг с радостью осознала, что именно это ответвление спускается к ее каземату.

Так, топография барака в общих чертах ясна. А что же снаружи делается?

Глазам третьего постового, замершего у двери казармы, открывался еще не виденный Магнолией уголок хозяйства военных. Когда утром, в предрассветных сумерках, ее вели сюда, она не рассмотрела все как следует — а если честно, то даже и не подумала об этом. Теперь же все удалось рассмотреть спокойно.

Прежде всего за дверью казармы было очень зелено — наверху шумели листьями старые толстые деревья, внизу, вдоль аккуратных асфальтированных дорожек, стоял очень как-то прямоугольно подстриженный кустарник, а стена барака напротив была почти вся под шубой плюща. Прелесть, а не уголок! Особенно после спертой тишины каземата.

В перспективе — там, куда уходила дорожка, между живой, качающейся зеленью была видна серебрящаяся под ярким солнцем полусфера какого-то ангара. Но это если смотреть в ту сторону. А если в эту, то дорожка вела к широким двустворчатым дверям длинного приземистого сарая под красной черепичной крышей.

А ну-ка, ну-ка!

Сарай был побеленный, ухоженный, но Магнолия не могла его не узнать — и ахнула от изумления. Это был ее сарай! Тот самый — растрескивающийся, осыпающийся своей глинобитной стенкой в их сад! Но с солдатской стороны он, оказывается, был — ух ты! — холеный, сияющий свежей побелкой, молодцеватый.

Так вот где она находится! Совсем рядом с домом, совсем рядом с вечно занятым и вечно недовольным Юрком, совсем рядом с уютной, налаженной жизнью… О, как Магнолии захотелось туда, домой… Да вон же они, вон — верхушки пирамидальных тополей, это же граница сада — там, где кончается сарай…

5.

И тут картинка — такая яркая, будто она видела все собственными глазами, — вдруг замутилась, потускнела, растворяясь. Магнолия все стояла с зажмуренными глазами, ждала — непонятно чего, — но видела лишь обыкновенную, чуть красноватую черноту.

Магнолия затрясла головой, пытаясь сосредоточиться, пытаясь опять нащупать среди мрака островки сознания находящихся неподалеку людей, но это оказалось столь же невозможно, как… ну, как укусить себя за локоть, что ли, приподнять себя за уши над полом, — словом, невозможно, как любое невозможное дело. Странно, что всего минуту назад она считала это не просто возможным, а само собой разумеющимся. Очень странно.

Сбившиеся волосы щекотали мокрый от пота лоб. Стоять посреди карцера, крепко зажмурившись, было неловко. Магнолия глубоко вздохнула, как бы переводя дух, откинула волосы с мокрого, горячего на ощупь лба («И чего это я так упрела?»), в некотором недоумении оглянулась по сторонам.

Что она здесь делает? Домой, скорее домой! А тут, как назло, все кончилось. Даже мягкие комочки, беспрестанно летавшие вокруг, исчезли. Она одна. Руки бессильно висят плетьми, а железная дверь… дверь заперта.

Магнолия приблизилась к ней, подергала, как бы проверяя («А ведь и действительно — заперта!»), уже собиралась отойти — как вдруг почувствовала слабинку. Железная-то она железная, но…

Магнолия держала ладонь на гладкой металлической поверхности и — да, да, точно! — ощущала, что эта поверхность под ладонью делается шероховатой… как бы истаивает, теплеет… как песок под полуденным солнцем в их песочнице. (Им во двор специально привезли песочницу. «Как маленьким!» — бросил презрительно Виктор, но потом она ему же и помогала прокладывать в песчаной горе дороги, строить норы-дворцы, искать маленькие гладкие обломки — по словам Доктора, окаменевшие зубы доисторических рыб… Здорово было!).

Магнолия отвела руку. На гладко-пестрой оцинкованной поверхности двери четким бурым пятном выделялся отпечаток ее ладони.

Она внимательно осмотрела ладонь. Вроде бы ничего особенного. Кожу немного покалывает. Слегка, довольно приятно. Ладонь чуть запачкана — чуть вроде припорошена бурой пылью. Будто провела ладонью по верху пыльного шкафа. А в остальном рука выглядела вполне нормально. Магнолия для пробы еще раз медленно провела рукой по двери. На металле протянулся вполне различимый след пятерни. Металлическая поверхность явно разрушалась от ее прикосновений. Нет, она все-таки невероятное существо. Еще и энергию какую-то излучает — какова девчонка! Даже жалко, что так рано расправилась с теми, подглядывавшими… Хоть они бы оценили…

Она стояла, возложив ладони на дверь, ожидая, что с минуты на минуту дверь разрушится под ее огненосным прикосновением, рассыплется в бурую металлическую труху. Она была великолепна! Только вот дверь все не разрушалась и не разрушалась…

Магнолия отняла набрякшие горячей краснотой пальцы, осмотрела оставленные следы, попробовала металлическую поверхность ногтем.

Не то чтобы поверхность совсем уж не разрушалась. Разрушалась, конечно. Но как-то очень уж медленно. Даже на миллиметр в глубину не продвинулась! Сколько ж это времени надо стоять вот так, излучать, прежде чем в двери прогорит хоть малюсенькая дырочка?

А ведь это идея — насчет дырочки! Не распылять свою энергию на всю ладонь (даже на две ладони!), а сконцентрировать ее на одном-единственном пальце. А прогорит дырочка — тогда уж посмотрим, как ее расширить.

Несколько приободрившись, она приставила указательный палец примерно на середину отпечатка пятерни и стала ждать.

Ноготь так и налился кровью — стал аж черно-малиновым. И ощущеньице было уже не просто тепленького, а прямо даже горячеватого. Очень даже. Так и тянуло отдернуть палец и подуть на него. Магнолия довольно долго не уступала этому порыву, но в конце концов не выдержала…

После дутья палец вроде чуть поостыл, и она решила проверить результаты своих усилий.

Оказалось. Боже мой, да это просто смешно! Это ж не результат, это ж… Ну просто руки опускаются…

Вот так Виктор однажды пилил железный штырь. Надумал делать пистолетик, быстро нашел подходящую деревяшку, подстругал ее перочинным ножиком — получилось что-то вроде похожее. Но явно не хватало ствола или — как там оно называется? — дула, в общем, того, откуда пули вылетают. Недолго думая, Виктор подобрал около сарая толстый железный штырь, прикрутил леской к деревяшке — солидненько так получилось. Только длинноватый штырек попался — слишком выпирал. Но Виктор слетал к Юрку, выцыганил ножовку по металлу и пристроился здесь же, возле сарая, на бревнышке отпиливать до подходящего размера. Буквально несколько раз провел — глядь, поперек ржавого штыря пропилилась такая блистающая белая борозда! Как Виктор тогда расхвастался! «Видала: дело мастера боится!» А потом пилит-пилит дальше, пилит-пилит — бороздка какая была, такая и осталась. Разве что опилок блестящих прибавилось. Вот так мучился он мучился — минут двадцать! Или даже сорок. Потом принялся гнуть этот штырь по месту распила — отломить хотел. Куда там! Вроде уже и согнул — а разогнуть не может. Да злится! Кричит, зубами скрипит! Так и бросил свой пистолетик, не доделал.

«Ну уж дудки!» — Магнолия сжала кулаки. Одно дело — пистолетик, а другое дело — здесь. Я эту дверь добью!

И вновь со всей решимостью она приступила к двери. И уже не отступала, не дула на палец, хотя припекало основательно. И ее усилия увенчались успехом: палец провалился сквозь металл!

Отдернув руку, она заглянула в дырочку. То, что она там увидела, ее поразило крайне неприятно. Дырка была не насквозь — куда там! — преодолен был только первый слой дверной обшивки. Под металлом явственно проглядывало дерево. О, как это было тоскливо… Столько времени потрачено, а еще деревянная дверь, еще металлическая обшивка с той стороны…

— Вот же… — Магнолия запнулась, мысленно пытаясь подобрать подходящее определение, и закончила совсем ругательно: — Гадины!

Подумала и прошептала упрямо: «Нет уж — пробьюсь!».

Но это было только благое пожелание. Когда она снова приставила к двери указательный палец — вернее, вставила его в дырочку, — выяснилось, что от соприкосновения с деревом палец не нагревается и ничего не излучает.

Она попробовала опять на металлической поверхности — там работало: между кожей и металлом происходило как бы короткое замыкание, и металл хоть и медленно, но превращался в труху. А вот с деревом — ну никак! Нет короткого замыкания, и все…

6.

С холодным презрением глядела Магнолия на плоды своих усилий. Что, доигралась? Эта игра ей совсем не нравилась. Ну ни капельки. Ведь ничего нельзя поделать. Дурацкая игра какая-то. А с какой стати что-то делать? Вот не буду больше ничего делать — стану вот и буду стоять!

Стоять-то, конечно, можно — но это, наверно, один из самых худших вариантов участия в игре. Уж таким образом из игры точно не выберешься держи карман! Единственный выход — постараться выломиться из правил. Так сказать, убежать с шахматной доски.

Магнолия вспомнила огромный, голубовато-ослепительный земной шар, ледяную, бесшумно распрямляющуюся металлическую паутину, затягивающую ее руку, и машинально глянула на эту руку. Да нет, вот она, здесь, не осталась в космическом пространстве. И синяк на месте.

Магнолия так задумалась, покусывая губу, что вздрогнула и перепугалась, когда ключ со стуком вошел в замочную скважину с той стороны двери и два раза повернулся, звонко пощелкивая.

Отпрянув от двери, она замерла. «Что ж это будет, что?» — сжав руки у подбородка, она затаилась — такая беззащитная, такая неловкая…

Дверь приоткрылась, колыхнув воздух, и в карцер спустился, пригибаясь под низкой притолокой, солдат. Он держал перед собой поднос, прикрытый салфеткой. Второй солдат, с автоматом наперевес, не зашел — остался возвышаться с той стороны, готовый в нужный момент на все.

Вошедший осмотрелся по сторонам, прилаживаясь, куда поставить поднос. Стола не было, и он поставил прямо на топчан. Выпрямился, с веселым интересом поглядел на Магнолию, зажавшуюся под стенкой. Такой высокий парень, худощавый, молочно-блондинистый. Он не боялся, и поэтому не был страшен. Встретившись с его зеленовато-серым любопытным взглядом, она распрямилась, опустила руки, а он, так и не сказав ни слова, круто, как по команде «кругом», повернулся, промаршировал обратно к двери, там, под металлической перекладиной, опять пригнулся — и вышел, оставив после себя ощущение чего-то уютного и доброжелательного.

Ключ щелкнул в замке, и опять стало нестерпимо тихо. Только тут Магнолия обомлела: ведь солдат запросто мог заметить на двери следы ее усилий! Хорошо еще, что дверь его ничуть не интересовала. Да и открыта она была так, что вряд ли что можно было заметить. Хорошо получилось, удачно. А ведь в другой раз могут и заметить! Придут за пустой посудой, и запросто могут заметить.

Хоть бы этот же солдат пришел. Он не очень внимательный. С ним так спокойно.

И вдруг Магнолия поняла, что устала от одиночества. Вот ведь и не подозревала, что, оказывается, не любит одиночества. А сейчас так захотелось домой — к Виктору, к Доктору, Юрку, — вот прямо бы вскочила и побежала. Да дверь заперта.

Магнолия грустно выпятила нижнюю губу, беспомощно покивала кому-то незримому: «Да, вот так уж получилось…» Прошла к топчану, присела на краешек, приподняла уголок салфетки — целых три закрытых судка, на алюминиевой тарелочке горка белого хлеба.

Есть не хотелось. Хотелось по-прежнему домой.

Вот бы запомнить, как это она так делала: р-раз! — и в Космосе очутилась! Может быть, еще как следует собраться с силами? Ну-ка: раз! Ну?

И в этот момент на ее колено опять запрыгнуло черненькое насекомое. У Магнолии даже дыхание перехватило от гадливости. Она попробовала отогнать это мерзкое существо, слегка махнув на него ладошкой. Нет, насекомое не прогонялось.

Она нетерпеливо дернула коленкой — и опять насекомое осталось на месте. Вот ведь упорное какое существо!

Собрав все самообладание, Магнолия тыльной стороной кисти правой руки чуть провела по бедру. И в испуге отдернула руку. Потому что насекомое не убежало. Оно тонкой черной полоской размазалось по коже.

— Фу, фу, гадость! — Магнолия подскочила, судорожно сдернула с подноса салфетку, принялась лихорадочно тереть по бедру. И по испачканной ладони. И опять по бедру…

Полоска оттиралась, но плохо. Надо же, как размазалось! Прямо в пыль — как кучка сигаретного пепла. А ведь она чуть-чуть провела!

Магнолия суетилась, все стараясь стереть пакостный след побыстрее, и вдруг подумала, что полчаса назад эти насекомые и не думали превращаться у нее на ноге в пыль. Каких-то полчаса назад…

Недоуменно поджав губы, она еще несколько раз провела салфеткой по бедру — и вдруг, ужаснувшись, бросила салфетку, отпрыгнула назад, да куда отпрыгнешь от собственной руки?

Особенно черными были кончики пальцев — будто сажей намазаны… Да и вся ладонь тоже. А от запястья к локтю рука хоть и была еще не черная, но уже и не такая, как обычно, — какая-то неестественно серая, неприятная — муляж, а не рука! Она ошарашенно оглядела свою руку, даже поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть, и заметила еще одну странность: рука, кроме того, что была черной, была еще и зеленая. Такая нежно-нежно-зеленая. Изумрудная, С ласковым перламутровым отливом. Даже вроде как прозрачная. И все это — отдельно от черноты. Чернота — сама по себе, прозрачная изумрудность — сама по себе. Такое впечатление, будто она эти два цвета видела разными глазами: черноту — левым, зелень — правым. А может — наоборот.

Проверить было легко. Она прищурила по очереди оба глаза, но изображение двоилось, даже когда был открыт только один глаз. А закрыла оба сразу — ничего не увидела. Как и положено.

Так, на всякий случай, она огляделась по сторонам: ничего больше не двоится? Вроде ничего не двоилось. Зато уж цвет и свет — все поменялось. Казематик окрасился багровым, адским колером, лампочка под потолком запульсировала, как фонтанчик венозной крови, и рядом с ней в воздухе, неподвижно, как стопудовая гиря, зависла небольшая жирная муха. При этом она совершенно не шевелила встопорщенными крылышками.

«Что ж это делается-то? — ошеломленно подумала Магнолия. — Я что, время остановила, что ли?».

Бордово-кровавые лампочки равномерно-тревожно моргали под потолком, было невозможно тихо.

Магнолия мотнула головой, отгоняя наваждение, отступила на шаг — но наваждение не кончилось. Красноватый сумрак еще более сгустился, лампочка мигнула совсем лениво, и только зеленый фонарик ее правой руки разгорался все ярче неземным великолепным свечением. Магнолия оглядела собственную руку, затаив дыхание, как некий невесть откуда взявшийся фантастический предмет. И точно! Какая-ж это рука? Образование изумрудного цвета напоминало скорее даже не руку, не конструкцию из костей, живого мяса, теплой крови — а что-то вроде искусно сработанной перчатки, наполненной клубящимся зеленым туманом. Туман переливался, опалесцировал, на доли секунды становился почти прозрачным, и тогда сквозь него можно было различить — нет, не стены карцера, не зловеще-красную лампочку под потолком… Там было видно что-то другое… Магнолия сначала даже и не поняла, что именно. Прищурилась, пытаясь разглядеть… Вроде — море? Как будто волны. Огромные, пенные. Проходят чередой, странно сдвинутыми блестящими горами. Или это горы и есть? — только содрогающиеся в титаническом землетрясении, в неведомом катаклизме?

7.

Магнолия смотрела сквозь руку и не могла наглядеться. Что бы это ни было — это было красиво. Никаких тебе стен, никаких дверей — буйство, удалая сила, свежесть — вот чем веяло от зеленовато-туманного (как зеленовато-дымного) мира.

Магнолия чувствовала свою сопричастность этому миру: ее ладонь была как открытое окно туда. Куда? В иное измерение? В иную Вселенную?

В затхлой атмосфере ее каземата вроде даже повеяло озоном…

Магнолия глубоко, прерывисто вздохнула — открыла окно пошире. Как это получилось — она не могла объяснить. Но получилось ведь! И зеленоватая прозрачность потекла по руке дальше — к локтю.

Магнолия проверила другую руку — там тоже слегка начали зеленеть (и одновременно чернеть) кончики пальцев. И никаких неприятных ощущений. Только все вокруг как-то накренилось. Магнолия ощутила вдруг, как нелепо стоять, наклонившись к горизонту — вроде Пизанской башни.

Она попыталась выровняться, принять вертикальное положение и вместо этого свалилась на пол. Пол торчал под углом в тридцать градусов палубой тонущего корабля. Она попыталась приподняться, но вместо этого завалилась окончательно. Что-то в геометрии мира было не так.

Она лежала лицом вниз, и перед глазами разливалось изумрудное сияние рук. Подняв ладони к глазам, она придирчиво вгляделась в открывающуюся через них панораму. И, кажется, поняла, в чем дело. Хоть и трудно было уловить в той дымной, беснующейся каше, но эта линия была, и она явно не совпадала с земной. Две линии двух горизонтов, пересекающиеся, как ножи приоткрытых ножниц, готовы были ее разрезать. Вон руки уже по локоть в том зеленом мире. Надо бы, наверно, прикрыть чуток створку окна, а то еще, чего доброго, вывалишься туда ненароком…

Открыть оконце было просто — а сейчас створка неведомого входа в другой мир что-то не хотела поддаваться. Магнолия тужилась, напрягалась изо всех сил, корчась на полу. Она даже, кажется, ползла, инстинктивно пытаясь взобраться по грязным, накренившимся неизвестно куда доскам. Однако для того мира, в который она понемногу соскальзывала, здешние ее усилия не имели никакого значения. Невыносимо тяжелые створки, которые она так легкомысленно стронула с места, разъезжались уже сами по себе. Распахивались все шире… И через открывающуюся щель — туда, в ледяную зеленую кашу — стала мало-помалу перетекать энергия, масса, вещество, пространство — все, что имелось здесь, в земном мире. Сначала тонкой струйкой, потом все шире, все быстрее.

С исступленным подвыванием потек воздух, устремляясь в зеленоватую прозрачность ее пальцев. Мимо лица пронеслась пропыленная нитка паутины и, соприкоснувшись с кожей ладони, исчезла. Как растворилась.

Кажется, в иной мир стал втягиваться и свет: казенная лампочка под потолком пульсировала по-прежнему, но в помещении совсем потемнело. Только ладони Магнолии сияли волшебными изумрудами из-под черной, закопченной кожи. Будто два кристаллических иллюминатора, весело распахнутых в безбрежность лютого океана.

Возникший вокруг сквозняк, все убыстряющийся вихрь тянул уже за собой и Магнолию. Руки ее стремительно зеленели — полупрозрачные перчатки доходили почти уже до плеч. Магнолию охватил ужас: а что будет, когда в это распахнутое окно просунется и ее голова? Да ведь еще немного — и она точно вывалится туда — в ледяной мир, жадно присосавшийся вдруг к земному миру. Она упадет в его зеленую пучину — бульк! — и без возврата. Никто там, в хаосе, даже и не заметит. Если там вообще кто-нибудь есть…

Что-то еще можно было сделать — она чувствовала, она знала: что-то еще можно… Как-то заклинить расходящиеся створки, остановить их движение…

Не особенно понимая, что делает, Магнолия дотянулась до подноса, стоящего на топчане, сорвала его вниз, не обращая внимания на растекающуюся, обжигающую жидкость, обхватила ладонями металлический судок и замерла, блаженно прикрыв глаза. Эффект был достигнут — створки неведомого оконца перестали разъезжаться. Замерли. Щель между ними была широка — очень широка, просто гибельно широка, но она хотя бы еще больше не разверзалась!

Магнолия лежала боком на накренившемся полу, безразлично наблюдая, как подсыхает на руках жидкость (то ли супа, то ли борща какого-то), как оживают разметавшиеся по полу макароны, как медленно подползают к ее рукам, между которыми зажаты металлические судки, как неощутимо ввинчиваются белыми червячками в тыльную сторону зеленой кисти. Магнолии было не до того — она отдыхала.

И вдруг — хруп! — судки сломались в ее ладонях, будто яичная скорлупа. Рассыпались, развалились! Тот мир высосал из них что-то такое, без чего металлическая структура стала рыхлой, ломкой, почти невесомой. И сейчас эти побелевшие скорлупки мелкими голубиными перышками облепили пальцы Магнолии, толкаясь и суетясь в уничтожающем их потоке.

И тотчас створки неведомого окна вновь начали свое неумолимое движение.

Но передышка не прошла даром — теперь-то Магнолия точно знала, что надо делать. Она встала на колени и, шатаясь, то и дело заваливаясь на четвереньки, быстро поползла к двери.

Дверь была большая, очень большая. Магнолия распластала на ней ладони, прижалась голыми, прозрачно-зелеными руками, плечами. Если бы могла — то она вжалась бы в спасительный дверной металл вся! Но дверь была и так достаточно массивная. Даже слишком массивная для того сравнительно узенького отверстия, что Магнолия пробила в иное измерение. Поверхность двери шипела под ладонями Магнолии, трещала, как раскаленная сковорода, створки оконца в иной мир больше не разъезжались.

Более того — Магнолия почувствовала, что они вроде бы начали поддаваться: медленно-медленно, понемножку, но ей удалось начать их обратное движение. Нехотя, будто две каменные плиты, створки смыкались! Изумрудность плечей начала тускнеть — будто впитываясь в руку, в непроглядно-угольную черноту кожи, которая, наоборот, проступала все явственнее.

Пот жгучими щупальцами лез Магнолии под веки, щекотал лицо, она мычала от дикого напряжения — но гибельные створки закрывались.

С сухим хрустом ладони провалились сквозь железно-деревянную дверь. Магнолия ожидала этого — успела быстро перебросить их на чистую поверхность, еще не выбеленную, не высосанную страшным сквозняком.

Через некоторое время проломилось и это место, Магнолии пришлось наклониться к самому полу — только там еще оставалась по-настоящему нетронутая белизной поверхность. Туманно-изумрудные наперстки охватывали уже только ногтевые фаланги пальцев — и через несколько минут дело было сделано. Окно в иное измерение окончательно закрылось — даже щелочки не осталось.

Магнолия проверила еще раз, прислушиваясь к себе, внимательно осмотрела свои страшные черные руки — жуткое зрелище, но зелени нигде не было. Точно не было.

Только убедившись в этом, Магнолия грохнулась в обморок.

8.

Такой знакомый, такой недовольный голос прогремел как властный призыв к жизни:

— Ты че, спать тут надумала?

— Виктор, родненький! — она вскочила с колен, кинулась к нему на шею. Но — не тут-то было! — Виктор не позволил ей этого сделать.

С роскошным презрением он отстранился от ее объятий и продолжил тем же недовольным тоном:

— Щас не время развлекаться. Затеяла тут бирюльки!

Он был великолепен — в каком-то немыслимо ладном костюмчике, переливающемся черным бархатом. Стоял он под лампочкой — к счастью, лампочка опять стала обычной, пронзительно-желтой, — и светлые волосы его сияли нимбом. Пухлые губы были старательно уложены в гримаску высокомерия, а руки, чтоб не болтались без дела, помещались на тонкой талии. Он с неприязнью оглядывался в каземате, он всячески демонстрировал, что окружающая обстановка, конечно, не для него, что он, вот лично он — не пробыл бы здесь и одной минуты, если б не некоторые обязанности по отношению к этой взбалмошной девчонке.

— Короче! — твердо резюмировал он. — Хватит тут отсиживаться, когда все наши за тебя как звери пашут. Сбор в а-икс-гэ. Поняла? Повтори, когда сбор.

— Когда? — очумело переспросила Магнолия. Она ничего не поняла.

— В а-икс-гэ! — раздражаясь, прикрикнул Виктор. — Повтори!

— В а-икс-гэ… — неуверенно произнесла Магнолия. — А это…

— Все! Некогда! — отрубил Виктор. — Не опаздывать.

И исчез. Только воздух колыхнулся.

— Но когда это? — торопливо произнесла Магнолия уже в пустоту. И замолчала.

Ну, конечно. Наверняка Виктор успел уже много, пока она тут ковыряется. Ишь как лихо — хлоп, и нет его. Еще небось и удивляется: чего это она там расселась?

А чего это за «наши» такие? И что они за меня делают?

В растерянности Магнолия покачала головой — вот шарады Виктор загадал! И ведь ждут они меня! Когда, где?

А каземат ее, и правда, представлял жалкое зрелище — полный разгром! На полу белесые осколки бывших судков, у топчана ножка подломилась (и когда это она успела?), а дверь — вся в рваных дырах, проломах…

Магнолия подошла к двери, поковыряла пальцем. Дверь крошилась, как старый трухлявый картон. Пошатав, Магнолия отломила несколько толстых пластов двери и, слегка пригнувшись, пролезла в образовавшуюся дыру.

Здесь была довольно темная площадка — лампочка, оставшаяся в каземате, только чуть-чуть освещала бетонный пол, бетонные же ступеньки с правой стороны, круто уходящие вверх.

Магнолия сделала шаг к ступенькам, осторожно глянула наверх. Был виден только серый прямоугольник далекого потолка, и больше ничего. Но она точно помнила, что ступеньки должны бы вывести ее в коридор, к столу, за которым сидит скучающий военный.

Надо, надо идти. Ее ведь где-то ждали!

Она медленно переставляла ногу со ступеньки на ступеньку, стараясь не шуметь, и это удавалось. Во всяком случае, когда ее голова бесшумно появилась в пустом проеме коридора и стала толчками подниматься над полом, бедный военный за столом замер с протянутой вперед рукой (он перебирал в это время какие-то бумажки) и страшно побледнел. Магнолия заметила, что он даже перестал дышать.

Это было уже слишком — Магнолия всерьез испугалась за него и сделала успокоительный жест рукой, чтобы он не боялся.

Возникшие в проеме вслед за головой совершенно черные руки вообще полностью парализовали бедного парня. Если до их появления он еще силился вспомнить, где на его столе располагается кнопка тревоги, то после их появления он оставил эти попытки и только следил, выпучив глаза, за легкими покачиваниями голых черных кистей.

Впрочем, и это продолжалось недолго. Он вдруг нежно, как бы даже с сожалением выдохнул:

— Ах! — и голова его упала на стол, звонко стукнувшись лбом.

Магнолия перепугалась окончательно. Быстро выбежала по ступенькам, в два прыжка пересекла коридор и склонилась над стриженым затылком.

Все было нормально — военный спал, тихонько посапывая. Звездочки на его погонах мирно ходили взад-вперед, в такт ровному дыханию.

— Живой! — облегченно прошептала Магнолия.

Но успокаиваться рано.

— Стой, стрелять буду! — раздался уставной крик из глубины коридора, слева — от двери в совещательную комнату.

Магнолия быстро выпрямилась и увидела наведенный на нее автомат. Вот некстати!

— Не беспокойтесь! Не надо беспокоиться! — как можно убедительнее попросила она солдатика и вежливо помахала ему рукой, подтверждая безвредность своих намерений.

Эффект превзошел все ожидания. Постовой успокоился совершенно, закрыл глаза, голова упала на грудь, колени расслабленно подогнулись и — спиной по стене — он съехал вниз, свернувшись калачиком прямо под дверью, которую охранял. Только автомат звякнул об пол.

Магнолия подошла, проверила — он спал. Как и тот, первый, что остался за своим столом.

Магнолия в раздумье оглядела свои руки. Зрелище, конечно, не очень… Черные, будто в саже замазуренные, но, по-видимому, дело было все-таки в них. Уже двое, стоило ей поднять руки (или даже руку — во второй раз, кажется, хватило и одной) и сделать этими руками какие-то незначительные движения — мгновенно погружались в сон.

Магнолия осторожно потолкала солдатика закопченым пальчиком в лоб.

— Ну, чего ты, — сказал он, не просыпаясь, — уйди… — и добавил такое слово, что Магнолия смущенно отдернула руку.

Наверно, это и называется: здоровый крепкий сон.

А хорошие руки, — хоть и почернели. Нет, определенно, это надо использовать.

От свободы ее отделяла теперь только наружная дверь штабного барака. Магнолия сделала так: подойдя, чуть-чуть приоткрыла дверь, высунула с щель ладошку и слегка помахала. Для верности еще и пальчиками пошевелила.

Когда она после этого выглянула, все было кончено: часовой сидел у порожка, уткнувшись носом в колени и опираясь на свое оружие, как на посох. Магнолия подобрала с дорожки свалившуюся пилотку, пристроила ему на затылок — чтоб солнышко не напекло.

День был в разгаре. Со стороны плаца слышалось звонкое топанье многих ног, обутых в сапоги, зычное покрикивание кого-то — обутого, наверно, в ботинки. Порывами налетал горячий, пыльный ветер — у Магнолии тотчас заскрипели на зубах песчинки. Шелестела зелень деревьев, рядком выстроившихся у стены следующего барака. Вид, открывшийся от штабного крыльца был Магнолии знаком. Она его хорошо рассмотрела еще тогда, когда могла смотреть сквозь чужие головы и сквозь чужие глаза. Потом, правда, она посмотрела и сквозь собственную ладонь — при воспоминании об этом Магнолию пробрала дрожь. Хорошо, что все так кончилось. Руки, правда, вот почернели — зато теперь этими руками она всех усыпляет в один момент. Ручки-то — ого! — золотые, хоть и черные!

Хороший все-таки денек — на голубом небесном куполе ни облачка. И жить здорово — потому что интересно. Лишь бы с руками не закончилось очень быстро — успеть бы добежать домой.

И она вприпрыжку рванула к белой, как простыня, вывешенная для просушки, стене сарая.

Глава VI. ОБЪЯСНЕНИЕ.

1.

Она осторожно нащупала левой ногой что-то более-менее твердое в этой пахоте и ступила на бывшую нейтральную полосу. И сразу провалилась по щиколотку. Сухая земля насыпалась в сандалии. Тут же. Все бесполезно. Просто надо быстро-быстро перебежать полосу, а на той стороне уж все сразу вытряхнуть, что набьется.

Магнолия поскакала через распаханные борозды, изо всех сил стремясь поскорее достичь противоположного берега. Комья земли то разламывались под подошвами, как песчаные, то оказывались неожиданно твердыми — и ноги соскальзывали с них, подламываясь. Раз она даже чуть не забурилась носом, но вовремя выставила руки и упала на них.

На той стороне, на полоске твердой, травянистой земли, она сделала небольшую передышку. Присела, расстегнула сандалии, высыпала из них крошки нейтральной полосы.

Подумать только! Вчера еще она и пальчиком не прикоснулась бы к этой нейтральной полосе — так твердо знала, что этого нельзя. Нельзя! — об этом не уставал повторять и Юрок, и Доктор просил не подходить к ней близко… А сейчас уже все по-другому. Пахота осталась, но она ничего не означает. Около нее нет никаких часовых, никто ничего не охраняет. Да и охранять-то нечего — Магнолия не узнавала сада.

Их сад был весь перекорежен, изрыт, исковеркан, многие деревья повалены, бурьян кое-где торчал островками, а в основном травяной слой был сорван, содран — то ли бульдозерами, то ли экскаваторами. И поверженные кроны деревьев жалко трепетали под порывами горячего ветерка полузасыпанной листвой.

Магнолия дотронулась до ближней яблоневой ветки, потянула, пытаясь вызволить ее из-под пласта рыжей тяжелой глины. Некоторые маленькие веточки освободились, начали распрямляться, отряхивая запыленные листики, — но только с краю. Вся ветка была накрепко впечатана в вывороченный из-под почвы глиняный бугор. Надо было идти. А идти уже не хотелось. Что впереди? Разрушенный, сожженный дом? Убитые Доктор и Юрок? Лучше не знать. Лучше сидеть здесь, греться на солнышке — даже если сидишь на последней нетронутой полоске травы, зажатой между разрушенным садом и бывшей нейтральной полосой. Лучше закрыть глаза и думать, что ничего — ничегошеньки! — не произошло. И не могло произойти. Скоро придут учителя, и надо будет идти на урок. Ой, я не выучила уроки! Пусть, пусть! Это даже лучше — такое горе: не выучила уроки, меня будут ругать, мне будет стыдно, ужасно стыдно — и все по-прежнему — да, да! — лишь бы только все по-прежнему!

Виктор хотя бы пришел… Нашел же он меня в том карцере, вот бы и сейчас возник из воздуха, сказал нормально, по-человечески, куда идти, к кому. У него вроде тогда сорвалось: «К нашим». Наверно, это те, которых она видела в госпитале.

А тот, в госпитале — тоже врач — сам покончил с собой… И не будет ли «по-прежнему»? Было ли «по-прежнему»? Как она себя осознала — уже летели пули, уже кто-то умирал… Это ей хоте лось, чтоб сад был уютный и родной — но чего стоит уют, если его можно изничтожить за одну ночь? И за что, за что уничтожить? Только за то, что мы с Виктором здесь ходили, играли, смеялись во все горло? Одна видимость… И хорошие, добрые люди — Доктор с Юрком — охраняли эту видимость… Что может быть лучше видимости! Зря я не соскользнула в тот зеленый мир. Раз и все, и ничего больше, только облачко атомов в бушующей зелени. А вылезла, потратила столько сил — и зачем? Чтоб сидеть у края разрушенного сада? Виктор, помоги мне!

2.

— Орешь-то ты чего? — неприязненно спросил Виктор, возникая рядом.

Он был все такой же нарядный, только теперь его к тому же украшала голубая шелковая лента, наискосок через грудь.

— Виктор! — Магнолия вскочила, обливаясь счастливыми слезами. — Я не орала, Виктор, милый… Мне только было так горько, так хотелось, чтоб ты появился скорей, я не знала, куда идти…

— Ну, мысленно орала. Я же слышал! Сорвала меня с Церемонии Посвящения. Хорошо, что меня уже успели посвятить, — видала? — Он горделиво указал на ленту. — Ну, давай, говори быстрей — что хотела?

— Виктор, — шепотом пожаловалась Магнолия, глотая слезы. — Я ничего не понимаю. Что случилось, какое посвящение? Куда ты меня звал?

— Да, кстати. Я ж тебя должен спросить. Ты почему не явилась в назначенный срок? А? Отвечай, быстро! — и он замолчал. То ли ожидая ответа, то ли вслушиваясь в себя.

— Виктор, родной мой, да я ж не знаю даже, о чем ты говоришь, — залепетала Магнолия, — я ничегошеньки не понимаю, объясни, пожалуйста, толком!

— Так. Что не понимаешь? — отрывисто спросил Виктор. — Конкретно давай.

— Ну… Посвящение это твое… Куда я явиться должна была? Кто назначил мне явиться? Ну, я не знаю — мне ничего не понятно!

— Посвящение есть Посвящение. Что непонятного? Время явки ты уже просрочила. Явиться надо в Храм Семена. Вызов всем послал сам Семен. Что еще? — отчеканив это, Виктор смолк, глядя поверх головы Магнолии.

Молчала и она, потерянно глядя на него и не в силах сообразить что-либо.

Наконец в голове забрезжило. Вызов!

— О каком вызове ты говоришь? — нерешительно спросила она.

— Ты не получила вызова? — бесстрастно уточнил Виктор.

— Нет… — тихо, нерешительно ответила Магнолия.

— Но ты умеешь совершать пространственные переходы? Ступорить можешь? Мимикрией владеешь? Да, да, я видел — владеешь. Только ленишься.

— Я не ленюсь, — еще тише ответила Магнолия. — Просто у меня то получается, то не получается. Чаще — не получается. И вызова никакого я не получала. И, может быть, ты… — но тут она замолчала, задумчиво всматриваясь в него.

Без сомнения, это был Виктор. Его высокий лоб, перерезанный двумя морщинками, его конопушки на носу, его губы… Но глаза! — она никогда не видела у него таких отрешенных, пустых глаз. И откуда вдруг у него эта манера смотреть поверх головы, замолкать после каждой фразы, будто вслушиваясь во что-то?

— Виктор, расскажи все, что с тобой произошло, — попросила она, — ведь ты…

— Ну что ж, — вдруг безразлично прервал ее Виктор. Он явно не слушал. — И такие нам нужны. Даже такие. Поняла? — его взгляд опустился к ее лицу. Ничего не выражающий невнимательный взгляд человека, которому нет особого дела до предмета, оказавшегося в поле зрения.

У Магнолии все аж замерло внутри.

— Ты, конечно, не из суперов, — размеренно вымолвил между тем Виктор. — Но при условии, что будешь стараться, и ты сможешь принести пользу. Слишком важные задачи стоят перед нами, чтоб пренебрегать любыми ресурсами.

— Чьи это слова… ты говоришь? — побледнев до холодка на щеках, проговорила через силу Магнолия.

— Семена, конечно, — высокомерно ответил Виктор. И в первый раз за весь разговор в его взгляде мелькнуло что-то живое. Но оно быстро погасло, сменившись опять пугающей бесстрастностью.

— Семен Любомудрый, с которым я постоянно нахожусь в контакте, помогает мне формулировать мои мысли. Это честь. Я один из самых способных суперов, поэтому между нами установлен индивидуальный канал. Только двое суперов еще удостоились такой чести. Двое. Но даже ты, если, повторяю — будешь стараться, можешь когда-нибудь впоследствии тоже удостоиться.

— Виктор… — осторожно остановила его Магнолия, — извини, но мне бы хотелось поговорить с тобой. Только с тобой, наедине. — Она тщательно подбирала слова, чтобы не обидеть этого Семена Любомудрого, — к нему, как она поняла, Виктор относился очень хорошо. — Я, понимаешь, наверно, просто не привыкла так беседовать — втроем… Мне как-то неловко. Не по себе… Можно так сделать?..

— Ну вот! — вдруг почти закричал на нее Виктор. — Что ты наделала, дура? Он прервал связь! Дура безмозглая! Неловко ей! Да знаешь, какое это счастье необыкновенное: чувствовать, что он сам — Сам! — с тобой постоянно. Присутствует в тебе, является частью тебя. А ты при этом — только подумай, только представь на минуту — ты являешься частью Его! А теперь? Дура, дура, дура!

Магнолия не видела его в таком состоянии — глаза бессмысленно бегали, он как-то беспорядочно размахивал руками, пританцовывал на месте, на лбу выступили капли пота.

— Виктор… ну что ты… ну извини, — пролепетала она, — ну ты сейчас же, сию минуту подключишься к нему опять… Только расскажи — в двух словах, коротко, — что случилось, пока мы не виделись?

— Что случилось? То случилось, — быстро, зло проговорил Виктор, взглядывая на Магнолию. — Началось то, для чего мы предназначены. Спасение человечества. Я сам нашел Семена. Сам! Можешь ты это понять? Дура безмозглая… И помог ему включить Программу. И тогда мы все, все супера, получили вызов. И начали приходить в себя. Мы все как один понимаем, что это такое: время а-икс-гэ. Только такие недоделки, как ты, ничего не понимают и не чувствуют. И все, все собрались в Храм Семена, все сейчас, сию минуту проходят Посвящение!

— Виктор, миленький, ты все узнал про нас? Расскажи, расскажи, пожалуйста! — Магнолия даже в ладони захлопала и запрыгала, как маленькая.

— Что — узнал? Ну узнал, — брезгливо скривился Виктор. — Чего там узнавать? Создал нас светлой памяти Николай Сергеевич Богоравный, двоюродный дядя Семена Любомудрого.

— Это тот, который вот тогда в госпитале? Оживил который нас? — влезла Магнолия. Виктор только передернул плечами:

— Нет, не тот. Ты слушай. Богоравный создал нас для того, чтобы укротить хаос, анархию, разгулявшиеся вокруг…

— А тот, в госпитале который, — это кто был? — опять влезла Магнолия.

— Не знаю я, — медленно, раздельно проговорил Виктор, окидывая ее взглядом, вновь блеснувшим злобой. — И знать не желаю. Я рассказываю тебе настоящую историю, а не какие-нибудь сплетни. И главный человек в истории — светлой памяти Николай Сергеевич Богоравный. И, конечно, Семен Любомудрый.

Как Магнолии ни боязно было прерывать Виктора снова, но она все-таки не удержалась — удивилась вслух:

— Какие интересные фамилии у них!

А Виктор на этот раз не рассердился. Видимо, ему было приятно говорить и думать об этих людях. И приятно, когда ими интересовались другие. Он очень охотно разъяснил:

— Это вовсе не фамилии. Мало ли какие природа могла дать им фамилии! Это их звания, титулы, под которыми они теперь навсегда в истории. Богоравный — это потому что создал нас, новых людей. Суперов. А это деяние божественное, никому из людей оно никогда не удавалось. А Любомудрый — потому что его любит мудрость. То есть вся мудрость, которую завещал Богоравный, — вся она перешла к Любомудрому. Он один держит в своих руках нити наших жизней. Это он послал вызов, он…

— Но вы же, ты говорил, вместе послали вызов? — уточнила Магнолия. Ей совсем не нравилось, что Виктор все заслуги приписывает какому-то Семену. Ей хотелось, чтоб и себе он что-нибудь оставил. А она могла бы потом хвастаться: «Тот самый, знаменитый Виктор — ее хороший приятель, можно сказать — дружок детства».

Лицо Виктора медленно наливалось краской. Он еле сдерживался:

— Вот дура! Да я просто первый к нему явился. Повезло мне! Невероятно повезло, сказочно ведь именно через меня, используя спрятанные во мне, в тайниках моей памяти сведения, он нашел Храм, нашел все пульты управления. Да, я помогал ему включать все это, но ведь все шифры, все коды, все ключи были у него! Дурында ты — не понимаешь. Да ему нужен был любой из суперов — кто бы ни пришел! Ему-то все равно было, кого использовать для включения Программы. Это же мое счастье, что именно я оказался там первым!

Магнолии вдруг почему-то стало невыразимо — до боли в груди — жалко его. «Бедненький Виктор… — подумала она, сама не понимая почему, — бедненький мой…» А вслух торопливо сказала:

— Хорошо, хорошо! Извини ты меня, пожалуйста. Говори, я не буду больше перебивать.

Бедный Виктор — он очень изменился. Он стал совсем не такой, как раньше. Но что она могла поделать — он ведь единственный родной ей человек в этом мире. Если и он ее покинет — то она останется совсем одна. И что тогда?..

— «Не буду…» — брезгливо передразнил Виктор. — Ну так молчи. Лезешь не соображая. Там, где твоего умишка не хватает.

Он был мрачен, но вроде остывал понемногу.

— Сама подумала бы: ну что мы значили без Любомудрого?! Болтались тут в садочке. Детвора, тоже мне. Малолетки. Уроки какие-то дурацкие учили. Да нас даже за ворота не выпускали! Нас, суперов!! Да я как вспомню об этом, у меня все от стыда горит! Я создан, чтобы быть грозой любого из этих людишек. Ангелом мщения, возмездием за грехи! Воруешь — получай за то, что разоряешь государство! Развратничаешь — получай за то, что подрываешь основы морали! Пьешь водку, нюхаешь наркотики — умри, как отмирает подпорченный плод на здоровом дереве! Только так! Они уже доказали, людишки эти поганенькие, что их только за ручку и можно привести к светлому будущему. Только подталкивая осторожненько. Не то — ослабь лишь узду — вся их дрянность полезет наружу, вся мелкость их натуры. Да, мы — ничто! Мы, супера, — ничто! Мы — всего лишь безликие орудия в руках Любомудрого. Такими нас создал Богоравный. И я говорю это с гордостью. Потому что я отрекаюсь от себя ради величайшей из целей — ради достижения Светлого Будущего Всего Человечества. Да, я, наверно, погибну в пути к этому идеалу! Но потом, когда человечество поймет, кто его привел к цели, то и мне поставят памятник в грандиозном Пантеоне Погибших Героев, В Святилище Богоравного и Любомудрого. А пока я жив, пока мы, супера, живы — мы под водительством Любомудрого успеем наладить порядок в этом смердящем, разлагающемся, как покойник, государстве. Но сделать это мы сможем, только если будем неумолимы. Если каждый из людишек будет знать — и трепетать, сознавая это, — что есть мы. Что нам даны способности и полномочия — явиться в любую минуту, в любое мгновение и в любое место. И воздать должное! Любой и каждый будет бессилен перед нами. Ни постов, ни привилегий для нас не существует. Мы — супера. И руки наши — чисты. Потому что омыты кровью отступников и мерзавцев!

Виктор запыхался, кулаки его дрожали от возбуждения, в уголках губ запеклась пена. Он победно смотрел на Магнолию, ожидая одобрения, и она волей-неволей улыбнулась ему.

Тогда и его губы дрогнули в довольной улыбке.

— Нам предстоит нелегкий путь. Но я знал, что этот путь мы пройдем вместе. Я не сомневался в тебе. Любомудрый, который уже вышел со мной на связь, позволяет тебе, перед тем как навсегда уйти отсюда, взять какие-нибудь сувениры — памятные твоему сердцу безделушки. Женская натура слаба по сравнению с мужской, но к этому надо быть снисходительным. Иди же в дом и возьми на память все, что пожелаешь.

Он величественно простер руку в направлении порушенного сада, подумал, добавил:

— Когда соберешься, так, смотри, если не сможешь сама, позови меня — помогу тебе достичь Храма Семена.

И исчез, растворившись в легком порыве ветра. А Магнолия, слегка оглушенная обрушенной на нее информацией, поплелась через сад, спотыкаясь на рытвинах и вывернутых корневищах.

3.

Дом хоть и был цел, но совершенно ободран и изнутри, и снаружи.

Через приоткрытую дверь она вошла в сумрачный коридор. Переступая через остатки вешалки, через разодранные в клочья вещи, пробралась в ту большую, длинную прихожую, куда выходили почти все двери. Что за безделушки ей надо брать, она понятия не имела. Как же это Виктор сказал? «Дорогие твоему сердцу» — так, что ли? Ее сердцу был дорог сад — они так играли в саду! И дом. С каким хохотом они ужинали в потемках, как веселились перед тем, как расстаться на всю ночь! А всегда довольный жизнью и погодой Доктор! А вечно недовольный, озабоченный Юрок!.. Сувениры? Да какие же?

Она заглянула в свою комнату. В бывшую свою — там царил такой разгром, что она теперь просто не смогла бы здесь жить. Прикрыла дверь. Постояла в раздумье. И тут почувствовала запах человека. Ну, не запах… А вроде как присутствие. Вроде как рядом. Не так чтобы очень далеко… Лежит себе тихонько человек — и думает.

Неужто возвратилась ее способность читать в головах людей и видеть их глазами? Вот бы здорово!

Но нет — она только чувствовала тепло от неторопливого хода мыслей. И, как гончая, устремилась в направлении этого тепла. По коридору: одна дверь — нет, прохладно, вторая — теплее, дверь в библиотеку — горячо!

В библиотеке тоже был полный разгром: стеллажи повалены, книги раскиданы, растерзаны, вырваны из обложек. А у окна, прямо на бумажной груде, лежит Доктор.

— Доктор! — восторженно вскричала Магнолия, бросаясь напрямик, через книжные завалы.

Доктор встрепенулся, повернул голову в ее сторону и даже, возможно, улыбнулся — глазами. Улыбнуться ртом он не мог — губы и щеки были залеплены лейкопластырем.

— Доктор…

Он лежал связанный, пуговицы на его поношенном сером пиджаке были вырваны, руки заломлены за спину.

— Доктор… — растерянно повторила Магнолия и попыталась отодрать пластырь.

Доктор сдавленно замычал. Лейкопластырь отдирался прямо с кожей, с кровью. Несмотря на все попытки быть осторожной, она все-таки сделала ему больно.

Мир поплыл у Магнолии перед глазами — это зрачки заволокло слезами. Она вынуждена была на секунду остановиться — растереть эти слезинки, выдавить их из глаз.

Наконец целый пласт в несколько слоев кое-как отсоединился от верхней губы Доктора. Она отогнула его вниз и обнаружила, что полуоткрытый рот Доктора забит то ли ватой, то ли тряпкой — уже мокрой от слюны. Поспешно вынимая расползающиеся в пальцах клочья, она чувствовала, что Доктор пытается ей помочь, толкая этот мерзкий кляп изнутри языком. И когда почти все было вытащено, то первые, еще трудно разбираемые слова Доктора были:

— Что у тебя с руками?

«А ведь он, — подумала Магнолия о Викторе, — сколько говорил со мной, а даже внимания на мои руки не обратил». И удивилась. И слегка обиделась. И сказала Доктору с улыбкой:

— Да ничего, ерунда!

Тогда Доктор отвел наконец глаза от ее рук и вымолвил заплетающимся языком, все еще шепелявя:

— Скорее… помоги им…

И потыкал подбородком в боковой угол библиотеки, закрытый единственным уцелевшим стеллажом.

Кому помочь? Там никого не было — Магнолия же чувствовала.

Но Доктор торопил сквозь заворачивающийся опять лейкопластырь:

— Скорее, девочка моя, скорее…

Магнолия пожала плечами, прошла в угол, заглянула за стеллаж. Сначала ей показалось, что там и правда никого нет. Но потом она увидела — и взвизгнула от неожиданности.

Прямо под ногами, темными мешковатыми грудами, лежали два человеческих тела в пятнистой военной форме. Солдаты. Глаза обоих были открыты и смотрели вверх. Солдаты были мертвы.

Они были мертвы? Замерев, прислушавшись, Магнолия почувствовала совсем слабенький, едва уловимый запах жизни.

— Эй! — окликнула она их.

— Ну? — донеслось приглушенно со стороны Доктора.

— Тут солдаты! — сообщила Магнолия, не оборачиваясь, и окликнула их погромче:

— Э-эй!

Ответа, конечно, не было.

Доктор говорил что-то трудно разбираемое со своего места. Магнолия решилась — протянула руку и толкнула ближайшего солдата пальцем в плечо.

Как туго натянутая ткань порвалась — раздался треск, руку тряхнуло, будто от удара током.

— О-ей! — вскрикнула Магнолия, отскакивая.

А солдат начал жить, зашевелился. Лениво заскреб каблуком левой ноги по доскам пола, по кистям рук его пробежала мелкая дрожь, пальцы скрючились, да так и остались.

— Ыгы-ы… — вырвался хриплый неприятный звук из приоткрывшегося рта. А глаза продолжали все так же неподвижно смотреть вверх.

Магнолия отступила еще дальше, со страхом ожидая продолжения.

Продолжение было неожиданным. Пятнистая ткань штанов солдата в районе паха быстро потемнела, и оттуда по ложбинке пола между досками потянулась лужица мочи.

Магнолия отшатнулась, обернулась, жалобно позвала:

— Доктор, Доктор!

— Живы? — едва различимо произнес Доктор, изгибаясь в своих веревках, чтобы увидеть хоть что-нибудь.

— Да, живы вроде… — Магнолия попятилась к Доктору. — Но они так странно себя ведут. Я до одного дотронулась — он не встает, дергается и смотрит вверх…

Об остальном Магнолии сказать было неловко, и она смолкла. Осторожно отвернула лейкопластырь с губ Доктора.

— Значит, все-таки поздно, — пробормотал Доктор. Слизнул кровь с верхней губы. Скривился. — Предупреждал же я его… А второй как?

Магнолия призналась, что до второго не дотронулась.

— Ну что ж ты, девочка моя, — забеспокоился Доктор. — Ну-ка, развяжи меня побыстрее.

Магнолия с готовностью схватилась за узлы, поднатужилась, потянула, выворачивая пальцы, надломила ноготь — но узлы не поддались.

— Ладно, — решил Доктор. — Иди туда, может, хоть со вторым все нормально…

Она — почему-то на цыпочках, стараясь не шуметь, — вернулась в закуток. Преодолевая дурноту, дотронулась пальчиком до второго лежащего — результат был тот же. Бабахнул разряд, человек в пятнистой форме задышал, но не встал и вообще осмысленных движений не произвел.

— Нет, он тоже… — отрицательно замотала Магнолия головой, выглядывая из-за шкафа. Доктор устало вздохнул:

— Ну ясно.

И с неожиданной яростью добавил:

— Поделом сволочам! Это им за все.

Магнолия даже замерла в страхе. Таким она Доктора еще не видела. Неужели и он бывает злым?

— Ладно, — сказал Доктор, прикрывая глаза. — Ладно… Вон там, детка, стекло разбитое. От книжного шкафа. Будь добра, возьми его, разрежь эту чертову веревку.

Он указал подбородком и грузно перевалился на бок, выставляя связанные руки, чтоб ей было удобнее резать.

— Ты предупреждал? Кого? — спросила Магнолия, осматриваясь в поисках стекла.

— Да Виктора нашего.

— Виктор и сюда приходил?

— Приходил, приходил. Поговорили.

— Он меня искал? — Магнолия наклонилась, вытащила длинный осколок стекла из-под синей книжной обложки. Книги в обложке не было.

— Нет, девочка моя. Он меня искал, — вздохнул Доктор. — Его хозяин почему то решил, что раз я вас всех спас в свое время, то теперь соглашусь участвовать в его людоедских играх. Н-да… А вот ты, девочка моя, почему не с ними? Виктор вроде говорил, что всех вас они там собрали…

— А почему же Виктор тебя не освободил? — Магнолия в недоумении остановилась над Доктором, поблескивая осколком стекла.

— Ну, немножко все-таки освободил, — усмехнулся Доктор, тут же расплатившись за свою усмешку коротким стоном — подсохшая было ранка на верхней губе треснула, и оттуда взбухла темно-бордовая капелька. Доктор лизнул ее и пробормотал: — Рот он мне все-таки отклеил. Иначе как бы мы разговаривали? А потом — когда не договорились — опять заклеил. Вернул, так сказать, все в исходную позицию. Хороший мальчик, аккуратный. Ты режь, детка, режь.

Магнолия ничего не поняла.

— Ты, может, сам попросил его сделать, как было? — предположила она, становясь коленями на мягкие книжные страницы и начиная пилить веревку на набрякших докторских руках. Осторожно, стараясь не поцарапать. Нитку за ниткой, волосок за волоском.

— Эх, нет, девонька ты моя дорогая, — закряхтел от смеха Доктор. — Это он по своей инициативе так постарался. Раз, значит, я не участвую в их общем деле, значит, и они — со своей стороны — не участвуют в моей судьбе. Умывают, так сказать, руки.

— Кровью? — заинтересовалась вспомнив Викторовы слова.

Веревка поддавалась плохо, и Магнолия закусила губку, как школьница, старательно выполняющая домашнее задание.

— Что — кровью? — переспросил Доктор.

— Руки умывают — кровью?

— Да пока нет вроде, — задумчиво пробормотал Доктор и добавил жалобно: — Ох, устал я, детка, разговаривать. Рот очень болит. Давай помолчим?

Магнолия вздрогнула. Кто-то еще был в комнате, кто-то вполголоса говорил одновременно с Доктором. Она затравленно глянула по сторонам.

— Что еще случил ось, — девочка моя? — почти спокойно поинтересовался Доктор снизу.

И чуть не одновременно с ним эту фразу произнес другой голос — глуховатый, бесцветный. Только немножко раньше.

— Кто здесь?! — вскричала Магнолия, вскакивая с колен.

Доктор тоже приподнялся, осматриваясь. Медленно произнес:

— Деточка… что, что такое?..

Магнолия вздрогнула, уставилась на него. Дело в том, что докторский вопрос был точным — как эхо! — повторением вопроса, уже произнесенного кем-то мгновение назад.

— Ты, ты слышишь? — шепнула она. «Что?» — спросил безликий голос.

— Что? — нетерпеливо уточнил Доктор.

— Чьи слова ты повторяешь? — невольно пошатываясь, опасливо спросила Магнолия.

«Ничьи не повторяю», — ответствовал негромкий тусклый голос.

— Ничьи не повторяю! — раздосадованно (насколько ему позволял изуродованный рот) воскликнул Доктор.

«Свои говорю», — подсказал безликий голос.

— Свои говорю! — запальчиво повторил Доктор.

— А ну-ка — скажи еще что-нибудь, — попросила Магнолия. Кажется, она начинала догадываться.

«Что еще за прихоти. Скажи толком — что произошло?» — произнес тусклый голос. И Доктор немедленно, хотя и более эмоционально, воспроизвел эту фразу.

Магнолия почувствовала громадное облегчение.

— Все в порядке! — весело сказала она. — Просто я слышу твои мысли, перед тем как ты их выскажешь.

Доктор выпучил глаза, замер на секунду, соображая, а потом она услышала: «И что я сейчас думаю?».

— И что я сейчас думаю? — подтвердил недоверчивый докторский голос.

— Ну, я не знаю, что ты там такое себе думаешь, — пожала плечами Магнолия. — Я слышу только то, что ты собираешься вслух сказать.

«То есть то, что уже приняло словесную форму?».

— То есть то… — начал Доктор. И смолк.

— Да, — нетерпеливо согласилась Магнолия, опять принимаясь за веревку. — Наверно. Словесную форму. Твои будущие слова.

«И сейчас слышишь?».

— Слышу. Так что можешь не напрягать свой бедный рот. Будем общаться мысленно.

«Вот какие вы, оказывается, супермены».

— Супера, — поправила Магнолия.

«Да уж — супера так супера, — все так же мысленно согласился Доктор. И добавил: — Две жертвы вашего суперства уже вол валяются. Бывшие мои тюремщики. Я, говорит, их заступорил — это Виктор наш. Не будут, говорит, мешать. И так это он горделиво…».

Тусклый голос смолк.

— Что — «горделиво»? — переспросила Магнолия.

«А? Извини. Отвлекся. Перестал словами думать. Как он тут стоял, вспомнил. Красавец наш. Виктор-победитель. Очень уж горделиво разговаривал. Не по-людски. Как полубог, которому дано карать и миловать. Паскудник… Я ведь тогда сразу спросил: хорошо, заступорил — а надолго их хватит — без дыхания лежать? Это же все равно что клиническая смерть. Через пять минут отомрет кора — и что? Считай, нет человека. „Когда надо будет — отступорю!“ Вот и весь ответ паскудника-полубога. А потом просто бросил и отбыл восвояси. Такие вот вы, девочка моя, оказывается, супера всемогущие. Небезопасно с вами простым людям дело иметь…».

Бесцветное бормотание опять стихло.

— Снова не словами думаешь, — сказала Магнолия, продолжая возить стеклом по веревке.

«Да вот, думаю, девочка моя… Не случайно создатель-то ваш ничего не рассказал тогда про ваши способности. Иначе бы вас, наверно, сразу ликвидировали… Хотя, по-моему, подозрения на ваш счет оставались. Да все без толку».

— Какой создатель? Николай Сергеевич Богоравный?

Лохматые концы веревки наконец-то разлетелись в стороны.

— Молодцом, девчушечка, — похвалил Доктор вслух. И добавил мысленно: «Чему, говоришь, равный?».

Взявшись за концы разрезанных веревок, Магнолия начала осторожно сматывать их с отекших докторских рук.

— Богоравный. Николай Сергеевич.

Веревка упала вниз бессмысленной, безопасной кучей. Доктор бережно достал руки из-под спины, принялся слегка поглаживать их одну о другую. Онемевшие пальцы никак не хотели распрямляться.

«Никаких Богоравных я не знаю, детка. Вас соорудил в своей засекреченной лаборатории Петька Горищук. Петр Викторович. Работал он на Калюжного. Кстати, Николая Сергеевича».

Пальцы вроде начали отходить, двигаться немножко.

«А Петьку Горищука я, как ни странно, знал довольно хорошо. Учился с ним в институте на одном курсе. Так что не зря вояки меня по мордасам били. С их, конечно, точки зрения, не зря. Помнишь ли, девочка, Петра Викторовича-то?».

Взяв из рук Магнолии осколок, Доктор занялся своими связанными ногами.

«На ваших глазах, можно сказать, порешил себя Петруша-то».

— Так это — он был? — выдохнула Магнолия.

Она помнила. Еще бы! Она помнила каждую его черточку, каждый его жест. Она хорошо помнила: он любил их.

— Никто нас не будет любить так, как он… — прошептала Магнолия убежденно.

«Наверно, — согласился Доктор, освобождая щиколотки от веревок. — Насколько я его знал, он не способен был полюбить никого, кроме себя. А вы — это был он. Он в вас вложил столько ума, сил… таланта — и таланта, наверно… что не обожать вас он просто не мог».

Это было ужасно! Докторские слова были такими презрительными, такими гадкими!

— Доктор, миленький — не надо… — срывающимся от слез голосом попросила Магнолия.

И Доктор осекся. Неловко встал, оскальзываясь на разъезжающихся страницах. Обнял ее за плечи, мысленно сказал: «Извини».

Погладил по волосам:

— Извини.

«Это я немного перележал связанным. Болтаю невесть что. А еще — мне до этого слишком умело насовали под ребра пятнистые молодцы. Двоих из которых Виктор декортицировал. Юрку нашего вон вообще в невменяемом состоянии в госпиталь отправили… И еще я, наверно, просто вас к нему ревную, вы же его все до сих пор любите. За ним бы вы пошли. А мое слово для вас — тьфу…».

— Не все любят, — горько сказала Магнолия. — Виктор вот сказал, что его совершенно не интересует человек, ожививший нас в госпитале.

«Ну, это он так говорит — пока Программа действует, — утешил Доктор. — И то неизвестно еще, насколько он даже сейчас говорит правду. Петр Викторович был, конечно, не дурак. И не растленный человеконенавистник, как его сейчас выставляют. Он прекрасно видел, какая сила, какая организация создает ему условия для работы. И он пытался… — Но он был идеалист. Он пытался обмануть организацию. Что совершенно невозможно. Организацию можно обмануть только в одном случае: если станешь во главе ее. А он ведь был в самых ее недрах. Сколько-то сотрудников его секретной лаборатории, наверно, сочувствовали ему — в одиночку-то он уж точно б не смог заложить к вам сюда (Доктор ласково потрепал Магнолию по макушке) те механизмы любви, что в вас действуют до сих пор. Но ведь сколько-то его сотрудников в это же время создавали пульт управления, который посильнее любой любви…».

Доктор глянул на угол, отгороженный стеллажом. Шаркая все еще негнущимися ногами, проковылял туда.

— Да уж. Теперь, конечно… — донеслось от туда его бормотание.

Загребая носками ботинок по разбросанным книжным страницам и приговаривая: «Вот оно, девочка, как получается…» — он вернулся к Магнолии, присел устало на книжную кучу.

— Доктор, — наконец решилась Магнолия, вытирая кулачками глаза насухо, — теперь нет секретов? Теперь ты можешь рассказать все про нас?

Доктор тяжко вздохнул, не поднимая головы: «Да уж какие теперь секреты, девочка моя…».

Попробовал рукой пластырь, все еще залепляющий низ лица, поднатужился — и оторвал-таки. Бросил под ноги. Достал из кармана кусочек бинта, промокнул подбородок, обильно усеянный капельками крови. Проговорил задумчиво:

— Расскажу, что могу.

«Другое дело, что и я всего не знаю. Меня, понимаешь ли, тоже не очень допускали до информации».

4.

«Я не дежурил в госпитале в день путча. Но, как только началась стрельба — прибежал. Принесла меня нелегкая».

— Ох-хох… — покряхтывая, Доктор устроился поудобнее на книжном холмике.

— Путч? — неуверенно переспросила Магнолия.

«Да, детка. Путч. Думаешь, только по видику путчи бывают? Да, путч. А что за путч, какие за ним силы стояли — это до сих пор во мраке неизвестности. В полумраке, скажем так. В газетах упоминался Комитет по спасению культуры. Ну и, конечно, общество „Основа“ во главе с Калюжным. Все. Хотя и танки на улицах все видели — неизвестно каких частей. И самолетов какое-то количество мятежникам удалось поднять в воздух. Но об этом — молчок! Будто военные и вовсе не причастны. Будто и не причастны, Ага, будто. Да. Не причастны. Будто не причастны. Будто, да…».

Он явно думал о чем-то своем. И до Магнолии доносились только обрывки мыслей — невнятное бормотание вполголоса.

— Доктор, — укоризненно напомнила о себе Магнолия, — ты не забыл, что рассказываешь для меня? Внимательнее, пожалуйста. Кто «не причастен будто»?

«Да военно-промышленный комплекс наш. Который будто бы со всей решительностью подавил заговор. А может, Калюжный, и правда, только прикрытием для них был? Вроде пугала? Ведь в итоге-то все получили они — вояки. Надолго ли? Генерал-майор Прищепа — он, конечно, бравый дядька. Президент, мол, не справился с ситуацией — и тому подобные решительные заявления. Короче, нет больше того президента. А вот теперь посмотрим, как он сам справится. Прищепа наш дорогой… Одно дело — задавить дилетантов… Короче — задавили. К вечеру войнушка развернулась — вовсю. Почти как по тому видику. Только страшнее. Я с ранеными помогал разбираться — и вдруг один говорит, что брали объект за городом, а там в чанах, мол, люди плавают. И второй, что с ним поступил, подтверждает: точно — там лаборатория, вроде химическая — и в огромных кастрюлях — люди… Люди! А сам — бинты… И с мясом… Неужто выжил? Так и не узнал — а хотел… Ведь хотел. А знать надо. А надо знать… А надо ведь…».

Тусклый монолог оборвался. Магнолии вновь пришлось напомнить:

— Словами, Доктор, пожалуйста, словами думай.

«Да-да, — спохватился Доктор. — Так вот, значит. Раненые — говорили. А я, хоть уже и на ногах почти не стоял — замотался совсем, — но среагировал. Взял машину, прихватил рядового, из санитаров — Юрку Безродко, пригнали на место, смотрим — действительно: лабораторные корпуса — и никого. Побежденные драпанули. Победители кинулись их догонять. Вы только и плаваете. Рыбки мои золотые. Ты, правда, не плавала. Твой аквариум внизу пробила пуля, раствор вытек, ты и осталась лежать вверх ногами».

— А откуда об этом Виктор узнал? — требовательно перебила Магнолия.

Доктор поднял к ней серьезное круглое лицо: «А почему ты думаешь, что он узнал?».

— А почему тогда он назвал меня «недоделком?».

Доктор подумал.

«Знаешь, девонька моя, я тебе первой об этом рассказываю. Даже на допросах именно об этом факте — не упоминал. Юрка? Вряд ли. Да его и не допрашивали — потеряли поначалу. Не знаю, девонька моя. Честно. Или Виктор это болтанул по другому поводу, или был все-таки в тех брошенных корпусах кто-то еще, кроме нас с Юркой. Недоделок, говоришь? Да если так — то вы все, ребятки мои, — недоделки. Чего ж вас потом Горищуку инициировать пришлось? Вы ж все лежали там недвижные, безгласные, красивые — исключительно красивые, можешь не сомневаться. Как древнегреческие статуи. Ну и принялись мы вас в кучу собирать. Урожай вы наш недозрелый».

Доктор достал из кармана новый кусочек бинта, еще промокнул подбородок.

«Да. Привез я первую партию в госпиталь, а там командовал подполковник Китаенко. Эх, человек был! Он сразу понял, что тут дело пахнет керосином, и дал распоряжение складировать вас в лесной санаторий „Голубое озеро“. Профсоюзный санаторий. Я так и не понял — он только что после ремонта был, что ли? Приезжаю — санаторий пустой, оборудования особого нет — так, кровати, столы, стулья — где что. Но тихо. От стрельбы, от города далековато. Стали мы стаскивать вас туда. Не всех, правда, довезли. В одну машину по дороге попал снаряд — Юрку тогда зацепило. И ваших двоих убило наповал. Юрку я отправил в госпиталь. Так наши с ним пути на некоторое время и разошлись. На его счастье. Эх, ему бы и вчера куда-нибудь в стационар лечь, да кто ж знал… Ну, а я оставшихся перевез, явился к Китаенко — а его уже нет. Светлой памяти человек был. С улицы автоматная очередь по окнам — и нет человека. Зато есть три особиста. По мою душу».

— Кто-кто есть? — не поняла Магнолия.

«Особисты. Люди такие, девочка. Тоже ведь люди. Лихие, знаешь ли, ребята! И война им нипочем, и то, что вокруг умирают. Захватили там, на какой-то конспиративной квартире мятежной, старую бабку в момент, когда она архивы жгла. Так архивы сгорели, а они ее вместо архива решили использовать. Прижали к стенке — выкладывай все, а то пристрелим. Ну, бабка с перепугу и давай сыпать фамилиями. Да то ли специально, то ли от излишнего волнения, но фамилии многие так переврала, что не только я пострадал. Со мною в камере такие люди оказались — о-о! Ну, а пока я по камерам да по допросам сшивался — про вас, дорогие мои, все и забыли. Людей, что я привлек, разогнали по огневым точкам, кто-то полег, другие сочли, что начальству виднее. В общем, лежать бы вам в том „Голубом озере“ незнамо сколько, если б не Юрка. Вы ему так в душу запали, что лишь только он в себя немного пришел, начал всех расспрашивать: а где, мол, такие — голышом в ваннах лежали? В палате решили, что бредит мальчонка. Недолечился. Ну, а он смотрит — никто кругом ничего не знает. Вспомнил, что дело-то вроде секретное — примолк. А как оклемался более-менее — своим ходом в „Голубое озеро“ подался. Подходит — вроде тихо, совсем нежилое место. Заглянул — а там все палаты полны античных статуй. Он не может понять, что случилось. Решил — я убит. Кинулся по начальству. Достучался в какую-то высокую дверь. Оперативники — бойкие ребята — по его наводке переворотили каждый клочок бумаги в той самой покинутой лаборатории, всплыла фамилия Горищук. Вывели его из подвалов, где все мятежники ожидали своей участи. Он отпираться не стал. Вас инициировал, а сам улизнул на тот свет».

— Доктор! — возмущенно вскинулась Магнолия. Ну зачем, зачем он так про этого человека?!

— Ну прости, прости, — махнул ладошкой Доктор, — больше не буду.

«Да. Вот тут и на мою грешную персону внимание обратили. Я-то им все время о вас толковал, но эти мои слова отбрасывались, как не относящиеся к делу. Следователей ведь интересовало, как я этот путч организовывал. И не я ли, случайно, организовывал и все предыдущие… А вовсе не то, как я кого-то куда-то перевозил в разгар путча. Короче, меня тоже извлекли. Быстренько разобрались в путанице с фамилиями — и оставили при ваших сиятельствах. Сиятельства ваши, правда, к тому времени вид имели довольно неказистый. Какие-то исхудавшие, облезлые — в ваннах вы краше были. Вполне совершеннолетними выглядели — этакими красавцами и красавицами в самом соку. А тут вдруг — гляжу: как дети. Как подростки — голенастые, нескладные. Больничная обстановка, что ли, повлияла так на вас? А может, это как у всех нормальных младенцев — после появления на свет они довольно ощутимо в весе теряют… Для вас ведь инициация — это было что-то вроде родов. Вас вояки, кстати, и решили приучать с рождения к себе.

Зверушки вы мои. Программу для вас разработали. А то! Под ваше расселение целые дачные поселки освобождались. А вас там — где по двое, где по трое… Воспитателей, правда, мне доверили подобрать. А остальное — все в руках вояк, все делалось только через солдатиков…».

5.

Магнолия невольно оглянулась в сторону стеллажа. Все-таки они бедные, эти солдаты… Представить только — лежишь без дыхания, в клинической смерти — и то мороз по коже продирает. Как же Виктор бросил их в таком состоянии?..

— Я, Доктор, вот что хочу понять… — начала Магнолия и осеклась.

Доктор лежал перед ней, спиной привалившись к куче книг, голова его была запрокинута, как у спящего, рот приоткрыт — но глаза распахнуты.

— Доктор, миленький, не надо… — ужасаясь, попросила она.

Доктор не слышал. Она попробовала потрясти его за плечо. Раздался треск, разряд стукнул руку — и Доктор очнулся.

Очумело потер глаза, выпрямился, спросил:

— Что случилось, девочка моя, что произошло?

— Я, кажется, тебя… заступорила, — промямлила Магнолия. Доктор хмыкнул.

— И зачем, девонька? Кстати, надолго ли? Чего мне теперь от себя ждать? Скорой деменции, ретроградной амнезии — чего, радость моя? — Доктор проговаривал свои мысли вслух, и Магнолии приходилось дважды выслушивать каждое его слово.

— Я не знаю… — сказала она, совсем запуганная незнакомыми медицинскими терминами, — я не хотела… Я только подумала: как трудно бездыханным лежать и… ой!!

Доктор медленно, как тряпичная кукла, повалился навзничь.

После секундной беспомощности она сообразила подхватить его под плечи. И хотя не удержала — стукнувший по рукам разряд заставил разжать пальцы — но Доктор ожил… Вскочил, неловко опираясь ладонями о расползающиеся книги, с некоторой натугой раздышался, яростно потер переносицу щепотью и удивленно спросил:

— Ты что же это творишь, девонька-подруженька?

— Не знаю я… — чуть не плача, воскликнула Магнолия. — Я только…

— Сто-оп! — рявкнул Доктор. И добавил чуть тише: — Вот объяснять — не надо. А то ты только начинаешь свои объяснения — так мне сразу конец приходит. Лучше вот что скажи, чтобы вывести из этого состояния — ну, расступорить, — ты прикасаешься рукой?

— Да, — поспешно кивнула Магнолия.

— Ну так мы вот что сделаем. Держи руку, — он протянул Магнолии свою пухлую ладошку, как для рукопожатия. — Крепче держи. И не отпускай. А теперь можешь начинать рассказывать.

— Что рассказывать? — оторопело глядя на их черно-белое рукопожатие, спросила Магнолия. И неуверенно подергала руку к себе.

— Нет уж, — Доктор не выпустил ее руку и даже придержал локоть. — Ты это… давай пока что так постоим. Я попробую тебя как громоотвод использовать.

— Чего-чего? — переспросила Магнолия.

— А того. Очень уж это как-то неорганизованно у тебя получается. Собралась вроде рассказывать, а вместо этого — единственного слушателя ступоришь. Виктор, конечно, пацан жестокий, но он хотя бы свое дело знал. Меня во время беседы, во всяком случае, не вырубал вот так — ни с того ни с сего. Так что давай-ка примем хоть какие-то меры безопасности. Оно, может, правда, и без толку будет… Ну-ну-ну, девочка, это еще что такое?

Магнолия отвернулась, ссутулившись, прикрыв свободной рукой глаза. Губы предательски дрожали.

— Ничего, — буркнула она, отворачиваясь еще больше, поспешно растирая по щекам теплые потеки. Ей не хотелось обижать Доктора, но она чувствовала себя такой беспросветно-беспомощной и неумелой, что только и оставалось — расплакаться. Жуткой завистью завидовала она Доктору — мог спокойно, достойно разговаривать, еще и ее успокаивал. И это стоя на краю клинической смерти. Какую это волю надо иметь. А она — ни богу свечка, ни черту кочерга. Гонялись военные за ней, под замок посадили, обманула она их, выбралась — а зачем? Чтоб попасть в Викторову организацию — людей запугивать — простых, обычных, таких, как Доктор? И всякий от нее хочет чего-то, всякий делает на нее ставку — а она не знает даже, что в следующую секунду натворить может… Да ей бы сначала от себя самой защититься! Спрятаться бы… Да куда ж от себя, от дурехи такой, спрячешься?..

… Она давилась слезами и говорила, рассказывала о своих мытарствах — а Доктор слушал и молчал.

«А чего я, собственно, жду от него? — спохватилась наконец Магнолия. — Он хороший человек, добрый — но что он может?» И запнулась. И смолкла.

А Доктор медленно погладил ее черную, как горелая головешка, руку («И как он испачкаться не боится?» — мелькнуло у Магнолии). Горестно вздохнул и сказал:

— Бедная моя девочка…

Помолчал. Продолжил мысленно:

«Ничего. Прорвемся. Тебе, конечно, тяжелей. Я-то всего лишь меж двух огней оказался. Между двумя организациями попался, затеявшими свару: между вашей, суперовской, и военной машиной. А ты, похоже, со своей физиологией — меж многих огней… Значит, появление у себя новых свойств ты контролировать никак не можешь? А знаешь, детка, у меня создалось впечатление, что свойств этих у тебя побольше будет, чем у Виктора и его компании. Они, я так понял, могут в основном три вещи: мгновенно перемещаться в пространстве, принимать каким-то неведомым образом облик других и, третье — воздействовать чем-то — неким полем, что ли — и затормаживать жизнедеятельность обычных людей почти до уровня клинической смерти. Для боевой единицы и этого более чем достаточно. Но ты явно выходишь за эти пределы. Может, и правда — ты, как Виктор выразился, недоделок? Но только не в том смысле, как он это понимает. Не недоделок очередной боевой единицы, а недоделок чего-то нового? Существа более высокого порядка? А, девонька? Кто теперь скажет — что у вашего создателя на уме было? Ты ведь, кажется, не подчиняешься командам пресловутого всемогущего Пульта? Я правильно понял?».

— Да вроде… — неуверенно согласилась Магнолия. И съеживаясь, добавила: — Не знаю. Я их совсем не слышу, этих команд…

«Девонька моя! Дорогая! Это ж дает тебе шанс! А может, и не только тебе. Да — не только! Слушок был одно время, что Петька Горищук вашей пятидесяткой не ограничился, что еще одна партия была. И есть. Где-то в совсем уж секретной лаборатории. Чуть ли не в центре какой-то горы… И там-то уж настоящие волшебники. Эх, деваха дорогая! Нам бы, как говорится, только ночь простоять да день продержаться, а там, глядишь, выяснится что-нибудь пользительное. Про вас, детишки мои, или про ваш зловредный Пульт».

— Ночь и день? — с удивлением переспросила Магнолия.

— Ну это поговорка такая, — разъяснил Доктор, растягивая губы в довольной улыбке. И тут же охнул, прикрываясь рукой.

— Осторожно! — запоздало воскликнула Магнолия.

Бедный Доктор! Чтоб хоть как-то отвлечь его, она пожаловалась:

— Непонятно все-таки. Почему нас только пятьдесят? Ну или сто? Если где-то, как ты говоришь, есть еще секретная лаборатория. Почему такое ограниченное число? Почему сам-то ты не сделаешь себе тоже войско? Чтоб никакие военные тебя не могли колотить.

— Детонька, дорогая, что ты! — всплеснул ладошками Доктор (как-то так всплеснул уютно, по-домашнему, что Магнолия даже прыснула в кулачок). И мысленно продолжил:

«Да ведь такое действо еще никогда, нигде в мире, ни одному человеку не удавалось. Ваш творец первым был. И что-то мне кажется — последним. Секретность — секретностью, но, по всему видно, наши приятели в погонах так и не смогли ничего понять в его записях. А то бы, и правда, стояло б сейчас вокруг нас еще одно войско молодцов наподобие Виктора. Только под командованием золотопогонных вояк. То-то бы они славно задрались!».

И в такой восторг привела Доктора такая перспектива, что он прямо закашлялся от смеха, прижимая окровавленный бинт к губам.

Надо же — такой хороший, добрый человек — а смеется, представляя, как люди избивают друг друга… Нет, тот, кто их создал, — он бы не смеялся. Он был настоящим человеком.

А Доктор уже не смеялся — он объяснял: «В том-то и фокус, детка, что создать нечто живое из неживого при нынешнем уровне науки практически невозможно. Уже только для этого надо быть не знаю каким гением. И вдвойне гением надо быть, чтобы сделать не просто живое, но — человека. Венец природы, понимаешь! А ваш-то, Горищук — он, получается, должен был быть даже не вдвойне гением, а втройне: мало того, что вас, человеков моих разумных, насоздавал, так ведь еще и с какими-то, понимаешь, совершенно невероятными свойствами!».

— И что? — недоуменно спросила Магнолия, чувствуя подвох. — Разве он не был втройне гением?

— Не был! — сморщился Доктор.

«Не был он трижды гением, Петька Горищук! Ну не был. Он прикладник был, скорее, но не теоретик. А такую штуковину, как ты, девочка моя, просто так — за здорово живешь — конструированием, перебором вариантов — не получишь. Нет. Здесь нужно для начала разработать новую научную дисциплину — да и не одну! — новую физику, новую биологию, новую физиологию человека… И только потом уж можно приступать к технологической проверке всех этих новых наук. Да на это не одно поколение первоклассных ученых нужно! И то — неизвестно еще, получится ли… А у него — раз, понимаешь, и целое супервойско! Нет, детка, не клеится все это так».

— А как клеится?

«Как? Да вот так, что создать вас Петька мог только по чужим, уже готовым технологическим разработкам — по чертежам, образно говоря. Только в этом случае. Я много думал — и другого варианта, ты уж извини, не придумал. Хотя, конечно, при этом варианте положение только еще больше запутывается: если вас не Горищук придумал, то кто? Мы ж только что доказали, что такого человека, который мог бы подкинуть Горищуку чертежи ваши, — такого просто не может существовать в природе… Ну, в самом деле — не пришельцы же их ему подкинули? Я лично ни в каких пришельцев не верю — так что?!».

Доктор развел руками — в том числе и той, которая сжимала левую ладонь Магнолии, — и вид открывшейся этой ладони был столь неожиданным, что он даже выпустил ее из своей руки. Даже, можно сказать, отбросил подальше от себя. Испугался…

Зрелище, и правда, было малоаппетитное.

6.

Черная кожа лопнула в нескольких местах, разошлась глубокими трещинами, и лоскуты топорщились над розовато-кровавыми, как свежее мясо, обнажившимися участками ладоней.

Ой, и на второй руке то же самое!

Боли при этом не было никакой. Но уж лучше бы боль — так стыдно, так неловко стало Магнолии! Покраснев, она запрятала противные конечности за спину, прикусила губку.

— Ну, ладно, девочка, что ты… — пробормотал Доктор с таким жалостливым удивлением — просто хоть сквозь землю проваливайся!

И сразу стало так темно-темно. И тихо-тихо… А воздух стал сырой, холодный. И только тихонько: кап, кап, кап…

— Доктор! — шепотом позвала Магнолия.

Шепот вернулся к ней негромким эхом. Ой, откуда здесь возьмется Доктор! Похоже, это какая-то пещера. Подземный грот.

Она осторожно поводила руками в темноте вокруг себя — ничего, пусто! Уж не провалилась ли она сдуру опять в какое-нибудь иное измерение?

Присев на корточки, Магнолия потрогала ладонями землю.

Если это была земля. А это явно было не земля. Холодный, довольно гладкий и ровный камень, чудовищно ледяной на ощупь.

Так. Ну хотя бы есть твердое основание.

Разогнувшись, она сделала несколько неуверенных шагов вперед.

Нет, все-таки очень холодно. Как-то поначалу она даже не придала этому значения, а теперь сырой холод, заполняющий все вокруг, продрал вдруг до костей, и все тело прямо-таки затряслось. Аж зубы заклацали. Или это нервное?

Продолжая идти, она обхватила себя руками, пытаясь хоть чуть согреться, и чуть лоб не расшибла, наткнувшись на стену.

Стена была каменная и очень твердая.

Это столкновение так озадачило ее, что на несколько мгновений даже дрожь прекратилась. Однако, только лишь Магнолия начала шарить ладонями по неровной поверхности стены, дрожь возобновилась с прежней силой. Дергающиеся руки так и стукались о каменные выступы.

Время от времени проверяя прыгающей рукой — есть ли еще слева стена, не повернула ли? — Магнолия двинулась дальше.

Не потеряв направления, она прошла довольно крутой поворот, но дальше произошло непредвиденное — ойкнув, она наткнулась на дверь.

То, что именно на дверь — несомненно: на ровной поверхности присутствовала дверная ручка — и Магнолия за нее тут же подергала.

Безрезультатно. Холодная, вроде как железобетонная, дверная плита, влажно-шершавая на ощупь, не поддалась.

Осторожно переступая вдоль нее, Магнолия нашла край двери — рубеж, после которого начинались неровности стены. Потрогала руками внизу, вверху — насколько могла дотянуться — и со вздохом отступила: ни щелочки не нашлось. Пути дальше просто не было. Оставалось только поворачивать и искать выход в противоположном направлении.

Но Магнолия этого не сделала. По двум причинам. Во-первых, она ясно ощущала, что может выбраться из этого подземелья гораздо быстрее тем же способом, каким попала. Стоило лишь захотеть. И сделать при этом ма-аленькое усилие. Для описания этого усилия слова, которые Магнолия знала, не годились, но — чуть захотеть — и она вернется назад, к Доктору, в яркий, горячий от солнца летний полдень. Магнолия ясно чувствовала направление, в котором следовало возвращаться. Вернее, даже не направление, а некий след, оставленный ею же по пути сюда. Некую тропинку в окружающем мраке. И по этой тропинке в мгновение ока можно было махнуть домой.

Ну и вторая причина: она ведь перенеслась в эту темень вовсе не просто так. В этом перемещении проявилась чья-то воля. Магнолии нравилось, что эта воля была не злонамеренная, не категорически-императивная, а мягкая, неотчетливая, с ласково-просительной интонацией. Чего от Магнолии нужно — это было не совсем понятно. Но и торопиться домой не хотелось.

Магнолия еще разок подергала массивную дверную ручку. Нет, так просто эта дверь не откроется, нечего и рассчитывать… В задумчивости Магнолия оперлась ладонью на бункерно-влажную поверхность.

Ну — думай, удалая головушка, думай. Что-то ведь надо делать? Какие-то действия предпринимать?..

Негромко, резко чмокнув — так, что Магнолия вздрогнула всем телом, плита разошлась под ее ладонью. И не успела Магнолия опомниться, как по локоть провалилась в каменные внутренности двери.

И просьба — одной бесконечной нотой звеневшая внутри — как тревожный сигнал, как зуммер будильника — мгновенно смолкла.

В распростершемся вокруг молчании Магнолия даже не пыталась выдернуть руку — это было сейчас не нужно. Нечто очень важное и трагичное ощутила ее рука.

Беспредельную печаль. Мировую тоску. Безумное горе. Они царили внутри каменной плиты. Плотным морозным слоем, судорогой отчаяния охватывали руку. Будто и не плита это была, а живое окаменевшее существо. И окаменело оно довольно давно — в минуту горчайшей утраты, да с тех пор так и осталось — наедине со своей бедой. Превратилось в дверь, не ведущую никуда.

Что-то в этом существе было от собаки, потерявшей хозяина. Существу надо было помочь, пожалеть хотя бы — нельзя же, в самом деле, бросать его в таком состоянии!

И Магнолия осторожно пошевелила внутри плиты пальцами. Погладила ее внутренности, стиснутые холодным, отчаянным безверием.

Ну что ж, ну что ж делать… — как бы говорила своими осторожными прикосновениями Магнолия, — ну успокойся… Хозяина, конечно, никто не может заменить, но ведь жить-то надо — тут тоже ничего не поделаешь. Давай я тебя приласкаю, поглажу вот здесь, почешу — глядишь, чуть полегче станет…

Пальцы, застывшие в каменных внутренностях плиты, слушались еле-еле. Магнолии с большим трудом удавалось шевелить ими. И она упорно шевелила, до боли напрягала руку, разгоняя по ней кровь.

Она чувствовала — ее утешающие прикосновения начали действовать. Медленно, едва уловимо внутреннее состояние существа-плиты начало меняться. Чуть потеплели печальные неровности, чуть расправились напрягшиеся бугры, чуть разгладились острые складки. И даже вокруг как-то вроде потеплело в этой тоскливой черноте, что окутывала Магнолию. Наметились просветы. Совсем небольшие, неяркие — но чьи-то судьбы повернулись, чьи-то помыслы обратились к добру…

Вот это — работка! Это — по мне! Магнолия чувствовала себя неким мастером, настраивающим очень нежный и хрупкий музыкальный инструмент: вот от ее поглаживаний стал чище и светлее один тон, вот зазвучал сильнее и увереннее другой. Какие славные звуки!

И еще одна ассоциация смутно забрезжила в ее сознании, но сосредоточиться на ней не удалось. Помешало ощущение, что путь назад, к Доктору, может скоро закрыться, исчезнуть.

Магнолия так легко, так беззаботно перенеслась в это подземелье, но чем дольше здесь находилась, тем слабее светилась через окружающую темень та тропинка, что привела сюда. А исчезнет совсем — как тогда возвращаться?

Впрочем, Магнолия бы, наверно, все равно осталась здесь, у плиты, не решаясь бросить ее, но вдруг в глубине пещерного коридора послышалось какое-то движение.

Магнолия встрепенулась, и ее опять заколотила дрожь. Пальцы внутри плиты совсем перестали повиноваться.

Кусая губы, чтоб не мешал стук зубов, Магнолия попыталась вслушаться.

Скорее всего, это были, усиленные пещерным эхом, человеческие шаги. Точно, точно — этакие неторопливые, размеренные постукивания твердых подошв по каменному полу.

А тропинка для прыжка домой быстро — неожиданно быстро! — становилась все более тусклой — надо было на что-то решаться.

И Магнолия решилась: осторожно вытянув руку из внутренностей плиты, она сделала то самое, не поддающееся описанию, маленькое усилие — и ослепительный день ударил по зрачкам, горячий сухой воздух рванулся в легкие.

И возглас Доктора:

— Девочка моя! Ты дрожишь вся, что случилось, где ты была?..

7.

Магнолия улыбнулась его голосу, не в силах поднять веки после темноты, царившей всего мгновение назад. Пробормотала успокоительно:

— Все в порядке, Доктор…

И добавила вдруг, расчувствовавшись:

— Ах, Доктор, миленький… Я так рада, что ты есть, что ты не меняешься — не то что я! Что ты и сейчас — такой, как всегда. И ждешь меня!

Выпалив это признание, она зажмурилась еще сильнее, закрыла лицо руками — но тут же отдернула их, разглядывая. С пальцев, с ладоней сползала черная кожа, безобразная, как грязная тряпка.

— Ну-ну-ну… — Доктор ласково взял ее ладони в свои. — Не волнуйся, девочка моя, не волнуйся…

При этом он внимательно осмотрел ее страшные руки, поворачивая их и так и этак. Взялся за один из болтающихся черных лоскутков, легонько потянул — и гадкая оболочка начала сползать, сниматься, как перчатка, щекотно освобождая руку от своего стягивающего присутствия.

— И где это ты умудрилась так странно обгореть? — приговаривал сосредоточенно Доктор, скатывая черный рулончик бывшей кожи по худенькому запястью.

— Не обгореть, а отморозить, — поправила Магнолия, внимательно следя за его манипуляциями.

— Чего молчишь? — вдруг спросил Доктор.

— А что? — не поняла Магнолия.

— Ну я же с тобой разговариваю. Мысленно.

И тут Магнолия поняла, что изменилось после возвращения из пещеры. Не стало повтора фраз. Она слышала только то, что Доктор произносил вслух.

— Ой, а я уже не слышу твоих мыслей, — всполошилась она.

— Да? — без удивления спросил Доктор и добавил, хмыкнув: — С тебя станется. И — без перехода: — А за тобой тут приходили.

— Виктор? — с испугом даже, с замиранием спросила Магнолия.

— Не-а. Другие ребятки. Из наших же, но ты их не знаешь. А руки надо мыть. Особенно после общения с другими измерениями.

Доктор докатил разросшийся черный рулончик до плеча и легко снял его.

— И не отморозила, и не обожгла, а просто перепачкалась со страшной силой. Радость моя ненаглядная.

Он выпустил ее руку и отряхнул ладони. Магнолия смотрела на красную дорожку очищенной, чуть воспаленной кожи, бегущую через всю левую руку. Боли не было, и, вздохнув, она сама принялась скатывать все новые черные шарики. Занятная процедура.

— А чего они хотели? — между делом поинтересовалась Магнолия, подразумевая посетивших Доктора «наших ребят».

— Забрать тебя хотели. С собой. Приобщить к таинству Посвящения — или как там это называется… А то ты, будто та паршивая овечка, все норовишь от стада отбиться. Или не норовишь уже?

Он не глядел на нее, и вопрос был задан самым обыденным тоном — как бы между прочим. Но она-то видела, как он весь напрягся, ожидая ответа, как застыл — даже шея нелепо скособочилась.

Ему нужно было что-то ответить, чтоб не волновался, снять его тревогу, но она все молчала, методично удаляя катышки с руки. Ну как, как объяснить этому родному, беспомощному человеку, что ей одного только и хочется: очутиться во вчерашнем дне. Ни в чем — совершенно! — не участвовать. Ни на чьей стороне не выступать — ни за что, ни за какие коврижки! Жить себе да жить…

— Спрятаться бы, а? — тоскливо сморщилась она. — Да чтоб никто не достал и не нашел. Ни военные, ни супера. Чтоб просто жить. Среди просто хороших людей. Чтоб вообще — никаких организаций…

— Девонька ты моя, красавица, э-эх-хе-хех… И что же ты такое придумала, — покачал головой Доктор, — «просто жить», «среди просто хороших людей». Да ведь — где люди, там и организация. Никуда ты от этого не денешься. Тем же хорошим людям надо защищать свою «просто жизнь» от плохих. И они, значит, вынуждены объединяться в организацию. В свою. А как объединились — так их уже и нету, твоих хороших людей. Нету! Есть верные члены организации — есть неверные. Хорошо служащие общим целям, что декларируются организацией, — и плохо. А организация — это такой зверь, которого порождают-то с целями, как правило, добрыми светлыми, — а вот стоит ей родиться да окрепнуть чуток, как все цели ее благородные оказываются лишь прикрытием одной, главной цели. И эта главная цель у всех на свете организаций одинакова: забота о себе самой. Любая достаточно оформившаяся организация людей — это образование не для людей, а для себя самой. И люди ей нужны только в качестве строительного материала, винтиков-шурупчиков. Видишь ли, в чем проклятый парадокс: жить среди людей и быть вне организации какой-нибудь невозможно — ведь мы, разумные человеки, так и тянемся друг к другу, так и норовим слепиться в какое-то сообщество. Но только слепимся — бац, все! — мы уже не принадлежим себе, мы принадлежим ей, твари этакой! И наши человеческие качества оказываются нужными только в той степени, в какой они нужны «нашей» организации. Так что, девонька моя, если ты собираешься жить среди людей, — не надейся оказаться вне организации. Не тешь себя иллюзиями. Можно, конечно, можно попытаться побыть «вне» — но ведь затопчут! Ты ведь будешь одна против всех. И все, все организации — и справа, и слева, все! — на тебя ополчатся. А это дело безнадежное, тут никто никогда не выигрывал. Лучше уж определиться как-нибудь: выбрать себе сообщество покрасивее, чтоб оно хотя бы формально, хотя бы в данный момент провозглашало какие-то близкие тебе идеалы, и уже в этом сообществе сидеть тихонечко, стараясь по возможности сохранить свою индивидуальность. Да, хоть в какой-то мере сохранить. Ежели удастся… Уф-ф! Что-то я расфилософствовался… Завела ты меня, детка. Больное место, понимаешь, затронула. А то, думаешь, мне не хочется просто жить и просто быть хорошим человеком? Еще как хочется! Но стоило мне тогда вот рыпнуться — сначала просто из любопытства: поехал, посмотрел, что за люди такие в ваннах лежат, потом жалко стало этих людей, вас, зверят, дай, думаю, хоть в чем-то им помогу, — и все, уже я задействован, уже повязан с военной машиной одной веревочкой! И теперь вот — только опять слабость человеческую проявил — привязался к вам, негодникам, — бац! — военная машина уже считает меня отступником, а значит — врагом. Уже меня связывают, рот затыкают. Юрку-бедолагу, который по своей прямолинейности попытался сопротивляться варварскому обыску в доме, — так его просто отбуцкали до полусмерти… А ваши суперы-дуперы — те, наоборот, решили, что я теперь к их шайке-лейке примкнул. Вишь, как оно трудно среди конкурирующих организаций сохранить свое человеческое лицо. Даже мне, ничем не примечательному человечишке. А уж тебе, суперменша моя дорогая, никак между стульями не усидеть. Смотри, конечно, сама — но, может, лучше все-таки попытаться выбрать наименьшее из зол? И потом — ты не думай! — даже среди военных есть неплохие люди — генерал Игнатов, например. Если, конечно, его не разжалуют после всех нынешних событий…

— А какое из зол… — начала Магнолия и, не докончив, вдруг схватилась за правый бок. Будто удар ножевой получила — аж задохнулась от боли. Согнулась, зажимая руками область печени, страшно побледнела…

— Детка! — подхватил ее перепугавшийся Доктор. — Детка…

И боль прошла — как по мановению волшебной палочки.

Магнолия распрямилась, отстранила руки Доктора, осторожно потыкала себя в правый бок. Это было удивительно: только что адское пламя боли ее хлестнуло, да так, что она белого света невзвидела, — и на тебе, тишина, спокойствие. Будто приснилось, будто и не было ничего.

Доктор напряженно, неотрывно глядел на нее.

Магнолия слабо улыбнулась, махнула рукой:

— Ха, все прошло. О чем мы говорили?

— Раньше уже бывало с тобой такое? — профессионально-сосредоточенно спросил Доктор.

— Нет, вроде не бывало, — смущенно пожала плечами Магнолия. И поспешила заверить: — Да ерунда! Просто заболело чего-то — и все. И прошло. Лучше давай поговорим. Что это за способности у нас — у меня, у Виктора, у других? Мне вот непонятно: ну чем таким наша физиология от вашей, остальных людей, отличается?

— Не знаю, — задумчиво сказал Доктор. — Не знаю… И очень мне не понравился этот твой приступ. Точно у тебя такого раньше не было?

Она энергично замотала головой.

— Да? Ну ладно… Поглядим еще. Он достал из кармана брюк не очень чистый платочек, протер заблестевший капельками пота лоб.

— Да… Чем, говоришь, отличаешься? Да уж отличаешься… Кто его знает чем… Я в этих делах ничего не понимаю. Правда, разговорился тут как-то с одним физиком…

— С Петром Александровичем, — подсказала Магнолия.

— С Петрухой? Да нет, — усмехнулся Доктор, — не с этим вашим горе-преподавателем. Что он знает — солдафон переодетый! С другим физиком. Из настоящих… Из того института, что военные привлекли к вашим делам. Толковый вроде мужик. Они тут вас втихаря изучали. И ту информацию, что уже скопилась, обрабатывали. Теперь-то, со вчерашнего дня, информации, конечно, прибавилось… Но и тогда они помозговали так, знаешь, неплохо, официальный отчет, надо понимать, не представили, не успели, но неофициально он мне такую мысль двинул. По-моему, говорит, их (вас, ребятки мои) когда делали, то внесли одно существенное усовершенствование: вывели чуть-чуть, краешком, за пределы трехмерного пространства. Ну, более объемными сделали, что ли… И ваши способности — суть возможность переходить на новый уровень. Пространственный. Перескакивать, понимаешь ли, в новое измерение. А уж через то измерение на наш, более простой, трехмерный уровень влиять.

— Вот здорово! — захлопала в ладоши Магнолия.

— Ты подожди радоваться. Дело в том, что ты-то как раз и не подходишь под эту гипотезу. Судя по тому, что ты рассказала. Ага. Допустим, я еще могу представить, как с помощью скачка через иное пространство твои родственники-супера в мгновение ока переносятся с места на место. Но ты-то!.. У тебя ж эти способности то появляются, то исчезают! А то, понимаешь ли, вообще сменяются другими — совсем уж какими-то странными…

— А это как раз просто! — махнула рукой Магнолия. — Ты ж сам говорил, что я, наверно, опытный образец нового этапа. Я просто, наверно, еще более объемная, чем остальные. И выхожу не в одно дополнительное измерение, а, допустим, в два-три. Но я же опытный образец, недоделок. Меня, наверно, плохо закрепили между пространствами. И я своими толстыми объемными боками (ты не гляди так — этих моих толстых боков все равно не видно) среди всяких разных измерений плаваю как поплавок — то одним боком в одном пространстве всплыву, то другим — в другом. И способности приобретаю — то одного пространства, то другого. А сколько их всего, этих пространств-измерений, ты знаешь?

— Нет, не знаю, — взволнованно сказал Доктор. — А ведь верно! Слушай, ну голова у тебя! Сообразила! Ну деваха!

И добавил с нежностью:

— Сверхмагнолия ты моя, Суперхарбор.

— Да нет… — грустно сказала Магнолия. — Ничего я особенно не сообразила. Просто я чувствую эту свою неустойчивость. Ощущаю. Сама вроде перед тобой сейчас стою, а сама кувыркаюсь где-то. По неведомым измерениям-пространствам. И никак остановиться не могу… Если так дальше пойдет — глядишь, меня из этого нашего трехмерного мира вообще вырвет да и вынесет куда-нибудь к черту на кулички. Почти уже было такое. Уже я чуть не уехала в какой-то дикий мир. Вот кошмар! Это ж надо, как плохо я в исходной точке закреплена. Уж хотя бы только в одном бы… Ой!!

Кинжальной остроты боль опять пропорола правое подреберье и, пройдя через грудь, отозвалась в переносице. Магнолия на какой-то момент даже потеряла сознание.

8.

Очнулась она на руках у Доктора. И такими полными ужаса глазами смотрел он на нее, что Магнолии стало совсем стыдно за свою слабость.

— Что? Что такое? — прерывающимся голосом спрашивал Доктор. Его круглое, мягкое лицо было бледно-сероватым, и Магнолия решила — во что бы то ни стало! — больше не огорчать его.

Однако, пока часть ее сознания была занята принятием столь героического решения, вторая часть, принадлежащая послушной девочке, успела ответить на заданный вопрос, и Магнолия с удивлением услышала свое бормотание:

— Нет… не знаю… что-то кончается… конец… я не знаю…

Ясно, что после такого заявления Доктор перепугался еще больше.

Он бережно опустил Магнолию на кипу книг, бросился куда-то бежать… Потом вдруг остановился, закричал, обращаясь почему-то к потолку:

— Сволочи! Ну вы ж наверняка нас слушаете — так сделайте же что-нибудь!! Полковники, мать вашу, генералы! Она ж умрет!

А лежать было неудобно — под ребра давили твердые книги. Но и пошевелиться не было никаких сил. «Все сначала?» — спокойно подумала Магнолия.

Вязкое, мучительное бессилие спеленало тело. Хотя мозг работал очень четко — отвратительно четко! Минимум эмоций — и полное понимание ситуации. Весьма неблагоприятный симптом.

Дело-то было, как поняла Магнолия, совсем пустячное. Однако в данной ситуации — практически безнадежное. Просто заканчивались ее энергоресурсы. Видимо, тогда — перед первым межпространственным прыжком — почти сутки назад — ее энергетика перешла на новый, более высокий режим работы. И Магнолия, глупая, принялась вовсю тратить свои ресурсы. Ресурсы, должно быть, немалые — они копились в кладовых ее организма, наверно, все два предыдущих месяца. Тратить-то тратила, а ничего не ела. Да и голода не было. Обычного голода. Он, видно, теперь проявлялся через боль в печени. И этот голод обычной пищей было не устранить. Теперь и есть надо как-то по-другому. Но как — этого она не знала.

И зря Доктор волнуется. Зовет кого-то. Обычные люди — будь они хоть трижды генералы — ей помочь ничем не могут. Да и сам Доктор не поможет…

Он бегом выскочил из библиотеки, помчался в разгромленный медпункт — искал какие-то бесполезные лекарства…

Эта проблема — нового питания — конечно же была решена. Там, куда ее звал Виктор. Но туда она не хотела. Нет-нет. Лучше уж исчезнуть из жизни, чем оказаться во власти этого их хозяина — как там его? — не было сил вспоминать. Впрочем… Чем больше Магнолия думала, тем маловероятнее казался ей вариант голодной смерти. Возможно, конечно, она и умрет — но маловероятно. Скорее всего и дальше будет терять силы. Пока не впадет в свое первоначальное состояние полутрупа. А в этом состоянии, кажется, можно оставаться бесконечно долго. Так что ничего особенно страшного произойти не должно бы. Жаль только Доктора — каково ему будет глядеть на нее — такую? Она уже и сейчас довольно близка к тому состоянию. Но кое-что в запасе еще есть. На несколько прыжков в пространстве по крайней мере хватит. Вот и надо успеть куда-нибудь смотаться. Спрятаться. Доктор будет думать, что она все-таки примкнула к Виктору, — Доктору будет больно. Но все-таки не так больно, как глядеть в бессилии на ее агонию.

А она отлежится в укромном местечке некоторое время (сколько — год, два, сто лет, — не будем загадывать) — глядишь, что-то и произойдет (что? — да откуда ей знать что?).

— Прощай… — прошептала она немеющими губами, обращаясь сразу ко всем: к дому — первому и единственному в ее короткой жизни, к Доктору, что был здесь с ней до всех этих событий. И вообще ко всем, кто хотел ей добра, кто затратил свои силы на нее, — как оказалось, впустую затратил…

— Извините… — добавила Магнолия уже почти беззвучно.

И, собравшись с духом, прыгнула вперед.

9.

Довольно неудачно. Даже глупо. Она ведь лежала. Поэтому «вперед» для нее оказалось — вверх. И в следующее мгновение она обнаружила себя в воздухе, высоко над землей. Километров десять по крайней мере. Было очень морозно. Кувыркаясь, она падала вниз, прямо в ледяной ветер. Из такого положения прыгать в пространстве было совсем уж неудобно.

Еле-еле, невероятными усилиями, непонятно даже как, но ей удалось стабилизировать свое положение. Она распласталась в воздушных струях — уже почти горячих, — лицом вниз. И с неудовольствием обнаружила землю совсем недалеко под собой.

Вот он, зеленоватый, изуродованный грубыми штрихами желтых полос прямоугольник их сада — в окружении серых спичечных коробков солдатских казарм. Вот их дом — она пикирует почти точно на его крышу. А это что за точки вокруг дома? Да это же солдаты! Сколько их нагнали! А по дороге еще и танки идут!

«Вот она. Ну наконец-то», — сказал тихий ровный голос прямо у нее в висках.

Явно телепатический голос. Он обращался не к ней — он обращался к другим, таким же, как она, суперам, что собрались внизу, в доме. В той комнате, где она только что была с Доктором. Они пришли за ней. Их совсем немного — десятка полтора. И все они смотрят на нее — сквозь потолок, сквозь крышу дома. Они ничуть не боятся солдат — они просто поджидают ее. Они так спокойны и уверены. А ее силы быстро убывают. Ни секунды нельзя терять — и Магнолия прыгнула в пространстве.

И, уже прыгнув, поняла, что это ее последний прыжок. Все. Резервы были полностью исчерпаны.

10.

Ах, как неудачно! Не в силах даже шевельнуться, она лежала в пыли, на солнцепеке, чуть ли не посредине центральной деревенской улицы.

Недалеко ж она отпрыгнула…

Кто-то из местных жителей кричал — звал скорее смотреть. Из калиток выглядывали голопузые дети, бабуськи в белых платках. Люди сбегались к лежащей навзничь Магнолии, оживленно переговаривались, наклонялись над лицом, загораживая солнце.

Это было невыносимо. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Или умереть. Или сойти с ума. Только бы не думать, не осознавать свой позор, свою беспомощность. Не успела-таки спрятаться. Какой стыд…

Затарахтели мотоциклы, завыли какие-то сирены. Неужели военные ее так быстро нашли? Или, может, она лежит на деревенской улице уже много времени, может, уже даже несколько часов?

Глаза открывать не хотелось. Ничего не хотелось. Оставьте меня, забудьте меня…

«Тебе самой решать, — сказал спокойный тихий голос прямо откуда-то из лобной доли ее мозга. — Будет, как захочешь. Но мы благодарны тебе — и предлагаем свою помощь».

«Благодарны? — мысленно пожала плечами Магнолия. — Кто может быть мне благодарен? Вы — это кто?».

«Разве ты не знаешь? — с легким удивлением сказал все тот же голос. — Мы — нижние супера. Ты нас освободила».

«Нижние? Не понимаю, — возразила Магнолия. — Когда, от кого, как?».

«Мы тоже не знаем как. Наверно, ты манипулировала с Главным пультом? Но теперь мы способны сопротивляться приказам, поступающим с Первого пульта».

«Где Виктор?» — сразу спросила Магнолия.

«Виктор остался там. Его ты не освободила. Большинство осталось там. Нас, получивших свободу, только тринадцать. У нас есть корм, у нас есть убежище. Если ты разрешишь, мы сейчас перенесем тебя туда. Ты устала, ты голодна. Тебе нужно отдохнуть и покормиться. А потом ты освободишь остальных суперов».

«А-а… — вздохнула Магнолия. — И вы от меня чего-то хотите. Но вы не понимаете, как все для меня сложно. Главный пульт? Наверно, это та живая дверь… Я была там — но я не знаю, как туда попала, и не знаю, как попасть туда еще раз. Если вы заботитесь обо мне только из-за этого, то лучше сразу бросьте. Я — недоделок, с меня мало толку».

«Ты плохо о нас думаешь».

«Извините. Тогда поступайте, как считаете нужным».

И сразу стало мягко.

— А-а-а! — нестройно закричал людской хор вокруг. И исчез. Остался там, на пыльной, горячей улице.

А внутри шелестели голоса.

«Друзья — осторожно. Здесь Магнолия».

«Она согласилась? Нас теперь четырнадцать!».

«Согласилась. Скорее: корм, питье, воздух».

Ее тело слегка покачивалось посреди мягкого касания.

«Опять со мной одни хлопоты всем», — подумала Магнолия, и ей снова стало ужасно стыдно…

Глава VII. ЧАС НОЛЬ.

1.

Магнолия слегка помассировала веки. Голова болела неописуемо. И глаза. И корни волосы. И к этой боли примешивался дымный воздух над столом.

— Кушай, девушка, кушай, — попросил седоусый пастух, заботливо придвигая ей миску вареного мяса, исходящего жирным, тяжелым паром.

Он заботился вполне искренне. Эти пастухи, кажется, до сих пор не осознали странности соседей, объявившихся рядом с ними. Да они ведь их почти и не видят. Это только Магнолия все прогуливается по окрестностям. Потому что не ныряет. Потому что бестолковая. А остальные почти не ходят — только ныряют.

К горлу подкатил очередной приступ тошноты. Какой хищный, горбатый нос у седоусого… Но не страшный. Да и это мясо — наверняка лучшее из того, чем могут они ее угостить. Гостю здесь — всегда лучшее блюдо. А она как раз — гость. Пришла, села и гостюет.

Конечно, кабы не головная боль, она бы не пришла. Еще полчаса назад Магнолия и не подозревала, что будет гостить в этой одинокой глинобитной пастушьей хибаре — сакле. Просто гуляла как обычно — шла себе и шла. Перебралась через седловину перевала, полюбовалась ослепительно-фиолетовым небом, вздымающимся над иззубренными белоснежными горными пиками, — и вдруг как споткнулась о головную боль.

Боль вдруг вспучилась внутри черепа черным гнойным нарывом — и захотелось сесть. Тут же. Упасть, зарыться в землю. Магнолия, дрожа, спряталась от нее в эту пустую халупу. Она казалась пустой, тихой. Такой успокоительно-одинокой.

Магнолия зашла в нее просто передохнуть. Прийти в себя. Только бы не разнервничаться окончательно, не сорваться с тормозов. Только бы не поплыть по неведомым измерениям вновь. Она присела на краешек деревянной лавки под низким, провисающим потолком, отрицательно помахала ладошкой мальчику с сурово сросшимися бровями, внезапно явившемуся перед ней с мятой алюминиевой кружкой в руке. В кружке, как она заметила, бултыхалось какое-то белесое пойло, видимо, показывающее гостеприимство этой сакли. Усталому путнику сразу же предлагали напиться. Да только ей было не до гостеприимства… Она собиралась, переждав чуть-чуть, встать и уйти.

Но она недооценила свою головную боль. В оцепенении, тяжело дыша приоткрытым ртом, она просидела гораздо дольше, чем рассчитывала. Уже давно нужно было встать и уйти. Домой, в Пещеры. Но уже вечерело. Пастухи — отец и старший брат этого мальчика — уже загоняли отару под лай своих собак. И, когда увидели ее, она стала дорогим гостем.

— Сейчас ужинать будем, — радостно улыбаясь, объяснил седоусый хозяин, — сейчас сядем, отдохнешь, согреешься. Вот, бурку возьми, девушка. Хорошая, теплая бурка!

Все равно нужно было уйти. Из этого уютного средневекового гостеприимства. В Пещеры. Где ее ждут и любят, холят и лелеют. И где она — пленница. Несчастная пленница нижних суперов. Они-то сами, бедные, считают, что это они — ее пленники. Все надеются, что она как-нибудь расщедрится, сделает некое небольшое — совсем-совсем маленькое! — усилие и поднырнет прямо к Главному пульту. Ну, в самом деле — это же так просто: взять и поднырнуть. Для них самих в этом никаких проблем нет, и как Магнолия ни объясняла, что не может, что просто не в состоянии нырнуть куда-то через пространство, они-то помнят — один раз у нее получилось, значит, она только ленится. Нет, прямо никто ее в лени не обвинит — все улыбаются как заведенные, стоит появиться — только и слышишь: «Мага, Мага!» Уважают… У них, кажется, сложилось мнение о ней как о яростной пацифистке. Что это из-за своих пацифистских убеждений она не желает участвовать в общей борьбе против верхних суперов. Вот и ублажают всячески. Пытаются склонить на свою сторону. Бедные — не понимают, что ничем она на самом деле им не поможет… Золушка-замарашка, только нет у нее хрустального башмачка. Нету! Когда-нибудь они разоблачат ее, да будет поздно…

Ей и самой хотелось бы еще разочек попасть к той таинственной двери, просунуть руки сквозь холодный каменный панцирь, погладить одинокое живое существо — такое же одинокое, как и она сама… Может, вдвоем им было бы теплее в этом непонятном мире?

Надо возвращаться в Пещеры. Роскошные, битком набитые всякой невероятно дорогой всячиной. И где только они всего этого наворовали? По всему свету… Не считают зазорным брать то, что нравится. «Ха! Что ж, позволения спрашивать?» Как же — они супера! Да уж — супера…

… Что он там говорит? От этой боли можно сойти с ума… Кажется, снова предлагает баранину. Только не это, меня сейчас стошнит!

Частенько она стала меня накрывать — эта головная боль. И все при возвращении, уже почти на пороге Старых Пещер. В Пещерах проходит. Надо только добежать, доплестись, доползти. Неужто придется прекратить прогулки? Это тогда будет совсем как тюрьма. Здесь, среди гор, — хоть какое-то одиночество, хоть какая-то видимость свободы… Вот Виктор бы удивился, увидев, какой она заядлой туристкой стала. Он-то всегда говорил, что ее с места не сдвинешь. Да где он, тот Виктор…

Ох, надо все-таки уходить. Но сил нет. Ведь это сначала надо встать… И еще шагать, шагать до любящих тебя суперов. До обожающих суперов. До них, родных…

Боже, какая я стала циничная. Это же свинство, что я о них так думаю. Они-то все делают искренне. Они так тактично стараются не потревожить моих убеждений, — они считают, что у меня есть убеждения, и они их уважают. Точно так же, как эти пастухи, которые уважают право бедной приблудной туристочки отказаться от их щедрого угощения.

Какие они счастливые — эти пастухи. Живут себе по своим средневековым традициям, проявляют гостеприимство. И слыхом не слыхали ни про каких суперов — ни верхних, ни нижних. И имя, магическое для всех обитателей Старых Пещер: Доктор! — для них пустой звук. Так же, как и ненавистное имя Любомудрый. Боже, как им хорошо… Боже, как мне плохо…

А где-то рядом — ну буквально в двух шагах! — струился прохладный родничок свежего воздуха.

Она приподняла голову, жадно вдохнула. И, едва не застонав, сцепила зубы — это было совсем не то. Это была эфемерная свежесть. Образно говоря — это было свежее восприятие, свежее впечатление от мира. Кто-то из этих пастухов что-то чувствовал — что-то этакое… В другом состоянии это было бы интересно, а сейчас боль все никак не давала Магнолии понять — в ком из них и что за восприятие такое? Они же не супера какие-то! Прямо ну вот струится, и все тут…

Она собралась, напряженно вслушиваясь в себя, пытаясь отгадать источник струящегося светлого ручейка, — даже ладонь затрепетала и кончики пальцев занемели.

Заметив ее состояние, седоусый сделал знак старшему сыну. Тот послушно взял с лавки огромную черную бурку, обойдя стол, осторожно укрыл ее тяжестью плечи Магнолии.

— Я не от холода дрожу, спасибо… — попыталась она воспротивиться, но седоусый успокоил:

— Отдохни немножко. Хочешь — полежи вот там, на топчане, согрейся. Мы тебе мешать не будем. А покушаешь, когда отдохнешь.

— Ну наконец-то! — провозгласил Алексенок, внезапно возникая рядом со столом.

Все вздрогнули, но он, не обращая на хозяев ни малейшего внимания, продолжил:

— Ну ты, Мага, даешь! Специально так запряталась, чтоб искать подольше?

Родная мордаха! Ласковая, улыбающаяся! Братик ты мой названый!

И боль отступила. Как бы даже с сожалением ослабила свои удушающие тиски. Черной дымной стеной отодвинулась подальше от рыжих полыхающих кудрей Алексенка.

Магнолия торопливо привстала, стараясь поскорее выбраться из-за громоздкой лавки, придвинутой к столу чуть не вплотную.

— Что, братик, чего случилось-то?

— Да как — совет у нас! — торжественно провозгласил Алексенок. — Большой совет. Вот так! Будем наконец решать — как с верхними быть дальше.

— А-а! Ну иду, — вздохнула она с улыбкой. Ох уж эти мне совещатели! Все б им заседать.

Она, наконец отодвинув лавку, выбралась, шагнула к Алексенку и не удержалась, поерошила, как всегда, ладонью сияние его рыжих кудрей. А он, паршивец, в ответ, как всегда, щелкнул ее по носу. Да еще и язык показал.

Магнолия взяла его мордаху и мягко развернула к пастухам, живописно-напряженной кучкой сбившихся у другого края стола.

— Познакомься, пожалуйста. Это хозяева здешнего милого приюта. Очень хорошие люди.

— А… — безразлично откликнулся Алексенок. — Ну ладно. Ты, Мага, как? Сама нырнешь или перетащить?

Ой, какой высокомерный — даже не стал смотреть на них. Отвернулся пренебрежительно, как от объектов, не заслуживающих внимания. Магнолия огорчилась. Вот что ее пугает в этих милых и ласковых нижних суперах: полное пренебрежение к обычным людям. Так что стоит им понять, что она большой ценности на самом деле не представляет, — ее тут же выбросят вон. Перестанут замечать. Как этих пастухов. Тоже мне сверхчеловеки. Полубоги неземные. Сами же обижаются на верхних, что те их в грош не ставят, — а сами! Еще о несправедливости какой-то толкуют!

— Тащи, чего уж… — грустно произнесла Магнолия и обернулась к пастухам: — Спасибо вам, извините моего братика, он такой невежливый. Нам сейчас надо уходить в… это… в другое место. Так что — до свидания, спасибо еще раз.

И, перед тем как Алексенок дернул ее за руку, ныряя вместе с ней, она увидела черные пристальные глаза мальчика-пастушонка — и за ними еще что-то, что рассмотреть уже было невозможно. Потому что все это осталось далеко позади. А они с улыбающимся Алексенком уже стояли в общем зале Старой Пещеры. Среди своих родных братиков и сестричек. И Нинель уже громко сообщала кому-то в другой конец зала:

— Нашлась она! Вот Мага, здесь! А оттуда ей откликнулся Федюшка своим солидным баритоном:

— Отлично! Значит, вернутся, кто искал, — и начнем уже.

2.

— Слушай, Алексенок, это еще не скоро будет, — вздохнула Магнолия.

— А че такое? — забеспокоился рыжий братик. — Они ж тебя искать разбежались. Как сбегутся — так сразу! Че хочешь-то?

— Устала, — пожала плечами Магнолия. — Ты не принесешь стул из моей комнаты? Хоть посидеть. А то я большие советы знаю: как заседать начнем — до утра не закончим!

— Делов-то! — Алексенок даже повеселел. — Счас будет! — Он исчез и тут же вынырнул вновь. — А какой стул-то? Ты ж не сказала какой.

— Алексенок! — укоризненно покачала головой Магнолия. — Там их всего два! Все равно какой — лишь бы я сейчас села. Ноги гудут, как Доктор выражается. Ты тащи давай.

— Понял! — заверил Алексенок. И через секунду уже придвигал ей стул — тот, старинный, с красной плюшевой обивкой.

— Мага, я ты поесть случаем не хошь? — склонился он, когда Магнолия уселась. — А то б я быстро сготовил!

Нинель, пробегавшая в этот момент мимо, так стремительно обернулась на его слова, что чуть каблучок свой высокий не сломала. Однако это не помешало ей громко объявить:

— А зачем готовить?! У меня и так все готово. И все свеженькое: корм и питье. Проголодалась, Мага?..

Ее выкрик привлек внимание, кажется, буквально всех присутствующих в общем зале. Беготня в Старой Пещере как по команде прервалась, и все обернулись в их сторону.

— Нет, нет, не надо, спасибо большое — я не голодна, — тревожно пролепетала Магнолия. — Нет-нет! — добавила погромче, чтоб все слышали.

Этот вопрос надо решать всегда сразу и четко — а то заугощают. Застоялся народ: готовить все умеют и любят, пчелки рабочие, а угощать некого, из едоков — она одна. Да тут еще Доктор масла в огонь подлил — рассказал, как ей плохо в голодном состоянии. Да еще и приказал следить, чтоб она обедов не пропускала. Так что с этим вопросом теперь строго.

— Смотри, — погрозила пальцем Нинель, — если проголодаешься, я первая сказала!

И поскакала дальше по своим суматошным делам. А Алексенок остался. С самым беспечным видом облокотился на спинку стула позади Магнолии, всем показывая, что это он ее первый друг, горячо задышал в затылок. Это было не слишком-то приятно, но прогонять его тоже не хотелось. Она уже не раз сталкивалась с тем, как болезненно воспринимается ее желание побыть одной. Они все этого просто не понимают и видят обиду для себя. Супера, во всяком случае нижние супера, которых она узнала более-менее достаточно, совершенно не тяготятся постоянно находиться на людях. Поначалу они даже спальню общую соорудили. Это уже Доктор повлиял, что ребята теперь спят в своем помещении, а девочки — в своем. За твердость морали суперов беспокоится, даже в тюремной камере этот вопрос из поля зрения не выпускает, неугомонный! «Признаки пола, признаки пола!» Какие там еще признаки… суперам всего-то от рождения — то есть от момента пробуждения в чанах, под обстрелом — еще и полугода нет. Младенцы еще совсем! Если только в них вообще заложена возможность воспроизводить себе подобных тем путем, который считается у людей естественным. Может, и не заложена — сам же говорит, что не знает. Но разводит мальчиков с девочками подальше, хлопочет. А они все равно — не разлей вода! Одна только Магнолия все хочет уединения. Комнатку, видите ли, отдельную себе попросила — тоже еще блажь! Они, конечно, не возражают — даже дверь после долгих уговоров все-таки навесили. Обставили причудливой музейной мебелью…

— Да здесь она! Давно здесь! Это я нашел! — крикнул кому-то Алексенок. — Начинать уже пора, а вас все носит незнамо где!

3.

Николай поосновательнее умостился на председательском камне и сказал вниз, собравшимся:

— Так, тишина. Сначала — слушаем, потом — обсуждаем.

Он всегда был чрезвычайно требователен к аудитории.

— Коротко расскажу о том, что сегодня произошло. Во-первых, Доктора освободили.

Общий вздох облегчения прервал оратора и распался на отдельные голоса: «Наконец-то!» «Ну я же говорил!» «Сообразили-таки…» «Нашелся все ж умный…» Заговорили со всех сторон, заулыбались друг другу.

— Это точно? — крикнул Алексенок Николаю, чинно призывавшему к тишине поднятием ладони.

— Я разговаривал с ним всего… — Николай солидно вынул из жилетного карманчика антикварный брегет, щелкнул крышечкой и уточнил: — Меньше тридцати пяти минут назад. Он всем передавал привет, предлагал по-прежнему бывать у него. Думаю, мы установим какой-то порядок. График. Чтоб всем сразу на него не наваливаться — как тогда, в тюрьме. Чтоб по очереди.

— А остальных? — крикнул неугомонный Алексенок. — Их — освободили? — И весь обслуживающий персонал тоже, разумеется, — кивнул Николай. — Так что остальных тоже можно навещать. По желанию.

— Вовсе не «разумеется», — пробурчал обиженно Алексенок. — Правда, Мага? Могли же остальных и не освободить ведь!

— Тш-ш… — приложила палец к губам Магнолия, — ты слушай давай.

К ним обернулся Атанас, перевел внимательный взгляд с Алексенка на Магнолию. Внимательный и слегка задумчивый — вроде того что: и я мог бы вмешаться в ваш разговор, да не хочу.

Магнолия улыбнулась и показала ему на председательский камень — мол, туда смотри. Он кивнул и так же задумчиво отвернулся.

— Вторая новость, — объявил Николай, сочтя, что шум уже достаточно улегся. — Сегодня ночью умерщвлены руководители основных государств планеты. Президенты, премьер-министры и так далее. Больше трехсот политических деятелей.

Не у одной Магнолии перехватило дыхание — все смолкли.

— И нашего? — удивленно пискнул кто-то.

— Да, — со значением сказал Николай. — Генерал-майор Прищепа также умерщвлен.

— И несмотря на это Доктора и всех наших воспитателей освободили? — изумилась Магнолия.

— Благодаря этому, — строго сказал Николай, упиваясь своей проницательностью. — Ты поняла? Не несмотря, а благодаря! Добавлю, что ликвидация политических деятелей проведена внезапно, без какого бы то ни было предупреждения. Никаких предварительных угроз, требований, ультиматумов. И никаких пояснений после проведенного теракта. Смерть без всяких комментариев. Нам-то с вами ясно, чьих это рук дело. Почерк верхних суперов, почерк Любомудрого. Они сделали ставку на террор — и первая же их акция вызывает ужас и негодование. Я думаю, все разделяют эти чувства?

Присутствующие подавленно молчали.

Николай, выждав секунду, солидно продолжил:

— Тактика этих молодчиков как раз и нацелена на то, чтобы вызвать ужас. Чтобы в зародыше задавить всякие попытки к сопротивлению. На это направлена и возникшая неопределенность. Психологически точный удар: мир еще не знает, чьих рук это дело, но мир уже видит всесилие и безжалостность этих рук. Когда верхние выйдут на авансцену, мир уже будет готов к тому, что они не будут угрожать, не будут вступать в переговоры — они будут только приказывать. И смертью карать за ослушание. Вот нам и предстоит решить: до каких пор выжидать? До каких пор на словах осуждать верхних, а на деле пассивно взирать на их бесчинства?

— Что предлагаешь, не томи, — скучным голосом потребовала Нинель.

Все невольно обернулись в ее сторону, но она ничего не добавила — только хмуро мусолила в губах травинку.

— Да, предлагаю! — просветленно, громко произнес Николай. — Во-первых: перестать чураться властей. В самом деле. Произошли перемены. Власти первыми сделали шаг нам навстречу — выпустили Доктора и всех. Они понимают, что, кроме как на нао, им в борьбе с верхними суперами опереться практически больше не на кого. И во-вторых: пора наконец начать пользоваться выгодами нашего положения! Способности наши если и уступают способностям верхних, то чисто количественно. Ныряем не так далеко, не так четко ориентируемся в трассах для ныряния ну и так далее, вы сами знаете. Но наших способностей вполне хватит, чтобы, хорошо вооружившись, ворваться в резиденцию Любомудрого, схватить его и доставить властям. А Первый пульт — разбить. Вполне, я считаю, хватит! И тронуть они нас не посмеют, я считаю. По той же причине, что не трогали и раньше: корм и питье! Чего нам бояться? Верхние тоже не дураки, понимают: запасов, что в резиденции Любо-мудрого, им хватит на сколько? Ну на год, на два. А потом? Они-то ни корма, ни питья делать не умеют! Так что верхние просто вынуждены нас беречь. Как зеницу ока! Как бы они к нам ни относились, но ведь рано или поздно им все равно придется пойти с нами на мировую — выбора у них нет. Вот я и считаю: надо действовать!

Действовать сейчас, пока верхние не погрязли во всемирном разбое окончательно!

— А сейчас они еще не погрязли, ты считаешь? — ехидно спросил Алексенок.

Николай что-то начал объяснять, но все уже заговорили, принялись обсуждать происшедшее за общим шумом его голос потерялся.

4.

— Ну вот, наконец-то мы что-то решим — припекло! — довольно потирая руки, обратился Алексенок к Магнолии.

Объяснения Николая он и не собирался выслушивать. Он весь был в благородном порыве. Его краснознаменное лицо стало от возбуждения совсем малинового цвета. Он восторженно дубасил воздух кулаком:

— До каких пор?! Хватит пустых разговоров!

Ух, смельчак, ух, воитель… Магнолия слабо улыбнулась в ответ. Улыбаться было больно — голову опять стиснул черный удушающий обруч боли. Впервые такое с ней было в Старой Пещере.

Она еще пыталась уследить за разворачивающейся дискуссией, пыталась понять, что кричит Матвей, что говорит Ованес, потеснивший на председательском камне Николая, но — тщетно. Жгуты пульсирующих артерий били по вискам, били по внутренностям — и те в ответ сотрясались судорогой неудержимой тошноты. У Магнолии непроизвольно затрепетали пальцы, начали слабеть ноги. «Да что ж такое, не хватало только в обморок упасть», — заторможенно мала она — и тут головная боль внезапно прекратилась.

Магнолия распрямилась, одурело хватая воздух открытым ртом, оглянулась в неожиданной тишине и увидела сбоку, у Торжественной стены, группу непонятных людей в черных страшных масках. В руках у них были короткие тупорылые автоматы. Это еще кто такие?

Все присутствующие тоже смотрели на непонятных людей.

Хлоп! — дохнул ветерок, и еще двое в масках добавились к группе у Торжественной стены. Хлоп! — и еще трое… И тут, не выдержав, завизжала Нинель, замахала руками, прогоняя видение.

И тупорылые автоматы пробудились. Суетливо задергались, размазываясь в злобном тарахтении. У Николая из виска вдруг ударил черный кровяной фонтанчик, Ованес схватился за грудь — и оба начали расслабленно сползать, сваливаться с председательского камня. А непонятные люди, выставив вперед автоматы, продолжали издавать смертельное тарахтение.

Крик стал всеобщим. Нижние супера заметались. Магнолию сбили с ног. Падая, она успела ухватиться за чье-то запястье, запястье дернулось, но она его не отпустила.

Ее потянули, потащили — и тьма окружила ее, холод ласковой ледяной салфеткой промокнул потный лоб, пронзительный высокогорный воздух расправил легкие. Тот, чье запястье она так цепко держала, вынырнул из бойни наружу, в ночь, подальше от Старой Пещеры, и ее вытащил. Магнолия жадно вдыхала холодную черную темноту.

— M-м… — страдальчески произнес голос Атанаса. — Кто это? Ты, Мага?..

— Где мы? Что это было? — в ответ спросила Магнолия и наконец отпустила спасительное запястье.

Привыкающие к темноте глаза различили вокруг ночные звезды — и над головой, и сбоку, и внизу, чуть ли не под ногами. Далеко нырнуть Атанас не смог бы, они наверняка на какой-нибудь знакомой вершине.

— M-м, — скрипнул он зубами, неразличимым силуэтом приваливаясь к большому, блеснувшему в лучах звезд камню. — Достали, сволочи…

— Ты не ранен? — тревожно спросила Магнолия.

— В ногу, в правую… сволочи… — Магнолия пристроилась рядом с Атанасом и угодила рукой в теплую липкую лужицу.

— Ой, кровь! — испуганно вскрикнула она, отдергивая руку. Это у тебя так кровь течет? Ой, надо скорее перевязать… С этим шутить нельзя! Давай перенесемся куда-нибудь к людям. Я знаю, ты их презираешь, но у людей есть свет, есть лекарства… А здесь я ничем тебе не помогу…

Он что-то пробурчал в ответ, и голос его опускался все ниже и ниже к ногам Магнолии — Атанас оседал, скользя спиной по каменной глыбе.

— А? — с готовностью спросила Магнолия, склоняясь над ним.

— Мы на Ташлыке… — еще слабее повторил Атанас, — нырну два раза… на Урчукдоне стоят пастухи… держись…

5.

Магнолия едва успела схватиться за его плечо, как они уже сидели на крутом косогоре среди невысокой колючей травки и впереди слышался рев воды — наверно, Урчукдона. Она совсем не ориентировалась в темноте. Но Атанас, несмотря на свое состояние, ориентировался, видимо, прекрасно. И следующий нырок привел их прямо в дымную саклю с тусклой керосиновой лампой, скудно освещающей деревянный стол, врытый прямо в земляной пол.

Магнолия сразу узнала эту саклю и ее обитателей: седоусого хозяина (он стоял, полуобернувшись к ним от двери, и рот его был приоткрыт), его старшего сына (застыл у топчана в углу с приподнятой ногой в полуснятом сапоге) и младшего сына (ишь, выглядывает с топчана из-под бурки).

— Извините, пожалуйста, — как можно непринужденнее проговорила Магнолия, приподнимаясь с пола (они так и перенеслись в сидячем виде). Потянула вверх Атанаса, помогая ему принять более-менее вертикальное положение. — Моего товарища тут нечаянно поранили. Вот, в ногу. Вы не поможете его как-то перевязать?

Фу, что за нелепость! Появиться среди ночи, наплести про нечаянное ранение и ждать, что тебе бросятся помогать! Только и надежда — что на традиции горского гостеприимства.

И она поволокла Атанаса к лавке у стола — к той самой, на которой так недавно сама сидела. Атанас едва передвигал ногами, тяжело опирался на ее плечо, поскрипывал зубами от боли, но в общем держался молодцом: когда уселся, поднял голову, кивком поблагодарил за помощь, и взгляд у него был подчеркнуто спокоен, почти до равнодушия. О том, что спокойствие это — не совсем искреннее, свидетельствовали только белые, плотно сжатые губы. Да еще сдавленный стон, прорвавшийся сквозь эти губы, когда он попытался руками переместить раненую ногу в более удобное положение.

Брючина на правой ноге ниже колена тяжко намокла кровью, и быстрые капли постукивали по утоптанному земляному полу. Он же истечет кровью!

Магнолия беспомощно оглянулась на пастухов. И с облегчением увидела, что их все-таки не бросят. Седоусый хозяин уже приближался с бинтом и какими-то пузырьками в руках, при этом он говорил что-то на своем языке старшему сыну. А у того уже оба сапога были натянуты как следует, и он уже бежал к двери.

Магнолия была твердой рукой отстранена от Атанаса со словами:

— Ты посиди, девушка, отдохни.

Седоусый, блестя бритым затылком, принялся за рану. В руке у него мелькнул нож, затрещала разрезаемая брючина — глаза Магнолии застлали слезы, она отвернулась.

А старший сын уже принес со двора чайник и алюминиевый таз, присел рядом с отцом, что-то негромко сказал ему.

И, прежде чем он открыл рот, Магнолия услышала его гортанную фразу, произнесенную внятно и без всякой интонации. Это могло означать только одно: она опять начала слышать мысли, которые человек собирался высказать.

Седоусый, не оборачиваясь, ответил сыну — и опять его ответ был лишь эхом фразы, уже прозвучавшей в голове у Магнолии за мгновение до этого. Магнолия непроизвольно сделала шаг вперед, хватаясь обеими руками за толстую кривоватую деревянную стойку, поддерживающую неровный потолок. Ей стало очень страшно: поплыла! Опять начался неуправляемый дрейф по чужим измерениям.

А как раз бояться-то и нельзя! Сильные эмоции ослабляют тормоза, заложенные в ее организме, приводят в действие неведомые рычаги и поршни, включают зажигание, заводят мотор — и машина, то ли хозяином, то ли узником которой она является, еще быстрее набирает ход. Скорость растет, а ведь руля в себе Магнолия так и не нашла! И что впереди — не видно! Самое нужное сейчас — успокоиться. Замереть. Стать холодно-бесчувственной, чтоб мотор сам собой заглох. Или по крайней мере снизил обороты до привычной черепашьей скорости. Но как, как это сделать — как успокоиться, когда здесь, в земных измерениях творятся такие дела?!

— Мага! Милая! — раздался рыдающе-напряженный вскрик за спиной. — И ты, Атанас, здесь! Дорогие мои, хоть кто-то!

Это в сакле появилась Нинель. Растрепанная, оборванная, в какой-то копоти. Она бросилась к Магнолии, судорожно, жадно обняла, как бы проверяя на материальность. Оттолкнула, метнулась к покряхтывающему и закатывающему глаза от боли Атанасу. Тот, хоть и был целиком поглощен происходящим в нижней части его тела — в подколенной области, успел-таки вовремя среагировать — загородился от нее локтем.

Седоусый, мельком глянув на возникшую суету, как ни в чем не бывало продолжал обрабатывать развороченную пулей, сочащуюся кровью Атанасову голень, будто к нему каждый день являлось в саклю по десятку рыдающих суперов.

Старший сын, с чайником наготове, предупреждающе воскликнул:

— Стой, девушка! Осторожней! — воскликнул так поспешно, что его мысленное обращение к Нинель почти наложилось на звуковое.

Нинель, впрочем, мысленного обращения все равно не услышала. Магнолия давно выяснила, что все знакомые супера могут мысленно общаться только между собой, да и то лишь в благоприятную телепатическую погоду. А благоприятная телепатическая погода бывала редко. В остальное время мысли глохли и терялись уже на расстоянии нескольких сантиметров — для телепатического разговора приходилось почти соприкасаться лбами.

— Нет, нет, я — ничего! — заверила Нинель, замирая над Атанасом. — Атанасик, милый, и тебя они поранили! Очень больно?

Слезы обильно струились по ее пухлым щечкам, она жадно рассматривала обрабатываемую рану, вытянув шею, заглядывая через плечо невозмутимого седоусого.

— Так, ничего… — буркнул Атанас, тоже глядя вниз, на рану.

От Магнолии операционное поле, к счастью, было закрыто широкой спиной седоусого, она ничего не видела, но так живо все представила, что ей стало дурно.

Только после нескольких глубоких вдохов она нашла в себе силы спросить:

— Нинель, а кто это был — эти люди в масках? Не знаешь?

— Так верхние ж это и были! — затарахтела Нинель, отвлекаясь от происходящего на операционном поле. — Я там узнала Александрину! Точно-точно! Мы с ней два месяца на даче жили — как не узнать! Хоть и под маской! Они потому маски и напялили, что стыдно было в своих стрелять! Я, как стрельба началась, тоже нырнула — спряталась на плоскогорье, а сейчас вот там была — никого нет. Представляете — пусто в Пещере. Даже и убитых кто-то позабирал. Может, наши, может, верхние для своих каких-то целей…

— Но как же — верхние… — Магнолия была ошеломлена.

Конечно, верхние — это было самое вероятное объяснение. Разумеется. Но она все не допускала это объяснение, гнала от себя, предпочитая теряться в догадках. Как же это — ведь свои же… И Николай так хорошо объяснял, почему верхние их не тронут!

— Но, Нинель, — жалобно сказала Магнолия. — Они же без вас, без нижних, не могут! Ведь корм, питье…

— Да они особо убивать нас и не собирались, — с угрюмым облегчением произнес со своего места Атанас. — Седоусый закончил обработку и теперь бинтовал голень.

Атанас исподлобья глянул на Магнолию:

— Они по ногам стреляли. Я заметил.

— Да, да — по ногам, — возбужденно подтвердила Нинель. — И я заметила!

— А если кого и убили, — не обращая на Нинель внимания, устало продолжал Атанас, — так, наверно, только чтоб припугнуть остальных. Ну и еще случайно, в суете, может, кого убили… ох!

Он дернулся (видно, седоусый задел рану, уже прикрытую бинтом), но быстро совладал с собой и прежним усталым голосом подвел итог:

— Верхние хотели разогнать нашу общину. — Пожевал губами, покивал сам себе. — Ага. Они, глядишь, еще и пост поставят в Старой Пещере, чтоб никто не смог снова объединиться. Чтоб мы против них выступить не смогли. А оставшихся поодиночке переловят.

— Ну нет, не переловят! — энергично замотала Нинель своей роскошной гривой. — Пусть попробуют меня поймать! Да я из любого капкана, из любых наручников перенесусь на сто километров в любую сторону — и всего делов!

— Ну, не знаю, — пожал плечами Атанас. — На что-то ж они рассчитывают. Может, на страх. Что мы попрыгаем-попрыгаем, как зайцы, — да куда денемся, к ним и придем. Добром ведь с нами не вышло, теперь силовые методы применены.

Седоусый хозяин затянул узел над коленкой, распрямился, глядя на дело рук своих. Атанас молча потрогал тугие бинты, расслабленно откинулся, спиной, локтями опершись на крышку стола. Магнолию неприятно кольнуло, что ему даже не пришло в голову поблагодарить человека, оказавшего ему помощь. Он просто сидел и отдыхал.

Седоусый не показал вида, что столь явная неблагодарность его как-то обидела, он спокойно повернулся и пошел к рукомойнику, прибитому у двери, но Магнолия похолодела, ясно услышав в возникшей тишине мысленное: «Щенок!» — и еще несколько слов. Вслух это произнесено не было, ни Атанас, ни Нинель ничего не заметили, да и не собирались замечать.

Нинель глубокомысленно предлагала:

— Давай оставим записку в Старой Пещере. На приметном месте где-нибудь — на Торжественной стене, например. Напишем, где собираться. В Пещере-то теперь собираться нельзя будет!

— Ну так и верхние точно так же эту записку прочтут, — отверг ее предложение Атанас, — и точно так же в другом месте нас достанут…

Как они оба были увлеченно-деловиты. Рассуждали, не обращая на хозяев внимания, будто находились посреди безлюдной пустыни.

Магнолия, стыдясь самой себя, неуверенно подошла к седоусому, гремевшему носиком умывальника, и тихонько сказала:

— Спасибо вам большое…

— Ничего, девушка, не за что, — утешил тот, снимая с веревочки полотенце и тщательно вытирая руки. И больше ничего не добавил, даже мысленно.

— Слышь, Мага! — кликнула ее Нинель. — А давай мотнемся к Доктору, посоветуемся. Что теперь-то делать?! Ты как, не против? Мне одной боязно, давай вместе! А Атанас нас тут подождет — ему пока больно двинуться лишний раз.

— Давай, — вяло согласилась Магнолия, — давай посоветуемся…

6.

— Это здесь, что ли, Доктора поселили? — тревожным шепотом спросила Магнолия, озираясь в гулкой темной квартире.

— Здесь, здесь! — лихорадочно шаря рукой по стене, уверяла Нинель. — Чертов выключатель, где ж он спрятался!

Они жались в дверях небольшой комнаты. Два окна в угловых стенах не были прикрыты шторами, через их застекленные провалы сияла пара уличных фонарей — и на блестящем паркете перекрещивались два ярких светлых прямоугольника.

Магнолии было не по себе. Она цепко держала руку Нинель, готовая в любую секунду нырнуть с ней из этой подозрительной пустой квартиры куда подальше.

— А что-то, по-моему, никого здесь нет… — тихонько поделилась она своими впечатлениями.

— Да вот же он! — радостно воскликнула Нинель, нащупав наконец выключатель.

Раздался щелчок, комната освежилась ярким желтым светом, заставив прищурить глаза, — и в ту же минуту обе гостьи заметили человеческую фигуру, вжавшуюся в стену рядом с трельяжем, почти спрятавшуюся за его створку.

Нинель завизжала и продолжала визжать, не в силах остановиться даже посреди многолюдного ресторанного зала, куда они вынырнули, спасаясь бегством из Докторовой квартиры. Нинель верещала, зажмурив от страха глаза и напряженно тряся кулачком. У Магнолии аж дыхание перехватило от этой оглушительной трели. Вокруг стояли удивленные, сытые, нарядно одетые люди, замерли оркестранты на возвышении — видимо, только что здесь отзвучали последние такты танца, а Магнолия все дергала и дергала Нинель за руку, не в силах прервать идущего из нее звука.

Только когда воздух из Нинель полностью вышел и она, переведя дыхание, открыла глаза — они нырнули снова.

Вынырнули на какой-то мрачной пустынной улице, Магнолия утащила Нинель с проезжей части на тротуар и, возмущенно задыхаясь, начала ей выговаривать:

— Что ты визжишь?! Сумасшедшая, что ли? Так же нельзя…

— Я думала — нас схватили, — оправдывалась несколько охрипшая Нинель. — Ты же сама наговорила, что нас могут схватить, вот я и решила, что нашли способ и схватили…

— Схватили? С чего ты так решила? — недоуменно дернула плечом Магнолия.

— Ну как же: мы вроде вынырнули — а свет вокруг горит. Как не закричать? А глаза открыть боюсь. Стою и кричу…

— Дурочка ты моя хорошая, — засмеялась Магнолия и погладила ее по волосам, — красавица моя золотая… Может, и бежать не стоило, он же сказал: «Не бойтесь, я свой!».

— Кто сказал?

— Человек этот. В квартире у Доктора.

— Это ты сумасшедшая, не я. Он ни слова не сказал!

— Может, и не сказал. Но собирался.

— Ой, Мага… Ты что, снова мысли читаешь? А нырнуть? Нырнуть сама сможешь? Ой, Мага, миленькая, давай ты нырнешь и отыщешь Главный пульт, а? Давай? Ведь все тогда прекратится! Ты только подумай — все! Все несчастья наши!

— Нинель, — остановила ее Магнолия, успокаивающе погладив руку, — солнце мое. Да если б я могла, я бы давно уже его отыскала. Но где искать? Я уж сто раз объясняла, что не вижу тех огненных дорожек, по которым вы ныряете туда-сюда. Ну не вижу! И даже когда сама ныряла несколько раз — и тогда не видела. Вслепую ныряла. А может, даже и не по вашим дорожкам вовсе. Обратно как пройти — это видела, и то совсем недолгое время. Не мучай ты меня — я сама мучаюсь…

— Ну вот… Ну расплачься еще! Во дает…

Нинель обняла ее, чмокнула в щеку, расчувствовалась. — Прям сразу — расстраиваться… Это мне простительно — я и заорать могу, и истерику со слезами закатить. Потому что я из нижних суперов. А тебе нужно марку держать! Ну вот, молодец. Давай лучше нырнем опять к Доктору. Посмотрим — что там за «свой» такой отыскался?

— Ой, я не хочу опять в том ресторане появляться, — поежилась Магнолия.

— Глупости, — оборвала Нинель, — не бери в голову. Мы другим путем нырять будем, более коротким. За руку держись!

7.

Это было что-то совсем темное, но кое-что Магнолия все же успела заметить. И поэтому, как только они вынырнули из той кромешной темноты, она в сильнейшем негодовании потребовала от Нинель ответа:

— Почему мы не вмешались?! Ведь там идет самая настоящая драка! Ну-ка, давай обратно! Может, мы успеем ей помочь!

Но Нинель реагировала вяло. Она хмыкнула, махнула рукой, сказала:

— Не бери в голову…

И это — та Нинель, которая никому спуску не дает, которая всегда за справедливость, в любую историю готова вмешаться! Магнолия ничего понять не могла. Они опять стояли под звездами, но на другой уже улице, редкие окна желтели над головой на темных туловищах домов, и Магнолия ничего не могла понять.

— Ну Нинель, — заглядывая ей в лицо, сказала Магнолия, — он же только один. Неужто, если мы вмешаемся, не сможем помочь той бедной девушке? Ведь вполне сможем. Чего уж ты так испугалась?

— Кому это мы поможем? — невесело усмехаясь, проронила Нинель. — Той бедной девушке? Той бедняжке уже не поможешь…

— Да ты что! Ты думаешь, этот злодей убил ее? Она жива! Я слышала ее стон! Давай нырять скорей!

— Стон! — опять хмыкнула Нинель. — Стоны бывают разные. Я таких стонов знаешь сколько наслушалась? О-о… Вот так ныряешь по ночам туда-сюда и время от времени нарываешься на такие стоны. А то и днем иногда бывает… Как им только не надоедает…

— Ты думаешь, там была не драка? — осторожно спросила Магнолия.

— Да какая уж драка в постели… Ты что, таких постельных драк по видику не насмотрелась?

— Ты имеешь в виду это… сексуальные отношения?

— Ага. Отношения. У нас на нашей даче воспитательница одна была — так она эти отношения постоянно по видику смотрела.

— Нет, нам Юрок такого не показывал. Чуть что начнется — сразу выключал. Покраснеет — и выключит. Извини, что я на тебя налетела — ты ж знаешь, я в темноте не вижу так хорошо, как вы…

— Наплюй и забудь. Сейчас я соображу, в какую сторону рулить, и отправимся…

Но вот чего Магнолия никак понять не могла — так это странной грусти в ее голосе.

8.

Они вынырнули и замерли посреди полутемного гулкого холла.

— Мазила! — запальчиво стукнула себе кулачком по ладошке Нинель. — Проскочили немного! Сейчас сделаем, как надо.

— Подожди-ка! — попросила Магнолия, дернув ее за рукав. — Подожди — это же театр!

— Театр. Ну и чего? — не поняла Нинель.

— Ну как! Мы ж в театр попали! Я никогда еще не была в театре. Двери за шторками — там, наверно, представление идет… Спектакль какой-нибудь… Давай заглянем? А? Одним глазком! А потом уж нырнем. Доктора ведь все равно нет — давай!

— Ну, давай, — неуверенно согласилась Нинель. И чего б ей не согласиться — она и сама ведь никогда еще не бывала в театре.

И они подошли, вернее, подкрались, к заветной двери в зрительный зал. Заранее шеи вытянули, заглядывая через щелку…

Со стороны это выглядело, наверно, довольно забавно. Смеяться вот только было некому. Масса людей, заполнившая ряды кресел, не отвлеклась на такую мелочь, как две девчушки, выглядывающие из ниши двери. Внимание людей было целиком поглощено происходящим на ярко-желтом пятне сцены.

Магнолия прищурилась, тоже вглядываясь. Да вроде ничего такого уж особенного в пространстве между кулисами не наблюдалось. Она, во всяком случае, с таким уж истовым вниманием глядеть не стала. Обстановочка на сцене самая что ни на есть обыденная: пара канцелярских столов, штук несколько стульев там и сям, сзади — довольно грубыми мазками нарисованный некий усредненно-обычный книжный шкаф. А играют-то актеры, играют! Ни в одном фильме Магнолия не видела такой откровенно фальшивой игры.

Актеров было на сцене всего двое. Один надрывно изображал страшную озабоченность — вскакивал, хватался за голову, топоча перебегал сцену из конца в конец, крича при этом: «Осваивая изделие такими низкими темпами, мы не выполним в срок госзаказа!!» Второй актер, напротив, изображал величественную невозмутимость — нарочито замедленно поводил головой, не выпуская изо рта трубки, бормотал через неаккуратно наклеенные усы, смешно коверкая слова: «Думат нада, товарищ Сидорович, рэшать вопрос энергично, а ви в кабинэте своем засиделись…».

Но вот его реплика подошла к концу — и оба актера враз замолчали и замерли, как бы выжидая чего-то. И их ожидания сбылись. На сцену выбежал третий актер. Лицо его было художественно испачкано то ли сажей, то ли черной краской, волосы взъерошены, две верхние пуговицы на рубашке расстегнуты. Он пронесся к середине сцены, театрально раскинул руки и, обращаясь непосредственно к залу, торжественно провозгласил:

— В цеху вспыхнул пожар. Срочно вызывайте пожарную бригаду во главе с Николаем Сергеевичем Калюжным!

И произошло неожиданное. Зрительный зал встал. Все сиденья одновременно протарахтели зрители поднялись как по команде, и благоговейная тишина повисла в пространстве театра.

По всей видимости, это был апофеоз спектакля. Та минута, ради которой, может быть, все театральное действо и затевалось.

Девочки удивленно посматривали по сторонам. И те, что на сцене, и те, что в зале, — все будто играли в «замри». Но только торжественно, благоговейно.

«Позор!» — вдруг раздалось с галерки. И еще какие-то крики — вроде: «Фашизм не пройдет!» Стоящий навытяжку партер недовольно поднял подбородки, оглядываясь в сторону источника звука. Но крики уже стали совсем неразборчивы, потонули в шуме борьбе, наверху несколько тел со стуком повалилось на пол. Стоящие заговорили между собой вполголоса, зыркая злобными взглядами. Один такой взгляд достался и выглядывающим из темной ниши девочкам.

— Ой! — прошептала Нинель, отодвигаясь к двери. — О-ей!

В следующую секунду она схватила Магнолию за голое плечо и — хлоп! — переводили дух они уже среди ночной темноты на каком-то свежевспаханном поле. Незрячие после электрического света. И луна медленно выползала из-за облака.

9.

— Что это было? — спросила Магнолия озадаченно.

— Не знаю, что это было! — раздраженно бросила Нинель. — Театр твой, вот что! Только время зря потеряли!

— Нет-нет, — сосредоточенно возразила Магнолия, — это больше было похоже на какую-то манифестацию. Только подпольную. Под видом театра.

Она покачала головой — и вдруг встрепенулась:

— Слушай, они же говорили о Калюжном! О Николае Сергеевиче!

— Да брось, — отмахнулась Нинель. — Там было про какого-то пожарника…

— Ты не поняла! — горячо возразила Магнолия. — В тексте пьесы, может, и был пожарник с такой фамилией и именем-отчеством, но театр специально поставил эту пьесу, чтоб его имя звучало легально. Ты заметила — они все встали сразу! Типа почтили минутой молчания! Это же было замаскированное собрание его сторонников!

— Калюжный мертв! — жестко сказала Нинель. А потом взяла ладонь Магнолии, умоляюще прижала к своей груди. — Мага, милая, ну нам-то какая разница, что это было! Какое нам дело до всех этих людишек?! У нас своих проблем — во!

— Как же ты не понимаешь! — изумилась Магнолия. — Раз они — сторонники Калюжного, значит, и Любомудрого тоже! Ведь если Любомудрый призовет их под свои знамена, то нам же с ними воевать придется!

— С Доктором об этом говори, — безразлично буркнула Нинель. — Он стратег, он политик. А я людишек этих не боюсь — еще чего! Решим воевать — буду. Не решим — и не надо. Держись, поехали!

10.

В докторской квартире опять было темно.

— Кто здесь? — строго спросила Нинель в пустоту. Даже несколько сурово спросила, но голос таки предательски дрогнул. — Выходи давай!

«Да я это, я. Юрий Иванович Безродко. Свет не врубайте».

— Да я это, я, — сказала тень, отделяясь от стены и черным силуэтом вступая в свет заоконного фонаря. — Юрий Иванович Безродко. Свет не врубайте.

— Юрок! — ахнула Магнолия. — Юрий Иванович!

«Магнолия?».

— Магнолия? — удивленно-радостно ахнул Юрок.

— Юрий Иванович! Я так по тебе соскучилась!

— Все ништяк, Магнолия, все путем, — ободрил ее Юрок и поздоровался за руку. Это отвечало его представлению о галантности. Он перестал бы себя уважать, если бы в столь значительный момент проявил больше эмоций. Поэтому все тряс и тряс ее руку, ощущая себя настоящим джентльменом и понимая, что джентльмены не плачут.

Магнолия все поняла и все простила. Ей сразу стало легко и спокойно, она вынула свою ладошку из Юрковой потной лапищи и, стараясь соответствовать его представлениям о приличиях, торжественно представила:

— А это — Нинель, познакомьтесь. А Доктор где, а, Юрий Иванович?

— Ша! Ну-ка, тихо! — Юрок встрепенулся, приложил палец к губам. — Болтать об этом нельзя. Я здесь написал записочку — Доктор в укромном месте, — но читать ее здесь нельзя! Или ваши кореша, верхние супера, подсмотрят, или наши кенты, военные. Здеся, вокруг — везде микрофоны и телекамеры. Запишут, а после ваши кореша наших прижмут — и откроется все!

Магнолия вздохнула и махнула на Юрка рукой.

— Все секретничаешь. Ладно, я и так знаю, где Доктор. Ты, когда записку отдавал, вспомнил ее текст.

— Ага… — с пониманием сказал Юрок. Со значением помолчал. — Тогда — вертай записуху. У меня ей надежнее будет. Раз знаешь — всем расскажи своим. Только — чтоб не подслушал никто. Сбор — по тому самому адресу. Покамест вас не перековали всех до единого, надо сойтись вместе и общую стратегию наметить. То есть — вектор действий.

— Парень, — вдруг задумчиво сказала Нинель, — а парень! У тебя есть пистолет?

— Нет, — быстро ответил Юрок. — Вы че, девки, собрались грохнуть кого?

— Не-а… — лениво протянула Нинель. — А, впрочем — грохнуть? Да, грохнуть. А топора у тебя случаем нет за пазухой?

— Нинель, не выпендривайся, — пугаясь их разговора, попросила Магнолия.

— Так не пойдет, — решительно заявил Юрок. — Ваша не пляшет. Пока я сам не решу, нужен вам топор или не нужен, до тех пор топора не будет. Я отвечаю за вас. Перед Доктором — и вообще. Какой у вас план? Есть план?

— Есть, есть, — хмыкнула Нинель. — Ну-ка, Мага, поговорим.

Она наклонилась к Магнолии, их лбы соприкоснулись, и Магнолия услышала механически стерильный голос мыслей: «Надо немедленно нырнуть в резиденцию Любо мудр ого и разрушить Первый пульт. Сразу, сейчас — пока верхние думают, что мы разгромлены и деморализованы». Нинель отодвинулась, испытующе взглянула на Магнолию и спросила:

— Угу?

— Да, — обмирая, прошептала Магнолия.

На самом деле — как просто! Сейчас, с ходу уничтожить Первый пульт — тогда никакой власти у Любомудрого не будет над верхними суперами и, значит, сама собой отпадет необходимость поисков Главного пульта, этого проклятия Магнолии. Этого вечного упрека, который все, ну буквально все, если и не высказывают, то подразумевают. Где топор?!

— Может, на кухне? — предположила она вслух.

— Глянем, — заверила Нинель и бодро шагнула в сторону коридора.

Юрок в два прыжка оказался между ней и дверью, скрестил руки на груди и просто сказал:

— А хи-хи не ха-ха?

Нинель озадаченно поинтересовалась:

— То есть?

— Что слыхала! — отрезал Юрок.

— Нда-а… Крепкий орешек, — уважительно произнесла Нинель и — хлоп! — исчезла, оставив в комнате только легкий порыв сквознячка.

А на кухне загремели выдвигаемые ящики и открываемые дверцы.

— …! — выдохнул Юрок и, звонко хлопнув себя по лбу, бросился через коридор к кухонной двери.

Дверь оказалась заперта изнутри.

Пока Юрок неистово дергал ручку, Нинель сообщила с той стороны:

— Есть молоток для мяса. Тяжелый. Подойдет?

— Подойдет, подойдет! — раздраженно крикнула Магнолия. Ей не терпелось скорее прекратить этот дешевый спектакль и делом заняться. Решились — так уж решились!

Хлоп! — в коридоре позади них возникла Нинель с увесистым шипастым молоточком. Она протянула руку и нащупала ледяные пальцы Магнолии.

— Подождите, суперменки чертовы, — взмолился Юрок, — я с вами!

— Невозможно, — безжизненно от страха перед задуманным отозвалась Магнолия. — Супера не способны перетаскивать сквозь пространство обычных людей…

— Так я и вас не пущу! — зло крикнул Юрок, крепко хватая обеих путешественниц своей рукой за сплетенные ладони.

Хлоп! — и его рука повисла в воздухе. «Эх, молоток надо было выхватывать…» — запоздало подумал Юрок.

11.

Под ногой у Магнолии хрупнуло битое стекло. Нинель быстро обернулась и, яростно гримасничая, погрозила ей кулачком, в котором был зажат молоток. Делова-ая! А как здесь быть бесшумной? Посреди этого погрома, обрывков и обломков, толстым слоем устилающих пол?

Вот и сама Нинель вдруг запнулась, чуть не упала, запутавшись в петле змеисто-гибкой медной проволоки, шумно запрыгала на одной ноге, пытаясь удержать равновесие. Еле устояла. И замерла, напряженно вслушиваясь в тишину раннего утра, в одинокое кукование, долетающее из глубины тяжеловесного, будто металлическая вата, сумеречного леса в пространстве за разбитыми окнами. Подумать только — уже утро. Это как же далеко на восток мы забрались, если здесь еще чуть-чуть — и солнце взойдет?

— Туда, — беззвучно шевельнула губами Нинель, указывая подбородком на одну из трех дверей в торце зала.

Магнолия послушно кивнула. Впрочем, ее согласия особенно и не требовалось.

Легкий хлопок — они стояли на лестничной площадке за дверью. Вполне обычной. Вверх ступеньки уходили на второй этаж, вниз — в темноту цоколя. Ничем не примечательные железобетонные ступеньки. Если б только не полуобморочная пугливость Нинель и не сознание, что находишься в самом логове…

Хлоп! В потемках цокольного этажа пахло стоячей водой и гнилью. Рука Нинель дрожала все заметней. Магнолия с содроганием оглянулась на паутину толстых канализационных труб по стенам: «Идеальное место для засады. Тут нас и подкараулят».

Нинель коснулась ее лба своими волосами, и Магнолия услышала ее мысленный шепот: «Все, теперь последний нырок. Прямо в бункер Первого пульта, приготовься». «Да», — так же мысленно ответила Магнолия, и ей очень захотелось хоть чем-нибудь вооружиться. Хоть вот этим обломком кирпича.

Хлоп! — и полная тьма. Без единого просвета.

— Но здесь нет ничего! — вдруг громогласно возмутилась Нинель. — Пусто же!

— Чего орешь?! — простонала Магнолия, дергая что есть силы ее за руку.

— Да «чего-чего»! — еще громогласнее заявила Нинель. — Не видишь разве? Пусто! Нету пульта! А мы-то, дуры, стараемся, крадемся! То-то, смотрю, все разгромлено. Они эвакуировались! Перехитрили нас! Ты представляешь — опять!

«Она же видит в темноте! — вспомнила Магнолия и с облегчением перевела дух. — Для них же чем темнее — тем лучше».

— Нет, ну ты подумай! — бушевала Нинель. — Если кто из нижних и захочет собой рискнуть, рванет к пульту — так и это невозможно. Нет пульта! Ну нету — что тут делать!

Воздух чуть колыхнулся — и кто-то взял в темноте руку Магнолии. Она едва не хлопнулась в обморок, а Нинель как ни в чем не бывало поздоровалась:

— Привет, Атанас. Не сидится на месте?

— Да я вас искал, — лениво ответствовал Атанас. — Куда вы делись?

— Видал? — с прежней трагической силой возопила Нинель. — Они эвакуировались, представляешь!

— Да видел я, — успокоил ее Атанас. — Я уже был здесь. Мага, скажи адрес Доктора, где собираться надо, а то у Доктора в квартире какой-то чокнутый — к тебе отправил.

— И мне, и мне скажи, — спохватилась Нинель, — я ж сама тоже не знаю!

12.

Перед глазами у Магнолии все так и мелькало. А они еще успевают сориентироваться. Тут оглянуться не успеешь — хлоп, уже нырнули, уже на новом месте, и направление не терять умудряются!

— А подожди, Атанас, — сказала вдруг Нинель на тусклой предрассветной площади какого-то города.

О том, что это именно город, Магнолия сделала вывод по громоздящимся вокруг площади многоэтажным домам-обрубкам.

— Подожди нырять. Я сюда вот заскочу на минутку, — и Нинель ткнула пальцем в грязновато-стеклянный куб с надписью «Универмаг».

— Давай вместе, — безразлично предложил Атанас. — Мага себе тоже чего-нибудь присмотрит.

— Но закрыто же еще, — неуверенно запротестовала Магнолия.

— А разница какая? — сказал Атанас. — Мы в открытый точно так же можем зайти. Потом как-нибудь. Если захочешь.

Переодеться же все равно надо, — недовольно прервала их беседу Нинель, — ты, давай, за руку держись крепче!

Нырок — и они, держась за руки, как две подружки-школьницы, возникли в узком проходе между рядами пальто и плащей.

— Так, что-то не туда попали — это не по сезону, — резюмировала Нинель.

— Эй, вы где? — послышался издалека приглушенный возглас Атанаса. — Платья здесь!

Они нырнули, ориентируясь по голосу.

Атанас шел, прихрамывая, вдоль прилавка, разглядывая висящие наряды. «Заживает, как на собаке», — вспомнила Магнолия чье-то выражение и переключилась на одежду.

По видикам она помнила, что такое магазины, но физически присутствовала среди такого обилия всякой всячины впервые. «Зачем столько разного?» — растерянно думала она, окидывая взглядом тряпичное разноцветье. Ей как-то не приходило в голову, что и сама она может поменять вылинявшие до белизны шорты и застиранную до полупрозрачности майку на что-либо другое. Некоторые из обитателей Старой Пещеры каждый день одевались по-новому — Меркурий, Александра, да та же Нинель, но Магнолия никогда всерьез не задумывалась над этой их странностью. Теперь же она ясно видела, что привычку к постоянной смене нарядов они позаимствовали от обычных людей. Конечно, если есть такие магазины — поневоле приучишься!

— Черт-те что! — раздраженно обронил Атанас, оборачиваясь в их сторону. — Совсем страна до ручки докатилась. Ну ничего нет!

— Атанасик, милый, ну а ты чего хотел? — откликнулась Нинель, небрежно вороша кучу тряпья на витрине. — Сам же говоришь, что у них экономика накрывается. Вы подождите, я, может, в подсобке что отыщу…

Она исчезла, а Атанас перенырнул к Магнолии, виновато развел руками:

— Сама видишь! Даже подобрать тебе нечего.

— Может, вот это? — Магнолия неуверенно прикоснулась к свисающему с плечиков серому платьицу, своей неброскостью и практичностью сразу привлекшему ее внимание.

— Да ну — эту робу? — Атанас сморщился и отрицательно покачал головой.

— Нет, вы гляньте, что я отыскала! — возбужденно выкрикнула Нинель, появляясь перед ними с двумя платьями в руках.

Одно она сразу протянула Магнолии со словами:

— Посмотри, может, тебе понравится…

А второе развернула, демонстрируя Атанасу, любовно погладила ткань.

Атанас взял платье у нее из рук, покрутил, глянул с изнанки и вернул со словами:

— Оно ж надеванное.

— Ну и что! — пылко возразила Нинель. — Зато красивое!

Она аккуратно разложила облюбованное платье на прилавке и быстро полезла из того, что было на ней. Звякнула о мраморные плиты пола пуговичка, оборванная в нетерпении, старое платье было отброшено в сторону — и вот уже Нинель стоит в новом наряде. Разлохмаченная, но счастливая! И слегка пританцовывает, пытаясь отразиться в большом зеркале сразу со всех сторон. Магнолия боком протиснулась к кабинке из плотных шторок — ей припомнилось, что, кажется, при примерке люди переодевались именно в них. Она задернула шторку за собой, но не успела застегнуться, как в кабинке уже стояла Нинель в новом платье и придирчиво ее осматривала.

— Подвинься, а то места мало, — приказала Нинель. И обратилась к Атанасу, заглядывавшему в кабинку с другой стороны: — По-моему, ничего. Ну-ка!

Она поддернула платье на плечах у Магнолии, смущенной таким вниманием, поправила пояс и одобрила:

— Нормально! Во всяком случае, лучше, чем твои обноски.

Атанас кивнул, подтверждая, и убрал голову из щели в шторках. Хлоп! — дохнув сквознячком, исчезла из кабинки и Нинель. Магнолия внимательно поглядела на свое отражение. Задумчиво склонила голову, вздохнула. Что ж, нормально так нормально…

13.

— А ведь я проголодалась! — встревоженно сообщила Нинель, когда Магнолия вышла из кабинки в своей обновке. — Атанасик, давай сообразим что-нибудь поесть!

— Ну… Надо поискать… — вяло ответствовал Атанас. — Вообще-то мы к Доктору собирались.

— А, Доктор никуда не уйдет! — капризно махнула рукой Нинель. — Перекусим — и в четыре прыжка будем у него. Пошли съестное искать!

Перекусить действительно было б неплохо — Магнолия уже чувствовала некоторое голодное неудобство в районе желудка.

— И правда, Атанас! — поддержала она.

— Короче, держись за руку, — сказала ей Нинель, и они нырнули на первый этаж, в парфюмерный отдел.

Магнолия присела на низкую жесткую лавочку, а Нинель с Атанасом, выставив ладони перед собой, пошли вдоль прилавка, собирая всякую всячину. Время от времени с их стороны слышались негромкие азартные перепалки:

— И это возьмем!

— Фу-у, что ты, не надо!

— А я говорю — надо. Я пробовала. Сам потом спасибо скажешь.

Они вернулись с ворохом каких-то пакетиков и коробок, вывалили все на лавочку.

— Знаешь, чего б еще? — многозначительно сказала Нинель. — Такого вот мягкого, длинными полосками — из того отдела, где бумажками торгуют.

— А-а, точно! — кивнул Атанас и исчез.

— И тазик, тазик побольше прихвати, — крикнула Нинель ему вслед.

— Вот, значит… — она присела на лавочку и с видом заправского шеф-повара обтерла руки о подол нового платья. Весело подмигнув, приказала: — Открывай! Доставай! Распаковывай!

Они на пару принялись сдирать обертки с кусков мыла, вытаскивать флакончики духов из коробок. Атанас появился с белым эмалированным тазиком — туда полетел принесенный им пластилин, полились остро пахнущие парфюмерные струйки, длинными желтыми макаронинами повалился из тюбиков, крем для сухой и жирной кожи.

— Живем! — удовлетворенно промурчала Нинель, тщательно перемешивая все это голыми по локоть руками.

— Мыло, мыло клади, Мага, — спохватилась она. — Ну и парочку оберток давай уж. Для терпкости. Ага, эти можно. Ты, правда, там, в Пещере, привыкла к более естественному корму — из минералов, из обогащенной воды, из растительной клетчатки. Но, помнишь, я тебе как-то приносила по моему рецепту? Тебе понравилось. Атанасик, дорогой, — а ложки? Забыл?

Атанас послушно возник рядом уже с ложками. Содержимое тазика пенилось и булькало под ловкими руками Нинель, даже как будто вскипало. И оттуда, из этого месива, поднимался аппетитный парок. Нет, не мылом и не духами он пах (Магнолия только лишь представила, что откусывает кусочек мыла — и ее передернуло). Тазик источал запах дорогого ресторана и одновременно парного молока с теплым домашним хлебом вприкуску.

— Так, еще немного… так… Ну все, — закончила Нинель, вынимая руки из клубов пара над тазиком.

Атанас подал ей заранее приготовленную тряпицу, она вытерла побагровевшие, распаренные ладони и с горделивой улыбкой сказала:

— Ну, пробуйте. Кто первый? Давай, по-походному!

Атанас запустил ложку в тазик. Магнолия последовала его примеру, зачерпнула немного, попробовала на язык.

И все-таки каждый раз это было неописуемо! Поначалу это вроде оказался борщ — роскошный, залитый сметаной, украинский борщ. Она даже прожевала кусочек мясца с жирком. И вполне естественным был переход от жирка к леденяще-пронзительной окрошке — кисленькой, освежающей, с похрустывающими огурчиками, с покалывающим язык квасом. А от окрошки путь лежал через щадяще-нежный суп с лапшой — и с курятиной! Разумеется, с молодой курятиной — вон как похрустывают хрящики на зубах! И все это из одной ложки. Да, съев одну ложку корма, просто невозможно удержаться от второй, третьей, десятой — до упора, пока не объешься. Череда первых и вторых блюд проходила по вкусовым рецепторам, то окуная их в жар, то бросая в холод — но каждый раз лаская теми ощущениями, которые рецепторам были необходимы в данное мгновение.

Наверно, это был обман рецепторов. Да чего уж — конечно, обман! Но гениальный. В одном, правда, Магнолия чувствовала свою ущербность.

Дело в том, что она никак не разбиралась в оттенках, свидетельствующих о том, что этот корм приготовлен, допустим, Николаем (светлая ему память!), а этот, к примеру, Атанасом. И еще: она совершенно не улавливала разницы в исходных продуктах — вернее сказать — предметах, веществах. Из чего бы ни делался корм, каждый раз фейерверк вкусовых ощущений казался ей идеальным, каждый раз кухни всего мира распахивались перед нею, балуя самыми невероятными изысками.

— Питья делать не будем, — строго сказала Нинель, когда ложки в последний раз скребнули по дну опустевшего тазика. — Надо спешить. Нас ждет Доктор!

Атанас разморенно потянулся, издав при этом некий утробный звук, и вдруг прыснул, засмеялся, указывая пальцем через баррикады прилавков. Там, вдалеке, в стеклянном предбаннике между наружной и внутренней дверями универмага, привставал с раскладушки местный сторож и спросонья таращился на их пирушку в глубоком оторопении. Это был милый завершающий штрих к раннему завтраку.

Все трое очень довольные собой и друг другом встали, Нинель взяла Магнолию за руку — и тут по ушам ударил оглушающий звон с дребезжанием. Это сторож включил сигнализацию.

— Дурак ты, дядя, — расстроенно ругнулся Атанас. — В такое утро…

И появился уже в закрытом стеклянном загончике рядом со сторожем. Тот в ужасе попятился, распластываясь на прозрачных дверях.

Видно было, что Атанас ему что-то сказал — повторил, наверно, свой упрек насчет утра — и для убедительности пнул ногой сторожеву незастеленную раскладушку.

— Ладно уж, поехали… — буркнула Нинель.

14.

Вояка был очень мил и бесконечно внимателен:

— А-а, ну конечно, Атанас — ну как же! Сразу узнал, еще бы не узнать! А я Владимир Кириллович. Если вы, конечно, не возражаете, я и вас пригласил бы к разговору. Да? Просто чудесно, чудесно! Нинель? Вы очаровательны, Нинель, ваше платье так вам идет, я теряю голову, несмотря на седины! Не откажите допустить по старому обычаю к ручке? Ах, какая ручка — прелесть, прелесть! Вы тоже поучаствуете в нашей беседе? Много обяжете, много!

Магнолия смотрела на эту приторную сценку в полном недоумении. До тех пор, пока не поняла, что всю эту слащавую, сусальную декорацию поддерживает страх — глубокий, как колодец, вонючий черный страх. У вояки ж поджилки трясутся!

Общество, рассевшееся на диванчиках и креслах по периметру комнаты, было довольно разношерстным. Доктор был мрачен и объемно-монументален. Юрок и еще несколько типчиков в штатском сосредоточенно-выжидающе глядели на вояку — Владимира Кирилловича, старающегося обворожить вновь прибывших суперов. Федюшка, Григорий, Викочка и Станислав-второй, усаженные отдельно, в глубокие мягкие кресла, от души веселились, наблюдая происходящее. Видимо, они свою долю воинственной любезности уже получили.

— Магнолия! — с чувством произнес вояка-полковник Владимир Кириллович. Наконец и до нее дошла очередь. — Ну кто же, кто не знает нашу дорогую, нашу бесподобную Магнолию! А я — Владимир Кириллович…

— Да-да, я тоже приму участие в разговоре, — поспешно согласилась Магнолия, пресекая поток боевых любезностей, готовый излиться на нее.

— А! Ну замечательно! — восхитился полковник. — Прошу вас всех присаживаться.

Он указал на ряд кресел, оставшихся незаполненными, и, улучив минутку, пока Нинель, Атанас и Магнолия рассаживались, мелкими, неуверенными движениями вытянул из нагрудного кармашка френча платок, торопливо отер бусинки пота со лба, переходящего в глубокие залысины. При этом лицо его сделалось тоскливо-опустошенным, как у человека, принявшего крайнее в жизни решение…

Но вот все расселись, влажный платочек упрятан обратно в карман, на полковничье лицо возвращена блудливо-любезная улыбка, и совещание, ради которого все собрались, начинается.

— Мы тут с Александром Евгеньевичем, с вашим Доктором, посоветовались, и решено ничего от вас, дорогие друзья, не скрывать. Даже самую горькую правду! Я понимаю, существует еще некоторое э-э… взаимное недоверие. Тому есть серьезные причины — вернее, они были в прошлом. А теперь все причины отменяются! Правда, только правда — и взаимное уважение! Так, Доктор?

— Все верно, — кивнул Доктор, поглядывая на суперов.

— Вот видите, друзья мои, — как бы оправдываясь, продолжил полковник Владимир Кириллович, — с Доктором вашим все обговорено! И мне остается только кратко изложить события последних полусуток. К сожалению, убийства продолжаются. Мы не получили пока информацию из-за рубежа, но по нашей стране, по последним имеющимся у меня данным, совершенно безжалостным образом убиты тысячи людей. Прежде всего — это представители власти, а также руководство Вооруженных Сил, ФСБ и МВД. Причем в армии невосполнимые потери понесены всеми без исключения военными округами. Почти полностью ликвидированы разведка и контрразведка. Планомерно уничтожается совершенно секретная оперативная и стратегическая информация.

Улыбка все еще присутствовала на лице Владимира Кирилловича — она въелась в его губы и щеки так крепко, что уже больше походила на судорогу.

— Это, дорогие друзья, очень и очень обдуманный террор. Полная деморализация. Становится ясно, это длительная — почти тридцатидневная — отсрочка его начала была использована верхними суперами, — полковник запнулся, впервые произнеся это название, и жалко улыбнулся креслам, в которых восседали остатки нижних суперов, — да, верхними суперами и их руководителем в полной мере. Наносимые сейчас удары по хирургической точности и внезапности — беспрецедентны. Среди уничтоженных огромное число и сравнительно случайных людей охрана, технический персонал, ни одно из лиц, подвергшихся нападению, живым не осталось. Ни одно. Среди верхних суперов, по имеющимся сведениям, потерь нет. Место их базирования в настоящее время неизвестно. И вам, дорогие друзья, как я понял, оно тоже неизвестно… Последняя, необходимая для понимания ситуации подробность: все центральные газеты сегодня выйдут с «Обращением» Любомудрого к народу. Уже сейчас текст этого обращения передается по радио и телевидению. Помешать мы не в состоянии — при малейшей попытке возражения или несогласия возражающий немедленно уничтожается. В ряде случаев — имеется и такая информация — уничтожается даже его семья. Так вот. Друзья! Я не призываю вас ни к каким действиям. Ни у меня, ни у той группы военных, представителем которой я являюсь, нет никакого плана. Мы не знаем, к сожалению, как можно противостоять Любомудрому и верхним суперам в создавшемся положении. Ни в малейшей степени мы не требуем от вас ничего. Достаточно и того, что, как объяснил мне Доктор, вы не одобряете политику Любомудрого. И террористическую кампанию, проводимую им. Этого вполне достаточно. Поэтому, не выдвигая, повторяю, никаких условий, мы предлагаем вам помощь, которую способны еще пока предложить…

Он слегка задохнулся и вынужден был сделать паузу. Звякнул графин, Доктор протянул ему стакан воды.

Гулко, с квакающими горловыми звуками выхлебав воду и приободрившись, полковник продолжал:

— Вы, дорогие друзья, тоже, насколько я знаю, явились объектом террора. Не исключено, что вас и в дальнейшем теми или иными способами будут принуждать к сотрудничеству. Как я понял, для верхних суперов такое сотрудничество — вопрос жизни и смерти. Ни я, ни Доктор понятия не имеем о тех методах принуждения, которые может применить Любомудрый. Единственное, что кажется очевидным, — эти методы могут быть достаточно жестокими. Мы имеем возможность помочь вам этого избежать. Или по крайней мере оттянуть применение этих методов. Мы можем вас спрятать. Необходимейшее условие для этого — строжайшая секретность вашего будущего базирования. Мы не можем предложить вам для этой цели военные гарнизоны. Есть сведения, что террор начинает опускаться все ниже к отдельным войсковым частям и подразделениям. Но, опередив нас во времени, противник пока что катастрофически уступает нам в живой силе. Любомудрый, правда, делает все, чтобы умножить свои ряды: его «Обращение» — это фактически план создания легальных структур его власти. Но на это необходимо время. А на данный момент все его силы — менее пяти-десяти суперов. То есть возможность выборочного контроля. Это значит, что на обнаружение вашего рассредоточения по одиночным гражданским объектам верхние супера потратят немало времени. Предупрежу сразу, что объекты…

Все поплыло перед глазами у Магнолии. Слова полковника потонули в бешеной головной боли. Магнолия смежила веки, тихонько постанывая.

15.

— Что, что такое, девочка моя? — Доктор держал ее лицо в своих мягких ладонях, умоляюще заглядывая в глаза.

— Сейчас… здесь… будут… верхние… — выдавила Магнолия сквозь тошноту. — Сейчас… будут…

В комнате взорвалась легкая паника.

— Все быстро в коридор — и оттуда по комнатам! — командовал полковник. — Спрятаться…

— Ныряйте!! — орал Доктор на испуганных суперов. — Чтоб духу вашего здесь не было!

И столько страха за них было в крике Доктора, что, несмотря на дикую головную боль, даже Магнолия попыталась выполнить его приказ и нырнуть. И, что удивительно, ей это удалось! Но только как-то странно. С одной стороны — удивленный возглас Нинель: «О, и Мага нырнула!» — что как будто подтверждало успех нырка. Но с другой — если б Магнолия действительно нырнула, то была бы уже где-то далеко отсюда и происходящего в комнате, в том числе и возгласа Нинель, слышать конечно же не могла б…

Боль отхлынула так же внезапно, как и появилась. Магнолия открыла глаза.

Комната совершенно опустела, все куда-то подевались, и она сама — кресло, в котором, судя по ощущениям, она продолжала сидеть, было совершенно пустым. Да, пустым — она же ясно видела!

«Начинаются болтания по пространствам», — с горечью подумала Магнолия. Доигралась… Вот ужас-то!

За окном стояло погожее предосеннее утро. Толстая зеленая штора лениво покачивалась под теплым ветерком. Сквозь приоткрытое окно Магнолия увидела шагающего через аккуратный гарнизонный дворик военного. Но не простого, а двойного. Сквозь болотно-зеленый мундир с генеральскими погонами просвечивала голубизна джинсового костюма. Военный приближался, и, присмотревшись, Магнолия различила у него под желто-пергаментной кожей, под усами другое лицо — более молодое и совершенно безусое.

— Вот же он! — ахнула, не удержавшись, Магнолия.

— Девочка моя, ныряй скорей или прячься сюда, к нам, — раздался придушенный голос Доктора из-под массивного, отсвечивающего полировкой стола. — Девочка моя, где же ты?..

— Нет, нет, у меня все нормально, — заверила Магнолия, — я только говорю, что один из верхних — мне незнакомый — идет через двор под видом военного.

— Молчите, молчите! — раздался оттуда же, из-под стола, умоляющий шепот полковника Владимира Кирилловича.

Магнолия послушно смолкла.

— Простите, — громко обратился верхний к кому-то, не видимому за шторой, — где мне найти начальника гарнизона, майора Федорова?

— Я майор Федоров, — откликнулся удивленный голос.

Верхний тут же исчез («Нырнул», — поняла Магнолия) и следом прогремел выстрел.

— Стой, стрелять буду! — раздался отчаянный крик — во двор вбежал солдат, на ходу сдергивая с плеча автомат. И — как споткнулся — замер, растерянный. Его круглое детское лицо выражало искреннее недоумение, глаза искали генерала, только что стоявшего тут, с пистолетом, — а лже-генерал уже стоял у него за спиной. Вероятно, верхний что-то такое сделал — Магнолия не видела, что именно, но солдат, не меняя недоуменного выражения на круглом личике, выронил автомат и рухнул как подкошенный прямо на залитый ласковым солнышком асфальт.

— В меня? — донеслось презрительное бурчание «генерала». — Стрелять? В меня?

Магнолия видела, как он нагнулся, поднимая откатившийся автомат круглолицего солдата, на мгновение исчез — а появившись снова, небрежно выпустил автомат из пальцев. И это выглядело как цирковой фокус: ничем не поддерживаемый автомат остался стоять вертикально на спине лежащего ничком солдата — дулом прямо в безоблачное небо.

— Вот так! — удовлетворенно прокомментировал верхний супер. И, проверяя, чуть ткнул ствол указательным пальцем.

Автомат мягко качнулся, но устоял в вертикальном положении.

— Здесь стреляли, здесь! — возбужденно кричал кто-то за деревьями. Слышался нарастающий топот сапог.

— До скорой встречи, — негромко сказал супер в сторону солдат, выбегающих из-за поворота, и исчез.

Автомат так и остался торчать посреди двора над распростертым телом. Только он казался чуть коротковатым, и, присмотревшись, Магнолия поняла почему. Его приклад был наполовину утоплен в спину лежащего солдата.

16.

— Да вы же и сами видите — разговаривать некогда, — виновато показал в окно полковник Владимир Кириллович.

Сам он старался в окно не смотреть. Там укладывали на носилки лицом вниз труп солдата со все так же торчащим из спины автоматом.

— Хорошо, хоть никто из присутствующих не пострадал, — механически улыбаясь, подвел итог полковник. — Хорошо…

Присутствующие, уже вновь рассевшиеся по местам, поеживались, переглядываясь.

И тут полковник — неожиданно даже для себя самого — вдруг скис. Дал слабину. Проявилось это так: его беспокойный взгляд остановился почему-то на лице Нинель, и Владимир Кириллович дрогнувшим голосом спросил:

— Но сами-то вы — неужто все-таки не боитесь?!

— Кого? Верхних, что ль? — не поняла Нинель.

— Нет, не то! Нырять не боитесь? Неизвестно куда, на сотни километров… Напороться не боитесь? Перенесетесь — а там столб! И врастет в вас. Как вот этот автомат, что в рядового врос. Не боитесь?

— Еще чего! — мрачно сказала Нинель. — Я же чувствую, куда ныряю. Вы, когда ходите — тоже небось ногу в грязь или там в яму не поставите?..

— А меня? С собой?.. А? — прервал ее полковник. — Куда-нибудь — далеко-далеко?

— Ну чего вы их дергаете! — раздраженно буркнул Доктор из своего угла. — Объяснял же вам! Не могут они никого никуда с собой захватить. Ни людей, никого! И не трепите ребят. Даже бактерии, даже вирусы через подпространство не переносятся. Супера из каждого ныряния абсолютно стерильными выходят. Давайте лучше по делу говорить!

— Да, да, по делу! — засуетился опомнившийся Владимир Кириллович. — Я сейчас вам раздам конвертики. Каждому. Там адреса. Не давайте никому. И не показывайте. Вскрывать только в одиночестве. Адреса хорошие — там и будете базироваться. Большая просьба: корм, питье готовить только на себя. Вы же понимаете — остается надежда только на голод. Может, хоть он вынудит верхних суперов пойти на переговоры…

— А Магнолия? — спросило сразу несколько голосов.

— Да-да, Магнолия. Мы не забыли, — закивал Владимир Кириллович. Ласковая, бессмысленная улыбка возвратилась на его лицо. — Предлагаю выделить одного, а еще лучше — двух из вас — помогать нашей дорогой Магнолии. Может, кто-нибудь сам изъявит желание?

Шесть возгласов: «Я!» — по числу присутствующих суперов были ему ответом.

— Ах, как хорошо, как трогательно, что вы так заботитесь о своем товарище, — всплеснул руками полковник. — Но, может быть, мы тогда сделаем так… А, Доктор? Вот вы втроем прибыли: Атанас, Нинель и Магнолия. Вы втроем и оставайтесь. То есть базироваться-то вы будете поодиночке, но и вы, Атанас, и вы, Нинель, будете знать адрес Магнолии и по очереди будете ее навещать. А? Давайте, наверно, так! Ну вот — кажется, все? Да, еще! Друзья мои, когда будете вскрывать конверты, обратите внимание — там, кроме вашего, прилагается еще два адреса. Это адреса Доктора и вот группы присутствующих здесь обыкновенных людей. Это адреса для связи. По этим адресам вы можете наведываться в любое время. За советом. Или если мысль какая-нибудь важная появится. Или информация ценная. Сюда же направляйте отсутствующих пока ваших товарищей, нижних суперов. Если встретите их. Первый адрес — основной, второй — запасной, на случай провала первого. Эти адреса одинаковы во всех конвертах. А это значит, что Доктору и всем остальным остается надеяться только на то, что вы не проговоритесь. Никому чужому. Ни при каких обстоятельствах. Иначе — вы же понимаете, как легко Любомудрому нас, простых людей, уничтожить… Мы для него ценности не представляем. Так что… Но мы сами на это идем. Сами. И только просим вас быть осторожнее…

Глава VIII. НЕДОДЕЛОК.

1.

Высунув руку из-под теплого одеяла, Магнолия дотянулась до старенького — еще лампового радиоприемника. Включила.

Пока он нагревался, успела глянуть в окошко.

Ветер, всю ночь стучавшийся в стекло остриями сосновых иголок, стих. И теперь неподвижные серо-зеленые ветви, окутанные легким пушистым инеем, выглядывали из утреннего тумана величественно и недоступно — как лапы отдыхающей кошки. Из нагретой, належанной постели вылезать совсем не хотелось.

Радиоприемник наконец ожил — засвиристел, замурлыкал. Магнолия поправила настройку, и в комнатушку ворвался официозно-значительный голос дикторши. Та вела рассказ о каком-то заводе. Даже не обо всем заводе, а о цехе копнителей № 2. Видимо, то был радиоочерк.

Как уяснила Магнолия, данный цех работал в настоящее время прекрасно. Но этому предшествовала серьезнейшая профилактическая работа, началом которой стало, как водится, общецеховое собрание. На нем каждому работнику было предложено отчитаться о своих трудовых показателях и индивидуальных резервах поднятия производительности труда. В заключение собрания выступил начальник цеха, который, подводя итоги, особо выделил двух злостных алкоголиков — нарушителей трудовой и общественной дисциплины. На словах «общественной дисциплины» диктор сделала особое ударение, хотя и так было понятно, что этот эвфемизм обозначает нелестные высказывания в адрес Любомудрого и суперов.

Уже на следующий день после общецехового собрания (тут голос дикторши ликующе возвысился) оба чуждых элемента были подвергнуты ликвидации соратниками Семена Викентьевича Любомудрого, которых в народе любовно прозвали «Ангелы справедливости»…

«Ох, вряд ли их так называют в народе», — грустно хмыкнула Магнолия. Впрочем, чего же ждать от дикторши, если она и сама по острию ножа ходит — одно недостаточно восторженное слово — и все, сама окажешься «чуждым элементом».

А события в цехе копнителей развивались между тем довольно бурно. Жена одного из ликвидированных, работница сборочного цеха этого же завода, тоже на поверку оказалась чуждым элементом. Вместо того чтобы порадоваться столь успешному очищению трудового коллектива от смрада, она обвинила начальника цеха в какой-то ерунде. Мол, он на самом деле таким образом свел с ее мужем старые счеты. Обвинительная речь, как констатировала дикторша, трагически понизив голос, закончилась тем, что новоявленная вдова зверски зарезала начальника цеха кухонным ножом. Прямо на рабочем месте. И, конечно, была пресечена («Опять эвфемизм», — поняла Магнолия) оперативниками из местного подразделения Сил самообороны. Заслуженное возмездие постигло и ее семью. Таким образом, в настоящее время трудовая и общественная дисциплина вполне восстановлены, и вот что говорит новый начальник цеха копнителей Петр Петрович Лепицкий.

Глуховатый мужской голос забубнил в микрофон: «Весь коллектив нашего цеха копнителей номер два единодушно отмежевался от этих сорняков, этих экономических и общественно-политических диверсантов, предательски выросших в здоровом теле трудового коллектива нашего завода. На общем собрании цеха принято решение просить о поднятии нормы выработки в нашем цеху на тридцать процентов. Ответим трудовым энтузиазмом на происки замаскированного врага! Под неусыпным надзором держит качество продукции рабочий контроль…».

Едва приметный щелчок оборвал эту тираду почти на полуслове. Мужской голос исчез, а появившийся на его месте говорок дикторши бодро завершил: «И еще на одном решении трудового коллектива цеха хочется остановить внимание. В специальном обращении рабочих к Семену Викентьевичу Любомудрому они ходатайствовали об установлении черного почтового ящика, в виде исключения, непосредственно в помещении цеха».

«Бедный этот цех, — подумала Магнолия, подпирая голову кулачком. — И как же, однако, быстро этот Любомудрый всех скрутил. Раз — и все будто так и было…».

Проникало семь часов. По радио пошли новости. Информация по стране состояла из бессчетного числа сверхплановых кубо-тонно-километров, из фамилий передовиков и героев труда, чьими усилиями страна в сжатые сроки выходит из экономического хаоса, в который ее до недавнего времени погружали всяческие отщепенцы, утратившие народное доверие.

«Он даже и не пытается ничего нового придумать, — с некоторым недоумением отметила Магнолия. — Опять все то же: страна как трудовой лагерь… Добавил только палку-погонялку в виде суперов… Сумасшедший какой-то. И зачем ему эта власть, этот страх вселенского масштаба? А Доктор его еще и оправдывает! Ну не то чтобы оправдывает — не оправдывает, конечно. Но говорит — со всегдашней своей добродушной усмешкой, — что для нашей страны, привыкшей уничтожать своих граждан десятками миллионов, — этот Любомудрый совершенно нормальный политический деятель…».

Ее взгляд прошелся по корешкам учебников истории, стопкой сложенных не тумбочке. Последние две недели она читала преимущественно учебники истории. Самых разных годов издания. Нинель с Атанасом перешерстили, наверно, не одну библиотеку и натаскали ей множество учебников, начиная от самых старых — еще с «ятями». Она читала их взахлеб, получая какое-то болезненное удовлетворение от того, что, оказывается, вовсе не в первый раз прошлое переписывается наново.

Исторические фолианты, радиопередачи да прогулки по бесконечному лесу — вот что заполняло ее дни. Из этих трех составляющих единственной по-настоящему приятной была последняя составляющая — прогулки. Кто его знает, что уж такого было в лесу, но она полюбила его, как родного человека. Последние несколько дней вокруг лежал неглубокий сырой снег — шаги в нем тихо поскрипывали, сосны и ели были влажно-черны, а их верхушки шипели под ветром, как закипающий чайник. То, что творилось на душе во время прогулок, Магнолия как-то неосторожно обозначила словами «сладкая истома». Нинель потом долго потешалась над этой истомой. Но лучшего названия Магнолия так и не придумала.

Совершенно замечательным было полное безлюдье. Оказывается, бывают еще такие места! Избушка стояла среди непроходимого, сказочно-первозданного бурелома, где-то среди бескрайностей самого большого на планете материка — и так жить было можно. Наконец-то судьба-игрунья сжалилась над бедной девочкой-недоделочкой. Все будто позабыли про Магнолию. Лишь Нинель заскакивала да Атанас. Делились своими наблюдениями, пересказывали разные сплетни. Рассказывая о далеком, необычайно уродливом мире, булькало радио. Но все это было бог знает где и почти невзаправду. Давненько Магнолия не испытывала такого покоя, такого наслаждения стабильностью окружающего пространства. Не мучили головные боли, не обнаруживалось никаких неожиданных способностей, даже страх провалиться вдруг куда-то в иные измерения — и тот почти прошел. Удивительно! Даже не верится, что это возможно — принадлежать только себе и больше никому?!

Голос диктора вернул ее к свежим, гадким новостям. Он профессионально посуровел, изрекая: «Нет и не будет пощады злоумышленникам, которые под покровом ночи пытаются срывать, поджигать патриотические почтовые ящики. Возмездие настигает их молниеносно и неотвратимо!».

Магнолия сжалась под одеялом, вновь представив картину, что видела и ей подробно описала Нинель: улочка небольшого городка, на стене висит обыкновенный почтовый ящик, только выкрашенный в черный цвет и с ярко-желтой надписью поперек: «Для патриотической информации» — а рядом, на двух кольях — совсем молоденькая девушка. Колья мертвой древесиной входили в спину и, ничуть не испачканные в человеческой крови, даже не разорвав платья, выходили — одно из груди, другое из живота. А из лба, как указатель вины, торчал приоткрытый спичечный коробок, наполовину вросший в кожу, в череп, в мозг…

Эх, пропустила! Может, диктор до этого называл конкретное число попыток поджога? Хотя бы за последние дни? Вряд ли — такие цифры они обычно не сообщают. Подпускают какую-нибудь дежурную фразу — типа того, что число попыток резко идет на убыль. Может, и правда — идет. Вот Нинель давеча говорила, будто в магазинах побогаче стало. А на складах — беднее.

«…Велико же было ее удивление, — голос диктора принял какое-то опереточно-язвительное выражение, — когда прямо на ее глазах один из учеников-второклассников превратился в того самого Ангела справедливости, о которых она так недостойно отзывалась. Учительница-клеветница бросилась было бежать, но, как водится, далеко не ушла! Ее обезвредили вовремя. А активисты „Основания“ вкупе с местным подразделением самообороны свободных граждан сочли необходимым досконально проверить состояние всей общественной дисциплины в данной школе».

Это что-то новое. Неужто верхним суперам совсем уж нечего делать, что они принялись за учителей начальных классов. Или это единичный, случайный эпизод, о котором трубят, чтоб запугать уже всех — мол, до любого доберемся! — чтоб уж точно никому повадно не было осуждать Любомудрого?

Диктора-мужчину сменила диктор-женщина:

«Переходим к зарубежным новостям. Ширится международное признание вклада нашей страны в становление нового, более справедливого общемирового порядка. Сегодня состоялся телефонный разговор госсекретаря США Генри Джексона и исполняющего обязанности Президента Николая Григорьевича Кошкарева, в ходе которого Джексоном была высказана настоятельная просьба принять бессрочный заем в семьдесят пять миллиардов долларов, предоставляемый для восстановления экономики нашей страны двадцатью богатейшими семействами Америки. Опровергая появившиеся в последнее время слухи, Джексон подчеркнул, что заем является сугубо добровольным и представляет собой одну из форм благодарности нашей великой стране за то, что она дала мировому сообществу такого бесспорного лидера, как Семен Викентьевич Любомудрый.

Из Восточной Африки наш корреспондент сообщает. Положен конец военному конфликту между Дибурией и Кашнице. Вчера группа военных и гражданских руководителей обеих воюющих сторон, осознав бессмысленность творимого кровопролития, покончила жизнь самоубийством. Мирные переговоры начаты незамедлительно…».

Да он просто шантажист! Как ни объяснял Доктор, она так и не поняла — зачем этому шантажисту еще и международный уровень? Мало, что ли, безграничной власти над одной страной?

— Вставай, соня-засоня! — бодро заорала Нинель над самым ухом. — Завтракать будем! Да выключи эту муть, хватит расстраиваться. Опять небось про подвиги верхних рассказывают?

— Опять, — вздохнула Магнолия. — Уже и до Америки добрались, и до Восточной Африки…

— Ну, правильно, — согласилась Нинель, вынимая из шкафчика посуду, — не зря же Любо-мудрый объявил, что во всем мире наведет порядок.

— Про Алексенка с Матвеем так ничего и не слышно? — спросила Магнолия, нажатием кнопки затыкая диктора.

— Отыщутся! — беспечно откликнулась Нинель. — Раны небось где-нибудь до сих пор зализывают. Ты давай за стол скорей!

2.

Магнолия сунула ноги в тапочки, заранее поведя зябко плечами. Выскочила в холодную горницу, застучала стерженьком рукомойника, обдавая ледяной водой руки, лицо — бр-р!.. Полотенце, где полотенце?!

Нашарила, растерлась до красноты. Пучки трав, развешанные там и сям под толстенными балками потолка, едва заметно щекотали ноздри своими запахами. Некоторые из трав она знала: вот эта, с желтым многоточием головок — пижма, тот пучок целиком состоит из полыни, вон та трава, кажется, называется чабрец. Здесь, наверно, жила какая-нибудь травница-знахарка. Надеюсь, военные ничего плохого ей не сделали? Полковник Владимир Кириллович не признается. Только и остается надеяться, что прежний хозяин покинул избушку добровольно. Что его не выкинули прикладами в лес, в чащу, на съедение диким зверям — а переселили куда-то в другое, не менее безопасное место. Только и остается, что надеяться…

Как все-таки все погано в этом мире. Стоит только вдуматься — и так на душе гадко делается! Оно, конечно, надеяться можно… Надеяться и верить, что военные проявили тактичность и гуманность, освобождая понадобившееся им помещение. Можно — если только забыть, как военные обращались с ними самими, когда были в силе…

— Нинель, а ты тоже живешь где-то, где раньше другие жили? — спросила Магнолия, возвращаясь в теплую комнату.

— Это военная тайна! — строго ответила Нинель, по-хозяйски оглядывая стол. И облизнула мизинчик. — Ну-ка, садись, попробуй!

— А все-таки?

— Не-а. Там никто не жил. Там такой каземат — без окон и дверей. Из обычных людей туда никто не зайдет. Удобно. Все это на глубине десять метров. Сверху — город. Ходят, ездят — и знать не знают…

— Нинель, — вдруг перебила ее Магнолия, — а ты не жалеешь, что сейчас не с верхними?

И у самой на душе похолодело от этого вопроса. Давно хотела спросить — все не решалась. А тут вдруг само с языка сорвалось.

— Ты че! — возмущенно закричала Нинель. — Совсем сдурела?! С этими бандюгами?

А потом помолчала, покусала ноготок, сказала тихо:

— Не, не жалею. Они, конечно, сейчас самые главные на планете… То да се… Конечно, кто ж отрицает. Но знаешь, когда самый счастливый миг в моей душе был? Когда ты нас освободила. Из-под власти Первого пульта. Ага. Ты даже не представляешь, какое это ощущение, когда тобой правит пульт. Даже и представить не можешь…

— Какое? — спросила, заинтересовавшись, Магнолия.

— А черт его знает. Будто замуровали тебя. Будто сидишь в доске. Или в стене цементной. Все видишь, слышишь — лицо так, немножко торчит наружу, чтоб дышать… Да вроде и все тело снаружи, а все равно пульт тебя так крепко держит! Может, видала — дома украшают такими фигурами: они наполовину в стене, а свободной половиной что-то делают, прямо иногда целые сцены разыгрывают…

— Барельефы?

— Во-во. Это слово. Вот и мы из пульта торчали такими барельефами. Но ты пойми, когда ты там, внутри, под властью пульта, — ты этого не замечаешь. Наоборот — губы прямо так от радости и расплываются. Еще б! Повелителю пульта служишь! А то ощущение — ну будто в стену вморожен — оно где-то совсем в глубине. И только когда освободишься — такой восторг, такое облегчение: избавилась наконец-то! Можно жить дальше! Теперь весь мир вокруг — для тебя!

— А верхние? Как ты думаешь, они так же несчастны под властью пульта?

— Это не несчастье. Вот, все-таки ты не поняла! Это — ну как если тебя по голове палкой ударили и ты лежишь, ничего сообразить не можешь. Это унижение, бесстыдство — ну какие еще слова бывают? Вот собрать все плохие слова вместе — это и будет: власть пульта.

— Бедный Виктор… Бедные все они…

— Ага. Бедные-то бедные, а если грохнут — мало не покажется! Твое счастье, что они с Любомудрым до сих пор не прознали, кто такой нашелся — нижних освободил. Мы-то, когда ты с Главным пультом манипулировала, тебя почувствовали. А для них это было как гром среди ясного неба.

— Как это — не прознали? Доктор же — ты что, не помнишь? — логически обосновал, что, кроме меня, этого сделать вообще некому было! Вы все постоянно находились с Любомудрым — одной меня не было. Кому ж еще, как не мне, манипулировать с Главным пультом? Даже теоретически — больше некому было. Забыла, что ли, как Доктор на меня напустился на прошлой неделе, когда ты меня к ним ко всем притащила? Орал чуть не до хрипоты, что я для верхних — самая лакомая добыча!

— Доктор? Ну раз Доктор говорил — значит, так и есть, — поджав губы, согласилась Нинель.

— Кстати, как он? Скоро изобретет обещанный парализатор? Что говорит?

— Шутит все. Бегает по своей лаборатории, химическим дымом провонял весь…

— Ой… — тихонько сказала вдруг Магнолия, замирая с расческой в руке. — Ой…

3.

— Что, что случилось? — встревоженно обернулась Нинель.

— Голова… м-м… голова… — только и смогла прошептать Магнолия, сжимая пальцами виски.

— Неужели выследили? — упавшим голосом спросила Нинель. Руки у нее опустились, уроненная ложечка звякнула об пол — она не заметила. — Бежать надо, Мага, не ложись — нырнем, пока не поздно…

Магнолия, присев на кровать, бессильно, бессмысленно тянула на себя одеяло — ее мутило невероятно.

— Да, нырнем… — шептала она. — Нырнем…

Но было уже поздно. Воздух в комнате шевельнулся — и перед ними предстал, невозмутимо помаргивая, Атанас. И сразу от головной боли не осталось и следа.

— Ты! — с облегчением выдохнула Нинель. И тут же яростно напустилась на него: — Ты чего?! Верхним заделался?!

— Да вроде нет, — широко улыбнулся Атанас.

— А у Маги голова почему заболела? — не меняя тона, закричала Нинель ему в лицо. — Почему?

— Я тут хотел показать, — Атанас спешно тащил из внутреннего кармана куртки, — я тут достал… Вот.

Он протянул на ладони пистолет. Пояснил:

— Надо же Маге защищаться в случае чего!

— Ага! — торжествующе воскликнула Нинель, обращаясь к Магнолии. — Ты видишь он с пистолетом. А у тебя голова заболела! Ты поняла фокус? Он же с оружием — значит, он готов убивать, вот у тебя голова и болит! Ты же готов убивать?

— И не думал я вовсе ничего такого…

— Ага, не думал! Раз оружие взял, значит, уже думал! Да убери от меня эту гадость! Суешь…

— А ведь и правда, Атанас, — сказала Магнолия, выбираясь из-под одеяла, — раз взял оружие причем, зная, что это именно оружие, знал, значит, наверно, ты внутренне где-то прикидываешь, как его это… наверно, меняется — бедная моя голова начинает чувствовать прибытие потенциального убийцы.

— Да я вообще-то тебе его принес. И, в конце концов, должны мы защищаться?

— То есть — убивать? — уточнила Нинель.

— Да хоть и убивать! Что ж я — просто так стоять буду, если верхние станут расправляться с Магой?

— Только с Магой? — не вполне последовательно возмутилась Нинель. — Значит, если со мной верхние захотят расправиться — ты и пальцем не пошевелишь?

— С тобой? — удивился Атанас. — А чего — с тобой? Ты — совсем другое дело. Ты отнырнешь, да и все. Это вот Мага…

Нинель надулась и сердито пробурчала:

— Мага, Мага… Только и разговоров, что про Магу… И вообще — чего ты сегодня приперся? Сегодня не твой черед!

— А я… это… — смутился Атанас. И даже покраснел. А потом только вспомнил: — Да я же пистолет принес!

— А вот как принес, так и относи! Чтоб через минуту ноги твоей здесь не было! Моду взял — таскаться каждый день! — разбушевалась Нинель.

Лицо у нее покраснело, рот некрасиво искривился, в глазах стояли слезы. «Хорошая моя — как она за меня переживает!» — растроганно подумала Магнолия. И, чтобы как-то разрядить обстановку, сказала, ласково глядя на Нинель:

— Ну ладно, чего уж, он же ничего не хотел плохого. Пусть уж остается, а?

И, обернувшись к Атанасу, ободряюще подмигнула: мол, держись — сейчас мы нашу Нинель дорогую угомоним!

Нинель так и замерла с приоткрытым ртом. И действительно — мгновенно угомонилась.

— Ах вот как! — отрывисто произнесла она. — Вот оно что! — И побледнела. Да так быстро, будто румянец вдруг впитался в щеки. — Оказывается, я тут лишняя?

— Нинель! — возмущенно-укоризненно воскликнула Магнолия.

Но Нинель была неумолима:

— Ладно, выясняйте отношения сами, а я… дела у меня, вот. Вечером буду. Пока. И исчезла.

— Нинель, подожди! — огорченно крикнула Магнолия, но уже в пустоту. Вот и заступилась, называется!

А бедный Атанасик совсем понурился. Конечно — тут обрадовать хотел, а они обе как налетели… Зря, в самом деле. Наш Атанасик такой заботливый. Нинель из-за этого даже психовать в последнее время начинает. А он — все равно… А может, он влюбился?

— Атанас, ты в меня, случайно, не влюбился? — с удивлением спросила Магнолия.

— Я?! — с пылким возмущением вскричал Атанас. — Да чего вдруг?! Да я…

И смолк. Отвел глаза. Потом и совсем отвернулся. Начал растерянно возить пистолетом по столу — вперед-назад.

— Атана-ас… — горестно прошептала Магнолия.

— Ну и что? Если правда, если я в тебя влюбился? Так и что? — краснея, пробормотал он.

— Ну вот! — совсем расстроилась Магнолия. — Ну так я и знала! Выдумал еще! Ну сам вспомни — разве Доктор не предупреждал нас? Разве не уговаривал? Ну чего еще ты выдумал? Ведь не подходят чувства обыкновенных людей нам. Не подходят! Ведь сексуальные чувства — в том числе любовь — могут развиться только в том случае — только! — когда разовьются половые железы. У нас их нет — пойми! И будут ли неизвестно совершенно… Мы же не половым путем произведены, зачем нам половой аппарат? Доктор же специально нас всех собирал. И инструктировал. Думаешь что — это прихоть его была? Он же предупредил, чтоб мы не расстраивались, если вдруг захотим испытать любовь и не сможем. Не все можно повторить, что мы в фильмах видим. Или в чужих кроватях. И, главное, чтоб мы не принимали те чувства, которые у нас порой возникают, за любовь. Он же предупреждал: «Боже упаси!» Атанасик, миленький, ну выкинь ты это из головы. Ну? Пойми — это же все только фантазии. Только! Ну?..

— Да я не хочу с тобой ничего такого, что люди в кроватях делают, — пробормотал он, не смея поднять глаз. — Ты, пожалуйста, не думай и не беспокойся… Мне только приятно быть с тобой рядом… Слушать, как ты говоришь. Сделать что-то такое, чтоб тебе было приятно и интересно. Я же ничего, Мага…

— А — рыцарь… — вспомнила Магнолия. — Это как в тех еще романах? В тех, старых? Бедненький мой Атанасик… Фантазии. Ведь и это тоже — только фантазии. Смотри, конечно, сам. Как хочешь… Я, понятное дело, никому ничего рассказывать не буду, но об одном прошу: не вздумай страдать от своей рыцарской любви. Хорошо? А то ведь тогда и я начну чувствовать себя виноватой. И мне будет больно. Ты же не хочешь, чтоб мне было больно?

— Нет-нет! — уверенно возразил Атанас. — Что ты — тебе не будет больно. Я же и не думаю страдать! Чего вдруг?

— Ну вот. Ну и ладно, — сказала Магнолия отчего-то грустно. — Таким ты мне гораздо больше нравишься. — И вполголоса повторила: — Гораздо…

Он уже полностью пришел в себя после неловкого объяснения с Магнолией. Он уже опять выглядел уверенным и лениво-спокойным.

— Да! Вспомнила — вернее, поняла, — радостно объявила Магнолия. — Слушай, а я ведь и вправду все поняла! Нам срочно надо нырнуть к Старым Пещерам. Не зря, не зря мы их в свое время облюбовали! Душой чувствовали, что Главный пульт где-то поблизости! Перенеси-ка меня знаешь куда? В ту саклю, где тебе перевязку делали. Может, конечно, я ошибаюсь — а вдруг и правда? Если только мы там застанем кого-нибудь…

— Сначала поешь, — добродушно приказал Атанас. — Никуда мы нырять не будем, пока ты не заправишься как следует.

— Да ты не понял — речь идет о Главном пульте! — горячо возразила Магнолия. Но он уже неумолимо пододвигал тарелку.

4.

Она рассеянно подобрала с пола оброненную ложку, задумчиво вытерла о полотенчик, помешала зачем-то корм в тарелке. И вдруг, нерешительно взглянув на Атанаса, произнесла:

— Кажется, вспомнила…

— Ну, — выжидательно поинтересовался Атанас, присаживаясь на стул, — что вспомнила?

5.

С легким хлопком они вынырнули прямо возле пастушьей хибарки. Яркое солнце висело над белоснежным пиком Тыш-Махор, но снизу, из ущелья, кисельными косыми струями наплывали облака.

Овец в загоне не было — и у Магнолии упало сердце: опоздали! Но дверь хибарки раскрылась, и на солнышко вышел давешний мальчишка с сурово сросшимися бровями. На вытянутых руках он нес алюминиевый таз, полыхнувший под лучами белым начищенным краем.

— Эй, мальчик, ты не узнаешь нас? — ласково окликнула его Магнолия.

Результат превзошел все ожидания. Мальчик, конечно, узнал. Он отшвырнул жалобно забренчавший таз, заскочил обратно в хибару, и с той стороны двери что-то отчетливо клацнуло. Как позже выяснилось — засов на двери.

— Подожди, сейчас я с ним поговорю, — пообещал Атанас, исчезая.

— Ны падхады! — тут же раздался из хибары угрожающий выкрик мальчугана. — Убю, зарэжу!

— Как хочешь, — донесся безразличный голос Атанаса, — я тут тебе такую штуку хотел показать… Из вот этих двух ножей сделать тебе один? Смотри. Раз. И раз. На, держи. Да не бойся — это ж твои ножи? Ну так чего ж боишься?

Наступило молчание. Видимо, мальчик изучал изувеченные Атанасом ножи.

— Нэт. Так нэудобно, — вынес наконец он решение. — Обратно делай!

— А обратно я не умею, — с сожалением сказал Атанас. — Я, понимаешь, многого не умею. А вот девушка, что на улице осталась, — так она даже и этого не умеет. Она так тебя боится!

— Мэня? — удивленно спросил мальчик.

— Да. Что ты откажешься помочь ей в одном очень хорошем деле.

— В каком? — недоверчиво спросил мальчик.

— Да в одном. В секретном. Тебя как зовут?

— Зулат.

— А меня — Атанас. А девушку — Магнолия. И такую девушку ты заставляешь на улице ждать. А, Зулат? Она же не может без твоего приглашения войти.

— А ты? — после некоторого молчания перешел в атаку мальчик.

— Что — я?

— Ты — зашел, э? Раз — здэсь!

— Так то — я. Мне можно. А она — такая красивая девушка… Она боится заходить. Вот если б ты позвал ее — тогда бы она рассказала про одно секретное дело. И ты, если б захотел, помог ей.

Опять наступило молчание. Мальчик думал. Потом звякнули укладываемые на стол ножи, клацнул отодвигаемый засов, мальчик появился на пороге и хмуро сказал:

— Захады.

И отступил в сторону, пропуская. Магнолия вежливо ответила:

— Спасибо, — и осторожно вступила в полумрак хибары.

Атанас сидел на лавке у стола. Он приглашающе похлопал ладонью рядом с собой. Магнолия села и, смущенно улыбаясь, сказала Атанасу:

— Может, ты сам ему объяснишь? У тебя так хорошо получается. А то я действительно что-то побаиваюсь.

— Ну вот… Я же говорил тебе, Зулат, — развел Атанас руками. — Такая девушка — всего боится. В общем, дело такое. Она считает, что ты видишь сквозь землю и сквозь горы.

— Я? — не поверил мальчик.

— Да, ты. Только сам этого не замечаешь. Многие люди не знают, какие способности на самом деле в них заложены. А она вот заметила твои способности. И когда была здесь в прошлый раз, то ей показалось, что сквозь горы ты увидел одну важную вещь. Пещеру, в которой спрятано спасение для всех — и для нас, и для тебя, и для твоего отца, брата — для всех. Но она сомневается. Она хочет, чтоб ты очень внимательно посмотрел вокруг, а она в это время будет смотреть через тебя — как в перископ…

— Но, ты знаешь, сейчас я ничего не вижу, — виновато призналась Магнолия. — Он вот только что смотрел в пол — а я ничегошеньки не увидела!

— Ну, может, он ближе подойдет? — предложил Атанас. — Зулат, подойди, пожалуйста, сюда ближе. Может, ты должна как-то прикоснуться к нему?

— Нет, — с отчаянием сказала Магнолия. — Не прикасалась я тогда! И расстояние было еще больше, чем сейчас!

— Ну вот, видишь, Зулат, — спокойно сказал Атанас, — ничего не получается. Как-нибудь потом получится, не страшно. Ты не виноват. И никто не виноват. Мага, не расстраивайся, ерунда все это, не стоит расстраиваться!

— Да как же, ерунда! — прошептала Магнолия и зажала глаза ладошками, пытаясь остановить предательские слезы. — Не ерунда вовсе, ты же сам знаешь… Просто я — недоделок, вот и все! И ничего толком у меня не получается… И не получится!

— Зулат, воды принеси, — тихонько попросил Атанас, а потом успокоительно обратился к Магнолии: — Зря, зря ты расстраиваешься. Мало ли почему не получается! Тогда ночь была, сейчас день. Выпей вот водички. Кисленькая горная водичка, ледниковая. Получится все обязательно! Будем нырять сюда время от времени — в какой-то раз и получится…

— Подожди, — Магнолия вдруг решительно отодвинула надтреснутую эмалированную кружку, распрямилась, прислушиваясь к себе. — Ну-ка! — сказала она мальчику. — Смотри туда! — и указала на стенку хибары. — Так, хорошо. Теперь медленно переводи взгляд сюда — направо. Не смотри на меня! На меня не надо — веди медленно взгляд вдоль гор!

— Но здесь ему гор не видно, — мягко напомнил Атанас. — Может, наружу выйдем — там обзор лучше?

— Нет, нет, — не согласилась Магнолия, — в прошлый раз я видела коридор, находясь здесь. Зулат, веди, веди взглядом… Так, теперь — тоже не торопясь — только чуть-чуть ниже. Ох, какие драгоценные разломы!

— Здэсь? — заинтересовался мальчик, указывая пальцем.

— Не волнуйся — это очень глубоко, в камне. Тебе не достать, — смеясь, махнула рукой Магнолия. — А может, это и не драгоценные камни вовсе — может, слюда! Или гранит какой-нибудь обыкновенный. Я же не знаю, как драгоценные камни выглядят при таком методе осмотра! Давай, давай — дальше поехали… Так, теперь — повернись в другую сторону. Ну и красотища! Не оборачивайся, смотри давай. Ниже теперь, вот так, теперь нале…

Слова застряли у нее в горле. Она ясно видела дверь в конце подземного коридора.

— Метров шестьсот… — севшим голосом сказала она, обращаясь к Атанасу. И закричала отчаянно на мальчишку: — Не поворачивайся! Пожалуйста, не поворачивайся… Да, примерно шестьсот. Ты уловил направление? Атанас, не молчи, отвечай!

— Да, да, конечно, — быстро откликнулся Атанас.

— Сможешь туда нырнуть?

— Да смогу, наверно, — не совсем уверенно сказал Атанас. И исчез.

— Атанас!! — в панике закричала Магнолия.

Мальчишка отпрянул к стене, схватив со стола ножи (один из них — двойной: из единой массивной ручки под острым углом торчали два лезвия — Атанасовы фокусы!), и замер в оборонительной позиции.

— Да все нормально, — лениво откликнулся Атанас, появляясь вновь. — Я проверил — и правда дверь. Давай руку, Мага.

— Спасибо тебе, Зулат, — запоздало поблагодарила Магнолия, но слова ее прозвучали странно и отчужденно в холодном воздухе подземелья.

6.

— Сюда попали? — спросил Атанас. — Эта дверь?

— Откуда мне знать — я же ничего не вижу, — пожаловалась Магнолия.

— А что тут видеть. Прямо перед тобой — протяни руку — огромная дверь. Метра три высотой, наверно. Сзади — коридор. О, а это еще кто?

С той стороны коридора тьму прорезал ослепительный луч фонарика — и вслед за ним полетел грохот выстрелов.

Магнолия почувствовала, что ей очень трудно стоять.

— Ах, больно! — воскликнула она. — Бежим, ныряем…

— Мага, держись, я сейчас! — пробился сквозь тарахтенье выстрелов голос Атанаса.

В прыгающем свете чужого фонарика было видно, что он уже выхватил из внутреннего кармана куртки пистолет и, щурясь, палит в глубину коридора.

— Скорее! — закричала Магнолия, чувствуя в себе силы подбежать к Атанасу, схватить его за руки и утащить из этого коридора-ловушки. Но крик ее перешел в чуть слышный шепот, а сама она бессильно осела, привалившись к холодной поверхности заветной двери.

«Атанас! Атанас!» — продолжала звать Магнолия, но теперь уже только мысленно. Ладони скользили по полу в неизвестно откуда взявшейся мерзкой тепловатой жиже, а голова неудержимо завалилась на плечо и назад. Во что-то мягонькое — как в пуховую подушку. И плечи, и грудь тоже начали проваливаться в приятно нагретую пуховую мягкость, обволакиваться ею. «Вот она, оказывается, какая — смерть, — с удивлением подумала Магнолия. — Не так и плохо!».

А кипяще-прозрачный, клубящийся туман, вздыбливаясь гигантскими волнами, уже расправлял ей внутренности, заживлял вспоротые кровеносные сосуды. Сводил воедино расщепленные струны нервных стволов. Запаивал разодранную кожу.

Атанас, оглянувшись на мгновение, с ужасом увидел, что Магнолии почти уже нет — лишь щиколотки ног в окровавленных кедах, да огромная лужа дымящейся крови, лижущая подошвы его кроссовок…

7.

Туман продолжал играть с Магнолией. Она отбивалась, беззвучно хохоча, а он все тыкался в нее щекотными искрящимися смерчиками. Все приставал — такой проказник, А она брыкалась, выгибаясь всем телом, с удовольствием ощущая свое здоровое, полное сил тело.

Наконец она сказала беззвучно: «Ну хорошо, хорошо, достаточно…» — в последний раз боднула игриво повизгивающий туман и, раскинув руки, стала всплывать, выныривать из его солнечно-желтой глубины на поверхность.

Вот голова ее достигла границы тумана, вот вышла из его горячих пределов — Магнолия открыла глаза и сначала не поняла — что такое? Над ее головой — справа и слева — ввысь уходило два небоскреба. Их вершины терялись в смутном мерцании, царящем в вышине. А сама она — наподобие бюста — по плечи выступала из монолитной на вид, твердокаменной плиты.

Магнолия шевельнулась и без особого труда вытащила из этой плиты одну за другой обе руки. Опершись освобожденными руками о поверхность плиты, на ощупь оказавшуюся не только твердой, но и знобяще-холодной, она вылезла вся. И тут же полетела вниз.

Причем низ оказался совсем не там, где она предполагала, а сзади — не очень далеко, но все-таки чувствительно…

— Охо-хо! — потирая ушибленные места, с огорчением признала Магнолия, вставая на ноги.

Перемена позиции коренным образом изменила ее представление об окружающем пространстве. Теперь она ясно видела, что стоит в довольно большом — но не огромном — помещении. Пол под ногами и потолок над головой слабо светились — этот свет и образовывал то смутное мерцание, на которое она обратила внимание с самого начала.

Плита, из которой она выбралась, располагалась вертикально, а то, что Магнолия первоначально приняла за небоскребы, теперь больше напоминало два ряда складских полок, плотно уставленных тусклыми серыми контейнерами.

Несомненно, она попала на ту сторону живой подземной двери. А в контейнерах, надо полагать, покоились в ожидании инициации супера второго поколения. Так сказать, сверхсупера. Высшее достижение гения Петра Викторовича Горищука. Этим-то существам, без сомнения, никакой Любомудрый не страшен!

Суперов первого порядка, в том числе и Магнолию, инициировал сам Петр Викторович Горищук. Честь инициации сверхсуперов достается, по-видимому, ей, Магнолии. Знать бы еще — как это делается? Наверняка Петром Викторовичем оставлена на этот случай инструкция, не мог же он своих детей бросить вот так, на произвол судьбы!

Магнолия внимательно огляделась, прошлась вдоль полок с контейнерами, но нет — ни единой надписи, ни даже вспомогательного знака.

Она осторожно потрогала пальчиком один из контейнеров. Ничего — довольно теплый на ощупь.

А он вообще-то как-нибудь открывается? Сантиметр за сантиметром она осмотрела его переднюю стенку. Нашла щелочку, идущую по самому верху, тонкую как нитка, попробовала ногтем поддеть ее. И это удалось! Плавно поскрипывая, передняя стенка контейнера начала опускаться — наподобие моста в средневековом замке.

Она опускалась так медленно, что Магнолия подергала ее, пытаясь ускорить неторопливое движение. Бесполезно! Тогда она привстала на цыпочки, вытянула шею, заглядывая: что же там такое — внутри?

Сначала ей показалось, что там пусто, но уже в следующее мгновение она увидела это — бурую бесформенную массу, слепо, неотвратимо надвигающуюся на нее из глубины контейнера.

— О боже! — растерянно воскликнула Магнолия.

Схватившись обеими руками за опускающуюся стенку, она попыталась вернуть ее в прежнее положение, хотя бы приостановить ее падение. Напрасно! Проклятая стенка валилась неотвратимо, как стотонный пресс.

Продолжая судорожно отталкивать ее, Магнолия в панике обернулась — и то, что она увидела, перепугало ее окончательно.

Все контейнеры были открыты. И изо всех в жутком молчании невидяще смотрели на нее разнообразные по форме варианты все той же бурой массы. Кубические, шарообразные, заплетенные, как мясистые косички, с выдвинутыми вперед, трепещущими ложноножками, копощащиеся, пульсирующие внутри себя, как клубок червей…

Это было так омерзительно и так страшно, что Магнолия, сама не понимая как, нырнула.

8.

Она осознала, что находится уже совсем в другом месте. Но место это было еще ужаснее, чем то, откуда она сбежала.

Там, среди стеллажей, был, по крайней мере, верх и был низ, была живая, очень дружески настроенная дверь, через которую можно было попробовать уйти так же, как пришла. Здесь же она шевелилась в некоем коллоидном киселе — не ощущая силы тяжести, не чувствуя опоры под ногами, не видя ничего уже на расстоянии протянутой руки…

При этом в киселе, несомненно, кипела жизнь. Цепочки белых слизняков плыли вокруг, то и дело бессмысленно натыкаясь на нее, — их приходилось отталкивать, чтобы они могли продолжить свое движение. Неопрятно-разноцветные скопления мути, опалесцируя, прокатывались через Магнолию тошнотворно-холодными волнами. Но по-настоящему страшной была парочка алых пульсирующих теней, что вдруг проплыли мимо. Их ленивое колыхание прямо-таки излучало ненависть. И если первая проплыла на безопасном расстоянии, то для того, чтобы не встретиться со второй, Магнолии пришлось очень сильно подергаться. Она убралась-таки с ее дороги, но гарантий на будущее это не давало никаких.

Это был явно не земной мир. Можно было попытаться нырнуть через пространства еще дальше, но что-то подсказывало, что таким образом она только еще более удалится от земных измерений. И удалится необратимо. Пока что она хоть и слабо, но ощущала ту огненную тропинку между пространствами, по которой сюда попала, но после следующего прыжка в измерениях этот тоненький след сотрется, ниточка, связывающая ее с Землей, оборвется — после следующего прыжка вернуться можно будет только в этот коллоидный кисель.

Выбирать не приходилось. Обнаружив совсем уж рядом с собой очередную алую тень, Магнолия спешно нырнула через пространства обратно.

9.

Оказавшись в уже знакомом складском помещении, она бросилась к спасительной двери-плите и принялась лихорадочно в нее втискиваться, вжиматься, надеясь успеть войти целиком еще до того, как безглазые обитатели контейнеров смогут до нее добраться.

Скучный голос, возникший внезапно в голове, поинтересовался:

— А чего ты так стараешься? Оглянись — ведь никого нет.

Магнолия машинально оглянулась — и действительно! Все контейнеры были закрыты, от безглазых тварей не осталось и следа.

Ее руки уже по локоть были внутри двери, она замерла, замешкалась, ожидая продолжения разговора, но голос молчал.

Выждав немного, Магнолия решилась.

— Кто ты? — внятно спросила она тишину.

— Можно и мысленно, — продолжая скучать, отозвался голос в голове.

С некоторым удивлением Магнолия отметила, что впервые слышит мысленный голос, который окрашен интонациями и даже как будто обладает выражением лица. Лицо это сейчас было скучным и чуть-чуть сердитым. И еще. Ей показалось, что голос все время как бы сомневается — а стоит ли продолжать разговор?

— Вообще-то я, — наконец проронил он, — и есть тот самый сверхсупер, которого ты так искала.

— Как? — изумилась Магнолия, вынимая руки из двери. — Вы все-таки существуете?

— Существую. Только не во множественном лице, а в единственном.

— А… где же ты, покажись, — нерешительно попросила Магнолия.

— А я — вот в этих контейнерах, — насмешливо произнес голос. — Ты меня уже видела.

— Как же… — Магнолия инстинктивно прижалась к дверной плите. — Там же много разных… («тварей» — хотела она сказать, но в последний момент отыскала более приличное слово) много разных существ?

— Там только одна тварь, — нетерпеливо сказал голос. — Я. А то, что я выгляжу разделенным на части, свидетельствует только о твоей привычке воспринимать все исключительно через призму четырех земных измерений, свойственных нашему создателю — человеку. Все твари, так тебя перепугавшие, соединяются в одно целое в других измерениях. И не в девяти, как у тебя, а в двадцати четырех.

— Ого! — уважительно произнесла Магнолия. — А почему у тебя все-таки такой… (она замешкалась, а потом решила говорить, как думает, раз уж он все равно слышит, что там она думает) неприятный такой вид?

— Ах, ну да! — издевательски кривляясь, залебезил голос. — Для вас же приятственно только земное: головастое, двуногое, двурукое! Ну, извольте, пожалуйста — будет вам и такое!

Дверца ближайшего контейнера, громыхнув, откинулась. Оттуда выскочило что-то несообразное и поскакало, заторопилось к Магнолии, на ходу принимая человекоподобную форму. В трех шагах от Магнолии оно распрямилось и вытянулось по стойке «смирно», еще продолжая формироваться: подрастать за счет удлинения ног, утончаться между шарообразной головой и бугристым бруском грудной клетки, образуя шею… На той стороне головы, что была обращена к Магнолии, даже стали проступать карикатурно подчеркнутые черты лица — нос, рот, впадины глаз.

— Не надо, мне противно… — пролепетала Магнолия, зажмуриваясь.

— Ладно, не буду, — устало вздохнул голос, и нелепое существо умчалось в свой контейнер. — Думаешь, сама в других измерениях лучше выглядишь? Ты бы ужаснулась! А мой внешний вид, как и твоя жизнь, объясняется тем, что мы с тобой — недоделки. Ага. Я тебе объясню, а ты — подумай. Создает человек этот — как там его звали — Горищук — создает серию существ, которые объемнее людей на два, а то и на три измерения. Верхних и нижних суперов. Обходит там кое-какие законы, используя другие законы, — в общем, создает. Два лишних измерения почти идеально вписываются в земную жизнь. Они дают их обладателям ряд невероятных преимуществ: необъяснимые с точки зрения четырех земных измерений мгновенные перемещения, еще кое-что… Ну — супера! На загляденье! Есть, правда, и мелкие неудобства… Ты слушай, слушай. Я о своих единоутробных братьях и сестрах достаточно осведомлен — интересовался.

Значит, так: уже у верхних суперов с их двумя дополнительными измерениями отмечаются некоторые досадные ограничения: повышенная управляемость — пульт ваш пресловутый… Невозможность энергетической подзаправки с помощью калорий, содержащихся в четырехмерных земных продуктах, — нужны специальные корм, питье… То есть волей-неволей этому Горищуку приходится создавать нижних суперов, которые объемнее людей уже не на два измерения, а на три.

Все, казалось бы, складывается замечательно: нижние супера уже способны к автономному питанию. Но! Такой вот штришок — их суперовские способности в человеческом мире сокращаются. Прыгают через измерения они не так уж и далеко, дается это им с большими энергетическими затратами — а туда дальше, еще подожди, поизносятся они чуть-чуть — у них и круче неприятности начнутся…

Казалось бы, тенденция просматривается четко: чем больше удаляется от исходной точки — от обычного человека, тем хуже результат. Ну появление нижних суперов я еще могу как-то понять и оправдать — это был вынужденный шаг. Но вот твое появление — это уже преступление. На что он тебя обрекал, папаша наш? С точки зрения землян — ты малополезна. Сама собой управлять не можешь — себе же в тягость… Ты просекла систему? Есть пространственно-экологическая ниша. Ее заполняет вид, достаточно приспособленный для этой ниши — люди. А искусственно создаваемые индивиды-гомункулусы, чем они сложнее, тем хуже вписываются в данную нишу. Выламываются из нее. А другой-то, специально для них приспособленной — нету! В природе не существует! У тебя вот казалось бы — ого! — девять измерений! А ты болтаешься со своими пятью лишними измерениями, извини меня, как цветок в проруби. Притулиться некуда!

Но ты хоть формально, хоть по своей, видимой людям, трехмерной конфигурации не отличаешься от земного стандарта. А я… Если я формировался сразу в двадцати четырех пространствах, естественно, что меня формировали не столько четыре земных измерения, сколько остальные двадцать — неземных. Мог ли я быть хоть отдаленно похож на вид хомо сапиенс? Да не мог, конечно! Но самое интересное, что и на обитателей других пространственно-экологических ниш я не слишком похож. Я-то в большей степени могу собой управлять, чем ты, я по этим измерениям напутешествовался — куда только не совался! И везде — занято, везде мы — чужаки.

Наш удел — забиться в какую-нибудь щелочку… Если отыщем! И не высовываться — боже упаси! Один шаг наружу — и в мирах с малым числом измерений возникают необъяснимые катаклизмы, проносятся смерчи, гибнут мириады разумных существ… В лучшем случае это проявляется как пугающие аномальные явления… И в то же время нас ежесекундно могут прихлопнуть, как мерзкую ничтожную мокрицу, существа из миров более многомерных, чем мы! Недоделки мы, сестрица, некондиция… Смастерил нас папаша — себе на удивление, нам на мучение.

— Но ведь он любил нас! — с отчаянной решимостью проговорила Магнолия. Было страшно возражать этому невероятному существу, но ведь надо было защитить память Петра Викторовича!

— Любил он нас! — хмыкнул сверхсупер. — Ясное дело, что любил. Но и головой же иногда надо думать. Известно же, куда ведет дорога, мощенная благими намерениями!.. Да мало ли я встречал таких же вот бесхозных, как мы… Наш создатель — не единственный, кто захотел умнее всех быть. Бродят они, болезные, оставляя повсюду свои следы… Вот он, наш удел: или быть пугалом для менее объемных или слабой, легко стираемой черточкой для более объемных. А с создателей-то, конечно, какой спрос? Породили — кто ради мелкой корысти, кто для самоутверждения…

— Он… он гений был! — со слезами в голосе выкрикнула Магнолия. — Он на сто лет опередил свое время!

— Да? — с удивлением спросил сверхсупер. — С чего ты взяла? Рассказать, как дело было?

— А откуда, ну откуда ты можешь это знать?! Разве ты при его озарениях присутствовал?

— Нет, конечно, нет. Я даже позже вас всех появился. Так что наверняка я, разумеется, не знаю. Но догадываюсь. Да ты и сама догадаешься, если я покажу тебе планету Земля, как она выглядит на самом деле. Будешь смотреть?

— А… это не опасно? Я так с тормозов боюсь сорваться — уплыть куда-нибудь в измерения и потеряться…

— Ерунда! — оборвал сверхсупер. — Я же тебя держать буду. Поехали?

И не успела Магнолия согласно кивнуть головой, как очутилась уже в открытом Космосе.

10.

Это ужасным образом напомнило ей тот сон в молоковозе. Только голубовато-дымчатая Земля была на этот раз несколько дальше и выглядела примерно с хороший арбуз. Да еще ее саму окружало защитное полукольцо бурых безглазых конгломератов.

— Ну, эта картина для тебя привычна, — прозвучал скучный голос сверхсупера, — позади Солнце, сбоку, обрати внимание, Луна. Посмотрим на это же дело немного с другой стороны.

Земля как-то странно дернулась, да так и застыла в форме чуть деформированного овала. И оказалась уже насыщенного темно-синего цвета. Звезды, насколько могла заметить Магнолия, не изменили расположения, но Луны на месте не оказалось.

Магнолия повертела головой и обнаружила, что Солнце тоже вытянулось в эллипс и лихорадочно сияет белым неоновым огнем.

— Ты, кажется, здесь от меня скрываться хотела? — язвительно поинтересовался сверхсупер.

— Здесь? — не поняла Магнолия.

— Ну вот как первый отсек открыла, так сразу в эту систему координат и отнырнула! Хотел бы я знать — как ты на этом варианте Земли существовать собиралась! Ладно, дело прошлое. Едем дальше…

И тотчас синий земной овал, чуть ужавшись по краям, развернулся в ярко-синюю ленту. Магнолия вздрогнула от неожиданности.

Но лентой то, что она видела, показалось лишь в первый момент. Приглядевшись, Магнолия поняла, что это больше напоминает массивную синюю трубу, тянущуюся из бесконечности и теряющуюся также в бесконечности. И звездного неба не было. Все пространство вокруг заполнилось огненными штрихами разной длины и разной интенсивности свечения.

Магнолия обернулась в поисках Солнца и обнаружила вместо него только тонкий проводок густого темно-малинового цвета.

— Дальше, — предупредил сверхсупер.

И массивной синей трубы не стало. Только в исчерканной звездными штрихами Вселенной, в миллионах километров от ног Магнолии в сумасшедшем темпе крутилась нежно-сиреневая планетка, Вращение было таким быстрым, что Магнолии никак не удавалось рассмотреть ее поверхность — то вроде мелькали светящиеся пятна, напоминающие земные города, то, кажется, она успевала заметить бугорки горных массивов…

— Это точка соединения Земли и Солнца, — равнодушно прокомментировал сверхсупер.

— А эта точка — она обитаема? — спросила Магнолия.

— Да, разумеется, — как бы пожал плечами сверхсупер. — Тут почти все обитаемо. Живут разные существа, плодятся. Кстати, обрати внимание — внизу, справа.

Магнолия послушно склонила голову и поначалу ничего примечательного не увидела. Только когда пригляделась, обнаружила, что мимо бешено вращающейся сиреневой планеты, чуть огибая ее, тянется, теряясь в звездной мешанине, мрачно-темный, покореженный и искривленный силуэт какой-то планетарной трубы.

— Это Марс, — пояснил сверхсупер. — Он тоже соединяется и с Землей и с Солнцем, но в разных пространствах. Ну, насмотрелась? Двигаемся дальше?

И мир вокруг полыхнул ярким светом. Магнолия даже локтем загородилась, спасаясь от ослепительного свечения.

— Вот наша голубая старушка — в лучшем виде, — с некоторой даже гордостью объявил сверхсупер. — Ты гляди, гляди, оно того заслуживает.

Магнолия, щурясь, отвела локоть. Сначала то, что она увидела, напомнило ей цветок — что-то вроде роскошной голубовато-белой розы, раскинувшей во все стороны свои ослепительные лепестки. Потом Магнолия углядела, что это вовсе не лепестки — это были сияющие внутренние грани неимоверно величественного полупрозрачного алмаза. Нет, алмаз — это слишком прозаическое название для той хрупко-монолитной структуры, что покоилась перед Магнолией на черной, бархатистой подушечке Космоса.

И еще. Магнолия решила, что показалось, но нет, в самом деле — от граней голубоватого драгоценного кристалла во все стороны расходились ажурные бирюзовые паутинки. И они — пели! Это было невероятно. Магнолия не слышала ни звука в мертвом молчании Космоса, но эти туго натянутые паутинки, эти волшебные струны неизъяснимо трепетали, создавая чарующую гармонию.

— Видишь отличия?

— Какие отличия? — не поняла Магнолия.

— В информационных каналах. Приглядись, это даже отсюда видно. Одни к Земле несут информацию, а другие — от нее.

— Нет, ничего не вижу, — бессмысленно таращась в трепетание волшебных паутинок, ответила Магнолия.

Зато она рассмотрела, что звезды — вот так номер! — выглядят, как расширяющиеся световые колечки, как расходящиеся по воде круги. И из-за этого величественный Космос вдруг потерял всю свою угрюмую суровость — он теперь больше напоминал лужу в мелкий дождь. Звездные колечки накладывались друг на друга, пересекались, играли оттенками. А самое широкое и веселое звездное кольцо расплывалось сзади. Оно росло, охватывая всю небесную лужу, а внутри него уже вспухало следующее — такое же желтое и веселое.

— Это Солнце? — догадалась Магнолия.

— Конечно. Сама не видишь?

— Вижу, вижу, — кивнула Магнолия. И вдруг мысленно ахнула. Позади сияющего голубоватого алмаза угольно-черной, грозной тенью отчетливо выделялся другой кристалл. Циклопический — много больший, чем Земля, антрацитово отблескивающий своими изломами и как бы впитывающий ликующее полыхание земного света.

— Что это?..

— Где?

— Позади Земли. Черное.

— О! Это ты увидела краешек такого образования, которое надо рассматривать отдельно! Сейчас мы дальше скакнем.

И они скакнули.

Магнолия взвыла от боли. Она ничего не видела и не слышала, она только ощущала, как взрываются атомы ее защитного поля, ее волос, ее кожи, как распадается она сама, истаивая в чужом, агрессивно пожирающем ее пространстве…

11.

— Фу, напугала ты меня, — смущенно сказал голос сверхсупера в ее голове. — Увлеклись мы немножко. Пересекли пределы твоих возможностей. Но ты не расстраивайся — я и сам-то ненамного дальше прохожу.

Магнолия открыла глаза. Она лежала на слабо светящемся полу в проходе между стеллажами. Вокруг было тихо, как в гробнице.

Быстро приподнявшись, Магнолия ощупала свое лицо, погладила волосы, взглянула на руки — вроде все было на месте.

— Да не беспокойся, все нормально, — заверил голос сверхсупера. — Пришлось, правда, тебя малость подреставрировать в будильнике. Зато теперь — как новенькая!

— В будильнике? — переспросила Магнолия, внимательно прислушиваясь к звучанию своего голоса и с удовлетворением не находя изменений.

— Да, вот в этом — через который ты в мою берлогу пролезла.

— А, дверь… — поняла Магнолия. И даже подпрыгнула на месте. — Там же, за дверью… Ты меня совсем заморочил, а за дверью Атанас с кем-то сражается!

— Я? Заморочил? — с холодноватой, как блеск контейнеров, обидой проронил сверхсупер. — Там, за дверью, целое стадо ваших нижних суперов. Твой Атанас всех, по-моему, притащил. С ними ничего не случилось, все нормально. Стоят, обсуждают, что дальше делать.

— А того, который стрелял, с фонариком — его прогнали?

— Ага, прогнали. На тот свет. Его же Атанас твой и пристрелил. Еще тогда, когда ты в первый раз в будильнике отлеживалась.

— Почему ты дверь называешь будильником?

— Потому что это будильник и есть. Наш папаша специально его поставил, чтоб он меня разбудил. Когда дозрею. И того сумасшедшего приставил — ходить, охранять. Ну, которого Атанас пристрелил. Он был настоящий сумасшедший, стопроцентный. Наш родитель сумел каким-то образом ему внушить, что высшая цель его жизни — оборонять сей подземный коридор. Вот он и дооборонялся.

— Постой, — спохватилась Магнолия, — ты ведь обещал объяснить, как Петр Викторович смог нас придумать?

— Ну?

— А ничего не объяснил.

— Вот так раз! Я же тебе все показал. Ты что, не поняла?

Сверхсуперу стало скучно. Казалось, он вот-вот зевнет и отвернется.

— Космос в разных проекциях видела?

— Да…

— И что такое — Космос?

— Что такое? — тупо повторила Магнолия.

— «Что-что…» Машина это. Прибор. Агрегат. Нечто рукотворное — если у его создателей, конечно, были руки. А Земля что такое?

— Не знаю… — прошептала Магнолия, как школьница, не выучившая урок.

— А Земля — одна из деталей этой машины. Наверно, довольно важная. Что-то вроде информационного реле. Кому принадлежит эта вселенская машина, узнаем ли мы что-нибудь когда-нибудь о ее создателях — мне неведомо. Скорее всего, не узнаем. Во всяком случае, ни один из видов разумных существ, мне известных, даже из самых многомерных, хозяевами этой машины не является. Могу это сказать почти наверняка. Могу предположить, что это — что-то наподобие компьютера. Галактического. Впрочем — черт его знает? Ведь и сама Галактика — только видимый нам краешек этого агрегата. Поняла теперь, компьютерная жительница?

— Жительница? — обалдело повторила Магнолия.

— Ну естественно. Все окружающие нас мириады существ — и разумных, и неразумных — не более чем плесень, угнездившаяся на проволочках и винтиках этого агрегата.

— Плесень? — вырвалось у Магнолии.

— Ну, если тебе угодно, — тараканы, муравьи. Если сравнение с плесенью так уж тебя оскорбляет. Угнездились, понимаешь, под панелями и кожухами, насоздавали своих цивилизаций и живем не тужим. Не понимаю, что ты находишь здесь оскорбительного. Мы же не выбирали место своего обитания. Да честь и хвала всем нам, что мы в таких неудобных, неприспособленных условиях еще и умудрились стать разумными! А те… или то, что смастерило эту гигантскую машину, внутри которой мы обитаем… Не знаю — но я вовсе не стал бы предполагать, будто они — или оно — умнее нас, лучше нас. Просто — у них свой уровень физических параметров, у нас — свой. «Больше» — ведь не значит «лучше»? Ты согласна?

— Да, да, может быть, — торопливо согласилась Магнолия. — Но ты собирался рассказать о Петре Викторовиче…

— Дался тебе этот Петр Викторович! Таракан как таракан. Ничем не лучше остальных. И не хуже — не страдай. Все дело в машине. Машина есть машина — то где-то чуть пробьет изоляцию, то паразитное колебание магнитных полей, наводки… А может, и мы стараемся — грызем проводочки потихоньку… Только время от времени случаются кое-какие сбои. И некоторые мелкие кванты галактической информации прорываются на наши, тараканьи, уровни. Ну, для создателей машины — это кванты, а по нашим меркам — волшебные откровения, чудесные предвидения… Не гениальные, заметь, когда существо само раздвигает горизонты своего мира, а как бы волшебные: раз! — и будто ниоткуда знание. В чистом виде. Видно, такое короткое замыкание и произошло в том участке пространства, который на Земле людей имел Ф.И.О. Петр Викторович Горищук. Слушай, да успокой ты наших родственничков — они, кажется, мой будильник взрывать надумали!

12.

Когда голова Магнолии появилась из двери-плиты, вопль восторга потряс своды мрачного подземного коридора.

К ней побежали, спотыкаясь о пакеты со взрывчаткой, ей помогли выбраться, ее трясли, обнимали — закончилось тем, что она самым позорным образом разрыдалась у кого-то на плече. Слезы смывали, растворяли всю окаменелость ужаса, охватившего ее во время путешествия в недра мироздания.

— Пойдемте отсюда, пойдемте, — только и могла она повторять сквозь спазмы, прерывающие дыхание.

С ней нырнули на поверхность, на горный солнечный склон. Усадили на теплом валуне, дали попить специально для нее приготовленного питья, спросили наконец:

— Ну как, ты их инициировала? Смогут они помочь против Любомудрого?

— Ой, ребята! — всплеснула руками Магнолия. — Ой! Об этом мы как раз и не успели договориться!

— Ну как же так! — раздалось сразу несколько голосов.

А Федюшка укоризненно покачал головой:

— Это же самое главное…

— Мага, плохие новости, плохие новости, Мага, — затараторила Нинель. Ей так не терпелось рассказать, что, раздвинув всех, она вылезла вперед. — Организация Владимира Кирилловича попыталась на Любомудрого покушение совершить, ничего у них не вышло, всех поперебили, сам Владимир Кириллович еле успел застрелиться. Нас пока что не раскрыли вроде, но Доктор совсем сдал, сидит — стонет, не знает, что делать…

— Ой, скорее назад! — засобиралась Магнолия. — Он должен, он просто должен помочь!

13.

Однако, проникнув в слабо светящееся помещение с контейнерами, Магнолия несколько утратила свою уверенность.

В самом деле — сверхсупер-то прекрасно знает обстановку на Земле и, если до сих нор не помог, значит, на то есть свои причины. Видимо, он не может помочь. Или, что еще хуже, не хочет. И что? Как тут быть? Как разговор заводить с ним на эту тему?

— Ты здесь? — осторожно спросила она пустоту между стеллажами.

— Да, — прозвучал в голове равнодушно-спокойный голос.

— А у меня — плохие новости… — начала Магнолия.

Безразличный голос прервал ее:

— Знаю.

— И не хочешь помочь? — после заминки, собравшись с духом, спросила Магнолия.

— Каким образом?

— Нужно только освободить верхних суперов от власти Первого пульта. Твой будильник никак нельзя попросить это сделать?

— Теперь — нельзя. Ваш Любомудрый после конфуза с нижними полностью заблокировал то, что ты называешь Первым пультом.

— А ты сам — ты не мог бы просто взять да и разломать этот Первый пульт?

— Мог бы. Приноси, разломаю.

— Как это — приноси? Почему — приноси? — несколько опешила Магнолия. — У меня ж его нет. Я даже не знаю, куда его Любомудрый перепрятал.

— И я не знаю, — меланхолично заметил сверхсупер.

— Ну как же так? — взволновалась Магнолия. — Ведь ты все знаешь, все можешь!

— Да, по вашим меркам, я могу довольно много, но не забывай, что тот мир, который вы только и знаете, на котором сосредоточены все ваши страсти-мордасти, для меня — лишь одна из многих плоскостей бытия. Кому эту плоскость лучше знать, как не вам, здесь обитающим? А я… Ты же не забывай, что любое из пространств — вообще из всех пространств, даже просто из измерений — это же вещь бесконечная. Даже линии — всего два измерения, а вот ведь — ни начала, ни конца. Тянутся себе и тянутся… И пусть даже для меня мир людей, меня создавших, так же прост, как для тебя — двухмерная линия, ну и что? Как ты мне прикажешь искать микроба на этой линии? Микроскопа у меня нет. Да и бог с ним, с микроскопом! Обошелся бы я, в конце концов, без него. Но представь — миллиметр за миллиметром перебирать нить, тянущуюся даже не километры и не парсеки, а бесконечно! Ну, много у меня шансов на успех? И сколько времени нужно, чтоб эти шансы реализовать? Да я вообще хоть кое-что знаю о ваших делах только потому, что вы — мои родственники. Как-то я вас по-особому чувствую. Да и толклись вы тут рядом довольно долго. В этих ваших Старых Пещерах. Вот я и успел покопаться как следует в ваших головах, а чего оттуда не достал — то додумал.

А пульт? Укажи, где его искать. Мне нетрудно чуть нагнуться и забрать эту безделушку…

— И что же делать? — тоскливо проговорила Магнолия.

— Это вопрос ко мне или к себе? — иронично усмехнулся сверхсупер.

— Вот подожди, — внезапно разозлившись, сказала Магнолия. Сидит тут, иронизирует — а за стеной мир рушится. — Вот подожди! Как доберутся до тебя верхние супера, как подорвут твою дверь, будильник твой, да вломятся сюда — не до смеху тебе станет!

Нехорошо, конечно, было сказано, грубо. Вот ведь, вырвалось…

Но сверхсупер не обиделся — он опечалился:

— Верхние? — с какой-то всепрощающей жалостью пробормотал он. — Что ты, что ты… Им сюда не попасть. Место, в котором ты сейчас пребываешь, не принадлежит к человеческим измерениям. Даже и сам Горищук не бывал здесь никогда. Это ты сюда влезла, да и то — потому что будильник пропустил. А дружки твои… Когда я беспокоился, что они дверь могут взорвать — я беспокоился только за нее, за дверь. Все ж таки живое существо, хоть и всего лишь пятимерное… А взорвав его, вы можете обнаружить только скальные породы — ничего больше. Уж ваших, людских, пакостей я не боюсь. Не до того. И без вас мне есть чего бояться. Вокруг меня полным-полно существ, для которых я сам — не более чем малозначительный штришок. Грязное пятно на обоях.

Голос его постепенно смолк. Магнолия постояла-постояла, ожидая продолжения, тяжело вздохнула и села на пол возле двери, подперев подбородок кулачками.

В томительном молчании прошло несколько минут.

— Ну и что? Так и будешь сидеть? Демонстрантка.

— Не знаю, — горько сказала Магнолия. — А что делать? С пустыми руками я просто не могу к ним вернуться. Ведь ты у них — последняя надежда… Может, придумаешь все-таки что-нибудь, а?

— Я все тебе рассказал, что тут еще придумаешь? Можно придумать, что ты посидишь-посидишь да и отправишься опять к нижним. Куда ж денешься? Это вот про тебя можно придумать. Про твоих друзей можно. С весьма значительной достоверностью можно предсказать почти все их действия. Твой Атанас, например, когда ты все изложишь, что тут узнала, кинется сломя голову.

— Подожди, — попросила Магнолия, ухватывая за хвостик некую важную мысль, проплывающую мимо. — Постой… А то, что Любомудрый будет делать — теперь, после этого покушения, — это ты тоже можешь предсказать?

— Ну… в принципе, наверно, могу… Жаль, ты его не знаешь, по твоим воспоминаниям его действия никак реконструировать не удастся. Да ничего — пороюсь в головах нижних. Их тут собралось столько, что психологический портрет вашего тирана должен выйти безошибочный.

— А что… — с надеждой начала Магнолия.

— Не отвлекай, — недовольно буркнул сверхсупер.

Она испуганно кивнула и сжалась в комочек под теплым касанием двери.

Сидеть было все-таки не очень удобно, она осторожно распрямилась и, тихонько ступая, прошлась между стеллажами. Когда она повернулась, собираясь повторить свой путь в обратную сторону, неожиданно радостный голос сверхсупера заставил ее вздрогнуть.

— Отлично! Имеется все, что надо! Он у вас — сильная личность. Без всяких этих гуманистических условностей. Крутая личность. А чем личность сильней да круче, тем проще. Побудительных мотивов меньше, сами мотивы — элементарнее. Сейчас, к примеру, у вашего начальничка истерический страх. Как же — он почитал себя в полной безопасности, а тут — на тебе! — покушение! В общем, я прикинул тут линию его поведения на ближайшие сутки. Слушай. Отправная точка для расчета времени — момент неудавшегося покушения. То есть — девять двадцать сегодняшнего утра. Вероятностный разброс его эмоциональных переходов и мотиваций — плюс-минус пятнадцать минут. Итак, первые два с половиной часа после покушения — чрезвычайно высокая активность объекта, массовая ликвидация истинных и мнимых заговорщиков. Следующие два часа — страх на грани отчаяния. Депрессия. Значит, получается, примерно до четырнадцати тридцати. Так? С этого времени и до пятнадцати тридцати — сон со сновидениями тягостно-кошмарного характера. Затем, на протяжении полутора часов — новый период аффектации, заканчивающийся неожиданным принятием решения, снимающего все проблемы. Решение будет такое: исчезнуть с Земли, спрятаться в Космосе. Наиболее возможный вариант при его интеллекте и кругозоре — на одной из лунных баз… Ну, разумеется, уничтожив там предварительно весь персонал. При этом большинство верхних останется здесь, на Земле. И он будет отдавать им приказания прямо с небес — как этакий космический вседержитель…

— Постой! Это все точно? — возбужденно спросила Магнолия. — Как же ты узнал его решения, если он их только через два часа примет?

— Конечно, точно! — отмахнулся сверхсупер. — А если я начну сейчас тебя посвящать в тонкости того, как именно он придет к этому решению, мы потеряем слишком много времени. Вашего же времени. Оно вам сейчас пригодится. Пожалуй, сегодня — один из тех редких моментов, когда вам можно попытаться что-то сделать. Так вот, дальнейший график Любомудрого. Облегчение, сопровождающее принятие решения, приведет к кратковременному — на протяжении двадцати пяти — тридцати минут — продуктивному возбуждению. За это время он проведет сборы. И получается, что примерно в семнадцать тридцать, в обстановке строгой секретности наш Любомудрый отбудет на космодром. Слегка загримированный, в сопровождении всего лишь одного-двух верхних суперов — из тех, которые пользуются особым доверием. А вот на какой космодром — не могу сказать. Им будет выбран просто самый дальний от его нынешнего месторасположения. И в пути Любомудрый пробудет не менее часа. За это время возбуждение опять сменится депрессией, и на космодром он прибудет примерно к восемнадцати тридцати — на самом пике депрессии. Некоторое время потребуется на ее преодоление, и только к восемнадцати пятнадцати, выбрав соответствующий своему плану звездолет, он даст сигнал к старту. Вот вам график его действий. И, если ему все-таки удастся драпануть в Космос, все ваши нижние супера останутся с носом.

— Почему? — не поняла Магнолия.

— А космическое пространство — забыла? Это действительно неплохое препятствие для будущих заговорщиков.

— Ничего не поняла. Да нижние просто перенырнут через это препятствие, и все!

— Расстояние. Учти — космические расстояния побольше земных. А ведь есть еще и такая штука, как вакуум. А нижние супера — это не ты и, тем более, не я! Правда, в любомудровском плане есть и свои минусы… Но сегодня он будет слишком увлечен своей идеей космического повелителя и трезво взглянуть на вещи, конечно же, не сможет. И, главное…

Магнолия напряглась, вслушиваясь, но сверхсупер смолк, не закончив фразы.

— Эй! — осторожно позвала она.

— Все! — вдруг выкрикнул сверхсупер. — Я все для вас сделал! Остальное — ваша забота, извините!

Боже, куда подеваласъ его благодушная рассудительность, неторопливость — это был голос затравленного, смертельно испуганного существа.

— Да что произошло-то? — попыталась выяснить Магнолия.

— Спасаться мне надо! Смываться! Ну, жизнь проклятая! Уж от этих тварей я как раз и не ожидал… Да беги же ты, уходи давай! Через минуту здесь черт-те что будет! Лезь в дверь — вам еще с Доктором вашим советоваться!

14.

Она привлекла его внимание сразу, как только появилась из служебного входа. Так уж нервозно она себя вела, так суетливо заглядывала в лицо каждому встречному-поперечному, так явно дрожали у нее руки… Хотя одета и загримирована она была в общем-то неплохо. Если б не совершенно откровенное, саморазоблачительное поведение, то он, пожалуй, мог бы и просмотреть этого врага.

Не просмотрел, с удовольствием констатировал он. Опознал! Остальное — дело техники. Подстеречь в каком-нибудь малолюдном переходе — и ликвидировать. Всего-то.

Правда, Любомудрый давал инструкцию стараться больше не ликвидировать нижних без особой необходимости. Но, во-первых, особая необходимость сейчас налицо: грозящая опасность направлена на самого Любомудрого! Ведь он может в любой момент выйти из машины и войти в зал ожидания. Во-вторых — это же не нижний супер. Это вообще неизвестно что. Недоделок. Правда, опасный недоделок. Он лично знал ее когда-то. Давно, в другой жизни, которая не была освящена служением Любомудрому. В той жизни он был бессмысленным сопливым пацаном. Щенком! И ценность его была практически равна нулю. А ее ценность и теперь практически равна нулю. Да, в той, необязательной, ненужной жизни ему с ней, кажется, даже бывало интересно. Забавно. Беззаботно. Но ценность ее для дела Любомудрого все равно практически равна нулю.

Видно, уж совсем плохи у врагов дела, — не преминул отметить он, — если даже и таких кадров они пытаются использовать. А и чего б они были хороши! После всех дел нижних на сегодняшний день должно оставаться в живых штук восемь. Она — девятая. Вот и все резервы. Если и правда они каким-то образом пронюхали про гениальный план Любомудрого и пытаются теперь держать под контролем все пассажирские космопорты, то у них как раз одного наблюдателя должно не хватить. Ее и послали, дурочку. На верную смерть. Она ведь даже смыться, в случае чего, не сможет! А небось еще и сама напросилась. Настояла! Героизм проявила! А теперь, вон, аж вся трясется…

Предстоящую ликвидацию врага осложняло только два обстоятельства. Первое: она знает его в лицо. Второе: под камуфляжем не спрячешься — она видит сквозь камуфляж. Значит, до поры до времени подходить близко нельзя. От нырков тоже следует воздержаться — на этот счет инструкция Любомудрого строгая. Не привлекать к себе внимания — ни в коем случае! Вплоть до тех пор, пока избранный Любомудрым корабль не удалится от Земли на достаточное расстояние. До тех пор — все они, включая Любомудрого — обычные пассажиры. Да и тогда следует несколько ограничить ликвидацию — экипаж корабля не трогать до самой посадки на Луну. Секретность и еще раз секретность. В этом плане Любомудрый в очередной раз проявил свою гениальность. А кретин Никифор еще смел вопить, что Любомудрому, дескать, следует остаться на Земле, что этот перелет совсем не безопасен! Враг. Конечно же он был замаскированным врагом. Правильно Любомудрый его ликвидировал.

А ему только надо разделаться с этой дурочкой. Осторожно и аккуратно.

Он шел за ней неторопливо — позади и чуть сбоку. Разглядывал ее отражение в витринах стендов и киосков. Прикидывал, где удобнее ее убить.

Убить, конечно, было нужно, но думать об этом было неприятно. Да, ценности она не представляла. Но, убив эту дурочку, одновременно убьешь и того беззаботного щенка, того сопливого пацана, которому с ней было весело и интересно. Когда-то. В свое время. Это время прошло, но беззаботный пацан все еще был жив. Он сидел в нем. Шевелился иногда своей теплой индивидуальностью. Фу! Ну и слово это «индивидуальность». А понятие — так еще гаже. Не нужна для Любомудрого никакая индивидуальность.

Вредна даже. Она сковывает движения, притупляет готовность к немедленному действию во славу Дела Любомудрого. Каждый раз, когда этот сопливый пацан шевелится в нем, в испытанном кровью железном бойце, — ему больно, неприятно, противно. Но убьешь его — и это будет навсегда. Личность потом уж не восстановишь. Робота можно восстановить. Починенный робот — все равно боевая единица. Ни сомнений, ни вопросов — и это, конечно, хорошо, это правильно! О чем, собственно, речь? Разве он сам не мечтал об уделе стального, бесстрашного в своей неколебимой смертоносности боевого робота? Разве не стремился избавиться от всего мешающего стать стопроцентным рыцарем Дела Любомудрого?

… Но пожалуйста, — только не сейчас. Потом, чуть позже. Хоть чуть позже… Нужно, конечно. Необходимо! Одно малозаметное движение — и нет дурочки-девчонки, а значит, и в тебе нет больше никакого сопливого щенка, и все — ты в рыцарском звании навсегда! Только одно движение… — А он все тянул.

Вот эта дурища влезла в совершенно пустой коридор… и вышла оттуда живая. Да что это с ним?

Вот она мельком заглянула в камеры хранения, в лабиринт стальных щелей, где уже ничто не может спасти — сама заглянула! — и опять осталась цела и невредима… Нет, так нельзя, сколько же можно тянуть?!

Он оглянулся — и вдруг увидел, что все, что тянуть дальше уже некуда — Любомудрый здесь! Вон он идет через соседний зальчик. Идет сюда, прямо в этот коридор. И это значит, что коридор должен быть немедленно освобожден от этой дуры прямо сейчас! Немедленно и навсегда.

Все, решено! И тут эта дура выронила что-то из сумочки. Какой-то забавный предметик. Растереха! Ойкнула, бросилась подбирать…

А он был уже совсем близко от нее и видел, что это был всего лишь игрушечный водяной пистолетик. Забавный такой, детский.

Она наконец подобрала его и принялась рассматривать, будто видела впервые в жизни. Вот дурища! А он ведь уже стоял совсем рядом! Он уже был готов умертвить обоих — и ее, и того пацана, что когда-то с хохотом цвиркал веселыми струями из такого же точно водяного пистолетика. И пацан, и эта дурища — они оба не представляют ценности — чего же он тянет?..

Она подняла лицо, смущенно улыбнулась — и вдруг узнала его. И сразу нажала на курок своего пистолетика.

Струя с радостным шипением ударила ему в грудь, брызги усеяли лицо. Отвлекающий маневр? Или со страху палит? А сзади уже шлепали по мраморному полу шаги Любомудрого — и больше тянуть было невозможно.

И Виктор наконец нырнул сквозь пространство, совмещая специальную палочку-стилет и сердце этой дурищи Магнолии… И ничего не произошло. Виктор как стоял, так и остался стоять на своем месте, а Магнолия осталась на своем.

Он ошалело слушал приближающиеся шаги своего хозяина, своего повелителя — и не мог ни нырнуть, ни даже шевельнуться. Не получалось!

«Да что это я — как парализованный? Чем же это таким она меня обрызгала?..» — подумал он с отчаянием. И увидел, что повелитель, устав дожидаться от него хоть каких-то действий, сам вынимает пистолет и прицеливается в эту дуру.

15.

Атанас не выдержал.

Время, указанное сверхсупером, уже дотикивало, космопорт, где Атанас дежурил — тихий, почти безлюдный, — успел ему совершенно опротиветь. И Атанас нырнул в тот космолорт, где они оставили Магу.

Тут народу было чуть побольше. Но Маги нигде не было видно — ни здесь, ни в зале ожидания. Ни у билетных касс. Да где же она, в самом деле?

Атанас обнаружил ее в коротком, узком коридорчике. Она стояла и, будто играясь, поливала из парализатора какого-то верхнего супера. А тот замер болван болваном.

Эта сценка могла бы показаться довольно забавной, если б не искаженное ужасом лицо Маги и ее надтреснутый, отчаянный голос:

— Это же Виктор, это Виктор! Да помогите же!

Все это она кричала, обращаясь к еще одному действующему лицу — маленькому, тщедушному человечку в жарком кожаном плаще. Она кричала, а человечек медленно, как бы нехотя, поднимал на нее двумя руками огромный черный пистолет и прицеливался — прямо в голову.

Медлить было нельзя, и Атанас выстрелил. И только когда подбежал, узнал в упавшем того, которому когда-то — не так уж и давно — присягал на верность. Семена Любомудрого. Мертвого и потому совсем нестрашного. Сутулая, обтянутая черной кожей спина, белое, костистое лицо — носом в кровавую лужу. И все-таки у Атанаса прервалось дыхание. Это ведь был он — Он!

А в коридорчике затарахтели частые хлопки. Это вокруг тела своего хозяина собирались верхние супера.

Они молча минуту-другую глядели вниз, в мертвое лицо человечка, при жизни называвшего себя Любомудрым, и все так же, ни слова не говоря, исчезали один за другим, ныряя куда-то.

Им уже было все равно. Первый пульт хотя и работал по-прежнему на полную мощность, но человека, ради которого осуществлялась эта работа — уже не было. И некому было повиноваться, некого было боготворить.

Не глядя друг на друга, не интересуясь больше никем и ничем, верхние супера удалялись, шевеля воздух легкими равнодушными сквознячками.

Последним исчез, придя в себя после парализатора, Виктор. В полом, гулком, как труба, коридоре остались только Атанас и Магнолия — зажмурившаяся изо всех сил, стиснувшая лицо бескровными пальцами — только б не видеть, не знать!

На сороковом меридиане к востоку от Гринвича часы мерно отбивали восемнадцать ноль-ноль. А здесь, на меридиане космопорта Вильясо, наступило рассветное время. Блестящая, как алюминиевый айсберг, громада космопорта медленно выползала верхними этажами из серой сумрачной тени — прямо на солнце нового дня…